Что может связывать нью-йоркского сутенера и фанатика-экстремиста из глухого уголка Монтаны?
Весьма необычный способ расправы: прежде чем покончить с жертвами, убийца делал им инъекции сильного анестетика. Казалось, преступник, обрекая несчастных на смерть, стремился избавить их от боли.
Молодой амбициозный журналист Уилл Монро уже предвкушает славу, которая обрушится на него после публикации серии статей о загадочном маньяке… Но третье убийство, полностью совпадающее по почерку с предыдущими, происходит на другом конце света — в Индии.
Неужели эти преступления совершил не один человек, а целая организация?!
Но чего добиваются ее члены? Кто они? И по какому принципу выбирают жертв?
Бывшая подруга Уилла, согласившаяся помочь ему в расследовании, утверждает: ответы на все эти вопросы хранятся в древних летописях и преданиях религиозной общины, в которой она выросла…
Сэму, рожденному в любви, посвящаю
Пятница, 21:10, Манхэттен
В ночь первого убийства в городе давали знаменитую ораторию Генделя. Стены собора Святого Патрика резонировали от божественных звуков «Мессии», наполняя высоким чувством даже самые немузыкальные души. Под гулкие своды снова и снова устремлялись волны величественных гимнов — словно невидимая птица не оставляла попыток покинуть клетку и воспарить в темное небо.
В первом ряду у прохода сидели двое. Отец внимал любимой музыке, по привычке прикрыв глаза. Взгляд молодого человека скользил по лицам хористов. Все они были в сливавшихся черных одеждах и казались приливным валом, замершим в своей наивысшей точке перед одинокой фигуркой дирижера, чья седая шевелюра быстро и ритмично вскидывалась то вверх, то чуть вбок. Время от времени молодой человек переводил глаза на отца. Ему нравилось следить за его сомкнутыми, чуть подрагивающими веками и разделять с ним наслаждение от звучавшей музыки.
Месяц назад Уилл Монро-младший получил работу, о которой мечтал с момента приезда в Америку. Ему не было и тридцати, а он уже стал счастливым обладателем корочки штатного корреспондента «Нью-Йорк таймс». Нет, он не шел по стопам своего отца. Старший Монро был юристом. Вернее сказать, одним из самых известных юристов в этой стране. И занимал высокое кресло федерального судьи в Апелляционном суде США. Отец хорошо знал цену жизненному успеху и радовался за сына, которому повезло выбиться в люди так рано.
Уилл-младший почувствовал крепкое отцовское рукопожатие…
В ту же минуту, но в другом конце города, Говард Макрей услышал за спиной шаги. Он не испугался, как это сделал бы любой другой на его месте, окажись он один в поздний час в Браунсвилле, в этом забытом Богом микрорайоне Бруклина, представлявшем собой огромный наркопритон. Но Макрей был не таков. Он знал здесь каждый закоулок, каждую подворотню. И его в Браунсвилле знали.
Старый сутенер и содержатель борделя, занимавшийся своим ремеслом вот уже более двух десятков лет, Макрей привык считать себя частью местного ландшафта. С Браунсвиллом его связывали почти кровные узы. Хотя как раз крови-то он, хитрая лиса, здесь никогда, не проливал. Один из немногих. Ему всегда удавалось ладить с уличными бандами, и они не посягали на его нейтралитет. Даже в дни самых жестоких разборок, когда одна вооруженная до зубов половина Браунсвилла шла на другую, Говард оставался цел и невредимо заправлял своим хозяйством как ни в чем не бывало. Конкурентов у него не было. Никому и в голову не пришло бы поставить своих девочек на территорию Говарда.
Поэтому, услыхав шаги за спиной, он не испытал страха. И лишь через пару минут обратил внимание на то, что их звук явно приближается. Вот это Говарда насторожило. По всему выходило, что его кто-то преследует, пытается догнать. Но кто и с чего вдруг? Говард небрежно кинул взгляд через плечо и… споткнувшись, едва не упал на мостовую. С трудом удержав равновесие, он мгновенно обернулся навстречу опасности. В лицо ему смотрел ствол. Да такой, какого ему в жизни видеть не приходилось. Это был даже не ствол, а то ли гарпун, то ли арбалет, с какими охотятся на морских животных.
Уилл давно перестал различать в хоре отдельные голоса. Его слух воспринимал теперь лишь единое и мощное звучание, словно раздуваемое мехами огромного, тонко настроенного органа. Рокочущий голос, вливавшийся в уши, торжественно возвещал:
Говард Макрей никак не мог решиться на бегство. Вся душа его рвалась прочь, но он не двигался с места. Это было странно. Это не укладывалось в его сознании. В какой-то момент он наконец понял, что ему мешает — легкое жжение в правой ноге повыше колена. Словно от укуса комара. И онемение, быстро распространявшееся от эпицентра во все стороны. «Беги!» — отчаянно взывал к нему внутренний голос. Но тело уже почти не слушалось Говарда. Он сделал шаг назад, запнулся, сделал еще шаг… Как же тяжело давалось каждое движение… Тащишься, будто по колено в песке… Черт, что за напасть…
Правая нога отнялась вконец. А вскоре страшное оцепенение распространилось и на руки. Сначала они непроизвольно затряслись, затем безвольно повисли по бокам, как плети. Тупая, непреодолимая усталость сковала все тело. Судорожные мысли еще пометались немного, тщетно пытаясь отыскать путь к спасению, но вскоре волна покоя накрыла и их. Говард будто погрузился в воду с головой. Он уже не сопротивлялся. У него не осталось сил.
Туман с глаз спал, и он обнаружил себя лежащим на мостовой с неловко подвернутой правой ногой. Тело ему не повиновалось. Он попытался поднять глаза, и это ему удалось. Но он не увидел ничего, кроме холодного отсвета луны. На широком стальном лезвии огромного клинка.
У Уилла резко участился пульс. «Мессия» близилась к кульминации. Все чувствовали это — и отец, и другие слушатели, сидевшие за их спинами. Под своды собора вдруг взлетело чистое сопрано:
Макрей ясно видел нож, зависший над его беззащитной грудью. Он изо всех сил напрягал зрение, пытаясь разглядеть того, кто прятался за отсветом стали, но не мог различить не то что лица, даже силуэта. И тогда он вновь переключил все внимание на лезвие. Казалось, оно вобрало в себя весь скудный свет луны, пролившийся этой ночью на трущобы Браунсвилла. Говард удивлялся самому себе. Он должен был испытывать животный ужас. Внутренний голос подсказывал, что именно это он сейчас и переживает. Но паника билась где-то глубоко, а на поверхности ничто не нарушало состояния созерцательного покоя. Нечто похожее, наверно, творится в душе спортивного комментатора, наблюдающего за матчем не со стадиона, а из тихой телестудии в другом конце страны. Говард бесстрастно отметил, что лезвие ножа качнулось и отдалилось, будто занесенное для удара. Ни одна жилка не дрогнула в его лице. Словно все это происходило не с ним.
Все внутреннее пространство собора сотрясалось от мощных финальных аккордов. Воистину это была музыка богов. Голоса участников хора, в какой-то момент намеренно распавшиеся, вновь слились в нечто единое и завораживающее.
В отличие от отца Уилл не относил себя к числу истинных ценителей классической музыки, но услышанное в эти мгновения пробрало его до корней волос. Он поймал себя на том, что взгляд его был жадно устремлен вперед — на хор. Даже шея онемела. Он не мог заставить себя сейчас обернуться на отца, но живо представил выражение восторга на его лице. И лелеял надежду на то, что счастье от соприкосновения с великой музыкой не окончательно вытеснило из его сердца радость от встречи с единственным сыном.
Нож опустился. Звук соприкосновения с плотью неприятно резанул слух. Скосив глаза, Говард увидел выступившую на груди кровь. Странно, но боли не было совсем! А нож тем временем скользнул ниже и, быстро погрузившись, вспорол Говарду живот, будто туго набитый мешок с зерном. Теплые, остро пахнущие внутренности с негромким всплеском хлынули наружу. Говард наблюдал за всем этим словно со стороны. А потом убийца вновь поднял нож, лицо его нависло над Говардом, и тот наконец-то смог его рассмотреть. Умирающий сутенер сумел издать лишь невнятный булькающий звук — это был миг узнавания… А нож тем временем с сочным хлюпаньем погрузился в мучительно рвавшееся из распоротой грудной клетки сердце, и мир померк у Говарда перед глазами.
Миссия началась.
Пятница, 21:46, Манхэттен
Хористы сдержанно кланялись публике, а дирижер чуть не валился с ног от усталости, седая шевелюра его вся взмокла. Величественные своды собора теперь сотрясались от грома оваций. Уилл безошибочно выделял в общем шуме «первую скрипку» отца. Это были поистине громовые хлопки, живо напомнившие Уиллу один далекий день его английского детства…
В школе проводился конкурс ораторского искусства. Своих детей пришли поддержать многие родители. Пришел и отец. В первый и в последний раз. Уилл хорошо запомнил тот момент, когда поднимался на сцену актового зала за причитавшейся ему наградой в номинации «Поэтическая декламация». Ему хлопало около сотни людей, но из общего шума резко выбивалась ни с чем не сравнимая отцовская овация. В ту минуту десятилетний Уилл был полон гордости не за себя, а за этого едва знакомого ему мужчину, который хлопал так, что, казалось, в зале вот-вот вылетят стекла. Отец представлялся ему тогда самым сильным человеком на Земле.
И вот он снова был рядом и снова аплодировал. Ему было уже под пятьдесят, но он почти не изменился. Все такой же крепкий и подтянутый, с коротко стриженными светлыми волосами. Удивительно, но отец сроду не бегал утренних кроссов и не тягал штангу в тренажерных залах. Разве что в выходные ходил под парусом в Саг-Харборе и единственно этому был обязан своей прекрасной физической формой.
Уилл скосил на него взгляд и с удивлением отметил про себя, что отцовские глаза увлажнились. Музыка всегда брала его за живое, но Уиллу ни разу еще не приходилось видеть отцовских слез. Его губы тронула легкая улыбка. Этот сильный, как гранит, человек, оказывается, способен плакать при звуках хоровой музыки.
В следующее мгновение Уилл уловил требовательную вибрацию своего мобильного. Он вынул его из кармана и быстро пробежал глазами SMS-сообщение от редактора отдела городских новостей «Нью-Йорк таймс»: «Есть работа. Браунсвилл, Бруклин. Убийство».
У Уилла засосало под ложечкой. Его организм всегда реагировал подобным образом на известия, требовавшие от него активных действий и сулившие за это награду. Он числился репортером криминальной хроники отдела городских новостей — с этого свою карьеру в «Нью-Йорк таймс» начинали все, даже самые многообещающие журналисты. Не важно, что тебя ждет впереди: слава военного обозревателя по Ближнему Востоку, высокий пост редактора пекинского представительства или даже кресло руководителя мировой корреспондентской сети, — начнешь ты все равно с городских новостей-«молний», ибо только так можно освоить азы практической журналистики. Редактор отдела Глен Харден любил говаривать по этому поводу: «Военных переворотов и путчей на твой век хватит, а пока побегай-ка по цветочным ярмаркам, красавчик! Учись не смотреть, а видеть! Не задавать вопросы, а общаться!»
Не делая попытки перекричать шум аплодисментов, Уилл виновато улыбнулся отцу и перевел взгляд на телефон.
— Работа, — беззвучно, но выразительно шевельнул он губами и взялся за сложенный на спинке стула плащ.
Отец понимающе кивнул, и Уилл порадовался за себя. После стольких лет, проведенных под сенью громкой славы отца, он наконец дорос и до собственных «важных» дел.
— Осторожно, — шевельнулись в ответ отцовские губы.
Выйдя на улицу, Уилл поймал такси. Водитель как раз переключал радио на новости Эн-пи-ар. Уилл попросил его сделать погромче. Он не рассчитывал услышать первые сводки о происшествии в Браунсвилле — просто никогда не упускал случая послушать радио или посмотреть телевизор, будь то в машине, в магазине или даже в баре. Уилл чувствовал себя в мире последних новостей словно рыба в воде. И так было всегда, сколько он себя помнил.
Но главные новости он пропустил и теперь внимал сообщениям зарубежных корреспондентов. Первой на очереди, разумеется, была Великобритания. Уилл по привычке держал ухо востро, когда узнавал что-то новое о стране, которую считал родной. Пусть на свет он появился по эту сторону Атлантики, однако почти вся его сознательная жизнь прошла на Британских островах.
В анонс выпуска диктор вынес сообщение о канцлере казначейства Гейвине Кертисе. Уилл весь превратился в слух. На второй день после зачисления в штат, будучи преисполненным энтузиазма и желания доказать начальству, что он, выпускник экономического факультета Оксфорда, не намерен надолго задерживаться в отделе городских новостей, Уилл подготовил заметку для еженедельного обозрения «Нью-Йорк таймс» с броским заголовком: «Требуется банкир земного шара!» Никто эту заметку, конечно, не напечатал. А речь в ней шла о вакансии нового руководителя Международного валютного фонда. И на фоне остальных претендентов Кертис смотрелся главным фаворитом.
«…Впервые претензии были озвучены одной из британских газет. Автор статьи настаивал на том, что обнаружил серьезные нестыковки в бумагах казначейства. А уже сегодня официальный представитель финансового ведомства вынужден был опровергать версии, о причастности его шефа к коррупции…»
Уилл машинально сделал соответствующую пометку в записной книжке, но размышлять над услышанным не стал. Сейчас у него были дела поважнее. Включив свой карманный компьютер, он отправил короткое послание Бет. Слава Богу, она быстро смирилась с его чисто британской любовью к электронной почте и не обижалась из-за редких звонков.
«Мой первый труп! Буду, поздно, не жди! Люблю!»
Подняв глаза от монитора, он понял, что приехал. Темень сентябрьских сумерек разрывалась двумя красными проблесковыми маячками патрульных машин нью-йоркской полиции, уткнувшихся бамперами чуть не друг в друга и перекрывших почти всю проезжую часть. Позади них желтела лента, наспех натянутая вокруг места происшествия. Уилл расплатился с таксистом, вышел из машины и направился к небольшой группе людей, теснившихся за лентой ограждения.
В самый последний момент дорогу ему загородила женщина-полицейский, равнодушно бросив:
— Дальше нельзя, сэр.
Уилл начал театрально рыться в карманах пиджака.
— А как насчет прессы? — спросил он, одарив девушку, как ему самому казалось, обезоруживающей улыбкой. И, не дождавшись ответа, ткнул ей под нос новенькое яркое удостоверение.
Та лишь скупо махнула рукой:
— Проходите.
Уилл нырнул под желтую ленту и мгновенно оказался среди таких же, как он. «Черт, опоздал», — мысленно обругал он себя. В отдалении с кем-то разговаривал мужчина примерно одних с ним лет, высокий, с безупречно прямыми, как у индейца, волосами и каким-то ненатуральным, оранжевым загаром. Уилл готов был поклясться, что видел этого человека прежде, но никак не мог вспомнить, как его зовут. И только заметив у его уха спиральный шнур от наушника, а на лацкане плаща — кнопку микрофона, хлопнул себя по лбу. Ну конечно! Карл Макгиверинг собственной персоной. Главная криминальная ищейка городского новостного телеканала. Остальные присутствующие были явно старше Уилла: пара-тройка этаких просмоленных всеми ветрами морских волков с внушающими уважение пластиковыми бейджами «Пост», «Ньюсдей» и несколько представителей местных бруклинских многотиражек.
— Что-то ты поздно, молодой, — усмехнувшись, бросил ему самый старший из них, очевидно, местная журналистская знаменитость. — На автобус опоздал?
Еще со времен практики в нью-джерсийской «Берген рекорд» Уилл крепко усвоил правило: смиренно и как должное принимать все насмешки старших коллег.
— На твоем месте я бы сюда вообще не торопился, — лениво заметил коротышка с бейджем «Ньюсдей» на груди. — Старая добрая уличная разборка. Подумать только, двадцать первый век на дворе, а местные ребята до сих пор бегают с ножами… Неандертальцы!
— Это сейчас мода такая, — возразил тот, что был из «Пост», и, вдруг как-то хитро подмигнув, заметил: — Кстати, о моде! Вышла бы недурная гламурная заметочка.
Присутствующие акулы пера весело заржали. Уилл чувствовал, что все они тут были друзьями-приятелями и, регулярно встречаясь друг с другом в подобных ситуациях, никогда не отказывали себе в удовольствии поболтать за жизнь. А он влез…
Уилл нахмурился. Он только сейчас вдруг заподозрил, что ремарка последнего репортера о гламурной заметке могла относиться к нему. Эти старики, очевидно, не особенно жаловали «Нью-Йорк таймс», считая ее слишком эстетской газетой для ведения настоящей криминальной хроники.
— Вы уже видели труп? — как можно небрежнее спросил Уилл.
— Ага, вон он валяется, — ответил местная знаменитость, кивнув в сторону полицейских машин.
Уилл направился туда. На капоте одной из машин развалился скучающий полицейский, попивая кофе из пластикового стаканчика. Рядом бесцельно бродил другой — с бланком протокола. Зато нигде не было видно полицейского фотографа. Видимо, Уилл действительно пропустил все самое интересное.
Далеко не сразу он заметил тело убитого. Оно было прикрыто темным одеялом и почти сливалось с мостовой. Уилл решил было приблизиться, чтобы получше рассмотреть место убийства, но один из полицейских вдруг проворно загородил ему путь:
— Дальше нельзя, сэр. Все вопросы вон к той леди.
Стоявшая чуть поодаль женщина в полицейской униформе негромко разговаривала с телевизионщиком.
— А кто она?
— Офицер по связям с общественностью, — ответил полицейский и при этом посмотрел на Уилла так, словно тот был десятилетним оболтусом, внезапно забывшим первую букву алфавита.
Уилл мысленно проклял себя за идиотский вопрос, кислым кивком поблагодарил полицейского и поплелся, куда сказали. Ему пришлось обогнуть труп, но в итоге он оказался ближе к нему, чем двумя минутами раньше. Уилл прищурился, пытаясь угадать под тонким одеялом человеческий силуэт. И ему это удалось. Однако силуэт никаких тайн не раскрыл и ни на какие репортерские озарения своим видом решительно не наводил.
— …Поэтому либо это было просто очередное сведение счетов между «собаками» и «пиратами», а Макрею перепало по ошибке… либо попытка бордельной сети Хьюстона прибрать к рукам его заведение, — донесся до него голос офицера по связям с общественностью.
Говорившая вдруг заметила Уилла и осеклась. Выражение лица ее при этом мгновенно стало сугубо официальным. У него было полное ощущение, что перед самым его носом вдруг захлопнули дверь. И Уилл все понял: откровенный и неформальный разговор предназначался строго для ушей стоявшего рядом с ней Карла Макгиверинга, но никак не незнакомого молодого журналиста.
Помявшись в сторонке еще с минуту и дождавшись, пока Макгиверинг уйдет, Уилл все-таки приблизился к девушке и представился:
— Уилл Монро, «Нью-Йорк таймс». Я могу узнать подробности случившегося?
— Разумеется. Убитый — афроамериканец, сорока трех лет, вес восемьдесят килограммов, рост около ста семидесяти сантиметров. Личность установлена: Говард Макрей. Найден мертвым на пересечении Саратога-стрит и Сан-Маркс-авеню около часа назад. В полицию обратилась местная жительница. Она обнаружила труп, когда возвращалась из магазина. Сразу же набрала девять-один-один.
— А где здесь магазин? — спросил Уилл.
— Вон там, — сурово ответила офицер по связям с общественностью и ткнула пальцем в темневший неподалеку силуэт невысокого здания. — Смерть наступила в результате обширного внутреннего кровотечения и ножевого ранения в область сердца. — Взгляд ее вдруг на секунду утратил официальность, и она, понизив голос, сообщила: — Его шинковали как капусту.
— Какова версия полиции относительно этого убийства?
— Классическая криминальная разборка. «Санитарное убийство»: одни бандиты кончают других. Впрочем, — тут же спохватилась она, — Управление полиции Нью-Йорка приложит все силы к скорейшему раскрытию преступления и к тому, чтобы все виновные предстали перед судом.
Что-то подсказывало Уиллу, что этой красивой фразой офицер по связям с общественностью заканчивает все свои официальные беседы с журналистами. Наверняка у этой девушки есть в арсенале и кое-что еще. На все случаи жизни. И их автор не она, а какой-нибудь полицейский спичрайтер. Может быть, тот самый, что придумал девиз американской полиции: «Служить и защищать!» Это надо же… «Чтобы все виновные предстали перед судом!» Звучит!
— У вас еще будут вопросы?
— Если позволите. Прошу прощения, что невольно подслушал ваш прежний разговор. Вы что-то говорили о бордельной сети…
— Не для печати?
Уилл торопливо кивнул. Формулировка «не для печати» в данном случае означала, что Уилл имел право использовать в своей заметке все, что мог сейчас услышать, но без ссылки на источник.
— Ну так вот. Макрей был известным всей округе сутенером. В нашей базе он числится как минимум пару десятков лет. Держал заведение на Атлантик-авеню. Этакий старый добрый, я бы даже сказала, консервативный бордель. Койки, девочки, бухгалтерия — все под одной крышей.
— Понятно. А как быть с тем, что его убили прямо на улице? Не кажется ли вам, что это несколько странно? Неужели убийцам было так трудно расправиться с ним в каком-нибудь более укромном месте и спрятать труп?
— Это обычное бандитское убийство. И труп, брошенный на виду у всех, соответствует типичному почерку таких преступлений. Когда средь бела дня джип нагоняет на светофоре другую машину и открывает по ее стеклам ураганный автоматный огонь, никто ничему не удивляется. Убийство Макрея — это урок не столько самому Макрею, сколько другим, таким же как он. Тем самым убийцы хотят сказать: «Посмотри, что мы сделали с ним. То же самое мы можем сделать и с тобой».
Уилл перенес все, что услышал, в свою записную книжку, искренне поблагодарил собеседницу и, отойдя в сторонку, набрал номер ответственного секретаря отдела городских новостей. Впрочем, надиктовать заметку ему не дали, сказав, что он вполне успеет доехать до редакции и написать ее лично. Когда Уилл спросил, на что он может рассчитывать, ему пообещали сто строк. Он не удивился, поскольку отлично представлял себе требования «Таймс» и понимал, что последнее в жизни Макрея приключение никак не тянуло на первую полосу.
При этом никто — ни ответственный секретарь редакции, ни офицер по связям с общественностью из полиции, ни встреченные им здесь коллеги-репортеры — не знал, что в карьере Уилла это было первое убийство. В «Берген рекорд» тоже была своя криминальная колонка, но Уилла к ней не подпускали на пушечный выстрел.
Уиллу казалось, что он заметил одну весьма любопытную деталь в связи с убийством Макрея. Но он не дал себе труда поразмышлять над этим. В конце концов, он приехал сюда последним. И надо быть самовлюбленным болваном, чтобы всерьез полагать, что эта подробность не была замечена никем, кроме него.
Суббота, 00:30, Манхэттен
Уилл кликнул «Отправить», закрыл почтовую программу, откинулся на спинку кресла и потянулся. Ему ужасно хотелось спать, и одновременно он никак не мог справиться с возбуждением. Он медленно огляделся по сторонам. Корреспондентский зал был почти пуст. Лишь в дальнем углу вовсю трудились над выпуском «свежие головы» из ночной смены, внося последнюю правку в номер, который уже через несколько часов будут листать за завтраком две трети жителей Манхэттена.
Уилл решил размяться и пружинистой походкой отправился в путешествие по узким проходам. Голова у него гудела, но на душе было легко. Как бывает всегда в первые минуты после написания заметки. Время от времени он украдкой бросал взгляды в сторону ночной смены. Все сидели молча, уткнувшись носом в мониторы. Слышалось только ритмичное постукивание компьютерных клавиш да мерцал экран телевизора, настроенного, как всегда, на Си-эн-эн, но с выключенным звуком.
Корреспондентский зал выглядел так, как и должен был выглядеть: пчелиные соты с множеством ячеек, отделенных одна от другой невысокими перегородками и рассчитанных на четыре рабочих места каждая. Из окна, напротив которого располагалась его ячейка, открывался унылый вид на кирпичную стену соседнего здания — задний фасад одного из театральных заведений Бродвея, украшенный выцветшей афишей древнего как мир мюзикла.
Ближайшим к Уиллу соседом по ячейке был Терри Уолтон. Бывший шеф-редактор корпункта «Нью-Йорк таймс» в Дели, между прочим. Каким образом он вновь оказался в Нью-Йорке, Уилл не знал. Эту историю покрывала завеса тайны. Не надо иметь семь пядей во лбу, чтобы догадаться, что это было наказание за некую провинность. Но вот за какую именно? На столе Уолтона неизменно царил поистине бухгалтерский порядок — два маленьких бюстика на девственно-чистой полированной поверхности, и больше ничего.
Уилл давно обратил внимание на то, что все бумаги Уолтона были исписаны настолько мелким и убористым почерком, что с расстояния всего в метр уже походили на настоящие шпионские шифровки. Разобрать написанное было решительно невозможно. Уилл подозревал, что со стороны Уолтона это была намеренная предосторожность. Он позаботился о том, чтобы никто, кроме него, не имел доступа к его бумагам. Что ж, интересно, было в них такого ценного? Репортер отдела городских новостей — а Уолтон теперь был именно им — по определению не мог иметь ничего общего с темами, которые необходимо скрывать от кого бы то ни было, а тем более от своих ближайших коллег.
Рядом располагался стол Дэна Шварца, выглядевший так, будто на нем только что плясала макака. Дэн занимался журналистскими расследованиями. К его рабочему месту невозможно было подойти ближе чем на три шага. Вся поверхность стола и все, что находилось вокруг него в радиусе полутора метров, было завалено всевозможными бумагами, книгами, толстыми подшивками и картонными коробками. Как Уилл ни присматривался, он не смог разглядеть ни единой аккуратной стопочки. Даже из только что вскрытой пачки с чистой бумагой торчали в разные стороны отдельные листки. Компьютер Дэна соответствовал обстановке на столе. Оставалось только удивляться, как вообще можно было видеть что-то на этом мониторе, почти полностью погребенном под ворохом стикеров, испещренных торопливыми каракулями. Каждая вторая бумажка содержала пометку «Срочно!», и бумажек таких насчитывались десятки.
Стол Эми Вудстайн олицетворял собой нечто вроде золотой середины в сравнении с личными рабочими пространствами Уолтона и Шварца. На нем царил творческий беспорядок, но отнюдь не погром. Одного-единственного брошенного на этот стол взгляда хватало, чтобы понять: за ним сидит женщина, у которой, помимо работы, есть в жизни и другие заботы — ребенок, няня, дом. Уилл в который раз принялся рассматривать семейные фотографии в аккуратных рамочках, расставленные по всему столу. У детей Эми были очаровательные кудряшки и неизменные белозубые улыбки. Уилл обратил внимание, что почти на всех снимках они почему-то были с ног до головы перепачканы краской.
Он вернулся за свой стол. Уилл работал в газете еще без году неделя и пока не решился обжить свое личное рабочее пространство по примеру старших коллег. Стол выглядел в точности так, каким он увидел его в первый день. На телефонном аппарате мигала красная лампочка. Уилл нажал на «Воспроизведение» и прослушал оставленную на автоответчик запись: «Привет, малыш. Я знаю, что уже поздно, но как-то не спится. К тому же мне пришла в голову отличная идея, так что позвони сразу, как освободишься. Люблю!»
Уилл улыбнулся. Рабочее возбуждение наконец полностью оставило его, и он вдруг понял, что находится в прекрасном расположении духа. Интересно, что у нее на уме? Он сел, поставил телефон перед собой и быстро набрал номер их квартиры.
— Почему не спим?
— Не знаю. Может, я переживаю из-за твоего первого трупа? Или из-за того, что ты вынужден работать до поздней ночи? Словом, сна ни в одном глазу! А раз так, я и подумала, отчего бы нам где-нибудь не перекусить, а?
— То есть?
— В «Карнеги дели»?
— Сейчас?!
— Сию же минуту! Я уже одета. Готова идти на улицу и ловить такси.
Ну что ж… Идея Бет пришлась Уиллу по душе. Им нравилось бывать в этой ночной кофейне, завсегдатаи которой — актеры и музыканты с Бродвея — неизменно заглядывали туда на сандвич-другой после представлений, чтобы отдохнуть, поболтать и пролистать театральные рецензии в первых утренних газетах. При этом официанты чуть ли не ежеминутно подливали в их белые чашки свежий кофе. В «Карнеги» царила поистине нью-йоркская атмосфера. Это было одно из тех мест, куда всегда мечтают попасть туристы, — достопримечательность, рассказывающая о городе больше, чем многие другие из перечисленных в туристских справочниках. Уилл тоже чувствовал себя здесь туристом. Он уже долго жил в Америке, но его родной дом был далеко.
Он пришел в кофейню первым и присел за столик позади шумной и веселой кампании каких-то старичков. Случайно подслушав их разговор, он понял, что они не местные, а приехали из Джерси. Скорее всего побывали в театре, а по окончании представления решили дополнить впечатления о Нью-Йорке в «Карнеги». Что ж, они сделали неплохой выбор.
Уже через пару минут Уилл увидел Бет. Прежде чем окликнуть жену, он позволил себе полюбоваться ею несколько мгновений. Они познакомились в Колумбийском университете. Уилл влюбился сразу и бесповоротно. У него и до сих пор захватывало дух от ее яркой красоты. Длинные темные волосы, оттеняющие удивительно светлую кожу лица, и огромные зеленые глаза — что может быть прекраснее этого? Такая женщина посмотрит мельком, а ты уже пропал…
Наконец он опомнился, вскочил и помахал Бет рукой. Она приблизилась, и он с головой окунулся в исходивший от нее аромат. Волосы пахли ягодами, кожа — солнцем и легким бризом. Ни один шампунь, ни одни духи не способны были воспроизвести такое чудесное смешение ароматов. Это был только ее запах. Уилл шагнул жене навстречу, обнял ее и привлек к себе.
Взгляд его был прикован к ее губам. У нее были замечательные губы. Полные, мягкие, как подушечки. У него всегда чуть кружилась голова, когда он прикасался к ним. Закружилась и сейчас. А в следующее мгновение они раскрылись, выпуская кончик язычка, и Уилл захватил его своими губами. Бет томно вздохнула — тихонько, так, чтобы никто, кроме Уилла, не услышал. Но если от поцелуев жены у него кружилась голова, то на такие вздохи его организм реагировал серьезнее. Настолько, что она это почувствовала и прижалась к нему еще сильнее.
— Можешь ничего не говорить. Теперь я точно знаю, что ты действительно рад меня видеть, — с улыбкой прошептала она, скинула плащ и повесила его на спину стула. — Садись скорее, пока никто не заметил. Неудобно!
Уилл выглядел сконфуженным.
— Итак, акула пера, что мы будем есть? Я лично хочу ватрушку и какао! Или чаю? Нет, какао!
Уилл все еще не до конца пришел в себя и откровенно пялился на ее вырез. Ему вдруг расхотелось тут сидеть. Может быть, взять такси, вернуться поскорее: домой и… сразу в постель?
— Уилл! Ну не отвлекайся!
…Его сандвич с пастрамой, густо политый горчицей, принесли как раз в тот момент, когда он рассказывал Бет о приеме, которого удостоился в Браунсвилле от всей репортерской братии.
— Так ты говоришь, что этот Карл… как его…
— Макгиверинг.
— Ну да. Так он, выходит, изображал из себя чуть ли не Филиппа Марлоу[1], когда болтал с той полицейской пресс-секретаршей?
— Именно! «Так, минуточку, красавица, у меня есть свои ребята в вашем ведомстве…» — по памяти процитировал Уилл.
— Ага! А ты, значит, мистер Зеленый Новичок из гламурной «Нью-Йорк таймс»?
— Увы, Бет, увы…
— Что ж, у меня на этот счет другое мнение…
— Погоди, я недосказал. Суть в том, что он вел себя с ней как с любой девчонкой в редакционной курилке. И я подумал: может быть, в этом вся соль? Может быть, мне пора обзаводиться собственными связями в полицейской среде? Что думаешь?
— То есть ты предлагаешь мне смириться с тем, что отныне ты будешь каждый вечер напиваться в пабе вместе с каким-нибудь лейтенантом О’Рурком и ночевать под столом? Знаешь, что-то мне это не нравится. И потом — ты не такой, человек. Да и зачем тратить время на ерунду, если через год-другой ты будешь писать совсем о других вещах? Этот твой Карл до пенсии будет мотаться по подворотням и чокаться пластиковыми стаканчиками с такими же, как он, пинкертонами в кавычках. А ты в это время, будешь делать репортажи из Белого дома или даже из Лувра!
Уилл усмехнулся:
— Твоими бы устами…
— Я серьезно! Не надо ухмыляться. Если у меня на носу, повисла сырная крошка, это еще не значит, что я не права! Я верю в тебя и в твои возможности. Знаешь, я сегодня на работе случайно услышала одну песенку… такую… Я даже удивилась, потому что по радио таких больше не передают. Но она была такая красивая, такая… прямо я не знаю…
— А кто пел?
— Джон Леннон. Название не вспомню, хоть убей, но он там перечисляет все, во что обычно принято верить… Точнее, отрицает все это. «Я не верю в Иисуса, я не верю в Библию, я не верю в Будду…» И так далее. В Гитлера, в Элвиса и во все остальное… А потом вдруг говорит: «Я не верю в „Битлз“. Я верю лишь в Йоко и в себя». И вот когда я это услышала, я просто и долго не могла сойти с места. Прямо в приемном покое! Настолько меня поразила эта строчка. Ты, конечно, можешь сказать, что это сопли в шоколаде, но лично я так не думаю. И я тоже поняла, что верю!
— В кого? В Йоко Оно?
— Не придуривайся, Уилл. В какую Йоко? Я верю в нас с тобой. В тебя и меня. И в этом нет ничего смешного.
Уилл едва удержался, чтобы не рассмеяться. Он был англичанином, а в Англии не принято столь явно и открыто заявлять о своих чувствах. К тому же он никак не мог причислить себя к людям, поднаторевшим в любви и знавшим тысячи способов ее словесного выражения.
И все же он сдержался.
— Я тебя люблю, — неожиданно для самого себя сказал он.
— Я знаю.
За столом повисла тишина, нарушаемая только скрежетом вилки по тарелке: Бет соскребала остатки горячей ватрушки.
— Что это ты сегодня такая романтичная? — наконец поборов легкую неловкость, небрежно спросил Уилл. — Что-то на работе произошло?
— Ага. Я ведь уже рассказывала тебе о ребенке, с которым сейчас работаю?
— Мальчик N? — улыбнувшись, уточнил Уилл.
Бет фанатично блюла врачебную тайну и лишь в исключительных случаях выносила за порог больницы подробности своих взаимоотношений с пациентами. Уилл был не против. И даже уважал такую позицию жены. Но это несколько усложняло ему жизнь. Он-то полагал, что у него будет возможность находиться в курсе всех служебных дел Бет, давать ей советы в сложных ситуациях, ругать вместе с ней ее недругов, обсуждать офисные интриги и карьерные перспективы. Он-то думал, что они будут просиживать длинные осенние и зимние вечера в гостиной у телевизора или на кухне за чаем, разговаривая о ее работе. Уилл даже предвкушал одно время, как Бет будет искать у него помощи в «особо трудных случаях», а он, строго наморщив лоб и сосредоточенно массируя ей плечи, сможет предлагать свои идеи и озарения, которые Бет будет успешно претворять в жизнь.
Ничего этого и в помине не было.
Во-первых, как оказалось, Бет вовсе не разделяла альтруистских порывов мужа. Она вообще меньше нуждалась в чьих бы то ни было советах, чем Уилл, который привык чуть ли не каждый свой шаг, каждое решение предварительно обговаривать с Бет. Жена была абсолютно самостоятельна и независима в том, что касалось ее работы. И она очень уважала врачебную тайну.
— Да, тот самый, — легко согласилась она, не приняв его шутливый тон, — которого обвиняют в поджогах. Он два раза пытался спалить собственную школу, а один раз — дом соседей. Но у него ничего не вышло. Зато с детской игровой площадкой ему больше повезло: он фактически стер ее с лица земли.
— Сколько времени ты уже с ним мучаешься?
— Пару месяцев. И за все это время он ни разу не дал мне повода заподозрить у него хотя бы проблески угрызений совести. Ни разу! Дошло до того, что я вынуждена была объяснять ему азы, как двухлетнему ребенку. Рассказывать, что такое хорошо и что такое плохо. А сегодня он знаешь что вдруг выкинул?
Бет задумчиво разглядывала двух официантов, которые, устроившись за соседним столиком, собирались поужинать.
— Помнишь, я тебе рассказывала о Мэри? Девушке из регистратуры? У нее умер муж. После этого она сама не своя. Ни жива, ни мертва. Мы уж ломали себе голову, что бы такое сделать, чтобы поддержать ее! И вот этот мальчик N узнал про ее мужа. Понятия не имею, кто ему сказал. Скорее всего он где-то подслушал. И сегодня явился к ней с цветком. Подошел и протянул роскошнейшую красную розу на длинном стебле. Такие на муниципальных клумбах не растут, продаются только за деньги. Но даже если бы он ее просто сорвал где-то или украл, не в этом дело. Ты понимаешь? Сам факт, что он подарил Мэри цветы, — это… это… И он ведь еще сказал ей: «Это вам. В память о вашем муже».
— Н-да… — только и нашелся что ответить Уилл.
— Вот именно! Что случилось в ту минуту с Мэри, надо было видеть! Она взяла розу, еле слышно сказала «спасибо», а потом вдруг разревелась и умчалась в дамскую комнату. И все, кто присутствовал при этом: врачи, сестры — все, понимаешь? — чуть не расплакались. Это была немая сцена, Уилл. А посреди комнаты этот мальчик… Ты знаешь, я только сегодня… в ту самую минуту… вдруг увидела в нем просто ребенка… Понимаешь? Просто ребенка! У него было такое выражение лица, когда Мэри выбежала… Это невозможно отрепетировать перед зеркалом. Он стоял посреди комнаты и не знал, куда себя деть. Он явно не ждал такой реакции.
— Может, все-таки он нарочно устроил представление? Чтобы вызвать к себе сочувствие?
— Нет, Уилл, ты этого не видел, а я видела! И у меня будто пелена с глаз упала. Я ведь до сегодняшнего дня относилась к нему, если уж говорить совершенно честно, как к маленькому недоноску, который все и всем делает назло. Ты знаешь, я ненавижу навешивать на людей ярлыки. Я врач, в конце концов. Но он был настолько непробиваем, что я ничего не могла с собой поделать. У меня не то что сочувствия к нему не было, я вообще хотела от него отказаться, послать ко всем чертям и истратить больше на него время и нервы. А тут вдруг… Он впервые на моих глазах совершил добрый поступок. Обычный, самый рядовой, но искренний и добрый.
Бет, казалось, наконец выговорилась. Но Уилл не был в этом уверен и молчал — на случай, если она вдруг захочет что-то добавить. И оказался прав.
— В общем… я поняла, что не разбираюсь в людях. А может, в них в принципе невозможно разобраться.
Они поговорили еще немного. В основном о его заметке. Несколько раз Уилл порывался поцеловать ее, она разрешала, но на поцелуи не отвечала. В какой-то моментом зашел ей за спину, чтобы по привычке помассировать плечи, и вдруг увидел, что из-под ее джинсов выглядывает краешек трусиков. Его всегда невероятно возбуждала нагота Бет, но нагота, прикрытая дамским бельем, возбуждала гораздо сильнее.
— Счет, пожалуйста!
Когда они вышли на улицу, он нарочито небрежно скользнул ладонью ей под джинсы. Она его не оттолкнула. Уилл не знал, что в ближайшие несколько дней он еще тысячу раз вспомнит об этой минуте… с болью в сердце.
Суббота, 08:00, Бруклин
«…Предлагаем краткий обзор утренних газет. Хорошие новости для владельцев недвижимости и плохие для тех, кто только планирует обзавестись ею, — цены продолжают стабильно расти. Губернатор Флориды дал предварительную оценку ущербу, нанесенному территории штата тропическим ураганом Альфред. Министерский скандал в Великобритании. Об этих и других новостях в ближайшие пару минут…»
Уилл попытался разлепить тяжелые веки. С первого раза не вышло. Вчера они легли поздно, около трех ночи. Он пошарил рукой слева от себя. Бет не было. Все правильно. Сегодня у нее дежурство. Раз в месяц она вынуждена была дежурить в больнице в выходные, и сегодня выпал как раз такой день. Он вновь вдохнул кружащий голову аромат любимой женщины. Ах, знали бы ее коллеги-врачи и дети-пациенты, что таится под внешне строгой оболочкой доктора Элизабет Монро!
Заранее поморщившись, Уилл заставил себя сесть в постели и спустить ноги на пол. Он уже знал по опыту, что в таком положении задерживаться никак нельзя, потому что спустя несколько секунд он не сможет отказать себе в желании снова упасть лицом в подушку. Он решительно поднялся и побрел на кухню, где его ждал завтрак. Есть он не хотел и не собирался, а вот утренняя газета — совсем другое дело. Поверх нее была приколота записка:
«Молодчина!
Ты, надеюсь, помнишь, какой, сегодня день? Предлагаю организовать достойный его вечер!»
Газета была раскрыта на вкладке городских новостей, на странице ВЗ. «Что ж, могло быть и хуже», — подумал Уилл, торопливо пробежав глазами заголовки. Ага, вот! «Убийство в Браунсвилле: бордельный след». И ниже — несколько крошечных абзацев. И подпись. Уилл посвятил этому вопросу свой первый день в журналистике, который пришелся еще на времена его учебы в Оксфорде, где он числился автором студенческой газеты «Черуэл». Какую подпись выбрать: Уильям Монро-младший или просто Уилл Монро? Поломав голову над этим пару часов, он решил, что лучше с самого начала заявить о своей независимости и самостоятельности. С тех пор все свои заметки он подписывал коротко: «Уилл Монро».
Он внимательно изучил первую полосу вкладки городских новостей и основной выпуск, машинально отмечая, как идут дела у коллег. Не обнаружив в номере имен прямых конкурентов, он довольно хмыкнул и в приподнятом расположении духа направился в душ.
Пока он одевался, в его мозгу начала оформляться пока еще смутная идея, которая стала обретать более или менее четкие очертания лишь к тому моменту, когда он вышел на улицу и быстрым шагом направился по Корт-стрит. По пути ему попадались в основном молодые парочки. Одни толкали перед собой яркие коляски, другие наслаждались неспешным завтраком в уличных кафе. Все эти люди, так похожие на них с Бет, буквально заполонили в последние годы некогда прозябавший, а ныне весьма респектабельный Бруклин. Уилл свернул на Берген-стрит и пошел в сторону метро, как вдруг внезапно поймал себя на мысли, что он на этой улице единственный, кто куда-то торопится. Для кого выходные, а для кого и обычный рабочий день…
Добравшись до редакции, он, не теряя времени, отправился прямиком к Хардену. Тот потягивал кофе и с нескрываемой неприязнью на лице листал «Нью-Йорк пост».
— Глен, что ты скажешь на это: «Анатомия убийства: реальная жизнь, таящаяся за сухими цифрами криминальной статистики»?
— Конкретнее.
— Я понимаю, судьба Говарда Макрея заслуживает лишь нескольких строчек где-нибудь в самом неприметном углу газетного номера. В конце концов, в Нью-Йорке каждый день кого-то убивают. Но с другой стороны, если попытаться выяснить, что он был за человек… Что у него была за жизнь… Как вышло, что она прервалась именно в тот момент и именно от удара бандитского ножа, а не текла себе преспокойно дальше… А?
Харден отшвырнул от себя «Пост» и наконец поднял глаза на вошедшего.
— Уилл, посмотри на меня внимательно. Кто я такой, а? Обыватель из благополучного нью-йоркского пригорода. По утрам у меня одна забота: вовремя доставить дочерей в школу. — Самое удивительное, что Харден не проецировал сейчас на себя образ среднего читателя, он действительно рассказывал о самом себе. — А теперь скажи, какое мне дело до какого-то там мелкого сутенера, которого грохнули на бандитской разборке в этом чертовом Браунсвилле?
— Ты прав. Я ведь с этого начал. Говард не более чем очередная строчка в полицейском протоколе. Но разве интересно изо дня в день читать одни и те же сухие сводки, в которых речь идет будто и не о людях вовсе, а о каких-то неодушевленных предметах? А если читателю хоть раз сказать, что в этом городе убивают таких же, какой… И объяснить, за что их убивают… Это что, не интересно?
Харден задумался. У него сейчас ощущался дефицит репортеров. Спасибо еврейскому Новому году, на пару дней опустошившему корреспондентские залы. Вот только в такие дни поневоле вспоминаешь, как много среди твоих сотрудников евреев, которые всегда рады под благовидным религиозным предлогом устроить себе внеплановый отдых. Нехватка людей занимала в это утро все мысли Хардена. Но ему было стыдно признаться Уиллу, что он настолько очерствел и что история убийства Макрея его совершенно не волнует.
— Я тебе вот что скажу, Уилл. Сходи туда еще раз, поболтай с людьми, попробуй раскопать что-нибудь занимательное. Получится — тогда и поговорим.
Уилл попросил таксиста следовать в нескольких метрах. Во-первых, ему в любой момент могла вновь потребоваться машина. Во-вторых — и, откровенно говоря, это была главная причина, — ему было как-то спокойнее от осознания того, что его кто-то сопровождает. Уилл понимал: от этих улиц можно ждать чего угодно.
Примерно через час он уже начал жалеть о проявленной инициативе. Офицер Федерико Пенелас, который первым из полицейских прибыл на место происшествия, отвечал на вопросы неохотно и явно не собирался тратить свое драгоценное время на молодого журналиста.
— Когда вы прибыли, там уже было много людей?
— Нет.
— Но кто-то же был?
— Пара-тройка местных. И женщина, которая позвонила в полицию.
— Вы с ней поговорили?
— Снял показания, записал в протокол. — Пенелас на несколько секунд задумался, словно что-то вспоминая. Наконец вспомнил. — И поблагодарил ее от лица всего Управления полиции Нью-Йорка за помощь в расследовании преступления.
Это явно был очередной перл из сочинений неизвестного полицейского спичрайтера.
— А это вы накрыли труп одеялом?
Пенелас впервые улыбнулся. Насмешливо и снисходительно. Он словно хотел тем самым сказать Уиллу: «Тоже мне криминальный репортер!»
— Ни в коем случае. У полиции для трупов имеются глухие мешки на молнии.
— Откуда же взялось одеяло?
— А я почем знаю? Когда мы приехали, тело было уже прикрыто. Наверно, та женщина пожертвовала. Все-таки человек был… Мне самому пару раз приходилось закрывать убитым глаза. Дань уважения. И потом, в фильмах это всегда показывают.
Пенелас отказался, впрочем, назвать имя женщины. Уиллу пришлось звонить офицеру по связям с общественностью, с которой он уже успел познакомиться прошлой ночью. Та чуть поломалась, но потом все-таки уступила.
Получив нужное имя, Уилл отправился на поиски. Высокий, в легких светлых брюках и синем пиджаке, он смотрелся в этих кварталах на редкость дико и неуместно. Здесь жили почти сплошь темнокожие и охотники за «американской мечтой». Дома, правда, не походили на убогие лачуги, но давно требовали капитального ремонта. Стены были украшены граффити всех мыслимых цветов и стилей, каждое второе крыльцо воняло мочой, тут и там на Уилла смотрели черные провалы разбитых окон.
Он сразу же установил для себя правило: заговаривать только с женщинами. Чего греха таить, так было меньше шансов вляпаться в неприятную историю, но Уилл не стеснялся признаться себе в этом. Один известный военный корреспондент утверждал, что в «горячих точках» лучше всего работают именно трусы. Сорвиголовы лезут на рожон и погибают, так и не успев ничего толком сделать. Здесь не Ближний Восток, но также шла бесконечная война между уличными бандами, наркоторговцами. И еще неизвестно, где опаснее было находиться.
Первая женщина, с которой ему удалось побеседовать, ничем Уиллу не помогла. Вторая тоже. Третья слышала названное имя, но не могла вспомнить где. Зато она позвонила соседке, та позвонила еще кому-то, и в итоге Уилл увиделся наконец с той, кого так долго искал.
Это была пожилая дородная негритянка по имени Роза, Уилл безошибочно угадал в ней прихожанку одной из местных церквей. Благодаря таким, как она, Браунсвилл еще не окончательно утратил человеческое лицо. Роза охотно согласилась побывать на месте преступления.
— Ну столько уже раз повторяла, повторю снова. Пошла я в магазин за хлебом и колой. Вижу, что-то валяется. Сначала подумала, мусор кто-то до помойки не донес, свалил прямо на мостовой. Или старую мебель. Рассердилась. А подошла поближе и поняла, что была не права. Да. Вблизи ошибиться было трудно, хотя темень стояла вокруг такая…
— Тем не менее вы сразу поняли, что перед вами мертвое тело?
— Вот когда подошла к нему, как к тебе сейчас, тогда и поняла. Стою над ним, смотрю и думаю себе: не-е-ет, это не мусор и не мебель, это человек под одеялом…
— Под одеялом? Нет, я прошу прощения, давайте вернемся назад. К тому моменту, когда вы в самый первый раз приблизились к телу. Когда на нем еще не было никакого одеяла.
— Я тебе и рассказываю про самый первый раз! И на нем уже было одеяло, когда я его увидела. Подхожу, смотрю — лежит.
— Уже было? Выходит, это не вы первая обнаружили труп?
«Черт, мимо…»
— Как не я? А я тебе говорю, что это я первая наткнулась на него, и я позвонила в Службу спасения!
— Но вы же сами сказали, что на нем уже было одеяло.
— Было.
— В полиции думают, что это вы его накрыли, Роза.
— Значит, в полиции ошибаются! Сам подумай, где я тебе возьму одеяло? Посреди ночи? Или ты думаешь, что мы запасаемся ими тут заранее? Браунсвилл, конечно, не рай, но и в добровольных гробовщиков нам превращаться рано!
— Хорошо, я вас понимаю… — несколько растерянно проговорил Уилл, собираясь с мыслями. — Но кто же накрыл его одеялом?
— Я не знаю. Я тебе рассказываю только то, что видела своими глазами. Когда я его нашла, одеяло на нем уже было. Кстати, хорошее одеяло. Из тонкой шерсти. Кашемировое, что ли… У меня таких отродясь не было. Дорогая штучка.
— Извините, что я… что мне опять приходится возвращаться к этому, но ведь кто-то же накрыл его одеялом, правильно? Если это были не вы и не полиция, значит, это сделал кто-то, кто был у трупа до вас и полиции. Согласитесь.
— Не знаю, не знаю… А вот когда я приподняла одеяло-то, он был еще теплый. Точно говорю! Теплый! Я бы в тот момент даже и не назвала его «телом», а назвала бы «человеком». Я не доктор, но у меня есть подозрение, что он испустил дух чуть ли не тогда, когда я к нему уже подходила со стороны магазина. Кровь еще пузырилась. Ужасное зрелище, лучше и не смотреть… Но с другой стороны, у него были закрыты глаза. Выходит, кто-то их закрыл, так?
— Вы хотите сказать, что и одеяло было на нем и глаза ему закрыли не вы?
— Не я.
— А кто же? Как вы думаете?
— Вот ты, наверно, считаешь, что я спятила. Оно конечно, искромсали его страшно. Так, что и во сне не приснится. Но с другой стороны… Нет, не буду я тебе ничего говорить, еще смеяться станешь. Все, поболтали. Хватит.
— Прошу вас, продолжайте. Я не буду смеяться, даю слово. Я считаю вас абсолютно нормальной и, более того, очень наблюдательной женщиной.
Уилл вдруг поймал себя на мысли, что нависает над ней как скала. Он был высок ростом, и ей приходилось задирать голову, чтобы видеть его лицо. Поэтому он отступил от нее на шаг и чуть опустил голову.
— Пожалуйста, Роза, продолжайте.
— Ну хорошо. Да, того мужчину убили зверски. А с другой стороны, и одеяло это, и закрытые глаза, и положение рук, и даже выражение на его лице… Все это выглядело так, словно он… не знаю… упокоился с миром, вот как!
Уилл задумчиво посасывал кончик карандаша.
— У вас сложилось такое впечатление?
— Не впечатление, а так оно и было на самом деле! Жаль, ты его не видел, тогда поверил бы!
Уилл поблагодарил ее за помощь, распрощался и рассеянно побрел куда глаза глядят. Не прошло и пяти минут, как он оказался в самом сердце Браунсвилла. Обстановка здесь царила мрачная и очень подозрительная. По сторонам улицы тянулись унылые кирпичные стены многоквартирных домов с черными провалами подъездов. Тут и там шныряли юнцы самого бандитского вида. Уилл один раз даже поймал краем глаза момент, когда один подросток передал другому маленький коричневый пакетик и получил взамен несколько смятых бумажек. Уилл понимал, что эти ребята многое смогли бы рассказать ему про Говарда Макрея. При желании, конечно.
К этому времени он уже снял пиджак и нес его на сгибе руки. В затылок пекло сентябрьское солнце. Что с пиджаком, что без пиджака, он выглядел здесь по-прежнему чужаком. Слишком белая кожа, слишком нездешний вид. Большинство прохожих наверняка думали, что он переодетый полицейский из отдела по борьбе с наркотиками. Многих к тому же пугало такси, медленно следовавшее за ним на некотором удалении.
Глухая стена дала трещину, как это всегда бывает, именно в тот момент, когда Уилл уже почти отчаялся что-либо узнать.
Внезапно он наткнулся на человека, который не испугался Макрея и не сбежал при виде его раскрытого блокнота. Очевидно, этому мужчине просто нечем было себя занять, и он был рад развлечься общением с репортером. Целых полчаса Уилл терпеливо выслушивал его разглагольствования о жизни в Браунсвилле и всех здешних происшествиях — крупных и мелких. Очевидно, новый знакомый полагал, что его «интервью» вполне заслуживает того, чтобы его поместили на первой полосе.
— Уверяю тебя, дружище, что тебе захочется написать об этом в своей газете! — то и дело повторял он, хватая Уилла за локоть и заходясь надсадным кашлем старого курильщика.
— Так все-таки что насчет Говарда Макрея? — ловко ввернул Уилл свой вопрос во время паузы, которую его собеседник наконец сделал после того, как рассказал о позорном отсутствии какого бы то ни было муниципального транспорта в Браунсвилле.
Как на грех, оказалось, что сам он не очень хорошо знал Макрея. Точнее, почти совсем не знал. Зато мог указать на тех, кто был с Говардом на короткой ноге. Следующие полтора часа они поочередно обходили всех этих людей, и говорливый бродяга каждый раз представлял Уилла суровой и лаконичной фразой:
— Это свои.
Наконец в голове Уилла стал складываться более или менее цельный образ погибшего. Макрей был, если можно так выразиться, лучшим из худших. Бордель его содержался в образцовом порядке и функционировал бесперебойно на протяжении многих лет. Все в округе — бандиты, мелкие наркодельцы и их родственники — относились к нему чуть ли не с уважением.
Очевидно, сутенер из него вышел высокого класса. Он настолько пекся о собственном заведении, что регулярно сдавал постельное белье и одежду «девочек» в местную прачечную. Уилл заглянул и в сам бордель, осмотрелся там как следует. Оказалось, что заведение выглядело вовсе не так отталкивающе, как он вначале думал. Скорее оно походило на небольшую провинциальную больницу. Везде царил почти идеальный порядок. В холле даже стоял автомат с чистой питьевой водой. Говард гордился своим заведением, считал себя здесь царем и богом. Уилл выяснил, что иногда по вечерам он устраивал здесь этакие «семейные дискотеки» — с громкой музыкой и танцами.
Удалось ему побеседовать и с «девочками».
— Я могу повторить лишь те, что вы уже, наверно, слышали, сэр. Он был продавцом. Хорошим продавцом. Он продавал нас, платил нам за это, а остальное забирал себе.
Но лишь к вечеру Уилл наконец наткнулся на человека, которого искал весь день, — на того, кто искренне скорбел о гибели Макрея…
Он узнал, где находится похоронная контора, куда должны были вот-вот передать тело из полицейского морга, вернулся в машину и дал таксисту адрес. Здание конторы и само местное кладбище даже в сравнении со всем остальным Браунсвиллом производили на редкость гнетущее впечатление. Наверно, именно в таких местах и лежат многочисленные участники и жертвы нью-йоркских уличных разборок.
На месте оказалась только секретарша. Молоденькая негритянка с длиннющими полированными ногтями, выглядевшими на общем фоне удивительно неуместно и даже нелепо.
Он спросил, заказывал ли кто-нибудь похороны Макрея. Может быть, родственники? Нет, никто не заказывал. И вообще у секретарши было такое ощущение, что Макрей не обзавелся за свою жизнь семьей как таковой. Но Уилл не сдавался. Он понимал, что чем больше интересных деталей он узнает, тем больше шансов на то, что весь этот бестолковый день не будет потрачен впустую.
— Неужели вообще никто не звонил вам в связи с гибелью мистера Макрея?
— Ой да! Господи, чуть не забыла! — вдруг всполошилась девушка.
«Ну наконец-то…»
Оказалось, что днем звонила какая-то женщина. Хотела уточнить дату и время похорон. Собиралась прийти отдать Макрею последние почести. Порывшись у себя на столе, секретарша даже отыскала бумажку с номером звонившей. Уилл без долгих церемоний забрал записку и набрал номер. Когда на другом конце провода сняли трубку, он сказал, что звонит из похоронной конторы и хотел бы встретиться — «кое-что обсудить в связи с кончиной мистера Макрея».
— Приезжайте, — ответила женщина.
В такси Уилл отстучал короткое электронное послание Бет. У них так было заведено: днем, когда Бет сидит на работе за компьютером, Уилл связывался с ней по электронной почте, в остальное время бросал эсэмэски.
«Срочно нужна твоя помощь как психолога. Еду интервьюировать женщину, которая лично знала убитого. Сказал ей, что работаю в похоронной конторе. Но при встрече придется раскрыть карты. Как бы это сделать так, чтобы она не обиделась и не вышвырнула меня вон? Придумай что-нибудь! Через пять минут я уже подъеду к ее дому. Целую».
Уилл долго ждал, тупо уставившись на экран карманного компьютера. Но Бет так и не ответила.
В нужную дверь Уилл постучал, когда на Браунсвилл уже опустились сумерки. В распахнутом окне второго этажа показалась голова женщины. «Чуть за сорок, — машинально отметил про себя Уилл. — Темнокожая. Брюнетка. Красивая. Интересно, чем она выпрямляет волосы?»
— Спускаюсь!
Женщина представилась Летишей. Фамилию не назвала.
— Вынужден сразу извиниться перед вами, Летиша. Меня зовут Уилл Монро, и я…
Уилл довольно сбивчиво принялся объяснять ей, почему ему пришлось соврать насчет похоронной конторы, что он вообще здесь делает и как сильно ему не хочется подводить положившегося на него редактора. Летиша терпеливо слушала. На лице ее не было ни тени недовольства или раздражения. Наконец Уилл добрался до эффектной, как он думал, концовки своего монолога:
— Послушайте, Летиша, возможно, это наша единственная возможность узнать правду о гибели Говарда Макрея. Будет несправедливо по отношению к его памяти, если мы эту возможность упустим.
Эффектная концовка, в сущности, не требовалась. Летиша заверила его, что не сердится за обман. И даже рада, что он оказался журналистом. Она проводила его из прихожей в гостиную, сплошь заваленную детскими игрушками.
— Вы его родственница? — запустил пробный шар Уилл.
— Нет. — Она улыбнулась. — Я встретилась с этим человеком всего один раз. Но мне этого хватило.
«Но тебе этого хватило — чудесно! Ну же, продолжай. Печенкой чувствую, что сейчас ты откроешь мне какую-то его страшную тайну. Я не прощу ни тебе, ни себе, если ты этого не сделаешь!»
Уиллом овладело нетерпеливое возбуждение.
«Не молчи! Сейчас ты скажешь мне, кто и почему убил Макрея! Интересно, какое звание мне присвоят в Управлении полиции Нью-Йорка?»
— Когда это случилось? — спросил он как можно небрежнее.
— Почти десять лет назад. Так получилось, что мой муж, который, кстати, скоро вернется, попал в тюрьму. — Она уперла в Уилла прямой взгляд, в котором сквозил вызов. — Да, в тюрьму. Только не подумайте, что он что-то натворил. Он был невиновен. Но до суда его взяли под стражу, и у нас не было денег, чтобы его отпустили под залог. Все знали, что суд его оправдает, но заседание все время переносилось, а муж все сидел и сидел. Это было невыносимо для нас обоих. В какой-то момент я впала в отчаяние…
На сей раз в ее глазах застыла немая мольба. Словно она просила его не заставлять ее договаривать до конца, а постараться догадаться, к чему она клонит. Но Уилл был слишком охвачен предвкушением раскрытия громкой тайны и тупо ждал продолжения.
— Всем известно, что в Браунсвилле быстрые деньги можно получить только двумя способами. Либо продавать наркотики, либо…
Наконец-то до Уилла дошло.
— То есть вы захотели продать… Вы решили повидаться с Говардом?
— Да. Я ненавидела себя за это. В детстве я ходила в церковь и пела в хоре, мистер Монро. Но у меня не было выбора.
— Понимаю.
— Я воспитана в строгих правилах. Но моим долгом было вытащить мужа из камеры, понимаете?! И я пошла к Говарду… в его заведение…
Уилл не глядя сделал запись в блокноте: «Пошла к Говарду. В глазах слезы».
— Это звучит глупо и высокопарно, но я решилась продать то единственное, что у меня было. Решиться-то решилась, но переступить порог того дома так и не смогла. Как ни ругала себя, как ни заставляла… Не смогла. Стояла на улице и не знала, что делать. Наконец Говард сам меня заметил. Он как раз подметал крыльцо. Подошел, спросил, в чем дело. Я объяснила. Сказала, что срочно нужны деньги и зачем. Я ясно дала ему понять, что с моей стороны это был вынужденный шаг, что на этот шаг меня толкнуло отчаяние. А он…
— Что он? — быстро спросил Уилл.
— А он поступил очень странно. Очень и очень странно.
Уилл весь подался вперед.
— Он взял меня за руку и повел в дом. Мы поднялись по лестнице на третий этаж. Он отпер ключом какую-то дверь, и я поняла, что мы оказались в комнате, где он жил. Мы вошли, и он сразу направился к постели. Стал снимать с нее белье.
— Белье? В каком смысле?
— В прямом. Поначалу я испугалась. Я была готова ко всему, но то, что он делал, совсем не вязалось с тем, чего я ожидала. А он аккуратно сложил в углу матрас и переключился на тумбочку. Выбросил из нее все, оставил только CD-плейер и еще зачем-то бросил туда свои наручные часы. Затем сказал, чтобы я отошла, и начал выволакивать это все из комнаты. И тащить по лестнице вниз.
— Что выволакивать?
— Все! Кровать, тумбочку и матрас. Я не разбираюсь в мебели, но это была явно очень хорошая, дорогая кровать. И тяжелая. Но он в конце концов вытащил ее на улицу, потом спустил туда же тумбочку, матрас и подушки. Погрузил все это в кузов своего фургончика. Я ходила за ним туда-сюда молча, стараясь не мешаться под ногами и ничего не соображая. Затем он сел в кабину, а мне велел идти на угол Фултон-стрит и ждать его там в пять.
— Да, все это весьма странно, Летиша, я согласен с вами. Представляю себе ваше состояние.
— Я, по-прежнему ничего не понимая, сделала, как он сказал. И уже оттуда увидела, что его фургончик стоит у дверей ломбарда. Говард говорил о чем-то с хозяином, а грузчики уже затаскивали кровать внутрь. Потом я увидела, как хозяин отсчитал Говарду деньги. Макрей тут же направился ко мне и отдал эти деньги.
— Не понял…
— Он отдал эти деньги мне. Все. Даже не пересчитывая. Я опешила. Помню, сказала ему: «Если вы хотели мне помочь, то могли ведь просто одолжить какую-то сумму, зачем же было закладывать кровать?» А он сказал, что та кровать была для него самой дорогой вещью в жизни, и он обязан был поступить именно так, как поступил. И еще он сказал мне одну вещь на прощание, которую я никогда не забуду. Помню до сих пор слово в слово. «Возьми эти деньги и выкупи на них своего мужчину. И никогда не делай того, что ты хотела сделать сегодня».
— А вы?
— Я так и поступила. Выкупила мужа и никогда не торговала своим телом. Благодаря Говарду.
Они услышали, как распахнулась входная дверь. Прихожую наполнили детские голоса. Уилл обернулся. На пороге комнаты стоял средних лет мужчина, а рядом с ним трое малышей.
— Привет, дорогая. У нас гости?
— Мистер Монро, это мой муж Мартин, мои дочурки Дэвини и Брэнди, и сын Говард… — Летиша коснулась руки Уилла и чуть сжала ее. — Мартин, это журналист из «Нью-Йорк таймс». Я его провожу, а ты отведи детей умываться.
На пороге Уилл шепнул ей:
— Ваш муж ничего не знает?
— Нет, и я не собираюсь ему рассказывать. Мужу не нужно знать подобные вещи о своей жене.
Уиллу вдруг захотелось возразить. Сказать, что многие мужья гордились бы своими женами, если б узнали, что те были способны пожертвовать ради них всем. Но он промолчал.
— Вашего сына зовут…
— Да, я дала ему это имя. Сказала мужу, что мне оно нравится, вот и все. И оно мне действительно нравится. С тех самых пор. У моего сына достойное имя. Я вам больше скажу, мистер Монро… Погибший был сутенером и содержателем борделя, он зарабатывал грязные деньги. И все же он был праведником. Самым настоящим. О таких только в книжках пишут.
Суббота, 21:40, Бруклин
Вечером, на кухне, все было как всегда. Бет готовила спагетти, а Уилл только успевал подхватывать у нее из рук использованную посуду и тут же ее мыл. Это экономило им время после ужина и избавляло от необходимости лицезреть полную грязных тарелок раковину. Уилл рассказывал Бет о том, как провел день.
— О, на этом дяде пробы ставить негде, но именно он пришел на помощь попавшей в беду женщине. Женщине, с которой он даже не был знаком! И при этом, заметь, настоял на самой большой для себя жертве. Каково?
Бет молчала, повернувшись к нему спиной.
— Не знаю, честно говоря, понравится ли моя заметка Глену, но дело не в этом. Летиша убеждена в том, что Макрей спас ее честь. А возможно, и жизнь. То есть, ты понимаешь, он не просто протянул ей руку помощи, он спас ее в высшем смысле этого слова. Сутенер, стяжатель, с головы до ног криминальный персонаж, вдруг предстал в образе Спасителя! Нет, что ты на это скажешь?
Бет по-прежнему молчала, сосредоточенно готовя ужин. Уилл решил, что ее мысли были целиком заняты его рассказом, и это тешило его самолюбие.
— Ладно, Бог с ними, с Макреем и Харденом. Что будет, то будет. Ты-то как сегодня?
Бет впервые повернулась и подняла на него глаза. И Уиллу захотелось съежиться от этого взгляда.
— О, черт… — пробормотал он, вдруг вспоминая ее записку. Утром он пробежал ее глазами и тут же о ней забыл. Напрочь.
Бет все молчала, ожидая, когда он объяснится.
— Прости, малыш. У меня все мысли были о работе. И я, наверно, отключал телефон, когда разговаривал со всеми этими людьми. Ты мне звонила? Прости, прости меня, дурака, я только что вспомнил…
— Ты только что вспомнил… Уилл, как у тебя язык поворачивается говорить мне это? Ты только что вспомнил… Но разве так можно?
Она говорила тихо и вроде бы спокойно, но каждое слово падало на него ударом тяжелого молота. Бет была в бешенстве, и ему было почти страшно находиться с ней сейчас в одной комнате. Поразительно, как ей удавалось даже в минуты сильнейших душевных переживаний сохранять ровный тон… Наверно, их обучали этому трюку на факультете психологии. Уилл размышлял сейчас о внешней стороне дела, даже не решаясь постичь суть того, что переживала его жена.
— Я вот уже несколько месяцев только об этом и думаю, а ты… ты только что вспомнил. Это ве-ли-ко-леп-но… — Наконец-то ее голос начал повышаться, и Уиллу от этого стало немного легче. — Хорошо, допустим, ты всегда туго соображаешь спросонья. Именно поэтому я и оставила тебе записку. Ты прочитал ее утром. После этого у тебя был весь день…
— Я не в потолок плевал весь этот день, дорогая…
— О, конечно. Ты весь в работе. Но почему у тебя в голове нет ничего, кроме твоей работы? Почему ты мне сейчас говоришь об этом? Ты что, оправдываешься? Ты, забывший о самом важном, что есть у нас с тобой. Точнее, о том, чего у нас с тобой до сих пор нет! Уилл, я… Я не могу есть, я не могу спать, у меня все из рук валится, потому что я думаю об этом. Каждый день, каждую минуту. Я и рада бы не думать, но у меня не получается. А ты только что вспомнил…
Глаза ее увлажнились.
— Что они тебе сказали, Бет?
— Нет, Уилл, не думай, что тебе удастся так легко перевести разговор на другую тему! А если тебе на самом деле так интересно, что они мне сказали, ничто не мешало тебе пойти туда сегодня вместе со мной и услышать все собственными ушами!
Действительно, ему ничто не мешало. Больше того, он был обязан пойти туда сегодня вместе с Бет. В самом деле, как он мог забыть? Как?!
Уилл стоял потупившись и ломал голову над тем, как бы помягче увести разговор в сторону от обсуждения его «забывчивости» и навести его на обсуждение конкретных итогов ее визита в клинику. И чем дольше он так стоял и молчал, тем меньше у него оставалось шансов на успех. Таким трюкам надо учиться. Пожалуй, Бет это не составило бы никакого труда.
— Любимая, я виноват перед тобой. Мне стыдно, и я презираю себя за то, что забыл сегодня обо всем на свете. Я действительно не заслуживаю твоего прощения. Но я на самом деле очень хочу знать, что они тебе сказали! Клянусь, у тебя будет куча времени, чтобы наказать меня за забывчивость, но сейчас, пожалуйста, расскажи о своем визите в клинику. Я тебя очень прошу.
Она долго сидела молча, вертя в руках деревянную ложку, а потом тихо — так, что Уиллу пришлось напрячь слух, чтобы ее услышать, — сказала:
— Они меня даже не осмотрели. Мы просто поговорили. Мне сказали, что нам лучше попробовать снова. И лишь через три месяца, если ничего не выйдет, можно будет говорить о каком-то медицинском вмешательстве. — Она всхлипнула и потянулась за носовым платком. — Они опять сказали, что мы оба более чем здоровы и никаких препятствий в этом отношении быть не может. Сказали: пробуйте снова.
— Так это же отличные новости! — торопливо проговорил Уилл и тут же понял, что вновь допустил ошибку. Такая преувеличенно бодрая реакция на слова Бет была неуместна. Только сейчас он понял, что, пожалуй, должен был поддержать минорное настроение жены, дать ей спокойно выговориться. А он фактически заткнул ей рот в самом начале своим идиотским восклицанием…
— Ты полагаешь? Тебе в самом деле кажется, что это отличные новости, Уилл? Ты знаешь, а у меня ощущение, что я не узнала сегодня ничего нового. Я шла туда за результатом и за объяснениями того, что происходит. Я получила результат? Нет. Я получила объяснения? Нет. Мне лишь в очередной раз сказали, что у меня великолепные яичники, а у тебя первосортная сперма. Это все очень здорово. Но мне по-прежнему не дает покоя один и тот же вопрос: какого черта в таком случае мы не можем зачать ребенка?!
Бет швырнула ложку о стену, забрызгав обои томатным соусом, и выбежала. Уилл после некоторого замешательства бросился за ней, но она с грохотом захлопнула дверь спальни прямо перед его носом. Он услышал, как она, оставшись одна, наконец дала волю слезам.
Вернувшись на кухню, Уилл без сил опустился на стул. Черт подери, как он мог испоганить себе и ей весь этот вечер? Именно этот? Он же сам вызвался идти в клинику вместе с ней. Еще хвастался, что ему ничего не стоит сбежать с работы днем на пару-тройку часов. А вместо этого машинально пробежал глазами ее утреннее послание и мгновенно выкинул его из головы. Как мусор. Мало того, ему еще хватило наглости послать ей электронное сообщение с просьбой о помощи.
Он давно подозревал, что его одержимость работой имеет в глазах Бет вполне конкретное объяснение — тем самым он пытается спрятаться от серьезной проблемы и даже угрозы, нависшей над их семейной жизнью: у них за плечами четыре года брака и два года секса без предохранения, а Бет до сих пор не смогла забеременеть. Все выглядело именно так, но жена ошибалась. Уилл всегда был одержим работой. Сначала учебой, теперь работой. Всегда. Таким уж он уродился.
Зазвонил телефон.
— Уилл?
— Привет, пап.
— Понравился Гендель?
— Не то слово. Господи, какой же я идиот! Это я должен был позвонить тебе. Извини.
— У тебя грустный голос. Что-то случилось?
— Нет, просто устал. День выдался тяжелый. Помнишь, из-за чего я сорвался с концерта? Ну вот… Решил копнуть то убийство поглубже, выйти за рамки сухих цифр криминальной статистики. И увлекся…
Он буквально кожей чувствовал присутствие Бет за дверью спальни и необходимость бросить все, идти туда, дергать ручку, умолять ее простить его и выйти.
— Да, это интересно. И у тебя что-то получается?
— Я выяснил, что погибший был сутенером и хозяином злачного заведения.
— М-да… А с другой стороны, чему тут удивляться? Это же Браунсвилл. В любом случае с удовольствием прочитаю твою заметку. Подожди… — Отец отошел от телефона и вернулся только через полминуты. — Линда торопит. Идем на званый ужин. Там будут большие люди. Ладно, пока. Созвонимся!
Даже по выходным отец и его сожительница — Уилл не мог заставить себя называть эту женщину иначе — охотно выезжали в свет и посещали всевозможные благотворительные акции. При этом отец брезговал традиционными формами меценатства и участвовал лишь в необычных проектах. «Отдавать деньги просто. Другое дело, когда ты еще отдаешь свое время и силы», — любил повторять он и всегда припоминал по этому случаю поговорку: «Не кошелек раскрой, а сердце!» В кабинете отца висела большая фотография, на которой были изображены он сам и бывший президент страны — оба в рабочих спецовках, карабкающиеся вверх по какой-то шаткой лесенке. У президента в руках, кроме того, был молоток. В день, когда фотограф запечатлел их вместе, они принимали участие в одной из самых нестандартных благотворительных акций — строительстве дома для неимущих в Алабаме.
Уилл положил трубку и — по инерции — принялся размышлять об увлечении отца. Не все в нем было так просто. Кое-кто говорил, что таким образом Уильям Монро-старший просто страхует свою карьеру и упрочивает репутацию «достойного человека». А сам Уилл подозревал, что эта благотворительность — своего рода регулярный взнос отца в дела протестантской общины, имевшей сильнейшие лоббистские возможности в тех структурах, которые ведали новыми назначениями в Верховный суд США. Конкуренты отца тоже даром времени не теряли — многие из них слыли активными членами местной общины. И Уильям Монро-старший также не имел права оставаться в стороне.
Он наконец тяжело поднялся со стула, направился в спальню и обнаружил, что дверь открыта. Бет спала. С минуту постояв у постели, он вернулся на кухню, съел холодные спагетти и пошел в гостиную. Настроение было мерзкое. Час назад он своими руками воздвиг между собой и женой глухую кирпичную стену, и за это время она не дала ни одной трещинки.
Плеснув себе немного виски, он уселся перед телевизором и включил Си-эн-эн.
«…Теперь к международным новостям. В Лондоне разгорается министерский скандал. В атаку на канцлера казначейства Гейвина Кертиса пошла местная церковь. Епископ Бирмингемский выступил с обвинительной речью в палате лордов…»
Уилл присмотрелся. Кертис выглядел гораздо хуже, чем во время их последней встречи, когда Уилл еще учился в университете. Тогда Кертис был одним из лидеров оппозиции и возглавлял ведомство природных ресурсов и окружающей среды. В Оксфорд он приехал, чтобы выступить на студенческих дебатах. Уилл тогда редактировал новости в местной студенческой газете «Черуэл», и ему посчастливилось взять у Кертиса интервью один на один.
Личность Кертиса произвела тогда на Уилла сильное впечатление. Во-первых, он не разговаривал с ним как с ребенком. Хотя мог бы, учитывая, что на момент их беседы Уиллу не исполнилось и девятнадцати. Нет, он вел себя с долговязым студентом как с равным. И совершенно не походил на политического и государственного деятеля. Скорее на университетского преподавателя. То и дело ссылался в разговоре на тот или иной фильм или книгу. Сыпал цитатами из работ голландских богословов эпохи Возрождения и спорными сентенциями из картин никому не известных польских режиссеров. Порой Уиллу казалось, что они говорят на разных языках. Тогда он преисполнился твердой уверенности в том, что карьера Кертиса прервется очень скоро — большая политика, как известно, не терпит интеллектуалов. Каково же было удивление Уилла, когда Кертиса сделали членом британского кабинета и вручили ему один из самых престижных и ответственных министерских портфелей.
По Си-эн-эн показывали седого англиканского иерарха в сером костюме и малиновой рубашке. Из-за полопавшихся сосудов его лицо с дряблой кожей едва ли не сливалось по цвету с рубашкой. Репортер Си-эн-эн сказал, что это лидер течения, наиболее близкого по духу к американской Церкви Воскрешенного Христа — самому консервативному крылу мирового протестантизма. Епископ с экрана телевизора во всеуслышание называл Кертиса великим грешником, обвиняя в разворовывании средств из «общественного кармана», и призывал отлучить его от Церкви.
Уилл выключил телевизор, вернулся в спальню и сел за компьютер. Он знал, что Бет теперь будет спать до утра. Ему мучительно хотелось разбудить ее и поговорить по душам. В конце концов, они сами установили правило: никогда не ложиться спать не помирившись. Но он понимал, что именно сегодня, именно сейчас ее лучше не трогать. Потому что будет только хуже.
Ему всегда нравилось наблюдать за спящей Бет. Во сне ее лицо было необыкновенно подвижно, словно жило собственной жизнью. Очень часто Уилл просыпался от того, что Бет во сне смеялась. Но сегодня ей было явно не до смеха. Темные волосы обрамляли бледный лоб, на котором застыла печать обиды и глубокой тревоги. Ему захотелось провести ладонью по ее щеке, заставить ее улыбнуться во сне. Но он сдержался. А вдруг она проснется? И неприятный разговор возобновится? Нет, лучше оставить все как есть.
Включив ночник, Уилл решил быстро написать статью про Макрея и отправить ее по электронной почте Хардену. Уставившись в пустой экран текстового редактора, он принялся размышлять о Летише, Говарде и обо всем, что ему довелось увидеть на улицах Браунсвилла. Но мысли отчего-то сами собой возвращались к Бет. Бет была одержима мыслями о беременности. Но что-то действительно мешало им зачать ребенка, как это делают все. Ему нравилась позиция консультирующих их врачей — не торопиться, не переживать попусту, пробовать снова. Все портило нетерпение Бет. Чем больше она ждала, тем меньше ей хотелось ждать. Чем больше ее просили успокоиться, тем больше она нервничала. Ей нужен был точный диагноз и четкий план действий.
Но беременность для Бет не была самоцелью. В последнее время ее действительно стало раздражать, что Уилл так много времени и сил отдает работе. Раньше его честолюбие вызывало в ней восторг, она даже называла его сексуальным. Ее восхищало желание Уилла самоутвердиться и дистанцироваться от славы отца. Когда ему исполнилось восемнадцать, отец предложил ему приехать в Америку — ему не составило бы никакого труда устроить сына в Йельский университет. Уилл демонстративно отказался. Когда он рассказал об этом Бет, она одобрила его решение. Но теперь те времена прошли, и жене стало казаться, что Уиллу пора скорректировать список жизненных приоритетов.
Он заснул в пятом часу. Ему снилось озеро, и он пересекал его, стоя в утлой лодке с опущенным в воду веслом, как венецианский гондольер. На берегу с зонтом в руках стояла женщина. Наверно, Бет… Впрочем, с такого расстояния он не мог разглядеть ее лица. Прищурившись, он всматривался в ее черты, но глаза слепило солнце, и женщина осталась неузнанной.
Понедельник, 10:47, Манхэттен
«Грешник или праведник? Нью-йоркская история жизни и смерти».
Потрясенный, Уилл не мог отвести глаз от заголовка, помещенного не на шестой, не на пятой и даже не на третьей, как в прошлый раз, а на первой полосе! Уилл без конца разглядывал этот заголовок и свой материал под ним в метро, а потом на улице, когда, словно зомби, не видя дороги, шел к редакции. И даже сидя за рабочим столом, нет-нет да и бросал в его сторону вороватый взгляд.
Почтовый ящик Уилла ломился от поздравлений, половина из которых поступила от коллег, сидевших в радиусе десяти метров от него, а другая половина — от друзей, живших в разных концах света и узнавших об успехе Уилла из версии номера.
Он как раз принимал очередные поздравления по телефону, когда за его спиной по корзалу пронесся и тут же утих шумок: в помещении появился Таунсенд Макдугал собственной персоной. Он настолько редко спускался со своего Олимпа, что каждое его «явление народу» запоминалось надолго. Все присутствующие невольно подтянулись, на всех лицах застыли сдержанно-вежливые улыбки. Эми Вудстайн торопливо взбила прическу, а Дэн Шварц ловким движением столкнул пачку «Мальборо» в приоткрытый верхний ящик стола.
Журналисты еще не привыкли к Макдугалу, назначенному главным редактором всего полгода назад. Казалось, уж кого-кого могли назначить, но только не его. Прежние редакторы были сплошь либеральными евреями вроде Вуди Аллена и Филиппа Рота. Но Макдугал был не таков. Он происходил из семьи самых рафинированных аристократов Новой Англии. Его прямой предок приплыл в Америку вместе с первыми поселенцами. Летом он носил панаму, а зимой — теплые туфли с кисточками. Но не это больше всего встревожило ветеранов «Нью-Йорк таймс» при известии о его назначении, а то, что Таунсенд Макдугал был ревностным христианином.
Нет, он пока еще не ввел в рабочий распорядок обязательные семинары по Закону Божьему и не заставлял репортеров возносить молитвы над гранками, но перемены, вызванные пришествием Макдугала, вскоре почувствовали все. Журналистский стиль «Нью-Йорк таймс» всегда отличался циничностью и даже отчасти насмешливостью в отношении христианства. Никому из репортеров и в голову не приходило, что христианство играет важную роль в жизни Нью-Йорка. Им почему-то казалось, что религиозное чувство развито лишь в Старом Свете… Ну или в крайнем случае в южных штатах. И уж конечно не среди продвинутых людей.
Никто не писал об этом прямо и даже не намекал в статьях, но это проглядывало между строк почти в каждом номере газеты. Девиз «Верь в Христа» журналистам казался уместным лишь в виде надписи на футболках домохозяек — преданных фанаток неистовых в своем пафосе телевизионных проповедников… Или в виде наклеек на бамперах машин членов общества «Анонимные алкоголики», для которых вера — клин, которым они безуспешно пытаются выбить другой клин, спиртовой…
Появление в газете Таунсенда Макдугала пошатнуло устоявшиеся основы. Отныне журналисты выверяли каждое свое слово — не дай Бог, — закрадется крамола, которую раньше и крамолой-то никто не считал. Отныне религия уже не казалась ни дурным тоном, ни последним прибежищем негодяев. Она стала тем, чем была всегда, — важнейшей нравственной составляющей человеческой цивилизации.
Эти перемены произошли в первые же несколько недель и затронули все полосы, в том числе посвященные моде и спорту. При этом Макдугал не рассылал внутри редакции никаких циркулярных писем. Он просто «дружески» подправил стиль в одной заметке, потом в другой… Этого хватило, чтобы все сделали нужные выводы на будущее.
И вот он шел по длинному проходу корзала отдела городских новостей, вперив взгляд в полуобернувшегося к нему Уилла Монро.
— Извини, сейчас не могу говорить, — торопливо пробормотал тот и положил трубку.
— Добро пожаловать в святая святых, Уильям. На первую полосу лучшей газеты мира!
Уилл мгновенно покраснел. И дело было отнюдь не в поздравлении и даже не в том, что оно было получено от человека, не поленившегося ради этого покинуть на время свой роскошный кабинет. И не в том, что громовой голос Макдугала разнесся по всему залу, достигнув ушей каждого из присутствующих. Причина была в том, что Макдугал назвал его по имени. Между тем Уиллу казалось, что его отец и Макдугал — дружившие еще со студенческой скамьи — договорились между собой «забыть» о том, что последний является начальником Уилла. Уилл знал, что его успех в любом случае будет расценен многими как достижение выскочки. Что же будет теперь, когда Макдугал при всех обратился к нему по имени?..
Уилл уже знал, что всего за час из этого зала по всей редакции разлетятся ехидные электронные вопросы: «Угадай, кто из наших любимчик босса и почему?» И никому не будет уже никакого дела до того, что Уилл нашел работу точно так же, как и другие: отправил резюме и успешно прошел собеседование. Теперь никто в это не поверит.
— Ты неплохо начал, Уильям. Очень неплохо. Уцепился за довольно рядовой случай, раскопал интересные подробности и написал шикарный материал, достойный первой полосы. Это свидетельство мастерства. Признаюсь по секрету, — все столь же громовым голосом вещал Макдугал, — меня иногда огорчает, что некоторые… более опытные сотрудники нашего издания… не демонстрируют подобного трудового рвения и репортерской хватки.
В эту минуту Уилл решил, что Макдугал нарочно устроил это представление и намеренно лепит из него хрестоматийного любимчика. Может, это нечто вроде ритуала посвящения? Подобные «экзамены» не редкость в закрытом студенческом клубе «Черепа» в Йеле, членами которого, как он знал, были в свое время Таунсенд Макдугал и Уильям Монро-старший.
Уилл не сомневался, что похвала Макдугала будет иметь для него катастрофические последствия, с таким же успехом выпускающий редактор мог ткнуть в Уилла пальцем и, обращаясь к коллегам, сказать: «Он ворует у вас идеи заголовков, бейте его!»
— Спасибо, мистер Макдугал.
— Но учти, что теперь мы вправе ждать от тебя большего, Уильям.
И Таунсенд Макдугал вышел из зала той же царственной походкой, что и вошел. Команда «вольно» была отдана в то мгновение, как за ним закрылась дверь. Шварц первым делом вернул сигареты на стол, взял одну и торопливо направился к курилке.
Уиллу захотелось последовать за ним. Вместо этого он машинально набрал номер Бет, но после второго звонка бросил трубку. Еще не хватало хвастаться перед ней, словно подтверждая все выдвинутые против него накануне обвинения. Нет, наказание есть наказание…
— Итак, Уильям…
Это был Уолтон. Он крутанулся в своем кресле и тем самым лишил Уилла последней надежды на спасение. Уолтон весь подался вперед, на лице его появилась издевательски почтительная улыбка. В этот момент он походил на шкодливого мальчишку, задумавшего очередную каверзу.
Бузотеру вот-вот должно было стукнуть пятьдесят, но нечто ребяческое в нем проскальзывало и до сих пор. Он, в частности, был настоящим фанатом компьютерных игр и каждый вечер с головой погружался в фантастические подземелья, отстреливая всевозможную постапокалиптическую нечисть и радостно вскрикивая при переходе на каждый новый уровень.
Уолтон, мягко говоря, был непоседлив. Его руки никогда не пребывали в состоянии покоя. Закончив один телефонный разговор, он тут же набирал другой номер. Работа никогда не ограничивалась для него заметками в «Нью-Йорк таймс». Он выступал по радио, мелькал на телевидении, читал лекции. Несколько лет руководства корпунктом в Дели сделали его в глазах многих признанным экспертом. Уолтон был востребован. Он даже написал и выпустил в свет книгу «Индия Теренса Уолтона». В предисловии говорилось, что эта работа — ни много ни мало — откроет Америке целый новый мир.
Но это был внешний, парадный образ Уолтона. В редакции к нему относились попроще. Ибо знали его получше. Это бросилось Уиллу в глаза еще в самые первые дни его работы. Тот факт, что Уолтона посадили в один закуток с новичком, говорил о многом. Так с настоящими звездами журналистики не поступают. И сейчас он, одержимый мстительным чувством, сильнее, чем когда-либо, хотел выяснить, чем именно Уилл заслужил к себе такое отношение.
— Когда ты пришел, мы как раз обсуждали твою статью. Свежо, живенько. Конечно, как это всегда бывает в подобных случаях, нашлись скептики, усомнившиеся в достоинствах твоего материала… Но среди нас, твоих друзей, таковых нет и быть не может, Уильям.
— Уилл. Просто Уилл.
— «Уильям» звучит солиднее. Вот и главный редактор, как видим, придерживается такого же мнения. Но как бы то ни было, вопрос не в этом. А вот в чем: почему эта статья оказалась на первой полосе? Какой значимый социальный феномен она раскрывает, чтобы быть удостоенной отведенного ей места? Боюсь, наш новый редактор еще не вполне представляет себе значение левого «подвала»[2]. Его придумали вовсе не для размещения остроумных и в целом очень миленьких, но сугубо развлекательных заметок. Каждый сантиметр первой полосы должен быть окном в новый мир, понятно? Если он поднимает проблему, то это должна быть проблема с большой буквы. Если он рассказывает о человеке, то этот человек должен быть фигурой.
— Уверен, мой материал поднял именно такую проблему. Он бьет по утвердившимся стереотипам в сознании жителей Нью-Йорка. Личность моего героя отвечала всем внешним признакам типичного персонажа криминальной сводки новостей, но в действительности он оказался совсем другим человеком.
— Да, это ты подметил. И подметил здорово. Блестяще! Но все же советую как можно критичнее отнестись к этому материалу. Не ради него самого — возможно, ты прав, и он не заслуживает критики, — а ради собственного будущего. Позволю напомнить тебе поговорку, которую должны знать все новички, причем не только в бильярде: «Один шар закатить несложно, сложно выдать серию!» Даже если ты раскопаешь еще одну подобную историю про «маленького человека», не думаю, что она столь же сильно заинтересует эту газету. Во всяком случае, она точно не заинтересовала бы ту «Нью-Йорк таймс», в которой я имел честь проработать столько лет. Так что, Уильям, повторю еще раз: один шар закатить несложно.
Уилл, по-детски обидевшись, молча уткнулся носом в монитор своего компьютера. В папку «Входящие» как раз упало свежее письмо. От Эми. В строке «Тема» значилось короткое предложение: «Кофейку?»
Через несколько минут Уилл переступил порог необъятной редакционной столовой. Он решительно прошел мимо низких застекленных витрин, на которых была разложена сувенирная продукция: футболки и бейсболки с логотипом газеты, игрушечные модели древних грузовичков, на которых «Нью-Йорк таймс» раньше доставлялась подписчикам, и прочая ерунда. Сзади на плечо ему легла маленькая рука. Он обернулся и увидел невесть откуда возникшую за его спиной Эми. В свободной руке у нее дымилась чашка с ароматным травяным чаем.
— Хотела извиниться перед тобой за этого засранца. Хотя, если подумать, у нас все такие. У каждого наблюдается хронический избыток тестостерона.
— Да ничего, собственно, не случилось…
— Все мы конкурируем друг с другом, Уилл. А Терри Уолтон особенно.
— Это заметно.
— Ты в курсе, как он тут оказался?
— Я только знаю, что он был шеф-редактором «Нью-Йорк таймс» в Дели, но потом его отозвали.
— Его заподозрили в том, что он прикарманивал казенные денежки. Доказать, понятно, ничего не удалось, иначе его вообще бы уволили. Но информация, говорившая не в пользу Терри, поступала от источников, вполне заслуживающих доверия. И если бы дело было только в деньгах…
— А в чем еще?
— Это строго между нами, хорошо? Ну, скажем так, прислушайся к моему доброму совету и не оставляй без присмотра свой журналистский блокнот, когда Терри крутится где-нибудь поблизости. А когда говоришь по телефону в его присутствии, прикрывай трубку ладонью.
— Не совсем понимаю…
— Терри заимствует не только чужие деньги, но и чужие идеи. И в этом достиг настоящего искусства. Знаешь, как его прозвали, когда он работал на Ближнем Востоке? Багдадский вор!
Уилл усмехнулся.
— Ничего смешного, между прочим. Я могу назвать тебе с десяток имен журналистов, готовых под присягой подтвердить все это и еще добавить кое-что от себя. Я не шучу, Уилл, прячь свои блокноты от его глаз и никогда не обсуждай с ним идеи своих заметок. В противном случае будешь лить потом крокодиловы слезы.
— Теперь я понимаю, почему он сам так шифруется.
— Ты о чем?
— Ты обратила внимание, какой у него почерк? Без лупы ни одну его бумажку не прочитаешь. И это не случайно. Он ворует сам и того же ждет от других.
— Вот-вот. Будь с ним осторожен.
Вернувшись на рабочее место, он застал там Глена Хардена, который как раз приклеивал к монитору его компьютера записку: «Загляни ко мне, как будет время. Глен».
— А вот и ты, легок на помине. К нам обратились за помощью ребята из общенациональной редакции. Так что твой путь, парень, теперь лежит на запад.
— В каком смысле?
— В прямом. Отправляешься в Сиэтл. Бейтс повез жену в роддом, и им больше некого туда послать. А на месте у них никого нет. Гордись, ты протягиваешь руку помощи ребятам, чья вотчина — первые восемь полос. — Харден пожевал губами и скосил глаза на Терри, который был занят телефонным разговором и сидел к ним спиной. — Поначалу я предложил Уолтона, но старая лиса на ходу придумал уважительную причину, чтобы отвертеться. И, в свою очередь, ткнул пальцем в тебя. Так что, Уилл, в путь. Ступай к Дженнифер, она выпишет тебе командировочные и закажет билет.
— Спасибо… — неуверенно улыбаясь, пробормотал Уилл.
В том, что его рекомендовал Уолтон, чувствовался некий подвох. С другой стороны, ему впервые доверили серьезное задание, связанное с работой в другом конце страны. Уилл знал, что за снобы работают в общенациональной редакции, и понимал, что Харден обязан был предложить им лучшую кандидатуру. И предложил его. А это честь, как ни крути. Честь и ответственность. Так что, похоже, его карьера действительно резко пошла в гору…
— Только не забудь захватить зонтик и калоши!
Вторник, 10:21, штат Вашингтон
Христианство и музыка в стиле кантри. Радиостанции, специализирующиеся на этих темах, можно поймать в Америке всюду. Даже если специально укрыться от человеческой цивилизации в какой-нибудь землянке среди поросших диким вереском болот, то и там до вас обязательно дойдет слово Божье, разносимое волнами ультракороткого диапазона. Горные перевалы штата Вашингтон не были исключением.
В какой-то момент Уилл понял, что они приближаются к цели. Машина, медленно ползущая вперед по раскисшей дороге, наконец добралась до той точки, откуда уже можно было разглядеть синие и красные проблесковые маячки спасательных фургонов. Там же вдоль обочины тянулись белые пэтээски[3], увенчанные спутниковыми тарелками.
Уилл отправился в командировку вместе с фотографом, который, в отличие от него самого, подготовился к заданию как следует. Во-первых, он взял с собой целую кучу снаряжения, решив не ограничиваться репортерской тужуркой с миллионом карманов (по которым можно было, наверно, рассовать полный комплект деталей ядерной бомбы). Но главное — он сам был экипирован на зависть: в веллингтоновских сапогах до колен, непромокаемом комбинезоне и перчатках, которые выглядели так, словно их сделали по спецзаказу специалисты из НАСА.
Уилл выбрался из машины, остановившейся на небольшой возвышенности, и мгновенно провалился по колено в ледяную жижу, сковавшую холодом ноги. Лишь через несколько минут он поднялся на борт полицейского катера, который один за другим обследовал полузатопленные дома. На крыше ближайшего молча сидела женщина, прижимавшая к груди самое дорогое, что у нее было, — толстого домашнего кота. Чуть поодаль мужчина, чудом удерживавшийся на жестяном почтовом ящике, рыдал, глядя на свой дом и видя, как вода медленно поглощает все нажитое им добро.
Через пару часов Уилл вернулся во взятую напрокат машину, промокший до нитки и продрогший до костей. Включив от автомобильного аккумулятора свой ноутбук и открыв текстовый редактор, он набрал первую строчку: «Жители Северо-Запада привыкли считать себя специалистами по борьбе со всевозможными природными катаклизмами, но очередная атака стихии оказалась слишком сильной даже для них». Ниже Уилл привел несколько фраз пострадавших от наводнения, добавил сухой официальной статистики и в самом конце своими словами передал проклятия, возносимые небу рыдавшим на почтовом ящике обывателем. Заметка была готова.
Вернувшись в отель и приведя себя в порядок, он первым делом позвонил Бет. Она уже была в постели. В двух словах Бет рассказала ему, как прошел день, а он, в свою очередь, в самых сочных красках передал то, что ему только что довелось увидеть. Темы их последнего разговора — если ту ссору вообще можно было так назвать — они старательно избегали. Этот разговор не был окончен, но продолжать его у них обоих пока не было сил.
Согревшись и перекусив, Уилл включил местные новости и попал как раз на репортаж с того места, откуда только что вернулся. Он даже узнал лица журналистов, некоторых спасателей и жертв. Уилл готов был снять шляпу перед репортером, который вел прямое включение — он до сих пор находился там.
«…Через несколько секунд — новые подробности расследования убийства Пэта Бакстера…»
Уилл отвернулся от телевизора и сел за компьютер.
«…Напомним, что убитый — белый мужчина пятидесяти пяти лет — был найден мертвым в собственном доме… Полиция полагает, что преступники проникли внутрь, взломав двери… В прихожей царил беспорядок, но на первый взгляд ничего из вещей не пропало… Бакстер находился под наблюдением в течение нескольких последних лет… Проходил по делу анонимного Взрывателя в качестве одного из подозреваемых… У погибшего не было родственников…»
Слова, произнесенные диктором, заставили Уилла резко крутануться в кресле и впиться глазами в экран.
Анонимный Взрыватель…
Диктор уже говорил о другом. Уилл вновь переключился на компьютер и набрал на странице «Гугл»[4] «анонимный Взрыватель». Сразу же появилось множество ссылок на сайты, где рассказывалось об одном из самых странных дел в истории ФБР. Некий неизвестный на протяжении нескольких лет рассылал по государственным учреждениям бандероли со взрывчаткой, детонатор которой срабатывал при вскрытии конверта. В какой-то момент аноним опубликовал в прессе «манифест», в котором излагал причины ненависти, которую он питал к американскому государственному устройству. Психологи из ФБР, внимательно изучив этот документ, пришли к выводу, что его автор — человек, помешанный на анархистских идеях и имеющий хорошее техническое образование.
Уилл кликнул на одной из ссылок, и перед ним открылась заметка, опубликованная на сайте «Сиэтл таймс»:
«…Действия анонимного Взрывателя явились крайними проявлениями местных экстремистских настроений, царивших здесь в 90-е годы и во многом нагнетавшихся усилиями покойного Пэта Бакстера. Именно он был одним из самых активных сторонников создания „гражданской милиции“, пугал рядовых американцев заговором, якобы организованным против них их же собственным правительством, и всячески призывал их вооружаться „в преддверии решающей схватки“. Настроения эти получили впоследствии довольно широкое распространение по всей стране, но зародились они именно на северо-западном побережье…»
Уилл переключился на изучение онлайн-архива «Нью-Йорк таймс». Первые, самые ранние заметки о «гражданской милиции» были написаны откровенно снисходительным тоном. «Милиционеры» представали перед читателем в образе, этаких чудаковатых бородатых бойскаутов — пожилых, не очень образованных провинциальных фермеров, не наигравшихся в детстве в войну. Однако впоследствии тон статей резко изменился.
В 1992 году в Руби-Ридж произошла первая серьезная стычка, заставившая прессу по-другому взглянуть на «гражданскую милицию». В перестрелке с федеральными агентами были убиты жена и ребенок одного из «милиционеров». А год спустя состоялась печально знаменитая осада в Вако, штат Техас. И мир — во всяком случае, нью-йоркская пресса, — открыл для себя другую Америку. «Милиционеры» утверждали, что Вашингтон стал штаб-квартирой и мозговым центром сил зла, что ненавистная Организация Объединенных Наций готовится учредить на всей планете новый мировой порядок, под пятой которого будут страдать все свободные люди. Тогда же появились и стали активно распространяться слухи о таинственных «черных вертолетах», зависавших в ночное время над сельскими штатами. Тогда же «милиционеры» впервые обратили внимание общественности на цифры на обратной стороне дорожных указателей. Не иначе это были какие-то координаты… Не иначе американское военное командование отдало приказ расчертить всю страну на квадраты, чтобы в «день Ч» армии было легче осуществить вторжение и загнать в концентрационные лагеря миллионы собственных сограждан.
Чем больше Уилл читал обо всем этом, тем больше изумлялся. «Милиционеры» всерьез рассуждали о вселенском масонском заговоре, о тайной военной мобилизации, об особом кодировании выпускавшихся в обращение денежных банкнот, о секретных «пактах» американского правительства с крупнейшими европейскими банками, подконтрольными ООН… Самое смешное, что многие этому верили. А некоторые были настолько запуганы перспективой оказаться в концлагере, что бросали свои дома и вместе с семьями переселялись в самые, глухие уголки Айдахо и Монтаны. «Милиционеры» отказывались от всего, что так или иначе связывало их с государственными структурами: демонстративно избавлялись от удостоверений личности и водительских прав, не подписывали никаких официальных бумаг и документов, и даже пользовались домашними электрогенераторами.
И это были уже не безобидные игры. Вторая годовщина осады в Вако была «ознаменована» взрывом муниципального здания в Оклахома-Сити, жертвами которого стали сто шестьдесят девять человек. И каково же было изумление всей Америки, когда пойманные преступники оказались вовсе не пресловутыми исламистами-шахидами, а обычными белыми ребятами, питавшими лютую ненависть к собственному государству.
Уилл отыскал в архиве «Сиэтл таймс» фото Пэта Бакстера, сделанное на съезде «гражданской милиции» в Монтане в 1994 году. Съезд внешне здорово напоминал обычную фермерскую ярмарку. Бакстер стоял за импровизированным прилавком и торговал армейскими сухими пайками. Видимо, он неплохо наживался на этой своей милицейской идее, снабжая желающих бежать от правительства палатками, продовольствием, камуфляжем и, конечно, оружием. В среде своих соратников Бакстер не был главной фигурой, но, безусловно, пользовался известностью и уважением. «Сиэтл таймс» цитировала слова другого известного лидера движения — Боба Хилла: «Не стало истинного патриота! Гибель нашего товарища явилась тяжелым ударом для всех нас, но мы еще теснее сплотим наши ряды. Защитим свободу!»
Среда, 09:00, Сиэтл
Проснувшись в девять утра по местному времени — и в полдень по нью-йоркскому, — Уилл сразу же посмотрел на свой телефон. Пропущенных вызовов не было. Ни одного. Он включил карманный компьютер и просмотрел почту — одни рекламные объявления. Это было странно.
Не поднимаясь с постели, он перетащил на нее свой ноутбук и первым делом пробежал свежий выпуск «Нью-Йорк таймс». Его заметки не было. Он снова, уже гораздо внимательнее, просмотрел все материалы, в которых упоминались Атланта, Чикаго и Вашингтон. Ничего. Лишь одна заметка из Сиэтла. Но это была перепечатка короткой сводки Ассошиэйтед Пресс, составленной уже утром. Черт возьми…
Он набрал номер Бет. Секретарь больницы перевела звонок прямо в ее кабинет.
— Привет, малыш. Ты покупала сегодня «Нью-Йорк таймс»?
— Спасибо, хорошо. Как мило, что ты захотел узнать о моем самочувствии.
— Извини, я просто… Так покупала?
— Подожди. — Долгая пауза. — Газета у меня перед глазами. Что ищем?
— Мою заметку.
Бет откликнулась только через несколько минут.
— Нет тут никакой твоей заметки. Может, они хотят, чтобы ты еще поработал над этой темой?
Уилл поджал губы. Нет, ему здесь больше нечего делать, и начальству прекрасно об этом известно. Свой репортаж он выдал еще вчера. Сегодня информационный повод уже утрачен.
— Ты все просмотрела?
— От корки до корки, Уилл. Мне очень жаль. Ты хочешь сказать, что они просто проигнорировали твой материал? Может быть, им что-то в нем не понравилось?
Она была права. Его материал просто проигнорировали.
Уилл долго и напряженно смотрел на телефон, прежде чем набрать номер редакции. Он решил про себя, что если трубку возьмет не Дженнифер, а кто-то другой, то он ее тут же бросит. Но ему повезло.
— «Нью-Йорк таймс», национальная редакция.
— Привет, Джен. Это Уилл Монро из Сиэтла.
— О, привет, привет. Кого тебе? Сьюзан?
— Нет, погоди. Ты видела заметку, которую я присылал вчера? О наводнении? Что с ней стало?
Дженнифер ответила после недолгой паузы:
— Ну так… Я слышала, о ней тут говорили. Что она неплохая, но ты должен был, прежде чем посылать ее, согласовать это по телефону. И что если бы ты догадался позвонить, то получил бы отбой.
— Погоди, погоди, но мы же договаривались с Харденом… Я же не сам сюда поехал, меня командировали! Джен, ты точно ничего не путаешь?..
Впрочем, все это были пустые слова. Уилл и сам уже понял, что в Сиэтл его отправили «на всякий пожарный». На случай, если в зоне наводнения произойдет что-нибудь экстраординарное. Стало быть, напрасно он вчера мок и мерз, опрашивая жертв стихии. Уилл покраснел, почувствовав себя дураком, которого ловко провели. Черт, как глупо получилось и каким идиотом он теперь будет выглядеть в глазах коллег!
— Уилл, ты еще здесь? Сьюзан хочет сказать тебе пару слов.
Он не ответил.
— Привет, Уилл. Я в курсе, что тебя послал Харден. И послал по нашей просьбе. Но у нас есть одно четкое правило на все случаи жизни: прежде чем что-то писать, надо позвонить и подать заявку. И если мы решим, что да, надо писать, ты садишься и пишешь. О’кей? Жаль, что так получилось… С другой стороны, раз уж ты там оказался, походи, посмотри… Если отыщешь что-нибудь стоящее, дай знать. И не выключай телефон. Если нам срочно что-нибудь понадобится, я позвоню.
Уилл завтракал, пребывая в самом мрачном, расположении духа. Как ни крути, а он выставил себя на всеобщее посмешище. Дженнифер, конечно, уже растрепала об этом на всю редакцию. Ребята небось весело ржут сейчас над ним в курилках… На всех этажах… Мальчик-мажор, у которого богатый и влиятельный, папочка, наконец-то сел в лужу своей холеной университетской задницей.
Ему оставалось только одно. Последовать совету Сьюзан и отыскать что-нибудь стоящее. Что-нибудь… Как следует потрясти это сонное царство, где есть только вода, лес и помидоры, и выудить нечто такое, что произведет впечатление на его нью-йоркских коллег.
И спустя минуту он уже знал, что нужно делать.
Среда, 15:13, штат Вашингтон
Перелет был недолгим, но малоприятным. Самолет немилосердно трясло, и Уиллу оставалось лишь благодарить Бога за то, что тот надоумил его отказаться от ленча перед вылетом. Зато поездка на машине из Спокана почти вернула ему хорошее расположение духа. Горы по обеим сторонам от дороги были фантастически красивы. Каждую из вершин венчала аккуратная снежная шапка, делая ее похожей на ванильный кекс. Лес, подступавший к самой обочине, был прямым, ровным и таким густым, что сквозь кроны почти не проглядывало солнце.
Он ехал на восток — передвигаясь по краешку гигантского перста, указующего в сторону Канады, — и вскоре пересек административную границу с Айдахо. Позади остался Керр-д’Ален — услышав это название, — многие жители Юга представляли себе какой-нибудь живописный горнолыжный курорт в швейцарских Альпах. На самом деле это была негласная столица анархистского движения «Арийские нации», Уилл как-то видел в еженедельном приложении к «Нью-Йорк таймс» фотографии, сделанные в этом городишке. Бритые затылки, черная униформа с квазинацистскими нашивками, табличка «Только для белых» на въезде. Пожалуй, здесь можно было найти то, что понравилось бы начальству. Но у Уилла был другой план.
Его путь лежал в западную часть Монтаны. Дороги здесь были плохие, но Уилл этого будто не замечал. Он обожал путешествовать по Америке на колесах. Ему нравилось рассматривать рекламные щиты, установленные посреди пустыни и предлагавшие посетить мебельный магазин, который находился на расстоянии сорока — пятидесяти миль. Еще ему нравилось читать забавные наклейки на бамперах проезжавших мимо машин — одни призывали верить в Христа, другие — держаться подальше от политики, попадались даже и такие: «Перед тобой настоящий жеребец, малышка! Посигналь — и мы найдем о чем поболтать!»
Он предварительно договорился по телефону о встрече с Бобом Хиллом. Тот — полностью подтверждая карикатурный образ «бдительного милиционера» — потребовал от Уилла захватить с собой удостоверение личности, а для начала продиктовать номер карточки социального страхования.
— А иначе как я узнаю, что ты — это действительно ты, а не какой-нибудь переодетый федерал?
Уилл задумчиво смотрел на дорогу, пытаясь понять, какая реакция будет у Боба, когда он наведет справки о визитере. Во-первых, он узнает, что Уилл не американец, а англичанин. Ну что ж, это его не огорчит. Американцы традиционно недолюбливают европейцев, но на жителей Британских островов это не распространяется. Англичане считаются как бы предками американцев, и поэтому им можно доверять. Скорее всего Боб узнает и то, что отец Уилла — федеральный судья. Вот это уже хуже. «Милиционеры» терпеть не могли любых представителей органов государственной власти. Но, на счастье Уилла, судей они презирали меньше, чем всех остальных. Некоторые из них даже были «защитниками свободы», вставая на пути зарвавшихся политиканов и нарушая их планы тотального порабощения населения США. Но тут уж как карта ляжет… Если Боб копнет чуть глубже, он легко отыщет в послужном списке Уильяма Монро-старшего такие вещи, которые ему вряд ли понравятся. Оставалось лишь надеяться, что он не станет играть в следователя контрразведки…
Так, что еще? Родители в разводе. Это нехорошо. Это его может обозлить. «Милиционеры», прямо скажем, мало походили на консервативных католиков, осуждавших разводы, но поддерживали некоторые идеи последних, во всяком случае, свято чтили семейные узы.
От этих размышлений Уилла отвлек дорожный знаке надписью: «Добро пожаловать в Ноксон! Население — 230 человек». Он сверился со своей шпаргалкой, составленной со слов Боба. Так, теперь ему нужно было свернуть налево у заправки и ехать по грунтовой дороге. Машину сильно раскачивало на ухабах…
«Ну ничего, они мне за это заплатят…» — подумал Уилл.
Вскоре впереди показалась деревянная калитка. Таблички с номером дома, конечно же, нигде не было видно. Да и самого дома, если уж на то пошло. Уилл собрался было набрать номер Боба, как они договаривались, но вдруг увидел его самого, приближавшегося к машине, и вышел ему навстречу. Хилл оказался пожилым джентльменом в линялых джинсах, высоких ковбойских сапогах и стареньком, затертом до белизны кожаном пиджачке. Лицо его казалось крайне суровым. На нем не было и тени гостеприимной улыбки.
— Боб Хилл? Я Уилл Монро.
— Ну как, быстро добрался?
Уилл тут же поблагодарил Боба за то, что он так подробно описал ему дорогу. Он откровенно льстил старику, пытаясь растопить лед в его глазах. Боб только неопределенно хмыкнул в ответ, провел Уилла за калитку и, кивнув ему, направился в сторону лесной опушки. Вскоре показался дом. Точнее, хижина, весьма искусно укрытая еловыми ветвями со всех сторон и особенно сверху, чтобы ее нельзя было увидеть с вертолета. В узком оконце тускло желтел свет.
Боб долго выбирал подходящий ключ из толстой связки, болтавшейся у него на поясе. Наконец они переступили порог скромного жилища.
— Вот там кресло. Садись, располагайся. Я тебе сейчас кое-чего покажу!
Уилл быстро огляделся по сторонам. На одной из стен висела смятая жестяная табличка с каким-то гербом. Он присмотрелся: ага, «Милиция Монтаны». Справа и слева от нее тянулись фотографии под стеклом и в рамках. На одной из них был изображен хозяин, державший за рога голову оленя. На металлических стеллажах теснились пачки брошюр. Уилл прочитал один из заголовков: «Новый мировой порядок. Операция „Захват“».
— Возьми себе, почитай.
Уилл резко обернулся. Боб Хилл стоял прямо у него за спиной. Бывший морской пехотинец, ветеран Вьетнама, — разумеется, ему не составило бы никакого труда подкрасться неслышно к любому штатскому вроде Уилла.
— Пожалуй… Спасибо… — неуверенно произнес Уилл.
— Говорю, бери. Это я сам написал. Кстати, в соавторстве с покойным Бакстером.
— Так он, выходит, и впрямь был активистом вашего… э-э… движения?
— Я же говорил тебе во время нашего телефонного разговора: он был истинным патриотом. Готовым пойти на все ради защиты свободы нации, даже если сама оболваненная нация и не просила его об этом.
— Оболваненная?
— А как же! Голливуд и политиканы задурили народу голову. Народ не понимает, что его свобода под угрозой!
— И мистер Бакстер, стало быть, готов был защищать эту свободу… любыми средствами?
— Всеми, которые казались ему необходимыми и достаточными, Монро. Ты знаешь, кому принадлежит этот афоризм? Или ты еще слишком молод?
— Боюсь, я еще слишком молод, но мне известно, что так говорили «Черные пантеры»[5].
— Молодец, верно. И если этот афоризм помогал им в борьбе с «белой державой», то нам он поможет в борьбе за нашу свободу.
— Каким образом вы собираетесь бороться? Вы уповаете на силу оружия?
— Давай-ка не будем забегать вперед. У тебя много вопросов. Но у меня на каждый есть ответы. Торопиться нам некуда, мы все обсудим по порядку. Но для начала я хотел бы показать тебе одну штуку. Надеюсь, высоколобых ребят из «Нью-Йорк таймс» она заинтересует.
Хилл уже сидел на шаткой раскладной табуретке перед низеньким металлическим столом, который вполне уместно смотрелся бы в какой-нибудь армейской палатке. Порывшись в бумагах, он извлек два листочка, скрепленных между собой, и передал их Уиллу.
Тот машинально взял документы и тупо уставился в них. Лишь спустя несколько секунд до него дошло, что перед его глазами — медицинское заключение о вскрытии трупа Бакстера.
— Получил сегодня утром из Мизулы.
— А что тут?
— Сам прочтешь, пусть это станет для тебя сюрпризом.
Уилл пробежал глазами рукописные строчки. Это был первый подобный документ, который он видел в своей жизни. Уилла всегда бесила абракадабра, на которой общались между собой врачи и фармацевты. Все слова вроде знакомы, но до смысла докопаться практически невозможно.
Уилл вздохнул и наконец сел в предложенное ему кресло. Лишь с пятого прочтения до него понемногу стало доходить, что было написано в первых двух абзацах. Патологоанатом сообщал в своем свидетельстве, что покойный был застрелен, что пули вызвали обильное внутреннее кровотечение и разворотили Бакстеру кишки. Внизу, в графе «Прочее», имелась скромная приписка: «…на правом бедре обнаружен след от укола, в организме найдены следы сильного анестетика…»
— Его застрелили… — проговорил вслух Уилл. — А еще ему ввели наркоз. Перед тем как застрелить? — Он растерянно посмотрел на Боба. — Довольно странно, не находите?
— Тоже заметил? Ну, читай дальше, и все поймешь.
Уилл снова принялся сосредоточенно читать заключение.
Ну и язык… Да еще написано от руки… Да еще факсовая распечатка…
— Ты переверни страницу! Смотри графу «Видимые повреждения».
— «Повреждения сердца и почек (одной) — незначительные, печени и кишечника — сильные», — прочитал Уилл вслух.
— Ну?
— Что? — непонимающе переспросил тот.
— Как что? Тебя в этой записи ничего не цепляет? Какое-нибудь слово?
Уилл нахмурился и вновь пробежал глазами последнюю запись.
— Одна почка?
— Точно! Правду говорят, стало быть, что в Оксфорд болванов не берут! — воскликнул Хилл, желая показать, что имеет полную информацию о госте, и подмигнул Уиллу. — Ты прав, приятель. Одна почка! Что скажешь? На какие мысли тебя наводит эта запись и еще та, что была раньше? А, Монро? Подумай хорошенько! А впрочем, ладно, я сам тебе скажу.
Уилл с облегчением вздохнул. Манера Боба говорить загадками его уже порядком раздражала.
— Ну так вот, дружище. Что мы знаем? Мы знаем, что Пэту дали наркоз, а потом убили. А когда обнаружили труп, то у него была только одна почка. Ну, теперь понял?
— Убийца удалил у него почку?
— Он не просто удалил у него почку, он убил его именно из-за того, что ему потребовалась его почка! А внешне все было разыграно недурно. Убийство при попытке ограбления. Так, кажется, говорят твои друзья репортеры в криминальной хронике по телевизору? Но это только ширма! Все, что им было нужно от Пэта, — это его почка! И они ее взяли, будь спокоен.
— Но зачем?!
— Господи, Монро, да открой же наконец свои глаза! Ты что, никогда не слышал про эксперименты федерального правительства в области создания биочипов? Ты никогда не слышал про датчики, которые вживляют людям под кожу?
— Зачем правительству вживлять людям датчики под кожу?
— А затем, чтобы следить за каждым их шагом! Между прочим, господин любознательный журналист, есть надежные свидетельства того, что опыты проводятся уже в роддомах на роженицах и младенцах. Хитрая задумка, ничего не скажешь: клеймить отдельных особей в человеческом стаде и следить за ними, начиная с момента их появления на свет и заканчивая моментом кончины!
— Хорошо, оставим пока младенцев. При чем тут Пэт Бакстер? И зачем им было его убивать?
— Зачем убивать? Пути федералов неисповедимы, Монро. Может быть, они хотели что-то ему вживить, но действие наркоза закончилось раньше времени, и он оказал сопротивление. А может, они, наоборот, хотели забрать из его организма то, что было вживлено много лет назад. Кто теперь скажет точно? Может, они хотели изучить его ДНК и понять, чем она отличается от ДНК обывателя? Может, они хотели обнаружить ген диссидентства и вывести его под корень! Что, не слыхал про такой? Газеты читать надо!
— Вы знаете, мистер Хилл, все это звучит весьма неправдоподобно…
— Это тебе так кажется, потому что ты привык жить окруженным коконом лжи и не замечаешь ничего вокруг себя! Ты слыхал когда-нибудь о промывании мозгов? Только не пропагандистском, а самом настоящем — медицинском? Да будет тебе известно, что у федералов есть целый институт, который занимается этой проблемой уже несколько десятков лет. В Пентагоне давно проводятся опыты с медиумами, которые могут убить подопытное животное, не прикасаясь к нему, — одним взглядом. Надо уметь отличать неправдоподобное от невозможного.
Так они говорили еще примерно с полчаса, прежде чем Уиллу удалось повернуть беседу в более практическое русло и заставить Боба вспомнить конкретные детали биографии покойного Бакстера. Выяснилось, что отец Пэта вернулся со Второй мировой без обеих рук. Семья вынуждена была жить на одну скромную солдатскую пенсию. Лишившись работы и достойных жизненных перспектив, Бакстер-старший впал в отчаяние и затаил обиду на федеральное правительство, которое отправило его на войну, а впоследствии фактически отвернулось от него. У Пэта отцовская обида превратилась в ненависть, которая вспыхнула в его душе еще сильнее после того, как эта история в точности повторилась с ним самим в годы войны во Вьетнаме.
Уилл бодро строчил в своем блокноте, радуясь удачной завязке сюжета. Он уже видел, как насытит свой материал живописной «ретроспективой», интригой, которой позавидовали бы многие писатели и голливудские сценаристы. Статья уже начала потихоньку оформляться в его голове.
Уилл попросил показать ему жилище покойного, и они отправились вверх по склону на его машине. Через пару километров впереди зажелтела лента полицейского кордона.
— Дальше не пустят, — предупредил Хилл. А увидев, что Уилл стал лихорадочно рыться в карманах, заметил: — Нью-йоркское удостоверение не откроет тебе здесь ни одной деревенской калитки, не то что полицейского заграждения. Здесь все опечатано.
Уилл выбрался из машины и, приблизившись к желтой ленте вплотную, как следует рассмотрел дом Бакстера. Убогая лачуга. Еще более убогая, чем у Хилла. Что-то вроде сарая, в которых состоятельные фермеры запасают на зиму дрова. Трудно было поверить, что здесь жили люди — и жили годами. Уилл попросил Боба описать ему внутреннюю обстановку.
— Нет ничего проще, — отозвался тот. — Железная койка, стул, стол, печка и радиоприемник.
— Все?
— Все.
— В тюремных камерах и то уютнее.
— Пэт пребывал в постоянной боеготовности. Он жил как солдат.
— Скорее как спартанец.
— Сути дела это не меняет.
Уилл спросил, с кем бы еще он мог пообщаться.
— «Милиция Монтаны» была его единственной семьей, — сурово отозвался Хилл. — Но даже мы знали его не слишком хорошо. К слову, я впервые побывал у него дома лишь вместе с полицией. Меня притащили сюда и спросили, мол, не пропало ли чего… Они всерьез думали, что убийцы были обычными грабителями.
— Убийцы?
— А ты думаешь, хирургическую операцию такой сложности можно произвести в одиночку? Нет, тут работала целая банда. Или как минимум двое — в распоряжении у каждого хирурга есть операционная сестра, это знает каждый школьник.
Уилл подвез Боба до его избушки. Что-то подсказывало ему, что Бакстер был тут главным спартанцем, ведь даже на фоне бедного жилища Хилла его лесная келья смотрелась монастырской ямой для отступников.
У калитки они распрощались, обменялись электронными адресами, и Уилл поехал дальше один. Боб Хилл, конечно, был немного не в себе. Один его рассказ про выявление гена диссидентства чего стоил. Но история с почкой и впрямь выглядела странно. А если предположить, что почку у Бакстера удалили раньше, зачем тогда ему было вводить наркоз перед умерщвлением?
На ближайшей заправке он залил полный бак и подкрепился сандвичем, который запил колой. Сидя у барной стойки придорожного ресторанчика, он по привычке смотрел по телевизору канал «Фокс ньюс».
«…Через минуту новые подробности скандала в Лондоне, который может обернуться отставкой всего британского кабинета…»
Уилл пропустил несколько рекламных роликов, а когда вновь поднял глаза на экран, увидел на них затравленное лицо Гейвина Кертиса, который выбирался из машины у своего министерства, неловко закрываясь папкой от фотовспышек и окруживших его автомобиль репортеров.
«…По свидетельству одной из самых влиятельных британских газет, подлог, обнаруженный в бумагах финансового ведомства, мог быть санкционирован только его высшим руководством. Оппозиция требует открытой проверки деятельности министерства финансов, а представитель мистера Кертиса тем временем продолжает настаивать на том, что все упреки в адрес его патрона являются „заказными инсинуациями“».
Уилл жевал бутерброд и машинально конспектировал все услышанное в блокноте. Теперь шансы Кертиса занять кресло руководителя МВФ, конечно, практически равны нулю. Уилл рассеянно следил, как министр продирается сквозь толпу репортеров к парадной двери министерства, и задавался безмолвным вопросом: а почему у канцлера британского казначейства такая скромная машина? Кертис был третьим по рангу человеком в стране после королевы и премьера, а ездил на вполне банальном авто — из тех, что стоят в самых темных углах провинциальных автосалонов. Неужели все члены британского кабинета живут столь же скромно? Или это личная причуда мистера Кертиса?
Уилл не без труда дозвонился в офис шерифа округа Сандерс и узнал, что Бакстер никогда не был судим, а по делу анонимного Взрывателя проходил свидетелем. За ним действительно было установлено довольно плотное наблюдение, но ни на чем противозаконном его так и не поймали.
Решив, что отчаиваться еще рано, Уилл принялся просматривать собственные записи и наконец наткнулся на фамилию врача, производившего вскрытие: доктор Алан Рассел, отдел медицинской экспертизы, третья лаборатория. Что ж, может быть, он расскажет ему что-нибудь любопытное и заодно прольет свет на действительные причины устранения Пэта Бакстера?
Среда, 18:51, Мизула, штат Монтана
Он опоздал: рабочий день у судмедэкспертов уже закончился, и на двери лаборатории висел замок. Уилл некоторое время препирался с охранником через переговорное устройство, но безрезультатно — весь персонал уже разошелся по домам, и, как ни крути, раньше следующего утра порог данного заведения ему переступить не удастся. Это означало, что Уиллу придется провести ночь в Мизуле.
Его изрядно повеселила вывеска одного из местных отельчиков — «Остановись на постой!», — но завернуть туда он не решился. Вместо этого снял комнату в старом добром «Холидей-Инн», где его ждал сытный ужин, телевизор с исправным пультом дистанционного управления и работающий междугородный телефон.
— По-моему, ты придаешь этой истории преувеличенное значение. Не ищи сложностей там, где их может и не быть, — посоветовала ему Бет, которой он тут же позвонил.
— Они есть, Бет, я в этом уверен. Его не просто убили. Ему перед этим ввели наркоз и скорее всего удалили почку.
— Я бы посоветовала тебе почитать медицинскую карточку этого… э-э…
— Бакстера.
— Да, Бакстера. Может быть, у него была почечная недостаточность. Может быть, он находился на гемодиализе. Ну, что-нибудь такое. Прежде чем искать фантастические объяснения, попробуй исключить все рациональные.
Уилл молчал.
— Уилл? Только не говори мне, что я разрушила интригу твоей будущей статьи!
— С одной стороны, речь идет об убийстве. И не так важно, кто был убит — человек с почечной недостаточностью или жертва похитителей человеческих органов. Другое дело, что версия с похитителями, конечно, пикантнее…
Уилл обрадовался тому, что они с Бет вновь болтали друг с другом как ни в чем не бывало. Словно и не было той ссоры, душевные шрамы от которой, похоже, у Бет потихоньку затягивались.
Четверг, 10:02, Мизула, штат Монтана
Уилл вошел в кабинет доктора Рассела. В глаза ему сразу бросился висевший на стене диплом со знакомой эмблемой: увенчанная двумя коронами раскрытая книга.
— Так вы тоже, значит, окончили Оксфорд? Как давно, позвольте узнать?
— Боюсь, на несколько столетий раньше вас, дружище Монро.
— Что ж, вы неплохо сохранились, доктор Рассел.
— Зовите меня Алан.
Уилл не мог не отметить про себя, что с этим человеком ему будет беседовать приятнее, чем с Хиллом.
— Знаете, Алан, я, честно сказать, еще не уверен, что буду писать об этом случае, но дело Бакстера не лишено интересных подробностей. Вы не находите?
— М-м-м, ну что ж, давайте посмотрим, — проговорил Рассел, открыв какую-то таблицу в своем компьютере. — Так, нашел. Проникающие огнестрельные ранения, обширное внутреннее кровотечение, несовместимые с жизнью поражения внутренних органов, в особенности печени и кишечника.
— Посмотрите-ка в графе «Прочее».
— Так-так… След от укола на правом бедре, следы сильного анестетика в организме.
— Какой давности, Алан? — как можно равнодушнее спросил Уилл.
— Насколько я могу судить, укол был произведен непосредственно перед наступлением смерти.
Уилл мысленно ему зааплодировал.
— Вот видите? Это любопытно, не правда ли? Зачем, спрашивается, колоть мистера Бакстера, а затем убивать?
— Возможно, убийца пытался тем самым облегчить его страдания…
— Вы читали хоть про одного убийцу, который поступал со своими жертвами подобным образом? Это же нонсенс!
— А если предположить, что убийца был не вполне вменяемым человеком, и к тому же врачом по профессии? Вводить наркоз пациентам стало для него привычной процедурой, которую он автоматически проделывает всякий раз, прежде чем произвести какие-то болезненные манипуляции.
— Алан, вы фантазируете.
— Я строю предположения, хотя это и не моя работа, а следователей. А что вы думаете по этому поводу?
— Наркоз обычно вводят перед хирургическими операциями, не так ли? А если предположить, что убийца оперировал Бакстера перед тем, как с ним покончить?
— Оперировал? И по какому же поводу?
— Вы сами отметили в своем отчете, что у трупа была только одна почка, доктор.
Рассел еще несколько секунд недоуменно смотрел на Уилла, а потом вдруг громко расхохотался — да так, что не сразу смог успокоиться и еще долго потом всхлипывал, смахивая кончиками пальцев выступившие на глазах слезы.
— Понимаю… Понимаю, любезный Уилл, к чему вы клоните, — наконец, отдышавшись, проговорил он. — Скажите, дружище, вы когда-нибудь видели вблизи покойника?
Уилл тут же вспомнил труп Говарда Макрея, накрытый шерстяным одеялом с ног до головы.
— Разумеется, — подчеркнуто холодно ответил он. — При моей профессии это неизбежно.
— Тогда за мной!
В морге было вовсе не так холодно, как ожидал Уилл. Ему казалось, что морг похож на гигантский холодильник, где все подернуто инеем и зуб на зуб не попадает. Оказалось — ничего подобного. Во всяком случае, этот скорее походил на обычную больничную палату.
Одна часть комнаты была завешена плотной шторой. Без тени колебания Алан отдернул ее и подтолкнул Уилла вперед.
Тот с трудом сдержал внезапный позыв к рвоте. Труп отливал неестественными бликами и казался желто-зеленым. Запах был тошнотворным. Поначалу Уилл решил, что сможет привыкнуть к нему через минуту, но ошибся. Сглотнув очередной комок в горле, он тут же чувствовал приближение другого. Уилл держался лишь из страха опозориться перед доктором Расселом.
— Прошу прощения, — проговорил тот, заметив, как побледнел его спутник. — Все время забываю, что не все люди такие же толстокожие, как я. Ну а теперь посмотрите на него повнимательнее.
Уилл заставил себя сделать шаг вперед. Крючковатый палец Рассела был направлен в область распотрошенного живота покойника, но Уилл не сразу смог оторвать глаза от лица Пэта Бакстера. Раньше он видел его только в выпусках новостей и к тому же на фотографии плохого качества. Теперь же он лежал перед ним всего в метре. Обветренные скулы, почерневшей от следов разложения подбородок, запавший тонкогубый рот… Встретив такого на улице, Уилл, пожалуй, подал бы ему милостыню. Бакстер походил на классического, но еще не спившегося нищего. Его не спасала даже небольшая, отчасти изящная, бородка. Уилл немало повидал таких бездомных бродяг, ночующих на лавках в городских парках и в мусорных баках в темных переулках.
— Уилл, смотрите сюда!
Палец Рассела едва не погрузился во вскрытое чрево покойника. Уилл наклонился и увидел тонкую полоску, пробегавшую по бугристой бледной плоти.
— Что вы видите?
— Шрам… как будто. Здесь была вторая почка?
— Точно.
— И вы хотите сказать, что шрам давнишний?
— Ему как минимум год.
Рассел резко закрыл тело покойника зеленой простыней, вышел из-за шторки и принялся тщательно мыть руки под краном. Он, очевидно, получал удовольствие от этого занятия.
— Вы уверены?
— Абсолютно. Как я уже сказал, этому шраму как минимум год. А то и два.
Сердце у Уилла упало.
— Значит, его убили не из-за почки. Значит, убийцы не изымали у него эту чертову почку…
— Боюсь, вы правы. У вас такое расстроенное лицо. Прошу прощения, Уилл, если испортил вам статью. Я не хотел.
«Ты не хотел, но, дьявол тебя побери, испортил! Значит, все эти рыскания по владениям лесных „милиционеров“ были впустую. И вся командировка псу под хвост!»
Он вдруг вспомнил вчерашний разговоре Бет.
— А у вас есть медицинская карта Бакстера?
Рассел тут же прочел ему целую лекцию о врачебной тайне и доверительных отношениях, возникающих между докторами и их пациентами. Но Уилл был настойчив, и Алан вскоре уступил. Вернувшись в кабинет, он вновь сел за свой компьютер и спросил:
— Итак, что мы ищем?
— Упоминание об операции по удалению почки.
Рассел погрузился в молчание и лишь щелкал компьютерной мышью. Наконец он поднял глаза на Уилла.
— Очень и очень странно. Такого упоминания здесь нет.
В глазах Уилла блеснул азартный огонек.
— Может быть, что-нибудь связанное с почечной недостаточностью? С диализом?
Рассел вновь надолго замолчал, а потом громко хмыкнул.
— Еще одно очко в вашу пользу, Уилл. Тут нет ни одной подобной записи.
В эту минуту Уилл готов был расцеловать доктора Алана. Тот наконец разделил его интерес к делу об убийстве Пэта Бакстера.
— А чем он вообще болел?
— Так, всякая чепуха. Разрыв связок на лодыжке был, кое-какие царапины с Вьетнама остались… Да и, собственно, все. Честно признаюсь, Уилл, еще пять минут назад я готов был биться об заклад, что наш покойный друг страдал тяжелым недугом, и почка была удалена у него по медицинским показаниям. И врач обязан был оставить об этом подробный отчет в истории болезни. А тут… я не нахожу ничего даже отдаленно похожего. Черт бы меня побрал, если мой неизвестный коллега не поставил меня этим в тупик.
В дверь легонько постучали, и Рассел крикнул, чтобы вошли. Порог кабинета переступила миниатюрная женщина, которую доктор представил как специалиста по связям с общественностью.
— Прошу прощения, что прерываю вашу беседу, Алан. Но у меня телефон раскалился от звонков с вопросами о Бакстере. Насколько мне удалось узнать, кто-то из друзей покойного только что выступил по радио и заявил, что Пэт Бакстер стал жертвой похитителей человеческих органов…
«Боб Хилл, кто же еще, — машинально отметил про себя Уилл. — Стало быть, мое эксклюзивное расследование утратило всю свою эксклюзивность. Вот ведь мерзавец…»
— Я забегу к вам через минуту, — пообещал ей доктор Рассел, переглянувшись с Уиллом. На лице его впервые промелькнула растерянность.
Когда дверь за женщиной закрылась, Уилл поинтересовался у доктора, что именно тот собирается заявить прессе.
— Как ни прискорбно, но мы не можем опровергнуть только что прозвучавшую версию, — развел Рассел руками. — У нас нет никаких данных, подтверждающих, что у покойного были больные почки. Нет, в самом деле дьявольщина какая-то… Ну ничего, что-нибудь придумаем.
Проклинавший все на свете, и в первую очередь Боба Хилла, Уилл как раз выруливал с территории лаборатории судмедэкспертизы, как вдруг кто-то ожесточенно забарабанил в боковое окно его машины. Уилл заглушил мотор и опустил стекло. Это был Рассел — без галстука, с распахнутым воротом рубахи и явно запыхавшийся.
— Она мне только что позвонила. Хочет поговорить с вами насчет Бакстера.
И, больше ничего не объясняя, Рассел передал Уиллу свой мобильный.
— Мистер Монро? Меня зовут Женевьева Хантли. Я хирург, работаю в шведском медицинском центре в Сиэтле. Только что увидела в новостях сюжет о мистере Бакстере. Алан уже передал мне, что вы думаете по этому поводу. Полагаю, я должна вам кое-что объяснить.
— Буду рад вас выслушать, — ответил Уилл, свободной рукой раскрывая на коленях блокнот.
— Но прежде, мистер Монро, я бы хотела взять с вас обещание… Нет, не молчать. Я с большим уважением отношусь к «Нью-Йорк таймс» и, как мне кажется, вправе рассчитывать на ответное уважение к тому, что сейчас расскажу. Сказать по правде, я не планировала распространяться об этом где бы то ни было, и меньше всего — через газету. Но обстоятельства складываются таким образом, что молчать только хуже. Уж не знаю, кто ввел в моду истории о похитителях человеческих органов, но они сейчас весьма популярны. Меня это огорчает, и я собираюсь внести свою лепту в опровержение досужих сказок.
— Понимаю вас.
— Допустим, хоть я и не уверена, что вы, журналист, понимаете меня, врача, до конца. Как бы то ни было… Я попрошу вас отнестись серьезно и с уважением ко всему, что я скажу. Ибо оно того стоит, мистер Монро, поверьте. Мне будет очень обидно и… стыдно за вашу газету, если я потом прочитаю в ней очередную «сенсационную историю», основанную на моей информации.
— Я постараюсь не обижать вас, мисс Хантли.
— Хорошо. Мистер Бакстер настаивал на полной конфиденциальности и, я бы даже сказала, анонимности. Это единственное, что он хотел получить в обмен, на то, что сделал.
Уилл весь превратился в слух.
— Около двух лет назад Пэт Бакстер обратился в наш медицинский центр с весьма странным предложением. Как мы потом выяснили, он ради этого приехал издалека. А когда появился на пороге приемного покоя, наши медсестры поначалу решили, что он пришел попросить еду и ночлег. Выглядел он, прямо скажем, неважно. Откровенно говоря, ничем не отличался от обычного городского бездомного. Однако сам Пэт Бакстер заверил, что обладает отменным физическим здоровьем, и потребовал проводить его в отделение трансплантологии. Когда меня вызвали к нему, он заявил, что хотел бы пожертвовать свою почку…
Я спросила: кому она должна была предназначаться? Больной матери или жене? Или, может быть, ребенку? «Нет, — ответил он. — Я просто хочу пожертвовать свою почку тому, кто в ней нуждается». Мы с коллегами, чего уж там, решили было, что перед нами душевнобольной. В истории медицины почти не отмечено случаев, когда человек добровольно жертвовал свои органы во имя сохранения жизни и здоровья других, совершенно незнакомых ему людей. Во всяком случае, в практике нашего медцентра это был первый подобный случай.
Разумеется, я выставила мистера Бакстера за дверь. И на прощание посоветовала ему принять успокоительное. Но он вернулся. Я выгнала его снова. Он вернулся в третий раз, и тогда нам пришлось поговорить. Он рассказал, что с детства мечтал стать богатым. И знаете почему? Тогда у него была бы возможность ежедневно — это его слова — давать нуждающимся деньги. Много денег. Он сказал, что у него сжимается сердце всякий раз, когда он видит человека, страдающего от бедности. «Вы знаете, что означает слово „филантропия“, доктор? — спросил он меня. — Любовь к ближнему. Но почему лишь у богатых есть возможность и привилегия любить ближних? Я тоже хочу и всегда хотел быть филантропом». Он сказал, что долго и мучительно пытался придумать иной, не связанный с деньгами, способ оказания помощи людям. И в какой-то момент подумал о собственных внутренних органах.
Я не сразу во все это поверила, мистер Монро. Я человек трезвомыслящий и очень практичный. Я долго пыталась отыскать «двойное дно» во всех этих словесных излияниях мистера Бакстера. Но в какой-то момент вдруг поняла, что он говорит совершенно искренно. Мы обследовали его и увидели, что он сказал чистую правду и о своем здоровье. Он был в отменной форме. В конце концов я договорилась с коллегами, и мы устроили ему тщательную психиатрическую экспертизу. Он оказался более чем вменяемым, полностью способным принимать решения и отвечать за свои поступки.
Самое удивительное, что он ничего не просил взамен. Ни денег, ни каких-то социальных или налоговых льгот. У него было лишь одно условие — он настаивал на полной конфиденциальности. Человек, которому досталась бы его почка, не должен был знать имени донора. Он настаивал на этом. Он не хотел, чтобы спасенный был ему чем-то обязан. И еще он взял с нас клятву, что мы никогда не расскажем об этом в прессе. Сказал, что слава ему не нужна.
Уилл перевел дух и спросил:
— И вы… сделали ему операцию?
— Да. Я лично. И должна вам сказать, мистер Монро, что никогда прежде у меня не было столь полного ощущения значимости того, что я делала. И коллеги рассказывали, что чувствовали то же самое. И анестезиолог, и операционная сестра. Все, кто при этом присутствовал и как-то в этом участвовал. Мы не только нерелигиозные, но, я бы даже сказала, довольно циничные люди. Профессия обязывает… Но в тот день в операционной царила непередаваемая атмосфера. Каждый из нас был буквально счастлив, что ему довелось стать причастным к тому, что совершил Пэт Бакстер.
— Операция прошла удачно?
— На редкость удачно. И забор почки, и пересадка. Мы спасли жизнь человеку, который был фактически обречен.
— А что это был за человек? Я имею в виду: молодой или старый, мужчина или женщина?
— Девушка, совсем юная. Извините, но имя я вам не назову.
— Не нужно. Значит, вы говорите, что все прошло хорошо? Разве можно пересаживать почку от пожилого человека совсем молодому?
— В принципе противопоказаний нет. Хотя, конечно, случаются разные осложнения. Но в данном случае, и меня это, признаюсь, тоже удивило, все прошло очень гладко. Почка прижилась и начала функционировать буквально сразу. И еще одна вещь меня поразила. Бакстер был немолод, но у него были почки двадцатилетнего юноши. Их функция была идеальной. Вы понимаете, идеальной!
— Девушка потом поправилась?
— Полностью. Мы были настолько воодушевлены этим, что решили устроить в честь Бакстера торжественный вечер. Прямо в клинике. И что вы думаете? Ничего из нашей затеи не вышло. Он исчез. Просто забрал свои вещи и ушел. Мы даже не успели попрощаться.
— И это был последний раз, когда вы о нем слышали?
— Нет. Несколько месяцев назад он снова обратился к нам. На сей раз совершенно по другому поводу.
— А именно?
— Он хотел отдать кое-какие распоряжения относительно своей кончины. Впрочем, это уже не так прямо относится к делу…
— Доктор Хантли, я прошу вас… Раз уж вы сами пожелали поговорить…
— Ну хорошо. Он вовсе не ждал смерти и не собирался ее приближать. Просто решил позаботиться обо всем заранее. Так сказать, на всякий случай. Он хотел передать в наше полное распоряжение свое тело. Сразу после смерти. — Хантли вдруг усмехнулась в трубку. — Вы не поверите, он даже спрашивал нас, каким именно образом ему было бы «предпочтительнее» умереть для того, чтобы от его органов была какая-то польза.
— Невероятно…
— И тем не менее. Например, он задал такой вопрос: «Как должен умереть человек, чтобы его сердце оказалось годным для пересадки?» Он очень боялся угодить в автомобильную аварию и делился со мной своими страхами: «У нас довольно заброшенные места. Бог знает сколько времени пройдет, прежде чем меня найдут».
— А убийства он не боялся?
— Нет, как мне показалось, он даже не рассматривал такой вариант.
— А нет ли у вас каких-нибудь мыслей…
— Нет, мистер Монро. Я ума не приложу, кому потребовалось его убивать. Полагаю, это жестокое преступление никак не связано с его «приготовлениями». Откровенно говоря, я просто не могу вообразить себе человека, у которого поднялась бы рука на мистера Бакстера.
Она замолчала, но Уилл стоически держал паузу. Еще давно он вычитал в каком-то учебнике, что умение делать и держать паузы — важнейший навык для журналистов и следователей. Потому что в конце концов собеседник не выдерживает и нарушает эти паузы самыми неожиданными признаниями. Уилл оказался прав. Через полминуты доктор Хантли чуть изменившимся голосом произнесла:
— Мы обсуждали это происшествие с коллегами и вспоминали мистера Бакстера. И в очередной раз пришли к выводу: то, что он сделал для той девушки… то, что он собирался сделать с собой после смерти… это был поступок праведника.
Пятница, 06:00, Сиэтл
Поговорив с доктором Хантли, Уилл быстро написал материал и отправился обратно в Сиэтл, где, завалившись на кровать в своем гостиничном номере, мгновенно уснул. Он вскочил ни свет ни заря с ощущением триумфа и злорадной мыслью: «Ну как, Уолтон? Что ты там говорил про бильярд? Получи-ка серию, приятель!»
Уилл почти не сомневался, что его материал будет опубликован. Ибо материал был хорош. Редактор отдела городских новостей, конечно, может посчитать, что история Бакстера почти не отличается от истории Макрея… Подумав об этом заранее, Уилл сделал акцент на «милицейской» деятельности Бакстера и постарался придать своей статье побольше местного колорита. В какой-то момент ему, захотелось вставить в нее фразу Хантли о том, что Бакстер совершил «поступок праведника». Ведь точно так же Летиша отозвалась и о Макрее. Но в конце концов Уилл передумал и решил оставить все как есть. Кто поверит, что он не приврал насчет «праведника»?
Собравшись с духом, он включил карманный компьютер и увидел в своем почтовом ящике несколько новых электронных сообщений. Зажмурившись, он открыл первое.
«Отличная работа, сынок! Харден».
Все! Других слов и не надо! Значит, напечатали. Значит, он все-таки утер нос Уолтону!
Следующее письмо здорово походило на спам[6]. Имя отправителя было набрано какими-то странными знаками, смахивавшими на иероглифы. Уилл уже хотел было удалить его, как вдруг короткое слово в строке «тема» вдруг заставило дрогнуть его руку — «Бет». Уилл быстро открыл сообщение и пробежал его глазами. Еще прежде чем смысл написанного окончательно дошел до его сознания, он почувствовал, как внутри у него все похолодело.
«Твоя жена у нас.
В полицию не звони.
Позвонишь — потеряешь жену.
Позвонишь — будешь жалеть об этом.
Всю жизнь».
Пятница, 21:43, Ченнаи, Индия
Вечера уже были более или менее сносными. И все же Санжай Рамеш предпочитал городской жаре искусственную прохладу кондиционированного воздуха офиса. По привычке он отправился домой только после захода солнца.
Тем самым он убивал сразу двух зайцев: во-первых, не мучился от духоты; во-вторых, избегал встречи с болтливыми тетками, которые допоздна засиживались на скамейке у его дома, перемывая косточки каждому прохожему. Самое обидное, что среди них он часто видел и собственную мать. В таких случаях ему приходилось останавливаться и рассказывать, как прошел день. Это было для Санжая сущим наказанием. Он рос замкнутым и стеснялся любой компании.
К тому же то, что местные жители называли прохладой, любой человек, привыкший к благам цивилизации и северному климату Европы и Америки, счел бы изощренной пыткой. Санжай Европу и Америку в глаза не видывал, но кондиционеры боготворил. Авиационный ангар, в котором располагался их офис — пчелиные соты индивидуальных кабинок на четырех этажах, — продувался автоматикой насквозь и с утра до позднего вечера дарил райское ощущение истинной прохлады и комфорта. Офис был для Санжая любимым местом во всем городе.
Он работал в колл-центре[7] — одном из тысяч, разбросанных по всей Индии. Он и сотни других таких же молодых индусов ежедневно принимали сотни звонков со всех концов света, выдавая справки по самым разным запросам. Английские бабушки уточняли расписание рейсов в США, куда собирались, чтобы проведать внуков. Жители Филадельфии недоумевали по поводу повышения тарифов на телефонные переговоры. Туристов из Маклсфилда интересовало расписание поездов до Манчестера. И так далее и тому подобное. Самое удивительное, что все эти люди и не подозревали о том, что на их звонки отвечали операторы, находившиеся на другом краю света.
Санжай любил свою работу. Для восемнадцатилетнего юноши его зарплата была более чем достойной. К тому же никто не запрещал ему оставаться на рабочем месте во внеурочное время и заниматься своими делами. Именно это и привлекало его больше всего. Личная кабинка, в которой было все, что требовалось: стул, стол и компьютер с безлимитным широкополосным Интернетом.
Санжай был молод, но в виртуальном мире считался ветераном. В это трудно было поверить, глядя на невысокого щуплого подростка. Но факт оставался фактом: Санжай вырос вместе с этим миром, а впервые вышел в Интернет еще в те времена, когда в Сети насчитывалось всего несколько сотен сайтов. Потом их число начало расти в геометрической прогрессии, но Санжай никогда не терялся в этом мире, ибо мужал и набирался опыта столь же стремительно. В последние годы Интернет разросся просто невообразимо. Он походил уже на целую параллельную вселенную. И Санжаю нравилось посещать ее каждый день. Да, собственно, он фактически жил в ней. Он открывал новые страны и новые континенты, появлявшиеся в этой вселенной, в момент их зарождения. Не выходя из своей крохотной спаленки или из рабочей кабинки колл-центра, он путешествовал по Бразилии, участвовал в политических дебатах по поводу войны в Югославии, смеялся над комедийными мультиками индонезийских аниматоров, изучал историю кельтов, постигал науку восточных единоборств на сайтах тайваньских сэнсэев. Ему все было доступно в этом мире, где для него не существовало запертых дверей.
Он видел все, что был способен показать ему Интернет. Не только то, что восхищало его и пробуждало в нем интерес, но и то, на что не хотелось смотреть. То, с чем он однажды решил бороться. Несколько месяцев у него ушло на разработку детальной стратегии его личной войны, и только сутки назад он понял, что по-настоящему готов ее начать.
Санжай был хакером. Он стал им в возрасте пятнадцати лет, как и многие, подобные ему. Одно время он развлекался тем же, чем и другие, — просматривал карты ракетных целей НАТО, останавливался за миг до отключения всей электроники Пентагона, добирался до святая святых штаб-квартир интернациональных корпораций… Но всякий раз Санжай убирал пальцы с клавиатуры за мгновение до того, как переступить порог чужих владений. Он не собирался никому вредить. Его это не привлекало. Он не хотел умножать людские страдания, которых — Санжай уже успел это понять — хватало в мире и без него.
Это было давно. Тогда в нем жило сочувствие ко всем. Лишь позже он научился ненавидеть тех, кто не был достоин сочувствия, и в его словаре появился термин «враг». И тогда он впервые задумался об идее противостояния, войны… Одержимый жаждой действия, он провел за компьютером десятки бессонных ночей. И вот наконец его оружие было отточено и наведено на выбранные цели.
Санжай написал программу поистине гениального компьютерного вируса, способного за считанные дни распространиться по всему миру — точно так же, как распространялись вирусы, изобретенные многими его коллегами-хакерами и другими, которых уместнее было бы называть иначе — кракерами[8].
Почти два месяца Санжай потратил лишь на то, чтобы отладить схему воспроизводства, совершенствования и дистрибуции вируса. В какой-то момент это настолько захватило его, что он даже забыл о конечной цели всего предприятия и был одержим только технической стороной дела. Как и большинство его компьютерных собратьев, вирус Санжая должен был разлететься по всему свету при помощи виртуальной сети и затаиться в миллионах компьютеров рядовых пользователей от Гонконга до Ганновера, раскидывая свои невидимые щупальца все шире и глубже. Люди, беззаботно просиживавшие ночи напролет за сетевыми играми, или отсылавшие электронные письма своим друзьям из других стран и городов, или даже просто дремавшие за клавиатурой, и не подозревали о том, что в эти самые минуты в их компьютерах вовсю трудился маленький, почти живой чужой организм, рассылая свои споры всем адресатам, до которых только мог добраться.
Только вчера, удовлетворившись итогами свершенной им тайной экспансии, Санжай наконец отдал своим «солдатам» приказ — искать врага. Поиск, конечно же, велся на крупнейших серверах мира уровня «Яху» и «Гугл». В течение последних суток со всех концов мира к Санжаю стекались результаты. Поименный список «врагов» рос ежесекундно. Вирусные споры не только находили нужные сайты, но и отыскивали в них невидимые дыры, через которые намерены были действовать в дальнейшем. Находить такие дыры в добротно построенных сайтах было нелегко, но Санжай не привык отступать перед трудностями. Вирус «приклеивался» к цели и начинал бомбардировать ее микроскопическими битами искаженной информации, часто полной электронной абракадаброй, какую адресат никак не ждал получить. Именно при обработке подобных запросов и вскрывались программные сбои, обнаруживались искомые дыры. Санжай, влюбленный в романтику средневековой истории, видел себе это так: сотни стрел летят в сторону неприступного замка, но только одна из них пробьется в узкую бойницу и поразит засевшего за каменными стенами неприятеля. И таких замков в списке Санжая имелось немало. У каждого были свои слабые места. И хотя у некоторых они почти не были заметны, Санжай знал: терпение и труд в конечном итоге дадут нужный результат. А как только дыра будет найдена, в нее проникнет карающий меч. И тогда вражеский сайт падет. Как падет и приютивший его сервер. И они больше никогда не поднимутся из руин. По крайней мере на том же самом месте.
Санжай нимало не смущался кровожадностью своих планов. Цели, намеченные им, заслуживали уничтожения. И он не жалел сил на то, чтобы найти их. Многие хакеры хранили свои вирусы в каком-то одном месте — как правило, весьма удаленном от «цивилизованных компьютерных путей», — где-нибудь в Румынии или Монголии. Такая стратегия была уязвима. Атакованный сайт успевал засечь источник атаки и «сжигал» мост, связывавший его с ним, после чего атаки прекращались.
Но с Санжаем такие штуки не проходили. Его вирус и мириады порожденных им спор распространились буквально по всему миру и вели боевые действия отовсюду. Более того, споры были способны в любой момент превратиться в полноценный вирус и даже в его усовершенствованную версию. Воистину Санжай дал жизнь адскому созданию. Он уже и сам воспринимал свой вирус не просто как хитрый компьютерный алгоритм, сложный программный код, а как живой организм, орудие возмездия.
Его вирус регулярно обновлял свою базу спор и без конца модифицировал направления их ударов — они шли в атаку то по электронной почте, то в группах новостей, а иногда отыскивали дыры в браузерах и распространялись через них. В Интернете для них не существовало недоступных мест. При этом споры постоянно росли, быстро превращаясь в самостоятельные вирусы — и каждый раз отличались от своих «родителей». Каждый новый вирус мутировал практически до неузнаваемости, создавал собственные маршруты распространения и обзаводился собственной базой спор. Базы хранились в сотнях различных мест — даже на хакерских серверах, посетители которых как раз обсуждали между собой способы борьбы с вирусами Санжая.
Санжай гордился своим неуязвимым детищем. Он знал, что, даже если больше никогда не сядет за компьютер, его вирус будет продолжать жить и трудиться. Оставаясь подростком, он сполна познал радость отцовства. Точнее, он был основателем целой династии, целой вирусной цивилизации, в быстротечной истории которой сменились уже десятки, если не сотни, поколений.
И каждый новый вирус, каждая новорожденная спора были заняты достойным, воистину благим делом. Санжай регулярно сверялся с поступавшими отчетами — уничтожались действительно только самые вредоносные сайты и серверы, в первую очередь посвященные детской порнографии и культивирующие идеологию насилия в любых его формах. На руинах каждого такого сайта неизменно размещалась популярная в 50-х годах репродукция рисунка Нормана Рокуэлла[9] — рисующий мальчик на коленях у матери. Подпись под рисунком гласила: «Читайте детям сказки».
Санжай наконец дождался заката и отправился домой. Очередной день прошел не зря. Ему не нужна была слава. Пусть никому не известно, что это он гроза мировой порноиндустрии. Главное, что он сам об этом знает; знает, что с каждой новой атакой его вируса мир становится чище. Он не собирался останавливаться на достигнутом.
Даже перед самым наступлением ночи жизнь в Ченнаи кипела. Наверно, так было всегда. Даже когда этот город назывался Мадрасом. Может, как раз из-за этого шума и погруженности в собственные мысли он далеко не сразу почуял, что за ним кто-то идет. И лишь свернув в узкий переулок, за которым открывалась его родная улица, он услышал быстрые шаги за спиной. Санжай даже не успел обернуться. Чья-то сильная рука зажала ему рот, а в следующее мгновение он почувствовал, как в правой руке что-то кольнуло. Перед глазами повисла легкая дымка, мир качнулся и соскользнул куда-то под ноги…
Когда миссис Рамеш отыскала своего сына мертвым всего в нескольких метрах от дома, она кричала так, что ее было слышно за три квартала. Ее сынок, ее Санжай, который в последнее время постоянно твердил ей, что хочет сделать что-то во имя детей всего мира, сам толком не успел пожить… Ее нисколько не утешало то, что причиной смерти Санжая стала безболезненная инъекция.
Полицейские даже растерялись. Им не приходилось сталкиваться с подобными преступлениями. На теле мальчика не было никаких следов насилия, если не считать следа от укола. Больше того — создавалось полное ощущение, что преступник обращался со своей жертвой бережно — как в сам момент убийства, так и после него. Санжай, лежавший на спине в узком переулке, выглядел так, что о нем впору было сказать: упокоился с миром.
— Что-то тут не так, госпожа Рамеш, — качая головой, бормотал сержант. — Пурпурное одеяло, которым было накрыто тело вашего сына… Странное дело… Пурпур — цвет королей.
Пятница, 06:10, Сиэтл
Уилл был бледен как смерть. На него было просто страшно смотреть. Он снова и снова перечитывал адресованное ему короткое послание, безуспешно пытаясь отыскать в нем хоть какое-то свидетельство того, что он стал жертвой идиотского розыгрыша. Может быть, письмо предназначалось не ему, а он просто получил копию? Так делают все спамеры, бомбардируя десятки и сотни тысяч людей своими рассылками. Может быть, имя Бет в теме письма — это просто совпадение? Если бы…
Он машинально вытер вспотевшие ладони о колени, потянулся к мобильному и набрал номер своей жены.
— Пожалуйста, ответь. Ради всего святого, ответь!
В трубке слышались редкие длинные гудки. Наконец прозвучал музыкальный сигнал и Уилл услышал голос: «Привет! Вы позвонили Бет…»
Ее голос, записанный на автоответчик, заставил Уилла вздрогнуть. Он вдруг вспомнил тот далекий день, когда пригласил ее на первое свидание, оставив сообщение на автоответчике: «Заранее прошу простить, если это предложение покажется вам нахальным. Но отчего бы нам не поужинать вместе во вторник? Уилл Монро».
На следующее утро сообщение оставила уже она: «Привет, это Бет. Мой ответ — нет». И пауза. Уилл тогда зажмурился и замер на месте как громом пораженный. А Бет тем временем продолжила: «В том смысле, что это предложение вовсе не показалось мне нахальным. Совсем напротив. Буду рада принять его». Уилл тогда раз двадцать прокрутил запись, радуясь своей удаче…
Он отменил вызов и дрожащими пальцами набрал номер больницы.
— Доброе утро, пожалуйста, соедините с Бет Монро. Это ее муж. Пожалуйста.
— Минутку.
В трубке заиграли «Времена года» Вивальди. Уилл нетерпеливо кусал губы. Он прикрыл глаза и готовился к тому, что вот сейчас музыка прервется и он услышит ее голос. Ее голос… «Пожалуйста, сделай так, чтобы она сняла трубку. Она скажет: „Привет, Уилл, ты уже проснулся?“ А я скажу: „Привет, малыш…“ Пожалуйста, сделай, сделай так!»
— Я прошу прощения, ее номер не отвечает. Может быть, вас перевести на другого врача?
Уилл вздрогнул, только сейчас вдруг осознав, что Бет похитили не в тот момент, когда он прочитал электронное сообщение, посланное неизвестными злоумышленниками, а гораздо раньше. Возможно, они вломились к ней в спальню посреди ночи. Когда он последний раз говорил с ней? Давно… как давно… Ее похитили, насильно увели или даже унесли неизвестно куда, а он сидит здесь, у черта на рогах, и смотрит на свои вспотевшие ладони.
Он вдруг вновь кинул взгляд на монитор. Там должно быть указано время отправления письма. И он увидел цифры. Сначала дату, а потом и время — 01:37. И что? О чем это ему говорило? Ни о чем.
Необходимо срочно связаться с полицией!
Уилл едва не зажал себе рот рукой. А если они не шутят… А если они… Их послание было таким категоричным, не терпящим возражений. А вдруг они убьют ее, как только он обратится за помощью к закону? Он произнес это слово одними губами: «Убьют». И содрогнулся. Уилл схватился руками за голову, проклиная себя за то, что эта мысль пришла ему в голову. «О чем думаешь, то и случается… О чем думаешь, то и случается…» — злорадствовал внутренний голос. Уилл готов был забить себе это проклятое слово обратно в глотку.
Мама… Он вдруг впервые за долгое время вспомнил о матери. Вот кого ему сейчас не хватает! Ей можно позвонить. Сколько там времени у них в Англии? Время ленча. Господи, как хорошо было бы услышать в телефонной трубке ее голос!
Но нельзя. Она впадет в панику, у нее заболит сердце. И она обязательно сама дозвонится до американской полиции… Или попросит кого-нибудь, кто это сделает. И тогда… Нет!
Мама далеко. И она не может позаботиться сейчас о своем сыне. Скорее наоборот — он обязан заботиться о ней. Он вдруг вспомнил, как легко и непринужденно Бет сошлась с миссис Монро. А ведь он так боялся их встречи…
Уилл еще долго сидел неподвижно, тупо уставившись на свои руки. И лишь через несколько минут наконец понял, что есть только один человек, которому он может все рассказать и который может что-то ему посоветовать. Он вновь взялся за телефон. Только уже не мобильный — интуиция подсказывала ему, что мобильным сейчас лучше не пользоваться, — а обычный, гостиничный. И набрал еще один номер.
— Приемная федерального судьи Уильяма Монро, — отозвался на другом конце провода мелодичный голосок.
— Джен, это Уилл. Мне необходимо поговорить с отцом. Это очень срочно!
Та не решилась спорить и даже не упрекнула его за то, что он с ней толком не поздоровался и не спросил о ее делах.
— Я переведу звонок ему в машину, — сказала она.
«Черт, мобильный… Зачем… А, ладно».
Отец снял трубку сразу, и Уилл впервые за последние полчаса испытал нечто вроде легкого облегчения. Собравшись с мыслями, он как можно более спокойно и внятно передал отцу все, что знал сам. А потом еще дважды, медленно, перечитал ему текст зловещего электронного послания.
Монро-старший говорил с сыном шепотом. Он не хотел, чтобы его слышал шофер. Но даже шепот у отца был властным и излучал твердую уверенность в каждом произнесенном слове.
— Они будут требовать выкуп. Должно быть, они навели справки о родителях Бет. Уилл, они будут требовать выкуп. Это классический случай.
Ее родители… Им тоже придется рассказать. А как? Уилл не представлял себе, как он будет говорить с ними о том, что их дочь похитили…
— Послушай, я хочу связаться с полицией. Пока не поздно, — сказал в трубку Уилл. — Там есть целая служба, которая специализируется на таких делах. Они на этом собаку съели.
— Нет, ни в коем случае. Не предпринимай никаких поспешных действий. Похитители Бет настаивают на том, чтобы ты не впутывал в это дело правоохранительные органы. Они настаивают, ты понимаешь? Значит, они готовы пойти на все, лишь бы ты этого не сделал.
— Папа, покажи мне похитителя, который бы не настаивал на том, чтобы родственники его жертвы не впутывали полицию!
— Успокойся, Уилл. Тебе необходимо сохранять хладнокровие и не пороть горячку.
— Не пороть горячку?! Успокоиться? Как я могу быть спокойным, если у меня украли жену?!
Голос у него чуть не сорвался. В глазах щипало. Нижнюю губу он прокусил до крови.
— Уилл, не изводи себя попусту. Все будет хорошо. Для начала тебе необходимо срочно вернуться. Срочно. Собирай вещи и езжай в аэропорт. Я встречу тебя.
Эти пять часов, проведенных в воздухе, были самыми мучительными в жизни Уилла. Он невидящими глазами смотрел в иллюминатор и нервно покачивал носком ботинка — вверх-вниз, вверх-вниз. Последний раз такое случалось с ним в Оксфорде, во время выпускных экзаменов. Он наотрез отказался от предложенной еды и напитков и на вопросы стюардессы отвечал невпопад. И лишь когда та вызвала в салон второго пилота и стала о чем-то с ним шептаться, кивая в сторону Уилла, он, смерив ее хмурым взглядом, попросил стакан газировки. Еще не хватало, чтобы его сочли террористом, задумавшим взорвать самолет…
Осушив маленький стаканчик одним глотком, он вновь уставился в иллюминатор, продолжая думать о Бет. Это было единственное, о чем он мог думать во время этого бесконечного полета. Что они с ней уже сделали? Может быть, она сидит сейчас на заплеванном полу в каком-нибудь жутком подвале, руки ее заведены за спину и привязаны к ножкам стола, а какой-нибудь полоумный садист поигрывает перед ее лицом лезвием ножа…
Глухо простонав, Уилл несколько раз сильно ткнул себя костяшками пальцев в лоб и сумел-таки отогнать страшное видение. «Боже мой, какого черта меня понесло в Сиэтл?! Почему я преспокойно дрых в гостинице в тот самый момент, когда на противоположном конце страны кто-то ломился в дверь ее спальни? Может быть, она пыталась связаться со мной… А я просто не услышал, не проснулся… Чертов идиот!»
Он с ненавистью опустил глаза на крошечный монитор карманного компьютера. Ему хотелось раздавить в ладонях эту хрупкую машинку, будь она триады проклята. Этот компьютер принес ему страшные вести, страшные слова… И до сих пор заботливо хранил их в своей памяти, готовый в любой момент, вновь ткнуть их Уиллу под нос.
«Позвонишь — потеряешь жену.
Позвонишь — будешь жалеть об этом».
И все же он с нетерпением ожидал того момента, когда самолет зайдет на посадку и он вновь сможет включить компьютер. Вдруг его ждут новые сообщения? И они дадут ему надежду… Несколько раз он порывался включить его прямо в самолете, но опасался, что это закончится для него скандалом. На Уилла и так уже подозрительно косились бортпроводницы.
Наконец в иллюминаторе показались знакомые очертания Нью-Йорка. «Она где-то там. Где-то в хитросплетениях этих улиц, мостов… В тени небоскребов и внутренних дворов… Где-то там есть место, куда они упекли Бет. Мерзавцы…»
Он не утерпел-таки и включил компьютер. В папку «Входящие» стали быстро падать новые сообщения. Сердце Уилла билось глухо и часто, кровь стучала в висках. Когда прием почты завершился, он наскоро пробежал глазами заголовки. Реклама кинотеатров, дилеров виагры, бойскаутских лагерей… Господи, сколько же спама… Попалось и сообщение от кого-то из коллег по «Нью-Йорк таймс», который потерял свой ноутбук и просил нашедшего вернуть… И свежая сводка новостей с сайта Би-би-си:
«В приемную канцлера казначейства Гейвина Кертиса продолжают поступать соболезнования, адресованные родственникам покойного. Напомним, что глава финансового ведомства Великобритании был найден мертвым в собственной резиденции в Вестминстере. По предварительному заключению врачей, Гейвин Кертис скончался в результате передозировки какого-то седативного препарата или наркотического вещества. Первой труп Кертиса обнаружила его экономка. По словам пресс-секретаря Скотленд-Ярда, уголовное дело по факту смерти Гейвина Кертиса пока не было возбуждено…»
Уилл задумчиво перечитал сообщение еще раз, мысленно представив себе репортерский ажиотаж у ворот лондонского дома Кертиса. Он вырос в Англии и был хорошо знаком с повадками местной пишущей братии. Когда они чувствуют «запах крови», их невозможно остановить. Всю последнюю неделю журналисты охотились за Кертисом в связи с разразившимся финансовым скандалом, а теперь получили на десерт еще и его скоропостижную гибель. Уилл попытался вспомнить последний случай, когда член британского правительства кончал жизнь самоубийством… Не смог. Скандалы, необходимость брать на себя ответственность и отвечать перед общественностью и законом… все это было. Но в самом пиковом случае дело заканчивалось отставкой. А вот Кертис решил проблему радикально… Что же он такого натворил?
Уилл вздрогнул, увидев, как в его почтовый ящик упало еще одно письмо. Имя отправителя представляло собой все ту же нечитаемую абракадабру. В строке темы по-прежнему значилось «Бет».
Уилл почувствовал, как у него неприятно засосало под ложечкой. Медленно выдохнув, он открыл письмо.
«Нам не нужны деньги».
Пятница, 14:14, Бруклин
— Они блефуют.
— Папа, ты говоришь это уже в третий раз — что от этого меняется? Лучше скажи, что мне теперь делать? Что?! Может быть, все-таки предложить им деньги? Скажи хоть что-нибудь дельное, я прошу тебя!
— Уилл, не кричи. Извини, но я снова вынужден повторить: успокойся, не паникуй! Если мы хотим вернуть Бет, нам необходимо сохранять ясный рассудок.
— Если?! — задохнулся Уилл.
Отец только развел руками и тяжело вздохнул. Они сидели в квартире Уилла и Бет. Следов взлома, кстати, не было обнаружено. Все вещи лежали на своих обычных местах. Квартира выглядела точно так же, как когда он уезжал в командировку. И только атмосфера в ней неуловимо переменилась. В ней ощущалась пустота. Вакуум.
— Давай еще раз уточним, что нам известно. Нам известно, что их единственное требование на настоящий момент — не сообщать о похищении в полицию. Так. Нам также известно, что деньги им не нужны. С другой стороны, если им не нужны деньги, какова цель похищения Бет? Я не могу представить себе никакой иной цели, Уилл. Вывод: они блефуют. Деньги им нужны, и вопрос лишь в сумме. Рано или поздно они ее озвучат. Теперь. Они связались с тобой по электронной почте. Кто может знать адрес твоего личного почтового ящика?
— Ты смеешься надо мной? Я служу не в ФБР, а в «Нью-Йорк таймс». Мой адрес известен всем! Всем! А тем, кому он неизвестен, не составит никакого труда его узнать!
Зазвонил телефон. Уилл рывком выдернул аппарат из кармана брюк и стал лихорадочно нажимать на кнопку приема вызова. Звонки продолжались. Бросив на чертыхающегося сына хладнокровный взгляд, отец достал свой мобильный и принял звонок.
— А ничего не надо делать, — понизив голос, произнес он в трубку и вышел в другую комнату.
Уилл проводил его неприязненным взглядом. Он понял, что на помощь отца рассчитывать вряд ли приходится. То, что он предлагал, никуда не вело… А что, собственно, он предлагал? Успокоиться и ждать! И что? Уилл не мог успокоиться. Не мог он и ждать. Он вновь пожалел о том, что рядом нет матери. Впервые за долгое-долгое время он по-настоящему соскучился по ней. Женитьба на Бет отдалила их друг от друга, но сейчас, оставшись один, он вновь вспомнил о ней.
В Англии они всегда были вместе. Их объединяло, как он теперь понимал, чувство одиночества. У матери не было мужа, у Уилла не было отца. Мама всегда говорила, что отец их бросил. Просто бросил на произвол судьбы. Существовали, впрочем, и другие версии, исходившие из иных источников. Но Уилл так и не знал наверняка, что же в действительности произошло между родителями.
Согласно одной из альтернативных версий, Монро-старший в какой-то момент встал перед дилеммой; семья или карьера. И выбрал последнюю. Необходимость работать от зари до зари разрушила непрочный еще тогда брачный союз. По другой версии, мать Уилла не представляла себе жизни вне Англии, а Монро-старший отказался покинуть Америку. Бабушка Уилла по матери, седовласая гэмпширская леди с суровым лицом, напугавшим мальчика до полусмерти в их самую первую встречу, туманно намекала на то, что всему виной была некая «другая страсть» отца. Когда же Уилл подрос и потребовал подробностей, бабушка только отмахнулась.
Сам Уилл толком вспомнить ничего не мог. Ему не исполнилось и семи лет, когда отец и мать стали жить порознь. Он смутно помнил лишь сцены нескольких последних ссор. Как-то разъяренный отец выбежал из дома, едва не сорвав дверь с петель. В другой раз маленький Уилл застал маму в ванной, где она приводила себя в порядок после особенно бурной семейной сцены — красная, заплаканная, с сорванным от крика голосом. А однажды Уилл проснулся среди ночи и услышал из соседней комнаты приглушенный и умоляющий голос отца, который говорил: «Я просто хочу иметь право делать то, что считаю нужным!» Уилл тогда вскочил с постели и на цыпочках приблизился к приотворенной двери своей спальни. И в тот самый момент родители перестали говорить шепотом и перешли на свой обычный крик. Причем у матери было классическое английское произношение, а у отца — американское, Тогда Уилл подумал, что его родители не могут любить друг друга именно из-за этого — у них разный акцент.
А потом они с матерью уехали в Англию. Уиллу она ничего не объяснила. И он чувствовал, что лучше ее не расспрашивать, иначе мама заведется и снова начнет кричать и плакать. Уиллу не хотелось видеть ее в таком состоянии. В Англии они почти не говорили об отце. Лишь иногда мать вдруг сообщала сыну, что Монро-старший «стал совсем другим человеком, абсолютно другим». Однажды на Рождество маму прорвало. Уиллу тогда было уже тринадцать, но он довольно смутно помнил, о чем она говорила. Память сохранила лишь одну реплику матери: «Это он во всем виноват!» Из контекста явствовало, что речь идет не об отце, а о некоем другом человеке. Уилл так и не рискнул спросить тогда, кто этот «он». Праздничный ужин закончился тем, что мама впала в истерику и ушла бродить по ночным улицам. На следующее утро она стала прежней. Уилл поклялся себе тогда, что никогда — ни словом, ни намеком — не будет при ней вспоминать отца.
А когда, окончив Оксфорд, он уехал в Штаты, мамины родственники, и в особенности бабушка, с ходу заключили, что Уилл «предпочел» отныне жить с отцом. Кто-то еще предположил, что он, напротив, хочет отыскать способ помирить своих родителей. Сам Уилл тешил себя иллюзией, что это путешествие откроет ему наконец глаза на реальную причину давнего развода отца с матерью.
Но этого не случилось. Сейчас ему известно об этом ничуть не больше, чем тогда, когда он двадцатидвухлетним юношей ступил на американскую землю. Бесспорно, теперь Уилл знал своего отца гораздо лучше и даже в некотором смысле сблизился с ним. Он уважал отца, добившегося высокого положения и слывшего человеком с безупречной репутацией, но главная семейная тайна Уиллу так и не открылась. Пару раз, теплыми летними вечерами потягивая вино на открытой веранде отцовского дома в Саг-Харборе, они возвращались к геме развода, но лишь вскользь… Отец не рассказывал Уиллу ничего такого, чего бы тот уже не знал со слов матери.
— А может, никакой тайны и нет? — предположила как-то Бет.
Это было как раз в одну из тех летних ночей. Были выходные, и они гостили в отцовском доме. Уилл приехал с Бет, а отец встречал их со своей «коллегой» Линдой. Когда Уилл поднялся с веранды в их спальню, Бет лежала в постели и читала при тусклом желтом свете ночника. Уилл рассказал ей об очередном разговоре с отцом.
— В каком смысле — нет?
— В прямом. Просто встретились два человека и поженились, а спустя некоторое время поняли, что не подходят друг другу. Не сошлись характерами. Вот и вся тайна. Так бывает, и даже очень часто.
— А откуда же все эти истерики у матери? И эти туманные намеки бабушки?
— Они просто пытаются придумать серьезную причину. Убедительную. Может, им даже удобнее было думать, что он ушел не просто так, а что его увела другая женщина… Это дает им хороший повод поминать его недобрым словом и жаловаться на него знакомым.
— Бабушка говорила о некоей «другой страсти». Вовсе не обязательно, что она при этом имела в виду женщину. Мало ли какие страсти могут быть у человека.
— Ну хорошо, пусть не женщина. Это не важно. Важно, что должна быть причина. Она должна быть серьезной, даже драматичной. А если ее не изобрести, то останется голая и унылая правда: он просто взял и ушел.
Тогда Бет еще не была его женой. Но они уже жили вместе. Уилл посещал журналистские курсы при Колумбийском университете, а Бет проходила интернатуру в Нью-Йоркском пресвитерианском госпитале. Они познакомились в парке в один из выходных дней. И в тот же вечер он оставил ей то памятное приглашение на автоответчике.
Первые месяцы их знакомства казались теперь Уиллу одним длинным и ярким праздником. Он знал, конечно, что память способна проделывать с человеком еще и не такие штуки, но был уверен, что она ему не изменяет. Они познакомились в мае, когда Нью-Йорк утопал в свежей зелени и солнечных лучах. Каждое их свидание дарило радость и предвкушение чего-то большего. Они тогда много фотографировались, и на этих снимках их лица светились беззаботным счастьем.
…Уилл очнулся с мечтательной улыбкой. Впервые за последние несколько часов он вспомнил именно о Бет, а не о ее похищении. Впрочем, едва он поймал себя на этом, как весь шок и ужас произошедшего немедленно вернулся. Так, наверно, бывает с человеком, которому снится, что он носится по футбольному полю и забивает гол, а потом он вдруг просыпается… на больничной койке… и вспоминает, что попал в аварию и ему ампутировали ногу…
В комнату вернулся отец. До сознания Уилла не сразу дошло то, о чем он говорил. А он советовал сыну связаться с интернет-провайдером и попытаться навести справки о похитителях, общавшихся с ним по электронной почте. Уилл только поморщился в ответ. Нет-нет, этого делать нельзя. Любая попытка получить информацию у провайдера неизбежно обернется уведомлением полиции.
— Папа, мне нужно отдохнуть, — вдруг произнес Уилл и мягко стал подталкивать отца к выходу. — И побыть одному. Сейчас же.
— Уилл, все это понятно, но я не думаю, что ты можешь сейчас позволить себе отдыхать. Каждая минута дорога, как ты не…
Монро-старший вдруг запнулся, увидев в глазах сына, что тот уже принял решение и больше не собирается тратить время на разговоры. Он вздохнул, развел руками и вышел.
Когда за отцом закрылась дверь, Уилл вернулся к креслу, сел и неподвижным взглядом уставился на собственные ноги. Так он просидел около минуты, а потом понял, что больше ждать нельзя, пора действовать.
К тому времени он уже знал, к кому обратиться.
Пятница, 15:16, Бруклин
Том Фонтейн был лучшим другом Уилла. Точнее, он стал самым первым другом Уилла в Штатах. Они познакомились у регистрационного окошка Колумбийского университета — Уилл выстаивал длинную очередь, а спина Тома маячила прямо перед ним.
Первым чувством, которое Том вызвал в душе Уилла, было, раздражение. Очередь и без того двигалась медленно, но на долговязом парне в старомодном длиннополом пальто она, казалось, замерла окончательно. Все зачисленные студенты позаботились о том, чтобы заранее заполнить свои анкеты, Том же начал заполнять ее, оказавшись уже у окошка. И заполнял, он эту чертову анкету целую вечность. Перьевой ручкой — и где он только ее откопал! — ставя кляксы через каждые две строки.
Уилл нетерпеливо заглядывал ему через плечо, а в какой-то момент оглянулся назад — на девушку, стоявшую за ним, и, красноречиво развел руками, словно желая сказать этим: «Нет, вы только полюбуйтесь на этого идиота!» От нечего делать Уилл и девушка, начали громко обсуждать Тома, называя его фермером из глубинки. Уилл, конечно, не стал бы этого делать, если бы не заметил в ушах у долговязого наушники от плейера.
Наконец Том стал закругляться. Последним аккордом стали его десятиминутные поиски водительских прав, которые могли бы удостоверить его личность. Он обыскал все свои карманы, перетряхнул сумку и наконец извлек из самого ее потайного уголка смятую бумажку, которая кое-как убедила регистраторшу в том, что стоявший перед ней увалень действительно является Томом Фонтейном, зачисленным на факультет философии Колумбийского университета.
Покончив с регистрацией, долговязый обернулся к Уиллу и его собеседнице и с виноватой улыбкой произнес:
— Прошу прощения, что задержал вас. С другой стороны, чего еще ждать от фермера из глубинки.
Уилл покраснел. И лишь много позже узнал, что наушники, которые словно приросли к ушам Тома, не были соединены ни с плейером, ни с каким бы то ни было другим аудиоустройством. Том носил их просто так, чтобы к нему не приставали по пустякам.
Их следующая встреча состоялась спустя три дня в университетском кафе. Том сидел в углу в наушниках, сгорбившись над монитором ноутбука. Уилл легонько похлопал его по плечу и попросил извинения за досадный инцидент у регистрационного окошка. Они разговорились и с тех пор стали друзьями.
Том не был похож на прежних знакомых Уилла. Большая политика его нисколько не интересовала, и тем не менее он был профессиональным революционером. Компьютерным. Он относил себя к членам неформального тайного общества интернет-вундеркиндов, которые задались целью свергнуть монополию транснациональных корпораций, захвативших рынок программного обеспечения. По мнению Тома и его друзей, «Майкрософт» и иже с ней предали забвению священный принцип Всемирной сети — служить средством для всеобщего, свободного и открытого обмена информацией, идеями и мнениями. Свободного и открытого. Уилл, как и большинство журналистов, не мыслил себе жизни без компьютера и Интернета, но не знал и не желал знать, как все это работает. Поначалу, объяснял ему Том, Интернет действительно был открыт и доступен всем. Каждый мог пользоваться им и настраивать свои программы согласно своим индивидуальным вкусам, представлениям и нуждам. Затем на горизонте возникла «Майкрософт» и другие подобные ей компании, жаждущие сверхприбылей. И они опустили на весь Интернет железную шторку. Их девизом стало словосочетание «код доступа». Точно так же, как «Кока-Кола» создала свою империю из секретного рецепта, «Майкрософт» выросла благодаря своему таинственному «коду доступа».
Уиллу, честно говоря, было на все это наплевать. Но Том был не таков. Он воспринимал все действия крупных корпораций как осквернение ключевой идеи Интернета, которой Том и его друзья поклонялись с почти религиозным фанатизмом. Особенно забавно это проявлялось у Тома — закоренелого атеиста и врага всех известных религий. Том и остальные задумали создать альтернативные версии всего существующего программного обеспечения — от веб-браузеров до текстовых редакторов — и выложить их в открытом доступе. Чтобы каждый мог пользоваться ими совершенно бесплатно. И во всех случаях Том и его друзья собирались задействовать только открытые коды. Чтобы любой желающий мог покопаться в них, что-то исправить под себя или, наоборот, усовершенствовать.
Том зарабатывал в миллион раз меньше, чем мог бы. Фактически он предоставил свой компьютерный гений в бесплатное пользование сообществу борцов с корпорациями, и деньги ему нужны были лишь для того, чтобы есть и иметь возможность продолжать работу.
— Том, это Уилл. Ты у себя?
Уилл давно приучил себя никогда не звонить ему домой, потому что угадать местонахождение Тома в каждый конкретный момент времени было невозможно. Вот и сейчас он набрал номер его мобильного.
— Не-а.
— А что это у тебя там за музыка?
— Это рождественская оратория Иоганна Себастьяна Баха в исполнении Барбары Шлик, сопрано…
— Ты что, на концерте?
— В музыкальном магазине.
— Это в том, который около твоего дома?
— Ага.
— Я буду у тебя через двадцать минут. Дело очень срочное, — сказал Уилл и тут же пожалел о том, что разговаривает по мобильному.
— Что это у тебя с голосом? Ты как будто чем-то испуган, дружище.
— Через двадцать минут.
— Хорошо-хорошо.
Квартира Тома выглядела странно и как нельзя лучше соответствовала имиджу хозяина. В холодильнике не было ничего, кроме минералки. Зато минералки было море — несколько батарей внушительных пластиковых бутылей. Дело в том, что Том не пил ничего, кроме воды. Ни кофе, ни чая, ни колы, ни молока. Только воду без газа.
Его кровать стояла в гостиной — это было данью тому образу жизни, который Том вел уже много лет. Для него не существовало ни дней, ни ночей. Он мог проснуться в три часа ночи, тут же сесть за компьютер и просидеть за ним часов десять — двенадцать. После этого, почувствовав усталость, вновь ложился спать. При этом его не волновало, светло или темно было за окном. Уилл не раз и не два пытался образумить своего друга, предлагая ему все-таки влиться в социум и смириться с его законами. Разговоры эти ни к чему не приводили.
Дверь была открыта. Уилл прошел прямо в гостиную и уговорил отыскавшегося там Тома запереть квартиру.
— Для начала ответь, — сказал он, когда Том вернулся, — подключены ли к твоему компьютеру какие-нибудь хитрые устройства, которые при случае могли бы транслировать в Интернет все то, о чем мы сейчас будем говорить?
— Транслировать? О чем ты, дружище?
— Ты прекрасно понимаешь, о чем я! Наш разговор является конфиденциальным. Если у тебя в компьютере есть какие-нибудь «жучки», которые могут записать его и сохранить в виде файла, а потом передать по Интернету тому, кто его запросит, — найди и отключи их.
— Ничего подобного у меня нет и быть не может, — спокойно ответил Том. При этом во взгляде его читалось: «Э, да ты совсем спятил, приятель».
— Отлично. У меня ужасные новости. И я доверю их только тебе. Ты же не имеешь права передавать их больше никому. В особенности полиции.
На лице Тома проступила растерянность.
— Он сейчас включен? — спросил Уилл, ткнув пальцем в один из нескольких компьютеров, стоявших в комнате. Это был идиотский вопрос. Уилл прекрасно знал, что все компьютеры в квартире Тома всегда включены. Возможно, у них даже не было кнопок выключения.
Том кивнул. Уилл подошел к компьютеру и вгляделся в изображение на мониторе.
— Это что? Он в сети?
Том опять кивнул. Уилл сел за клавиатуру, вызвал свой почтовый сервер и открыл то злосчастное письмо:
«Твоя жена у нас.
В полицию не звони.
Позвонишь — потеряешь жену.
Позвонишь — будешь жалеть об этом.
Всю жизнь».
— Иди сюда, читай!
Том безропотно подошел и взглянул на экран поверх головы Уилла. В следующее мгновение он приглушенно вскрикнул и отшатнулся. А Уилл наконец-то вспомнил, что Бет занимала в сердце Тома гораздо большее место, чем просто жена его лучшего друга. Нет, нельзя сказать, что он был влюблен в нее, как мужчина может быть влюблен в женщину. Просто Бет стала для него другом, даже больше, чем просто другом. Проголодавшись, Том часто без приглашения заваливался к ним и ждал, когда его накормят. И Бет кормила его чуть не с ложечки. Она опекала его как старшая сестра. Однажды далее взяла его за руку, отвела в магазин одежды и купила ему там стильную куртку, которую он носил теперь вместо своего стариковского пальто. Уилл почему-то вспомнил обо всем этом только сейчас. А вспомнил бы пораньше — пожалуй, постарался бы как-то подготовить Тома…
— Боже, Боже… — не переставая бормотал тот у него за спиной.
Уилл подождал с минуту, давая другу время оправиться от первого шока, а потом показал ему второе письмо, в котором говорилось о том, что похитителям не нужен выкуп. Затем снова показал первое письмо и ткнул пальцем в слова: «В полицию не звони».
— Итак, Том, я прошу тебя вычислить этих ребят. Мне нужно знать, с какой стороны эти письма прилетели ко мне в ящик. Если бы я обратился в полицию, это был бы их первый шаг в расследовании. Но поскольку в полицию я обращаться не могу, я пришел к тебе.
Том машинально кивнул, но взгляд у него был все такой же потерянный.
— Том, я знаю, как ты привязан к Бет. И она к тебе. Но пожалуйста, не стой столбом. Ей сейчас не это от тебя нужно. Ей нужен твой компьютерный гений. — Уилл попытался по-отечески улыбнуться, но это вышло у него не очень убедительно. — Забудь, что на кону. Представь, что это очередная компьютерная головоломка, которые ты привык щелкать как орехи. Садись сюда и сделай то, что ты умеешь делать.
Они молча поменялись местами. Уилл стал расхаживать по комнате взад-вперед, прислушиваясь к ритмичному постукиванию клавиш. Первого открытия пришлось ждать не более тридцати секунд. Абракадабра в графе «Отправитель», которая высвечивалась на экране карманного компьютера Уилла, теперь выглядела совсем по-другому.
— Что это?
— Иврит, — отозвался Том. — Не каждая машина поддерживает этот шрифт. В твоей мыльнице его, конечно, не было, поэтому там отобразился непонятный код.
Смысл надписи по-прежнему оставался скрытым от Уилла, но теперь он увидел и английские буквы, набранные в скобках после текста на иврите. Это была обычная ссылка на почтовый сервер: info@golem-net.net.
— Голем? Что это за адрес?
— Откуда я знаю. Обычный почтовый сервер.
— Странное название… и знакомое. Что-то из «Властелина колец», что ли?
— Не путай с Голлумом.
Том нажал еще несколько клавиш. Экран вдруг потух, стал совсем черным, лишь в левом нижнем углу белела короткая командная строка. Уилл испугался — неужели система дала сбой? Том посмотрел на него и хмыкнул.
— Не психуй, все в порядке. Я просто отключил графическую оболочку, которую придумали для таких дураков, как ты. Мне удобнее общаться с компьютером напрямую.
— Что ты отключил?
— Графическую оболочку. Ну, иконки, картинки, кнопочки…
Все это был пустой разговор, но он создавал иллюзию активности, которая немного успокаивала. Уилл ощущал сейчас себя пассажиром такси, угодившего в дорожную пробку. Надо спешить, создавать видимость активности — и если машина заперта в плотном потоке, можно хотя бы обсудить с таксистом возможные варианты объезда. Это лучше, чем просто молчать. И сдаться.
— Что ты сейчас делаешь?
— Я собираюсь спросить у компьютера, кто тебе отправил те два сообщения.
— И как это у тебя получится?
— А вот смотри.
Том набрал в командной строке свой вопрос. Уилла всегда смешило, что компьютерные команды, которые на самом деле были написаны на недоступном для его понимания языке программирования, отображались на экране в виде обычных, человеческих вопросов: «Что такое golem-net.net?»
Том напряженно ждал, когда ответ высветится на экране, постукивая по полу носком кроссовки. Торопить компьютер было бесполезно. Хотя обычно люди пытаются это делать. Сколько раз Уиллу приходилось видеть своих коллег, которые вперивали яростные взгляды в мониторы своих машин, перебирая пальцами над клавиатурой, и шептали при этом: «Ну давай, давай же…» Боеготовность номер один… Так крокодил лежит у берега с разверстой пастью и ждет того краткого мгновения, когда антилопа, потеряв бдительность, подойдет на расстояние броска… Люди негодуют, когда их компьютерные запросы обрабатываются дольше пяти секунд. Они возмущаются, когда принтер выводит их опусы на печать со скоростью «всего» десять страниц за минуту. Они почему-то совершенно забыли о том, что еще пятнадцать лет назад все то же самое им приходилось бы делать вручную и в течение целого рабочего дня.
— Так, так, так… — пробормотал Том. — Любопытно.
Уилл подскочил к компьютеру и взглянул на экран через плечо друга. «Не найдено ни одного соответствия».
— Как видишь, дружище, ничего похожего в Интернете не обнаружено.
— И что теперь?
Том вернулся к электронному письму похитителей и выбрал опцию, о существовании которой Уилл даже не подозревал: «Просмотреть журнал заголовков». На экране тут же высветились несколько строчек.
— Ну вот… — удовлетворенно заметил Том. — Вот, собственно, и все их хидеры.
— Я не знаю китайского.
— Это путь, который преодолело твое письмо. Верхняя строчка — место назначения. Нижняя — отправки. Между ними — транзитные серверы, по которым оно летело.
Уилл прищурился и обратил внимание, что каждая строчка начиналась со слова «получено».
— Уилл, а эти ребята, похоже, торопились.
— С чего ты взял?
— Закрыть доступ к просмотру заголовков — нечего делать. Но на это требуется время. Они этого не сделали. А может, не знали как. Смотри. — Он ткнул пальцем в самую нижнюю строчку: «Получено с info.net-spot.biz».
— Что это?
— Каждому компьютеру, подсоединенному к Интернету, присваивается уникальное имя. Вот это — имя компьютера, с которого было отправлено письмо. Ну что ж, уже неплохо. Идем дальше!
Что-то в тоне, которым это было сказано, Уиллу не понравилось. Похоже, Тому было не очень приятно делать то, что он делал. Как-то давно приятель потратил целый день на то, чтобы объяснить Уиллу разницу между хакером и кракером, «белыми шляпами» и «черными шляпами». Уиллу тогда еще понравились эти забавные прозвища, и он решил, что когда-нибудь использует их в заметке.
Том настаивал на том, что термин «хакер» стал ругательным абсолютно незаслуженно. Принято считать, что хакеры — это прыщавые юнцы, которые взламывают всевозможные серверы, будь то электронный периметр НАСА или Ситибанка, и сеют там хаос. Однако среди знатоков бытовало другое мнение: хакеры действительно резвятся на чужих лужайках, но из «чисто научного интереса» и без всяких корыстных или злонамеренных побуждений. А те, кто на самом деле творит зло — распространяет губительные вирусы, выводит из строя телефонные станции Службы спасения, ворует деньги с чужих банковских счетов, — это кракеры.
Примерно по такому же признаку шло разделение и между «шляпами». «Белые» считали для себя за честь взломать какой-нибудь суперсекретный сервер, но ради его же собственного блага! Забравшись в святая святых крупного банка, они затем отправляли письмо местному системному администратору, в котором подробно перечисляли все обнаруженные «дыры». Самый распространенный вариант такого письма всегда начинался словами: «Если я смог залезть сюда, то же самое смогут сделать и другие. Исправь это и вот это». Максимум, что могли позволить себе «белые шляпы», так это отправить копию такого письма руководителю компании.
«Черные шляпы» проделывали точно такие же фокусы, но уже без альтруизма. Им мало было одного честолюбия — забраться туда, куда не забирался еще никто. Ими двигало именно желание нанести ущерб. Часто они руководствовались банальной корыстью, но еще чаще просто занимались электронным вандализмом. Самые знаменитые компьютерные вирусы последних лет, державшие в страхе весь мир — «Я люблю тебя» и «Микеланджело», — их работа.
Шляпа Тома, разумеется, отливала снежной белизной. Он обожал Интернет и желал ему только добра. Он был истинным хакером и презирал кракеров. Его миссия состояла в том, чтобы подарить всем людям планеты Земля предельно открытый и предельно безопасный виртуальный мир. Он придерживался весьма жестких этических принципов поведения в сети.
Но сейчас был особый случай. На кону стояла жизнь Бет. Тут уж не до церемоний.
Уилл вновь принялся расхаживать за его спиной взад-вперед. В ногах ощущалась слабость, желудок, казалось, прилип к позвоночнику. Он не ел с того момента, как впервые прочитал это злосчастное письмо. С тех пор прошло уже более семи часов. Ощутив голод, он все-таки решился оставить товарища и отправился на кухню. Раскидав по углам многочисленные бутыли с минералкой, он наткнулся в холодильнике на коробку с суши, срок годности которых давным-давно истек. Но сейчас Уиллу было наплевать. Он уничтожил содержимое коробки меньше чем за две минуты и тут же устыдился — как он может жрать, когда Бет ежесекундно угрожает смертельная опасность? Ему живо припомнились их тихие семейные вечера, вкусные ужины и ее неизменно хороший аппетит. Когда в последний раз это было…
Вернувшись в гостиную, он начал рассеянно перебирать старые журналы, стопка которых высилась на полу у дивана.
— Ну-ка иди сюда!
Уилл подскочил к Тому. Тот как раз вбивал очередной запрос в командной строке: «Что такое netspot-buz.com?»
Компьютер подумал немного и что-то ответил. Том помрачнел.
— Что, опять мимо?
— Да нет; как раз в цель… Другое дело, что…
— Ну не томи!
— Короче, хорошая новость заключается в том, что я теперь точно знаю, откуда тебе было послано письмо.
— А плохая новость?
— Его мог отправить любой.
— То есть?
— Я проследил весь путь и уперся в начальную его точку — интернет-кафе. А это все равно что проходной двор. За два часа в любом таком заведении контингент меняется на восемьдесят — девяносто процентов. Дьявол! — Том вдруг треснул по столу кулаком. — Я-то, дурак набитый, думал вычислить чей-нибудь домашний компьютер… Кретин! Остолоп наивный!
— Где находится это кафе?
— Какая разница? Мы в Нью-Йорке, Уилл! Через это кафе, где бы оно ни находилось, за сутки проходит небось не менее полутора сотен человек!
— Том, успокойся. И дай мне точный адрес.
Том вздохнул и вновь повернулся к экрану. Через минуту он вдруг убрал руки с клавиатуры и придвинулся к монитору так близко, словно отказывался верить своим глазам.
— Ну что?
— Адрес-то я нашел… Но… как-то это странно… Этого просто не может быть!
— Улица! — рявкнул Уилл.
Том повернул к нему растерянное лицо:
— Это в Бруклине… В Краун-Хайтсе…
— Совсем близко отсюда! Но почему ты говоришь, что этого не может быть?
Вместо ответа Том вызвал на экран карту города и увеличил район Бруклина.
— Смотри. Вот где находится твое интернет-кафе. Истерн-паркуэй. Тебе это ни о чем не говорит?
— Абсолютно. Том, ты можешь наконец сказать мне, в чем дело?
— Это письмо было отправлено из Краун-Хайтса. Это штаб-квартира американских хасидов[10]!
Уилл уставился на карту. Красным крестиком было отмечено место, откуда пришла беда.
— Ну и что? Если письмо отправили из еврейского квартала, это вовсе не означает, что его отправили хасиды!
— Имя отправителя было набрано на иврите, не забывай.
— Может, преступники просто хотят сбить нас со следа. Кстати, в той графе есть еще и английский перевод — golem.net!
— Голем? Отлично! Смотри!
Том вышел на главную страницу «Гугл» и набрал в строке поиска «Голем». Ответ не заставил себя додать. Первым сайтом, где упоминался этот термин, была страничка с еврейскими сказками для детей. Том и Уилл пробежали глазами предание о том, как великий ребе Лей из Праги использовал одно из заклинаний каббалы[11] для того, чтобы пробудить к жизни глиняного человека, настоящего гиганта, прозванного Големом. Сказка заканчивалась весьма печально: Голем обезумел и натворил больших бед, став иудейским предтечей Франкенштейна.
— Короче… как ни крути, а все говорит в пользу того, что это письмо написали хасиды, — медленно проговорил Том. — Хотя это и выглядит полной бессмыслицей. С какого перепугу им вдруг понадобилось похищать Бет? Им?!
— Среди хасидов тоже разные люди бывают. Может, это просто псих, который по чистой случайности оказался членом этой диаспоры…
Уилл решительно потянулся к своему плащу.
— Куда это ты собрался?
— Туда, туда.
— Ты что, сошел с ума?
— Я выдам себя за репортера, каковым, кстати, и являюсь. Буду ходить, смотреть, расспрашивать. Для начала надо узнать, кто у них там главный.
— Не дури, Уилл! Почему бы тебе просто не связаться с полицией и не рассказать, что мы уже установили? Они знают, как вести себя в подобных ситуациях.
— Если я свяжусь с полицией, а те, кто ее похитил, об этом узнают, они убьют Бет. Я пойду туда сам.
— Ты что, идиот? Не понимаешь, как по-дурацки будешь там выглядеть со своим блокнотом и наивной англосаксонской рожей? Может, ты еще и клоунский колпак с собой захватишь?
— Я что-нибудь придумаю.
— У них Шаббат на носу, это же священная суббота!
— Я сказал, что-нибудь придумаю!
Уилл не стал ему рассказывать о том, что пока ему удавалось справляться с ролью частного детектива весьма неплохо. Доказательство тому — расследование убийств в Браунсвилле и Монтане. В обоих случаях ему удалось докопаться до правды, причем раньше полиции и коллег-журналистов. Теперь же он был просто обязан это сделать.
Пятница, 16:10, Краун-Хайтс, Бруклин
Первое, что он испытал, выбравшись из метро на станции «Стерлинг-стрит», было недоумение. Он оказался в классическом черном гетто. В киоске печати на самых видных местах были разложены «Эбони», «Вайб» и «Блэк хэйр», все стены по обеим сторонам улицы были разукрашены граффити в стиле хип-хоп, на углу толкалась небольшая группа подозрительного вида темнокожих подростков в камуфляжных штанах.
И лишь когда позади осталась Нью-Йорк-авеню, репортерское чутье подсказало ему, что он начал приближаться к цели. Ему стали попадаться вывески на иврите. В некоторых использовались английские буквы, но смысл разобрать было невозможно. «Шацак эмац!» — многообещающе зазывала одна из таких вывесок. Вскоре Уилл обратил внимание на слово, которое встречалось чаще других, — он замечал его то на бампере машины, то на рекламном объявлении, то в витрине магазина, то на обрывке газеты. Слово это было «Мошиах».
В какой-то момент, засмотревшись по сторонам, он едва не налетел на темнокожего громилу, который стоял на перекрестке, держа за руку маленькую девчушку и попыхивая коричневой сигареткой. Уилл растерялся. Он вышел на бульвар Эмпайр, где повсюду мелькали названия индийских ресторанчиков и то и дело сновали фургончики, украшенные национальным флагом Тринидада и Тобаго.
Неужели это и есть еврейский квартал?!
Постояв с минуту на месте, он наконец принял решение свернуть в один из переулков и углубиться в жилой квартал. Дома здесь были из серого камня или красно-бурого кирпича — симпатичные особнячки, как в старом добром Бруклине. У каждого имелось крыльцо с несколькими ступеньками и веранда. В богатых пригородах Нью-Йорка на таких верандах обычно можно увидеть кресло-качалку, забранный ажурной решеткой фонарь и, конечно, звездно-полосатый американский флаг. В Краун-Хайтсе веранды были абсолютно пусты. Лишь на одной из них Уилл увидел маленький желтый флаг с изображением короны и все тем же словом «Мошиах».
Над каждым крыльцом нависал балкон с деревянной балюстрадой. Уилл поневоле стал приглядываться. За одним из этих окон, вполне возможно, находится Бет. В какой-то момент он едва удержался, чтобы не ворваться с обыском в один из этих домов…
Уилл посторонился, пропуская небольшую группку совсем еще юных девушек, толкавших перед собой коляски. Позади бежали дети постарше. Их было никакие меньше десяти. Уилл не знал, кем были эти девушки — то ли старшими сестрами детей, то ли молоденькими мамами. Они, мягко говоря, не были похожи на своих сверстниц из других районов Нью-Йорка. У Уилла даже на секунду возникло ощущение, что он перенесся на столетие назад — во времена королевы Виктории.
Все девушки были одеты одинаково — в длинные, до пят, черные юбки и глухие блузки, полностью закрывавшие шею и руки до запястий. И еще Уилла поразили короткие, совсем не девичьи, прически и пепельный цвет волос.
Он поймал себя на том, что глупо пялится на девушек, спохватился и пошел дальше. Да, теперь он не сомневался, что пришел туда, куда надо. Уилл принялся сочинять «легенду». Предположим, он работает в журнале «Нью-Йорк» и в настоящий момент занят в тематическом проекте «Грани жизни». В каждом номере журнала будет рассказано об истории, быте и культурных особенностях того или иного национального меньшинства. И вот ему выпало написать о нью-йоркских евреях-хасидах…
Уилл вновь завертел головой по сторонам, пытаясь отыскать что-нибудь знакомое… Хоть офис какой-нибудь, что ли, куда он мог бы заглянуть, чтобы узнать, кто тут самый главный… Чем раньше ему удастся выйти на лидера здешней общины, тем быстрее он объяснит ему свою ситуацию и, быть может, получит помощь.
Увы, вокруг не было буквально ничего из того, что давно намозолило ему глаза за пределами Краун-Хайтса. Каждая вторая надпись, на которую натыкался его взгляд, выглядела шифровкой. А то, что он мог прочитать, заключало в себе непостижимый для него смысл.
«Свечи в Шаббат[12] прольют свет на все мироздание…
Будь готов к спасению…»
Даже на дверях супермаркета некоего Колла Това красовался таинственный философский девиз: «Все к лучшему…»
Уилл остановился у одной из витрин, стекло которой было сплошь залеплено листовками. Ему удалось до конца прочесть одну из них:
«Краун-Хайтс процветает под покровительством ребе[13]. Уважение к имени его и ко всему поселению требует от женщин и девушек, живущих здесь или навещающих Краун-Хайтс, неизменно придерживаться правил целомудрия и благочестия, а именно:
не открывать взглядам шею ни спереди, ни сзади, ни по бокам;
не открывать взглядам руки выше запястий;
не открывать взглядам ноги выше голеней (в любых положениях);
не носить платья с вырезами (даже небольшими).
Женщины и девушки, игнорирующие эти правила с целью привлечь к своей внешности посторонние взгляды, покрывают позором себя и свои семейства. И тем самым демонстрируют, что у них за душой нет ничего, кроме их внешности…»
«Ага, теперь понятно, отчего те девушки были одеты столь странно». Машинально отметив это про себя, Уилл тут же вернулся глазами к словам, которые сразу же привлекли его внимание: «Краун-Хайтс процветает под покровительством ребе». Значит, ребе…
Он поднял глаза на табличку, висевшую на стене дома справа от витрины. Истерн-паркуэй. А еще правее — метрах в десяти оттого места, где он остановился, красовалась вывеска: «Интернет-кафе».
Он нашел то, что искал.
…У него засосало под ложечкой от смутных предчувствий, когда он переступал порог заведения. Здесь побывали те люди, которые похитили Бет. Отсюда они отправили ему предупреждающее письмо. Это было место их преступления.
Он осмотрелся, надеясь заметить какую-то деталь, которая помогла бы вывести его на след похитителей. Это была, конечно, глупая и пустая надежда.
Местечко выглядело убого. Особенно в сравнении с современными интернет-кафе на Манхэттене или даже возле его собственного дома. Здесь не подавали ни эспрессо, ни капуччино. Собственно, здесь вообще не подавали кофе. Взгляд Уилла скользил по обшарпанным стенам, проводам, державшимся на честном слове розеткам. Взгляд его остановился, наткнувшись на портрет седобородого старика. Это лицо он уже видел раньше. Раз десять как минимум.
Столы стояли как попало, отделенные друг от друга тонкими фанерными перегородками. В углу, в россыпи пенопластовых крошек, были свалены в беспорядке картонные коробки из-под компьютеров. Создавалось полное ощущение, что хозяева интернет-кафе закупили технику, распаковали ее, расставили где придется и открыли свое заведение в течение всего одного дня.
Уилл поймал на себе несколько взглядов, но и только. Он, честно говоря, опасался худшего. В студенческие годы ему доводилось заглядывать в провинциальные английские пабы, где царила куда более враждебная обстановка и каждый переступавший порог привлекал к себе угрюмые взоры. На немногочисленных же посетителей этого интернет-кафе появление Уилла, похоже, не произвело особого впечатления.
Он внимательно оглядел всех. Ближе всего к нему находились две женщины, обе в старомодных беретах. Одна из них сидела к компьютеру полубоком — одной рукой поглаживая свой раздувшийся живот и печатая другой. Уилл лишь скользнул по ней взглядом и тут же забыл. Он не мог себе представить, что беременная имела какое-то отношение к похищению Бет. На вторую женщину он потратил времени лишь немногим больше — на коленях у нее возился годовалый малыш, а на лице застыла маска унылой, непреходящей усталости.
Места у остальных компьютеров либо пустовали, либо были заняты мужчинами. Для Уилла они все выглядели одинаково. В мятых старомодных костюмах из темной шерсти, белых рубахах с открытым воротом и широкополых черных шляпах из фетра, Уилл переводил напряженный взгляд с одного на другого. Ему хотелось крикнуть: «Кто из вас похитил мою жену?!» Пожалуй, этот идиотский возглас мог заставить одного из них выдать себя, рванувшись к двери… Но Уилл молчал, а они замерли у своих мониторов, мерно поглаживая бороды.
Уилл отдал плату хозяину заведения и сел за один из компьютеров. Ему захотелось тут же открыть свой почтовый сервер. Чтобы люди, наблюдавшие за ним тайком, сразу поняли, кто к ним пришел. И что пощады им не видать…
Вместо этого он тупо уставился на главную страницу сайта, открывавшуюся на этом компьютере — как и на всех остальных в этом зале — по умолчанию. Разумеется, это была домашняя страничка хасидской общины. В узкой колонке слева — поздравления с новорожденными: Эви Хаим в семье Фридманов появился на свет, Това Лея — у Саскиндов, у Слонимов — Шая Рухи. В самом верху страницы размещалась фотография все того же старика, который успел намозолить Уиллу глаза. Только на сей раз снимок имел другой фон — башни и небо Иерусалима. А под изображением Уилл прочитан подпись: «Долгая лета ребе, Мелех Ха-Мошиах!»
Уилл трижды пробежал глазами эту строчку, словно пытаясь увидеть в ней потаенный смысл. Он понятия не имел, что такое «Мелех». Равно как и что означало следующее слово. Но оно по крайней мере казалось знакомым. Впрочем, все это сейчас было не важно. Важно, что Уилл в очередной раз наткнулся на короткое слово «ребе». Стало быть, этот старик в черной фетровой шляпе, выглядевший в точности как библейский первосвященник, и есть предводитель всего этого землячества. Ребе…
Уилл почувствовал себя гончей, которая после долгих и бестолковых блужданий в высокой траве наконец напала на след. Итак, необходимо срочно разыскать этого человека и добиться встречи с ним. Их разговор скорее всего прольет какой-то свет на дикое похищение Бет. Уилл подозревал, что подобные общины живут по авторитарным законам и управляются одним, человеком, без ведома которого не происходит в буквальном смысле ничего. Как индейские племена или бывший Советский Союз. И если допустить, что Бет похитили хасиды, это означает, что именно ребе отдал такой приказ. И он знает, где она сейчас находится.
Уилл торопливо покинул интернет-кафе и вышел на улицу. Ему бросилось в глаза, что прохожие вдруг куда-то заспешили. Э, да что тут происходит?.. Похоже на эвакуацию или массовую панику…
Через, пару кварталов он наткнулся на место, которое ему и было нужно. Место, где жители общины принимали пищу. Столовая. Превосходно! Уилл знал, что настоящий репортер никогда не упустит случая заглянуть в бар или кафе, где часто и находит нужную ему информацию. Уиллу необходимо было срочно поговорить с кем-нибудь из местных жителей, и знакомство за столиком в кафе или баре казалось ему идеальным вариантом!
Уилл уже успел заметить, что в этом странноватом районе Нью-Йорка не было ни баров, ни кофеен. Что ж, на такой случай сгодится и столовая. Уилл переступил порог заведения и сразу же оказался в конце довольно длинной очереди, тянувшейся к кафельной стойке, за которой управлялась с половником дородная матрона. За столиками сидели одни мужчины. Все в тех же черных одеяниях, подчеркивавших бледность их лиц. На первое был суп, на второе — куриный шницель с картошкой или овощами, на третье — чай со льдом. Хасиды ели с таким зверским аппетитом, словно их перед этим сутки не кормили.
Уилл не переставал удивляться внешнему облику здешних обитателей. У него было такое ощущение, словно он перенесся на машине времени в восемнадцатый век, да к тому же оказался в Восточной Европе. Полноте картины мешало лишь то обстоятельство, что каждый второй обедающий разговаривал по мобильному телефону. Присмотревшись, Уилл заметил, что один из них что-то набирает на карманном компьютере — точно таком, как у него самого, — а другой быстро просматривает заголовки в «Нью-Йорк пост». Столь причудливое смешение атрибутов современной цивилизации и атмосферы старой местечковой Польши казалось невероятным.
Уилл наконец получил из рук матроны поднос с обедом. Есть ему сейчас хотелось меньше всего, но не с пустыми же руками он подсядет к кому-нибудь из присутствующих! С неприязнью разглядывая гарнир из пережаренных овощей, он замешкался у прилавка и удостоился окрика матроны:
— Эй, пошевеливайся! Я не хочу из-за тебя опоздать домой! Шаббат на носу!
Так вот куда все так торопятся. Теперь ясно… Уилл вспомнил, что сейчас вечер пятницы и близится еврейская суббота — Шаббат. Вспомнил он и слова Тома, предупреждавшего его об этом. Но тогда Уилл лишь отмахнулся. Точнее, его в ту минуту меньше всего интересовало, какой сегодня день недели…
Прямо беда! Надо же было ему появиться в Краун-Хайтсе именно сейчас! Еще немного, и все двери здесь закроются. И тогда он уже ни с кем не познакомится, ничего не узнает. Нужно торопиться!
Быстро оглядевшись по сторонам, он приметил в самом углу столик, за которым сидел одинокий мужчина. Времени на размышления не было. Уилл решительно направился к хасиду, попросил разрешения присесть рядом и, не дожидаясь ответа, поставил поднос на столик.
Мужчину звали Сэнди, и он был уроженцем Западного побережья. Уилл немало этому удивился. Ему почему-то казалось, что у здешних хасидов — с их окладистыми бородами и черными фетровыми шляпами — должны быть иностранные имена и жуткий акцент. Он даже был уверен в этом и еще пять минут назад не мог взять в толк, как получилось, что в самом центре Нью-Йорка двадцать первого века затерялась маленькая, абсолютно чуждая этой части света и этой эпохе община…
— Так ты еврей?
— Ни в коем случае, я журналист, — ответил Уилл на вопрос и сам чуть не рассмеялся, когда понял, насколько по-идиотски это прозвучало. — Меня отправили сюда писать репортаж.
— Кто отправил?
— Редактор журнала «Нью-Йорк».
— Ух ты, интересно. Ты хочешь написать о ребе?
— И о нем тоже, если повезет. Но это не главное.
Оказалось, что Сэнди лишь недавно перебрался в Краун-Хайтс. Он охотно рассказал Уиллу, что еще несколько лет назад его несло по жизни как перекати поле. Делал что хотел, курил травку и не думал о завтрашнем дне. Но однажды судьба свела его с эмиссаром ребе, который вербовал хасидов на Западном побережье. Сэнди тогда спал прямо на пляже, питался на помойках и воровал деньги у пьяных и туристов. Но в одну из пятниц повстречался с рабби Гершоном — тот привел его к себе, накормил и уложил спать. Сэнди потом навещал его каждую еврейскую субботу.
— И знаешь, что меня подкупило больше всего? Больше, чем горячая еда и ночлег? — воскликнул Сэнди, схватив Уилла за руку. — Они ни словом, ни намеком не осудили образ жизни, который я вел до того момента. Понимаешь? Они сказали, что сердцу Ха-Шема одинаково близка каждая еврейская душа и что Ха-Шем понимает даже тех, кто приходит к нему не кратчайшим путем, а самой окольной дорогой.
— Ха-Шем?
— Бог, я имел в виду. Ха-Шем в переводе означает «Его имя». Иудеи знают имя Господа и даже иногда пишут его, но никогда не произносят вслух. Это не принято.
Уилл извинился за то, что перебил Сэнди, и попросил его продолжить. В следующие несколько минут он узнал, что Сэнди постепенно сблизился с рабби и его семьей, стал одеваться, как предписано хасидам, питаться кошерной пищей, возносить Богу утренние и вечерние молитвы, а главное — соблюдать субботу, воздерживаясь от физического труда и совершения коммерческих сделок.
— И многое вам нельзя делать в субботу?
— Нельзя ходить по магазинам, работать, пользоваться электричеством, ездить на машине или в метро — от захода солнца в пятницу до захода солнца в субботу.
— И быстро ты к этому привык?
— Довольно быстро.
— А до встречи с Гершоном тебе приходилось соблюдать какие-нибудь иудейские обряды?
— Кому, мне? Да ты что?! Я понятия не имел о том, что такое иудейские обряды! Я ел такое, что иудею и в страшном сне не приснится! Раков, крабов, жирные свиные отбивные, чизбургеры… О Боже, я ведь каждый день ел чизбургеры… двойные… и роял… Моя мама даже слова такого не знала — кошерный.
— А что она думает о тебе теперь? — Уилл скосил глаза на шляпу и одеяние Сэнди.
— Да как тебе сказать… Она считает, что я ударился из одной крайности в другую. Ее обижает, что я теперь не ем с ней за одним столом, когда бываю дома. И не позволяю ей воспитывать своих детей, которые родились уже здесь. Но знаешь, что ее бесит больше всего? Что теперь я зовусь Шимон Шмуэль, а не Сэнди. У нее это просто в голове не укладывается!
— Ты взял другое имя?
— Вот и нет. У каждого еврея есть еврейское имя. С рождения. Даже если он сам об этом не знает. И со временем, когда он приходит к Ха-Шему, он узнает свое имя. Я, кстати, пользуюсь обоими. Здесь я Шимон, а у мамы или при встречах с такими, как ты, — Сэнди.
— Слушай, расскажи мне про вашего ребе.
— А что тут говорить? Он наш лидер и наш учитель. Мы любим его, а он любит всех нас.
— И вы во всем его слушаетесь?
— Нет, ну нельзя же все понимать так буквально, Том! — Уилл удивленно поднял брови, но тут же вспомнил, что десять минут назад представился Сэнди репортером журнала «Нью-Йорк» Томом Митчеллом. Имя он позаимствовал у своего лучшего друга, а в качестве фамилии выбрал девичью фамилию матери. — Просто ребе знает, что нам нужно. Он наш пастырь. Ему виднее, что нам делать, как жить и на ком жениться. Поэтому можешь считать и так: мы слушаемся его во всем.
Уилл удовлетворенно вздохнул. Все как он и думал. Он вертит ими всеми как марионетками. Без его разрешения никто из них и в туалет не выйдет.
— А он где живет?
— Здесь. Он с нами каждый день.
— А я могу его увидеть?
— Приходи сегодня в шуль.
— Куда?
— В синагогу. Но это не просто церковь, если ты об этом подумал. Это центр нашей общины. Место, где мы молимся, а также учимся и просто встречаемся. Там ты узнаешь о ребе все, что может потребоваться для твоей статьи.
Уилл решил не отпускать Сэнди и быть рядом с ним до тех пор, пока не сделает то, ради чего пришел. В конце концов, один он здесь будет как слепой. А Сэнди — идеальный поводырь. Почти его ровесник, к тому же не священнослужитель и не ученый-талмудист, с которым Уилл просто не нашел бы общего языка. Ему чертовски повезло, что он наткнулся здесь на бывшего хиппи. Уилл не сомневался: если бы в тот судьбоносный вечер Сэнди повстречался не с рабби Гершоном, а с местным наркобароном, его жизнь сложилась бы по-другому.
Они вместе вышли из столовой.
— Скажи-ка мне, Сэнди, дружище, — что это вы вырядились, словно на маскараде? На кой черт все здесь одеваются одинаково?
— Знаешь, поначалу меня это тоже бесило. Но ведь что говорит ребе? Именно потому, что мы одеваемся одинаково, каждый из нас — личность.
— Как это?
— Что отличает нас от других людей? Думаешь, одежда? Нет, брат, душа. Нешамах! Одежда лишь сбивает с толку. Если мы все будем одеваться одинаково, ничто не помешает другим разглядеть нашу душу.
Они подошли к невысокому строению, которое Сэнди назвал «микве», тут же пояснив, что это место для ритуального омовения. Каждый входящий платил банщику по доллару. Уилл добавил еще пятьдесят центов за полотенце и в следующую минуту оказался в раздевалке.
Едва Сэнди открыл перед ним двери, как в лицо Уиллу ударил густой пар. Воздух здесь был влажный, и кислорода явно не хватало. Лишь спустя минуту, проморгавшись, Уилл смог увидеть то, что ему открылось. А когда увидел, едва не сбежал.
В комнате яблоку негде было упасть. Здесь были мужчины всех мыслимых возрастов: угловатые подростки, пузатые мужики средних лет и согбенные старцы. И все голые! Уилл бывал в раздевалках тренажерных залов, но там никогда не было такого скопления народа и такой возрастной пестроты. И всегда царила тишина. Здесь же было шумно, как на вокзале. Каждый, буквально каждый, здесь говорил. Даже не говорил, а орал!
— Лишь избавившись от всех своих покровов, мы можем войти в микве, — предупредил Сэнди. — Мы очистимся там для Шаббата, омывшись дождевой водой.
— Дождевой?
— Да, в микве собирается дождевая вода.
— Ты уверен, что необходимо полностью раздеться?
— Скажу больше: если у тебя на руке кольцо — тебе придется снять и его. В микве мы должны войти в том же виде, в каком появились на этот свет.
Уилл проследил за взглядом Сэнди и увидел обручальное кольцо, подаренное ему Бет на свадьбу. Он живо вспомнил тот волшебный момент, когда она надела это кольцо ему на палец и шепнула на ухо: «Я тебя люблю! Больше, чем вчера, меньше, чем завтра».
И вот он стоит в окутанной душным паром раздевалке, его то и дело задевают чужие разгоряченные тела… Голова раскалывается от невыносимого гомона: одни о чем-то спорят, стаскивая штаны; другие, снимая пропитанные влагой рубахи, бормочут себе под нос молитвы…
«Какая дикость! — думал потрясенный всем этим Уилл. — Неужели это любовь к Бет привела меня сюда?..»
— Ну ты идешь или нет? — нетерпеливо прикрикнул на него Сэнди, махнув рукой куда-то вперед.
И Уилл понял, что если он хочет заслужить доверие бывшего хиппи и наркомана и извлечь хоть какую-нибудь практическую пользу из всей этой ситуации, то должен принять здешние правила.
— Иду! — сказал он и стал быстро избавляться от одежды.
Спрятав обручальное кольцо в потайном кармашке джинсов, он побежал за Сэнди, вновь ощущая себя студентом-первокурсником, идущим в общий душ после тренировки на раскисшей от грязи площадке для игры в регби. Как и тогда, Уилл стыдливо прикрывал руками причинное место. Следующая комната в точности напоминала ту студенческую душевую — кафельный пол, повсюду лужи с плавающими в них волосками. Только здесь еще бросался в глаза странный для подобного места плакат с призывом «Возлюби ближнего своего!».
Сэнди встал под душ и почти тут же выскочил обратно, и направился к микве. Уилл последовал его примеру. Микве представляла собой небольшой и довольно глубокий бассейн, в который нужно было спуститься по кафельным ступеням и погрузиться в воду с головой… Именно с головой! Так делали все, кто шел впереди. Одно короткое погружение — и человек уже выходил из бассейна с другой стороны. Вода была теплая, но плескаться здесь никто не собирался. Люди приходили лишь за ритуальным очищением.
Погрузившись в воду, Уилл испытал приступ сильного раздражения. Не по отношению к другим шестеренкам этого нескончаемого человеческого конвейера и даже не к тем, кто похитил Бет. Он рассердился на самого себя. Один Бог знает, где сейчас находится его жена и какая опасность ей угрожает, а он торчит в этом бассейне, голый, в странной компании странных людей, вместо того чтобы давать в эту минуту показания в полиции, консультировать группу захвата, показывать на карте точное расположение хасидской общины… Глаза его должны были пылать праведным гневом и охотничьим азартом, а один из офицеров спецподразделения вдруг швырнул бы на стол наушники «прослушки» и крикнул: «Едем, ребята, я их засек!» А потом он прослезился бы, увидев Бет… дрожащую, завернутую в теплое одеяло, идущую в окружении спецназовцев… И он презрительно усмехнулся бы в сторону похитителей, которых, закованных в наручники, сажали бы в полицейский фургончик одного за другим…
Уилл выскочил из микве как ошпаренный — замечтавшись, он едва не захлебнулся этой чертовой дождевой водой. «Я смотрю слишком много фильмов», — подумал он, выходя из бассейна и вытряхивая из ушей воду. Злость на самого себя ушла, но осознание того, что он совершает ошибку, осталось. Сейчас он должен спасать Бет, а не знакомиться с иудейскими обрядами.
Немного обсохнув и одевшись, он вновь стал приглядываться к тем, кто его окружал. Что за мысли одолевают этих внешне безразличных людей? Они действительно ни сном ни духом не ведают о том, что в их общине прячутся преступники и томится похищенная ими жертва? Или это настоящий заговор, в который посвящены все — от ребе до толстой тетки в столовой? Он быстро глянул на Сэнди, который сосредоточенно закреплял на голове булавкой маленькую ермолку. Сэнди на первый взгляд был отличным парнем. Но кто знает, о чем он думает на самом деле?
Уилл вновь вспомнил, как они познакомились в столовой. Ему казалось, он сам выбрал Сэнди себе в собеседники. С другой стороны, тот был единственным, к кому Уилл мог подсесть. Кто знает, а вдруг это Сэнди все и подстроил и следил за Уиллом с того самого момента, когда он появился в Краун-Хайтсе? А то и раньше… И вовремя подсуетился, когда Уилл завернул в ту столовую.
«Я, конечно, параноик… — напряженно думал Уилл. — Но с другой стороны, разве не евреи славятся во всем мире своим коварством?»
Усилием воли Уилл взял себя в руки. Он просто запаниковал, и это не делало ему чести. Сейчас ему, как никогда, нужна ясность мыслей, а он будто нарочно накручивает себя. То, что говорят о евреях, не спасет Бет. Терпение, наблюдательность и трезвый расчет — вот единственное, что им поможет.
Из микве они направились прямиком к Сэнди домой. Тот признался, что не покупал его. Ребе просто дал ему этот дом, когда Сэнди решил навсегда переехать в Краун-Хайтс. Квартирка выглядела странно. Мебельная стенка и покрытый линолеумом пол словно были вырваны из контекста начала семидесятых и насильно перенесены на три десятилетия в будущее. В кухне — две мойки и огромный чугунный титан для нагрева воды. Уилл никогда прежде не видел титанов, лишь читал о них в книжках. На всех без исключения стенах в квартире были развешены фотографии ребе.
Лишь в гостиной кое-что напоминало о том, что здесь живут современные люди. Здесь имелась кое-какая аудио- и видеотехника, на полу были разбросаны детские игрушки. В комнате на ковре ползал малыш, толкая перед собой пластмассовый самосвал и громким голосом подражая звуку мотора. В углу комнаты на низеньком диванчике сидела молодая женщина и кормила из бутылочки младенца.
Уилл почувствовал зависть. В первое мгновение он решил, что это зависть к Сэнди — из-за того, что в его доме все в порядке и царит мало-мальский уют. Но потом он понял, в чем дело: он позавидовал этой женщине, у которой было двое детей. Он перевел взгляд с младенца на карапуза и понял, что смотрит на них глазами Бет. Может быть, впервые он сумел поставить себя на ее место — на место бездетной женщины.
Голову жены Сэнди покрывал белый чепчик, из-под которого виднелись коротко стриженные волосы. Такие же, как у тех девушек с колясками, которых он встретил на улице.
— Знакомься, это Сара Лея, — бросил ему Сэнди. — Вы тут поговорите, а я пока загляну к себе.
Он поднялся наверх по узкой лесенке.
— Здравствуйте, меня зовут Том.
Уилл протянул ей руку, и это было его ошибкой. Мгновенно зардевшись, Сара Лея отрицательно покачала головой и опустила глаза. Очевидно, здороваться за руку здесь было не принято.
— Прошу прощения… — тихо произнес Уилл. — Я не хотел вас обидеть.
— Так мы идем в шуль, а? — послышался сверху голос Сэнди. Он спускался вниз, критически оглядывая Уилла. Наконец ткнул в рюкзачок у Уилла за спиной. — Там тебе это не понадобится.
— Ничего, ничего, он мне не помешает, — заверил его Уилл, мысленно перебрав все содержимое рюкзачка: бумажник, карманный компьютер и блокнот.
— Том, ты пойми, во время Шаббата мы ничего и никуда не носим.
— Но там всего лишь деньги, ключи… Что в этом такого?
— Ничего, просто во время Шаббата мы не носим практически ничего.
— Не может быть! Даже ключи от собственного дома?
Сэнди задрал рубашку, и Уилл увидел тонкий шнурок, вдетый вместо ремня. На шнурке болтался единственный ключик.
— Это все, что можно иметь при себе.
Уилл растерянно почесал в затылке. Черт, ну и правила!
— Слушай, Сэнди, я просто не привык ходить без рюкзака. Я сросся с ним, честно!
— Оставь его здесь. Ты идешь со мной в шуль в канун Шаббата. Потом заберешь. Ничего с ним здесь не случится.
Уилл вздохнул и снял рюкзак с плеча. Оставалось лишь, надеяться на то, что Сара Лея нелюбопытна. Потому что ей достаточно было хорошенько порыться в рюкзаке, чтобы понять — никакой он не Том и уж подавно не Митчелл. Мало того, она узнает, что в ее доме гостит Уилл Монро. А если речь идет о всеобщем хасидском заговоре, через пять минут все, включая ребе, будут знать, что Уилл пробрался в Краун-Хайтс в надежде спасти свою жену. А еще через пять минут Уилл встретится с Бет — в ее камере. И за ними обоими закроется дверь. Это если ему повезет.
«Спокойно, не паникуй, все будет хорошо. Все будет хорошо!»
— Будь по-твоему.
Он оставил рюкзак в прихожей, бросив его между обувным ящиком и детской коляской. В последний момент достал из него блокнот и сунул себе в карман. Сэнди уже был на лестничной площадке и призывал его поторопиться.
Они быстрым шагом прошли несколько кварталов, отделявших их от синагоги. В том же направлении со всех сторон стекались местные хасиды — по двое, по трое, а то и целыми семьями. Перед зданием располагался небольшой уютный дворик, к дверям вели каменные ступеньки крыльца. На веранде какой-то мужчина торопливо досасывал сигарету.
— Последняя перед Шаббатом, — усмехнувшись, пояснил Сэнди.
«Даже курить нельзя! Куда я попал?»
Наконец они вошли в помещение, и Уилл испытал настоящий шок. Он ожидал увидеть церковь, но перед его глазами предстало скорее что-то прямо противоположное. Помещение напоминало просторный гимнастический зал. В дальнем его конце тянулись высоченные книжные шкафы, перед которыми ровными рядами выстроились школьные парты и скамейки. Все места были заняты, и оттуда доносился мерный гул голосов. Совсем как в школе перед началом урока. За каждой партой, разбившись на пары, друг напротив друга сидели хасиды и о чем-то увлеченно спорили. Каждая пара спорила о своем. И у каждого спорщика была в руках раскрытая книга. При этом хасиды монотонно раскачивались взад-вперед — вне зависимости от того, слушали они в тот момент или говорили. Уилл попытался хоть что-то разобрать в этой какофонии голосов.
Кое-кто говорил по-английски, но большинство — на иврите. Интонации то повышались, то понижались и в точности соответствовали темпу раскачиваний говорившего.
— Что этим хочет сказать нам рабоним[14]? Учение есть высшее наслаждение и высшее посвящение. Но нельзя ограничиваться только учением. Ха-Шему угодно, чтобы мы занимались и другими вещами в жизни, как то: трудились и зарабатывали себе на жизнь. — Интонация говорившего шла по нисходящей, пока не опустилась до своей нижней точки. Следующее предложение было произнесено уже по восходящей. — Отчего Ха-Шему это было бы угодно? Ведь кто, как не он, желает видеть нас мудрыми и знающими? Почему он не хочет, чтобы мы приумножали знания, тратя на это все свое время? — Голос поднялся почти до визга. — А ответ будет таков! — Говоривший важно поднял палец прямо перед носом своего собеседника. — Лишь познав низменное, мы будем способны оценить возвышенное!
Собеседник внимательно слушал и раскачивался в такт своему приятелю. Но теперь, по-видимому, пришла его очередь говорить. Не меняя ритма своих движений, он изрек:
— То есть ты хочешь сказать, что нам не дано будет постичь всю прелесть Торы[15], если мы станем жертвовать на ее изучение все свое время? В этом контексте история Ноя говорит каждому хасиду, что нельзя и неправильно проводить все свои часы в йешиве, а необходимо и правильно посвящать себя и другим занятиям, памятуя о своем долге мужа и отца. Вот поэтому-то цадик[16] далеко не всегда является самым образованным и ученым человеком в округе, порой это простой каменщик или портной… Но именно ему открыта вся прелесть Торы, потому что он познал в своей жизни и другие вещи и приобрел способность — в контрасте с ними — видеть и знать Тору так, как ее не видит и не знает иной ученый. Он познал низменное и смог оценить возвышенное, он долго блуждал во тьме и поэтому смог увидеть свет раньше других!
У Уилла голова шла кругом. Он изо всех сил напрягал слух и внимание, но смысл спора все время ускользая от него. Никогда прежде он не чувствовал себя таким идиотом и никогда прежде не доводилось ему становиться свидетелем столь странной сцены. Может, и в христианской традиции есть нечто подобное? Точнее, было? В глухом Средневековье, в монастырях, где святые братья упражнялись в схоластике?..
— О чем это они? — спросил он у Сэнди. — Что это за книга у них?
— Ну, обычно в йешиве… это что-то вроде духовной семинарии… люди читают и обсуждают Талмуд… Сборник комментариев раввинов, которые трактуют каждое слово Торы. Оформлено это в виде спора: в левом верхнем, углу страницы высказывается одно суждение, а в нижнем правом оно оспаривается. Часто спору об одном слове или даже одном из значений этого слова отводится несколько страниц.
— Боже правый! Выходит, это и есть Талмуд? То, что у них сейчас в руках? — Уилл кивнул в сторону двух спорщиков.
Сэнди, склонив голову, пробежал глазами корешки.
— Нет, у них сейчас в руках комментарии, написанные ребе.
— Вашим ребе?
— Да, нашим ребе.
Комната быстро заполнялась людьми. Уилл однажды бывал в синагоге. Еще в Англии. Был гостем на церемонии бар-мицва[17], которую проходил его школьный приятель. Но тогда все было по-другому. Там было гораздо меньше народу и барабанные перепонки не лопались от шума.
В какой-то момент Уилл обратил внимание на то, что в помещение входили только мужчины. Он видел сотни, если не тысячи черных фетровых шляп и белых рубашек.
— Эй, Сэнди, мы попали на мальчишник? Как в мечети?
Тот лишь поднял палец вверх. Уилл задрал голову и увидел высокий круглый балкон, как в опере. Правда, он был застеклен и Уиллу не было видно, кто там сидел. Он различал лишь движущиеся тени. Выходит, там прятались женщины. Он поймал себя на том, что щурится до рези в глазах, пытаясь различить хоть одно лицо… и увидеть Бет.
Уилл вдруг необычайно остро ощутил себя чужим в этой толпе и понял, насколько сильно он в ней выделяется в своей «штатской» одежде. Не успел он толком этого испугаться, как вдруг послышались хлопки. Сначала это были нестройные аплодисменты, но очень быстро они переросли в ритмичную и оглушительную овацию. Вдобавок вокруг него все запели: «Йеши Ха-Мелех, Йеши Ха-Мелех!»
— Долгая лета царю, — перевел для него Сэнди.
Хасиды совершенно обезумели. Они раскачивались взад-вперед — а кое-кто и подпрыгивал на месте козликом, — аплодировали и изо всех сил топали ногами. Уиллу вдруг вспомнились кадры старой хроники: фанаты встречают в американском аэропорту группу «Битлз», прилетевшую в Новый Свет на гастроли. Только сейчас он стоял в окружении не малолетних девчонок, а взрослых бородатых мужчин… Вдруг один из его соседей, к изумлению Уилла, засунул два пальца в рот и оглушительно свистнул…
Уилл исподволь начал приглядываться к лицам присутствующих. Среди них было много славянских и, разумеется, семитских. В какой-то момент в поле его зрения оказался вьетнамец. Чистопородный вьетнамец, будь Уилл трижды проклят! Он дернул Сэнди за рукав и кивнул на азиата.
— Новообращенный, — объяснил Сэнди, крича Уиллу в самое ухо. — Вообще-то в иудаизме это не поощряется, но ребе не возражает. Он говорит, что новообращенный ничем не хуже урожденного иудея. А то и лучше, ведь он сделал сознательный выбор в пользу иудаизма, а не получил его в качестве подарка по праву рождения. Однажды…
Но эту историю Уилл уже не услышал. Толпа вдруг захватила его, качнулась гигантской волной, и Сэнди в мгновение ока исчез из виду. Все стали смотреть в одну сторону. Некоторые даже подняли на плечи других, и те возбужденно кричали, показывая куда-то. Про «Битлз» Уилл уже не вспоминал.
То, что происходило вокруг, скорее походило на волнения хулиганствующих футбольных фанатов, недовольных очередным решением арбитра. Приподнявшись на цыпочках и вытянув шею, Уилл наконец понял, куда все смотрят.
На трон.
Это был самый настоящий трон. Высоченный стул, накрытый красным бархатом. На фоне окружающей его спартанской обстановки он казался произведением искусства.
— Йеши адонейну морейну в раббейну Мелех Ха-Мошиах лолам ваэд!
Сотни глоток одновременно изрыгнули это таинственное заклинание. Уилл едва не оглох. Оглядевшись по сторонам, он вновь заметил Сэнди. С трудом протиснулся к нему и спросил:
— Что это было?
— Долгая лета нашему учителю ребе, царю и мессии!
«Мессии…»
Ну конечно! Вот, оказывается, что означало это странное слово «Ха-Мошиах». Мессия… Ни много ни мало. Все эти люди считают своего ребе мессией.
Толпа все пела славицу ребе, расступившись перед троном и освободив узкий проход к нему. Очевидно, вот-вот должен был показаться и сам учитель. И тогда толпа взревет еще громче. Если это вообще возможно…
У Уилла звенело в ушах. Он попытался схватить Сэнди за рукав, как за якорь, но опоздал всего на секунду. Толпа вновь качнулась, и их разнесло в разные стороны. Уилл едва не столкнулся лбом с незнакомым хасидом. Тот улыбнулся и подмигнул ему.
— Скажите, когда появится ребе? — изо всех сил напрягая голос, прокричал ему в лицо Уилл.
— Что-что?
— Я говорю: когда все начнется?
Тот жестом показал, что ничего не слышит, и виновато улыбнулся. А в следующее мгновение на плечи Уилла опустились тяжелые крепкие руки, кто-то наклонился сзади к самому его уху и произнес:
— Считай, мой друг, что для тебя все уже закончилось.
Пятница, 20:20, Краун-Хайтс, Бруклин
Его взяли под руки и повели. Уилл скосил глаза на своих провожатых. Совсем юнцы. Лет по двадцать, не больше. Но оба выше ростом и заметно крепче его. У одного — рыжая бородка, у второго лицо лишено растительности. Они смотрели не на него, а только вперед, проталкиваясь сквозь обезумевшую толпу. Уилл не стал рваться и кричать. Все равно этого никто бы не заметил. Его охранники между тем пели ту же славицу ребе, что и все. Только лица у них при этом были каменные.
Они прошли мимо трона, после чего свернули и вдоль стены приблизились к библиотеке. Здесь народу было поменьше и уже не приходилось пихаться локтями. Уилл понятия не имел, сколько людей находилось сейчас в этом просторном помещении, но был уверен, что никак не меньше двух с половиной тысяч человек. На них не обращали внимания. Если бы Уилла убили прямо здесь и сейчас, никто этого бы даже не заметил.
Его подвели к одному из книжных шкафов, за которым вдруг открылся узкий проем, ведший в столь же узкий и темный коридорчик. Рыжебородый открыл неприметную дверку, и они ввалились в небольшую комнату, здорово смахивавшую на школьный класс — здесь было несколько рядов все тех же парт и скамеек из темного дерева. Вдоль стен тянулись книжные полки. Уилл успел скользнуть взглядом по корешкам. Иврит, если он ничего не путает.
Его усадили на одну из скамеек. Стражники встали чуть позади. Каждый из них положил руку на плечо Уиллу.
— Ну и что здесь происходит? — наконец проговорил Уилл. — Вы кто?
— Тихо, жди.
— Какого черта вы меня сюда привели?
— Я сказал — жди. Скоро придет учитель. Будешь говорить с ним.
«Ребе?.. Ну наконец-то!..»
За дверью слышался гул толпы. Может, ребе уже появился перед ними? Может, он точно так же проталкивается сейчас сюда, чтобы встретиться с Уиллом? Шум стоял такой, что даже здесь подрагивал пол. Но Уилл не мог сказать, стал ли он громче или тише.
— Итак, начнем, — произнес кто-то сочным баритоном у него за спиной.
Это был тот же голос, который он слышал пять минут назад, когда кто-то сказал ему, что для него здесь уже все закончилось. Уилл попытался обернуться, но стражники его удержали.
— Как вас зовут?
— Том Митчелл.
— Добро пожаловать, Том, на Шаббат. Скажите, чему мы обязаны удовольствием принимать вас в Краун-Хайтсе?
— Я здесь по заданию редакции журнала «Нью-Йорк». Собираюсь написать очерк о хасидской общине. Это наш новый проект, называется «Грани жизни».
— Забавно. А почему вы появились здесь именно сегодня, а не в какую-нибудь другую субботу?
— Мне только на этой неделе поручили написать материал.
— Почему не позвонили, не предупредили о своем визите?
— Если честно, я сегодня хотел здесь просто осмотреться.
— По-шпионить?
— Не совсем так, — возразил Уилл. Ребята, которые давили ему на плечи, казалось, всей тяжестью своих молодых тел, явно переигрывали. — Я журналист, работаю как умею… Послушайте, нельзя ли не давить на меня так сильно? У меня позвоночник не железный!
— Мистер Митчелл, мне очень не хочется, чтобы у вас сразу сложилось превратное представление о Краун-Хайтсе и его обитателях. Мы чтим законы гостеприимства и рады любому. У нас прекрасные отношения со средствами массовой информации. Скажем так, раз в месяц к нам наведывается представитель «Нью-Йорк таймс». Что касается вас, то мы действительно были вынуждены несколько отступить от правил радушия и гостеприимства. А знаете почему? Дело в том, что я вам не верю.
— Что же я могу поделать? Я на самом деле журналист.
— На самом деле, мистер Митчелл, кто-то пытается совать нос не в свои дела. И у меня такое ощущение, что этот «кто-то» — вы. Нет, не пытайтесь подняться. Расслабьтесь. В конце концов, наступило время Шаббата. У всех у нас за плечами трудная неделя. Все мы заслужили отдых и покой, не так ли? Давайте поговорим спокойно и не торопясь. Итак… Вы имели продолжительную беседу с Шимоном Шмуэлем, и он, конечно, рассказал вам много интересного о быте и нравах этой общины.
«Они следили за мной с самого начала!»
— Да, так и было.
— Он говорил вам, как высоко мы чтим Шаббат и необходимость его неукоснительного соблюдения?
Уилл промолчал.
— Мистер Митчелл?
— Говорил.
— Вам известно, что во время Шаббата нам запрещено носить с собой что-либо?
— Да, Сэнди… то есть Шимон… говорил об этом.
— Запрещено не только отягощать себя каким-либо грузом и трудиться, но даже пользоваться электричеством. Лампы, которые освещают эту комнату, были включены до наступления Шаббата и будут выключены после его завершения. Таковы правила. Никто из евреев не посмеет прикоснуться к этому выключателю в ближайшие двадцать четыре часа. Может быть, вы обратили внимание, мистер Митчелл, что в том помещении ни у кого не было ни камер, ни фотоаппаратов. То, что происходит там, не подлежит фиксации на какую бы то ни было пленку. Может быть, вы думаете, что никто никогда не хотел это заснять? Ошибаетесь. Такие просьбы от прессы поступают к нам каждую пятницу.
Теперь, когда говоривший произнес уже довольно продолжительную речь, в голове у Уилла начал складываться его образ. Во-первых, с ним говорил явно американец, хотя его произношение несколько отличалось от произношения выросшего на Западе Сэнди. Похоже, он уроженец Нью-Йорка. Ему вдруг представилось лицо Мела Брукса и голос Леонарда Коэна… Может, он похож на них?
— Мистер Митчелл, вы меня слушаете?
— У меня нет с собой ни камеры, ни фотоаппарата, если вы на это намекаете.
— Нет-нет, я не об этом. Скорее я намекаю на некую звукозаписывающую аппаратуру, которая может быть укрыта у вас под одеждой.
Уилл усмехнулся: «Ну ищи, ищи…» Ничего, кроме блокнота, у него с собой не было. Нет, он не имел никакого предубеждения против использования диктофонов. Скорее Уилл был просто ленив. Писать интервью на пленку, потом расшифровывать его… Слишком много мороки. Диктофон он брал с собой лишь в исключительных случаях, когда в материале необходимо было использовать обширные цитаты.
— У меня нет с собой диктофона. Но с другой стороны, если бы он даже был… это что, преступление?
Его вдруг резко сдернули со скамейки и заставили подняться. Тот стражник, что стоял слева от него — более молодой и смуглый, чем его напарник, — был явно за главного. Уилла быстро и профессионально обыскали. С головы до ног. Поначалу ему стало смешно, но потом он вдруг понял: они ищут вовсе не диктофон, а микрофон и провода прослушки, которой пользуются в полиции и ФБР. Неужели они думают, что он федеральный агент, тайком пробравшийся в их общину?
Кстати, вполне может быть. В конце концов, это они похитили Бет и вправе ждать расплаты. Уилл попытался взглянуть на свое появление в Краун-Хайтсе их глазами. Действительно, он выглядел подозрительно. Пришел, никого не предупредив, прикинулся репортером, начал расспрашивать людей…
— Все чисто… — сказал стражник. У него было ярко выраженное восточное произношение. Израильтянин, не иначе.
— Только это, — добавил рыжебородый, помахивая перед собой обнаруженным у Уилла блокнотом. Рыжебородый передал его невидимому собеседнику Уилла, самого же Уилла без особых церемоний швырнули обратно на скамейку.
Он сидел и слушал, как чужие пальцы неспешно листают страницы его личного блокнота, куда никто, кроме него, никогда не заглядывал. Он испугался, Сэнди предлагал ему оставить все вещи у него дома. Рюкзачок Уилл оставил, а блокнотик все же захватил. И еще думал, что поступил очень хитро. Идиот!
Молчание становилось гнетущим. У Уилла вспотели ладони и затекла спина. Он лихорадочно соображал, что именно могло выдать его. Вроде бы ничего. Многие владельцы блокнотов надписывают их, тем самым закрепляя свое право собственности. Иные даже заполняют первую страничку, где предлагается личная анкета. Уиллу всегда было лень тратить на это время, и сейчас он мысленно себя похвалил.
Другое дело — сами, записи, которых в блокноте было до черта и часть из которых он сделал прямо сегодня, пока шлялся по Краун-Хайтсу. Кто знает, что они скажут этому невидимому человеку. Может, и ничего плохого. Во всяком случае, из них будет видно, что он действительно журналист. «Так почему же я так встревожился?..» Уилл внешне ничем не выдавал своих терзаний, просто сидел, тупо уставившись прямо перед собой, и молча ждал, когда все это закончится.
Может быть, он что-то записал, пока они с Томом «ломали» электронный адрес похитителей? Уилл не помнил, но знал, что это вполне возможно…
Время будто остановилось.
Вдруг в душе Уилла вспыхнула надежда. Господи, как он раньше об этом не подумал?! На самом деле мало кому на этом свете было дано разобрать его фирменную стенографическую абракадабру. Уилл разработал ее опять-таки от лени. Он не мог заставить себя освоить пособие по профессиональной стенографии и вместо этого изобрел собственный стиль — идиотский, ни на что не похожий и едва понятный ему самому. Открытие было сделано еще в Колумбийском университете, а на практике отточено во время работы в «Рекорд».
Уилл всегда опасался, что когда-нибудь редактор попросит его предъявить записи, которые он делал во время работы над той или иной статьей. Особенно если кто-то из фигурантов статьи подаст на Уилла в суд за клевету. И что он предъявит в подтверждение своей правоты? Вот эти каракули? Суду или газете придется нанимать целый штат графологов и криптологов, чтобы разобрать в них хоть что-нибудь!
— Вы нарушили закон, мистер Митчелл. Я не имею в виду правила жизни в нашей общине. Кто мы такие, в конце концов? Всего лишь муравьи, копошащиеся в своем муравейнике. Но вы нарушили закон Ха-Шема.
Этот внезапный приговор упал на голову Уилла, словно кузнечный молот. «Что он имеет в виду?.. Какой, к черту, закон?.. Он что, уличил меня во лжи?!..» — лихорадочно соображал он.
«Не лжесвидетельствуй!»
Одна из десяти заповедей. Древних и знаменитых. Уилл знал, что они признаются как христианами, так и иудеями. Да-да, ребе хотел сказать, что поймал Уилла на вранье, не иначе! Все-таки он что-то такое отыскал в его блокноте, что выдало гостя с головой…
— Мы придаем большое значение главному правилу Шаббата — не носить ничего при себе. Мы чтим это правило. Вы понимаете, мистер Митчелл? Ничего. Ни ключей, ни монет, ни блокнотов.
— Понимаю…
— Эти правила были придуманы не нами, но кто мы такие, чтобы пренебрегать ими? Эти правила действуют в Краун-Хайтсе и распространяются на всех — как на жителей, так и на гостей. Вы сказали, что понимаете… Однако принесли сюда блокнот.
— Это единственное, что я захватил с собой. Все вещи остались у Шимона дома. Я не знал, что правила столь строги, — торопливо проговорил Уилл, обращаясь к возвышавшемуся перед ним книжному шкафу. — И потом… я ведь не еврей. Вы знаете, я не уверен, что вы можете требовать от неевреев соблюдения всех ваших религиозных правил и законов.
В его устах это прозвучало поистине жалко. Так школьник, ковыряя носком ботинка гвоздь в полу, лопочет что-то о том, как собака съела его домашнее задание. И в то же время он не лгал и готов был подписаться под каждым своим словом. Да, он здесь в гостях и уважает тот весьма причудливый образ жизни, который здесь принят. Но всему есть границы. Он не чувствовал себя обязанным участвовать во всех здешних ритуалах. С какой стати?
И ни один разумный человек — а в разумности тех, кто его задержал, он пока не сомневался — не сможет не согласиться с этим. Если в этом состоит их главное обвинение, значит, ребе так ничего и не прочитал в его блокноте… И им придется перед Уиллом извиниться.
— Вы не еврей?
— И никогда им не был. Я рассказывал Шимону, спросите у него. Я не еврей и не исповедую иудаизм. Поймите наконец, что я всего лишь репортер, газетчик! Это преступление?
— М-м… Вам удалось застать меня врасплох, мистер Митчелл. Честно признаюсь, такого поворота я не ожидал…
Рыжебородый куда-то исчез. Теперь Уилла удерживал на скамейке только смуглый израильтянин. Уилл вспомнил, что всего пару недель назад пролистывал в еженедельном обозрении «Нью-Йорк таймс» большую статью об израильской армии. И ему тогда бросилось в глаза, что у них действует всеобщая воинская повинность. Всех молодых людей — будь то юноши или девушки — по достижении возраста восемнадцати лет в обязательном порядке призывают в армию сроком на тридцать шесть месяцев… От звонка до звонка. Этот парень был молод, но скорее всего свои три года срочной службы уже отбарабанил. Он был опасен. Жесток и опасен. В противном случае ребе не доверил бы ему роль стражника.
В той же статье Уилл прочитал, что некоторым совершеннолетним гражданам Израиля в порядке исключения разрешалось не служить в армии, а посвятить себя изучению Торы. Что-то подсказывало Уиллу, что этот парень не подавал такого прошения…
— Мистер Митчелл… Или, может быть, вы позволите мне называть вас просто Томом?.. Я вижу, особого прогресса в нашей беседе не намечается. Это весьма печалит меня.
Вновь этот саркастический тон… Обычные вежливые слова — и одновременно стойкое ощущение надвигающейся опасности.
— Боюсь, нам лучше перейти в другое место.
Очевидно, он подал знак смуглому, потому что тот рывком поднял Уилла на ноги и проворно завязал ему глаза черным шарфом. Не так, как в детских жмурках, когда сквозь ткань все прекрасно видишь. Или по крайней мере видишь в щель собственные ноги… На глаза Уилла опустилась беспросыпная тьма. Он перестал ориентироваться в пространстве и был почти благодарен израильтянину, когда тот крепко взял его под локоть и куда-то потащил.
Уиллу снова стало страшно, но он приказал себе сохранить спокойствие. С каждым шагом он все больше удалялся от того места, откуда еще можно было удрать. Теперь он не знал, где находится, и понятия не имел, куда бежать. Стиснув зубы, он стал считать шаги. Каждый раз, когда ему приходилось отрывать ногу от пола, его бросало в пот, так как он не знал, куда она опустится — на твердую землю или в черную пустоту… Может, его ведут к краю глухого колодца.
Они прошли по какому-то узкому коридору, прочь от синагоги. Здесь было совсем тихо. Уилл опирался на руку израильтянина всей своей тяжестью, чувствуя себя Стиви Уандером[18]. Вот ведь странно… Этот парень его враг, он его фактически похитил и тащит неизвестно куда, а Уилл воспринимал его сейчас как поводыря, который помогает ему, немощному, перейти через дорогу.
В лицо ударил холодный ветер. Значит, они оказались на улице. Впрочем, вскоре впереди скрипнула дверь, и стало заметно теплее. Они находились в просторном помещении, в котором каждый шаг отдавался негромким гулким эхом.
— Вам не очень понравится то, что сейчас произойдет, мистер Митчелл. Но у меня нет выбора. Я хочу на вас посмотреть.
В ту минуту Уилл окончательно понял, что это «недоразумение» не только не разрешится в ближайшее время, но может закончиться для него более чем печально. Страх, который он испытывал в последние десять — пятнадцать минут, был просто детским испугом сравнении с ужасом, который охватил его сейчас. Сидя в том подобии школьного класса, он в какой-то момент почти поверил, что перед ним сейчас извинятся и отпустят на все четыре стороны. Или по крайней мере он сможет увидеть лицо своего дознавателя и объяснить ему, что его не в чем подозревать.
Теперь же он окончательно уверился в том, что именно эти люди похитили его жену. А кроме того, у него не осталось надежды, что его отпустят. Скорее наоборот. Будут мучить и в конце концов убьют. Возможно, даже ритуально и с особой жестокостью. Кто знает, может быть, с Бет они уже так поступили и ее давно нет в живых. При этой мысли Уилл едва не заплакал…
— Нет! — крикнул он истерично, но было уже поздно.
Кто-то заломил ему руки за спину, а кто-то еще стал ловко расстегивать на нем штаны… Откуда взялся этот второй помощник? Вернулся рыжебородый? Но когда? И почему Уилл не слышал его шагов?
Тем временем неизвестный резко дернул его штаны вместе с трусами вниз.
— Довольно, — услышал Уилл голос ребе. — Он не солгал, он не еврей.
Ребе, очевидно, стоял сейчас прямо перед ним и рассматривал его пенис, не знавший обряда обрезания.
— Он не еврей, — повторил ребе и скомандовал своим помощникам: — Оденьте его. Хорошие новости для вас, мистер Митчелл. Теперь я верю, что вы не федеральный агент и не переодетый полицейский. Признаться, то, как вы вели себя в Краун-Хайтсе, навело меня на такую мысль. Но я хорошо знаю господ из силовых ведомств. Посылая своего агента в нашу общину, они, во-первых, снабдили бы его специальной аппаратурой, укрытой под одеждой, а во-вторых, позаботились бы о том, чтобы этот агент был этническим евреем. И решили бы, что поступают очень хитро. Наверняка там служит какой-нибудь агент Голдберг, считающий себя «специалистом по хасидам». Федеральные власти уверены, что только такой подход может принести успех. К исламским террористам они подсылают арабов, к хасидам — евреев. Но вы не еврей, а это значит, что вы не работаете на федералов.
На Уилла вновь натянули штаны и застегнули ремень. Действительно хорошая новость — он не федеральный агент и не переодетый полицейский. Это его заметно приободрило. Сердце стало биться ровнее, пульс вернулся к норме, побелевшие было от напряжения губы сами собой разжались, а ощущение только что пережитого унижения притупилось.
— Я вижу, вы испытали облегчение, мистер Митчелл. Я рад этому. Но, боюсь, ваши приключения еще не закончились. Скажу больше — они только начинаются. Вы не работаете на федералов, это факт. Но это значит, что вы работаете на других. На тех, кто гораздо хуже федералов. И вот это, мистер Митчелл, очень плохая новость для всех нас.
Пятница, 21:22, Краун-Хайтс, Бруклин
Раздумывать над последними словами ребе ему никто не позволил. Кто-то резко ударил его сзади по ногам, и Уилл рухнул на колени. Руки, заведенные за спину, задрали вверх, и Уилл стал валиться лицом вперед…
Через секунду его голова ушла в воду по самую макушку. Вода была ледяная. Она мгновенно сжала холодом черепную коробку будто клещами. Уилл не успел вовремя закрыть рот и едва не захлебнулся. Вдобавок вода залилась в ноздри. Он отчаянно забился и замычал, но все было бесполезно. Ему не удалось приподнять голову над водой даже на сантиметр. Молодой израильтянин — или кто там был на его месте — держал его мертвой хваткой.
Уилл не знал, сколько времени его продержали под водой. Видимо, секунд пятнадцать — двадцать. Но этого хватило. Когда он вновь смог вдохнуть воздух, Уилла чуть не вырвало. Проглотив спазм, он уже раскрыл рот, чтобы что-то крикнуть, но в следующее мгновение вновь ушел под воду.
На сей раз он инстинктивно задержал дыхание, но с температурой воды ничего поделать не мог. Даже в снежном сугробе, наверно, и то теплее. Голова мучительно ныла. Казалось, что ее зажали в тиски, которые медленно сжимают.
Господи! Что это? Бассейн? Холодильник? Ручей? Туалет? Уилл был благодарен тугой черной повязке на глазах. Он не сомневался в эти мгновения, что, если бы не она, его глаза давно бы вылезли из орбит.
— А теперь, Том, — услышал он сильно приглушенный и искаженный толщей воды голос, — может быть, мы наконец поговорим откровенно?
Его вновь выдернули на воздух. На сей раз Уилл не смог сдержать позыв к тошноте, и его вывернуло так, что закололо в боку. Его всего трясло, зубы стучали…
— Если я ничего не путаю, это уже ваш второй за сегодняшний день визит в микве, не правда ли? Если так пойдет и дальше, вы можете стать одним из самых ревностных хасидов, Том. Шимон объяснял вам смысл и значение этого омовения? Это святое место. Здесь человек очищает тело и душу. Мы входим в микве, облепленные с ног до головы грехами и пороками. И выходим чистыми. Грехи, пороки, ложь и лжесвидетельство — все это остается здесь. Вы меня понимаете, Том?
Уилл никакие мог унять дрожь во всем теле. Рубашка промокла насквозь, с волос за шиворот бежали ледяные струйки, он не мог вдохнуть полной грудью — ему было больно напрягать скованные холодом легкие. Зубы мелко стучали, язык отнялся.
— Я буду настаивать на вашей искренности, Том. Игры кончились. Вас макнули дважды. Если этого вам показалось мало для того, чтобы отыскать правду в своем сердце, мы макнем вас еще несколько раз. А потом еще. Нам торопиться некуда. Мы будем макать вас в воду до тех пор, пока вы не раскроете нам свою душу. Вы меня понимаете?
Уилл не мог говорить. И его снова окунули в воду. На сей раз он уже не почувствовал собственно холода. Его погрузили словно не в воду, а в гигантскую игольную подушку, ощетинившуюся крошечными стальными остриями. Боль, мучительная боль пронзила его с головы до пояса.
— На кого вы работаете, Том? Кто послал вас сюда?
— Я журналист… — задыхаясь, не своим голосом отозвался Уилл, вынырнув в очередной раз.
— Мы это уже слышали. Кому потребовалось, чтобы вы побывали в Краун-Хайтсе? С какой целью вы здесь?
— Я говорил…
В воду. На сей раз стражник перестарался — а может, сделал это нарочно? — и отправил Уилла в ледяную баню по самый пояс. Вода затекла под ремень штанов и проникла в пах.
Уилл не мог понять, каких слов от него ждали. Он мучительно желал прекращения дикой пытки, но не знал, как этого добиться. Сказать правду? Тогда им с Бет уже точно несдобровать. Похитители не любят, когда родственники жертв решаются на авантюрные спасательные операции. Это серьезные, страшные ребята. Будет только хуже, если он признается во всем. Уилл по-прежнему не знал, с какой целью они похитили Бет, но был абсолютно уверен, что его визит в Краун-Хайтс не был предусмотрен их планом. Если они до сих пор ничего не сделали с ней, то сделают обязательно, как только он расскажет им, кто он такой на самом деле.
В то же время их явно раздражала настойчивость, с которой он продолжал утверждать, что его зовут Том Митчелл. Что еще им рассказать о нем? Собственно, рассказывать было нечего. Уилл успел придумать себе имя, но не сочинил легенду. Рано или поздно ребе поймет это. И что тогда?..
Неизвестный мучитель вновь схватил его за плечи, собираясь окунуть в ледяную воду.
— Стойте! — успел крикнуть Уилл. — Хватит!
— Мне кажется, вам будет нелишне узнать кое-какие подробности об иудаизме, — вновь услышал он спокойный голос ребе. В ушах звенело, и Уиллу приходилось напрягать слух, чтобы различать речь человека, который, очевидно, стоял от него не далее чем в двух-трех шагах. — Иудаизм категорически осуждает убийство. «Не убий!» — гласит шестая заповедь. Что она означает? Пожелание? Рекомендацию? Нет, это приказ, который говорит: убивать нельзя. Никого и никогда.
Ребе сделал долгую паузу, словно ожидая от Уилла реакции. Ее не последовало, и тогда он продолжил:
— Приходилось ли вам, мистер Митчелл, слышать знаменитое изречение: «Спасая жизнь человека, ты спасаешь все человечество»? Для Ха-Шема нет ничего более святого и более ценного, чем жизнь. Я хочу, чтобы вы это четко поняли. В душе каждого отдельно взятого индивидуума заключена душа всего рода людского. Все мы — и вы, и я — созданы по образу и подобию Божьему. Вот почему мы так любим повторять расхожую фразу о священной неприкосновенности жизни. Она давно стала клише. Люди произносят эти слова, не задумываясь над ними и не вкладывая в них реального смысла. А он есть. — Ребе говорил с почти музыкальными интонациями. Он был прирожденным оратором. — И он буквален. Жизнь каждого человека священна, ибо она часть Божественного. Тот, кто убивает человека, пытается тем самым убить Бога. Иудаизм запрещает убийство во всех случаях… Но бывают и исключения.
Лицо Уилла одеревенело и ничего не выражало, но в сердце вновь прокатилась волна животного страха.
— Убийство в целях самообороны — самое очевидное из них. Но не единственное. В иудаизме есть термин «пикуах нефеш». Он апеллирует к спасению души. И он также является императивом. Ты не должен останавливаться ни перед чем ради спасения души человеческой. Пока ты преследуешь эту цель, тебе позволено практически все. Раввинов часто спрашивают: может ли еврей есть свинину? И как вы думаете, что отвечают раввины? Они отвечают: да, может! Безусловно, может! Если еврей оказался на необитаемом острове, где нет другой пищи, он может убить свинью и съесть ее во имя спасения своей жизни. Скажу больше: он обязан убить свинью и съесть ее! Это приказ Бога. Он обязан сохранить себе жизнь, и если нет другого способа, должен прибегнуть к этому.
Вновь пауза…
— Возьмем теперь более сложный случай…
В голосе послышались даже некоторые вальяжные нотки, точно ребе был профессором, который принялся объяснять что-то нерадивому студенту и незаметно для себя увлекся. То, что Уилл стоял перед ним на коленях, с завязанными глазами и мокрый с ног до головы, не имело сейчас значения.
— Допустимо ли убийство одного человека во имя сохранения жизни другого? Иудейская традиция вроде бы ясно запрещает это. Если, предположим, кто-то призывает тебя совершить убийство для того, чтобы выжить, а ты иудей, — ты окажешься перед драматичнейшей дилеммой. Но если речь идет о правилах пикуах нефеш и о маньяке? Он разгуливает на свободе. Он выследил невинных и намерен покончить с ними. Мы знаем, что, если уничтожим его, невинные будут жить. Имеем ли мы право на убийство в такой ситуации? Да, имеем, потому что речь идет о человеке, которого иудеи называют «родеф». В буквальном переводе — преследующий, то есть человек, который гонится за другим человеком, чтобы убить его. Остановить родефа-убийцу, преследующего жертву, может и должен каждый, кто становится свидетелем этой погони. И если единственный способ остановить родефа — убийство, любой может сделать это, не рискуя, что его осудят.
Уиллу не удалось согреться, но дрожь в теле по крайней мере прошла.
— Теперь еще более усложним исходную ситуацию. Что, если человек, о котором мы говорим, не является убийцей в прямом смысле этого слова, но его дальнейшее существование так или иначе может привести к гибели других людей? Что нам делать? Можем ли мы причинить вред этому неубийце? Можем ли мы лишить его жизни? Наши ученые мужи пытаются разрешить эту дилемму не первое столетие. Вы даже не представляете, сколько копий было сломано по этому поводу! С другой стороны, знатоки Талмуда спорят и не по таким вопросам. Вы будете смеяться, мистер Митчелл, но мне известно о многодневном споре относительно канонической длины домашнего очага: один ученый говорил, что нельзя допускать устройства очага, длина которого превышает столько-то локтей, другой с этим не соглашался. Впрочем, не будем отвлекаться… Дилемма, с которой мы начали, носит этический характер. Я лично провел немало времени в раздумьях, пытаясь разрешить ее. И в конце концов пришел к выводу, которым собираюсь теперь доверительно поделиться с вами. Итак, я глубоко убежден, что причинение вреда и даже уничтожение человека, который, сам не являясь убийцей, представляет, однако, собой угрозу для жизни других людей, более чем допустимо.
Уилл по-прежнему стоял на коленях, поддерживаемый невидимым стражником.
— Если экстраполировать эти рассуждения на ваш случай, мистер Митчелл, то получается следующее… Если я пойму, что имею дело с родефом в вашем лице и что ваше дальнейшее существование угрожает жизни невинных, я… покончу с вами. Пожалуйста, задумайтесь над этим.
В следующую секунду Уилл снова оказался под водой. Холод, боль и звон в ушах немедленно вернулись. Взяв себя в руки, Уилл принялся отсчитывать секунды. В прошлые разы каждое погружение длилось секунд по пятнадцать — двадцать. Теперь же он насчитал уже больше…
Двадцать… Двадцать пять… Тридцать…
Он дернулся, давая знак своим мучителям, что его пора вынимать. В ответ давление на плечи только усилилось. И тогда запаниковавший Уилл отчаянно забился… Что они задумали? Черт, что у них на уме? Неужели он прочитал ему такую длинную и странную лекцию только для того, чтобы по окончании ее банально утопить?!
Тридцать пять… Сорок…
Разум окончательно смолк, уступив место инстинкту самосохранения. Легкие готовы были взорваться, шум в ушах стал нестерпимым, виски будто стиснуло железными клещами… Напрягая мышцы, он изо всех сил пытался зацепиться за что-нибудь ногами, стряхнуть с себя руки стражника и вырваться на воздух.
Сорок пять… Пятьдесят…
Уилл сбился со счета. Голова, казалось, вот-вот взорвется и мозг, мучительно давивший на виски и глаза, брызнет наружу. Мысли более не подчинялись ему и метались в голове, словно обезумевшие муравьи в муравейнике, на который случайно наступил медведь. На краткий миг перед ним мелькнуло лицо Бет, которое ему больше не суждено увидеть…
Наконец его вытащили, но Уилл уже находился в полубессознательном состоянии и мешком упал наземь. Грудная клетка его вздымалась и опадала, но все это происходило уже будто не с ним. Уилл почти равнодушно прислушивался к хрипам, рвавшимся из его груди, и не был уверен, что это именно его дыхание.
Он не помнил, сколько прошло времени. Кровь наконец перестала стучать в висках, и он вновь смог пошевелить руками и ногами. Уилл сделал слабую попытку сесть, но у него ничего не вышло. Если им нужно, чтобы он стоял перед ними, пусть поднимают его сами…
Справившись наконец с дыханием, он понял, что в окружающей его обстановке что-то переменилось. Появился новый человек. Он тяжело дышал, словно ему пришлось бежать сюда, и лихорадочным шепотом докладывал о чем-то ребе. Тот время от времени что-то негромко отвечал.
— Мистер Митчелл, я вижу, как вы навострили уши. Это Моше Менахем. Я отправлял его с поручением, и он только что вернулся…
«Ага, это рыжебородый!»
— Рад за него… — каким-то не своим, булькающим голосом отозвался Уилл.
— Он навестил дом Шимона Шмуэля. И позаимствовал там ваш бумажник.
Выходит, они добрались до его рюкзачка. Ну что ж, финита ля комедия… Бумажники созданы для того, чтобы хранить базовую информацию о своих хозяевах. Так, что конкретно может его выдать?.. Кредитных карт там нет и быть не может, Уилл хранил их в крошечном потайном кармашке рюкзака. Надо быть очень внимательным и знать, где искать, чтобы обнаружить его.
Что еще?.. С десяток чеков за такси. Бог с ними, на них не указано, кто он такой. Счета за гостиничные номера он опять-таки всегда хранил в отдельном месте, чтобы потом предъявить в бухгалтерию «Нью-Йорк таймс». Эге, выходит, есть шанс… Есть хороший шанс на то, что бумажник его не выдаст!
— Сними с него повязку и отпусти его руки. Мы возвращаемся в бет хамидраш[19], — вдруг услышал он голос ребе.
Уилл насторожился и заранее испугался. Что это, очередная ловушка? Последний вздох перед казнью? Или… или надежда на спасение? Зачем снимать с него повязку?..
…Мокрая тряпка, которую он уже воспринимал почти как часть собственной кожи, вдруг упала с глаз. Уилл инстинктивно заморгал и только после этого огляделся. Он находился в маленьком, огороженном высоким забором дворике. Это было нечто вроде открытого сарая, в которых фермеры хранят конскую упряжь и сельскохозяйственные инструменты. Через дырку в заборе у самой земли выглядывали трубы, прямо под ногами сверкала вода. Похоже, этот дворик использовался для стока дождевой воды с территории, которая находилась за забором.
Уилла подтолкнули и дали знак идти к видневшейся в углу двери. Они оказались в узком коридоре, но что-то подсказывало Уиллу, что сюда он попал впервые. Здесь было совсем тихо. Впрочем, обстановка напоминала ту, которую он видел в школьном классе: книжные шкафы, парты, скамьи… Они прошли несколько таких комнате распахнутыми настежь дверями и наконец заглянули в одну из них. Рыжий Моше Менахем и смуглый израильтянин вновь встали рядом с ним.
— Усадите его, дайте ему полотенце и сухую рубашку.
Голос ребе по-прежнему доносился из-за спины Уилла.
Повязки на глазах у него не было, но показываться на глаза своей жертве ребе явно не торопился.
— Итак, начнем сначала…
Уилл весь подобрался.
— Добро пожаловать в Краун-Хайтс, мистер Монро. Вы, очевидно, хотели поговорить с нами по душам. Что ж, давайте поговорим.
Пятница, 19:40, Рио-де-Жанейро, Бразилия
Неделя выдалась трудная. Луиш Таварес чувствовал, как все сильнее болят ноги. Но он не мог позволить себе вернуться. Надо было подняться выше. Там были люди, к которым он шел.
Все-таки и им перепало немного денег. Хорошо. Улочка, всегда больше походившая на топкую трясину, чем на пешеходную тропу, теперь отливала агатом свежеуложенного асфальта. В убогой хижине, лишенной дверей, детишки сгрудились у маленького телевизора с настоящей антенной. Луиш улыбнулся: все-таки не зря он обивал пороги больших кабинетов. Еще месяц назад никому из здешних жителей и во сне не могло присниться электричество. Однако же вот оно — провели-таки… Хотя, может быть, в этом и нет его заслуги. Просто людям наконец подкинули деньжат, они сбросились и наняли в складчину «подпольного электрика».
Луиш поджал губы. Он, чье призвание было проповедовать законопослушание и отвращение к любым формам воровства, невольно симпатизировал этим «подпольщикам», которые пусть и за мзду, но все же приносили в нищие фавелы[20] минимальные блага цивилизации, без которых здесь жили бы как в доколумбову эпоху. Они воровали у государства электричество, асфальтовые катки, школьные парты и письменные принадлежности… Могли он осуждать их за нарушения закона? Какой пастырь осудит свою паству зато, что она просто хочет выжить в этом жестоком мире, где у одних есть все, а у других — ничего…
Последние десять минут он отчаянно боролся с желанием присесть на пригорке и отдохнуть. Нельзя. Вчера вечером он настолько выбился из сил, что проспал почти до полудня. И до сих пор не мог простить себе этого. Сколько всего он успел бы сделать в утренние часы… Скольким людям успел бы помочь… Тем более что недостатка нуждающихся в фавелах никогда не наблюдалось. Здешняя нищета до сих пор приводила его, привычного ко всему, в ужас. Казалось, с ней ничто не способно справиться. Она была подобна приливной волне, в секунду смывавшей с песчаного пляжа все камни.
Кряхтя и оступаясь, он продолжал карабкаться вверх. Ничего-ничего, немного осталось. Зато сверху ему откроется фантастический вид на город и океан. Он любил вот такими вечерами любоваться окрестностями с высоты холма. И неизменно взгляд его приковывала главная достопримечательность Рио — гигантская статуя Иисуса с раскинутыми руками, будто стремящимися обнять город, защитить его ото всех бед…
Чем выше он поднимался, тем быстрее окружающая его обстановка менялась в худшую сторону. У подножия холма люди жили в домах, которые выглядели именно как дома — со стенами, застекленными окнами, дверьми. Во многих действовал водопровод, в каждый второй был проведен телефон, в каждом третьем имелся телевизор. Ярусом выше жилища выглядели уже гораздо безрадостнее. А сейчас он поднялся туда, где почти ничто не напоминало о том, что он находится в одном из крупнейших мегаполисов мира. Это были даже не лачуги, а какие-то странные приспособления для ночевок. Ни окон, ни дверей, только дыры, через которые нищие обитатели входили и выходили из своих жилищ. Эти «дома» жались один к другому и все вместе напоминали уродливый коралловый нарост, покореженные медведем пчелиные соты, сооруженный пьяным карточный домик… но никак не жилой квартал.
Луиш Таварес приехал сюда двадцать семь лет назад. Сразу по окончании духовной семинарии. Это было нечто вроде «распределения». Молодому священнику необходимо в начале своего пути увидеть мир своими глазами и в первую очередь окормить тех, кто прозябает в нем и, возможно, больше остальных нуждается в помощи и духовном утешении. Но мало кто из служителей церкви посвящал этому всю свою жизнь. Луиш был как раз из этих немногих. Однажды столкнувшись с нищетой, он уже не мог забыть о ней, выбросить ее из головы. Он боролся с ней изо всех сил, хоть и знал, что все его многолетние усилия — лишь капля в море. Здешняя бедность была подобна сорняку. Если вырвать его сегодня, он все равно вырастет завтра. Но если не вырвать, он разрастется так, что убьет жизнь окончательно.
Не раз Луиш впадал в отчаяние, не раз у него опускались руки. Но всегда, переборов себя, он принимался за дело с удвоенной энергией. Нет, это был вовсе не сизифов труд. В лачугах на вершине этого холма ютилось около десяти тысяч человек, каждый из которых был создан по образу и подобию Божьему и имел право на кусок хлеба днем и кров ночью. Даже если несколько человек поедят как люди, даже если одному ребенку он вовремя принесет лекарство, даже если одна старуха сможет переночевать под настоящим одеялом — значит, все его усилия будут не напрасны.
Луишу было немного стыдно, что как раз сейчас он пришел сюда не за тем, чтобы подать руку помощи очередному нуждающемуся. У него была другая цель — впрочем, не менее достойная: он собирал данные для доклада, который собирался подать в один из правительственных департаментов, где его в кои-то веки согласились выслушать.
То, что его попросили представить эти данные, было большой удачей. Девять месяцев Луиш обивал пороги госучреждений, добиваясь рассмотрения бедственной ситуации, сложившейся в этом районе фавел. Не будь Луиша, чиновники никогда даже не вспомнили бы о существовании этих несчастных бедняков. Сюда десятилетиями не наведывались с правительственными инспекциями. Здесь даже не было полиции. Если местным жителям что-то требовалось — например больница или детская площадка, — им приходилось самим изыскивать средства на их строительство или спускаться вниз и ползать на коленях перед богатыми господами. Но даже это часто не помогало.
Луиш стал для фавел истинным спасителем. Сегодня он добивался приема у муниципального чиновника, назавтра ходатайствовал за свою паству на попечительском совете какого-нибудь благотворительного фонда. Он просил, умолял, требовал и никогда не сдавался. Он показывал людям фотографии женщин, которые с младенцами на руках вынуждены были чуть не вброд переходить улицы, напоминавшие больше сточные канавы. Он совал им под нос снимки детей, которые питались на помойках. Он взывал к совести и стыду тех, кто не думал о хлебе насущном. Часто Луиш тыкал крючковатым пальцем в сторону соседнего Лагоа — одного из самых респектабельных кварталов во всей Латинской Америке. А в следующую минуту кивал в сторону фавел Санта-Марты, где дети за неделю съедали меньше, чем одна болонка из Лагоа за день.
Сегодня он собирал «свидетельства очевидцев», беседуя с представителями местной общины. Пусть они скажут, зачем им нужна больница, зачем им нужны лекарства, почему необходимо огородить детскую площадку. Пусть скажут, как будут учиться их дети, если поблизости нет ни одной школы. Луиш записывал все разговоры на видеокамеру: он намеревался подкрепить свой доклад любительским документальным фильмом.
Наконец он добрался до нужной ему хижины. Разумеется, здесь не висели таблички с названиями улиц и номерами домов — зачем, если тут не было ни собственно улиц, ни домов?
Луиш переступил порог и столкнулся с несколькими парнями. А куда же запропастилась донья Зезинья?..
— Мне подождать? — спросил он у одного из юношей. Те не ответили. — Это ваш дом, ребята? — обратился он к другому, который вдруг стал медленно заходить ему за спину. — Что здесь происходит?
Словно в ответ на его вопрос паренек достал из-за пазухи пистолет. Слишком тяжелый и громоздкий для его руки. Луиш невольно улыбнулся, но в следующее мгновение дуло пистолета уперлось ему в грудь.
— Постой! — успел крикнуть он, но было уже поздно.
Раздался выстрел, пуля вошла Луишу в сердце, и оно перестало биться. На лице пастора застыло выражение изумления, но отнюдь не страха. Страшно стало его убийцам. Они торопливо завернули тело старика в одеяло, как им и было приказано, и бегом бросились из хижины. Заказчик ждал их неподалеку. Узнав, что дело сделано, он расплатился с ними. Подростки жадно выхватили деньги и мгновенно растворились в сумерках.
Они уже не слышали, как он поблагодарил их за то, что они совершили «Божье дело».
Пятница, 22:05, Краун-Хайтс, Бруклин
— Мы оба совершили ошибку. Ваша ошибка заключается в том, что вы солгали мне, и не однажды. Вы лгали даже тогда, когда над вашей жизнью нависла непосредственная угроза. Впрочем, теперь, зная все обстоятельства, я могу понять это упрямство и даже нахожу ваше поведение достойным уважения…
Уилл едва различал его слова, так как в ушах оглушительно стучала кровь. Он был охвачен ужасом. Большим, чем в той сточной канаве, в которой его едва не утопили. Ребе расколол его. Что-то найденное в бумажнике выдало Уилла… Наверняка это был какой-нибудь дурацкий чек или членская карточка клуба «Блокбастер», о котором он не вспоминал уже несколько лет…
Теперь ребе знал, с кем имеет дело. И одному только Богу было известно, чем это грозило Уиллу.
— Вы пришли сюда за своей женой, не так ли?
— Да, — еле слышно отозвался Уилл.
— Я хорошо могу понять вас и даже признаюсь, что поступил бы точно так же, окажись я на вашем месте. Моше Менахем и Цви Йегуда наверняка согласятся со мной… — Теперь у обоих палачей были имена. — Первейший долг каждого мужчины состоит в том, чтобы охранять и защищать покой своего семейства. Это заложено в природе человека…
Не имея возможности видеть лицо собеседника, Уилл просто поднял тяжелый взгляд на книжный шкаф.
— Однако в нашем случае… боюсь, вам придется отступить от этих правил. Я уважаю ваше героическое стремление вернуть жену, но не могу его поддержать. Просто не могу.
— Значит, вы признаете, что похитили ее?
— Я ни в чем не собираюсь вам признаваться. И ничего не стану отрицать. У нас с вами будет совсем другой разговор, мистер Монро. Уилл… Я просто хочу, чтобы вы меня понимали буквально и исполняли то, что я говорю. В нашем случае вам придется забыть о своем долге мужа.
— В каком это нашем случае? С какой стати я должен делать то, что вы говорите?
— Клянусь, я был бы счастлив рассказать вам больше, Уилл. Но не могу.
Уилл уже понял, что непосредственная опасность, похоже, миновала. И он уловил в голосе ребе новые нотки. В нем уже не было угрозы. Скорее печаль и даже сочувствие. Сочувствие?.. Уилл слышал в его голосе явные нотки сочувствия и отказывался этому верить. Ребе показал себя палачом. Безжалостным и непреклонным. Может, это проявление так называемого стокгольмского синдрома — странной привязанности, которую заложники в какой-то момент начинают испытывать к тем, кто держит их на мушке? Да-да, не иначе… Сначала смуглый израильтянин, собиравшийся его утопить, показался Уиллу добрым поводырем. Теперь вот этот инквизитор, к которому он уже почти не испытывает ненависти… Очевидно, это была спонтанная реакция организма на только что перенесенный стресс. Это надо же… Он испытывал чуть ли не благодарность к ребе за то, что тот прекратил пытки…
Уилл решил не доверять своим чувствам и все же против желания отметил искреннюю печаль и сочувствие в голосе ребе.
— Скажите только то, что я имею право знать. Каково самочувствие моей жены? Она… жива?
Последнее слово далось ему с невероятным трудом. Он еле выдавил его из себя.
— Да, вы имеете право знать это, Уилл. Она жива, и с ней ничего не случится, если вы не будете совершать опрометчивых поступков. В особенности, если вы не решите подключить к расследованию полицию. Это будет роковой ошибкой с вашей стороны. После этого я уже ни за что поручиться не смогу.
— Объясните, чего вы хотели добиться этим похищением. Что она вам сделала? Почему вы ее не отпускаете?
Уилл презирал себя за то, что в его тоне слышалась явная мольба.
— Она не сделала нам ничего дурного, но мы не можем ее отпустить. Мне очень жаль, что я не могу объяснить вам все так, чтобы вы поняли. Я знаю, как мучительно неведение, но я не вправе… избавить вас от него.
Кровь внезапно прилила к лицу Уилла, вены на его шее вздулись.
— Вы знаете?! Нет, вы ни черта не знаете! У вас не похищали жену! Вам не завязывали глаза, и вас не топили в вонючей луже! Вам не угрожали смертью и не заламывали руки к затылку! Поэтому не смейте говорить мне, что вы все знаете и все понимаете! Не смейте!
Цви Йегуда и Моше Менахем даже подались назад, пораженные столь внезапной вспышкой ярости Уилла. Но это им она показалась внезапной. На самом деле ярость зародилась в его сердце в тот момент, когда он прочитал первое сообщение от похитителей. Она уже клокотала внутри его, когда он добрался до Краун-Хайтса. Сейчас же просто выплеснулась наружу.
— Вы сами сказали, что пришло время поговорить по душам! Вот и ответьте мне на простой вопрос: что здесь вообще происходит?!
Уилла уже выпустил пар.
— Я не могу вам ответить. — Голос ребе был все так же спокоен. — Скажу лишь, что это находится за пределами вашего понимания.
— Не смешите меня. Бет — обычный человек. Врач. Ее профессия — разговаривать с молчунами и вправлять мозги девчонкам, которые истязают себя голоданием. Что такого может быть связано с моей женой, что находилось бы за пределами моего понимания? Знаете что я вам скажу, уважаемый? Вы лжете!
— Я говорю правду. Судьба вашей жены зависит от того, что неизмеримо важнее ее жизни. И вашей. И моей, кстати, тоже. Это очень… древняя история. Никто и предположить не мог, что она оживет теперь и примет такой оборот. Никто! Это не было записано ни в одном из наших священных текстов. Во всяком случае, в тех, которые есть в нашем распоряжении. Мы не знали, чем встретить это… как к этому подготовиться. Но мы не оставляем попыток найти ответы, которые нам помогут, Уилл.
Уилл не понимал, что ему пытался втолковать этот мрачный человек. В какой-то момент он даже подумал, что очутился в эпицентре массового помешательства. В пользу этой догадки, кстати, говорило совершенно невменяемое поведение хасидов в синагоге, которое ему довелось наблюдать своими глазами. Кстати, сколько прошло времени? Час, два?..
Разве могут нормальные люди всерьез обожествлять человека, живущего среди них? Считать его мессией? Такие случаи описаны в истории. Это классический пример коллективного безумия. И главный безумец — этот самодеятельный божок!
— Где я оказался? В сумасшедшем доме?
— Ценю ваш юмор. Повторюсь: говорить о том, о чем вы хотите говорить, мы не будем. Ставки слишком высоки. Нам необходимо срочно исправить ситуацию, мистер Монро. Для вас это означает, что ждать и терпеть придется недолго. Какой сегодня день? Шаббат шува? У нас всего четыре дня в запасе. Я не могу рисковать.
— О каких ставках вы говорите?
— Вы продолжаете задавать вопросы, мистер Монро, хотя к этой минуте уже должны были бы понять, что ответов не будет. И потом… вы все равно мне не поверили бы.
— Вот тут вы правы. Нелегко верить человеку, который минуту назад тебя едва не утопил.
— Понимаю вашу обиду. Наступит день — и я надеюсь, что очень скоро, — когда и вы поймете меня. Все прояснится, даю вам слово. Да, я опасался, что вы работаете на федеральное правительство. Я должен был это проверить. А когда убедился, что это не так, стал опасаться, что вы исполняете волю тех, кто гораздо страшнее федералов.
— А почему, позвольте узнать, вы боитесь властей? И если уж на то пошло, что может быть страшнее властей? Чем вы тут вообще занимаетесь?
— Что бы я ни говорил вам, вы упрямо продолжаете меня расспрашивать. Сразу видно, что вы журналист, Уилл. Кстати, думаю, вы и у нас прижились бы. Тора как раз учит задавать правильные вопросы. Но, как я уже сказал, ответов сегодня вы не получите. Полагаю, будет лучше, если мы сейчас с вами расстанемся.
— Расстанемся? Вы это серьезно? Вы хотите, чтобы я просто вот так взял и ушел? И жил дальше, как будто ничего не произошло?
— Именно так. На прощание я хотел бы дать вам нечто вроде напутствия. Причина всего случившегося серьезна настолько, что вам даже не дано это вообразить. На весах лежит все то, во что вы верите, во что мы все верим. Сама жизнь. Ставки высоки, как никогда. Это во-первых. Во-вторых, с вашей женой ничего не случится до тех пор, пока вы будете удерживаться от опрометчивых поступков. Я прошу, я умоляю вас набраться терпения. Не ради вас, а ради всех нас. Вы любите вашу жену, вы одержимы желанием защитить ее. Так знайте же, что лучший способ доказать вашу любовь и лучший способ защитить ее — потерпеть. Немного потерпеть и ничего не предпринимать. Скажу прямо: держитесь от всего этого подальше. В противном случае я ничего не гарантирую. И в-третьих… Вам кажется, что все это свалилось на вас нежданно и незаслуженно? Возможно. Но возможно и то, что это не случайность, а закономерность, которую мы с вами не в силах постичь. Я прошу вас верить мне, но ничего не объясняю. Не знаю, Уилл, верующий вы человек или нет, но это главный принцип веры — мы верим в Бога, хотя знаем, что пути его неисповедимы. Мы исполняем обряды, которые со стороны могут кому-то показаться лишенными смысла. Мы веруем. Вера требует сил. Вера требует жертв. Вера часто не предлагает объяснений. Я призываю вас верить.
— Во что?
— В то, что я и мои люди… все мы печемся только о благе.
— Творя добро, вы считаете себя вправе топить ни в чем не повинного человека в ледяной воде?
— Когда ставки столь высоки, да, мы считаем себя вправе. Наша миссия — спасение. Ради достижения этой цели все средства хороши. Пикуах нефеш. А теперь прощайте. Моше вернет ваши вещи. Удачи, Уилл. Молитесь о спасении и верьте в лучшее.
Уилл услышал за спиной шелест одежды. Ребе, очевидно, поднялся со своего стула и направился к двери. Но ему не дали выйти. В комнату кто-то вбежал и что-то громко зашептал — очевидно, его слова предназначались только ребе. Как ни вслушивался Уилл, единственное, что ему удалось понять, так это то, что вошедший говорил не по-английски. Язык чем-то напоминал немецкий, в нем было очень много шипящих звуков… Идиш?
Наконец приглушенный разговор закончился. За спиной Уилла возникла пустота. Очевидно, ребе вышел. Уилл поднял глаза и вдруг обнаружил перед собой рыжебородого Моше Менахема, который протягивал ему его рюкзачок и выглядел весьма смущенным.
— Прошу прощения за то, что было… там… — Он неопределенно кивнул.
Уилл забрал рюкзачок и устроил ему беглый осмотр. Блокнот на месте, телефон на месте, карманный компьютер на месте… Он наткнулся на бумажник и раскрыл его, пытаясь понять, что же его все-таки выдало. Несколько чеков, чья-то старая визитка, почтовые марки… Ага, теперь ясно. В одном из отделений лежала фотокарточка Бет.
Горькая улыбка тронула его губы. Его выдала собственная жена. Бет подарила ему эту фотографию через месяц после того, как они познакомились. Было лето… Все выходные они проводили в прогулочной лодке в Саг-Харборе. Увидев на пляже будку фотографа, Бет не смогла устоять.
Уилл перевернул снимок и прочитал на оборотной стороне: «Я люблю тебя, Уилл Монро!»
В глазах его блеснули предательские слезы, в носу защипало. Он торопливо оглянулся, и взгляд его упал на новое лицо. Очевидно, это был тот человек, который вбежал в комнату пару минуту назад, чтобы о чем-то предупредить ребе. Круглое свежее лицо, румяные щеки, небольшая аккуратная бородка. Этакий веселый толстячок из мультфильма… И совсем юный, немногим старше двадцати…
— Пойдемте, я покажу вам выход.
Уилл повернулся и наконец увидел стул, на котором сидел ребе. Самый обычный стул, никакой не трон… Рядом с ним — низенькая кафедра, как в школьном классе. А на ней Уилл вдруг увидел то, что заставило его вздрогнуть.
Это был номер «Нью-Йорк таймс», раскрытый как раз на той странице, где был размещен материал Уилла о жизни и смерти Пэта Бакстера. Очевидно, именно эту газету толстяк показал ребе. И, похоже, сказал ему что-то вроде: «Этот парень работает на „Нью-Йорк таймс“. Он не успокоится, пока не добьется своего. Его нельзя отпускать, это слишком рискованно!»
Уилл по-прежнему держал в руке чистую сухую рубашку, которую до сих пор не надел. Ему было противно переодеваться на глазах у тех, кто его едва не убил. Хватит с него на сегодня унижений.
Они вышли на улицу неподалеку от шуля. В синагогу по-прежнему входили хасиды. Уилл посмотрел на часы — двадцать минут одиннадцатого. А он думал, что прошли как минимум сутки.
— Приношу вам искренние извинения…
«Ах извинения? Лучше прибереги их для суда, куда вас всех потащат на веревке. Я буду не я, если не упеку вас за решетку за нападение и попытку убийства!»
— Я больше оценил бы объяснение, — сказал он вслух.
— Я не могу вам ничего объяснить. Впрочем… хочу дать один совет. — Он торопливо огляделся по сторонам, словно проверяя, не подслушивает ли их кто. — Меня зовут Юзеф Ицхак. Я несу учение ребе во внешний мир. Я могу понять ваше нынешнее состояние и хочу помочь.
— Очень любезно с вашей стороны.
— Если вы хотите разобраться в том, что происходит, подумайте о своей работе.
— Не понимаю…
— Потом поймете. Думайте о своей работе. Прощайте.
Пятница, 23:35, Бруклин
Том снял трубку после первого же гудка и велел Уиллу, который плутал по переулкам Краун-Хайтса в поисках метро, поймать такси и ехать прямо к нему.
Через час Уилл уже лежал на кушетке Тома, одолеваемый одновременно мучительным желанием спать и тягостными раздумьями. На нем не было ничего, кроме махрового полотенца, обернутого вокруг талии. Едва он переступил порог жилища Тома и поднял на хозяина свое мертвенно-бледное лицо, как тот пинками затолкал его под горячий душ. Уилл был ему благодарен. Еще не хватало простудиться и слечь с воспалением легких.
После душа Уилл терпеливо и в подробностях пересказал другу все, что с ним случилось. В его изложении события последних нескольких часов казались на редкость неправдоподобными. Даже самому Уиллу. Он походил сейчас на человека, пересказывавшего содержание своего последнего горячечного бреда. Том то хмурился, то скептически хмыкал. Бородатые хасиды, попытка убийства в стоке с ледяной водой, юные девушки с колясками, допрос человека-невидимки, ребе-мессия, запрет на ношение даже ключей и мелочи во время Шаббата… В какой-то момент Том не выдержал и осторожно поинтересовался, точно ли Уилл помнит, что направился от него именно в Краун-Хайтс. Может, он завернул в Ист-Виллидж и отведал там какой-нибудь особенно забористой травки?
Но наконец он поверил. И едва сдержался, чтоб не сказать: «А разве я тебя не предупреждал, что так и будет, Шерлок Холмс недоделанный?! Это каким же надо быть идиотом, чтобы вот так сразу, без всякой подготовки, лезть в самое логово врага?»
Уилл читал все это во взгляде друга, но не обижался. У него не было на это времени. Он очень рассчитывал, что Том поможет ему во всем разобраться. Особенно в словах Ицхака о его работе и в ребе — об «очень древней истории», о «спасительной миссии» и четырех оставшихся в запасе днях.
— Уилл, — тихо произнес Том, прерывая затянувшееся повествование друга. Точнее, он хотел его прервать, но Уилл не расслышал. — Уилл! Да заткнись же ты хоть на секунду!
Уилл замолчал.
— Все это слишком серьезно и требует к себе столь же серьезного отношения.
— Ты это к чему? Полицию не предлагай.
— Почему?
— Думаешь, я сам не хотел сразу же отправиться в полицию? Ты даже не представляешь, как сильно мне хотелось сделать это в тот момент, когда меня топили! Но это риск, а я не могу себе позволить рисковать. Ты не видел этих людей, Том. Они действительно готовы были убить меня из-за одного только подозрения. А когда увидели, что на мне нет прослушки, и поняли, что я не еврей, захотели убить меня еще сильнее. Чудо, что я выжил, понимаешь, чудо! Этот их ребе совершенно спокойно, можно сказать научно, обосновал необходимость моего убийства! Эта его теория… пекуа… или как там… Это тебе она кажется смешной, а мне тогда было не до смеха! Она всерьез оправдывает убийство людей во имя спасения душ других людей. Бред! Нонсенс! Но он так сказал, и, знаешь, я ему поверил! Когда отдышался, когда меня вывернуло наизнанку той водой, я ему поверил! Поэтому полицию мне не предлагай. Это их самое строгое требование — никаких властей! Они четко дали понять: если я обращусь в полицию, за жизнь Бет нельзя будет дать ни цента! Это серьезные ребята, Том, они шутить не будут.
— Хорошо, убедил. Но все равно нам нужна квалифицированная помощь.
— Например?
— Нам нужна помощь человека, который во всем этом разбирается.
— Не понял.
— Нам нужна помощь правоверного иудея. Человека, для которого все эти их религиозные словечки не пустой звук. Нам без него не обойтись. Я вычислил тебе их электронный адрес, но чем все закончилось? И в любом случае что я могу вычислить еще? В конце концов, я не знаю иврита!
Уилл задумался и признал правоту друга. Действительно, европейцу не дано понять китайца, а китайцу — южноафриканского зулуса. Английское воспитание и образование, полученные Уиллом, были в этом деле далеко не лучшими помощниками. Вооруженный ими, он поперся в Краун-Хайтс с открытым забралом, на ходу придумав дешевую легенду. И получил сполна. Спасибо еще, что остался жив. А много ли он узнал и понял за время своего визита?
— Ты прав.
— Как насчет Жоэля?
— Кауфмана?
Они вместе учились в Колумбийском университете, причем Жоэль — в одной группе с Уиллом. Сейчас он работает младшим редактором отдела спорта «Ньюсдей».
— Не вариант.
— Почему?
— Жоэль — еврей только по фамилии. Покажи ему Тору или Талмуд, и он решит, что это сборник рождественских сказок.
— Этан Гринберг?
— Он в Гонконге, в корпункте «Джорнал».
— Черт… Зато мы в Нью-Йорке… Неужели мы больше не знаем здесь ни одного еврея? Сказать кому — засмеют!
— Я знаю целую дюжину евреев, — возразил Уилл и хмыкнул.
Шварц и Вудстайн не годятся, они коллеги по работе… Кстати, он ведь совсем забыл о том, что он штатный сотрудник «Нью-Йорк таймс» и его никто не отпускал в отпуск. От Хардена пришло несколько писем, но Уилл их даже не открыл. Могут быть неприятности. Но с другой стороны, разве это неприятности?
— Ну и?..
— Я не могу к ним обратиться. Рискованно. И потом, они тоже вряд ли большие знатоки иудаизма. А нам нужен именно такой человек, который собаку на этом съел! — Уилл задумчиво уставился в потолок. — И которому можно верить. Ты знаешь такого человека? Я — нет.
— Я знаю, — буркнул Том.
— Кто?
— Тиша.
— Кто? Это у тебя такие шутки? Ты хочешь попросить Тишу помочь нам спасти Бет?
— Готов выслушать альтернативные предложения.
Уилл откинулся на подушку и вновь уставился в потолок.
Том опять был прав. Тиша была именно тем человеком, которого они искали. Еврейка, умная, умеющая держать язык за зубами и эксперт по всяким иудейским делам. Надо только снять трубку и позвонить ей. И вот это было самым сложным. Ведь они не говорили друг с другом более четырех лет.
А до этого были неразлучны в течение целых девяти месяцев!..
С самого начала учебы в Колумбийском университете и вплоть до того Дня поминовения. Она училась на факультете классической живописи. Уилл влюбился в нее с первого взгляда. Точнее, почувствовал желание. Тиша была заметной фигурой в студенческом городке. С бриллиантовой сережкой в носу, с колечком в пупке и голубой косичкой в копне иссиня-черных волос. Не всякая студентка может выглядеть столь экстравагантно, но Тише это удавалось без всякого труда.
Они стали встречаться на второй день после знакомства, а через три дня уже перебрались в крохотную квартирку на углу 113-й улицы и Амстердам-авеню. Днем они занимались любовью, потом ели китайскую еду, смотрели видео и опять занимались любовью вплоть до самого утра следующего дня.
Внешность была обманчива. Все, кому бросались в глаза ее колечко и голубая косичка, думали про Тишу бог знает что. Что она взбалмошная и легкомысленная девчонка, таскающаяся по клубам и готовая переспать с кем угодно. На самом деле она была совершенно другой. Под внешностью хиппи скрывался острый, необыкновенно расчетливый ум. Дискутировать с Тишей было невозможно, после этих бесед у Уилла всегда болела голова.
Его поражала ее начитанность. Она знала всю литературу — от Гомера до Тургенева — чуть не наизусть. Не было ни одного трактата по истории мировых религий, который она не проштудировала бы лично. Как ни смешно, ее единственным слабым местом была современная массовая культура. Тиша довольно свободно ориентировалась лишь в самых новейших трендах и течениях молодежной культуры, но детские ее воспоминания, казалось, были девственно чисты. Уилла что всегда ставило в тупик. Она не знала элементарных вещей, и видно было, что не притворялась. Смирившись наконец с ее «невежеством», Уилл тихо радовался про себя: все-таки была одна область знаний, в которой он мог дать Тише сто очков вперед! Он цитировал ей культовые мультики своего детства, а она сидела, раскрыв от удивления рот. Он пересказывал ей сюжеты читаных-перечитанных в отрочестве фантастических романов и детективов: имена их героев были у всех на устах, но для Тиши они оказались настоящим откровением.
Собственно, она и не распространялась никогда о своем детстве и юности. Даже ее имя было лишь сухой и таинственной аббревиатурой ТШ, которую Уилл преобразовал в «Тиша» для удобства произношения. Он никогда не встречался ни с ее родителями, ни с какими бы то ни было другими родственниками или друзьями детства. Несмотря на свой воинствующий атеизм — она ела исключительно некошерную пищу, отдавая особое предпочтение запеченному с пряностями поросенку, — Тиша пару раз вскользь упомянула о том, что ее семья весьма консервативна. Это случилось, когда он намекнул ей, что было бы недурно познакомить его с предками.
— Они не потерпят бойфренда-нееврея, — отвечала она.
— Мы же не собираемся жениться! — возражал Уилл.
— Не важно. Сам факт нашей дружбы и каких-то отношений — это уже плохо, с их точки зрения.
Они много спорили и ссорились по этому поводу. Уилл обзывал ее родителей самыми последними словами, упрекая их в расизме и сионизме, сравнивая их нетерпимость с нетерпимостью самых отпетых антисемитов — только наоборот. А Тиша, оправдываясь, в очередной раз прочитывала ему популярную лекцию по истории еврейского народа. Она рассказывала о том, что во все времена и во всех странах иудеев нещадно притесняли и истребляли. Сохранение в этих условиях самобытности было для них вопросом выживания. И многие — ее родители в том числе — исторически боятся ассимиляции, справедливо полагая, что это положит конец еврейской культуре и еврейской цивилизации. Смешанные браки? Да ни за что в жизни! Друг из нееврейской семьи? Никогда, ибо это может рано или поздно привести к смешанному браку!
— Ну хорошо, я понял. А сама-то ты согласна с ними? — говорил обиженный Уилл.
Тиша не отмалчивалась, но отвечала туманно. Она не соглашалась с точкой зрения своих родителей, но так, что Уилла это не убеждало. В конце концов это сказалось на их отношениях. Если поначалу их окрыляла романтика зимнего манхэттенского отшельничества, то по весне ощущения притупились. Уилла убивало осознание того, что всему виной древние суеверия чуждого ему народа. История, насчитывающая пять тысяч лет, богоизбранность — все это чудесно, но при чем тут он?
А потом он встретил Бет. Ему почти не пришлось терзаться угрызениями совести, потому что к тому моменту они с Тишей уже негласно пришли к выводу, что у них нет общего будущего. Окончательный разрыв, впрочем, дался весьма болезненно. Не в силах побороть свою трусость, Уилл начал встречаться с Бет, так и не расставшись формально с Тишей. Однажды та наткнулась на фотографию новой возлюбленной Уилла на его компьютере и устроила форменную истерику. Поразительно, но именно Тиша обвинила Уилла в том, что тот уступил «давлению еврейских предрассудков».
— Ты отказался от меня лишь на том основании, что я такая, какая я есть! Как ты посмел?!
Уилл выдержал ту сцену, разглядывая свои ботинки. Он чувствовал, что гнев Тиши направлен не только на него, но и на «еврейские предрассудки», которые были ее кровь от крови и плоть от плоти. Тиша почти победила их в себе, но в конечном итоге именно за ними осталось последнее слово. После того разговора они больше не виделись. Уилл ушел, и в его памяти навсегда осталось ее гневное, залитое слезами лицо.
Он не знал, как она жила после него. Иногда лишь гадал про себя, что в конце концов пересилило — родная ей культура или страстное увлечение современным искусством…
И теперь вот Том не нашел ничего лучше, как предложить ему обратиться к Тише за помощью. Да к тому же среди ночи. Уилл не стер ее номер из памяти своего мобильного, но что она ему скажет, если он все-таки наберется наглости позвонить? И повернется ли у него самого язык сообщить, что он набрал ее номер исключительно ради спасения своей жены? И удивится ли он, если в ответ она молча повесит трубку?
И все же Том прав: положение отчаянное, и другого выхода не видно. Вне всякого сомнения, Тиша и есть тот самый эксперт, в котором он так нуждается сейчас. И он ей позвонит. Прямо сейчас. К черту рефлексии! К черту трусость! Не тот случай…
Уилл нервно расхаживал по комнате, мысленно репетируя начало разговора и отбрасывая разные его варианты. Он привык так работать. Пока в голову не придет первая строчка статьи — писать нечего. Первая строчка, первое слово — это самое главное.
Наконец он стал рыться в памяти своего телефона, мучительно щурясь и отчаянно боясь увидеть ее имя на маленьком дисплее. Вот сейчас он его наберет, ее аппарат подаст сигнал, она посмотрит, кто ей звонит, и поймет… Нет, это слишком. Уилл взял телефон Тома. По крайней мере Тиша не будет знать заранее, кто поднимает ее среди ночи.
— Тиша? Привет, это Уилл…
В трубке что-то ухало и громыхало. Где она? В ночном клубе, что ли?
— Привет.
— Это Уилл, Уилл Монро.
— Я с другими Уиллами не знакома. Итак?
Думал ли он застать ее врасплох? Ожидал ли, что она растеряется и ее голос дрогнет? Нет, Уилл слишком хорошо ее знал. Не такой она была человек, чтобы падать в обморок от телефонного звонка мужчины, которого когда-то любила и который бросил ее несколько лет назад ради того, чтобы жениться на другой.
— Нам надо увидеться. Срочно. Пойми, я ни в коем случае не осмелился бы тебя беспокоить, если бы это не было так важно и так срочно. Я не совру, если скажу, что речь идет о жизни и смерти человека…
Его голос дрогнул, и он знал, что Тиша это почувствовала.
— Что-нибудь с твоей мамой? Она заболела?
— Нет, я говорю о Бет. Я… как бы тебе сказать… я все понимаю, Тиша, но нам действительно нужно увидеться, и как можно скорее. Я прошу тебя.
Вопросов она больше не задавала. Просто дала адрес. Не домашний, а рабочий — одной из арт-студий в Челси. Она поспешила добавить, что туда ей будет быстрее доехать, чем до дома, но Уилла это не обмануло. Она не хотела приглашать его к себе домой. Может быть, Тиша с кем-то живет? Или, напротив, стыдится, что ни с кем до сих пор не живет. Или, наконец, просто не хочет оставаться наедине с Уиллом в неформальной обстановке.
Арт-студия… Давным-давно они чуть ли не каждый вечер заводили разговоры об искусстве и о мечте Тиши стать настоящим художником. Это была ее любимая тема. Правда, никто не знал, хватит ли у нее мужества пройти этот путь до конца… принести все жертвы… Выходит, хватило. Уилл на мгновение почувствовал гордость за свою бывшую подругу.
Меньше чем через час он вышел из старенького, дребезжавшего лифта, в котором пассажиру нужно было самому открывать сетчатые двери. Что-то подсказывало ему, что обитавшие здесь художники специально сохранили в своем доме этот антиквариат — возможно, старые вещи будили вдохновение. Коридор четвертого этажа был погружен в полумрак. В дальнем углу смутно угадывались гипсовые бюсты. Совсем рядом, очевидно, обитал дизайнер по освещению: возле двери валялись сегменты инсталляции с использованием неона. Наконец Уилл отыскал лаконичную медную табличку с надписью «ТШ». Две буквы — таинственно, загадочно. Так, наверно, рождаются брэнды, которым суждено однажды прославиться на весь мир…
Он негромко постучал и вдруг обнаружил, что дверь не заперта. Вошел. На стенах от пола до потолка были развешаны картины. Несколько незаконченных полотен растянуты на мольбертах и закрыты мешковиной. В центре стоял старый деревянный стол, на барной стойке, тянувшейся вдоль дальней стены, поблескивали всевозможные пузырьки и тюбики — очевидно, с красками. В глаза почему-то бросились огромные садовые ножницы и старенькая поваренная книга, из которой, казалось, была выдрана половина страниц.
В противоположном конце комнаты, на выцветшем красном диване сидела, покачивая ногой, Тиша. Почему-то ему казалось, что она стала выше и полнее… В остальном она была все такой же. Перед глазами Уилла вновь предстала женщина, в которую он когда-то влюбился без памяти, и которая могла и сейчас влюбить в себя кого угодно. Тиша отпустила волосы до плеч, но косичка при этом никуда не делась. На ней была бесформенная винтажная рубашка, стройные ноги обтягивали узкие джинсы, порванные на коленках. Уилл невольно залюбовался своей экс-возлюбленной.
Опомнившись через пару секунд, он замер в нерешительности. Это был самый трудный момент. Что он должен сейчас сделать? Подойти и по-дружески обнять ее? Может быть, чмокнуть в щеку? Или ограничиться рукопожатием?..
Тиша избавила его от мучительных раздумий. Она легко поднялась с дивана и раскрыла ему объятия, как мать — блудному сыну. Уилл подошел к ней и обнял, изо всех сил стараясь делать это «чисто дружески».
— Так что у тебя случилось, Уилл?
Он вкратце изложил ей все. По порядку. Сначала про сообщение по электронной почте с неизвестного адреса. Потом про то, как они с Томом вычислили местонахождение похитителей. Потом про свой визит в Краун-Хайтс. Про допрос и пытку ледяной водой.
— Все это шутка, я надеюсь? — проговорила Тиша, когда он закончил.
На лице ее застыло странное выражение. Нечто среднее между недоверием и тревогой. В какой-то момент губы ее тронула кривая усмешка, которая, впрочем, мгновенно исчезла, стоило ей увидеть, как на нее отреагировал Уилл. Тиша поняла, что ему не до шуток.
— Так ты полагаешь, что я потревожил тебя исключительно для того, чтобы рассказать забавный еврейский анекдот? — тихо проговорил Уилл.
— Нет, я тебе верю. Теперь верю… Извини. Я верю и переживаю за тебя. И за Бет. Правда… — Уилл обратил внимание на то, что Тиша впервые произнесла вслух это имя. — Но почему ты решил обратиться за помощью именно ко мне?
— Я хочу разобраться во всей этой казуистике. Пожалуйста, помоги. Я, как попугай, могу повторить то, что видел и слышал, но не вижу в этом ни крупицы смысла. Объясни, что все это значит! Стань моим переводчиком!
Она тихо вздохнула и грустно улыбнулась, и эта улыбка вдруг сделала ее старше. Уилла это удивило. Он привык считать, что старят лишь морщины. На лице Тиши не было морщин, но она вдруг на мгновение стала старше.
— Хорошо… — Она провела ладонью по лбу, словно желая сосредоточиться. — Теперь рассказывай все заново. Со всеми деталями. Поэтапно. Как ты туда попал, по каким улицам ходил, что видел… кого встречал по пути… как они выглядели… о чем говорили… какими словами… Нет, подожди, я поставлю кофе!
Она вышла из комнаты, а Уилл без сил повалился на скрипучий стул, который Тиша подвинула к диванчику. Впервые за последние шестнадцать часов он позволил себе расслабиться. Все тело ныло, голова гудела, но зато Тиша была на его стороне! Никогда, даже в самые лучшие их времена, он не был ей так благодарен, как сейчас.
Он живо вспомнил все те длинные дискуссии, которые они любили затевать. И как Тиша всякий раз одерживала верх, по-инквизиторски точно подлавливая его на неувязках и противоречиях. Ей надо было работать следователем в ФБР. У нее природный талант. И он сейчас будет как нельзя кстати.
— Погоди, ты говорил, что вас в комнате было трое. А потом вошел четвертый, так? Что он сказал?
Ее дотошность заставляла Уилла вспоминать те детали, на которые до сей минуты он сам не обращал внимания. В редкие минуты передышки, когда Тиша задумывалась, он скользил усталым взглядом по картинам, развешанным на стенах. Уилл не слишком разбирался в искусстве, но общей эрудиции ему вполне хватило, чтобы понять: Тиша работает в реалистической манере. С огромных полотен на Уилла смотрели нью-йоркский таксист и итальянский шеф-повар, игрок в гольф и молодая мамаша с коляской на автобусной остановке… Правильно ли она поступила, что все-таки добилась своего и профессионально занялась живописью? Может ли человек, обладающий математическим складом ума, стать настоящим художником? С ее мозгами ей были бы рады на любой университетской кафедре, в любой адвокатской конторе, в любом Управлении полиции… Но рисовать картины?..
К тому времени как Уилл наконец закончил, он вдруг поймал себя на мысли, что так и не добился пока от Тиши никаких объяснений. Она почти не перебивала его и лишь время от времени что-то уточняла или проверяла, правильно ли его поняла. А между тем он не узнал от нее ничего нового. Ничего такого, чего бы он уже не знал. В какой-то момент Уилл начал испытывать разочарование, которое, впрочем, старательно от нее скрывал. Надо набраться терпения. Тиша поможет… Раз взялась, значит, поможет… Но почему она ничего не говорит, а только смотрит на него? И что это за странный взгляд? «Говори же, говори что-нибудь, Тиша… Прошу тебя…»
…Он проснулся от того, что рука его соскользнула с подлокотника стула. Протерев глаза, Уилл понял, что незаметно для себя уснул. Он даже сумел припомнить, что именно ему снилось — какая-то дикая пляска: Бет в центре, словно шаманка в языческом племени, а вокруг нее хоровод из бородатых мужиков, все в белых рубахах и черных жилетках.
Уилл глянул на часы. Полтретьего. Значит, все это не кошмар. Значит, все это правда. Господи, какой длинный и ужасный день… Он начался для него почти восемнадцать часов назад, за много миль отсюда, когда он решил проверить свою почту… Кто бы мог подумать, что не пройдет и суток, как он будет спать здесь — у Тиши, в ее мастерской…
— Итак, продолжим, — вдруг услышал он голос.
Тиша сидела прямо перед ним и что-то писала на этюднике, положенном на колени. На лбу ее проступили напряженные морщинки. Уилл помнил, что это означало у нее крайнюю степень сосредоточенности.
— Стало быть, что мы имеем на данный момент… Первое. Бет жива, и ей ничто не угрожает до тех пор, пока ты будешь держаться от них и от нее подальше. Второе. Она не сделала им ничего дурного, и они это признают. Третье. Несмотря на это, они не могут ее сейчас отпустить. Они сказали, что способны понять твои чувства и твое раздражение, но ничего объяснить не могут. Зато уточнили, что скоро все прояснится само собой. В одном из электронных писем они сообщили, что деньги им не нужны. Их единственное желание — чтобы ты не путался под ногами. И помалкивал. Все так?
— Так.
— Отлично. Все это суть описание довольно редкого — я бы сказала, уникального — случая похищения. Возникает такое ощущение, что они взяли Бет в заложницы. На неопределенное время. И с непонятной нам целью. При всей странности ситуации они требуют от тебя понимания и невмешательства.
— Ты бы видела, с какой детской искренностью они настаивали на этом!
— Поначалу они опасались, что ты был подослан к ним федералами. Почему они так боятся федералов? Неужели в связи с похищением Бет? Я думаю, похищение тут ни при чем. Скорее всего у них полно других причин опасаться внимания спецслужб. Так, во всяком случае, все это выглядит. В качестве рабочей гипотезы предположим, что они занимаются чем-то незаконным и боятся разоблачения.
Уилл вдруг вспомнил Монтану, Пэта Бакстера и наводнение… Это было всего пару дней назад, а кажется, что в прошлой жизни.
— В конечном итоге они сняли с тебя это подозрение. Естественно, дело не в том, что они не нашли у тебя никакой спецаппаратуры. Они правы в другом: федералы подослали бы к ним правоверного иудея. Однако то, что ты не работаешь на ФБР, вовсе не успокоило их. Скорее напротив — испугало еще больше. Именно после этого тебя и стали топить. Вопрос — почему? Как они тебе сказали? «Ты не работаешь на федералов, но это значит, что ты работаешь на других, которые гораздо хуже федералов». Так? О ком это они? О враждующей с ними секте хасидов? О конкурирующей группировке похитителей?
Уилл подавил вздох разочарования. Вот уже десять минут Тиша рассуждала о том же, о чем он думал уже полдня. Ничего нового, никакой зацепки… Его это начинало всерьез раздражать.
— Что означают все эти хитрые еврейские словечки, которые я слышал? — спросил он.
— Пикуах нефеш? Деятельность во спасение человеческой души. Обычно этот термин используется в тех случаях, когда требуется оправдать некие отступления от канонов веры, на которые люди идут из благих побуждений. Именно про пикуах нефеш вспоминают, когда кто-нибудь спрашивает, например, почему кареты «скорой помощи» продолжают разъезжать по еврейским городам во время Шаббата. В твоем случае термин был употреблен в качестве угрозы насилия. Ярлык «родеф» страшен. Если ты родеф, иудей имеет право лишить тебя жизни.
Уилл поморщился.
— Он еще спросил: «Какой сегодня день? Шаббат шува?»
— Правильно. Покаянная суббота — самая главная в иудейском году. Кстати, она действительно сегодня. Она наступает после рош-хашана, Нового года, и перед Йом Кипур, днем Всепрощения. Сейчас у иудеев в самом разгаре декада Покаяния. Очень важное время. Особенно в представлении ортодоксальных иудеев, каковыми являются хасиды. Я не совсем понимаю, что твой дознаватель имел в виду, когда говорил «осталось всего четыре дня». Действительно, до Дня всепрощения осталось четверо суток, но в том контексте эти слова прозвучали как окончание некоего срока. Дело в том, что День всепрощения не подводит какие-то итоги в жизни людей, это лишь символическая дата, к ней трудно приурочить какие-то важные события. Я думаю, он имел в виду нечто другое. Как он тебе сказал? «Причина всего случившегося серьезна настолько, что вам даже не дано это вообразить. На весах лежит все то, во что вы верите, во что мы все верим. Сама жизнь. Ставки высоки, как никогда…»
— Другими словами, ты не знаешь, что и подумать?
Тиша вновь обратилась за советом к своему этюднику, еще больше наморщив лоб. Через минуту она подняла глаза от своих записей и вздохнула.
— Ты прав, не знаю.
— Тогда расскажи мне про ребе.
— Ах да, совсем про него забыла. Это еще одна загадка, Уилл. Припомни, пожалуйста, он тебе как-нибудь представился? Назвал себя?
— Он даже ни разу не позволил мне взглянуть ему в глаза.
— А с чего ты взял, что перед тобой был ребе?
— Его все ждали в той синагоге. Так ждали, что я тебе и описать не могу! А потом, когда уже почти дождались, меня вдруг утащили в ту комнату. Эти громилы сказали, что со мной будет говорить «учитель». И намекнули, что подчиняются его воле. Как он скажет, так они со мной и поступят.
— Ты говорил, что в синагоге кто-то подкрался к тебе сзади, положил на твое плечо руку и сказал: «Считай, мой друг, что для тебя все уже закончилось». Так? Ты запомнил тот голос? Это был голос того же человека, который приказал пытать тебя?
— Кажется, да…
— Если предположить, что это был ребе, как ему удалось незаметно подойти к тебе в синагоге, где все только его и ждали? Так, что никто вокруг не обратил на него ни малейшего внимания? Ты говоришь, что они там все неистовствовали как одержимые. И это они еще не видели ребе. А что стало бы с ними, если бы они увидели, что он уже среди них?
— Там была такая толпа… в ней можно было затеряться даже слону.
— Нет, Уилл. Ты сам сказал, что они боготворят его, называют мессией. Никто не позволит мессии шнырять посреди паствы, оставаясь незамеченным. Так не бывает. Вспоминай, он представлялся тебе? Он говорил, как его зовут?
Уилл смутился. Действительно, тот человек не назвал своего имени. Ни разу. Просто его появление удивительным образом совпало с безумной сценой в синагоге и с размышлениями Уилла о ребе…
Он покачал головой.
— А ты сам обращался к нему как к ребе?
А и правда… Уилл мысленно назвал его именно ребе, а вслух? Хоть раз он обратился к нему вслух по имени?
— Нет. Что ты хочешь этим сказать? Что этот человек не ребе?
— И никогда им не был.
— Откуда ты знаешь?
— Я знаю, Уилл, знаю. Великий ребе умер два года назад.
Суббота, 06:36, Манхэттен
Они нежились в широкой белоснежной постели. В раскрытые окна вливалось тепло солнечного утра. Им повезло поселиться в красивом отеле, расположившемся в колониальном особняке прошлого века. С улицы долетали чьи-то голоса, гудки машин, выкрики торговцев фруктами, под потолком лениво летал заблудившийся комар. Они с Бет еще не отдышались после сладостного утреннего секса. Влажные от пота тела приятна утопали в прохладных простынях, на душе было легко…
Уилл вздрогнул и проснулся. Постель была пуста. Собственно, это была не постель, а выцветший красный диванчик в студии Тиши. Она сама устроилась на раскладушке за ширмой. Когда раскладывала ее, смущенно обронила:
— Я часто ночую здесь… когда заработаюсь…
Ожесточенно потерев ладонями лицо, Уилл включил карманный компьютер. Писем от похитителей не было. Зато пришло сразу два письма от Хардена и несколько записок от отца, который умолял Уилла связаться с ним и не держать его в томительном неведении. Телефон валялся на стуле мертвый и погасший. Зарядка кончилась, еще когда он был у Тома.
Он прошлепал к барной стойке, рассчитывая отыскать там мобильный Тиши. Отыскал и обрадовался — он был той же марки, что и его. Значит, где-то здесь у нее должна быть и зарядка. Рыская вокруг, он наткнулся на ее вчерашний этюдник. Никаких записей на нем, против его ожидания, не оказалось. На листе бумаги было выстроено нечто вроде генеалогического древа или модели молекулы — маленькие кружочки, соединенные прямыми и косыми линиями.
Тупо уставившись на этот затейливый рисунок, он вдруг вспомнил о самом главном, что она сказала ему вчера, — ребе давно умер. Все эти портреты и упоминания, которые буквально лезли ему на глаза в Краун-Хайтсе, трон в синагоге… все это, выходит, рассказывало о человеке, который вот уже два года как находился в могиле?
Тиша рассказала ему, что ребе умер тихо и мирно — во сне. Его кончина погрузила в скорбь не только маленькую общину в Краун-Хайтсе, но и весь иудейский мир. В последние годы его жизни о нем все говорили не просто как о духовном лидере хасидов, но именно как о реинкарнации мессии.
— Иудеи верят, что в каждом поколении людей рождается человек, способный стать мессией, — рассказывала Тиша. — Это вовсе не значит, что именно он станет мессией, но если Господь посчитает, что пришло время, ему будет на кого возложить эту роль.
— И тогда этот человек станет «Мошиах»?
— Да, тогда этот человек станет мессией. Ребе был кандидатом. По мере того как его авторитет рос, люди постепенно стали приходить к выводу, что именно он станет тем, о чьем пришествии они мечтали. «Близится время, мы еще застанем», — говорили старики вокруг, когда я была маленькая. Честно сказать, я думаю, что ребе поощрял такие разговоры и умонастроения. Подогревал их.
— Он любил власть и славу?
— Как сказать… Ребе жил подчеркнуто скромно. Занимал всего несколько комнат, да и те были обставлены почти по-спартански. После смерти жены он с головой погрузился в изучение религиозных трудов. Нередко засыпал за книгой. Правда, всем известно, что он уделял сну очень мало времени. Два-три часа в сутки. Просыпаясь, просто включал лампу и продолжал работать. Не забывал, впрочем, и о делах земных. Писал… точнее, надиктовывал письма во все концы света, наставлял на путь истинный всех, кто к нему обращался, предлагал помощь и поддержку… Вот ты думаешь, что хасиды — это нечто вроде секты? А тебе не приходило в голову, что по уровню — организации и распространенности — своего влияния хасидская община подобна интернациональной корпорации? Почти нет такого города на земле, где бы не было представительства хасидов. Даже в самых глухих и заброшенных уголках планеты, где и евреев-то отродясь не бывало, всегда найдется хасидский проповедник. На случай, если туда забредет какой-нибудь путник-единоверец и ему потребуется совет, помощь или кошерная пища. Ребе мог сказать кому-нибудь: «Поезжай в Гренландию». И люди ехали. Я затрудняюсь четко определить его статус в общине… Нечто среднее между председателем совета директоров крупной компании и команданте в армии революционеров-подпольщиков. — Тиша улыбнулась. — Он был Биллом Гейтсом и Че Геварой в одном лице. И прожил, между прочим, почти до ста лет.
Уилл вновь вызвал в своей памяти испещренное морщинами лицо седобородого старца. Хорош революционер…
— Но когда он умер, это поначалу стало крушением надежд для тысяч хасидов. Трудно стать мессией, если ты лежишь в гробу, не так ли?
— Пожалуй…
— Вот ты и не прав! Со временем его наиболее твердые в вере приверженцы зачастили, на кладбище, где стали проводить целые сутки напролет. Когда их спрашивали, зачем они туда ходят, они отвечали: «Мы ждем».
— Кого?
— Ребе, разумеется. Они ждали того момента, когда ребе восстанет из мертвых и все-таки исполнит свое предназначение.
— Ты уверена, что мы сейчас говорим об иудеях, а не о христианах?
— Абсолютно. Но как бы странно это ни выглядело со стороны, можешь мне поверить, те хождения сделали свое дело. Вопрос о воскрешении ребе дискутируется до сих пор, причем весьма активно. Кое-кто стал поговаривать, что община Краун-Хайтса отошла от иудаизма и превратилась в автономную секту. Смыкающуюся, между прочим, во многом именно с христианством, которое выросло из иудаизма. Просто христиане верили в воскрешение и пришествие мессии. Теперь в это верят хасиды из Краун-Хайтса.
— Поразительно!
— Разница в том, что Христос уже воскресал, а хасиды еще только ждут воскрешения.
— Но христиане ждут второго пришествия.
— Хасиды тоже ждут. Все чего-то ждут. В Краун-Хайтсе многие уверены, что настанет день, когда ребе вернется к ним и скажет, что все будет хорошо.
— Ты говоришь об этом с издевкой.
— Да, потому что сама в это не верю. Кстати, иудаизм допускает воскрешение мертвых. И нигде не написано, что одним из таких воскресших людей не может быть мессия. Но это все, так сказать, теория. На практике же мне просто жаль этих несчастных, которые днюют и ночуют на кладбище. Они похожи на детей, потерявших родителей. Пусть они сколько угодно говорят о том, что они «ждут». На самом деле они просто таким образом страдают.
Уилл вновь вспомнил то, что ему довелось увидеть в синагоге. С каким неистовством все эти люди призывали ребе… Это было и смешно, и трогательно одновременно. И трудно было поверить, что эти же самые «дети» едва не утопили его в ледяной воде. Воистину Уиллу нелегко было проникнуться к ним теми же сочувствием и жалостью, какие испытывала Тиша.
— Послушай, а откуда ты все это знаешь?
— Я имею обыкновение читать газеты, — быстро ответила она. — Обо всем этом писала «Нью-Йорк таймс».
Уилл мысленно треснул себя по лбу и крепко выругался. В спешке он не догадался навести в Интернете справки о нью-йоркских хасидах. Возможно, он узнал бы все то, что сейчас рассказала Тиша. Во всяком случае, он бы знал, что ребе давно нет в живых. И ужасно обидно было сознавать, что Тиша почерпнула информацию из его же собственной газеты, которую Уилл привык раскрывать исключительно для того, чтобы прочитать свою заметку или заметки коллег-конкурентов.
Все это было прошлой ночью, а сейчас настало утро и он тупо шарил по барной стойке в поисках зарядки для телефона. Наконец нашел и воткнул в сеть свой мобильный. Тот потихоньку начал оживать. Первыми на очереди были сообщения голосовой почты — три от отца и три от Хардена. Тон редактора с каждым новым посланием становился все более саркастическим. Предпоследнее сообщение гласило: «Не иначе ты сейчас трудишься над материалом, который принесет нам с тобой по меньшей мере Пулитцера[21]!», а последнее: «Мне очень сложно представить, какое из твоих возможных объяснений сможет убедить меня не купить тебе билет на первый же рейс до Англии». Затем пошли SMS-сообщения. Одно от Тома — тот желал Уиллу успеха.
А затем вдруг он прочитал: «FOOT RUNS В. Gates» («Нога бежит. Б. Гейтс»).
Он попытался определить номер отправителя, но безуспешно. Уилл даже не смог установить, когда сообщение было отправлено, ведь он только сейчас включил свой телефон. Он еще раз перечитал короткий текст. Бессмыслица какая-то…
Тем временем из-за ширмочки появилась, сладко потягиваясь, Тиша. Даже в мешковатых шортах и майке она оставалась привлекательной. Уилл непроизвольно опустил глаза и уперся взглядом в знакомое до боли колечко в пупке. Прежде чем он успел что-то сообразить, по телу его прошла легкая волна возбуждения. Впрочем, почти сразу же ее догнала и накрыла волна жгучего стыда. Это каким же надо быть подонком, чтобы испытывать желание к бывшей подружке в сложившихся обстоятельствах — когда любимая жена находится в заложниках у религиозных фанатиков и ее жизни угрожает вполне конкретная опасность… Взяв себя в руки, Уилл коротко кивнул Тише и тут же отвернулся.
К счастью, Тиша не собиралась разгуливать перед ним в одной маечке и вновь удалилась за ширму, чтобы одеться. Когда она наконец вышла, Уилл протянул ей свой телефон.
— Смотри.
Тиша первым делом нацепила на нос очки. Возиться с линзами сейчас не было времени.
— Так, так… — неопределенно проговорила она, вглядываясь в экранчик телефона.
— Полагаю, это от них, — поделился с ней догадкой Уилл.
— Как они узнали твой номер?
— Они перетряхнули весь мой рюкзак, который я оставил у Сэнди.
— Нет, это стало бы нарушением законов Шаббата. Кстати, по этой же причине они не могли отправить тебе это сообщение.
— Послушай, а топить ни в чем не повинного человека в ледяной проруби Шаббат, выходит, не запрещает?
— Теоретически нет. Они при этом не пользовались ни электрическими, ни электронными приборами.
— Ага, стало быть, против убийства человека без применения технических средств правоверные иудеи не возражают!
— Слушай, Уилл, не надо опять заводить эти разговоры. Я просто объясняю тебе правила, которые не мной были придуманы. Шаббат налагает на людей вполне определенные ограничения, через которые иудей сможет переступить лишь в самом крайнем случае. Пока что твои «друзья» не нарушали правил Шаббата. Это сообщение скорее всего не от них.
— Ты же сама говорила, что пикуах нефеш может оправдать любое нарушение правил.
— Пикуах нефеш — это тоже действия, вызванные крайней необходимостью. Да, действуя во спасение души человеческой, они могли нарушить правила Шаббата.
— То есть все-таки могли отправить мне сообщение?
— Маловероятно, но да, могли.
— Давай пока исходить из того, что это они. Что может означать эта идиотская фраза про ногу? Какая нога? Куда бежит? При чем тут Билл Гейтс?
— Ты меня спрашиваешь? Откуда я знаю?
Уилл насупился. Тиша всплеснула руками.
— Ну хорошо, давай рассуждать. Выражение «нога бежит» не несет в себе никакого очевидного смысла. Стало быть, речь идет об иносказании.
— А подпись?
— Можно подумать, ты сам никогда не отправлял друзьям открытки с такими подписями: Билл Гейтс, Микки Маус, Санта-Клаус… Подпись ничего не значит.
Тиша вновь уставилась на экранчик телефона, отошла к дивану и присела.
— А ну-ка передай мне вон тот блокнотик, — попросила она. — И ручку.
Уилл сделал, как она просила, и присел рядом с ней, стараясь не касаться ее и досадуя на себя за свою похотливость.
Тиша написала на бумаге: «GPPU SVOT».
— Ну и что это?
— Если это шифр, то он смахивает на простой код подстановки, когда следует читать сообщение не по исходным буквам, а по другим. Например, по соседним. Что у нас после F? Правильно, G! Что после О? Правильно, Р!
— И как же ты переведешь мне эту абракадабру?
— Никак. Попробуем взять другие буквы, которые стоят в алфавите не после, а перед исходными.
«ENNS QTMR».
— Боюсь, Тиша, этот вариант немногим лучше.
— Да, ты прав… — задумчиво произнесла она.
Ее голос выдавал не столько разочарование, сколько спортивный азарт школьницы, решающей интересную задачу по алгебре.
— Что теперь?
— Подведем краткий итог, чтобы потом к этому не возвращаться. Если мы берем буквы, которые стоят после исходных, то вместо «FOOT» получаем «GPPU». Если же мы берем буквы, которые стоят перед исходными, то «FOOT» превращается в «ENNS».
— Это я уже понял. Что из этого следует?
— Это код, Уилл, я знаю, это код. С подстановкой не получается, давай попробуем другой принцип.
Тиша наскоро выписала на листке бумаги в одну строчку все буквы английского алфавита. Затем точно под ней вывела алфавит наоборот.
ABCDEFGHIJKLMNOPQRSTUVWXYZ
ZYXWVUTSRQPONMLKJIHGFEDCBA
Уилл тупо следил за процессом.
— Теперь представим, что букве F, шестой с начала алфавита, соответствует буква U — шестая с конца.
— Пиши!
«ULLG IFMH».
— Черт! — прошипел Уилл, треснув кулаком по раскрытой ладони. — Тиша, у меня в глазах рябит от этих букв, будь они промяты вместе с тем, кто их придумал!
— А знаешь, что я подумала… Это довольно странно… Американцы обычно не отправляют по эсэмэс подобные сообщения. Они вообще почти не пользуются этой услугой.
— Зато англичане делают это очень часто.
— Мы сейчас говорим не об англичанах. Американец скорее воспользовался бы электронной почтой. Почему отправители нашего текста этого не сделали?
— Они уже поняли, что мне ничего не стоит вычислить их адрес. Иначе я не заявился бы прямиком в их логово, в Краун-Хайтс.
— А зачем им скрываться от тебя теперь, когда вы уже встретились? Напротив! Если бы они решили послать тебе сообщение, то позаботились бы о том, чтобы ты сразу понял: оно пришло именно от них! Нет-нет, Уилл, что-то подсказывает мне, что эсэмэс они воспользовались не случайно… Ну-ка, дай мне сюда свой мобильный!
Она жадно схватила аппарат, быстро отыскала в меню раздел SMS-сервиса, выбрала опцию «Создать сообщение» и стала что-то быстро набирать, стирать и снова набирать. Уиллу пришлось пододвинуться к ней вплотную, чтобы видеть, что она делает. Он невольно вдохнул аромат ее волос и почувствовал легкое головокружение. Предательская память тут же вытащила с какого-то пыльного чердака его сознания воспоминания о страстных ночах, жадных поцелуях, откровенных позах…
Удивительно, но в ту же самую секунду он вдруг вспомнил запах Бет. Он любил подкрадываться к ней сзади и тыкаться носом в ее шею, когда она душилась перед выходом из дома. Возбуждение накатывало мгновенно и бывало столь сильным, что Уилл едва удерживался, чтобы не сорвать с жены одежду и не затащить ее в постель. И после этого он постоянно смотрел на часы, нетерпеливо дожидаясь их возвращения домой…
Он вновь поймал себя на том, что против воли возбудился. Проклиная себя, Уилл судорожно свел ноги и заставил себя вновь переключиться на процесс дешифровки странного сообщения.
Тиша быстро набрала на дисплее: «FOOT».
Затем нажала на «звездочку», и на губах ее появилась довольная улыбка. При первом нажатии «звездочки» написанное слово осталось неизменным, при втором оно поменялось на «FONT», затем на «DONT», затем на «ENOU», «ЕМОТ», «DONU», «ENNU» и наконец вновь вернулось к исходному значению — «FOOT». Тиша быстро глянула на Уилла, словно хотела сказать: «Ну, понял теперь?» Затем снова нажала на «звездочку» три раза, и на экране высветилось: «DONT».
Тиша нажала пробел, набрала «RUNS» и вновь прибегла к услугам «звездочки», перебирая варианты: «SUMS», «SUNS», «PUNS», «STOP», «RUMP», «SUMP», «PUMP», «STOR», «SUNR», «QUOR». В итоге она остановила выбор на одном из них и с довольным видом передала телефон Уиллу.
— Читай! — бросила она тоном отличницы, решившей задачу раньше всех в классе.
Уилл взглянул на экран телефона. Бессмысленное выражение «FOOT RUNS» теперь приобрело вполне понятный вид: «DONT STOP» («Не останавливайся»).
Использованный отправителем трюк, собственно, и не являлся кодом. Это была просто хитрая система подсказок, встроенная во все мобильные телефоны и предлагающая пользователю все возможные смысловые варианты из выбранного набора букв. Уилл никогда прежде не сталкивался со столь остроумным методом шифровки сообщений и поневоле восхитился смекалке тех, кто послал ему это SMS-сообщение.
Тем временем Тиша уже оправилась от минутной эйфории и вновь помрачнела. Шифр они разгадали, но смысл сообщения оставался загадочным.
— Но в итоге… при чем тут Билл Гейтс, скажи мне на милость?
— Ну, давай глянем. — Она вновь забрала у него аппарат. — Слово «GATES» превратилось в «HATES», «HAVES», «HAVER» и «HATER».
— И что? Если речь идет о подписи, то существительное тут только одно: «HATER», или «ненавистник». Мне это нравится!
— Необязательно «ненавистник». Есть еще один популярный вариант шифра, который носит название «код замены». Это когда вместо исходных значений слов следует брать противоположные, антонимы.
— То есть ты хочешь сказать, что подпись следует читать как «друг»?
— Да.
— А тебе не кажется, что это несколько притянуто за уши?
— Нет, не кажется. Тем более что вариант «HAVER» говорит нам о том же. «Хавер» в переводе с иврита как раз и значит «друг».
— Да… — только и смог произнести Уилл.
— Итак, тебе пришло эсэмэс-сообщение, которое следует воспринимать как наказ: «Не останавливайся! Друг». — Тиша стала расхаживать по комнате взад-вперед, лицо ее было суровым и сосредоточенным. — Возникает вопрос: кто этот друг и почему он посчитал нужным дать тебе совет? Другими словами, у кого были основания решить, что ты можешь плюнуть на все и сдаться?
— О том, что происходит, знает очень немного людей. Я, ты, отец, Том и хасиды.
— Ты абсолютно в этом уверен? Может быть, есть и другие посвященные?
Уилл задумался и вдруг некстати вспомнил сначала о коллегах, а потом и о Хардене. Рано или поздно объясниться с ними придется…
— Нет, я уверен, что больше никто об этом ничего не знает. Скажу больше: поскольку ни тебе, ни Тому, ни отцу нет никакого смысла посылать мне анонимные сообщения, я прихожу к выводу, что этот совет дали мне хасиды. А это может означать только одно: в их рядах наметился раскол.
— То есть?
Уилл усмехнулся, радуясь, что хоть в чем-то оказался сообразительнее Тиши.
— Человек, который отправил мне это сообщение, был в курсе моей встречи с ребе… или как его там звали. С тем, кто потребовал от меня держаться подальше от всей этой истории и терпеливо ждать. Человек, который отправил мне это сообщение, очевидно, придерживается иной точки зрения и не согласен с ребе. И, знаешь, похоже, я начинаю догадываться, кто этот человек.
Суббота, 08:10, Порт-о-Пренс, Гаити
В последнее время он наведывался сюда не чаще одного раза в неделю. Тайная комната прекрасно выполняла свои функции в автономном режиме, и особой надобности в частых инспекциях не было. Он продолжал ходить сюда отчасти по привычке, отчасти — просто лишний раз порадоваться тому, что все идет как надо.
Разумеется, это было не первое его изобретение. Не так давно он подарил порту хитрый конвейер, с помощью которого процесс разгрузки-погрузки судов, проходивших из Латинской Америки в США транзитом через Гаити, превратился для рабочих в сущую формальность. Благодаря нововведению оборот наркотиков, следующих из Колумбии в Майами, вырос в несколько раз, а их и без того невысокая себестоимость упала еще ниже. Наркобароны говорили между собой, что из каждых десяти кокаиновых «дорожек», вдыхаемых людьми на территории Соединенных Штатов, по меньшей мере одна прибыла из Порт-о-Пренса.
Сей факт еще больше упрочил авторитет, которым Жан Клод Поль пользовался в узких кругах у себя дома. Миллионеры Петьонвиля, прятавшиеся за высокими стенами своих роскошных вилл, не любили распространяться о происхождении своих состояний. Им было о чем рассказать кроме этого. Они хвастались своими «мерседесами», парижскими туалетами жен, названиями престижнейших закрытых колледжей, в которых обучались их отпрыски. Появившиеся здесь в 1994 году американцы прозвали местных богатеев зловонными нуворишами. Жан Клод как раз подпадал под эту категорию.
Может, именно поэтому ему однажды и пришло в голову создать Тайную комнату. Чтобы хоть как-то оправдать свою жизнь в глазах Бога и своих собственных. Не сказать, чтобы эта идея оформлялась в его голове долго и мучительно. Просто в один прекрасный день он проснулся и понял, что нужно сделать.
Со стороны комната отнюдь не выглядела внушительно. Маленькая глинобитная коробка без окон, похожая издали на деревенскую автобусную остановку. Двери выходили на все четыре стороны. Система функционировала гениально просто. В любой момент анонимный жертвователь мог войти в Тайную комнату и оставить там деньги. А бедный мог войти и забрать их.
Анонимность всего, что происходило в Тайной комнате, подкупала больше всего. Двери были снабжены хитроумным автоматическим механизмом, гарантировавшим, что в каждый конкретный момент времени в комнате мог находиться только один человек. Таким образом, богатые и бедные никогда не встречались, и никто не мог сказать, что делал в комнате выходивший из нее человек — то ли брал, то ли оставлял. Это было очень удобно. Богачи не имели возможности узнать, кого именно они облагодетельствовали. Бедняки — кому были обязаны.
Жан Клод гордился своим изобретением и теперь мечтал лишь о том, чтобы как следует его прорекламировать. Разумеется, лишний раз уговаривать бедняков прийти сюда не приходилось. Иное дело — богачи. Жану Клоду пришлось даже прибегнуть к услугам уважаемых в округе знахарей и шаманов вуду, которые довели до сведения прислушивавшихся к ним наркомиллионеров, что на них падет проклятие, если они не будут хоть изредка посещать Тайную комнату.
Жан Клод смотрел на скромный дощатый стол, заваленный ассигнациями и драгоценностями, и довольная улыбка блуждала на его губах. Он не опасался, что кто-то заметил, как он сюда вошел. Никто не знал, что именно он дал жизнь этой комнате. Никто, кроме двух-трех шаманов и журналистов, которым он вынужден был открыться, когда обращался к ним за помощью.
Он уже собирался уходить, как вдруг лампочка в комнате мигнула и погасла. Двери были наглухо заперты, поэтому комната в одночасье погрузилась во мрак. Жан Клод мысленно выругался и дал себе зарок разобраться с компанией, которая была поставщиком электричества для Тайной комнаты.
Вдруг он услышал за своей спиной шорох, и почти сразу же чиркнула спичка. Он понял, что не один здесь. Возможно, в результате сбоя в подаче электроэнергии дверные запоры отомкнулись и в комнату смог проникнуть второй человек.
— Прошу прощения, сэр, но здесь не место двоим. Таковы правила.
— Мне известны правила, мсье Поль, — проговорил незнакомец на безупречном французском.
— Позвольте мне сначала уйти, а потом вы сделаете то, зачем пришли сюда.
— Боюсь, вам придется остаться.
— Это исключено, мой друг. Все, что совершается здесь, носит сугубо конфиденциальный характер и происходит без свидетелей. Именно поэтому комната и называется Тайной.
Спичка догорела и погасла прежде, чем Жан Клод сумел разглядеть лицо незнакомца. Помещение вновь погрузилось во тьму.
— Эй! Вы еще здесь?
В ответ на него навалилась мертвая тишина. Жан Клод хмыкнул и стал было нашаривать в темноте выход, но в следующее мгновение вдруг почувствовал, как на его горле сомкнулись сильные руки. Захрипев, он судорожно вцепился в них, пытаясь освободиться, но это ему не удалось. Отчаянно забившись, Жан Клод вновь и вновь предпринимал тщетные попытки вырваться. Он уже понял, с кем столкнулся. Он был готов отдать грабителю все деньги, которые находились в этой комнате, но горло было сдавлено будто клещами, и он не мог не то что подать голос, даже вздохнуть…
Через пару минут все было кончено. Тело Жана Клода мешком свалилось на пол. Незнакомец зажег новую спичку, присел перед мертвецом на корточки и закрыл ему глаза. Опустив голову, он одними губами прошептал короткую молитву, выпрямился и, отойдя в угол комнаты, вновь включил механизм дверных запоров. Убедившись, что все опять работает, он бросил прощальный взгляд на Жана Клода и вышел из Тайной комнаты. Никем не узнанный и абсолютно анонимный. Как и было предписано правилами.
Суббота, 08:49, Манхэттен
Прошлой ночью, когда Уилл подробно рассказывал Тише о своих злоключениях в Краун-Хайтсе, он вскользь упомянул и Юзефа Ицхака. Но Тиша не обратила на это имя никакого внимания, ее тогда гораздо больше заинтересовала личность мнимого ребе и то, что случилось с Уиллом в микве. Теперь же она попросила Уилла заново и во всех деталях вспомнить его мимолетную встречу с Юзефом.
— Что-то я не понимаю… — проговорила она, когда он закончил. — Ты говоришь, что это он принес газету. Ты считаешь, что он ткнул твою заметку под нос ребе, давая тем самым ему понять, что ты работаешь на «Нью-Йорк таймс» и поэтому тебя следует опасаться. Но это странно. Они и до того знали, где ты работаешь, иначе как бы прислали тебе самое первое письмо? У тебя же корпоративный почтовый ящик! Поэтому, как только они увидели, что ты не Том Митчелл, а Уилл Монро, они сразу же поняли, с кем имеют дело — с тем самым репортером, у которого похитили жену.
— Хорошо, а зачем они вообще раскрыли газету именно на моей заметке? И зачем Ицхак принес ее?
— А ты уверен, что это именно он ее принес? Может быть, она там лежала и до его прихода.
— Нет-нет, погоди… — начал было Уилл и осекся.
После того как он ошибся с ребе, он уже ни за что не был готов поручиться. Он отчаянно наморщил лоб, тупо уставившись на Тишу. Итак, ему в тот момент показалось, что кто-то вошел в комнату… Затем он услышал какой-то шорох… Как будто листали газету… Впрочем, это мог быть и шелест одежды… Одним словом, сейчас Уилл уже ни в чем не был уверен и допускал мысль, что мог вновь ошибиться.
— Ладно, это не так важно. Гораздо важнее то, что он сказал тебе, когда вы вышли на улицу.
— Он извинился за все случившееся со мной. Я сказал, чтобы он катился со своими извинениями… ну ты понимаешь… Я был зол, очень зол! Но сейчас мне кажется, что тем самым он просто хотел выразить свое несогласие с тем, как со мной обошлись. А это уже многое меняет. Если он друг и хочет помочь, этим надо воспользоваться. Друг в стане врага — мог ли я надеяться на такую удачу?
— Уилл, ты рано радуешься. Я понимаю, что в состоянии такого стресса ты готов уцепиться за любую соломинку, но… давай рассуждать здраво. И спокойно. Итак, что он тебе сказал на прощание?
— Так… Значит, он извинился, а потом сказал: «Подумай о своей работе». Так и сказал: «Если хочешь во всем разобраться, подумай о своей работе».
— Отлично. — Тиша вновь принялась расхаживать взад-вперед, но вдруг остановилась и стала внимательно разглядывать собственную картину, на которой был изображен Крайслер-билдинг, омытый вечерним манхэттенским дождем. — Возможно, он лишь за несколько минут до этого прочитал ту твою статью и понял, что ты журналист.
— Ты же сама говорила, что им это было известно раньше.
— Правильно. Это было известно тем, кто послал тебе письмо по электронной почте. Но может быть, этот Ицхак не входит в число лиц, непосредственно причастных к похищению. И может быть, он не знал о тебе ничего вплоть до последнего момента.
— А когда узнал, ворвался в класс, размахивая газетой, и предупредил ребе о том, что я журналист и от меня можно ждать неприятностей?
— Возможно. Хотя что-то тут не складывается… Раз он входил в комнату во время допроса, значит, похитители ему доверяют. А раз доверяют, значит, посвящают во все, что им известно. Ну ладно, оставим это пока. Итак, допустим, ты прав: этот Ицхак не согласен с действиями ребе и остальных и посылает тебе эсэмэс-сообщение, которое мы только что прочитали. Вопрос следующий: зачем ему понадобилось его шифровать?
— На случай, что кто-то будет за ним следить или захочет прочитать отправленные им сообщения на его телефоне.
— Хорошо, допустим. Тогда другой вопрос: что он имел в виду, когда просил тебя подумать о работе? Может, он тем самым призывал тебя мобилизовать все свои журналистские навыки и умения? Может, он просто хотел сказать тебе: «Продолжай свое расследование, не сдавайся»?
— Похоже на то. Да, видимо, именно это он и имел в виду.
— Прекрасно, — заключила Тиша, хотя Уилл видел по ее лицу, что ее не очень-то убедила собственная догадка. — И что ты теперь собираешься предпринять?
— В каком смысле?
— Может быть, ты хочешь ответить на это сообщение?
Предложение застало Уилла врасплох. Ему это даже в голову не приходило. Но Тиша, как всегда, была права. Надо всего-навсего выбрать опцию «Ответить», набрать короткий текст и нажать кнопку «Отправить». Что же написать? Может быть, «Кто ты?»? Такой прямой вопрос, пожалуй, может отпугнуть Ицхака… «Что я должен сделать?»
— Почему бы и нет? Что ты на это скажешь?
— Хочу кофе!
Тиша упорхнула в свою крошечную кухоньку, по пути пробудив к жизни заляпанную краской радиолу, притулившуюся у двери. Это было доисторическое чудовище о четырех кривых ногах, с полированными деревянными боками и всего одним диапазоном настройки. Радио ожило, замигало лампочками и наполнило комнату бодрым голосом диктора службы местных новостей.
Уилл вновь повалился на диван, вытянул ноги, закинул руки за голову и сомкнул веки. Когда же это кончится?.. Прошел день, прошла ночь… И все это время Бет остается в плену у странных и страшных похитителей. Где именно и в каких именно условиях — бог весть. Уилл на собственной шкуре имел возможность убедиться, что похитители не балаганные клоуны, а люди серьезные и жестокие. Если у них возникнет желание совершить насилие, они сделают это, не колеблясь ни минуты. Как они обращаются с Бет? Несмотря на все их заверения, Уилл не сомневался, что при случае они не остановятся перед причинением ей страданий. И еще прикроются своей религиозной схоластикой.
«Воображаю, в каком душевном состоянии она сейчас находится… Думай! Думай, как помочь собственной жене! Думай!»
Однако мысленные призывы не помогали. Уилл по-прежнему тупо смотрел в потолок и размышлял о присланном ему SMS-сообщении. «Не останавливайся!» Легко сказать… Знать бы еще, куда идти…
Радиола отыграна музыкальную заставку перед коротким выпуском главных новостей часа. Уилл взглянул на часы. Девять утра.
«…Доброе утро! Представляем главные новости, поступившие к нам в течение последних нескольких часов. Итак, в ближайшее время президент выступит с новой инициативой, касающейся вопросов урегулирования мирного процесса на Ближнем Востоке. Накануне вечером открылся съезд Южно-Баптистской церкви… По итогам первого дня работы была принята декларация, объявляющая, цитирую, „войну голливудской распущенности и порокам“… В Лондоне продолжает раскручиваться скандал года, связанный с фактами коррупции в высших эшелонах власти…»
Уилл машинально начал прислушиваться. Выяснилось, что краснорожий епископ Бирмингемский оказался прав. Гейвин Кертис действительно присваивал казенные деньги, причем в колоссальных масштабах. Ладно бы десятки или даже сотни тысяч, которые уже превратили бы его в настоящего богатея. Так нет! Миллионы и десятки миллионов! Деньги тихо уплывали из госбюджета и, очевидно, оседали на разных цюрихских счетах. Скромный и непритязательный министр Кертис, любивший ездить на работу на зауряднейшем авто, в короткие сроки стал одним из самых богатых людей мира.
Уилл мрачно усмехнулся. Прозвучавшие новости его не удивили и не огорчили. Они послужили лишним доказательством тому, о чем он думал последние двадцать четыре часа. Никому в этом мире нельзя доверять! Все, что ни происходит, — к худшему.
Вдруг он вспомнил Говарда Макрея и Пэта Бакстера. Да, эти двое были исключением, но лишь подтверждающим правило!
— Послушай-ка!
Вернувшаяся в комнату Тиша вывела звук на полную громкость. Уилл узнал голос диктора. Они даже как-то встречались…
«…Что-то не припомню, когда сотрудники Интерпола в последний раз наведывались в Краун-Хайтс, район Бруклина, где обосновалась хасидская община. Боюсь, сегодняшний утренний визит стал первым. Между тем источники в Управлении полиции Нью-Йорка утверждают, что речь идет о расследовании убийства, совершенного… в Таиланде! Официальный представитель Управления Лайза Родригес сообщила, что в бангкокской хасидской общине было обнаружено тело одного из ведущих местных предпринимателей. До этого он в течение нескольких дней числился пропавшим без вести. Ребе Бангкока уже задержан и дает показания. Между тем тайские власти обратились за помощью к Интерполу и попросили его сотрудников нанести визит в Краун-Хайтс, где, как известно, базируется штаб-квартира хасидского мирового движения. Возможно, этот визит прольет свет на преступление, совершенное на другом конце света… И о погоде. Хотелось бы порадовать наших слушателей, но, боюсь, в эти выходные на Манхэттене будет не до прогулок…»
Тиша стояла перед Уиллом бледная и чуть растерянная.
— Слушай, пойдем отсюда, а? — предложила она.
Голос ее подрагивал. «Господи, да она напугана до смерти…» Уилл рассеянно следил за ней, а Тиша металась по комнате, бросая в сумочку самое необходимое — бумажник, косметичку, телефон…
Постепенно в душе Уилла начало расти беспокойство. И чем больше он смотрел на озабоченное лицо Тиши, на ее плотно сжатые губы, тем сильнее его одолевал страх. Тиша явно запаниковала после того, что они только что услышали по радио. Может, она думает, что Бет убили? Или по крайней мере ей уже вынесен приговор?.. От прежнего спокойствия и рассудительности Тиши, которые убаюкивали и одновременно раздражали Уилла, не осталось и следа. Теперь Тиша нервничала едва ли не больше, чем он сам. Особенно в лифте, где она так яростно давила на кнопку первого этажа, что едва не выворотила ее из панели. Теперь они оба были охвачены страхом. Он почувствовал, как вспотели его ладони… Боже… Пока он тут вторые сутки кряду строит из себя доморощенного Шерлока Холмса, его Бет, возможно, находится на грани жизни и смерти. А может быть, кто знает, уже переступила грань…
«О, черт!..»
Он зажмурился, сжал кулаки и попытался дышать ровно. Через минуту они уже были внизу. Тиша схватила его за руку и потащила за собой, как мать упирающегося ребенка.
— Куда мы? — тупо спросил Уилл.
— Мы будем играть с ними по их же правилам. Посмотрим, как им это понравится.
Через пару кварталов Тиша втянула его под неоновую вывеску интернет-кафе «Нет-зона», в котором подавали отличный кофе и свежую прессу. Прямо у входа они наткнулись на стопку «Нью-Йорк таймс» со всеми приложениями. Аналогичное заведение в Краун-Хайтсе, куда заглядывал Уилл, не шло с этим, настоящим манхэттенским интернет-кафе ни в какое сравнение.
Впрочем, они пришли сюда вовсе не затем, чтобы наслаждаться капуччино. Тиша убежала к кассе, быстро вернулась и подтащила безвольно повиновавшегося ей Уилла к свободному компьютеру.
— Врубай его!
Она всегда им руководила. Еще в те времена. Порой Уиллу бывало просто неловко выходить с ней на люди. На ее фоне он неизменно казался этаким зажатым простачком, которым можно вертеть как угодно. Иногда Уилл выражал по этому поводу недовольство. Тиша отшучивалась, говоря, что это нормально, поскольку она уроженка Нью-Йорка, а он приезжий. Для нее Манхэттен — дом родной, а для него — очередное напичканное туристскими достопримечательностями место из путеводителя по Америке. Поначалу такое объяснение срабатывало. Но прошло уже шесть лет с тех пор, как Уилл переехал сюда жить, и теперь знал город и его жителей, пожалуй, лучше самой Тиши… «Ты просто любишь командовать, так и скажи!» — захотелось ему одернуть свою бывшую подружку.
Но он, разумеется, сказал другое:
— Зачем? Сначала объясни, что ты задумала!
— Открывай свою почту, и я все объясню!
— Какого черта мы сюда приперлись? Ради моей почты? Мы могли бы с таким же успехом посмотреть ее у тебя на карманном компьютере!
— Здесь удобнее. Грузись, я сказала!
Уилл поморщился, но вышел на корпоративный почтовый сервер «Нью-Йорк таймс», набрал логин и пароль и открыл свой ящик. Новых писем не было.
— Открывай последнее письмо от похитителей.
Уилл пролистал длинный список сообщений и наконец наткнулся на неразборчивый адрес и тему: «Бет». Он кликнул на опции «Читать» и кивнул Тише на экран. «Нам не нужны деньги».
Новости из Таиланда заставили Уилла взглянуть на это сообщение по-новому. В Бангкоке они убили богатого бизнесмена. Если не из-за денег, то из-за чего? Неужели им просто нравится убивать?
Уилл почувствовал, как у него от ярости задрожали губы.
— Теперь выбери «Ответить», — привел его в чувство голос Тиши.
Уилл повиновался. В следующую минуту Тиша заставила его чуть отодвинуться и присела рядом на тот же стул. Их бедра соприкоснулись. Она придвинула к себе клавиатуру и, яростно стуча по клавишам, набрала:
«Я все знаю. Мне точно известно, что Бангкок — это ваша работа. Потому что тем же самым вы занимаетесь в Нью-Йорке. И вот я думаю: а почему бы мне не сходить в полицию и не просветить их относительно того, что мне известно? В этом случае на вас повесят уже два дела, даже если не считать того, как вы поступили со мной. Даю вам время до 9 вечера сегодняшнего дня. Если к этому моменту вы не вернете мне жену, я спущу на вас всех собак!»
Уилл пробежал сообщение глазами, затем перечитал его и изумленно уставился на Тишу. В носу у нее поблескивала крошечная бриллиантовая булавка. У Тиши был красивый профиль. Ему вспомнилось, как он любил целовать ее в эту булавку. Воспоминание смутило его…
— Погоди… — не своим голосом пробормотал он. — Не слишком ли ты завернула?
Уилл не раз читал об американских и британских судебных процессах, на которых в качестве вещественных доказательств предъявлялась электронная переписка с преступниками. Тиша составила письмо, в котором вопрос был поставлен ребром. Отсылать его было рискованно. Но с другой стороны, бездействие может оказаться еще более опасным. В конце концов, она права. На прямую угрозу в адрес Бет она ответила прямой угрозой в адрес похитителей. Бангкокские события можно использовать как уникальный шанс. Очень вовремя Тиша включила радиолу…
— Слушай, а почему именно до девяти вечера?
— Не исключено, что они прочтут почту только после окончания Шаббата. Мы должны дать им время прочитать письмо и трезво оценить его смысл.
Какой-то бред… Хладнокровные убийцы, которым ничего не стоит похитить ни в чем не повинного человека, а потом чуть не утопить другого невинного, вдруг побоятся включить компьютер до истечения какого-то там срока… Тиша рассказывала, что Шаббат заканчивается во вполне определенное время. Не «вместе с заходом солнца», не «когда заходящие лучи позолотят кроны деревьев», а ровно в 19 часов 42 минуты. А если у тебя нет часов, выгляни в окно и подними глаза к небу. Если увидишь три звезды, это значит, Шаббат окончен и ты можешь возвращаться к нормальному ритму жизни.
Уилл понятия не имел, какие последствия может возыметь отправка этого письма. Просто жажда деятельности Тиши вполне гармонировала с его собственной яростью. Тем более что теперь он окончательно уверился: эти люди действительно ни перед чем не остановятся. И если у него есть шанс предупредить их о возмездии, лучше воспользоваться им как можно скорее. С другой стороны, похитители были абсолютно непредсказуемы — угадать, как именно они отреагируют на письмо с открытой угрозой, было невозможно. А если они сочтут это нарушением «условий», которые они выдвинули Уиллу? И отыграются на Бет? В этом случае вина за ее гибель полностью ляжет на него… на издерганного, ошалевшего от страха и дурных предчувствий человека, который пошел на поводу… у своей бывшей любовницы!
Мысль была настолько жуткой, что Уилл даже помотал головой, чтобы прогнать ее. Но не прогнал, а, напротив, невольно вызвал новую: что он теряет, отсылая это письмо? До сих пор он вел себя как паинька, и что это дало? А если в ответ на их требования выдвинуть свои? Если четко дать им понять, что в случае чего они не останутся безнаказанными? Письмо, составленное Тишей, ясно указывало на то, что драгоценное молчание Уилла хасиды могут приобрести только в обмен на живую и невредимую Бет.
И в любом случае — драться всегда приятнее, чем безропотно размазывать по лицу кровавые сопли. Ему вдруг вспомнилось его первое посещение микве. Теплая вода бассейна накрыла его тело, а рядом — обнаженный Сэнди и остальные. Уиллу было неприятно и стыдно за себя в те минуты: вместо того чтобы бить врагов, он покорно купался вместе с ними, принимал очистительные ванны, нагой и жалкий… Что ж, теперь он одет и готов к драке. И должен вести себя как мужчина.
Судорожно выдохнув, он нажал кнопку «Отправить».
— Молодец, — сказала Тиша и крепко сжала его руку. — Это правильное решение.
Уилл преисполнился боевым задором своей бывшей подружки и впервые за много часов испытал нечто вроде облегчения: наконец он сделал хоть что-то. Он не устоял против желания откинуться на спинку удобного компьютерного кресла и прикрыть глаза, но Тиша тут же как следует встряхнула его и сказала, что отдыхать не время. Теперь она была убеждена, что непосредственная угроза нависла над жизнью не только Бет, но и самого Уилла. После известий из Таиланда она окончательно уверилась в том, что с хасидами шутки плохи. Каким бы диким ни показался ей самый первый рассказ Уилла о том, что стряслось с его женой, теперь она опасалась хасидов едва ли не больше его самого.
Едва они вышли на улицу, как в кармане Уилла требовательно завибрировал телефон. Он быстро вынул его и взглянул на экран. Отец. Бедняга, он отправил сыну уже столько отчаянных сообщений, а Уилл до сих пор не удостоил его даже короткой эсэмэской.
— Да?
— Слава тебе Господи, Уилл, ты живой! Куда ты пропал?!
— У меня все в порядке. Точнее, все по-прежнему. Еле держусь на ногах от усталости, зато цел и невредим.
— Что вообще происходит?! Знал бы ты, сколько раз моя рука тянулась к телефону, чтобы набрать номер полиции! Но я все ждал, старый дурак, когда ты мне позвонишь! Уилл, нельзя так поступать с отцом, неужели ты не понимаешь?!
— Ты никому не говорил… ну, об этом?
— Разумеется, нет! У тебя есть какие-нибудь новости о Бет?
— Никаких. Но я точно знаю, где ее держат. И еще мне известно, кто ее похитил.
Тиша потыкала пальцем в телефон Уилла и укоризненно покачала головой. Уилл понял ее.
— Слушай, пап, это не телефонный разговор. Во всяком случае, давай не будем обсуждать это по мобильному. Я перезвоню тебе позже, хорошо?
— Нет уж, мой юный друг, я не собираюсь ждать твоего звонка вторую тысячу лет! В конце концов, поставь себя на мое место! Я тут с ума схожу! Где Бет?
— В Нью-Йорке. Точнее, в Бруклине.
Уилл сказал это и тут же пожалел. Тиша права: мобильные телефоны и рации славились тем, что не могли обеспечить даже видимость конфиденциальности. Уилл отлично знал это и сам, так как неоднократно настраивался в редакции на полицейскую волну. Прослушать чей-нибудь частный разговор? Задачка для бойскаута.
— Папа, я тебе вот что хочу сказать. Привяжи свою руку к чему-нибудь тяжелому, если она еще раз потянется звонить в полицию. Пожалуйста, не предпринимай никаких самостоятельных действий. Даже не вздумай связываться с большими начальниками, с которыми ты когда-то вместе учился в Йеле. Поверь мне, любой неосторожный шаг может стоить ей жизни. — Голос предательски дрогнул. Уилл в это мгновение не знал, чего ждать от себя самого… Он мог с равным успехом наорать на отца и разрыдаться прямо в трубку. — Пожалуйста… Обещай мне! Обещай!
Отец что-то ответил, но Уилл не расслышал из-за резкого сигнала, свидетельствовавшего о появлении нового сообщения.
— Пока, пап, у меня вызов по другой линии. Больше не могу говорить!
Уиллу сейчас было не до церемоний. Он прервал звонок с отцом и дрожащими пальцами вызвал на экранчик SMS-сервис. Тиша тем временем прильнула к нему и смотрела из-под руки. Со стороны они смотрелись, наверно, по-идиотски, но в эту минуту Уиллу было плевать на всех прохожих в этом городе.
«У вас 1 новое сообщение. Прочитать?» — запросил телефон.
«А то нет, болван!» — выругался про себя Уилл и изо всех сил вдавил кнопку «Ок»… Ничего не произошло. Оказалось, что клавиатура уже успела автоматически заблокироваться. Простонав, Уилл лихорадочно стал нажимать условные кнопки, снимавшие блокировку. Наконец он вновь добрался до нового сообщения. Быстро глянув на Тишу, Уилл нажал «Ок», и на экранчике высветилось пять слов — коротких… незамысловатых… и абсолютно бессмысленных.
Суббота, 11:37, Манхэттен
«2 DOWN. MOSES ТО BOND» («Уже два. Моисей к Бонду»).
— Ну? — нетерпеливо бросил Уилл, вновь взглянув на Тишу. Бывшей подружке уже удалось один раз взломать, в общем-то, нехитрый шифр таинственного отправителя. А значит, прочитать новое сообщение будет делом пары минут.
У Уилла заныло в затылке. Вдруг при расшифровке эти безобидные слова превратятся во что-нибудь ужасное? Вдруг одно из слов на самом деле означает «Бет»?..
Тиша молча вырвала у него из рук телефон, отыскала опцию «Создать сообщение» и стала быстро нажимать разные кнопки.
— Так… Двойку можно представить в виде А, В и С… Ты будешь смеяться, но у слова «down» нет вариантов. Ни одной альтернативной подсказки. Down — это down. И все. Черт! Неужели это какой-то другой шифр?
— Может, это как в кроссвордах?
— Ты о чем?
— Ну… два по вертикали, три по горизонтали…
— Допустим, а при чем здесь Моисей и Бонд? Кстати, фраза «Моисей к Бонду» может означать некое движение… Что какой-то Моисей отправился к Бонду… Или должен отправиться. А? Что скажешь? Ладно, Бог с ним, с Моисеем, но я, хоть убей, не могу понять, что они имели в виду под Бондом.
— Может, Джеймс Бонд? Может, нам надо прочитать «Бонд» как цифры? Ноль ноль семь?
Тиша вновь вперила напряженный взгляд в экранчик телефона.
— А может, они хотят, чтобы мы вычли двойку из семи? Тогда что мы имеем?
— Пять.
— Что — пять?
— Ты у меня спрашиваешь?! Кто у нас специалист по шифрам, черт побери?!
— Не ори. Пять, пять… Это может быть Пятикнижие Моисея, а?
— Прекрасно, что дальше?
— Почем я знаю… Слушай, мне тут холодно стоять. — Она быстро оглянулась по сторонам и показала пальцем через дорогу. — Вон «Макдоналдс», пошли туда!
Зажав в одной руке яичный бургер, Тиша сосредоточенно покрывала новую страничку своего блокнота сеткой из букв и цифр.
— А если речь идет о Бонд-стрит? — предположил Уилл, сидевший напротив и нетерпеливо барабанивший пальцами по столу. — Что, если Моисею надо отправиться на Бонд-стрит?
Тиша подняла на него тяжелый взгляд и недобро усмехнулась.
— Хорошо, хорошо… Не буду мешать.
— Так, давай по порядку, — проговорила она. — Что ты ему ответил на первое сообщение?
Уилл в недоумении уставился на Тишу:
— Не понял.
— Что ты ему ответил на первое сообщение, в котором он призывал тебя не останавливаться?
— Ничего…
— То есть?
— Ничего! Я собирался, я хотел… но тут ты включила эти новости из Бангкока, а потом уже было не до этого. Я забыл…
Тиша так посмотрела на него, что он невольно подался назад на стуле.
— Ты забыл? — переспросила она таким тоном, словно хотела сказать: «Ты совсем идиот?!»
— Да… Сам не знаю, как это вышло.
Она опустила глаза на блокнот и молча продолжила рисовать в нем свои узоры. Потом наконец сказала:
— Ну ладно. Тогда… все выходит еще интереснее. Выходит, это не ответ на твой ответ, а просто второе сообщение, присланное как бы вдогонку первому. А это уже что-то говорит нам о Юзефе Ицхаке. Два сообщения подряд. Это означает, что он торопится.
— Почему ты так решила? Я иной раз отсылаю три сообщения за три минуты и при этом никуда не тороплюсь.
— Вы англичане, и о вас разговор особый. Я уже говорила, что в Штатах не принято обмениваться эсэмэсками. — Тиша вновь отобрала у Уилла телефон и стала пробовать новые варианты, машинально потягивая через соломинку шоколадный коктейль. — Можешь мне поверить: Ицхак торопится, что-то его подстегивает.
Все, что высвечивалось на экране, Тиша аккуратно переносила в блокнот. Через несколько минут она довольно хмыкнула и протянула лист бумаги Уиллу:
— Вот, смотри.
«2 DOWN. MORE ТО СОМЕ» («Уже два. Будет больше»).
Уилл тупо уставился на лаконичное сообщение, от которого веяло угрозой.
— Этот человек издевается над нами… — наконец пробормотал он. — Он имеет в виду, что уже отправил нам два сообщения и собирается отправить больше?
— Надо дать ему понять, что мы его понимаем. Но просим сообщить подробности. Главное — не спугнуть этого человека, Уилл! Если он действительно хочет нам помочь, будем его поощрять. Пиши ответ!
Уилл забрал телефон и покорно поднял глаза на Тишу.
— Пиши: «Спасибо, я не буду останавливаться. Но я должен знать больше. Вы можете мне рассказать? Пожалуйста!» Набрал? Отправляй!
После этого они погрузились в долгое молчание. Когда Уилл неуверенно предложил пойти к ней, Тиша только отрицательно покачала головой и буркнула:
— Здесь лучше.
Может, она действительно считала, что «Макдоналдс» — более безопасное место, чем какое-либо другое. А может, просто не хотела приглашать Уилла к себе.
С другой стороны, они не могли торчать тут вечно. Кто знает, когда он пожелает им ответить… Только Уилл об этом подумал, как его телефон вновь завибрировал и выдал на экран очередную порцию словесной белиберды: «WET NOSE DEBUGS ROOM» («Мокрый нос подметает комнату»).
На этот раз Уилл сам взялся за расшифровку, перебирая подсказанные встроенным в телефон глоссарием варианты. И по мере того как сообщение на экранчике менялось на более осмысленное, все внутри у него сжималось. Наконец он закончил и выронил аппарат из рук. Тот упал прямо в пластиковую тарелку. Тиша перегнулась через стол и прочитала: «YET MORE DEATHS SOON» («Очередь за новыми смертями»).
Суббота, 11:53, Манхэттен
Посетители «Макдоналдса» разделились на две группы. Одни открыто таращились на Уилла и Тишу, другие старательно делали вид, что не обращают на них внимания. Минутой раньше Уилл крепко выругался на весь зал, швырнул пластиковую чашку с кофе об стену и изо всех сил грохнул кулаком по столу. Тиша тщетно пыталась его успокоить. Неподалеку нерешительно топтался юный уборщик, опасаясь подходить, ближе.
— Прекрати истерику! Думай, думай! — увещевала его Тиша.
— Как я могу думать?! О чем я могу сейчас думать?! Я получил на свой телефон сообщение, в котором ясно читается угроза смерти! О чем тут еще думать?!
— Возможно, это не угроза. Возможно, это предупреждение об угрозе.
— Предупреждение?! Как это мило! Он предупреждает меня, что они собираются убить Бет! — Вспышка необузданной ярости уже прошла. Уилл, сгорбившись, сидел за столиком. Взгляд у него был потухший.
Телефон запрыгал на тарелке. Тиша схватила его прежде, чем Уилл успел шелохнуться. В кои-то веки отправитель прислал связный текст: «НЕ WHO HESITATES IS LOST» («Промедление смерти подобно»).
Поколебавшись, Тиша все-таки попыталась прибегнуть к испытанному способу дешифровки. Тщетно. Нет, на сей раз это нужно было воспринимать либо как открытый текст, либо как принципиально иной код. В качестве открытого текста сообщение смотрелось вполне логично. Отправитель будто говорил: «Спеши! У тебя мало времени!» Поцокав языком, Тиша отдала телефон Уиллу, чтобы и он смог прочитать. Новое сообщение окончательно привело его в чувство. Тем более что в нем не просматривалось непосредственной угрозы, как в предыдущем. Это был скорее призыв к активным действиям.
Тиша тем временем аккуратно перенесла весь текст в свой блокнот, расположив его прямо под первыми тремя сообщениями; шифрованные варианты она выписывала слева, дешифрованные — справа. Уилл, которому это бросилось в глаза, подумал про себя, что в школьные годы Тиша, вероятно, была аккуратисткой и отличницей…
Тиша внимательно изучала написанное, пытаясь увидеть в нем новый смысл. Уилл маялся без дела. Вяло жевал омлет, без конца перекладывал салфетки и пластиковый поднос, в какой-то момент даже развернул утреннюю газету, но тут же вновь сложил ее. Вдруг до него донеслась реплика женщины с соседнего столика, которая что-то выговаривала своему мужу:
— Я тебе не верю!
Услыхав это, Уилл чуть не подскочил на месте как ужаленный. Ему вдруг живо вспомнился их вечер с Бет в «Карнеги дели». Бет тогда процитировала строчку из «Битлз» и была при этом серьезна, как никогда. А циник Уилл еще отшучивался…
«Я верю в тебя и в меня, в нас с тобой», — сказала тогда Бет.
Уиллу сейчас до боли хотелось сказать ей то же самое…
В следующий момент на подносе вновь запрыгал пробужденный виброзвонком телефон. «НЕ WHO KNOWS NOTHING DOUBTS NOTHING» («Не сомневается тот, кто ничего не знает»).
На сей раз Уилл зачитал сообщение вслух и спросил:
— Ты поняла, что означает первое изречение?
— Если предположить, что оно имеет какой-то другой смысл помимо прямого, то нет, — ответила Тиша и аккуратно занесла новое сообщение в блокнот. — Итак, «Не сомневается тот, кто ничего не знает». Кто бы спорил… Но что это, черт возьми, может означать?
— Если ты спрашиваешь у меня, то я понятия не имею, — отозвался Уилл, даже не пытаясь прекратить невротическую барабанную дробь, которую он выбивал на столе. — Если вдуматься, одно сообщение противоречит другому. Сначала он говорит нам, что промедление смерти подобно, а теперь убеждает в пользе сомнений, то есть как раз-таки промедления! За кого он меня держит? Только клинические идиоты не испытывают сомнений и не подвергают свои действия анализу!
— Ты не прав, сомнение — это одно, а промедление — другое.
— Внешне — да, но в конечном счете смысл один и тот же.
— Ты думаешь? Я не уверена… Черт, я не могу сосредоточиться, эти новые сообщения сбивают меня с толку… Я только знаю, что он хочет сообщить нам нечто важное. Он очень хочет, чтобы мы раскрыли истинный смысл его шифровок. Извини, но у меня нет ощущения, что он издевается над нами. У меня есть ощущение, что он действительно пытается помочь.
— Если бы он пытался помочь, он разговаривал бы с нами человеческим языком!
Вновь виброзвонок. «OPPORTUNITY SELDOM KNOCKS TWICE» («Шанс редко выпадает дважды»).
Уилл вновь зачитал сообщение вслух. Тиша переписала его в блокнот и хмыкнула.
— Редко, значит? Любопытно… Слушай, может, это все-таки код? Ведь не случайно же он посылает тебе именно эсэмэски.
— Поясни.
— Взгляни на клавиатуру телефона. Одна и та же кнопка соответствует не только буквам алфавита, но и цифрам. Нажав кнопку, ты можешь выбрать букву, а можешь и цифру. Стало быть, текстовое сообщение легко можно представить в виде набора цифр. И наоборот. Что, если он хочет, чтобы мы оцифровали его послания?
— Как ты себе это представляешь?
— Допустим, можно подсчитать количество букв в одном сообщении и получить цифру, которая может иметь какое-то значение. Другой вариант: считать буквы по их порядковому номеру в алфавите. Скажем, А — это один, Z — это двадцать шесть!
Уилл только развел руками, а Тиша тут же принялась за дело. За следующие пять минут она исчеркала несколько чистых страниц в блокноте, покрыв их невообразимым количеством цифр.
А их неизвестный отправитель все не унимался. «А FRIEND IN NEED IS A FRIEND INDEED» («Друг познается в беде»).
В душе Уилла вновь начал закипать гнев. Если это помощь, то, черт возьми, в чем она заключается? Больше всего на свете в ту минуту Уиллу хотелось взять Юзефа Ицхака за грудки и, хорошенько встряхнув, крикнуть: «Хочешь помочь — помоги, а если решил просто устроить проверку на сообразительность, найди себе другой объект! Промедления, сомнения, шанс… теперь еще друг… Какого дьявола ты хочешь всем этим сказать?!»
— Какого дьявола он хочет всем этим сказать?! — вырвалось у Уилла.
Тиша подняла на него строгий взгляд:
— Успокойся. Твоя гневная риторика вряд ли нам чем-то поможет. Давай пока работать с тем, что у нас есть. Этот Ицхак — единственный человек, способный пролить свет на все случившееся. Может быть, ему наконец удалось избавиться от слежки и он получил возможность слать нам открытые тексты. Давай примем от него все, что он нам предлагает. И пока он нам это предлагает.
Уилл поджал губы. Не хватало еще сейчас поссориться с Тишей, которая ломала голову над расшифровкой адресованных ему посланий, хотя, строго говоря, имела полное моральное право просто оставить Уилла с его телефоном наедине.
Уилл вскочил из-за стола и принялся расхаживать вдоль прохода, морщась от жирного запаха столовой, который пропитал собой все пространство «Макдоналдса». Заметив в углу вещающий в пустоту телевизор, он решительно подошел к нему и уселся перед небольшим экранчиком на скамейку — рядом с пластмассовым клоуном Робином. Передавали как раз новости из Бангкока — момент задержания местного ребе по обвинению в причастности к убийству. Подозреваемый выглядел так, словно только что покинул Краун-Хайтс, — окладистая борода, белая рубаха, черный костюм и неизменная широкополая шляпа. На него надели наручники — показательно, перед телекамерами — и увели куда-то в сопровождении двух низеньких, но весьма суровых тайских полисменов. Старик шел опустив голову. То ли ему было стыдно, что его вот так ведут, то ли он просто не хотел, чтобы мир увидел его лицо. В любом случае, на взгляд Уилла, вся сцена смотрелась на редкость нелепо и неправдоподобно. Следующий репортаж был о визите нью-йоркских сыщиков в Краун-Хайтс. Причем полицейские машины с мигалками были оставлены за границей района и не заезжали на территорию хасидской общины. Очевидно, в знак уважения к обычаям местных жителей. Эта сцены оживила в памяти Уилла спор с Тишей, который он затеял еще в интернет-кафе…
— …Я должен туда вернуться!
— Зачем? Ты хочешь, чтобы тебя и правда утопили?
— Нет, я скажу им, что это я отправил им электронное письмо с угрозой разоблачения. Я скажу, что не остановлюсь ни перед чем, если они не вернут мне жену!
— Рискованно. Слишком рискованно, Уилл. Твое появление может дать толчок к событиям, которые будут иметь необратимые последствия. Письма вполне достаточно, поверь. Твое появление там — это уже истерика, извини.
Уилл в конце концов признал ее правоту, но ворчать не перестал.
— Я не могу сидеть сложа руки, пока Бет угрожает опасность. Кто знает, на что они могут решиться сейчас, в свете новых событий, зная, что к ним вот-вот заявится нью-йоркская полиция! Они вполне могут поддаться панике, и тогда… Ты не видела этих головорезов, которые макали меня башкой в воду! Стоит одному из них лишь чуть подольше продержать беззащитную женщину в этой чертовой микве — и все!
— Уилл, ты сам себя накручиваешь. Взгляни на себя со стороны, ну ей-богу! Мы делаем что можем, и этого достаточно! Это как подъем в гору по крутому склону. Главное — не смотреть вниз, не психовать! И потом, именно из-за визита полиции они не решатся сегодня на какие-то решительные действия, они просто элементарно испугаются! Эти сообщения, которые мы получаем от Ицхака, какими бы идиотскими они тебе ни казались, все же говорят о том, что игра еще идет, и никто из ее участников еще не сделал решающего хода. На данный момент все обстоит точно так же, как было после твоего возвращения из Краун-Хайтса.
— А почему ты так уверена, что эти сообщения поступают к нам именно от Ицхака?
— Я вовсе не уверена в этом.
Уилл вдруг подумал, что никогда и ни о чем не спорил с Бет. И уж тем более они никогда не ссорились. С Тишей же размолвки случались постоянно, а «семейные сцены», когда оба орали друг на друга до хрипоты, были и вовсе в порядке вещей.
Он увидел, как Тиша махнула ему рукой, и поспешно вернулся к ней. Сообщения от неизвестного отправителя, которого они договорились пока именовать между собой Юзефом Ицхаком, продолжали поступать. Уилл, уже привык к этим туманным, исполненным неведомого смысла текстам. «ТО THE VICTOR THE SPOILS» («Все лавры достаются победителю»).
Уиллу почудилась в этих словах смутная угроза. Словно бы хасиды хотели сказать: «Если наша возьмет, ты Бет не получишь!» Какой ни сдерживал себя, но в нем вновь закипела ярость.
— Нет, ты только полюбуйся! Это как следует воспринимать? Как угрозу или как издевку?
— Все лавры достаются победителю, — задумчиво повторила Тиша, прилежно перенося эту фразу в блокнот. — Не знаю, не знаю…
Уилл мельком глянул на исписанный ею листок.
— Что-нибудь получается?
— Моя идея с подменой букв цифрами не сработала. Потом я вновь попыталась отработать версию с анаграммами — переставила буквы в словах, чтобы получить новые значения. По типу телефонной подсказки. В общем… отдельные слова появляются, но общий смысл ускользает. Я даже вспомнила про метод акростиха…
— Чего-чего?
— Ну, акростих. Это когда первая буква слова или предложения становится одной из букв конечного слова. Например, мы имеем словосочетание «Розы красные» и забираем из него букву Р, а из словосочетания «Колокольчики голубые» берем К. И так далее… Это было популярно в монастырях. Пересылались целые трактаты, из которых методом акростиха складывалось короткое ключевое сообщение. При этом сама словесная масса, из которой брались нужные буквы, тоже имела значение. Так, некоторые поэты любили писать сонеты из двенадцати строк, первые буквы которых составляли тридцатую.
— Понял. И что тебе дал метод акростиха?
— Он дал мне строчку, состоящую из первых букв: Н-Н-О-А-Т.
— И что это может означать?
— Понятия не имею.
— Слушай, мне этот Ицхак уже надоел со своими шарадами. О, смотри, новая на подходе!
Уилл глянул на экран и нажал «Читать сообщение». «GOODNESS IS BETTER THAN BEAUTY» («Добро сильнее красоты»).
Уилл только беспомощно развел руками, а Тиша вновь склонилась над своим блокнотом. Она напоминала сейчас гроссмейстера, дававшего сеанс одновременной игры на сорока досках. Мозг ее напряженно работал, но новые сообщения все равно поступали быстрее, чем она успевала их осмыслить.
— Бесполезно! — вдруг проговорила она.
— Ты о чем?
— Я полагаю, нам не надо дергаться до тех пор, пока череда этих эсэмэсок не иссякнет. Когда это произойдет, у нас на руках окажется полный набор, с которым уже можно будет как-то работать. А пока — нет смысла. Только я подумаю о чем-то, как тут же приходит новый текст и рушит все мои версии. Давай подождем, пока этот парень выговорится.
— Пока этот чертов Ицхак выговорится.
— Мы не знаем наверняка, он ли это.
— А кто еще?
— Слушай, отстань.
Тиша тоже уже была на взводе, и глупо было на нее обижаться. Уилл и сам знал, что он сейчас невыносим. А она все-таки терпит, хотя в любой момент может просто плюнуть и уйти. И совесть у нее будет чиста. Она молодец…
Уилл вздохнул и открыл рот, чтобы попросить у Тиши прощения, но она уже повернулась к нему спиной, не желая продолжения спора и дальнейшего обострения ситуации. Кстати, раньше она такой житейской мудростью не отличалась. Их ссоры потому и бывали такими шумными, что Тиша никогда не уступала и на каждое слово Уилла находила десять точно таких же в ответ…
Через две минуты телефон выдал новый текст: «А MAN IS KNOWN BY THE COMPANY HE KEEPS» («С кем поведешься, от того и наберешься»).
Уилл вяло попытался проанализировать сообщение. Может, Ицхак хочет сказать, что Уилл слишком много значения придает личности мнимого ребе, в то время как ему следует сосредоточиться на его свите? «Забудь о старике, думай о тех, кто был с ним!» Так, что ли?..
Не прошло и минуты, как телефон вновь запрыгал на столе: «FROM LITTLE ACORNS, MIGHTY OAKS GROW» («Большое всегда начинается с малого»).
Господи, когда это закончится?! Что, что он хочет этим сказать? Какого дьявола он тратит столько времени и сил на всю эту писанину, когда ему достаточно послать всего одно единственное короткое и внятное сообщение, в котором он назвал бы место, где прячут Бет! Уилл не удержался и вновь треснул кулаком по столу. Потом, повинуясь внезапному импульсу, судорожно набрал гневный ответ: «Перестаньте издеваться и морочить мне голову своими идиотскими ребусами! Вы знаете, что мне от вас нужно!»
Он нажал на кнопку «Отправить» и тут же пожалел о сделанном. А если это отпугнет Ицхака? Тиша была права: неизвестный доброжелатель — это все, что у них сейчас есть. А если это сообщение будет перехвачено теми, кто следит за Ицхаком? Они поймут, что их собрат вступил в переписку с врагом, и накажут его! Уиллу вдруг представилась картинка: Ицхак прячется в каком-то темном переулке и, укрывшись балахоном, строчит очередную криптограмму, а сзади к нему приближаются двое, кладут руки ему на плечо и говорят глухо: «А ну пошли к ребе, расскажешь ему, чем ты тут занимаешься!»
Уиллу все труднее было сдерживаться. Его так и подмывало рвануть обратно в Краун-Хайтс и учинить в квартале обыск с привлечением находившейся там полиции.
За окном стали сгущаться сумерки. Уилл продолжал ходить взад-вперед, сжимая во вспотевшей руке карманный компьютер. Ровно в семь сорок два Тиша объявила ему, что время Шаббата истекло. Уилл тут же попытался открыть свой почтовый ящик, но Тиша его удержала.
— Дай им хотя бы еще полчаса или час! Пока они дойдут из синагоги до дома, пока проводят Шаббат, пока совершат омовение. Это все не за пять минут делается. К тому же не надейся, что они будут отвечать на наше письмо из дома или офиса. Слишком рискованно. Тебя-то они не боятся, а вот полицейских компьютерных спецов — вполне возможно. Скорее всего им придется вновь отправиться в то интернет-кафе, откуда тебе было послано самое первое письмо.
— Значит, даем им час?
— В лучшем случае. Не трясись ты. Это ты знаешь, что послал им письмо. А они, может, еще не догадываются об этом. Вовсе не факт, что они с ходу полезут проверять свой почтовый ящик.
Хотя кто знает… Сегодня в Краун-Хайтсе выпал необычный денек. Визит полиции и вызванная им нервотрепка наверняка заставят ребе вспомнить об Уилле. Не каждый день хасидов допрашивает полиция, да еще и по делу об убийстве.
Уилл представил себе сцену допроса ребе, и это на минуту согрело его душу.
Допустим, они не ждут от него письма. Но они в любом случае должны открыть свою почту. Хотя бы для того, чтобы связаться с собратьями из бангкокской общины. И как только они это сделают, сразу же наткнутся на его ультиматум.
Спустя двадцать минут после захода солнца в почтовый ящик Уилла упало новое письмо. Он быстро открыл его и первым делом взглянул на адрес отправителя — все та же уже хорошо знакомая ему абракадабра на иврите. В теме сообщения значилось: «Бет». Прекрасно!
«Ты пытаешься зайти слишком далеко. Не переступи черту».
Суббота, 20:15, Манхэттен
Не тратя времени на обсуждение этой угрозы с Тишей, Уилл мгновенно отправил ответное послание:
«Ничто не мешает мне прямо сейчас набрать номер полиции! Мне нечего терять!»
Озябшая Тиша сидела напротив, обхватив себя руками, и покачивалась на стуле взад-вперед. Уилл мельком отметил про себя, что впервые видит свою бывшую подружку в состоянии такой растерянности. Контингент посетителей «Макдоналдса» между тем успел полностью обновиться несколько раз. Если днем здесь было много праздношатающихся и бездомных, то теперь ресторанчик заполонила шумная молодежь, которой необходимо было подкрепиться перед длинной клубной ночью. Скосив глаза на монитор компьютера, Уилл успел засечь момент появления в ящике нового письма.
«Ты потеряешь ее».
И снова Уилл не стал советоваться с Тишей. Та и не возражала, только взглянула мельком на экран. Внутри у Уилла все дрожало от возбуждения. Наконец ему удалось навязать похитителям то, чего он так ждал, — прямую конфронтацию. Сейчас у него не выкручены руки и не завязаны глаза, есть кое-какие козыри в кармане, и ему не надо прикидываться тем, кем он не является.
«Если с ней что-то случится, на вас повесят уже два убийства. Клянусь, что так и будет! Верните ей свободу, или я отправлю вас за решетку».
На сей раз они ответили не сразу, но в конце концов в почтовый ящик упало новое письмо. Уилл вызвал его на экран с такой яростью, что едва не раздавил клавиатуру.
«Лекарства от всех болезней! Прямая, бесплатная доставка! Попробуйте найти дешевле!»
Черт возьми, рекламный спам…
Хорошо, что Уилл не видел себя со стороны. Он походил на умалишенного и сопел так, что на их столик оборачивались. Новое письмо.
«Позвони прямо сейчас — 718-943-7770. Не пытайся записать разговор на пленку. Иначе разговора не будет».
Уилл представил себе, что происходит «на том конце интернет-провода». Один из приспешников ребе — Моше Менахем или Цви Йегуда — сидит в интернет-кафе, принимает от Уилла сообщения, передает их по телефону своему шефу и под его диктовку пишет ответы. Выходит, сейчас ребе хочет передать Уиллу что-то такое, что не может доверить электронной почте.
«Боже, Боже, неужели он дал слабину?» — вспыхнула безумная надежда.
Уилл поднял глаза на Тишу. Та сидела в той же позе и не спускала с него напряженного взгляда. В ответ на его немой вопрос она лишь беззвучно пошевелила губами.
Он вынул свой мобильный и дрожащими пальцами стал набирать номер. Ему было страшно, и одновременно его мучило нетерпение. Трубку сняли после первого же гудка. Но на другом конце провода молчали, передав инициативу Уиллу.
— Это Уилл Монро. Вы просили позвонить.
— Да, Уилл, приветствую вас. Во-первых, приношу свои искренние извинения за то, что случилось с вами накануне. Это было недоразумение, вызванное вашей попыткой скрыть от нас, кем вы являетесь на самом деле. Ну, дело прошлое… Поговорим о более насущных проблемах, если не возражаете.
— Я возражаю? О нет, я не возражаю! Больше скажу — я настаиваю на этом! — Быстро оглядевшись по сторонам, Уилл чуть понизил голос. — Повторяю свое требование: верните мне мою жену, или я спущу на вас всех собак!
— Успокойтесь, мистер Монро.
— Мне трудно оставаться спокойным, уважаемый! Не знаю, как вы чувствовали бы себя на моем месте, а я сейчас чертовски неспокоен, можете поверить мне на слово! Позвольте напомнить вам, что вы похитили мою жену и едва не угробили меня самого! И я не заявил в полицию сразу же только из-за того, что вы продолжаете угрожать расправиться с Бет. Но если раньше у вас были хорошие шансы уладить все с полицией, то в свете последних событий, боюсь, вам это будет сделать гораздо труднее. Насколько мне известно, вы пока проходите по тайскому делу в качестве свидетелей. Все изменится, как только я официально обвиню вас в похищении Бет, которое случилось еще до событий в Бангкоке! А если вы решитесь на убийство, это станет для всех вас смертным приговором!
Уилл и сам не знал, как у него вырвались эти слова, но был рад тому, что они вырвались. Теперь по крайней мере он четко изложил свою позицию.
— Хорошо, я готов заключить с вами сделку. Если вы никуда не пойдете и никому ничего не расскажете, я приложу все усилия к тому, чтобы с Бет ничего не случилось.
Имя жены, сорвавшееся с уст этого незнакомца, резануло Уиллу слух.
— То есть как «приложу все усилия»? Разве она не в вашей власти? Вы похитили ее, на вас лежит ответственность за все, что происходит с ней сейчас и еще может произойти. Либо вы гарантируете мне ее безопасность, либо… — Уилл вдруг запнулся, так как в голову ему пришла внезапная мысль. — Я хочу с ней поговорить! Немедленно!
— Боюсь, мистер Монро…
— Я хочу поговорить со своей женой! Я хочу услышать ее голос! Я хочу удостовериться, что с ней все в порядке, и попробуйте только отказать мне в этом!
— Мистер Монро, я думаю, это не очень хорошая идея.
— Мне плевать, что вы там думаете! Или я сейчас же услышу в трубке ее голос, или ждите, когда за вами придут из полиции!
— Дайте мне время.
— Я перезвоню через пять минут.
Уилл швырнул аппарат на стол и откинулся на спинку стула. В висках у него оглушительно стучало, сердце было готово выпрыгнуть из груди. Он сам не ожидал от себя такого напора и такой смелости. А ведь, кажется, сработало… Он заставил ребе исполнить его волю, даже не дав ему шанса на сопротивление.
Уилл положил перед собой часы и вперил сумрачный взгляд в лениво ползшую по циферблату секундную стрелку, Тиша все так же раскачивалась на стуле и хранила молчание.
Прошла минута. Затем еще одна. У Уилла заболела голова, а мышцы шеи ныли так, что их едва не сводило судорогой. Вдобавок кончик карандаша, который он грыз, наконец отломился и Уилл едва не подавился им.
Еще через две минуты он поднялся и, заранее скривившись, решительно размял плечи и шею. Послышался глухой хруст. Он вновь сел и, дождавшись, когда стрелка отсчитала четыре минуты и пятьдесят пять секунд, нажал кнопку повторного набора номера.
— Это опять я. Где Бет?
Ответа не последовало, вместо этого он услышал какие-то щелчки и понял, что его звонок переводят на другую линию. Затем в трубке послышалось чье-то громкое дыхание…
— Уилл? Уилл? Это я!
— Бет! Господи, Бет! Где ты? Как ты? С тобой все в порядке?!
Молчание. Затем снова щелчки.
— Бет? Бет?!..
— Мистер Монро, вы услышали голос своей жены. Теперь вы можете успокоиться?
— Что?! Какого черта вы не дали нам хотя бы минуту?!
Уилл от души хватил кулаком по столу. Пластиковый поднос с грохотом упал на пол, а Тиша вздрогнула и едва не свалилась со стула. Боль, острая боль затмила ему разум. Несколько секунд назад он испытал приступ мгновенного счастья, услышав голос Бет, — это был ее голос, Уилл готов был присягнуть в этом на Библии, — но связь прервалась прежде, чем он успел обменяться с женой хоть парой слов…
— Я не могу рисковать, поймите меня правильно. Мне очень жаль, мистер Монро… Но я ведь сделал то, о чем вы меня просили. Вы услышали голос вашей жены и уверились в том, что она жива и с ней пока ничего не случилось.
— Пока?! Я требую гарантий в том, что с ней вообще ничего не случится!
— Я вчера уже подробно обрисовал вам сложившуюся ситуацию, Уилл. С тех пор ничего не изменилось. Не все в моей власти. В этой игре задействованы силы, которые неизмеримо могущественнее нас с вами, вместе взятых. Речь идет о том… чего род людской боялся в течение тысячелетий.
— О чем вы говорите?! Вы что, бредите?!
— Вы просто не понимаете… Но я не имею права упрекать вас. Мало кому дано это понять. Отчасти именно потому мы и не можем никому довериться. Даже полиции, хотя, поверьте, я лично был бы счастлив искать помощи Управления полиции Нью-Йорка. Но мы не встретим там понимания. Точно так же, как не встречаем его и с вашей стороны. Ха-Шем предоставил это только нам.
— Поставьте себя на мое место. С какой стати я должен вам верить? Откуда мне знать, может, вы просто морочите мне голову? Со стороны все именно так и выглядит! Где гарантии, что вы не поступите с Бет точно так же, как поступили с тем бизнесменом в Бангкоке?!
Пауза. Затем:
— Мне больно говорить о том, что там произошло. Все иудеи безмерно скорбят о случившемся. — Снова пауза, на сей раз более длительная. — Пожалуй, я рискну, мистер Монро. Считайте, что с моей стороны это жест доброй воли, обращенный персонально к вам. Я доверю вам тайну, которую вы легко можете использовать против меня. Это знак доверия. Я очень надеюсь на то, что вы оцените это. В ответ я попрошу у вас только одно — ответное доверие. Договорились?
— Допустим.
— То, что произошло в Бангкоке, было просто несчастным случаем. Действительно, мы планировали укрыть у себя мистера Самака. Точно так же, как сделали это с вашей женой. Уверяю вас, у нас не было намерения лишать его жизни… — Тиша подсела к Уиллу и склонилась к нему, чтобы тоже слышать разговор. — Для нас стало полной неожиданностью, что у мистера Самака оказалось слабое сердце. Внешне он производил впечатление исключительного крепкого и здорового человека. Никто не мог предугадать такого поворота… Его сердце не выдержало.
Уилл чисто по-журналистски отметил про себя, что ему удалось-таки вытянуть из этого скрытного человека серьезное признание. Пусть и в непреднамеренном убийстве. Он готов был биться об заклад, что ничего подобного полицейским детективам выудить у ребе сегодня не удалось. На краткий миг Уилл испытал прилив профессиональной гордости.
— Я говорю вам правду, мистер Монро. Возможно, вас это удивит, но я до сих пор не сказал вам ни одного слова лжи. Повторюсь, сказанное мной может быть легко использовано вами против меня. Но мне почему-то кажется, что вы все правильно поймете и доверитесь мне также, как я доверился вам. Доверьтесь мне, Уилл! Это будет ради вашего же блага. Я действительно приложу все силы к тому, чтобы с вашей супругой ничего не стряслось. И я снова хочу обратить ваше внимание на то, что перед нашими глазами разворачиваются события древние и непостижимые… И они могут обернуться воистину гибельными последствиями… Я понимаю, как вы боитесь за вашу супругу, мистер Монро. Поверьте, я понимаю ваши переживания. Но поверьте также, что на кону сейчас судьба всего этого мира. И я переживаю за него, возможно, гораздо сильнее, чем вы переживаете за Бет.
Ребе надолго замолчал. И Уилл наконец понял, чего тот ждет.
— Чего вы от меня хотите?
— Ничего, мистер Монро. Вот именно — ничего. Я хочу, чтобы вы не предпринимали никаких шагов и запаслись терпением. Я говорил это вчера, я повторяю это сейчас. Через пару дней наша судьба — судьба всего человечества — определится. Я знаю, как ваша душа рвется сейчас к Бет, но я прошу вас еще немного подождать. Я очень вас прошу. Ничего не делайте, никому ничего не рассказывайте. Просто ждите. Уверен, что вы поймете меня и сделаете правильные выводы, Уилл. Спокойной ночи, и да пребудет со всеми нами Господь.
Связь прервалась. Уилл оглянулся на Тишу и заметил, что ее бьет озноб.
— Так странно…
— Что?
— Так странно было услышать его голос… Голос человека, о котором мы с тобой так много говорили.
Во время разговора Уилл пытался вести стенограмму. Но дело было не в словах, а в тоне ребе. Если бы это было обычное интервью и если бы ему пришлось обсуждать его с Харденом, Уилл уделил бы главное внимание тону собеседника. И даже обыграл бы это как-то в заголовке. Мало того что в голосе ребе сегодня не было слышно инквизиторских ноток… В нем было что-то другое, чему Уилл сейчас не мог бы дать названия… Но заголовок интервью, пожалуй, звучал бы так: «Разговор с грустным человеком».
Они оба вздрогнули, когда телефон на столе снова ожил. «А CHAIN IS NO STRONGER THAN ITS WEAKEST LINK» («Крепость цепи равна крепости ее слабейшего звена»).
И почти сразу же: «SAFETY IN NUMBERS» («Один в поле не воин»).
И снова: «NO MORE» («Это все»).
Глаза у Тиши загорелись, дрожь мгновенно унялась. А Уилл между тем не мог сосредоточиться. Он все вспоминал голос Бет, ее дыхание в трубке…
— Итак, примем за гипотезу, что его последнее сообщение было действительно последним и им он хотел сказать, что других сообщений не будет. Что это значит?
— Что?
— То, что он наконец выговорился и у нас на руках полная колода.
Она положила перед Уиллом вырванный из блокнота листок с десятью строчками.
«Промедление смерти подобно».
«Не сомневается тот, кто ничего не знает».
«Шанс выпадает только однажды».
«Друг познается в беде».
«Все лавры достаются победителю».
«Добро сильнее красоты».
«С кем поведешься, от того и наберешься».
«Большое всегда начинается с малого».
«Крепость цепи равна крепости ее слабейшего звена».
«Один в поле не воин».
Тиша и Уилл долго и напряженно вглядывались в эти строчки. При этом Тиша задумчиво хмыкала, а Уилл — нервно барабанил костяшками пальцев по коленям.
— Ну что сказать… — наконец пробормотала Тиша. — Все послания разные и четко делятся на три группы. Призывы к действию — это раз. Предупреждения — два. И загадки — три. Согласен?
— Допустим… — машинально буркнул Уилл. Мысли его разбегались, и он был не в силах анализировать то, что видел.
Тиша вновь хмыкнула, придвинула к себе блокнот и стала что-то быстро в нем чертить. Не прошло и пяти минут, как чистый лист покрылся записями. Тиша перетасовала присланные сообщения, отдельные слова и даже буквы в них всеми мыслимыми и немыслимыми способами.
«Опять акростихи…» — с мрачной ухмылкой догадался Уилл. Насколько он мог видеть, все перепробованные Тишей варианты расшифровки давали на выходе полную бессмыслицу.
Когда на листке не осталось свободного места, Тиша бросила на него последний, сожалеющий взгляд, перевернула и продолжила свои магические вычисления. Через несколько минут в ход пошел третий листок, затем еще один. Тиша все больше мрачнела, а Уилл, философски подперев кулаком подбородок, ждал, когда она наконец сдастся. Он был благодарен своей бывшей подруге за ее тяжкий, хоть и тщетный труд. И не представлял себе, что бы делал без Тиши.
При этом факт оставался фактом. Полученные им загадочные сообщения, несмотря на все усилия Тиши, не стали более понятными. Десять коротких строчек, десять лаконичных фраз — и ни одной зацепки!
Вдруг Тиша швырнула карандаш на раскрытый блокнот, откинулась на спинку стула, шумно вздохнула и покачала головой:
— Знаешь, Уилл… Поверить не могу, что я такая тупая…
— О чем ты? — устало пробормотал он.
Тиша нервно хихикнула, тут же прикрыла рот рукой и устремила смеющийся взгляд в потолок, словно и вправду дивилась собственной несообразительности.
— Я тупая как пробка! Как пенек!
— Успокойся, я еще тупее… — ответил Уилл, но что-то в лице Тиши заставило его очнуться и вглядеться в лицо подружки внимательнее. — Что, Тиша? Ты что-то поняла?
— Нет, это просто невероятно! Это закон подлости, понимаешь? Ты ищешь заколку, вытряхиваешь на пол все ящики, роешься в белье, а она вот… у тебя на затылке!
— Я не понимаю…
— Слушай, сколько часов мы уже тут торчим?
— Что ты хочешь этим сказать?.. Господи, ты разгадала… Ты разгадала?!
— Да, я разгадала эти чертовы каракули. Прочти их еще раз. «Друг познается в беде…», «Добро сильнее красоты», «С кем поведешься…» Ну? Это поговорки! Понимаешь? Просто поговорки!
— Ну и что?.. Послушай, скажи мне так, чтобы я понял, Тиша, я тебя умоляю!
— Юзеф Ицхак — или кто там еще — прислал нам десять поговорок. Так?
— Так! Дальше что? Какой в них для нас смысл?
— В них? Никакого. Это просто десять поговорок. Отсылка к Библии, к Притчам Соломоновым[22], к десятой главе! Вот они-то нам и нужны, болван!
Суббота, 20:42, Манхэттен
Он просидел в «Макдоналдсе» почти столько же, сколько и они — целый день. И почти все время что-то бубнил себе под нос. Иногда так громко, что на него оборачивались точно так же, как на бесновавшегося Уилла. На вид ему было около пятидесяти, выглядел он как настоящий бродяга — не год и не два прошли с тех пор, как он в последний раз спал в кровати, укрывшись одеялом. У него было опухшее, как у всех бездомных забулдыг, и сильно обветренное лицо. За весь день он съел только половину яблочного пирожка, брошенного ему молодым парнем, который выходил из «Макдоналдса» после сытного обеда, и маленький пакетик с картошкой фри. Все время, что он просидел здесь, он не выпускал из рук маленькую черную Библию, которую часто листал, зачитывая вслух особенно полюбившиеся стихи.
Молитвы бродяги раздражали Уилла весь день, мешая ему сосредоточиться на расшифровке таинственных SMS-сообщений. Но сейчас он был готов расцеловать бездомного за то, что тот задержался в «Макдоналдсе» допоздна. Заказав чашку кофе, он принес ее старику и вежливо улыбнулся.
— Сэр, я подумал… может быть, вы хотите согреться кофейком? Я заказал специально для вас и сам не притрагивался к чашке.
Бродяга поднял на него водянистые глаза, белки которых отдавали болезненной желтизной.
— Если бы не Господь был с нами, да скажет Израиль… Если бы не Господь был с нами, когда восстали люди на нас… То живых они поглотили бы нас, когда возгорелась их ярость на нас!
— Это правильно. Это очень мудро сказано, — поддакнул Уилл и уже хотел попросить то, за чем пришел, но бродяга уже забыл про него и продолжил:
— …Воды потопили бы нас, поток прошел бы над душою нашею и прошли бы над душою нашею воды бурные!
— Сэр, я прошу прощения, но… не одолжите ли вы мне вашу Библию? Буквально на несколько минут!
— Благословен Господь, который не дал нас в добычу зубам их! Душа наша избавилась, как птица, из сети ловящих: сеть расторгнута, и мы избавились!
— Я знаю Псалтырь назубок. Точно так же, как и вы, сэр. Это помогает при случае. Но… Пожалуйста, одолжите мне эту книгу.
Не удержавшись, Уилл схватил Библию и потянул ее к себе. Бродяга не отдавал. Его хватка оказалась на удивление сильной.
— Помощь наша — в имени Господа, сотворившего небо и землю! — с натугой в голосе изрек он, вцепившись в книгу.
— Дайте мне ее, я вас прошу! Она мне нужна! Очень! Сейчас! Клянусь, я верну ее прежде, чем вы успеете прикончить эту чашку кофе!
Со стороны зрелище выглядело, наверно, комично. Уилл тянул Библию к себе, старик не уступал. Все это сопровождалось молитвой и приглушенными уговорами.
Наконец к ним подошла Тиша.
— Сэр… вы позволите нам помолиться рядом с вами? — мягко предложила она. Бродяга резко замолчал и непонимающе уставился на девушку. Тиша ласково улыбнулась. — Вы не будете против, если мы зачтем из Притчей? Десятую главу?
Старик тут же раскрыл книгу и стал рыться в тонких и полупрозрачных, испещренных мелким шрифтом страницам. Не прошло и минуты, как он торжественным голосом произнес:
— Притчи Соломона! Сын мудрый радует отца своего, а сын глупый — огорчение для матери своей!
Уилл придвинулся вплотную к бродяге и, глядя через его плечо, пытался пробежать глазами весь текст главы. Притчи как притчи… Все та же патетика, знакомая с детства… Мысли, оформленные в тяжеловесные, безнадежно устаревшие словоформы… Уилл не раз подмечал за каноническими текстами одно весьма странное свойство — слушать их было одно удовольствие, отдых для души и сердца, но попытки самостоятельно докопаться до их глубинного смысла были сущей пыткой! Уиллу очень нравились церковные службы и песнопения. Он относился к ним как к искусству, они дарили ему эстетическое наслаждение. Но ему никогда и в голову не приходило вслушиваться в смысл самих фраз. Он неизменно ускользал от него. Вот как сейчас.
Уилл очнулся и вновь услышал голос бродяги:
— Не доставляет пользы сокровища неправедные, праведничество же избавляет от смерти!
Да, не сильно же он продвинулся… Собравшись с мыслями, Уилл вновь вперил напряженный взгляд в строчки, пытаясь отыскать глазами если и не ответы на свои вопросы, то хоть что-нибудь, что могло бы относиться к делу. В какой-то момент ему показалось, — что взгляд наткнулся на знакомое слово. А потом снова. И снова… Первый раз оно появилось во втором стихе, пропетом бродягой. Затем в третьем: «Не допустит Господь терпеть голод душе праведного, стяжание же нечестивых — исторгнет». А потом в одиннадцатом: «Уста праведника — источник жизни, уста же беззаконных заградит насилие».
В шестнадцатом: «Труды праведного — к жизни, успех нечестивого — ко греху». И в двадцать первом: «Уста праведного пасут многих, а глупые умирают от недостатка разума».
Теперь куда бы Уилл ни посмотрел, он везде натыкался на это слово. Дикая усталость и нервное истощение затуманили его сознание. Ему казалось, что чьи-то злые, ворчливые голоса вновь и вновь выкрикивают это слово ему прямо в уши.
Двадцать четвертый стих: «Чего страшится нечестивый, то и постигнет его, — а желание праведников исполнится».
Вдруг ему представился ребе — которого он до сих пор и в глаза не видел, — раскачивающийся взад-вперед и бубнящий монотонно: «Как проносится вихрь, так нет более нечестивого, а праведник — на вечном основании… Ожидание праведников — радость, а надежда нечестивых погибнет!..»
Глаза его на мгновение выхватили из этого полузабытья напряженное лицо Тиши. Ему показалось, что и она еле слышно шепчет про себя: «Праведник вовеки не поколеблется, нечестивые же не поживут на земле. Уста праведника источают мудрость, а язык зловредный отсечется. Уста праведного знают благоприятное, а уста нечестивых — развращенное…»
Он поднялся из-за стола, пошатнулся и, наклонившись к уху Тиши, пробормотал:
— Все, я пошел…
Уилл знал, что можно еще целые сутки обсуждать с Тишей каждое слово из этой главы, обсасывая его, поворачивая так и эдак — уподобившись молодым ученым хасидам, которые ведут друг с другом нескончаемые споры, раскачиваясь взад-вперед на стульях и говоря по очереди… Но он также понимал, что бывают моменты в жизни, когда следует поверить и повиноваться наитию. Это было негласное правило многих удачливых журналистов. Размышлять, анализировать — это все хорошо. Но на этом теряешь время. Вот ты приходишь на пресс-конференцию и тебе вручают толстенный буклет на ста пятидесяти страницах, а у тебя всего, пять минут, чтобы подготовить вопросы. И если ты настоящий журналист, ты как-то укладываешься в отведенное время. Хотя на внимательное чтение буклета и на вычленение из него самой сути у обычного человека ушло бы не меньше трех часов.
Уилл услышал голос интуиции и поверил ему. К тому же его уже тошнило от разговоров и бесплодных попыток логически, математически разгадать свалившуюся на его голову тайну. Он знал, что если не начнет действовать прямо сейчас, то окончательно свихнется… или заснет прямо здесь… и ничто уже его не разбудит.
Он знал, куда идти. И знал, что пойдет туда один.
Суббота, 21:50, Манхэттен
Десять лифтов выстроились в шеренгу и безмолвствовали, будто солдаты в строю. Возить им сегодня было некого. Их окружала тишина. Подобная картина наблюдалась в тот день во всех манхэттенских небоскребах: свет горит, охрана на местах, кондиционеры шумят — и никого.
Вестибюль здания «Нью-Йорк таймс» напоминал площадь маленького вымершего городка. В понедельник, в десять часов утра, он превратится в гудящий улей. К лифтам протянутся шумные, говорливые очереди, захлопают двери, ведущие на лестницу. Повсюду будут сновать озабоченные молодые люди с папками и дымящимся кофе в руках. Но это случится не сегодня. Сегодня здесь тишь и благодать. Лишь раз в час или даже, реже какой-нибудь из лифтов, вздрогнув, придет в движение, чтобы поднять в офис или спустить в вестибюль редкого субботнего посетителя.
Уилл вежливо кивнул охраннику, удостоившему его лишь мимолетным взглядом. Он был увлечен футболом, следил за игрой по служебному монитору, который был призван, показывать совершенно другие вещи — лестничный пролет, или пожарный, выход, или вход с улицы…
Уилл был рад вновь оказаться на работе. Ветераном «Нью-Йорк таймс» он, конечно, не являлся, и все же редакционные помещения казались ему почти родными. И потом, он все равно не смог бы сейчас заставить себя пойти домой. Сама мысль о том, что он переступит порог квартиры и не увидит там Бет, была непереносима. Все, решительно все будет напоминать о ней… вещи в шкафу, фотография на кухне, косметичка, забытая в гостиной, даже аромат ее духов…
В любом случае дом сейчас ничем бы ему не помог. Ему вновь вспомнился совет Юзефа Ицхака: «Думай о работе, думай о своей работе!» И теперь, освежив в памяти десятую главу Притчей Соломоновых, он, кажется, понял, что тот молодой иудей мог иметь в виду…
Входя в корзал, Уилл невольно ускорил шаг. Ему не хотелось, чтобы его кто-нибудь сейчас заметил. Он знал, что в дальнем углу вовсю трудится ночная смена. Там у него не было приятелей. Но он боялся, что кто-то увидит его и окликнет. Все, что ему сейчас нужно, — это добраться до своего рабочего места.
Еще издали он увидел, что на его столе высится какая-то коробка. Что за черт… Может быть, именно про это и говорил ему Ицхак? Может быть, ему следовало воспринять его слова буквально и, не теряя времени, бежать из Краун-Хайтса на работу, где его ждала эта коробка, способная дать ответы на все вопросы?
Уилл мысленно одернул себя и все же не сумел побороть нетерпение. Пулей подлетев к столу, он схватил коробку, ощупал ее со всех сторон, взвесил на руках и начал судорожно вскрывать. Коробка оказалась гораздо легче, чем можно было предположить, учитывая ее габариты. Открыть ее оказалось делом непростым. Но в конце концов двустворчатая крышка была откинута, и Уилл жадно запустил внутрь руку. Пальцы его наткнулись на что-то мясистое и мягкое. О, черт, что это? Сунув в коробку вторую руку, он обхватил неизвестный предмет и извлек его на свет.
Тыква для Хеллоуина. К ней была приколота записка: «Компания „Беттер рилейшнз“ приглашает вас на вечеринку…»
Господи, это же обычная рекламная акция… Рекламные и пиар-агентства заваливали «Нью-Йорк таймс» своими приманками, которые день ото дня становились все изощреннее и причудливее. Однажды кто-то из коллег Уилла получил по почте серебряный ключик, который оказался входным билетом на пресс-ленч, посвященный выводу на рынок новой модели сотового телефона марки «Эриксон». Уилла, воспитанного в пуританских традициях британской морали, лишь раздражала «креативность» местных рекламных зазывал. Вот и сейчас он поморщился и швырнул тыкву в мусорное ведро. Приземлившись, она раскололась надвое, и из нее во все стороны брызнули ошметки мякоти и семечки. Некоторые упали у стола Шварца.
«А, он даже не заметит», — подумалось Уиллу.
Он быстро просмотрел остальную почту — обычный ворох пресс-релизов и рекламных открыток. Было и несколько приглашений: на обед в британское консульство, на съезд еваигелистской церкви, на благотворительный вечер Церкви Воскрешенного Христа. Тут же валялось письмо из страховой компании по поводу новых услуг, которыми стоматологическая клиника готова была осчастливить корпоративных клиентов из числа сотрудников редакции. Все остальное бумаги лежали на тех же местах, на которых он оставил их в понедельник, когда был здесь в последний раз.
Прошла всего неделя, а ему казалось — целая вечность. Вся жизнь Уилла в эту неделю четко разделилась на две части — до похищения Бет и после. Первая был золотым, беззаботным временем… Первая командировка, проселочные дороги Монтаны… Подумать только, он еще переживал из-за того, что его заметка о наводнении не была напечатана! Вот идиот!
В мозгу у него прозвучала строчка из любимой песни жены: «Что имеем, не храним, потерявши — плачем…» И это был голос не Джони Митчелл, а Бет. Она любила петь, а он любил слушать. Ему это всегда нравилось. У них дома, где-то в углу, пылилась старая акустическая гитара — память о ее студенческой юности. Бет тогда сочиняла стихи о любви и разлуке и потом подбирала к ним нехитрую музыку. В последнее время она играла очень редко, Уиллу приходилось каждый раз упрашивать ее…
В глазах у него защипало. Ему нестерпимо захотелось рухнуть на стул, уронить голову на руки и завыть во весь голос…
Вместо этого он с мрачным лицом стал рыться у себя на столе в поисках блокнота, забытого здесь пять дней назад. Того самого, который он брал с собой в Браунсвилл.
Странное дело, его нигде не было. Ни под коробкой, ни под пачкой пресс-релизов, ни под журналами и газетами, которые он собирал весь последний месяц, чтобы в свободную минуту сделать из них аккуратную тематическую подшивку. Он проверил все ящики стола, которые выглядели точно так же, как и в первый день его работы здесь. Помнится, он разложил в них канцелярские принадлежности, старую визитницу, батарейки и кассетный диктофон — на случай если его мини-дисковый сломается — и с тех пор больше к ящикам не притрагивался. Может, он забросил туда блокнот машинально? Нет, его и здесь не было. В конце концов Уилл даже залез под стол и обследовал каждый квадратный дюйм ковролина — ничего.
Уилл вылез из-под стола и растерянно огляделся вокруг. Его взгляд упал на фотографию сынишки Эми Вудстайн, который увлеченно боролся с мамой и, кажется, побеждал, если судить по тому, что сидел на ней верхом и торжествующе ухмылялся. На лице Эми тоже была счастливая и безмятежная улыбка. Уилл не мог припомнить ни одного случая, когда бы она так улыбалась на работе.
Ему вдруг ни с того ни с сего вспомнились ее слова: «Послушай мой добрый совет: не оставляй без присмотра свой журналистский блокнот, когда Терри крутится где-нибудь поблизости. А когда говоришь по телефону в его присутствии, прикрывай трубку рукой».
Уилл медленно развернулся в сторону стола Терри Уолтона. На нем, как и всегда, царил безукоризненный порядок. Ни одной лишней бумажки. Да, собственно, вообще ни одной! Он сам не заметил, как подошел к столу вплотную. А когда заметил, боязливо оглянулся по сторонам. Никого поблизости не было. На столе красовалась пара статуэток, свидетелей многочисленных заграничных командировок Терри. Больше ничего.
Уилл задумчиво провел кончиками пальцев по полированной поверхности стола и, поборов смущение, легонько подергал за ручку верхнего выдвижного ящика. Тот был заперт.
Он опустился в кресло Терри и принялся соображать, где мог быть спрятан ключ. Уилл был почти уверен, что Терри не забрал его с собой. Кому придет в голову носить на своей домашней связке ключ от ящика офисного стола? Хотя Терри, пожалуй, такая мысль как раз прийти могла…
Он провел ладонью под столом в надежде наткнуться на ключик, аккуратно приклеенный скотчем. Ничего. Откинувшись на спинку кресла и скрестив руки на затылке, Уилл задумчиво замычал. Где же он может быть в самом-то деле? Взгляд его скользнул по миниатюрной скульптуре, изображавшей Саддама Хусейна, по-отечески раскрывшего объятия двум детишкам, которые весело неслись к нему со всех ног. Эту скульптуру Терри приобрел во время первой войны в Персидском заливе, которую он освещал в качестве спецкора на одном из американских авианосцев. Рядом с иракским диктатором застыл чугунный бюстик вождя мирового пролетариата Владимира Ильича Ленина. Повинуясь внезапному импульсу, Уилл приподнял его. Так и есть. Прямо под Лениным прятался крошечный серебристый ключик.
— Добрый вечер, Уильям!
Уилл от неожиданности вздрогнул и резко обернулся. В проходе их закутка кто-то стоял. Лицо человека находилось в тени, и Уилл в первую минуту не понял, кто же его застукал. Но стоило незнакомцу сделать шаг вперед и в сторону, как он перестал загораживать собой свет, и Уилл с ужасом узнал в нем Таунсенда Макдугала, главного редактора «Нью-Йорк таймс».
— A-а… Добрый вечер! — поспешно не своим голосом пробормотал Уилл, покрываясь липким потом.
— Я всегда ценил в людях трудолюбие и преданность своему делу, Уильям, но то, что я сейчас вижу, пожалуй, перебор. Вы работаете субботними ночами… И не только за себя, но и — если зрение не подводит меня — за своего товарища! Это перебор, Уильям.
— Дело в том, мистер Макдугал, что я… Я пытаюсь кое-что найти… Мне кажется, я забыл здесь свой рабочий блокнот. На столе Терри…
Таунсенд Макдугал пробежался внимательным взглядом по девственно-чистой поверхности стола.
— У меня такое впечатление, Уильям, что здесь нет никакого блокнота. Или я ошибаюсь?
— Нет, сэр, вы правы… — смущенно пролепетал Уилл. Стул под ним шатался, и он рисковал в любую минуту растянуться на полу, у ног Макдугала.
— Кстати, Уильям… вчера мы не имели удовольствия видеть вас на работе, не так ли? Харден даже высказал предположение, что вас похитили.
Уилла словно окатили ледяной водой. Глаза слипались от усталости.
— Нет, на самом деле я работал… Над одним материалом…
— Над каким материалом, позвольте полюбопытствовать? Неужели вам повезло наткнуться еще на одного героя нашего времени, Уильям? У вас особый дар отыскивать бриллианты в куче мусора. Нет, я серьезно… Не каждый день встретишь преподобного сутенера и милитариста-бессребреника.
Уилл опустил глаза. Редактор либо посмеивался над ним, либо — что хуже — выражал таким образом сомнения в ценности проведенных им журналистских расследований. Кто-то из уважаемых репортеров старшего поколения обронил недавно в телеинтервью, что нынче, когда развелось так много газет и в каждой из них столько страниц, молодежь совершенно забыла о журналистике и «кропает дешевую беллетристику». В качестве примера приводился скандал с Джейсоном Блэром[23], стоивший кресла одному из предшественников Макдугала.
Уилл внезапно увидел себя глазами начальника. Небритый, нервный, с затравленным взглядом и темными кругами под глазами… сидящий в выходной день ночью в редакции… да к тому же еще и за чужим столом.
— Мистер Макдугал, я понимаю, как сейчас выгляжу, но клянусь, это не то, что вы подумали! — торопливо проговорил он, не глядя на собеседника, а тупо разглядывая коски своих туфель. — Мне просто потребовалось кое-что проверить… по делу об убийстве в Браунсвилле. Клянусь, я пришел сюда из-за своего блокнота. И я подумал, что, может быть, Уолтон…
— Зачем Уолтону мог понадобиться ваш блокнот, Уильям? А, кажется, я понимаю… Хотите совет, Уильям? Не верьте всему, что слышите в курилках и кафе. Журналисты не всегда говорят правду. Надеюсь, вы не настолько наивны, чтобы не знать это.
Ну вот, пожалуйста… Еще один замаскированный выпад в сторону его заметок. Неужели он всерьез считает, что Уилл фальсифицировал сведения по убийствам Макрея и Бакстера?
— Я вовсе не беру на веру… Я просто хочу отыскать свои записи!
— А зачем? У вас появились какие-то сомнения в том, что вы написали, а мы опубликовали?
Черт!..
— Нет. Напротив, мне вдруг пришло в голову, что я тогда узнал далеко не всю правду о случившемся.
— Вот как? И что же конкретно вам пришло в голову, Уильям?
— Я еще не знаю! Для этого я и пришел сюда!
— Будьте осторожны, Уильям. Осторожны и внимательны. Журналистика — ремесло небезопасное, «Нет ничего важнее заметки», — принято говорить в нашей среде. Это верно. Но не совсем. В жизни есть кое-что и поважнее, Уильям. Вы понимаете, о чем я?
— Нет, сэр.
— Сама жизнь, Уильям. Это самое ценное, что у нас есть. Дорожите ею. И, как я сказал, будьте осторожны. — Он помолчал, задумчиво потер переносицу и наконец произнес: — Я скажу Хардену, чтобы дал вам небольшой отпуск. Вам нужно отдохнуть, Уильям.
Он сделал неопределенный жест рукой, развернулся и царственно удалился. Уилл проводил его взглядом, а когда Макдугал скрылся из виду и шаги его затихли, откинулся на спинку кресла Уолтона и прерывисто выдохнул. Не иначе редактор решил, что он либо воришка и обманщик, либо крот, который пытается копать глубже, чем это возможно… и нужно.
С какой, интересно, целью он отправляет Уилла на «отдых»? Скорее всего это просто отстранение отдел, затеянное с тем, чтобы учинить проверку всей информации относительно убийств Макрея и Бакстера. А кстати… не в этом ли причина того, что он теперь не может отыскать этот чертов блокнот? Может быть, служба внутренней безопасности конфисковала его на время?..
Он вдруг поймал себя на том, что вертит в руках бюстик Ленина, который уже был влажным от его ладоней и грозил в любую минуту выскользнуть и грохнуться на пол. Оказывается, он держал его в руках в продолжение всего разговора с Макдугалом. Превосходно! Хорошо же он смотрелся в самом деле!
Уилл поставил бюстик на стол, и взгляд его вновь упал на маленький ключ. После визита редактора было сущим безумием продолжать сидеть за столом Уолтона, но Уилла это уже не волновало. Ему нужно найти блокнот, и ради этого он готов был сейчас пойти на все.
Уилл огляделся по сторонам, но не удовлетворился этим, поднялся из-за стола и внимательно осмотрел весь зал. В дальнем конце горел свет. Там явно кто-то работал. Но этот кто-то был далеко. Макдугала меж тем и след простыл. Не теряя больше времени, Уилл вернулся за стол, вставил ключ в замочную скважину выдвижного ящика и повернул.
Выдвинув ящик, он устроил беглый осмотр его содержимого и уже через пару-тройку секунд увидел между бумагами краешек знакомого переплета… Вынув блокнот, он вгляделся в надпись, сделанную от руки на обложке: «Браунсвилл».
Ну вот… Выходит, Вудстайн не обманывала его насчет Уолтона. Терри действительно украл его блокнот. Но зачем?! Ведь заметка была уже опубликована. Неужели Терри надеялся выжать из этой темы что-то еще? Ради чего, спрашивается, он похитил чужую вещь?
Впрочем, Уилл тут же выбросил из головы эти мысли. У него сейчас забот было по горло и без Уолтона. Он решил списать пока все на клептоманию, а разобраться потом.
Аккуратно заперев ящик, Уилл спрятал ключ под бюстик вождя мирового пролетариата. Хотя мог этого и не делать. Ведь редактор его уже поймал за руку, а бояться Уолтона было просто стыдно. Да и потом… если у того хватило наглости украсть чужой блокнот, почему Уилл должен стесняться своих попыток вернуть его?
Вернувшись за свой стол, он начал торопливо листать страницы. Это был его фирменный метод поиска. Сначала беглый просмотр в надежде с ходу наткнуться на что-то выбивающееся из общего ряда. И лишь в случае неудачи — изучение каждого слова под лупой. Кто знает, вдруг Юзеф Ицхак имел в виду именно это, когда просил Уилла подумать о работе. Может, он каким-то образом сумел вписать в него что-то от себя и намекал Уиллу, что не худо бы это прочитать.
Уилл пролистал блокнот до конца дважды. Ничего, кроме его собственных стенографических каракулей. Ни одной посторонней запятой. Вокруг стояла такая тишина, что Уилл слышал биение собственного сердца.
Проглядывая записи в третий раз, он наконец наткнулся на чужой почерк, но безумная надежда, вспыхнув, тут же угасла — это был адрес Розы, той женщины, которая обнаружила труп Макрея, выведенный ее собственной рукой. Уилл вспомнил, что обещал ей прислать номер газеты со своей заметкой, в которой она упоминалась.
Откинувшись на спинку кресла, он на пару минут прикрыл глаза и попытался привести свои мысли в порядок. Рано отчаиваться. Пусть он не нашел записей от Ицхака, это не беда. Глупо было и рассчитывать, что все будет так просто. Теперь нужно успокоиться и вспомнить, ради чего он вообще сюда пришел. Открыв глаза, Уилл раскрыл одну из последних страниц, и взгляд его упал на слова, сказанные Летишей, которая едва не начала торговать своим телом в отчаянных попытках вызволить мужа из тюрьмы: «Погибший был сутенером и содержателем борделя, он зарабатывал грязные деньги. И все же он был праведником. Самым настоящим. О таких только в книжках пишут».
Вот она, эта фраза…
Уилл мысленно перенесся в совершенно другое место и вспомнил свой телефонный разговор с Женевьевой Хантли, рассказавшей ему о добровольной жертве, на которую пошел Пэт Бакстер. «Мы обсуждали это происшествие с коллегами и вспоминали мистера Бакстера. И в очередной раз пришли к выводу: то, что он сделал для той девушки… то, что он собирался сделать с собой после смерти… это был поступок праведника».
Так-так, уже тепло…
Уилл припомнил, что, когда писал заметку про Бакстера, его так и подмывало вновь указать на то, что речь шла о «праведнике». Но тогда он удержался. Никто бы не поверил, что о Бакстере действительно так отзывались. Коллеги решили бы, что он просто хочет украсить свой материал беллетристическими изысками.
А ведь если разобраться… Между историями Макрея и Бакстера не было абсолютно ничего общего. Ничего, кроме его подписи под обеими статьями. Макрей и Бакстер жили в разных уголках страны, и гибель одного никак не была связана с гибелью другого. Одно дело, когда полиция ищет очередного маньяка. Об этом пишут все газеты, высокие полицейские чины выступают по национальному телевидению, по всем штатам рассылаются ориентировки… Тогда да, одно убийство еще как-то можно привязать к другому, совершенному в другом месте. Но здесь был явно не тот случай.
И лишь когда они с Тишей склонились над страницами дешевенького издания Библии, которую им не желал отдавать бомж из «Макдоналдса»… Лишь в ту минуту в мозгу Уилла, несколько раз подряд наткнувшегося на слово «праведник», что-то зашевелилось…
Праведный, праведник…
И все равно логика говорила ему, что это невозможно! Каким образом жестокое убийство темнокожего сутенера в Нью-Йорке могло быть связано с гибелью белого отшельника-милиционера в лесах Монтаны?.. Это были два абсолютно разных мира, не пересекавшихся между собой ни в одной точке. Это все равно как уподобить гибель эскимоса, замерзшего в северных льдах в своем каноэ, с гибелью центрально-африканского пигмея, павшего в неравной битве с хищным зверем…
«А с другой стороны…» — продолжал терзать себя Уилл.
Эти две жизни и эти два убийства что-то объединяло. Оба человека вели, мягко говоря, не ангельский образ жизни, однако оба совершили в своей жизни поступки, достойные святых-подвижников. Праведные поступки. И обоих убили при невыясненных обстоятельствах — ни улик, ни подозреваемых…
Уилл включил компьютер, открыл интернет-версию «Нью-Йорк таймс», отыскал собственную статью о Макрее и впился в нее глазами.
«…По данным полиции, смерть наступила в результате многочисленных ножевых ранений в область брюшины. По словам официального представителя полиции, убийца буквально искромсал свою жертву…»
С Бакстером все было иначе. Если Макрея зарезали, то Бакстера застрелили. Уилл нашел на сайте свою вторую заметку и быстро отыскал глазами то место в ней, где описывался способ убийства.
«…Поначалу у соратников мистера Бакстера возникла собственная версия убийства — с целью завладения органами жертвы. Не зная всех обстоятельств жизни своего друга, они решили, что мистер Бакстер лишился почки одновременно с жизнью. Странное дело, но, словно бы в подтверждение этой версии, на теле покойного был найден след от укола, вероятно, анестезирующего…»
Уилл жадно дочитал статью до конца, словно видел ее в первый раз. Фраза о следе от укола повисла в воздухе, не получив в материале никакого продолжения.
Он полез в рюкзак за новым блокнотом, с которым ездил в Сиэтл. Нашел конспект своего разговора с Женевьевой Хантли, которая сделала операцию Бакстеру по удалению почки. Пробежал записи глазами и восстановил в памяти тот разговор почти дословно, Черт бы его побрал, ведь ему тогда даже в голову не пришло спросить ее о том уколе! Хотя его можно было понять… Услыхав рассказ Женевьевы, он моментально отмел версию о нелегальном заборе почки у Бакстера, и совсем позабыл о том странном следе на его теле.
Уилл вспомнил свой визит к Алану Расселу, непосредственно предшествовавший разговору с Женевьевой Хантли. Именно Алан, проводивший вскрытие, отыскал у убитого след от укола на правом бедре. А когда Уилл спросил его, как давно, по ею мнению, был сделан тот укол, Рассел ответил: «Насколько я могу судить, укол был произведен непосредственно перед наступлением смерти».
Все это подводило Уилла к единственному возможному объяснению: убийца или убийцы на самом деле ввели Бакстеру анестезию, прежде чем покончить с ним.
Уилл вновь вернулся к заметке о Макрее. Тут никаких следов обнаружено не было. Какой там укол, если живот Макрея был искромсан десятками изуверских ножевых ударов!
Уилл вдруг поймал себя на мысли, что отчаянно хочет доказать связь между двумя убийствами. Простую и логическую, а не эмоциональную, основанную на том, что обоих покойников кто-то назвал праведниками.
Связи не просматривалось.
«Итак, что я имею?.. Ничего обнадеживающего, если говорить по правде. Кто-то угрохал двух грешников, на деле оказавшихся святыми. При этом Бакстеру ввели обезболивающее, прежде чем пустить пулю в живот. И это все».
Хотя, хотя… С чего это он взял, что на теле Макрея не было следа от укола? В полицейских отчетах об этом ничего не говорилось, но ведь он и не интересовался специально. Сам он тело Макрея не осматривал и с патологоанатомом не встречался. И неудивительно, что данных о вскрытии не опубликовал никто из его коллег-конкурентов. Никому не было дела до погибшего сутенера. Если не считать статьи Уилла в «Нью-Йорк таймс», широкой огласки та история не получила.
Уилл хмыкнул, полез в карман за телефоном и начал рыться в его памяти в поисках нужного номера. Ему сейчас мог помочь только один человек на свете, и Уилл точно знал, что его номер есть в памяти телефона.
Ага, вот и он: «Джей Ньюэлл».
Суббота, 22:26, Манхэттен
— Привет, это Джей.
— Черт возьми, даже не думал, что мне повезет вот так сразу на тебя попасть!
С Ньюэллом Уилл приятельствовал еще со времен Колумбийского университета, после которого тот сделал весьма необычную карьеру. Придя в Управление полиции Нью-Йорка никем, он в одночасье обскакал всех своих коллег — вечно жующих подгоревшие пончики и глотающих отвратительный кофе из пластиковых стаканчиков — и взлетел по служебной лестнице так высоко, как мало кому удается в возрасте тридцати пяти лет. Джей презирал «старорежимных» полицейских с той же страстью, с какой Уилл презирал «старорежимных» репортеров.
— Это кто?
— Уилл.
— О, какими судьбами?
— Срочное дело, дружище! У меня тут затык по одному материалу… долго объяснять… Короче, стою перед тобой на коленях!
— Выкладывай.
— Надо кое-что проверить, старина. Я тут недавно тиснул статейку…
— Это про сутенера? Как же, как же! Читали! Как тебе удалось влезть с ней на первую полосу?
— Да вот так… повезло. Слушай, так получилось, что я тогда не дождался результатов вскрытия. А хочется глянуть…
— Ну?
— Ты ведь мог бы мне помочь?
— Посмотри в окно, Уилл. На дворе суббота. А завтра воскресенье.
Уилл покусал губы. Джей жил один и слыл настоящим бабником. Звонить ему в такой день и в такое время, да еще по делу, было, конечно, глупо.
— Все понимаю, старина, но мне позарез нужна эта информация. Честно. И потом, никогда не поверю, что ты не можешь залезть в полицейскую базу данных в любое время дня и ночи!
Это была грубая лесть. Джей еще не стал шишкой такого уровня.
— Что тебе конкретно нужно?
— Надеюсь, что на теле покойного были обнаружены кое-какие необычные отметины.
— Отметины? Насколько я помню, ему разворотили ножом все брюхо.
— Да, но ноги, руки и все остальное осталось нетронутым.
— Что именно ты ищешь?
— След от укола.
— Ты ищешь след от укола на теле сутенера из Браунсвилла? Это шутка? Ты знаешь, сколько наркоты эти ребята пускают себе по венам в течение жизни? Когда их кладут в гроб, они все поголовно выглядят как подушки для швейных иголок!
— Нет-нет, Джей, не преувеличивай. Я наводил о нем справки. Никто не вспомнил, что он как-то особенно сильно ширялся. Больше скажу — судя по всему, он вообще обходился без наркотиков.
— Ну хорошо, допустим. Посмотрим, что там у него нашли на вскрытии. Тебе на этот номер перезванивать?
— Да, только, Джей… мне это нужно очень срочно, извини! Спасибо, дружище! Я твой должник!
Вдруг до слуха Уилла донеслись голоса, потом послышался негромкий взрыв смеха. Кто-то приближался. И среди них явно был Таунсенд Макдугал. Уж этот-то голос Уилл не спутал бы ни с чьим другим.
Он ума не мог приложить, какого черта его начальству потребовалось шляться так далеко от начальственных кабинетов и шикарных переговорных. А может, Макдугал специально возвращается сюда, чтобы выставить его, Уилла, на посмешище в присутствии других топ-менеджеров?..
Ну уж нет…
Уилл торопливо покидал мобильный, блокнот, ручку и карманный компьютер в рюкзачок и, пригнувшись, выскользнул из своего закутка. До служебной лестницы было рукой подать. Уилл никогда не пользовался ею и даже не знал, открыта ли там дверь. Но сейчас было самое время проверить.
Дверь оказалась открыта. Уилл слетел по ступенькам вниз, кивнул на прощание охраннику и вырвался на свежий воздух. Выйдя на улицу, он перевел дух и на несколько мгновений: прислонился к стене здания — прямо под часами, — собираясь с мыслями.
Его окружали несвойственные этому городу тишина и покой. В другое время и при других обстоятельствах ему бы это понравилось. Он вообще любил засиживаться в редакции допоздна и выходить на улицу, когда знаменитым манхэттенским часом пик уже и не пахло. Но сейчас у него было совсем другое настроение.
Уилл рассеянно огляделся по сторонам… Никого, если не считать одинокого туриста в бейсболке и жилетке с множеством карманов, который таращился в одну из фотовитрин «Нью-Йорк таймс». Не иначе надеялся обнаружить там какой-нибудь знаменитый снимок сорокалетней давности. Он зябко ежился. Должно быть, долго тут стоял и слегка подмерз. Уилл мимолетно посочувствовал ему и тут же выбросил его из головы.
У него были дела поважнее.
Суббота, 23:02, Манхэттен
Комната Тиши оказалась именно такой, какой он ее себе представлял. Уилл вдруг поймал себя на мысли, что действительно представлял ее себе, и не раз. И тот факт, что он был мужем Бет, нисколько не мешал этому. Он то и дело вспоминал о Тише. И к его стыду, это были вовсе не мимолетные воспоминания… Он вызывал в памяти ее лицо, голос, даже исходивший от ее тела аромат. Пытался вообразить себе, что было бы с ними, если бы они не расстались. Или представлял себе ее новую жизнь без него, с другим мужчиной. Потом всегда спохватывался — особенно когда это происходило в присутствии Бет, — но было поздно.
И вот в такие-то минуты ему всегда почему-то казалось, что в ее квартире должно быть много книг… великое множество книг… целые книжные стеллажи от пола до потолка… Диванчики и креслица с кремовой обивкой… Маленький телевизор… Декадентский журнальный столик с раскрытым томиком поэзии…
Надо отдать ему должное, Уилл оказался чуть ли не прорицателем. Квартира оказалась не такой «богемной», как мастерская, где он провел последнюю ночь. Но в целом ее облик соответствовал его ожиданиям. Стол и стулья из темного дерева, привезенные не иначе как из Таиланда или Индии… Марокканские деревянные ставни, которые, как ни странно, висели не на окнах, а прямо на стенах, словно картины… Какая-то причудливая, явно восточная напольная лампа… Все это, предположил Уилл, было привезено самой Тишей из различных поездок. Он и раньше знал, что в ней погиб великий путешественник и первооткрыватель.
При этом он не уловил в комнате запаха ароматических палочек, хотя подспудно был готов его обнаружить. Он жадно оглядывался вокруг. Тише не очень-то хотелось пускать его к себе, он знал об этом. Но когда Уилл позвонил ей из телефона-автомата и предложил встретиться в кафе, она сказала, что уже устала от пластиковых стульчиков и пластиковой посуды… Что ей хочется наконец принять душ и провести ночь в собственной постели и к черту все остальное.
Тогда Уилл, пойдя в контратаку, напросился к ней домой. Да так решительно, что у нее просто не было возможности ему отказать.
Она не распахивала перед ним дверь настежь, не устраивала ему экскурсии по квартире. Собственно, Тиша даже не вышла его встречать, а просто крикнула, чтобы он входил. Уилл отыскал ее в комнате. Она сидела по-турецки на полу, сосредоточенно изучая исписанные за день листки. Прямо перед ее глазами лежал томик Библии, раскрытый, конечно же, на десятой главе Притчей Соломоновых.
Уилл, покончив с осмотром комнаты, опустился на пол рядом с Тишей. Он тактично молчал и вновь был переполнен чувством самой восторженной благодарности к этой женщине, которая не только согласилась пожалеть его в трудную минуту, но и пыталась помочь.
Непроизвольно он вдруг поднял руку и коснулся тыльной стороной ладони ее шеи. Тиша медленно подняла голову и обернулась на него. Они встретились глазами. Тогда Уилл — опять-таки ни о чем не думая — привлек ее к себе. Она подалась, и их губы соприкоснулись. Его на мгновение одурманил исходивший от нее запах. Это было хорошо знакомое ему состояние. Точно так же он всегда реагировал на близость Тиши тогда… давным-давно…
Уилл почувствовал предательское возбуждение. Но в этот момент Тиша вдруг вздрогнула и отстранилась.
— Тихо! — шепнула она. — Что это?
Уилл мгновенно очнулся и тоже, услышал… Какой-то негромкий металлический звук. И он исходил изнутри квартиры. Рука его, по-прежнему покоившаяся на шее Тиши, теперь замерла, будто ее свело судорогой. Но Уилл испугался вовсе не этого неизвестного звука. Он вдруг испугался и устыдился самого себя. Бет по-прежнему в руках религиозных фанатиков черт знает где и черт знает в каком состоянии… А он сидит на полу в квартире своей бывшей подружки и бессовестно целуется с нею… Уиллу стало тошно.
Он торопливо убрал руку и тоже отстранился. Это все усталость. Усталость и стресс. Это был вовсе не мужской поцелуй, а отчаянный порыв испуганного ребенка…
Все эти мысли мгновенно пронеслись у него в голове, но он не поверил ни одной из них.
Между тем Тиша все прислушивалась.
Горько усмехнувшись, Уилл встал, поднял с диванчика свое пальто и достал из него телефон, настроенный на виброзвонок и резонировавший со связкой ключей в кармане.
— Пропущенный звонок, — бесцветным голосом произнес он. — Хотя нет, погоди… На автоответчике осталась запись.
Рука его, державшая телефон, непроизвольно дрогнула. Что это? Новое сообщение от похитителей? Может быть, от самой Бет? Может, ей удалось на минуту усыпить бдительность стражников и добраться до телефонного аппарата? Ему представилось, как жена связанными за спиной руками, корчась на грязном полу, наугад пытается набрать его номер… А он в это время преспокойно развалился на ковре и целуется с Тишей…
Стиснув зубы, он вызвал из памяти телефона последнее голосовое сообщение.
— Ну так вот, приятель, — раздался в динамике голос Джея Ньюэлла. — Сразу предупреждаю, это строго между нами, потому что твой запрос был неофициальным и передача тебе этой информации, собственно говоря, является незаконной. Теперь… Ты был прав, как ни странно. В протоколе вскрытия твоего друга Говарда Макрея действительно отыскалась нужная тебе запись. Цитирую: «След от укола иглой транквилизатора на правом бедре трупа». — Ньюэлл громко фыркнул в трубку. — Нет, как тебе это нравится, а? След от укола иглой транквилизатора! Такими иглами усыпляют в зоопарках взбесившихся слонов и горилл! Ну, как бы то ни было… В крови Макрея найдены следы сильнодействующего седативного препарата. Вот такие дела. Надеюсь, это тебе поможет. Если что, звони. Надо бы встретиться, что ли… Привет жене!
Уилл без сил повалился на диван. Только сейчас он вдруг понял, что в глубине души не верил своей сумасшедшей догадке и не надеялся, что Ньюэллу удастся что-то такое раскопать. Сутенер из Браунсвилла и отшельник из Монтаны были настолько разными людьми, что просто не могли иметь между собой ничего общего. Ни в жизни, ни в смерти. Собственно, он и обратился со своей просьбой к Ньюэллу исключительно для того, чтобы тот подтвердил это с документами в руках. Тогда Уилл успокоился бы и начал разрабатывать более правдоподобные версии.
А вон что вышло…
Юзеф Ицхак, предложил ему переключиться на работу. Уилл переключился. Непосредственно перед похищением Бет он написал о двух весьма странных убийствах, совершенных в противоположных концах страны. А теперь выходит, что эти убийства крепко-накрепко связаны между собой. Причем, оба покойника слыли при жизни «неблагонадежными». И оба в конце концов проявили себя настоящими праведниками. И обоим ввели обезболивающее, прежде чем убить. Пусть одного из них зарезали, а другого застрелили. Пусть одному из них вкололи анестетик, а в другого выстрелили иглой транквилизатора. Все равно чистым совпадением тут и не пахло…
Уилла вдруг охватила эйфория. Наконец-то он напал на след! Наконец он доверился своей интуиции, и она не подвела его! Разгадка похищения Бет таилась именно в событиях последней недели, невольным участником или свидетелем которых он стал. И если он отыщет эту разгадку, Бет может оказаться на свободе.
Он шел правильным путем. Оставалось лишь дойти до конца. И не сбиться.
Уилл хлопнул в ладоши и вскочил с дивана, готовясь поделиться своей радостью с Тишей, но тут же остановился. Ему вдруг вспомнилось, что произошло в этой комнате пару минут назад. Что там говорить, он откровенно поплыл в присутствии Тиши, и теперь они оба вынуждены были вести себя так, словно ничего не произошло. Легко сказать…
Подумав об этом и в очередной раз обругав себя последними словами, Уилл вновь переключился мыслями на гибель Макрея и Бакстера… и нахмурился. Ну да, эти два убийства явно связаны между собой. Но какое, отношение все это может иметь к Бет? Между Макреем и Бакстером не было ничего общего. Но точно так же не было ничего общего между ними и Бет. И при чем тут хасиды? Какая связь между похищением его жены, убийствами тех двух несчастных и ребе?
Он принялся расхаживать по комнате взад-вперед, напряженно размышляя. Если предположить, что его статьи каким-то образом спровоцировали хасидов на похищение Бет… Когда она исчезла? В пятницу утром. Как раз в тот день и вышла его заметка о Бакстере. Можно ли допустить, что кто-то из хасидов прочитал ее и отдал приказ выкрасть Бет? Зачем? Почему?
Уилл вновь вспомнил все, что произошло с ним в Краун-Хайтсе. Газетный номер, раскрытый как раз на его материале, лежал на столе в той комнате, где его допрашивали. Хасиды явно читали и обсуждали его. И их интересовала вовсе не личность автора. Они и до того знали, что имеют дело с репортером «Нью-Йорк таймс», так как сообщение о похищении было направлено на его рабочий электронный адрес. Нет, их интересовала сама статья!
Или обе статьи сразу…
Он вновь схватил телефон и пролистал список полученных сообщений. Ага, вот оно… «Уже два. Будет больше».
Они с Тишей тогда подумали, что Ицхак тем самым хотел лишь подтвердить, что отправил им два сообщения и собирался отправить еще. Совсем как в компьютерных играх, где то и дело сообщается что-нибудь вроде: «Поздравляю! Вы достигли второго уровня — храма Скорби. Теперь приготовьтесь выйти на третий уровень — Огненный алтарь».
И лишь теперь Уилл взглянул на короткую запись иначе. «Уже два» — это про Макрея и Бакстера. «Будет больше» — про кого? Про Бет?..
Суббота, 19:05, Кейптаун, ЮАР
Он очень любил это место. Если бы следы его ног не исчезали всякий раз на белоснежном песке пляжа, здесь все было бы давно ими покрыто. Будучи студентом, он дневал и ночевал здесь со своими подружками. Они забирались под перевернутые лодки, пили пиво, слушали прибой и предавались страстной юношеской любви. В те времена весь мир полагал, что их страну раздирают беспорядки и волнения, причина которых — режим апартеида. Его это всегда удивляло, потому что ему казалось, что его страна на самом деле была единственным райским местом на земле. Он был белым из состоятельной семьи и за все время лишь один раз сталкивался с политикой — когда двое приятелей его приятелей подписали какую-то петицию, которую он даже в глаза не видел. К тому же он — потомственный африканер, выросший в самом сердце Трансвааля, — был воспитан с убеждением, что апартеид не несет в себе притеснений для кого бы то ни было, а является единственно возможным и абсолютно естественным способом мироустройства. Кролики живут в норах, коровы в коровниках — и они не смешиваются между собой. Чем же люди хуже их?
Сегодня пляж выглядел, как всегда, изумительно. На берег мягко накатывал искрившийся в лучах заходящего солнца прибой. Вдаль тянулась песчаная полоса. За спиной оживали ночные бары. Теперь не то что раньше, теперь там толклась самая разношерстная публика — и белые, и черные, и цветные. Он тряхнул головой и попытался вытеснить из сознания доносившуюся до него музыку. Сейчас ему хотелось тишины.
Хорошо ли у него было на душе после того, что он сделал? Так сразу и не скажешь. Однако он испытал облегчение — в этом сомнений не было. Он готовился к этому шагу несколько месяцев. Каждый день, когда приносил домой все новые и новые документы — диаграммы, таблицы, формулы, тестовые рецептуры… И вот наступила минута, когда он собрал все.
Он тяжело вздохнул. Ему вдруг вспомнились долгие годы учебы в университете, потом в аспирантуре… почти все время он торчал в лабораториях. В возрасте двадцати семи лет его образование было наконец закончено, и с тех пор — вот уже пятнадцать лет — он занимался одной-единственной темой.
Андре ван Зиль входил в группу ученых, занимавшихся разработкой лекарства от СПИДа.
Разумеется, они были лишь маленькой ячейкой, так сказать, песчинкой в море. Их головной офис находился в Нью-Йорке… коллеги работали также в Париже и Женеве. Кейптаунская лаборатория располагалась на отшибе, но именно ей придавалось особое значение. Как говорило начальство, Андре и его коллеги трудились на «клинической передовой». И действительно, уж кто-кто, а больные СПИДом пациенты здесь всегда были под рукой.
Год за годом они тестировали все новые препараты на своих больных, и Андре часто при этом присутствовал. Его коллеги брали сотню мужчин и женщин, делили эту группу на две части, пятидесяти присваивали почетное название контрольной группы и не давали им ничего, а на других пятидесяти пробовали свежую вакцину. Каждый вечер Андре знакомился с ходом эксперимента, сидя за своим рабочим компьютером. Снова и снова перед его глазами мелькали одни и те же слова: «без видимых улучшений», «эффект в рамках статистической погрешности», «динамика отрицательна»…
А девять месяцев назад им крупно повезло. Записи в медицинских карточках больных изменились, да так, что впору было пускаться в пляс. Практически все пациенты, на которых опробовали очередной препарат, пошли на поправку. Симптомы болезни не просто сгладились, они исчезли! Новое лекарство не только сдерживало разрушительную работу смертельного вируса, оно изгоняло его из организма!
Через неделю в Кейптаун из Женевы пожаловали высокие гости, которым не терпелось лично познакомиться с выздоровевшими пациентами и изучить их истории болезни. А спустя еще несколько дней из Нью-Йорка прилетел сам босс. Услышав доклад кейптаунской группы, он распорядился немедленно выдать лекарство контрольной группе пациентов, мотивировав свое решение «гуманитарными соображениями».
Но Андре этот широкий жест обмануть не мог. Ибо он отлично знал, что произойдет дальше. Американец опубликует сенсационную статью в журнале «Нэйчер», получит Нобелевскую премию и озаботится получением разрешения на серийное производство нового медикамента. А затем его фирма станет одной из богатейших в отрасли, а сам он с триумфом ворвется в список «400 самых богатых людей планеты», ежегодно составляемый журналом «Форбс». Еще бы! Человек, подаривший миру «священный грааль» двадцать первого века — вакцину против СПИДа!
Правда, мир тут будет вообще ни при чем. И, например, Грейс — женщине, с которой Андре познакомился, когда проходил интернатуру, — этот «грааль» не поможет. Она слишком бедна, чтобы позволить себе оплатить лечение. Для нее — как и для миллионов других людей во всем мире — СПИД по-прежнему останется смертным приговором. Новое лекарство никогда не придет в дома этих людей, потому что они просто-напросто не смогут себе его позволить. Фирма получит патент на его производство и будет держать ценовую монополию в течение двадцати лет.
Рассудив так, Андре сходил сегодня утром на почту и отправил посылку в Индию — человеку, с которым он лично никогда не встречался и даже не был знаком. Это был крупнейший в мире фармацевт-контрабандист. Он нажил миллионы на пиратском производстве известных лекарств и продаже их в страны «третьего мира» по демпинговым ценам. Андре знал, что индус давно интересуется лекарством от СПИДа и не упускает случая поставить на свой конвейер все новые и новые препараты из этой серии. Через пару дней он получит посылку из Кейптауна, в которой найдет формулу, тестовые образцы и короткую записку от Андре: «Размножьте это и распространите по всему миру!»
Солнце вот-вот должно было опуститься за горизонт. Теперь Андре не столько видел легкие волны, с нежным шелестом накатывавшиеся на песчаный берег, сколько слышал их. Сейчас он зайдет в один из местных баров и закажет себе пива. Он знал, что другого шанса может и не представиться. Он работает в серьезной компании. Уже завтра его могут уличить в воровстве и задержать прямо на рабочем месте. Ставки слишком высоки. Речь идет о миллиардах… Это, безусловно, будет показательный процесс. В назидание… И кто знает, сколько лет ему после этого придется просидеть за решеткой.
Андре твердо решил отдохнуть сегодня как следует. Он пил, танцевал и отчаянно флиртовал с очаровательной незнакомкой, у которой были длинные загорелые ноги и юбка, едва прикрывавшая аппетитную попку. Она заразительно смеялась в ответ на его шутки и позволяла его руке подниматься все выше по своему бедру.
Потом они ехали в машине с открытым верхом и подолгу целовались на каждом светофоре. Ввалившись в ее квартиру, они с порога принялись раздевать друг друга. Перед тем как упасть в постель, она принесла ему и себе еще по стаканчику. Андре осушил его одним духом, совершенно не обратив внимания на легкий белесый осадок на дне бокала.
Он кашлянул, и у него закружилась голова.
— Пить надо меньше… — пробормотал он и попытался улыбнуться.
А в следующее мгновение створки захлопнулись и мир погас. Теряя сознание, Андре услышал нежный мелодичный голос своей подружки. Будто она декламировала поэму. Или молилась…
Суббота, 23:27, Манхэттен
Уилл до сих пор так и не рассказал Тише о своих переговорах с Джеем Ньюэллом. Он молча наблюдал, за ней и не мог заставить себя заговорить. Тиша поднялась на цыпочки, чтобы достать с верхней полки стеллажа какую-то очередную книгу. Тонкий свитер ее чуть задрался, и взору Уилла открылась полоска нежной кожи на ее спине. Он зачарованно смотрел на нее, приказывая себе отвернуться и не имея на это сил.
Лишь когда Тиша наконец взяла книгу и вернулась на свое место на ковре, Уилл смог перевести дух и принялся с преувеличенным любопытством разглядывать то, что лежало на ее журнальном столике. Газетные вырезки, рекламные проспекты, журналы по искусству и живописи, свежие номера «Нью-йоркера» и «Атлантик мансли», флаеры на посещение кинопремьер в арт-хаус-кафе, два каталога одежды и какое-то незаконченное письмо.
Если бы Уилла уволили из «Нью-Йорк таймс» и ему пришлось бы вновь искать работу, он говорил бы на собеседованиях, что его главная черта — и весьма полезная для журналиста — любопытство. Вот и сейчас, пробежавшись глазами по периодике, он сразу же заинтересовался письмом и выудил его из общей кучи.
Как странно… Почерк принадлежал явно Тише, однако язык был так же далек от английского, как Китай от Зимбабве. Какая-то то ли вязь, то ли клинопись… Он озадаченно нахмурился. Уилл отлично помнил, что едва ли не единственной наукой, которая решительно не давалась Тише в университете, была лингвистика. Она часто жаловалась ему на то, что у нее нет никакого «чувства языка» и это мешает ей выучить французский и испанский. А ей так хотелось…
Какое-то движение за окном привлекло его внимание, и он машинально бросил на улицу рассеянный взгляд. К соседнему дому подкатил «вольно», и из него вышла молодая пара. Очевидно, возвращаются с дружеской вечеринки или званого ужина. Нормальные люди, у которых нормальная жизнь и вообще все в полном порядке. Вот точно так же, наверно, выглядели и они с Бет еще совсем недавно…
Вплывшее в его сознание имя жены заставило Уилла вздрогнуть. «Уилл? Уилл? Это я!» Это были ее последние слова, которые он слышал…
Тяжело вздохнув, Уилл оторвал глаза от счастливой парочки и взглянул на двух подростков, которые как раз проходили мимо припаркованного «вольво». А им навстречу шла пожилая женщина с одинокой розой… И ему вновь вспомнилась Бет. Точнее, их поздний ужин в «Карнеги дели», за которым жена рассказала ему историю мальчика N, подарившего убитой горем медсестре роскошную розу. Бет была так тронута этим поступком своего маленького пациента, что едва не расплакалась, рассказывая об этом Уиллу.
Его взгляд скользнул по одинокой фигуре, замершей через дорогу от дома Тиши. Уилл не сразу узнал этого человека и уже хотел было отвернуться, как вдруг снова — сам не зная почему — отыскал его глазами. Все правильно… та же жилетка, та же бейсболка, та же неподвижная поза… Он никакой не прохожий. Он стоит на месте, словно часовой.
Отпрянув от окна, Уилл инстинктивным движением задернул занавеску. Они уже встречались сегодня. У входа в редакцию «Нью-Йорк таймс», где этот человек, напоминающий праздного туриста, сосредоточенно пялился в фотовитрину. А теперь он снова там, где и Уилл. Это не может быть простым совпадением. Нет…
— Тиша, в твоей квартире есть запасной выход?
Она подняла на него удивленные глаза, заложив пальцем комментарии к Притчам.
— Что? В каком смысле?
— В прямом. Мне кажется, за нами следят. Около твоего дома трется один… турист в бейсболке. Нам необходимо срочно убраться отсюда. Но не через главный вход. Ну же!
— Ты что, бредишь? Какой турист?!
— Тиша, у нас нет времени на пустые разговоры.
— М-м-м… Тут есть пожарный выход на лестницу.
— И куда мы попадем оттуда?
— Кажется, в переулок…
— Нет, это рискованно. Кто знает, может, в переулке нас тоже уже ждут. Слушай, у вас в доме есть рабочий?
— Кто?
— Ну, мусорщик, дворник… как их там называют!
— Есть, очень милый парень. Он живет в подвале.
— Вы знакомы? Пожалуйста, скажи мне, что ты ему нравишься!
— Ну вроде… А что ты задумал?
— Собирайся! Быстро!
— Что?
— Возьми все необходимое, чтобы провести ночь в другом месте!
Уилл ткнул пальцем в бельевой шкаф и вернулся к диванчику, чтобы сделать один короткий звонок. Затем он покидал в рюкзак все свои пожитки и раскиданные по полу бумажки. Тиша в это время торопливо вынимала из шкафа вещи.
Уже на пороге они обернулись, чтобы взглянуть на оставляемую ими квартиру в последний раз. Тиша по привычке потянулась было к выключателю, но Уилл вовремя перехватил ее руку.
— Не надо сообщать нашим друзьям о том, что мы их покидаем.
И тут ему в голову пришла одна мысль. Почти каждая приличная квартира в Нью-Йорке была оснащена автономной системой «защиты от грабителя». Во включенном состоянии она зажигала и выключала свет в разных комнатах по таймеру, создавая ощущение присутствия в доме хозяев. Уилл нашел пульт управления светом в спальне и быстро настроил его так, чтобы свет в гостиной погас ровно в двенадцать. Потом подумал и изменил время на без десяти двенадцать. В спальне же свет должен был загореться за пять минут до этого, а погаснуть — в десять минут первого. Уилл передвигался с пультом в руках по спальне, — изо всех сил пытаясь не замечать сексуальную ночнушку Тиши, небрежно брошенную на одеяло. Что ж… обман, конечно, нехитрый, но на «туриста» подействовать может.
Вернувшись в прихожую, он решительно взял Тишу под руку, и они направились в подвал. Место выглядело заброшенным и абсолютно нежилым. И в то же время это было пристанище мистера Каладзе, грузинского эмигранта, которого Тиша называла «милым парнем». Они подошли к чахоточного вида дощатой дверце, из-за которой до них доносился звук работающего телевизора, настроенного на спортивный канал.
Затем послышались шаги и дверь открылась. Уилл удивился. Он ожидал застать неряшливого вида пенсионера в стоптанных тапочках и засаленных тренировочных штанах. А перед ним предстал крепкий молодой мужчина, который к тому же был недурен собой. Порывшись в памяти, Уилл вспомнил, кого он ему напомнил — экс-чемпиона мира по шахматам Гарри Каспарова. Да и возраста они были примерно одного. Кто знает, может, он эмигрировал из Советского Союза как раз в статусе международного гроссмейстера.
— Мисс Тиша? — Каладзе расплылся было в улыбке, но тут же заметил Уилла, и улыбка на его лице погасла, сменившись недоумением.
— Привет, Каха.
«Э-э… да у них и впрямь непростые отношения…»
— Чем могу помочь?
— Дело в том, что мы хотим немножко разыграть жену моего друга. Она сейчас стоит у входа и ждет нас, а мы хотим как-нибудь незаметно выскользнуть из дома и с цветами в руках появиться со стороны улицы.
Выражение недоумения на лице дворника усилилось.
— Словом, нам нужно, чтобы она не видела, как мы выходим из дома, — сказал выступивший вперед Уилл. — Понимаю ваше удивление, но это розыгрыш, веселая шутка. Я уверен, что вы знаете, как можно незаметно выйти из этого дома. Помогите нам, и потом мы посмеемся вместе.
Каха по-прежнему ничего не понимал, переводя растерянные глаза с Тиши на Уилла и обратно. Тиша при этом улыбалась ему так нежно и игриво, как только могла. Пауза затягивалась. И тогда Уилл решил заговорить с дворником на том языке, который обычно все хорошо понимают.
— Вот пятьдесят долларов. Вывезите нас отсюда в одном из этих мусорных контейнеров. — Он ткнул пальцем в металлические тележки, выстроившиеся рядком вдоль стены слева от двери.
— Вы хотите, чтобы я запихнул мисс Тишу в мусорку?..
— Нет, Каха, я хочу, чтобы вы нас обоих запихнули в мусорку и вывезли на улицу. Сто долларов, держите.
На этом Уилл посчитал торговлю законченной. Он вложил деньги в вялую ладонь дворника и принялся вытряхивать содержимое одного из контейнеров — с надписью «Газеты» — прямо на пол. Чуть помедлив, Каха принялся ему помогать, но вид у него при этом был такой недовольный, что Уилл молча добавил еще двадцатку. Убедившись, что контейнер пуст, Уилл опрокинул его набок и, пригнувшись, забрался внутрь. Тиша медлила. Он нетерпеливо прикрикнул на нее, и она, хмыкнув, присоединилась к нему.
Уилл дал знак «гроссмейстеру», что они готовы, и приладил крышку. Каха ухватился руками за железные ручки по бокам контейнера и, крякнув, поставил его вертикально. В этот момент Уилл вдруг вспомнил, что они не сказали дворнику, куда именно тот должен был их доставить.
Поездка в мусорном контейнере далась нелегко. Уилл и Тиша, сидевшие нос к носу, то и дело налетали друг на друга, но благоразумно помалкивали. Тиша лишь однажды украдкой прыснула, сознавая всю трагикомичность их положения. Уилл и сам улыбнулся, но тут же одернул себя — Бет…
Так прошло несколько минут. Наконец они вроде бы стали тормозить и через полминуты остановились. Уилл легонько стукнул по крышке контейнера.
— Сейчас… — отозвался снаружи дворник.
Поднатужившись, он аккуратно перевернул контейнер набок и убрал крышку. Уилл и Тиша оказались на свежем воздухе и первым делом огляделись по сторонам. Дворник показал себя молодцом — он оттащил контейнер как минимум на три квартала от дома и остановился в глухом переулке. Слежки видно не было.
Они довольно тепло попрощались, Уилл пожал дворнику мозолистую руку, а расчувствовавшаяся Тиша даже обняла его — это стоило, пожалуй, больше тех ста двадцати долларов, что Каха получил в качестве платы за свою небольшую услугу. Дворник кивнул им на прощание и покатил контейнер обратно.
— Итак… — пробормотал Уилл, быстро сориентировавшись. — Теперь нам нужно пройти еще шесть кварталов. Предлагаю пробежаться.
И, не дожидаясь ее ответа, он потрусил по переулку.
— Какого черта здесь происходит, Уилл? — выпалила, догнав его, Тиша. — Ты увидел какого-то мужика в бейсболке около моего дома и сразу решил рвать когти? Да еще в мусорном контейнере? Ты можешь мне объяснить, что все это значит?
— Я видел этого мужика раньше. Сегодня. У редакции.
— Ты уверен? А тебе не пришло в голову, что ты мог элементарно обознаться? Сейчас темно, ты смотрел на него с высоты шестого этажа…
— Тиша, успокойся, я не обознался. Он был того же роста, точно так же одет и, безусловно, следил за мной. Или за нами обоими.
— Ты думаешь, это хасиды его подослали?
— А кто же еще! Вполне возможно, что он и сам один из них. В конце концов, хасиду достаточно всего лишь переодеться, чтобы сойти за нормального человека.
Тиша смерила его гневным взглядом.
— Не обижайся, я не хотел обидеть твоих братьев-единоверцев. Я просто констатирую факт: единственное, что отличает многих хасидов от обычных ньюйоркцев, — это их одежда. Я познакомился в Краун-Хайтсе с неким Сэнди. Так вот это был самый обычный парень, бывший хиппи и наркоман. И я уверен, что большинство хасидов не рождаются в широкополых шляпах и с пейсами — многих из них в прошлой жизни звали Бобами, Томами и Джеками! И если одному из них сказано: иди в город и незаметно проследи вон за тем парнем, — он переоденется, и после этого его мать родная не отличит от обычного нью-йоркского разгильдяя.
За разговором они быстро добрались до места назначения — Пенсильванского вокзала. А уже через пять минут к перрону подкатил «веселый молочник», как Уилл называл ночные и утренние электрички. В вагоне, кроме них и пристроившегося в дальнем углу безобидного пьянчужки, никого не было.
— На этом поезде мы раньше ездили к моему отцу в Саг-Харбор, — сказал Уилл и тут же осекся. Он пожалел о том, что сказал «мы», напомнив тем самым Тише, что он женат, а она по-прежнему одна.
И тут же вспомнил, что как раз с Тишей он никогда в Саг-Харбор не ездил. Ведь у них были своего рода «тайные отношения», которые ее, впрочем, более чем устраивали. Она лишь однажды виделась с отцом Уилла, но подружиться им не удалось. Этим она отличалась от Бет, которая сразу же взяла Монро-старшего в оборот и почти каждые выходные вытаскивала мужа в Саг-Харбор.
Некоторое время они ехали в молчании. Потом Тиша, ни слова не говоря, стала рыться в его рюкзачке, вытащила толстенький томик и вздохнула с облегчением:
— Слава Богу, ты не забыл Библию! Что бы мы без нее делали…
— Не знаю, как ты, а я эту десятую главу уже выучил наизусть. И в любом случае: все, что мы могли там найти — всех этих бесчисленных праведников, — мы, по-моему, уже нашли.
— Не скажи, не скажи…
— Что ты имеешь в виду?
— Мне кажется, не все так просто. Здесь запрятано еще кое-что.
— Что именно?
— Пока не знаю. Как найду — скажу.
Воскресенье, 03:08, Саг-Харбор, Нью-Йорк
Отцовский дом встретил их так, как и должен был. Ключ сразу же нашелся в цветочном горшке на веранде, а внутри было тепло, уютно и чисто прибрано. Уилл знал, что отец доплачивал соседям, чтобы они следили за домом в его отсутствие.
Уилл везде зажег свет и поставил на плиту чайник. Они с Тишей устроились в кухне за высоким дубовым столом, поделив поровну пакет соленых орешков.
Тиша в ожидании чая читала Библию, а Уилл задумчиво оглядывался по сторонам и предавался воспоминаниям. В детстве он страдал от того, что его и отца разделяли почти три тысячи миль. И всякий раз, когда из Америки приходила на его имя посылка, готов был плясать от радости. Отец всегда знал, что именно прислать сыну — то блок жевательной резинки, то бейсбольную перчатку из настоящей кожи. А когда начиналось время летних каникул и мать провожала Уилла — одного! — в аэропорт, наступала и вовсе сказочная пора. Те августовские недели, проведенные в Саг-Харборе — на пляже, или на рыбалке, или на отцовской яхте, — были временем, о котором Уилл потом вспоминал весь год. Даже сейчас, спустя двадцать лет, он отлично помнил то состояние детской скорби, которое наваливалось на него всякий раз, когда каникулы подходили к концу, и отец провожал его обратно в Англию.
Усилием воли Уилл стряхнул с себя состояние мечтательной задумчивости и наконец рассказал Тише во всех подробностях, зачем он отправился сегодня на работу и зачем звонил Ньюэллу. Та, надо отдать ей должное, ухватила суть с лету.
— Стало быть, Бакстера и Макрея перед смертью накачали седативными препаратами… Оба жили во грехе, но обоих запомнили как настоящих праведников. И если мы ничего не напутали с шифровками Ицхака и правильно восприняли его совет перечесть Притчи Соломоновы, значит, именно праведность убитых — ключевая тема. Это по идее должно нам как-то помочь разобраться в планах тех, кто похитил твою жену и убил того парня в Бангкоке. Возможно, это также поможет нам понять, кто и почему устроил за тобой слежку. Так?
— Так, но не только. Вспомни, с чего Ицхак начал играть с нами в эти свои шарады. «Уже два. Будет больше» и «Очередь за новыми смертями». Вот тебе его сообщения, слово в слово! Он прямо указал нам на гибель Макрея и Бакстера! Выходит, он внимательно ознакомился с моими статейками в «Нью-Йорк таймс» и как бы сказал мне: «О’кей, в двух убийствах ты разобрался, теперь жди продолжения спектакля!»
— И что?
— А то!
— Нет, я понимаю, что эти убийства связаны между собой. Я даже могу предположить, что в будущем произойдут новые, как-то связанные с прежними… — Тиша тщательно подбирала слова, словно извиняясь за свою непонятливость. — Проблема в другом. Я пока не очень понимаю, каким образом осознание нами этой связи поможет понять все остальное…
Уилл даже всплеснул руками.
— Нет, подожди, не психуй! Мы действительно сделали большой шаг вперед, я ведь не спорю! Слушай, давай спать, а? Утром, уверена, мы будем соображать лучше. — Она мягко положила руку ему на плечо. — А, Уилл?
Тот несколько секунд сидел насупившись, а потом вдруг вскочил и выбежал из кухни. Тиша пошла за ним.
— Уилл, не будь ребенком!
Она отыскала его в отцовском кабинете, сплошь заставленном книжными стеллажами. Вдоль стен тянулись ряды старинных томов в кожаных переплетах с золотым тиснением — учебники и монографии по юриспруденции, сборники знаменитых процессов, все постановления Верховного суда США начиная с девятнадцатого столетия… На противоположной стене была собрана современная литература в ярких суперобложках — опять-таки право, политика, мемуары… Отец был педантом и ввел в своей библиотеке настоящий библиографический учет. Все книги были разбиты строго по темам, а тематические подборки организованы в алфавитном порядке. Тиша подошла к шкафу с литературой по истории религий: «Архивы христианской церкви» Генри Беттенсона, «Старая церковь» Генри Чедвика, «От Христа к Константину» Эйсебио, «Ранние христианские учения и ереси» Келли…
Уилла книги не интересовали. Он устроился за отцовским компьютером и штудировал электронные подшивки Ассошиэйтед Пресс. Наконец он как будто нашел то, что искал, и выделил на экране имя человека, которого хасиды угробили в Бангкоке, — Самак Сангсук. Бросив на Тишу быстрый взгляд, он открыл главную страницу «Гугл» и набрал имя покойного в строке поиска. «Искомая комбинация слов нигде не встречается», — гласил ответ поисковой системы.
Уилл уже хотел громко выругаться, но слова застряли у него в горле. В коридоре скрипнули половицы. Затем еще раз. И еще.
Они с Тишей переглянулись. В доме явно кто-то был.
Воскресенье, 00:12, Манхэттен
Он ждал до последнего. И лишь когда свет в окнах погас, по-настоящему встревожился. Этот Монро был настолько одержим поисками жены, что трудно было поверить в его способность сейчас тихо-мирно улечься спать с чужой женщиной.
И потом, он боялся, что его обнаружили. Все-таки ему пришлось проторчать здесь довольно долго. Конечно, это Манхэттен, где всем на всех наплевать, но все же…
Решив больше не ждать, он набрал условный номер и попросил разрешения действовать.
— Хорошо. Но будь осторожен.
— Конечно, конечно…
— Да хранит тебя Господь.
Чтобы проникнуть в подъезд, ему пришлось подождать еще немного. Через несколько минут к дому подошла пожилая женщина с тяжелой сумкой, которая, очевидно, возвращалась из круглосуточного магазина. Он быстро перебежал дорогу, придержал перед ней дверь и вошел следом. Пока она проверяла свой почтовый ящик, он незаметно юркнул на лестницу, которая вела в подвал, и натянул на голову лыжную маску, закрывавшую лицо.
Из щели между полом и дощатой дверкой лился яркий свет и доносились звуки спортивного телерепортажа. Он вынул из кармана револьвер, наставил его на дверь и постучал.
Человек, открывший ему, испуганно отпрянул, увидев перед своими глазами вороненое дуло, и послушно поднял руки над головой.
— Умница. Веди себя хорошо, и никто тебя не обидит. Мне нужно попасть в квартиру на шестом этаже. В ту, что выходит окнами на улицу. Там живет одна цыпочка. Ты ведь ее знаешь, а?
Дворник впервые в жизни услышал подобное произношение. В Нью-Йорке так не говорили. Он с трудом разобрал то, что ему было сказано, а когда разобрал, потянулся рукой за дверь.
— Эй-эй, ты что там шаришь? Держи руки так, чтобы я их видел.
— Простите, простите… — торопливо проговорил Каладзе. — Я за ключом, вот смотрите!
На обратной стороне входной двери было прибито несколько крючков, на каждом из которых висел пронумерованный ключ. У дворника были запасные ключи от всех квартир.
Они вышли и стали подниматься. Время было позднее, но вызывать лифт все же было рискованно. Он решил, что будет лучше, если они поднимутся на шестой этаж по лестнице.
Перед дверью нужной квартиры дворник остановился и вопросительно на него посмотрел.
— Открывай!
Каладзе отпер дверь своим ключом, заглянул внутрь и тихо позвал хозяйку. Ответом ему было молчание. Тогда человек в лыжной маске зажег фонарик и, оттеснив дворника, проник в квартиру. Быстро осмотревшись, он отыскал дверь спальни и кивнул Каладзе.
— И эту тоже, только тихо.
Дворник потянул дверь за ручку, и та легко подалась. Человек в лыжной маске влетел в погруженную во тьму комнату с фонариком в одной руке и револьвером в другой.
— Лежать! — крикнул он и стал лихорадочно вертеться на месте, наставляя оружие во все углы попеременно.
Он толкнул ногой дверь в ванную и вполголоса выругался. Затем вышел из спальни и быстро обыскал всю квартиру.
— Ну что ж… мораль сей басни такова: всегда доверяй своей интуиции, — проговорил он наконец почти спокойно, обращаясь к перепуганному дворнику. — Что-то подсказывало мне, что они успели смыться. Так и есть.
Он повсюду зажег свет и произвел форменный обыск, стараясь ни на секунду не выпускать Каладзе из поля зрения. Включив компьютер Тиши, он вызвал на экран веб-браузер и, сверившись с его журналом, выписал в свой блокнот адреса всех сайтов, которые Тиша посетила в последние дни. Только сейчас Каладзе обратил внимание, что человек в лыжной маске работает в тесных кожаных перчатках.
Подойдя к журнальному столику, тот увидел небольшой блокнот с вырванным листком. Подняв его к свету, он легко сумел прочитать на первой же странице отпечатавшиеся следы записей, сделанных на вырванном листе. Это был нехитрый трюк. Его всегда поражало, почему люди часто забывали о таких простых вещах: если пишешь что-то в блокноте, а потом вырываешь листок — вырывай еще как минимум три, чтобы твое сообщение действительно никто не смог прочитать!
Подойдя к телефонному аппарату, он вызвал на экранчик номер последнего набранного телефона. Высветились цифры 1-718-217-5477-1-1-73667-274-341. Он аккуратно перенес их в свой блокнот и понял, что Монро звонил не на частный номер, а в справочную службу, ибо только этим можно было объяснить такое обилие цифр. Человек в лыжной маске присел на диванчик и набрал первые десять цифр, которые и были искомым телефонным номером.
— Спасибо, что дозвонились в справочную железной дороги Лонг-Айленда. К сожалению, все операторы в настоящий момент заняты. Если вы хотите перейти в режим получения автоматической справки, нажмите «один», если вы хотите…
Остальное было делом техники. Человек набрал единицу и перешел в режим автоответчика, затем еще раз — и перешел в режим получения справок о расписании, затем набрал код станции отправления 73667 и в дальнейшем нажимал именно те цифры, которые до него набирал Монро.
Через пару минут он узнал расписание трех ближайших электричек, которые отправлялись с Пенсильванского вокзала в Бриджхэмптон — ближайшую станцию к Саг-Харбору.
Человек в лыжной маске довольно ухмыльнулся и еще раз обвел комнату внимательным взглядом. Под одной из ножек столика что-то белело. Он поднял небольшой лист бумаги, на котором было написано:
«Уста праведника — источник жизни,
Уста же беззаконных заградит насилие».
Он положил листок в карман и подтолкнул Каладзе стволом револьвера к двери.
— Ну что, приятель, больше нам здесь делать нечего. Пошли.
Они направились к выходу из квартиры.
— Да, кстати, а что это ты вдруг на ночь глядя повез куда-то газетную тележку? Я видел, как ты ее пер. Да еще так натужно…
Рука Каладзе, уже взявшаяся было за ручку двери, непроизвольно дрогнула.
— Ты не дрожи, а лучше расскажи все как было.
Резко развернувшись, Каладзе ударил человека в лыжной маске по руке — револьвер выпал — и обрушился на него всей своей массой. В следующее мгновение оба оказались на полу. Каладзе первым сумел дотянуться до оружия, но тут же получил страшный удар кулаком прямо в пах. Из глаз его брызнули искры, и прежде чем он успел что-либо сообразить, человек в лыжной маске взгромоздился на него сверху, заломив ему обе руки за спину.
Отчаянно сопротивляясь, Каладзе вывернулся и попытался ударить своего врага локтем в лицо, но промахнулся. Свободной рукой он ухватился за лыжную маску и неожиданно легко стянул ее. А в следующий момент получил удар в живот и скорчился на полу.
Каладзе прикусил язык от боли и никак не мог вдохнуть. Военная служба, которую он проходил еще до эмиграции, осталась словно в прошлой жизни. Он давно уже не был тем выносливым молодым солдатом, способным бегать тридцатикилометровые кроссы по снегу и драться врукопашную с тремя противниками.
Враг поднялся на ноги и теперь молча нависал над ним, также пытаясь отдышаться. Может быть, он пожалеет его… В конце концов, Каладзе сделал все, о чем его просили, а его попытка оказать сопротивление была легко подавлена…
— Боюсь, старина, ты только что сделал большую ошибку, — упал на него сверху строгий голос.
Каладзе поднял голову и вдруг встретился взглядом со своим оппонентом. Тот был на вид гораздо моложе, чем показался вначале. И у него были изумительной красоты голубые глаза. Как у юной девушки или ребенка. Они источали какой-то небесный свет…
Впрочем, Каладзе не пришлось любоваться ими достаточно долго. Странный незнакомец вновь присел над ним, и в следующее мгновение Каладзе ощутил прикосновение ко лбу холодного вороненого дула…
Воскресенье, 04:14, Саг-Харбор, Нью-Йорк
Тиша и Уилл молча смотрели друг на друга, боясь не то что пошевелиться — даже вздохнуть. В доме явно кто-то был. Старые половицы в коридоре немилосердно стонали под тяжестью неизвестного тела. Кто-то медленно шел в сторону кухни.
Первым опомнился Уилл. Схватив из камина тяжелую кочергу и держа ее наперевес, он двинулся к выходу из кабинета. Тиша лишь проводила его взглядом.
Неизвестный прошел на кухню, и звук шагов оборвался. Через несколько секунд Уилл оказался у него за спиной, крепко сжимая в обеих руках свое оружие. Сердце в груди у него бешено колотилось, кровь стучала в висках.
Резко прыгнув вперед, он занес над головой неизвестного кочергу и крикнул:
— Не двигаться!
Несмотря на предупреждение, тот вздрогнул всем телом и, судорожно втянув голову в плечи, обернулся.
— Господи, Уилл! Какого черта?! Что ты делаешь?
— Папа!..
— Боже, ты меня напугал до смерти… Я думал, это грабители… — Старший Монро схватился за сердце и обессиленно навалился на край дубового стола. — Боже мой, Боже мой…
— Папа, я…
— Подожди, ничего не говори! Дай отдышаться! Господи, ты меня едва не убил…
Уилл и сам не сразу пришел в себя, а потом громко позвал Тишу. Та тут же появилась в дверях, и отец пораженно уставился на нее.
— Что, черт возьми, здесь происходит? Кто-нибудь может мне объяснить?! — воскликнул он.
Объяснял Уилл. Он рассказал обо всем по порядку. О странных текстовых сообщениях на мобильном. О Притчах Соломоновых. О ночном визите на работу. О слежке за домом Тиши. О бегстве в мусорном контейнере и поездке на «веселом молочнике»…
Отец слушал не перебивая и только прихлебывал горячий чай из большой кружки, которую любезно поставила перед ним молчаливая Тиша.
— Я сам виноват, — наконец произнес отец. — Надо было предупредить тебя, что я сюда приеду. Я тут со вчерашнего вечера. От тебя ни слуху ни духу, я не знаю, что и подумать… Решил развеяться у океана, подышать свежим воздухом… Вот и подышал, да! То, что ты держишь меня в полном неведении относительно своих поисков, Уилл, настоящее свинство! Да, Бет — твоя жена. Но не забывай, что я твой отец. Все мы — одна семья и должны держаться друг за друга. Нет, ты почему-то вбил себе в голову, что поиски Бет — твой личный крестовый поход, а всем остальным на это наплевать!
При слове «семья» Монро-старший быстро взглянул на Тишу, и та непроизвольно покраснела.
— Прошу прощения, что мы вторглись сюда, не предупредив вас… — сказала она еле слышно и посмотрела на Уилла. — Может, мы все-таки поспим хоть чуть-чуть, а?
— Разумеется! — тут же сказал отец. — Уилл, проводи даму в гостевую. Кстати, твоя комната тоже готова.
Это был намек. Отец четко и недвусмысленно дал понять, что Уилл и Тиша будут спать в разных комнатах и даже на разных этажах. Господи, неужели он всерьез подумал, что они с Тишей решили спать вместе?!. Неужели он всерьез думает, что Уилл способен так легко предать свою жену?!.
Но тут еще более страшная догадка закралась в его голову, и он побледнел. Может быть, отец подозревает его в том, что он сам организовал похищение Бет? Чтобы разом избавиться от жены и возобновить отношения со своей прежней подружкой?
Уилл стоял перед отцом и не знал, что сказать… Он негодовал на отца, а больше всего — на себя самого. Ведь что ни говори, а там, в квартире Тиши, он целовался с ней, всего несколько часов назад.
Покачав головой, он вслед за Тишей вышел на крыльцо. Она ждала его там, почти полностью укрывшись в тени. Словно прочитала все его мысли и теперь жалела о том, что приехала вместе с ним в Саг-Харбор.
Воскресенье, 00:33, Манхэттен
— Отличная работа, мой мальчик. Меня очень радует твое отношение к делу. — Голос в трубке был мягким и одновременно властным. — Нет, тебе не стоит пускаться в такой дальний путь. Ты мне нужен в городе.
— А как же они?
— Пусть переночуют там, меня это устраивает.
— Тогда что мне делать сейчас, сэр?
— Не думаю, что они надолго задержатся в Саг-Харборе. Они вернутся, мой мальчик, и очень скоро. А вернуться они могут только той же дорогой, какой уехали. Почему бы тебе не встретить их на Пенсильванском вокзале?
Воскресенье, 09:13, Саг-Харбор, Нью-Йорк
Он заснул с телефоном на подушке. Но спал так крепко, что не услышал мелодичного сигнала, раздавшегося в тот момент, когда пришло новое текстовое сообщение. Уилл метался на подушках, тяжело дышал и никак не мог вырваться из цепких объятий тяжелого сна.
Он долго стоял на лестничной площадке перед дверью собственной квартиры, о чем-то раздумывая. А когда наконец вошел, то увидел на кухне Бет. Она стояла у холодильника и прятала за спиной ребенка. То ли мальчика, то ли девочку — Уилл никак не мог разглядеть. На лице Бет были написаны одновременно страх и решимость. Она защищала этого ребенка, понял Уилл. «Так-так… Похоже, я знаю, кто это такой… Это мальчик N… Господи, точно он! Так, постойте-ка, а что это за звук? По кому из нас звонит колокол?..»
Он вынырнул из сна, как пловец выныривает на поверхность воды после долго погружения. Отбросив со лба мокрую прядь волос, схватился за телефон: «У вас 1 новое сообщение. fOrtY» («сОроК»).
Уилл вскочил с постели, наскоро оделся и бросился в комнату Тиши — одну из немногих в этом доме, окна которой выходили не на океан, а в ухоженный английский дворик.
Подумав о дворике, Уилл тут же вспомнил отца и их вчерашнюю встречу. А ведь и правда, еще секунда — и он опустил бы ему на голову кочергу. И возможно, убил бы. Родного отца. В панике и страхе…
— Подъем! — крикнул он, врываясь в гостевую комнату. Тиша, не открывая глаз и придерживая рукой одеяло, присела на постели. — У меня новости, смотри! Сорок!
— Сорок новых сообщений? — вяло произнесла она, приоткрыв один глаз.
— Нет, одно, но тут написано «сорок». Да смотри же!
Он ткнул ей телефон чуть не в лицо.
— Так, так, вижу… Почему он так странно написал это слово?
— Хороший вопрос! Я сам хотел тебе его задать! Слушай, шифровальщик, разберись с этим сообщением, а мне надо срочно позвонить, хорошо?
Он взглянул на часы. Половина десятого… В его почтовом ящике за ночь не прибавилось ни одного нового письма. Разумеется, люди из Краун-Хайтса не поверили, что он успокоился. Иначе бы не стали подсылать к нему парня в бейсболке, который пас его весь вчерашний вечер.
Половина десятого. Если повезет, в редакции уже кто-то будет. Господи, хорошо бы это был Энди! В иностранном отделе работали целых четыре секретаря. Троих Уилл не знал даже по именам, а с Энди находился в приятельских отношениях. Пару раз они стояли в очереди в столовой и даже однажды пили пиво в ближайшем пабе. Парень был всего на пару лет младше Уилла, но смотрел на него чуть ли не как на учителя и наставника. Энди был родом из Айовы — этакий провинциальный увалень с весьма оригинальным чувством юмора, который сразу пришелся Уиллу по душе.
— Иностранный отдел.
— Энди?
— Вроде бы.
— Слава Аллаху!
— Уилл, это ты?
— Я, а что у тебя с голосом?
— Да как тебе сказать…
— Выкладывай, Энди!
— Если бы я верил каждой сплетне…
— Так, уже интересно.
— Понимаешь, кто-то пустил слух, что тебя здесь вчера застукало начальство. И что, мол, ты прилежно трудился во внеурочное время, но не за своим столом… Такая штука. Когда мне об этом сказали, я ответил: «Уилл — настоящий работяга, не то что вы, лодыри, и если ему не хватает для работы одного стола, не будет никакого преступления, если он начнет пахать сразу на трех!»
— Спасибо, Энди, дружище.
— Так это правда?
— Отчасти.
— Нормально, старина… Оно конечно, карьера — святое дело…
— Послушай, Энди, будь другом, помоги! Мне нужен телефон нашего человека в Бангкоке.
— Джона Бишопа? Ему сейчас все звонят, он стал настоящей звездой. Ты хочешь взять у него интервью?
— Погоди, почему ему звонят?
— Ну как же! Ты в курсе, что полиция обложила всю еврейскую общину Бруклина? Вот вроде бы ребята… с виду мухи не обидят, а поди ж ты — убили человека в Бангкоке! Это сегодня было в городских новостях. Уолтона работа.
— Уолтона? Ага, ну ясно, конечно, чья же еще… — пробормотал Уилл, вспомнив, где он нашел свой рабочий блокнот.
— Кстати, Уилл, Уолтон пытался отвертеться. Мол, выходные и все такое. И тебя предлагал, между прочим. Но ему было четко сказано, что ты, мол, недоступен.
— В каком смысле?
— В прямом. Ему сказали, что в ближайшие пару дней он тебя на работе не увидит.
— Прямо так и сказали?
— Ага. Послушай, Уилл, что там у тебя за дела? Ты заболел или что-то пишешь? Может, накурился чего, а? Признайся, старина, накурился!
Он видел, что Энди отшучивается, пытаясь скрыть неловкость, возникшую, когда Уилл честно дал понять, что его накануне действительно застукали за чужим столом. А Уилл тем временем озабоченно кусал губы. Выходит, его действительно мягко отстранили от работы. На время или навсегда?.. О нем сейчас шушукаются на всех этажах. А впрочем, какое ему дело до всего этого сейчас, когда речь идет о жизни Бет?
— Нет, Энди, ничего я не курил. Впрочем, ситуация действительно выглядит странной. Я тебе потом все объясню… как-нибудь…
— Ловлю на слове. Итак?
— Дай мне номер Бишопа. Лучше всего — мобильный.
— Не вопрос. Только помни, что они на двенадцать часов опережают наше время. Там уже ночь, наверно.
Уилл записал номер, лаконично поблагодарил друга и быстро повесил трубку. У него сейчас не было времени размышлять о том, что рассказал ему Энди. Хотя он отлично знал, что сегодня все молодые сотрудники и стажеры газеты только о нем и будут говорить, тайно злорадствуя в связи с внезапным крушением его карьеры, которая еще три дня назад казалась такой блестящей.
— Слушаю.
— Привет, Джон, это Уилл Монро из городских новостей. Я не вовремя?
— Привет, Уилл. Я двое суток на ногах, всего минуту назад сдал очередной материал и уже взбиваю подушку. С чего ты взял, что звонишь не вовремя?
— Извини, я постараюсь не отнять у тебя много времени. Слышал, что с тобой уже связывался Уолтон из нашего отдела, но у меня несколько другое дело, так что не подумай, что мы с ним терзаем тебя на пару.
— Так, понял. Дальше.
— У меня та же тема, но, так сказать, другой ее поворот. — Это была откровенная ложь, в которой Бишоп при желании мог его легко уличить. Уиллу оставалось лишь надеяться, что Бишопу не придет это в голову. У него сейчас и своих забот хватает. — Понимаешь, меня интересует тот человек, которого у вас там убили… Господин Сангсук.
— Господин Самак, если уж на то пошло. На Востоке фамилия идет первой. Возьми, к примеру, Мао Цзэдуна. Ну как бы то ни было, а про этого парня я уже написал все, что можно было написать. Ты открывал утреннюю газету?
Уилл про себя чертыхнулся. И действительно, что ему мешало…
— Откровенно говоря, не успел. Мне не терпелось набрать твой номер, потому что… Словом, один мой источник среди нью-йоркских хасидов…
— У тебя там есть источник? — быстро переспросил Бишоп, и Уилл почувствовал, что отношение к нему моментально изменилось. Даже слабый намек на получение интересной информации способен превратить самого наглого репортера в дружелюбного собеседника. — Что тебе сказали?
— Тебе это покажется странным. Мне самому показалось. Ну, короче, мне посоветовали хорошенько покопаться в биографии убитого.
— А что в ней копаться? Денежный мешок он и есть денежный мешок.
— Все это так, но мой источник, — Уилл снова употребил это магическое слово, — предполагает, что, если обратить на его биографию особое внимание, можно узнать нечто весьма и весьма любопытное, к тому же проливающее новый свет на версии о совершенном убийстве.
— Так-так… Ну, видимо, имеется в виду, что он подворовывал. А кто тут не подворовывает, позволь тебя спросить? Это Восток! Коррупция здесь в порядке вещей!
Уилл прерывисто вздохнул и пошел в решительную атаку.
— Имелось в виду нечто как раз противоположное. Насколько я понял, мой источник намекал на некие положительные черты личности убитого. И не на то, что он, скажем, занимался благотворительностью. А на нечто большее, выходящее из ряда вон…
— А именно? Послушай, Уилл, уверен ли ты, что мы говорим об одном и том же человеке?
— Уверен. Что именно нужно искать, я не знаю. Я лишь передал тебе то, что мне было сказано в Краун-Хайтсе. Этот человек сказал, что как только мы наткнемся на это, оно нам многое объяснит. Ну вот… Собственно, я думал тебе помочь.
— Здесь уже почти ночь.
— Я знаю. С другой стороны, наверняка кто-то из его родственников или друзей еще не спит. Как думаешь?
— Ну… есть тут у меня парочка номеров. Спасибо, дружище. Если я раскопаю что-то новенькое, с меня виски.
— А как я об этом узнаю?
— Все, что я тут кропаю, моментально уходит по телетайпу в наш иностранный отдел.
Они тепло попрощались, и Уилл повесил трубку. Что ж, если Джон ничего не найдет, он обозлится и пожалуется на Уилла начальству. И это может стать последней каплей, которая переполнит чашу терпения Таунсенда. Глядишь, и через недельку Уилл снова окажется в тесной редакции «Берген рекорд». Если, конечно, его туда возьмут…
Он быстро набрал номер Энди и попросил того немедленно передавать ему все, что придет в ближайшие часы от Бишопа.
— Спасибо за вкусный завтрак!
— Черт, извини, я тут звонил…
Тиша стояла на пороге комнаты и небрежно помахивала листком, вырванным из блокнота.
— Звонки закончились?
— Да. Тебе удалось это расшифровать?
— Как сказать. Моя первая версия — о том, что парень просто случайно нажал не ту кнопку, — была с негодованием отвергнута через пять минут. Отправитель, кто бы он ни был, до сих пор проявлял удивительную аккуратность и ничего не делал без тайного смысла.
— И что?
— И тогда я взглянула на сообщение по-новому. Мы получили слово «сорок», в котором две буквы — вторая и последняя — набраны в верхнем регистре. Тогда я подумала, что, может быть, он на самом деле хотел передать нам два слова?
— Какие?
— Первое — «сорок», второе — «ок».
— Тиша, я тебя умоляю…
— Согласна, эта версия тоже никуда не годится. И тогда я поняла, что слов на самом деле три: «сорок», «два» и «пять».
— Ну и что из этого следует, черт побери?
— Но здравом размышлении я пришла к выводу, что нас посылают на угол Сорок второй улицы и Пятой авеню.
— Там Публичная библиотека.
— Именно! Я…
Тиша замолчала на полуслове. Уилл проследил за ее взглядом и увидел вошедшего в комнату отца.
— Какие-нибудь новости?
— Мы получили очередное сообщение. Оно отсылает нас к Публичной библиотеке.
— Может, тебе там назначили встречу? Будь осторожен, Уильям.
— Не уверен, что речь идет о встрече. Пока нам сообщили только адрес. Угол Сорок второй улицы и Пятой авеню. Это все.
— Готов подбросить вас до станции. Не благодари.
Едва он произнес эти слова, как телефон Уилла вновь ожил.
«DARE ТО BE A DANIEL» («Стань Даниилом»).
Уилл молча показал сообщение отцу, потом Тише.
— Мне кажется, я понимаю, о чем идет речь, — вдруг сказал отец. — Что сделал библейский Даниил?
— Вошел в пещеру ко львам.
— Правильно. А что мы обнаружим при входе в нью-йоркскую Публичную библиотеку?
— Точно! Два каменных льва… Но что нам предлагается с ними сделать?
— Все гораздо проще! Он всего лишь хочет, чтобы мы сходили в библиотеку, — нетерпеливо бросила Тиша. — В первом сообщении сообщил адрес, во втором уточнил, куда именно нужно войти.
Телефон вновь завибрировал: «У вас 1 новое сообщение».
Уилл торопливыми нажатиями кнопок вызвал на экран текст. Отец и Тиша смотрели ему через плечо.
«THE FRUIT WILL BE DISCOVERED IN THE ORCHARD OF POMEGRANATES» («Фрукт будет найден в гранатовом саду»).
— Если это новое уточнение, то я должен сказать, что этот тип очень любезен… — желчно пробормотал Уилл. — Черт, едва в конце туннеля забрезжил свет, как мы вновь оказались в тупике!
— Погоди, погоди… Это что-то означает… Всего лишь шифр, который надо разгадать. Нас ли этим испугать?
— Я слушаю твою версию, Тиша.
— Поехали, иначе опоздаете на утренний поезд, — предложил Монро-старший.
В дороге Тиша молчала, преувеличенно сосредоточенно выводя в блокноте какие-то каракули. Уилл не спускал с нее напряженного взгляда. Исписав один листок, Тиша вырвала его, скомкала и отдала Уиллу, а сама принялась за новый. Уилл недовольно сопел.
Время от времени Тиша поднимала на него глаза, и они вновь возвращались к разговору, который вели с короткими перерывами вот уже почти двое суток. О том, что случилось с Уиллом в пятницу. По каким улицам в Краун-Хайтсе он ходил, что видел, с кем говорил. Уилл терпеливо повторял все снова и снова, Тиша задумчиво кивала и вновь опускала суровый взгляд в блокнот.
Озарение пришло, когда они проехали Флэтбуш-авеню и Форрест-Хиллз.
— Ну, как я и говорила, все довольно просто. Это шарада, какие часто публикуют газеты у тебя на родине. — Уилл живо припомнил далекие воскресные вечера, проведенные в постели с Тишей, когда она в перерывах между сексом с увлечением читала английскую прессу. — Меня натолкнули на это слова «будет найден». Так принято говорить в шарадах: «А следующая подсказка будет найдена в холодной реке». Имеется в виду, что нужная нам вещь отыщется в «гранатовом саду», но не в прямом смысле, а в переносном.
— Так, и что?
— Тебе известно, что такое «Pardes Rimonim»?
— Впервые слышу это идиотское словосочетание.
Тиша хмыкнула.
— Это «гранатовый сад» на иврите.
— И что это нам дает?
— Давай сходим в библиотеку и узнаем.
Воскресенье, 14:23, Манхэттен
Каменные львы равнодушно взирали на толпы людей, жаждущих просвещения и переступавших порог библиотеки в этот воскресный день. Они просто выполняли привычную работу — сторожили вход в хранилище мудрости и знаний.
Уилл любил здесь бывать, его всегда неосознанно тянуло сюда, особенно в первые годы работы в Нью-Йорке. И лишь позже он сумел разобраться, в чем была причина. Живи в Англии, он считал себя молодым человеком весьма прогрессивных взглядов. Однако, оказавшись по другую сторону океана, в железных челюстях Манхэттена, внезапно обнаружил, что не может жить без старой архитектуры. Его мучила отчаянная ностальгия по атмосфере, которая окружала его с детства. В Англии даже самая неприметная деревушка может похвастаться церковью, построенной восемь — десять веков назад. Здесь же не было зданий даже вполовину моложе. Уилл первое время чувствовал себя в Нью-Йорке человеком, потерпевшим кораблекрушение и выброшенным волной на берег необитаемого острова.
Ему еще крупно повезло, что он оказался именно в Нью-Йорке. Здесь, как и в Бостоне и Филадельфии, все же сохранилось нечто не принадлежавшее двадцатому веку. И здание Публичной библиотеки было одним из этих редких островков старины. Оно смотрелось здесь настолько неуместно, что, казалось, какой-то неведомый джинн из восточной сказки из прихоти перенес его сюда из Лондона или Оксфорда.
Когда они уже входили в библиотеку, Уилл принял еще одно сообщение, которое гласило: «3 TIMES I KISS THE PAGE» («Трижды целую я страницу»).
Таким образом, им оставалось отыскать книгу, в названии которой содержались слова «Pardes Rimonim», после чего им предлагалось… поцеловать определенную страницу в ней?
Охваченная нетерпением Тиша буквально ворвалась в небольшой зал, отведенный целиком под «еврейский сектор» книгохранилища. Она сказала библиотекарю, какую книгу они ищут, и, затаив дыхание, стала ждать ответа. Молодой человек, пожевав губами, переспросил:
— Вы имеете в виду манускрипт 1591 года, который называется «Pardes Rimoni»? — Тиша и Уилл мгновенно переглянулись, а библиотекарь продолжил: — Это очень редкая книга. Боюсь, что без санкции смотрителя зала или его заместителя вам не удастся ее получить. Приходите завтра.
— Она нужна нам сейчас!
— Доступ к такого рода единицам хранения возможен только по специальным разрешениям. Их выдают смотритель зала или его заместитель. Мне очень жаль.
— А кто это там? — вдруг спросила Тиша, перегнувшись через конторку и показывая пальцем на женщину, которая сидела за приоткрытой дверью и пила кофе.
— Это заместитель смотрителя. У нее обеденный перерыв…
— Эй! Можно вас на минутку? Эй!!
Многочисленные посетители библиотеки стали испуганно оглядываться на Тишу, которая чуть не села на конторку библиотекаря верхом, кричала и размахивала руками как ненормальная. Заместитель смотрителя некоторое время пыталась не обращать на Тишу внимания, но в конце концов ей пришлось подойти, чтобы прекратить безобразие.
В конечном итоге они добились того, что им было нужно. Тиша заполнила специальную анкету, в которой указала свое имя и адрес, и отдала в залог удостоверение личности. Заместитель смотрителя удалилась на несколько минут, а когда вернулась, в руках у нее был искомый манускрипт.
— Пожалуйста, — ровным голосом произнесла она, водружая книгу на высокий пюпитр и фиксируя ее там особыми прищепками.
Тиша хищно приблизилась к древней книге, на ходу вынимая из кармана блокнот и ручку, но в последний момент едва не наткнулась на решительно выставленную ладонь.
— Прошу прощения, никаких чернил. Только карандаши.
— Ой, извините. Конечно, конечно… Уилл, дай сюда карандаш. Спасибо вам огромное, мы ее скоро вернем.
— А я не собираюсь никуда идти. Я буду стоять рядом с книгой до тех пор, пока вы не закончите, с ней работать. Потом я ее унесу. Таковы правила.
Тиша торопливо кивнула, уже почти забыв о существовании заместителя смотрителя. Взгляд ее был прикован к книге — настоящему реликту ушедшей эпохи. Это было произведение искусства, вручную созданное книжником из Кракова. На хрупких страницах ее лежала печать столетий. Руки у Тиши дрожали, она все никак не могла заставить себя прикоснуться к святыне.
Уилл, перегнувшись через ее плечо и то и дело бросая настороженные взгляды в сторону заместителя смотрителя, шепнул Тише на ухо:
— Послушай, ты уверена, что тот, кто прислал сообщение, действительно имел в виду, что нам нужно будет поцеловать какую-то страницу? Может, это какой-то религиозный ритуал?
— Евреи действительно иногда целуют свои книги. Например, когда случайно уронят их на пол. Но именно книги, а не отдельные страницы. И не три раза, а один, — не отрывая глаз от раскрытого манускрипта, отозвалась Тиша. Наконец, она решилась и осторожно перевернула страницу.
Уилл тем временем вынул свой блокнот и записал в нем: «3 раза», «трижды», «3 х». Может быть, букву I следует понимать как цифру 1? И что тогда получается? «3x1 = 3». Бессмыслица…
Он вновь окинул внимательным взором то, что написал, и… вздрогнул. Ему вдруг вспомнился мистер Макгрегор, седобородый преподаватель латинского языка в гимназии, который любил придумывать для своих подопечных целые викторины, прививая им умение с ходу читать латинские цифры.
Уилл торопливо вывел на чистом листке «ххх», заменившее слова «три раза». Затем «i», заменившее «я». Затем «х», заменившее, «целую»[24]. Ну конечно! Уилл снова призвал на помощь воспоминания. Когда Бет впервые поставила в конце эсэмэски, адресованной ему, значок «х», он, помнится, целый час прыгал от радости как сумасшедший и покрывал экранчик мобильного исступленными поцелуями…
Затем Уилл записал получившуюся комбинацию: «xxxix».
— Ну-ка открой тридцать девятую страницу, — шепнул он Тише.
Та стала осторожно перелистывать книгу, робко прикасаясь к ней кончиками пальцев. Уилл едва удержался, чтобы не выхватить у нее из рук манускрипт и не раскрыть его сразу на нужной странице. Его остановило лишь присутствие заместителя смотрителя зала.
— И что же мы видим? — негромко и задумчиво произнесла Тиша.
Их взглядам открылся странный рисунок, удивительно похожий на какую-то сложную химическую формулу — десять кружочков, соединенных между собой линиями, образовывали замысловатую геометрическую фигуру.
Внутрь каждого кружка было вписано слово. Шрифт был настолько мелкий, что Уилл, лишь прищурившись, понял, что это иврит.
— Тиша, я весь превратился в слух…
Та неотрывно вглядывалась в рисунок, нежно водя по кружкам подушечкой указательного пальца.
— Подожди, дай мне разобраться…
— Разбирайся быстрее, прошу тебя. Я сейчас лопну!
Она наконец обернулась к нему.
— Ну это… главный рисунок всей каббалы.
— Каббалы? Это про которую пела Мадонна?
Тиша презрительно фыркнула.
— Мадонна — это Мадонна. Ее песни имеют такое же отношение к каббале, как утренник в детском саду к «Метрополитен-опера». Каббала — тайное мистическое учение в иудаизме о мироздании и проявлениях Всевышнего. Древняя форма знания, закрытая от многих людей, включая самих евреев. К изучению каббалы допускаются только мужчины в возрасте не моложе сорока лет.
— А что означает вот эта картинка?
— Это основа основ. Древо Жизни.
— Господи…
— Ты прав. Иудеи полагают, что Древо Жизни изображает самого Всевышнего. Рисунок поделен на десять частей, каждая из которых являет собой «сфироту», атрибут Божественной Души. — Она ткнула пальцем в самый нижний кружок: — Смотри, все начинается с «мальхута». Это означает «царство», и его следует понимать как власть земную. Теперь поднимемся на второй уровень: «йесод» — «основание», «ход» — «слава» и «незах» — «вечность». Дальше идут сефиры «тиферет» — «красота», «гевурах» — «суждение» и «гесед» — «милосердие». А на самом верху кроны Древа мы видим «бина» — «понимание», «хохма» — «мудрость» и «кетер» — «венец», под которым подразумевается нечто вроде божественной сущности.
— Другими словами, мы узрели сейчас лик Божий?
— Именно.
Уиллом овладело странное чувство благоговения. Неужели этим кружочкам, выведенным от руки много столетий назад, действительно придавался столь сакральный смысл?..
— Кстати… — Тиша вдруг усмехнулась. — Многие знатоки каббалы полагают, что Господь создал наш мир исключительно с целью узреть самого себя.
— Не понял…
— Все началось с того, что на свете был один только Бог. И не было ничего, кроме Бога. И Бог не мог себя увидеть. Он не мог посмотреть на себя со стороны, потому что никаких сторон не было. Он не мог нигде увидеть своего отражения, потому что у него не было зеркала. Он был един, вечен и бесконечен. В какой-то момент желание узреть самого себя настолько овладело им, что он решил пойти на жертву и сделаться меньше, чем остальной мир, чтобы освободить место под что-то другое. А до этого момента, как говорят знатоки, «у лица не было лица».
Уилл завороженно молчал и все смотрел на Древо Жизни. Как глубоко им с Тишей придется копнуть, прежде чем они увидят путь к спасению Бет… Охваченный внезапным раздражением, он достал из кармана мобильный, быстро набрал ответ их таинственному отправителю: «Мы в библиотеке. Смотрим на рисунок. Что дальше?» Он машинально глянул на встроенные в мобильный часы. Полчетвертого. В Бангкоке ночь. Если Бишоп что-то раскопал, значит, он уже должен был написать. Уилл включил карманный компьютер и открыл свою почту. От Энди ничего.
— Слушай, — шепнул он Тише, — я отлучусь на улицу позвонить. Вернусь минут через пять — десять.
— Купи мне чего-нибудь попить.
Выбравшись из библиотеки, Уилл тут же набрал номер Энди.
— О, Уилл, легок на помине! Только что про тебя вспомнил. Извини, дружище, ты ведь просил сразу отправить тебе то, что придет от Бишопа, а я замотался…
— Он прислал что-то новое? Энди, черт, я же тебя как человека просил!
— Ну что мне теперь, прыгать с двадцатого этажа? Я же извинился! Сейчас, сейчас… Куда я, черт, задевал эту заметку…
Уилл нетерпеливо расхаживал взад-вперед вдоль крыльца.
— О, нашел. Слушай, только я буду опускать эти их местные имена и названия, а то мы тут до ночи с тобой проговорим! Итак…
«Джон Бишоп, Бангкок.
Самак Сангсук был оплакан и похоронен накануне теми немногими, кто знал его лично, и тысячами тех, кто никогда не видел в глаза… Напомним, что погибший расстался с жизнью при весьма запутанных обстоятельствах и эхо его убийства докатилось даже до Нью-Йорка… Он принадлежал к местной финансовой элите… Заработал гигантское состояние на торговле недвижимостью и туристическом бизнесе…»
— Дальше! — нетерпеливо бросил Уилл в трубку.
«…Однако, как стало известно, он был популярен не только в кругу сильных мира сего, но и у местных бедняков, которые даже прозвали его „провожатым“. Выяснилось, что у господина Самака Сангсука имелось в жизни довольно странное хобби, которое не приносило ему дохода, скорее напротив, стоило немалых денег. Коротко говоря, он занимался тем, что хоронил за свой счет неимущих…
…Его знали во всех окрестных моргах и больницах. Как только умирал нищий или бездомный, о прахе которого некому было позаботиться, сотрудники морга тут же связывались с мистером Самаком, и тот всегда оплачивал проводы умершего в последний путь…»
Уилл почувствовал, как сердце его забилось быстрее.
— Уилл? Ты еще там?
— Да, давай дальше!
«…B прежние времена нищие в буквальным смысле слова умирали под забором, и трупы их обгладывали крысы и бродячие собаки. В окрестностях Бангкока есть места так называемых братских захоронений, где вповалку, друг на друге, лежат останки тысяч и тысяч несчастных. Всему этому мистер Самак положил конец. В одиночку. Известно, что часто он не только оплачивал похороны, но и организовывал настоящие похоронные процессии, „Благодаря ему, — как признался мне в разговоре один из врачей, — в последние годы в нашем городе ни один человек не ушел из жизни недостойно“».
Этого Уиллу было более чем достаточно. Попрощавшись с Энди, он бросился обратно в библиотеку. Итак, сначала Макрей. Потом Бакстер. И вот теперь Самак. Все трое — праведники. Всех троих убили. К черту совпадения!
На углу библиотеки он забежал в магазинчик и купил колы. Сейчас он расскажет обо всем Тише и насладится выражением ее лица. А потом… а потом она поделится с ним сделанными из услышанного выводами, и будь он проклят, если это не поможет им продвинуться вперед в деле спасения Бет!
Внезапно Уилл замер на месте и быстро обернулся. На тротуаре стоял высокий мужчина в серой толстовке с натянутым на самые глаза капюшоном. Уилл припомнил, что видел его раньше — когда только вышел из библиотеки, чтобы поболтать с Энди. С тех пор мужчина не двинулся с места. И смотрел прямо на Уилла. Когда тот обернулся, мужчина сделал запоздалое движение в сторону, пытаясь укрыться за деревом, но не успел. С полминуты они молча смотрели друг на друга, а потом неизвестный мужчина сделал шаг вперед.
Уилл бросился бежать.
Воскресенье, 15:51, Манхэттен
Уилл взлетел по ступенькам крыльца и скрылся в вестибюле. Он не оборачивался, да в этом и не было необходимости: он отчетливо слышал за своей спиной торопливые шаги. Бросившись к ближайшей лестнице, Уилл, прыгая через три ступеньки, покрыл расстояние до второго этажа и тут только позволил себе посмотреть вниз. Человек в сером капюшоне быстро шел по вестибюлю в сторону лестницы.
Оглядевшись по сторонам, Уилл увидел вход в зал, где размещались библиотечные каталоги. Метнувшись туда, он перешел на шаг, опасаясь шумом привлечь внимание преследователя. Хотя теперь ему казалось, что тот слышал даже громкий стук его сердца.
Пройдя весь зал, Уилл увидел неприметную дверку и, открыв ее, оказался в маленькой глухой комнатке, где не было ничего, кроме ксерокса и кадки с пальмой. Обернувшись, он тотчас увидел своего преследователя, который стоял в дверях каталожного зала и внимательно осматривал проходы между стеллажами.
Слева от Уилла были тяжелые двустворчатые двери с табличкой «Для служебного пользования». Распахнув их, он оказался в библиотечной столовой. Протиснувшись между столиками под изумленными взглядами обедающих сотрудников библиотеки, Уилл выскочил на другую лестницу, которая вела вниз. Здесь он чуть не столкнулся с пожилой женщиной, которая поднималась ему навстречу, сгибаясь под тяжестью компьютерного монитора. Уилл подался вправо, и она тоже подалась вправо, он уклонился влево — и она невольно сделала то же самое. На лице женщины мелькнул испуг. Тогда Уилл попытался проскользнуть между ней и перилами, но, разумеется, задел ее локтем… В следующее мгновение монитор рухнул на каменные ступени, и стекло его взорвалось сотнями мелких осколков.
Не оборачиваясь, Уилл помчался вниз и вновь оказался в вестибюле, но в другой его стороне. Внимание его привлекла высокая стойка, за которой располагался гардероб. Пожилая женщина, принимавшая у посетителей библиотеки верхнюю одежду, как раз отвернулась. Воспользовавшись этим, Уилл одним прыжком перемахнул через стойку, врезался в густой лес вешалок с пальто и куртками и, не удержавшись на ногах, упал на четвереньки. Охваченный паникой, Уилл быстро пополз вперед, пока не ударился лбом о стенку. Сел, прислонившись к ней спиной, и замер. Кровь оглушительно стучала в висках. Лишь спустя несколько минут, когда он отдышался, до его слуха донеслись приближающиеся шаги гардеробщицы. Та размашистыми движениями раздвигала одежду в поисках нужного пальто и в конце концов оказалась прямо напротив той вешалки, под которой сидел Уилл. Если она его увидит, ему конец…
Уилл зажмурился и затаил дыхание. Гардеробщица сняла с вешалки детскую курточку и шаркающей походкой стала удаляться. Осторожно выглянув из своего укрытия, Уилл увидел преследователя, который стоял за стойкой гардероба и медленно поворачивал голову, осматриваясь по сторонам.
«Со следа сбился? Ах ты, бедненький…»
Сейчас он уйдет, и через пару минут можно будет вылезти отсюда. Уилл облегченно выдохнул и стал отсчитывать секунды.
В тот самый момент, когда он уже сделал было движение, чтобы подняться, из темноты протянулась рука и схватила его за шиворот. Приглушенно вскрикнув, Уилл попытался оторвать ее от себя, но безуспешно. В какой-то миг, охваченный паникой, он решил даже, что это не рука, а металлический щуп, каким луноходы собирают на поверхности спутника Земли образцы пород…
Дважды Уилл предпринимал отчаянные усилия освободиться и дважды терпел неудачу. Вторая попытка закончилась тем, что дьявольски сильная рука незнакомца на мгновение отпустила его, но лишь затем, чтобы заехать ему кулаком в челюсть, после чего вновь вцепилась в рубашку Уилла.
Голова Уилла наполнилась звоном, и он ослабил сопротивление. Через пару секунд его уже вытащили из укрытия на свет божий, словно сосиску из хот-дога. Он впервые взглянул в глаза своему врагу и… сразу его узнал.
Воскресенье, 15:56, Манхэттен
— Какого черта?! Почему ты от меня бегал? Я просто хотел поговорить!
— Поговорить?! Ты просто хотел поговорить? А какого дьявола ты крался за мной, как дикий зверь?! Господи Иисусе…
Уилл наконец оторвал от своей рубашки чужую руку и пытался теперь восстановить сбившееся дыхание.
— Я не решался подходить к тебе, пока ты был с этой женщиной. То, что я хотел сказать, касается только тебя. Я просто не хотел ставить тебя в неловкое положение перед ней!
— Прекрасно! Как вы учтивы, сударь! Жаль, у меня нет шляпы с пером, а то бы я непременно перед вами раскланялся! — Уилл без сил повалился на шаткий стул, который, очевидно, принадлежал гардеробщице. — Какого дьявола, Сэнди? Что происходит? Хотя прошу прощения… может быть, не Сэнди, а Шимон?
— Шимон Шмуэль. Но можешь звать меня Сэнди — я вижу, что тебе так проще.
— Покорнейше благодарю!
— Извини, что пришлось тебя ударить. Ты отбивался как сумасшедший. Я не хотел, честно. Но я не для того прошел полгорода, чтобы ты в конце концов от меня удрал. Мне действительно нужно с тобой поговорить. Кое-что случилось.
— Кое-что случилось? Позволь напомнить тебе, дружище, что для меня это «кое-что» случилось уже давно! Мою жену похитили, меня самого чуть не утопили в ледяной луже, ваши обезумевшие раввины убили ни в чем не повинного бангкокского бизнесмена, а в довершение всего тебя приставили ко мне в качестве шпиона, и ты таскался за мной целые сутки — до тех пор, пока не представился удобный шанс заехать мне по морде!
— С чего ты взял, что я хожу за тобой целые сутки? Ты спятил?
— Сэнди, не надо. Я заметил тебя, еще вчера. Извини, что не помахал тебе рукой.
— Где? Ты не мог вчера меня видеть! Я начал искать тебя только сегодня. Вчера я был в Краун-Хайтсе!
— А кто это, интересно, ходил за мной от самого здания «Нью-Йорк таймс» как привязанный? Кто торчал под окнами моей подруги весь вчерашний вечер? Извини, Сэнди, но ты — мой главный кандидат, потому что других у меня просто нет!
— Клянусь, это был не я! Собственно, еще вчера у меня не было причин искать тебя и тем более следить за тобой.
— Что ты хочешь этим сказать?
— То, что все случилось этой ночью! А я сам узнал об этом только утром!
— Что случилось? О чем ты узнал? Дьявол, я ничего не понимаю!
— Понимаешь… Юзеф Ицхак…
Едва Сэнди произнес это имя, как Уилл вздрогнул и впервые внимательно вгляделся в лицо Сэнди, все еще полуприкрытое глухим капюшоном. Глаза молодого иудея были красными и припухшими. Уилл готов был поклясться, что еще час назад Сэнди рыдал как маленький ребенок.
— Что — Юзеф Ицхак? — не своим голосом переспросил Уилл.
— Он мертв. Его убили. Зверски убили.
— Боже правый! Где? Когда?
— Я не знаю. Его нашли мертвым в переулке возле шуля. Было еще светло. Он, похоже, торопился на утреннюю молитву. Но не дошел. Его шарф был весь пропитан кровью. Весь, Уилл, понимаешь? Хоть выжимай…
— Я не верю своим ушам. Я просто не верю своим ушам, Сэнди! Кто же это его?..
— Ума не приложу. Гадать бесполезно. Но Сара-Лея — ты помнишь ее, это моя жена — сказала, чтобы я нашел тебя и рассказал обо всем. Она считает, что это как-то связано с тобой.
— Со мной? Она что, думает, что это я?..
— Да нет! Кто сказал, что это ты?! Она лишь предполагает, что гибель Ицхака как-то связана с тем, что стряслось с тобой в пятницу.
— Ты ей все растрепал?
— Я рассказал ей, что знал, а знал я не много. Но жена Юзефа — ее родная сестра. Понимаешь, Уилл? Юзеф был родня мне. Мы — одна семья.
В глазах его вновь блеснули слезы.
— А что Юзеф рассказал своей жене?
— Только то, что он встречался и говорил с тобой. Он сказал, что все случившееся имеет какое-то особое значение. Нет-нет, он сказал не так… Он сказал, что ты поневоле оказался втянут в нечто ужасное. Вот его точные слова.
— А еще он ей что-нибудь говорил?
— Еще он очень надеялся, что ты все поймешь. И тогда будешь знать, как себя вести.
Уилл сидел сгорбившись на стуле, машинально потирая едва не вывихнутую челюсть и безуспешно пытаясь собрать разбегающиеся мысли. Сначала ему намекнул на это ребе… А теперь Юзеф… Уже из могилы… «В этой игре задействованы силы, которые неизмеримо могущественнее нас с вами, вместе взятых. Речь идет о том… чего род людской боялся в течение последней тысячи лет…» И почему Юзеф так надеялся, что он сможет понять это?.. Еще никогда в жизни Уилл не чувствовал себя таким растерянным и сбитым с толку. Да, он смог кое-что разузнать о Макрее, Бакстере и Самаке… Все трое совершили благодеяния и затем расстались с жизнью… Да, он сумел уловить связь между всем этим и библейскими Притчами… А теперь вот еще с Тишей они наткнулись на мистический рисунок из каббалы…
— Черт, там же сейчас Тиша! Пошли со мной, быстро!
Уилл бросился из гардероба на лестницу, слыша за спиной торопливые шаги Сэнди. Господи, как он мог о ней забыть?! Как мог оставить ее одну?!
Уилл вихрем влетел в «еврейский сектор». Пюпитр на месте, но книги не было. Заместителя менеджера тоже. А заодно и Тиши. Не сдержавшись, Уилл изо всей силы саданул по пюпитру кулаком.
Боже, какой он идиот! Похитители увели у него из-под самого носа уже двух женщин, которых он должен был защищать, за которых отвечал перед самим собой и перед Богом…
Наконец его догнал запыхавшийся Сэнди. Уилл, чуть не плача от ярости и обиды, поднял на него глаза и не сразу обратил внимание на виброзвонок, раздавшийся из кармана. «У вас 2 новых сообщения».
Он прочитал первое: «Куда ты провалился? Мне надоело тебя ждать. Я пошла. Звони».
Уилл перевел дух, и отчаяние тут же оставило его. Слава Богу, по крайней мере с Тишей все в порядке. Второе сообщение, конечно, тоже от нее — она назначила ему новую встречу. «Fifty and five» («Пятьдесят и пять»).
Уилл скрипнул зубами. Юзеф Ицхак мертв, а игра в загадки и отгадки продолжается…
Воскресенье, 16:04, Манхэттен
— Когда оно пришло?
— Только что.
— Стало быть, нам остается лишь предположить, что мы зря ругали Юзефа Ицхака, поскольку не он был нашим загадочным корреспондентом.
— Кто знает, Тиша, кто знает. Не исключено, что убийца просто завладел его телефоном.
Уилл высказал свою гипотезу и тут же понял, что выглядела она по меньшей мере глупо. Выходит, убийца завладел телефоном своей жертвы, сверился с оставленной в памяти перепиской, походя разгадал все шифры и решил продолжить игру, чтобы Уилл на том конце провода, не дай Бог, не заскучал.
— Сэнди, будь другом, позвони домой и узнай, где сейчас находится мобильный Юзефа. А если выяснится, что его кто-то забрал себе, мне нужно знать, кто именно, — сказал он и, теперь уже обращаясь к Тише, добавил: — А если предположить, что его телефон выкрали у него в самом начале?
— Это лишь подтвердит мою версию о том, что отправителем таинственных сообщений был не Юзеф.
Тиша начинала терять терпение. Побоявшись возвращаться из библиотеки домой, она отправилась в Центральный парк.
На ее счастье, там ей встретились друзья, решившие устроить для своих детей веселый пикник на зеленой лужайке у пруда, — с ними она сейчас и находилась. До слуха Уилла долетали звонкие детские голоса, плеск воды и женский голос, приглашавший всех к столу. По крайней мере в эти минуты Тиша была в полной безопасности. Если похитителям что-то от нее нужно, — им придется похитить сразу десять человек на глазах у еще нескольких сотен.
— Хорошо, допустим, это был не Юзеф.
— Спасибо, что согласился с очевидным.
— Тогда какого черта им потребовалось его убивать?
— Кому это — им?
— Хасидам!
— А с чего ты взял, что его убили хасиды? Не позволяй эмоциям одержать над тобой верх, оставайся трезвым и рассудительным. И не забывай: нам с тобой ничего не известно. Понимаешь? Ничего. Все, что есть у нас на руках, — это догадки и кое-какие идеи.
— Хорошо, оставим это пока. Ты разобралась с той картинкой в библиотеке?
— Мне кажется, нам показали Древо Жизни в стремлении обратить наши мысли к каббале. Значение этого рисунка слишком общо, я бы даже сказала, всеобъемлюще. Он не может служить нам какой-то маленькой, конкретной подсказкой. Древо Жизни — глобальная идея, символ всего учения, которое мы называем каббалой.
— Погоди, у меня новое сообщение. Я тебе перезвоню.
Уилл переключил телефон на чтение вновь поступивших эсэмэсок, и на лице его вновь — в который уже раз за сегодняшний день — проступило выражение растерянности. «Узри владыку неба, но не ада».
Им с Сэнди оставалось пройти еще пару кварталов на север, чтобы выйти на пересечение Пятидесятой улицы и Пятой авеню — чего, очевидно, хотел от них неизвестный отправитель. Через несколько минут они достигли цели. Прямо перед ними высилась готическая громада собора Святого Патрика. Всего неделю назад он был здесь с отцом, наслаждался «Мессией» Генделя. Всего неделю назад… А кажется, что в другой-жизни.
С отцом.
Уилл почувствовал угрызения совести. Он так и не посвятил его в подробности последних кошмарных событий. Хотя Монро-старший умолял его об этом и даже пытался помочь расшифровать очередное сообщение. А Уилл только отмахнулся от него как от назойливой мухи. И снисходительно позволил отцу проводить их с Тишей до железнодорожной станции. Уилл был слишком занят мыслями о Бет и разгадыванием таинственных шарад. Любой другой на его месте первым делом обратился бы за помощью к отцу, который к тому же был не самым глупым человеком в Америке и по-прежнему занимал высокий государственный пост. Но Уиллу это даже в голову не пришло. Видимо, сказалось то, что детство и юность он провел вдали от отца.
Уилл задумчиво разглядывал остроконечные шпили и вдруг припомнил тот день, когда впервые увидел собор — вскоре после своего приезда в Нью-Йорк. Зрелище его поразило. Да, он обожал старинную архитектуру. Он восхитился бы этим зданием, если бы увидел его где-нибудь в Париже, или Лондоне, или Риме. Но здесь, в самом центре Манхэттена, собор Святого Патрика смотрелся до смешного неуместно! Зажатый между стеклянными небоскребами, он вызывал лишь жалость. Величественные витражные арки, частокол шпилей, трехметровые, украшенные богатой чеканкой дубовые двери… Все это не принадлежало ни этому городу, ни этому времени. Собор походил на угрюмого карлика, отказывающегося умирать и уступать свое место другим, безуспешно пытающегося остановить стрелки невидимых часов…
Кивнув Сэнди, чтобы тот следовал за ним, Уилл вошел в собор и стал внимательно осматриваться по сторонам в поисках новых подсказок. Ясно, что храм — именно то место, где можно найти «владыку неба», а вот как быть с адом?..
В какой-то момент он машинально оглянулся и увидел Сэнди. Тот стоял в нескольких шагах от него, словно пораженный громом. Уилл понял, что его приятель впервые в жизни оказался в столь роскошном и величественном зале. Да уж, синагога в Краун-Хайтсе с ее обшитыми вагонкой стенами и покосившимся крылечком явно не выдерживала с ним сравнения. Казалось бы, Сэнди не должен был ощущать никакого благоговения в храме Христа. Но это, безусловно, было не так, и Уиллу вдруг припомнилась оброненная как-то отцом случайная фраза: «Люди, исповедующие разные религии, в чем-то очень похожи между собой». Это было сказано как раз про Сэнди, молодого хасида, впервые переступившего порог христианской церкви.
Уилл, учившийся в гимназии, которая была втрое старше этого собора, не испытывал особенного восторга, ступая по гулким плитам каменного пола и глядя в высокие, искусно расписанные своды потолка. Он был здесь с чисто практической целью — отыскать «владыку неба» и понять, чем ему это поможет. Он скользнул взглядом по Великому органу, затем по Малому органу, тщательно обследовал каждый квадратный дюйм алтаря, обошел вокруг кафедру, возвышавшуюся над полом, будто остроконечный нос средневековой галеры. Уилл обошел весь собор, заглядывая во все углы и внимательно изучая все изображения. Не пропустил он и темный закуток, где пряталась крошечная частная часовня. Наверху развевались два флага — Соединенных Штатов и Ватикана. Уилл вновь озадаченно хмыкнул, поняв, что не приблизился к разгадке ни на шаг.
Он в очередной раз пересек весь храм по длинному широкому проходу, вновь скользнул взглядом по гобеленам и витражам, изображавшим святых старцев, пастухов и почему-то змей.
Наконец он поднял глаза на величественное распятие, на фоне которого фотографировались гомонящие японские туристы. Ответ выглядел очевидным. Уилл смотрел на «владыку неба, но не ада». И все же что-то подсказывало ему, что он смотрит не туда.
Он искренне пожалел, что рядом с ним нет Тиши с ее цепким взглядом и математическим расчетливым умом. Сэнди не мог ее заменить. Он был хороший парень, но сейчас Уиллу этого было мало.
Вздохнув, он направился к выходу, по пути бросив доллар в склянку для пожертвований и машинально отметив про себя, что в ней были собраны монеты десятков, если не сотен государств мира.
Выйдя на улицу, он сразу набрал номер Тиши.
— Мы с Сэнди только что были в соборе Святого Патрика. Искали «владыку неба, но не ада». Ничего не нашли и ничего не поняли. Я не знаю, что теперь делать. У тебя есть какие-нибудь идеи?
Сэнди вдруг дернул его за рукав. Уилл нетерпеливо оттолкнул его, но Сэнди не отставал.
— Ну что? Ты же видишь, что я говорю по телефону!
— Смотри.
Сэнди развернул Уилла спиной к храму и ткнул пальцем через улицу.
— Тиша, погоди… перезвоню…
Напротив собора Святого Патрика высилась стеклянная громада одного из зданий Рокфеллеровского центра. А прямо перед входом… Не обращая внимания на машины, Уилл и Сэнди быстро перешли на другую сторону улицы.
Железный великан, стоящий в позе штангиста, готового взять вес. Напряженный пресс, бицепсы, выставленная вперед левая нога, разведенные в стороны руки. Да, он действительно кое-что держал на своих плечах. Только не штангу. А Вселенную. Ни много ни мало. Пересекающиеся металлические окружности, образовывающие форму шара, названия планет… Это был Атлас, самая впечатляющая из скульптур, радующих взоры туристов в районе Рокфеллеровского центра.
— Перед нами «владыка неба, но не ада», — зачарованно пробормотал Сэнди.
— С чего ты взял? Ну, допустим, этот парень держит небесный свод, и потому его можно назвать владыкой неба. Но при чем тут ад?
— Господи, Уилл, ты что? Это же знает каждый американский школьник!
— Я вырос в Англии.
— А, тогда понятно. Когда ваяли этот памятник, Плутон еще не был открыт. Поэтому этой планеты здесь нет.
— Точно! — выдохнул Уилл, по-новому посмотрев на скульптуру. — Плутон — бог смерти и подземного мира, бог ада! Ты умница, Сэнди!
Он вновь набрал номер Тиши и поделился с ней сделанным открытием.
— Отлично. Вы можете забрать меня отсюда?
— Конечно, куда мы потом пойдем?
— К тебе домой.
— Ко мне?
— Да. Мне кажется, я начинаю понимать, что происходит. И Атлас лишь подтверждает мою версию.
Воскресенье, 17:50, Бруклин
У них сейчас не было времени предаваться душевным терзаниям, и все же он отлично видел, что Тишу охватила робость, когда она переступила порог квартиры, принадлежащей мужчине, которого она когда-то любила и который женился на другой. От него не укрылись короткие взгляды, которые она бросала украдкой на висевшие на стенах фотографии — особенно свадебные, из которых они с Бет сделали роскошный коллаж.
Но если Тише было просто неловко, то Уилла буквально трясло. Он не был тут с тех самых пор, как исчезла его жена. Словно впервые он увидел настенный календарь с пометками, сделанными рукой Бет. Ее свитер, небрежно брошенный на спинку кресла. Здесь были ее вещи, но не было ее самой.
У него защипало глаза.
— Тиша, расскажи мне, что ты выяснила! — в который уже раз потребовал Уилл.
Они встретились в Центральном парке — где расстались с Сэнди — и прямиком отправились сюда. По дороге Уилл отчаянно приставал с расспросами к Тише, но та лишь отмахивалась.
— Уилл, во-первых, я не уверена, что моя догадка верна. Во-вторых, я тебя слишком хорошо знаю. Едва я раскрою рот, как ты тут же потеряешь голову и натворишь дел! А у нас нет права на ошибку. И мы не можем рисковать.
— Я обещаю тебе, что не потеряю голову и не двинусь с места!
— Ты не можешь это гарантировать, поверь мне. Пожалуйста, Уилл, потерпи.
— Когда же, черт возьми, я все узнаю?!
— Скоро. Сегодня вечером.
— Ты точно мне расскажешь?
— Не я. Ты все узнаешь, но не от меня.
— Тиша, поставь себя на мое место. Неужели ты не видишь, как мне надоели все эти чертовы загадки?! Ты можешь говорить со мной человеческим языком?!
— Мы с тобой сейчас пойдем в Краун-Хайтс. Там ты все узнаешь.
— Мы? Мы с тобой? Ты тоже пойдешь туда?!
— Да, Уилл, я тоже пойду. Мое время пришло.
— Так, ну теперь по крайней мере я хоть что-то… — Уилл оборвал себя на полуслове, поймав напряженный взгляд Тиши. Она будто ждала от него нового вопроса. — Погоди, погоди! Что значит — твое время пришло?
— Ты до сих пор ни о чем не догадался, Уилл? Ты это серьезно?
— Не пугай меня, Тиша… Ты о чем?
Она медленно покачала головой и отвела взгляд.
— Если честно, я немного удивлена.
— Тиша! — Он невольно повысил голос. — Объясни мне, пожалуйста, о чем я должен был догадаться.
— Мне нелегко говорить об этом. Я думала, ты все поймешь сам. Когда я сказала, что мое время пришло… я имела в виду, что… мне пора вернуться в Краун-Хайтс.
— Вернуться?! В Краун-Хайтс?! К этим сумасшедшим хасидам?!
— Да, Уилл. Сама не знаю, почему еще тогда… четыре года назад ничего тебе не сказала. Все не было случая, видимо. Особенно в последние сутки… Все эти тайны, похищение твоей жены, хасиды… Но раз ты такой непонятливый, мне, видимо, придется рассказать все сейчас. Потому что я считаю, что ты имеешь право знать правду.
Уилл сел там же, где стоял, не сводя с Тиши ошарашенного взгляда.
— Ну, для начала… мое настоящее имя — Това Шайя Либерман. Я родилась в Краун-Хайтсе. Третьим ребенком в семье, где было девять детей. Ты не ошибся, когда обратился за помощью именно ко мне. Я действительно хорошо знаю этот мир. Потому что это мой мир. Мир моего детства и юности. Вот ты говоришь — сумасшедшие хасиды. Так ведь я одна из них.
Воскресенье, 18:02, Бруклин
Уилл молчал. Он сидел на диване и не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Он весь превратился в слух, жадно ловя все, что говорила ему Тиша. Теперь все случившееся с ними в последние сутки представало в совершенно новом свете. Да что там последние сутки… Он переосмысливал все, что было между ними еще тогда, четыре-пять лет назад. Все, что Тиша говорила или делала тогда… решительно все воспринималось сейчас иначе.
— Ты рассказывал о юных девушках, походивших на маленьких матерей. Я была одной из таких девушек. После меня в нашей семье родилось еще шестеро братьев и сестер. Сколько я себя помню, я исполняла роль маленькой матери, помогая настоящей убираться в доме, готовить еду для малышей, играть с ними. Из этого состояла вся моя жизнь.
— И что? Ты хочешь сказать, что и выглядела точно так же?
Она улыбнулась:
— Естественно. Длинное платье до пят, глухой воротник, строгая прическа, очки. Кстати, ты в курсе, что те девушки, которых ты видел, носили парики?
— Парики?
— Да-да, парики. Ты же не мог не обратить внимания, что у всех у них были одинаковые прически и одинаковый цвет волос? Это парик — шейтлс. Его носят на людях все замужние женщины, подчеркивая собственные скромность и благочестие. Свои настоящие волосы женщина может показывать только мужу.
— Ничего себе…
— Тебе это кажется странным и, возможно, даже диким. Я знаю. Но если ты думаешь, что я тяготилась всем этим, ты ошибаешься. Я любила тот мир всем сердцем. Училась, помогала родителям, нянчилась с маленькими, читала предания о Баале Шем-Тове…
Уилл изобразил на лице немой вопрос.
— Это иудейский мыслитель, основатель хасидизма. Я обожала читать про странствия мудрецов, про нищих, которые вдруг оказывались святыми и удостаивались милости Божьей.
— Так как же вышло, что я познакомился с тобой не в Краун-Хайтсе, а, мягко говоря, в совершенно другом месте?
— Ну… когда мне исполнилось лет двенадцать, если я ничего не путаю, я вдруг увлеклась рисованием. Это были, конечно, просто каракули в тетрадке, но я тратила на это все свое свободное время. И в какой-то момент — довольно скоро — я обнаружила, что делаю успехи. Меня это захватило. Но тут же возникли проблемы. Вокруг меня не было примеров для подражания. Ортодоксальные иудеи не придают особого значения живописи, и, откровенно говоря, в Краун-Хайтсе мне не на что было посмотреть. А однажды я наткнулась в семинарии на удивительную книгу — собрание репродукций с картин старых голландцев. Больше всего там было Вермера. Я выкрала эту книгу из библиотеки — вот клянусь тебе, выкрала!.. Унесла домой и спрятала под подушку. И в течение нескольких последующих месяцев, по ночам… тайком от сестер, включала фонарик под одеялом и листала, листала ее… Глаз оторвать не могла!
— И тогда твое увлечение превратилось в страсть.
— Увы, у меня почти не было на это времени. В семинарии — только учеба, без перерывов, сплошные священные тексты и зубрежка. А дома… ну я уже рассказывала: стирка, уборка, готовка и игры с малышами. От зари и до зари. К тому же у меня никогда не было своей комнаты. Я делила крохотную каморку с двумя старшими сестрами.
— Представляю себе, как тебя все это стало бесить…
— Не то слово! Я поймала себя на ужасной мысли, что мечтаю, каждый божий день мечтаю убраться из Краун-Хайтса в большой мир, где много картин и много времени, чтобы смотреть на них. Больше всего на свете мне хотелось побывать в Метрополитен-музее. Я грезила подлинниками Вермера. Впрочем, дело было не только в этом…
— А в чем, Тиша?
— Сейчас ты будешь смеяться, зная, какой образ жизни я вела все последние годы… Но дело в том, что в юности я была очень набожна и любила учиться.
— Меня совершенно не удивляет то, что ты любила учиться.
— Я была лучшей в классе. Знания давались мне легче, чем другим. Ты и представить себе не можешь, до чего запутанны священные иудейские тексты, сколько там тайных смыслов, сколько отсылок к другим книгам, сколько недоговоренностей. Это не чтение, а бесконечное разгадывание кроссвордов. Так казалось другим. Но не мне. Даже самые сложные вещи я схватывала буквально на лету. Однажды учитель сказал, что я даже умнее большинства мальчишек.
— Это была высокая похвала?
— Выше некуда! Понимаешь, в Краун-Хайтсе девочек учат только азам. Это нельзя назвать полноценным образованием. И понятно почему. В семнадцать лет ты уже женщина, тебе надо идти замуж, рожать детей, заниматься хозяйством, заботиться о муже. Мужчины же могут посещать йешиву хоть до конца своих дней и уделять занятиям столько времени, сколько им захочется. Девочке нечего рассчитывать на это. Мы должны были пройти лишь Пятикнижие Моисея и отчасти геману… ну, это сборник комментариев к священным текстам. И все.
— Стало быть, каббалу ты никогда не изучала?
— Какое там! Кто бы мне позволил? Лишь мужчинам, достигшим возраста сорока лет, позволено прикоснуться к этому знанию!
— Ну и порядочки там у вас…
— Вот-вот. А ты меня знаешь — если меня куда-то не пускаются начинаю туда ломиться. Однажды мне попалась на глаза одна серьезная книга из отцовской библиотеки. Но я сама не могла постичь скрытого в ней смысла. Мне нужен был учитель. И тогда я пошла к рабби Мандельбауму.
— Это который учил тебя в семинарии?
— Да, тот самый, что похвалил меня. Я пришла к нему домой и честно сказала, что азов мне мало и я хочу учиться дальше. Более того, я тщательно подготовилась к этому визиту, нарыла разных ссылок из умных книжек, из которых со всей очевидностью следовало, что я хоть и девушка, но имею право знать больше.
— И он согласился помочь?
— Да. Я ходила к нему каждый вторник, к вечеру. Это было тайное обучение. Никто не знал об этом, кроме нас двоих да еще его жены. В середине занятия она входила к нам, ставила перед мужем чай с лимоном, передо мной стакан молока, а между нами вазочку с домашним печеньем и объявляла десятиминутный перерыв. Так продолжалось пять лет… — Тиша улыбнулась.
— А потом?
— В какой-то момент я заметила, что он стал выглядеть все более озабоченным. При этом он переживал вовсе не за себя. Он был уже стар, и его не особенно интересовали соседские пересуды. Он, конечно же, переживал за меня. А когда мне исполнилось семнадцать лет, он как-то сказал: «Тебе трудно будет найти мужа, Това Шайя. Не всякий потерпит возле себя ученую женщину». Он-то, бедняга, думал, что сбил меня с пути. Что теперь я не смогу быть хорошей женой хасида, какой была его собственная супруга. Что меня не удовлетворит роль многодетной матери и вечной домохозяйки. Ну что ж, он был прав.
— Полагаю, тебя не очень расстроила эта ситуация.
— Разумеется. В те дни я как раз обдумывала план побега. Завела себе абонентский ящик и подала документы сразу в несколько вузов — но только в те, где лучшим абитуриентам предоставлялась государственная стипендия. Без денег мне во внешнем мире было не прожить, это я хорошо понимала. В анкете я указывала, что я сирота и обо мне некому позаботиться. В итоге, как ты знаешь, мне удалось попасть в Колумбийский университет. Получив заветное письмо из приемной комиссии, я в последний раз переночевала дома, утром сделала малышам завтрак, поцеловала маму и отправилась прямиком к ближайшей станции метро.
— И не вернулась?
— И не вернулась.
Уилл озадаченно замолчал, пытаясь осмыслить услышанное. Только сейчас он узнал, что «ТШ» и «Тиша» — это вовсе не студенческие прозвища его подруги, а всего лишь сокращение от ее настоящего имени — Това Шайя. Теперь он понимал, почему она с таким маниакальным упорством не желала знакомить его со своей родней и даже ни разу не показала ему их фотографии.
— Слушай, а твои родители знают, что ты жива-здорова?
— Ну за кого ты меня принимаешь? Разумеется. Мы созваниваемся перед большими иудейскими праздниками.
— А ты хоть раз навещала их?
— Нет. С тех пор я ни разу не переступала границу Краун-Хайтса, даже случайно.
Так вот почему она ничего не знала ни о поп-музыке, ни о научной фантастике, ни о знаменитых блокбастерах. Вот почему она не говорила ни по-французски, ни по-испански, хотя всегда мечтала об этом. Хасиду незачем владеть этими языками. Ему даже английский не особенно нужен. Важно знать лишь иврит и идиш.
Уилл вдруг вспомнил о гастрономических пристрастиях Тиши — китайская готовая еда, жирные свиные отбивные, гамбургеры… Его всегда удивляло то, с какой жадностью она набрасывалась на всю эту так называемую пищу, словно ее из тюрьмы недавно выпустили. Хотя, в сущности, так оно и было…
Он теперь не понаслышке знал о жизни в Краун-Хайтсе и был поражен тем, как сильно Тиша оторвалась от своих истоков. Она носила узкие топики, подчеркивающие всю прелесть ее девичьей груди, ее живот был почти всегда открыт, про колечко на пупке и вообще говорить не стоит… Ему вдруг вспомнилось объявление, которое он прочитал в Краун-Хайтсе:
«Краун-Хайтс процветает под покровительством ребе. Уважение к имени его и ко всему поселению требует от женщин и девушек, живущих здесь или навещающих Краун-Хайтс, неизменно придерживаться правил целомудрия и благочестия, а именно:
не открывать шею ни спереди, ни сзади, ни по бокам;
не открывать руки выше запястий;
не открывать ноги выше голеней (в любых положениях);
не носить платьев с вырезами (даже небольшими).
Женщины и девушки, игнорирующие эти правила с целью привлечь к себе посторонние взгляды, покрывают позором себя и свои семьи. И тем самым демонстрируют, что у них за душой нет ничего, кроме их внешности…»
Трудно себе представить большее неповиновение установленным правилам, чем допустила Тиша. К тому же не надо забывать и о том, что едва ли не главным символом этого неповиновения явился он сам, Уилл.
Хасиды не женятся на людях из внешнего мира и не поддерживают с ними близких отношений. Невозможно представить себе, чтобы девушка из общины хасидов могла иметь любовную связь мало того, что вне уз официального брака, так еще и с не евреем! Однако именно такую связь имела Тиша с Уиллом.
Он вдруг взглянул на свою бывшую подружку другими глазами, Она, бывшая маленькая мать, прилежная ученица хасидской семинарии, будущая примерная супруга правоверного хасида, решилась порвать со всем этим и начать жизнь сначала в том возрасте, когда многие американцы еще считают себя детьми…
— Для меня большая честь быть твоим другом, Това Шайя… — чуть дрогнувшим голосом негромко произнес Уилл.
Воскресенье, 18:46, Бруклин
Он готов был до ночи расспрашивать Тишу о ее прошлой жизни, его интересовали все новые подробности ее детства и юности, но у них не было на это времени. Им необходимо было как можно скорее попасть в Краун-Хайтс, где был убит Юзеф Ицхак и где в эти часы, возможно, решалась судьба Бет.
Последние сообщения, которые пришли на мобильный Уилла, были отправлены уже после гибели Ицхака. Это могло означать только одно — отправителем был не он, а некто неизвестный. Возможно, тот, кто убил Ицхака. И в любом случае тот, кто продолжал свою игру. Гибель Самака и Юзефа красноречиво свидетельствовала о том, что события вступают в стадию стремительного развития — и такого, которое не могло обрадовать Уилла.
Да еще Тиша с обещанием, что все карты раскроются перед Уиллом уже сегодня. Но сдавать будет не она, а кто-то другой.
— Мне потребуется твоя ванная и кое-какая одежда Бет.
— Конечно, — отозвался Уилл, изо всех сил пытаясь не придавать значения предложению Тиши.
Он отвел ее к платяному шкафу и, чуть помедлив, чтобы собраться с духом, распахнул створки. Его обоняние тут же уловило знакомый до боли запах той, которой не было рядом.
Ему даже почудилось, что он вновь чувствует аромат ее волос. Уилл прерывисто вздохнул и быстро отступил в сторону.
Тиша быстро отыскала в шкафу простую белую блузку, которую Бет надевала лишь на официальные встречи, — с глухим воротником, как раз таким, какой и нужен был сейчас Тише.
«…Уважение к имени его и ко всему поселению требует от женщин и девушек, живущих здесь иди навещающих Краун-Хайтс, неизменно придерживаться правил целомудрия и благочестия…»
Она повернулась к нему:
— Скажи, а у Бет есть какое-нибудь длинное платье или юбка?
Уилл наморщил лоб, вспоминая. Да, у нее была пара таких платьев — в том числе то, которое он купил ей на годовщину их свадьбы, — но все это были современные вечерние наряды, которые Тиша тут же забраковала бы.
— Погоди! — вдруг сказал он. — Дай-ка посмотрю вон в том ящике.
Вновь подойдя к шкафу, Уилл стал шарить в темноте, отчаянно надеясь, что Бет не успела избавиться от той ужасной юбки. Она выглядела на редкость старомодно, доходила почти до пят и была сшита из вельветовой ткани самой унылой буро-зеленой расцветки, какую только можно себе представить. Уилл всегда смеялся над женой, когда та пыталась надеть эту юбку, и называл ее дамой с виолончелью. И действительно, Бег в те минуты удивительно походила на старую деву из оркестра — ей не хватало только седых волос и очков в толстой роговой оправе.
Юбка, к счастью, отыскалась в самом дальнем углу нижнего ящика. Тиша придирчиво осмотрела ее и наконец хмыкнула:
— Ну что ж, в самый раз.
Уилл проводил ее в ванную. Первым делом Тиша избавилась от сережек и колечка в левой ноздре. Потом долго возилась с кольцом в пупке.
— Так, с доспехами покончено, — сказала она, задумчиво разглядывая себя в зеркале. — А теперь предстоит самое трудное.
Она принесла флакончик со специальным шампунем, который купила по дороге. Пустила воду и, наклонившись, подставила под струю горячей воды свои роскошные волосы.
Уилл, стоя на пороге, молча наблюдал за ее манипуляциями. Тиша трижды намылила голову и трижды смыла, прежде чем он понял, что она задумала: стекавшая с ее волос вода стала постепенно окрашиваться в сине-красный цвет. Уилл завороженно смотрел на темные ручейки, сбегавшие по белоснежной керамической поверхности. В ту минуту ему казалось, что Тиша не голову моет, а смывает с себя следы той жизни, какой жила в последние десять лет.
Опомнившись, он торопливо прикрыл дверь в ванную и вернулся на кухню. Что ему тогда сказал ребе? Все решится в ближайшие дни… А они говорили как раз пару дней назад. Стало быть, все решится сегодня. А что, что именно решится? И в чью пользу? Значит ли это, что уже сегодня он вернется сюда вместе с Бет? Или по крайней мере увидит ее?
— Ну, что скажешь?
Он обернулся и чуть не упал. Перед ним стояла совершенно незнакомая женщина. Ее иссиня-черные волосы были забраны на затылке в тугой незамысловатый узел, на ней была длинная, до пят, буро-зеленая юбка и простая белая блузка, поверх которой она надела пиджак — как раз тот, который Бет не любила больше всего и почти не носила. Перед Уиллом стояла уже не Тиша, а Това Шайя Либерман… Женщина, каких много на улицах Краун-Хайтса… Собственно, они там все такие…
Она проследила за его спустившимся к ее ногам взглядом и сказала:
— Я очень рада, что нашла эти ботинки. Слава Всевышнему, они оказались мне как раз впору.
Уилл не узнал этого голоса. Тиша спародировала сейчас произношение, характерное для коренных нью-йоркских хасидов. Хотя, возможно, это была вовсе не пародия. Возможно, она просто вспомнила, как говорила в детстве.
— Слушай, тебя прямо не узнать!
— Да уж. Сама удивляюсь, как ловко это у меня вышло, — ответила ему прежняя Тиша и невесело усмехнулась. — Ну а теперь давай поработаем над тобой!
— В каком это смысле?
— Не думаешь же ты, что Това Шайя может появиться у себя дома в сопровождении такого хлыща? Тебе придется тоже поиграть в маскарад, Уилл. Все как полагается. Черный костюм, белая рубашка и так далее.
Уилл, вздохнув, отправился к своему шкафу. Ему пришлось довольно долго повозиться, прежде чем он смог наконец найти подходящую одежду. Надо было видеть, с каким суровым выражением Тиша ткнула пальцем в вышитого бейсболиста на нагрудном кармашке рубашки «Ралф Лоран».
— Снимай!
Когда с переодеваниями было покончено, Уилл застыл в прихожей перед зеркалом. Он очень надеялся, что с ним произойдет такая же перемена, какая случилась с Тишей. Но все было напрасно. За американца он бы еще сошел, но за еврея? Никогда. У него было слишком узкое, типично англосаксонское лицо. Таких евреев просто не бывает.
С другой стороны, не он ли сам видел в Краун-Хайтсе новообращенных, один из которых явно был азиатом, а другой — скандинавом? Почему бы и англичанину, в конце концов, не принять иудаизм?
— Тиша, а где, по-твоему, я могу раздобыть ермолку?
— Я позаботилась об этом, не беспокойся.
Она вынула из сумочки маленький черный кружок и булавкой закрепила его на макушке Уилла.
— Где ты это взяла?
— Позаимствовала у Сэнди, когда мы прощались с ним в парке.
— Позаимствовала?! В каком смысле?
— Вытащила из кармана. Я знаю, что у хасида всегда есть запасная. На всякий случай.
Она придирчиво оглядела его с головы до ног.
— Ну что ж, более-менее… Добро пожаловать, Монро, в мир скромности и благочестия.
Они уже сидели в такси, а Уилл все никак не мог справиться с охватившим его странным возбуждением. Он походил на шпиона, получившего приказ командования пробраться в логово врага. Ни разу в жизни ему не доводилось надевать на себя другую личину, и он не был уверен, что достойно справится с задачей. Ему казалось, что со стороны он выглядит как клоун, в которого все будут тыкать пальцем.
Вспомнив о телефоне, он вынул его из кармана и взглянул на экранчик. Так и есть — новое сообщение. И все от того же неизвестного отправителя, которого они долгое время принимали за бедного Юзефа Ицхака.
Уилл никакие прореагировал на странное послание. Плевать он хотел на этот очередной ребус. В конце концов, они с Тишей едут в Краун-Хайтс, где, как она обещала, им и так все откроется. Скоро. Совсем скоро.
Включив карманный компьютер, Уилл залез в свою почту. Писем не было, зато пришла новая ссылка с сайта «Гардиан». В Англии Уилл всегда читал эту газету и, перебравшись в Америку, оформил электронную подписку. Правда, в последние годы у него почти не было времени заходить на этот сайт. Новостей ему хватало и в Нью-Йорке. Но сейчас он кликнул на ссылку и перешел на главную страницу, украшенную знакомым с юности логотипом.
«РОБИН ГУД С ДАУНИНГ-СТРИТ
Самый громкий за последние годы политический скандал в Великобритании принял сегодня утром весьма неожиданный оборот.
Экс-канцлер казначейства Гейвин Кертис, покончивший с собой на днях, в одночасье превратился из ненавидимого всеми коррупционера в народного героя. Информация о том, что мистер Кертис в течение ряда последних лет регулярно присваивал средства из государственного бюджета и переводил их на свой личный счет в швейцарском банке, сегодня утром была дополнена новым известием — о том, на что расходовались эти средства.
Утренние таблоиды уже назвали покойного Робин Гудом наших дней. И действительно, как выяснилось, на протяжении целых семи лет мистер Кертис активно грабил богатых и столь же активно помогал бедным.
„Субсидии, которые мы получали от государства, сначала удвоились, а потом утроились, — сообщил пресс-секретарь некоммерческой благотворительной организации „Мы против голода!“. — Откровенно говоря, мы думали, что это такая политика властей“.
На самом деле это была личная политика мистера Гейвина Кертиса, а власти как раз находились в полном неведении. Канцлер казначейства щедро помогал многим организациям, деятельность которых направлена на борьбу с голодом, распространением СПИДа и нищетой.
Долгое время мистеру Кертису удавалось весьма ловко изымать из государственной казны огромные суммы, пряча все записи о списании этих средств в тоннах бухгалтерских ведомостей. Однако в последнее время он активизировал свою деятельность и начал красть деньги, предназначавшиеся для компаний, занимающихся экспортом британского оружия. „Военные стали получать гораздо меньше, а голодающие в Африке и больные СПИДом в Азии — гораздо больше“, — сообщил нам один из источников в министерстве мистера Кертиса.
„Он не мог не знать, что сильно рискует, — заявил источник в разговоре с корреспондентом „Гардиан“. — Но все равно шел на это. Думаю, в конечном итоге его сдали именно экспортеры. Но к тому времени, когда это случилось, он уже успел спасти от неминуемой гибели сотни тысяч несчастных по всему миру. Точная статистика мне, разумеется, неизвестна. Да, в глазах некоторых людей мистер Кертис был вором и коррупционером, но в глазах Бога он, безусловно, был праведником!“»
Воскресенье, 20:16, Краун-Хайтс, Бруклин
Тиша отказалась от мысли предупредить о своем визите по телефону. Она не хотела рисковать. Мандельбаум может оказаться не готов к тому, чтобы принять ее, когда услышит в трубке голос из прошлого. И разумеется, он сразу даст знать ее родителям. Тиша не сомневалась в том, что все последние годы рабби страшно жалел о том, что когда-то уступил ее уговорам и согласился на ее тайное обучение. Закончилось все печально — девчонка сбежала. И после этого ему трудно было смотреть в глаза ее родне.
Она решила появиться на его пороге без предупреждения, не оставив ему выбора. Тиша сверилась с часами. Скорее всего рабби уже вернулся с вечерней молитвы и теперь отдыхает дома. Адрес она помнила и, когда впереди показались окна его дома, велела таксисту остановиться.
— Сейчас, Уилл, сейчас… Дай собраться с мыслями… — попросила она, не делая никаких попыток выйти из машины и неподвижно глядя в лобовое стекло. — Десять лет, Боже, почти десять лет… Я была совсем другим человеком…
— Тебя никто не торопит, Тиша.
Уилл тоже выглянул в окно. На улице было тихо и пустынно. Он не заметил ни одной припаркованной машины, кроме их такси. На тротуаре не было видно ни единого пешехода. И только из какого-то окна до них доносилась музыка. Поначалу Уилл не прислушивался, но одна строка вдруг заставила его вздрогнуть. Пел Джон Леннон: «Мы мерим нашу боль по Богу…» Уилл весь превратился в слух.
Уилл никогда прежде не слышал эту песню, но сейчас с ним будто говорила Бет. Словно ей удалось каким-то чудом подать ему весточку о себе. Он едва сдержался, чтобы не заплакать.
Наконец Тиша собралась с духом и вышла из машины. Они расплатились с таксистом и подошли к нужному дому. Уилл поправил съехавшую набок ермолку. Тиша постучалась. В первую минуту из-за двери не было слышно ни звука, а потом вдруг лязгнула щеколда, и на пороге возник высокий седобородый старик. На вид ему было никак не меньше восьмидесяти.
— Рабби Мандельбаум, здравствуйте. Это Това Шайя Либерман, ваша ученица. Я вернулась…
Брови старика медленно поползли вверх, он оперся о дверную притолоку, не спуская с Тиши пристального взгляда. Лишь через минуту он молча отошел в сторону, жестом пригласив их войти. Когда они проходили мимо столовой, он сделал им знак следовать дальше. Так они оказались на кухне.
Уилл еще никогда не видел помещения, столь мало соответствовавшего своему предназначению. Во-первых, здесь стоял запах, как в старой библиотеке — пахло книгами и пылью. Кухонный стол был загроможден раскрытыми томами. Книги также занимали стеллажи от пола до потолка и были раскиданы по полу. Это явно были сборники священных текстов, и достаточно было окинуть все это книгохранилище беглым взглядом, чтобы понять: здесь вряд ли что-то отыщется на английском языке.
На стенах между стеллажами висело около десятка фотографий. На всех был изображен один и тот же человек, которого Уилл уже видел прежде, — великий ребе. Вот уже два года как он не ступал ногами по земле, но в этой комнате он смотрел на Уилла изо всех углов. Где-то бесстрастно, где-то с улыбкой, но везде его взгляд был пронзительным, словно у инквизитора. На одном из снимков была запечатлена группа хасидов, в центре которой рука об руку стояли великий ребе и Мандельбаум.
Старик на минуту вышел из кухни, а потом вернулся с подносом, на котором стоял стакан воды.
— Садитесь, садитесь… — пробормотал он, предложив воду Уиллу.
Тот бросил быстрый удивленный взгляд на Тишу, и девушка наклонилась к нему и шепнула на ухо:
— Йом Кипур начался. Нельзя ни пить, ни есть.
— А что же он мне воду принес?
— Он все про тебя понял.
Тиша вновь придвинулась к своему старому учителю.
— Рабби, как здоровье миссис Мандельбаум? — неуверенным голосом спросила она.
— Айя индель рахель алея хошолом…
— О, Всевышний… простите, что задала этот вопрос… Хамаком инахем оша бсох шар авелей Сион в Йершалаим. Господь да утешит вас, как и всех скорбящих в Сионе и Иерусалиме…
Со здоровьем миссис Мандельбаум Уиллу тут же все стало понятно. Тиша могла даже не переводить свою последнюю фразу на английский, все было написано на ее лице и лице ее учителя.
— Рабби, я должна сказать вам, что вернулась в Краун-Хайтс не из праздного любопытства и, честно говоря, не из-за замучившей меня ностальгии. Я вернулась по делу. И это вопрос жизни и смерти для одного человека. Впрочем, как я понимаю, не только одного…
— Продолжай, дитя мое.
Тиша бросила взгляд на Уилла.
— Это мой друг, рабби. Его зовут Уильям Монро…
Старик лишь скосил глаза в сторону Уилла. Густые брови его чуть приподнялись, словно он хотел сказать: «Не держи меня за дурака, девочка. Я слишком долго живу на этой земле, и одеяние этого молодого человека меня не обмануло. И я также понимаю, какой смысл ты вкладываешь в слово „друг“».
— Его жену похитили и держат в заложницах. Здесь. В Краун-Хайтсе. Уилл уже побывал здесь раньше и имел беседу с рабби… я думаю, это был рабби Фрейлих. — Она перехватила изумленный взгляд Уилла, говоривший: «Так что же ты молчала до сих пор?!» — и только виновато улыбнулась. — Рабби не стал отрицать, что имеет отношение к похищению, но не объяснил причин, побудивших его разлучить Уилла с женой.
На лице старика не отразилось ни удивления, ни возмущения. Он лишь размеренно кивал в такт словам Тиши, давая понять, что по-прежнему слышит ее.
— Потом Уилл став получать разные текстовые сообщения… на свой телефон, — тут же уточнила Тиша, словно боялась, что учитель не поймет, о чем идет речь. — Мы не знаем, кто их отправитель. Он говорит с нами загадками. Но, как нам кажется, хочет помочь разобраться в происшедшем. И вот в какой-то момент мне показалось, что я стала понимать, о чем идет речь. И тогда я пригласила Уилла сюда.
— Фрехт мих а шале. Задавай свой вопрос.
— Рабби, объясните, пожалуйста, Уиллу, что мы понимаем под концепцией «цадик».
Впервые на лице старика выразилось нечто напоминающее удивление. Он вопросительно взглянул на Тишу, словно спрашивая, к чему она клонит.
— Това Шайя, кому, как не тебе, моей лучшей ученице, знать, что мы понимаем под этой концепцией? Я отлично помню, что мы проходили это с тобой, и ты все схватывала на лету. Зачем же ты привела своего друга ко мне и спрашиваешь об этом меня?
— Я хочу, чтобы он услышал это от вас. Расскажите ему. Пожалуйста.
Раввин еще с полминуты напряженно вглядывался в лицо Тиши, пытаясь уяснить ее мотивы. Наконец тяжело вздохнул и обернулся к Уиллу:
— Итак, мистер Монро, цадик — это праведник. Корень слова в переводе с нашего языка это означает «правда». Цадик не просто честный человек — для таких определений у нас есть другие слова. «Цадик» — более сложное понятие. Это в буквальном смысле олицетворение идеи правды и благочестия в душе конкретного человека. На самом деле слово «праведник» не вполне точно передает то, что мы понимаем под «цадик», но оно самое близкое по смыслу.
Уилл никогда не слышал такого акцента. Никогда в жизни. Фрейлих, который чуть не утопил его здесь двумя днями раньше, говорил с ним как урожденный житель Нью-Йорка. Уилл сразу обратил на это внимание. Сейчас же он столкнулся с совершенно новым, непривычным произношением… Откуда родом этот старик? Из Германии? Восточной Европы?.. А может, с ним говорил последний из могикан? Представитель общности, которой уже давно не существовало в природе, — еврейских евреев?
Уиллу вдруг вспомнились фотографии из школьных учебников, иллюстрировавшие статьи о геноциде евреев в период Второй мировой войны. Эти совершенно особенные лица польских, венгерских, русских евреев, огромные печальные глаза, худые пальцы, обхватившие железные прутья решеток… В голове впечатлительного Уилла даже зазвучала еврейская скрипка… Пару раз, уже в Нью-Йорке, он случайно ловил еврейскую радиостанцию, передававшую в эфир эту музыку…
Уилл молчал, жадно прислушиваясь к словам старика, который говорил с ним голосом погибшей цивилизации.
— Понятие «цадик» включает в себя два вида — праведники, о которых всем все известно, и праведники, о которых не известно никому и ничего. Последние стоят выше тех, кто выносит свою святость и благочестие, как бы это сейчас сказали, на суд широкой общественности. Последние, тайные праведники, не ищут для себя ни славы, ни популярности. Они занимаются подвижничеством не ради того, чтобы об этом кто-то узнал. У них нет такой цели. Даже их самые близкие друзья и родные порой не догадываются о том, что их друг, отец или брат является цадиком. Очень часто они живут в бедности. Това Шайя должна помнить народные еврейские предания, которые мы с ней проходили и в которых речь шла о цадиках древности. Это были кузнецы, каменщики, даже дворники. Однако ни бедность, ни скромный общественный статус не мешали им творить добро.
— То есть вы хотите сказать, что никто, абсолютно никто, не мог сказать, как их зовут и где они живут?
— Верно. — Старик впервые за время разговора улыбнулся. — Скажу больше. Очень часто цадику приходится в буквальном смысле слова заметать следы. В преданиях мы то и дело наталкиваемся на удивительные рассказы о святых людях, укрывавшихся в самых что ни на есть непотребных местах. Цадик вынужден носить маску, и часто отталкивающую. Были цадики, о которых шла дурная слава. О каком-нибудь человеке все знали, что он вор или бродяга, но никто не знал о том, что он же — цадик. Това Шайя, помнишь ли ты историю, рассказанную бердичевским раввином Леви Ицхаком?
— Про святого пьяницу? Конечно, учитель.
— Я рад. У тебя всегда была хорошая память. Я часто скучаю по тем временам, когда мы с тобой занимались на этой самой кухне… Да, речь действительно идет о святом пьянице. Рабби Ицхак был однажды неприятно удивлен, поняв, что когда речь заходит о проявлениях истинного благочестия, истинной святости, он неизменно проигрывает в этом Хаиму-водоносу — бездомному бродяге, которого невозможно было застать трезвым ни утром, ни вечером.
Тиша и рабби Мандельбаум невольно улыбнулись друг другу.
— Итак, как я понял, цадик часто носит неприятную для глаза личину, — вновь подытожил рассуждения старика Уилл.
— Именно. Такова, если хотите, ирония судьбы. Или даже еще одно красноречивое свидетельство того, что иудаизм на самом деле является учением гораздо более демократическим и народным, чем любая другая мировая религия. Свят не тот, кто учен, и не тот, кто слывет святым, а совсем другой человек. Вы знаете, принято считать, что чем чаще и усерднее ты молишься, тем ты ближе к Всевышнему. В иудаизме не так. Ты можешь разбить себе лоб в молитве, ты можешь кропотливо, до последней буквы, исполнять все обряды и блюсти посты, но при этом будешь на три мили дальше от Бога, чем другой человек, который просто любит ближнего и творит добро ради него.
— А тот пьяница… что он делал?
— Я не знаю, бердичевский ребе не приводил конкретных примеров. Но я ручаюсь за то, что святой пьяница был ближе к Богу, чем автор истории о нем. Я лучше расскажу о другом… Это одно из древнейших известных мне преданий…
На его губах вновь заиграла улыбка, и Уилл вдруг подумал, что этот дряхлый старец не всегда был таким, как сейчас. В молодости он, очевидно, был красив и статен. И эта улыбка, которая, как известно, не меняется у человека с годами, возможно, влюбляла в него женщин и располагала к нему мужчин. Да, такой человек должен быть хорошим учителем…
Раввин тяжело поднялся из-за стола и стал шарить на одной из книжных полок.
— Вот, пожалуйста. Это из трактата «Талмуд Йерушалми». Това Шайя, скажи, дитя мое, изучали ли мы с тобой эту книгу?
Тиша взглянула на обложку.
— Да, учитель. Это так называемый Палестинский талмуд, сборник комментариев раввинов, составленный и изданный в Иерусалиме.
— Когда? — спросил Уилл.
Рабби, вернувшийся за стол и рассеянно листавший страницы, не поднимая головы, ответил:
— Третий век нашей эры.
Слова «нашей эры» резанули Уиллу слух. Он привык к тому, что и в Англии, и в Америке все говорят «от Рождества Христова». Но глупо было, конечно, ждать того же от иудейского раввина.
— Я уже говорил, что это одно из самых древних преданий о цадике из всех мне известных. Если не самое древнее. — Взгляд старика быстро забегал по строчкам. — Ну, я не буду зачитывать все подробности. Скажу лишь, что рабби Аббаху в какой-то момент заметил: когда один из его прихожан присутствовал в синагоге, общие молитвы о дожде всегда бывали услышаны Всевышним. И наоборот — когда он отсутствовал, молитвы не срабатывали. А потом выяснилось, что тот самый прихожанин служил… где бы вы думали?.. В доме терпимости. Я прошу у тебя прощения, Това Шайя, зато, что произнес это вслух.
— Он был сутенером? И одновременно цадиком?
— Да, он был содержателем борделя. И воистину он был цадиком. Так говорит Палестинский талмуд.
Уилл невольно вздрогнул, и по спине у него побежали мурашки. В какой-то момент эта кухня словно ушла куда-то на задворки его сознания, и он не слышал, о чем говорили между собой улыбающиеся Тиша и старый раввин. В голове его зазвучал голос, принадлежавший женщине по имени Легаша, с которой он познакомился целую вечность назад в Браунсвилле. «Погибший был сутенером и содержателем борделя, он зарабатывал грязные деньги. И все же он был праведником. Самым настоящим. О таких только в книжках пишут». Она сказала это о Говарде Макрее, судьба которого удивительно напоминала судьбу его древнего коллеги из Иерусалима.
— …Парадокс, но парадокс, который поразительно часто встречается в преданиях, — словно откуда-то издалека вновь донесся до него голос старика. — Святые, которые либо живут в полной безвестности, либо слывут порочными, бесчестными людьми.
На Уилла вновь нахлынули воспоминания, но на сей раз о Пэте Бакстере, полупомешанном представителе «гражданской милиции», который якшался с такими же экстремистски настроенными маргиналами, но при этом совершил поистине подвиг, отдав свою почку ради спасения жизни незнакомой девушки. Ему вспомнился и Гейвин Кертис, коррупционер всебританского масштаба, кравший деньги только для того, чтобы люди на этой земле не умирали от голода и нищеты. Ему вспомнился Самак Сангсук, наживший миллионы и хоронивший на эти деньги безвестных бродяг, о которых некому было позаботиться и над чьими могилами некому было поплакать…
Мысли Уилла разбегались. Его всегда удивляло, почему Кертис ездит на такой скромной машине — столь скромной и не соответствующий его статусу, что это бросалось в глаза? А что сказала Женевьева Хантли о Бакстере?..
«…Самое удивительное, что он не просил взамен ничего. Ни денег, ни каких-то социальных или налоговых льгот. У него было лишь одно условие — он настаивал на полной конфиденциальности. Человек, которому досталась бы его почка, не должен был знать, кто стая донором. Он настаивал на этом. Он не хотел, чтобы спасенный был ему чем-то обязан. И еще он взял с нас клятву, что мы никогда не расскажем об этом в прессе».
Все эти люди были праведниками, и все они стояли на высшей ступени святости, ибо слава им была не нужна.
— А сколько всего таких людей на свете? — вдруг, будто очнувшись, спросил он.
Старик метнул быстрый взгляд на Тишу:
— Ты не знаешь, Това Шайя? Забыла?
— Нет, не забыла, рабби. Но я хотела, чтобы Уилл обо всем узнал от вас. Обо всем.
— Хорошо. В каждом поколении, а точнее, в каждый конкретный момент, на земле живет тридцать шесть цадиков. Вам, может быть, это неизвестно, но в иврите каждой букве соответствует цифра. Число «тридцать шесть» может быть выражено буквами «ламад», которая соответствует английской «л», и «вав», которая соответствует «в». «Ламад» — это «тридцать», «вав» — «шесть». На идише таких праведников еще называют ламадвавниками, или тремя дюжинами тех, на ком держится весь мир.
Уилл вновь вздрогнул.
— В каком смысле? — Он быстро посмотрел на Тишу. Та улыбалась, словно говоря: «Вот мы и подобрались вплотную к разгадке».
— Так в этом все и дело, мистер Монро. Я стал стар и забывчив, а мне следовало с этого начать. Передайте мне, пожалуйста, вот ту книгу. — Он ткнул пальцев в корешок, на котором — о счастье! — было выведено английское название: «Гершом Шолем. „Мессианская идея в иудаизме“». — Кто-то из добрых людей пожертвовал этот труд нашей семинарии. Здесь все объясняется доступным языком для, так сказать, неподготовленных читателей…
Уилл пожирал книгу глазами и вежливо кивал, едва сдерживая желание вырвать маленький томик из слабых старческих рук и самостоятельно отыскать то, что ему было нужно. Проблема была в другом — он не знал, что именно ему было нужно.
— Итак, Шолем справедливо утверждает, что иудейская традиция ссылается на тридцать шесть тайных цадиков, которые держат в своих руках судьбы всего мира. Уже в Притчах Соломоновых мы находим иносказательное изречение о праведнике, который живет на вечном основании… Он поддерживаем миром, и мир держится на нем.
— Подождите, рабби… Какой это стих?
Старик сверился со своей книгой.
— Глава десятая, стих двадцать пятый.
Тиша бросилась к сумочке и достала из нее карманную Библию. За две секунды она отыскала нужную страницу и с торжествующей улыбкой ткнула ее под нос Уиллу.
— Другими словами… — начал было Уилл, но его перебила Тиша:
— Другими словами, праведник — единственный имеющий опору. Вечную. Не будет праведника, и некому будет удержать мир от коллапса.
— Това Шайя права. Сама идея того, что праведники держат в своих руках судьбы всего мира, очень древняя. Но до сих пор ведутся споры о том, откуда она берет свои корни. Многие сходятся во мнении, что она восходит к знаменитому спору Авраама с Господом из-за судьбы порочного Содома.
Раввин замолчал и выжидающе посмотрел на Тишу. Та поняла его намек и обернулась к Уиллу:
— Знаешь эту историю?
Тот виновато улыбнулся.
— Тогда слушай. Господь задумал погубить Содом, ибо город этот погряз в грехе и пороках. А Авраам стал заступаться. Он спросил: «Господи: неужели Ты погубишь праведного с нечестивым? Может быть, есть в этом городе пятьдесят праведников? Неужели ты и их погубишь вместе со всем городом?» Господь ответил, что, если Авраам найдет ему в Содоме пятьдесят праведников, город останется стоять. Но Авраам не унимался и стал открыто торговаться с Господом, постепенно сбивая цену. Сначала они дошли до сорока пяти праведников, ради которых Бог был готов пощадить Содом, потом до сорока, и в конечном итоге — до десяти. Таким образом, из этого предания был выведен общий принцип: до тех пор, пока среди людей есть праведники, мир будет жить. Как только их не станет…
Мандельбаум вдруг перебил свою ученицу:
— Споры о точной цифре цадиков не прекращались в древности очень долго. Одни говорили, что их должно быть тридцать, другие — сорок пять. Наконец где-то в четвертом столетии нашей эры почти все согласились с числом «тридцать шесть». «Не менее трех дюжин праведников в каждом поколении держат на себе мир и несут в этот мир шехину».
— Прошу прощения?..
— Ах да, шехина — свет Божий.
— Итак, если я вас правильно понял, — кашлянув, решил подвести итог Уилл, — древняя иудейская традиция учит, что в каждый конкретный момент времени на земле проживают тридцать шесть человек, олицетворяющих собой справедливость и благочестие в самом высоком смысле. Дела их и сами они скрыты от глаз посторонних, многие из них носят личину, чтобы сохранить инкогнито. И подчас эта личина неприглядна. Однако предназначение свое они не забывают и время от времени творят святые дела. И до тех пор, пока они живы, с миром ничего не случится. — Уилл вдруг вспомнил Атласа. Теперь-то он понимал, что это была серьезная подсказка. — Другими словами, если их не станет, — продолжил свой финальный вывод Уилл, — у нас наступит конец света.
Мандельбаум, до этого лишь молча и размеренно кивавший в такт его словам, вдруг причмокнул губами и веско заметил:
— Боюсь, вы очень точно выразили то, что произойдет, если цадиков не станет.
Воскресенье, 20:46, Краун-Хайтс, Бруклин
Итак, что он хотел, то и получил. Ему было мучительно интересно узнать, почему погибают все эти люди. И теперь ему предложили убедительное объяснение — они погибают из-за того, что вольно или невольно оказались частью фантастической, бредовой, квазитеологической легенды.
Осознание этого поразило Уилла до глубины души, С каким зверством, с какой почти бесчеловечной жестокостью были убиты эти люди — особенно Говард Макрей, — и все во имя сумасшедшей идеи, которая привела бы в восторг любого профессора психиатрической клиники для буйнопомешанных.
Неужели кто-то действительно верил в весь этот бред? Неужели кто-то был абсолютно убежден в том, что именно тридцать шесть человек держат в своих руках судьбы всего мира?
Уилл получил образование в Оксфорде, где его научили здоровому скептицизму. Но чтобы высмеять теорию о цадиках, вовсе не нужно быть скептиком. Достаточно просто считать себя нормальным, разумным человеком, который живет в нормальном, разумном мире конца двадцатого столетия.
И все-таки факты говорили о том, что такие «верующие» существуют. И вера их была настолько сильна, что послала на поиски тех самых праведников и заставила убивать. И какая разница, сумасшедшие это люди или здравомыслящие, если дела их говорят сами за себя — Макрей убит, Бакстер убит, Самак убит, Кертис убит.
И все же… Вот этот седобородый старик, до потолка обложившийся учеными книгами… Тиша с ее неподдельным уважением к этому старику… Они-то не сумасшедшие. И при этом исповедуют религию, которая существовала еще со времен Содома и дожила до сегодняшних дней. Предания о тридцатишести цадиках передавались у иудеев из поколения в поколение, через века и страны. Иудеи верили этим преданиям и когда жили в Вавилоне, и когда жили в Европе… Даже перебравшись в Нью-Йорк, они не перестали в это верить. И кто — иудеи! Из многочисленных разговоров с Тишей и из книг Уилл отлично знал, что иудаизм — весьма прагматичная религия. Иудеи не верят в дождь из лягушек и в безногих калек, которые отбрасывают костыли и пускаются в пляс. Но раз предание о тридцати шести является частью их религии, значит, в этом что-то есть…
Макрей, Бакстер, Самак и Кертис идеально подходили под описание, которое дал истинным праведникам рабби Мандельбаум. Все четверо совершили деяния, исполненные высшего благородства. Никто из них не афишировал свою деятельность, а как минимум Бакстер и Кертис тщательно скрывали. Они не искали себе земной славы, как и гласила легенда. При этом Макрей, Бакстер, да и Кертис обзавелись, мягко говоря, не самой лучшей репутацией. Сутенер, боевик и продажный политик — куда уж хуже!
Что же оставалось Уиллу? Разве что и самому поверить в существование цадиков и их великое предназначение. До сих пор все свалившиеся на него загадки интересовали его не сами по себе, а исключительно в связи с похищением жены. Уилл хотел разобраться в них не из любопытства, а для того, чтобы вернуть Бет. Но последние слова рабби Мандельбаума поневоле заставили его всерьез задуматься: если на цадиках держится мир, а их планомерно отстреливают, это что же значит? Это даже не преступление, а нечто более страшное… Как ни крути, а это выглядит как действия, направленные на приближение конца света.
Ему вспомнились слова рабби Фрейлиха: «Я понимаю, как вы боитесь за вашу супругу, мистер Монро. Но на кону сейчас судьба всего этого мира. И я переживаю за него, возможно, даже сильнее, чем вы переживаете за Бет».
Тридцать шесть. Всего тридцать шесть праведников, раскиданных по огромной планете, население которой превышает семь миллиардов человек, и это только по официальным подсчетам. Четверых уже убили. Где остальные? Может быть, тоже мертвы? Может быть, их в это самое время убивают? А до кого-то, может быть, еще не добрались?..
Он снова вспомнил разговор с рабби Фрейлихом: «Это древняя история. Никто и предположить не мог, что она оживет теперь и примет такой оборот. Никто! Это не было записано ни в одном из наших священных текстов. Во всяком случае, в тех, которые есть в нашем распоряжении. Мы не знали, чем встретить это… как к этому подготовиться».
Теперь он понимал, что это была за древняя история и чего так боялись хасиды в Краун-Хайтсе.
И таинственный отправитель тоже был в курсе. Уилл, очнувшись от своих мыслей, скользнул взглядом по тихо переговаривающимся рабби и Тише, полез в карман за телефоном и вновь вызвал на экран последнее сообщение:
Две цифры… Так оно все выходит, что речь идет о тройке и шестерке. Поставишь их рядом — получаешь тридцать шесть, перемножаешь — восемнадцать. А ставка во всей этой нехитрой математике тоже угадывается легко: «Не станет нас — не станет никого».
Уилл чувствовал, как мозг у него буквально закипает. Ему до смерти хотелось вынуть свой блокнот, открыть его на чистой странице и начать скрупулезно и по порядку заносить туда всю новую информацию, чтобы проанализировать ее спокойно, на холодную голову. Но еще больше ему хотелось задать несколько дополнительных вопросов.
— А вот эти тридцать шесть праведников… Предполагается ведь, что все они иудеи?
— Среди хасидов действительно принято считать, что речь идет об иудеях. Ведь учение о цадиках зародилось именно у иудейских мудрецов. Они просто не знали тогда никаких других народов. Иудея была для них всем существующим миром. Впрочем, позже взгляды на цадиков претерпели серьезную эволюцию. И сейчас еще есть те, кто убеждён, что это иудеи. И все же больше тех, кто говорит, что лишь часть цадиков являются иудеями, а остальные вышли из других народов. Я же скажу вам честно — не знаю. Не исключено, что все цадики — иудеи. Не исключено также, что среди цадиков нет ни одного иудея.
— Но это всегда мужчины?
— О да! На сей счет разногласий нет. Все цадики — строго мужского пола.
Тиша сумела верно истолковать обращенный на нее беспомощный взгляд Уилла: «Тогда какого черта им понадобилась моя Бет?!»
Уилл был разочарован. Все, что говорил Мандельбаум, Уилл пытался примерить к конкретной ситуации с похищением жены. Да, еще до визита сюда он сам догадался о том, что между убиенными Макреем и Бакстером существовала какая-то тайная связь. Но он ума не мог приложить, с какого боку тут была замешана Бет! Теория о тридцати шести избранных праведниках выглядела сумасбродной, бредовой, высосанной из пальца, но по крайней мере она давала ответы на большинство вопросов. В какой-то момент Уилл даже подумал, что хасиды и его жену посчитали одной из тридцати шести и похитили, чтобы уберечь от убийц. А теперь вот выясняется, что она при всем желании не могла стать цадиком, ибо была женщиной. Осознание этого факта породило у Уилла два никак не связанных друг с другом чувства — разочарование и вернувшееся непонимание происходящего.
Справившись с собой, он наконец задал следующий вопрос:
— Кому это могло понадобиться? Я имею в виду — приближать конец света?
— Только тем, кто служит ситра ахра.
— Простите?
— Ах да, я все забываю… Ситра ахра в буквальном переводе означает «другая сторона». В каббале этот термин употребляется в тех случаях, когда возникает нужда как-то поименовать силы зла. А последние, к нашему горчайшему сожалению, присутствуют среди нас повсеместно.
— Это дьявол, что ли?
— Как раз нет, ситра ахра — это не внешняя сила, на которую можно при случае свалить вину за все наши неудачи и беды. Ситра ахра черпает силу из деяний человеческих. Это не Люцифер, мистер Монро, а мы сами.
— Все?
— Все, в той или иной степени.
— Н-не понимаю… Зачем людям, многие из которых веруют в Бога, порождать на свет силу, способную убивать самых лучших, самых праведных из нас?
— У меня нет ответа на этот вопрос. Мы, евреи, говорим: «Если спасешь человека — спасешь человечество». Эта поговорка действует и наоборот. Для нас убийство — тягчайший грех, худшее из преступлений. А если речь идет об убийстве цадика — это вызов Всевышнему, никак не меньше. А чтобы убить всех цадиков… У меня даже в голове не укладывается, как кто-то мог решиться на это и какими мотивами он мог руководствоваться.
— А если все же задуматься над возможными мотивами?
— Ну… может быть, кто-то тем самым хочет просто проверить, насколько правдиво пророчество о цадиках и их роли в мире. Кто-то хочет лишить мир опоры и посмотреть, что из этого получится. Действительно ли мир рухнет, как и предсказывает легенда, или нет.
— А мы можем предположить, что есть некто, кто свято верит в справедливость пророчества и намерен организовать нам светопреставление?
Вопрос повис в воздухе. А Уиллу вдруг пришло в голову, что для человека, занятого разговором на подобные темы, рабби Мандельбаум держался более чем хладнокровно — все так же спокойно сидел на своем стуле, листал книги, размеренно кивал. Словно они вели какой-то научный диспут.
— Вы знаете, что я вам скажу? — хриплым голосом наконец проговорил старик. — Никому и никогда не удавалось уничтожить всех цадиков. Но одной простой причине — никому и никогда не дано было вычислить их всех. Блестящая маскировка — вот оружие цадика.
Уилл вдруг поймал себя на мысли, что ему это ни разу не приходило в голову. Тридцать шесть человек… разбросаны по миру… никак не связаны между собой… никак не афишируют свою миссию… Действительно, каким образом убийце удалось отыскать Макрея и Бакстера?
— Цадик таится от всех и иногда даже от самого себя, — продолжал Мандельбаум. — Человек может жить себе поживать и даже не догадываться о том, что он избранный. А если даже сам цадик себя не знает, кому под силу узнать его?
— Неужели им вообще не ведется учет? Неужели нет никаких тайных списков?
Старик усмехнулся:
— Нет, мистер Монро, нет никаких тайных списков. Това Шайя, будь любезна, передай мне книгу великого ребе Юзефа Ицхака.
Уилл вздрогнул при звуке этого имени. Тиша скосила на него глаза и шепнула:
— Спокойно. Это предыдущий великий ребе. Он умер полвека назад. А нашего Юзефа просто назвали в его честь, когда он появился на свет.
— Итак… — проговорил старик, листая поданную ему книгу. — Это можно считать автобиографическими записками великого ребе. Но здесь он уделяет большое внимание концепции цадиков и утверждает, что им присущи некоторые черты классического тайного общества. Великий ребе пишет, что все избранные, которые живут в разных городах и странах, говорят на разных языках и выполняют разную работу, в какой-то степени являются духовными источниками хасидизма как учения…
Старик вдруг прикрыл глаза и задумался, припоминая что-то важное. Уилл не спускал с него напряженного взгляда.
— В восемнадцатом веке жил на свете великий ребе Лейб Шорес. Поговаривали, что он поддерживал тайную связь с избранными и даже обеспечивал их охрану и благосостояние. То же самое говорят и про Баала Шем-Това, основателя хасидизма. — Его глаза открылись. — Но это все, так сказать, редчайшие исключения из правила, которое гласит: цадик есть тайный праведник и остается тайным для всех. Еще в юности я читал какую-то книгу, где говорилось, что в разное время и разными людьми предпринимались попытки найти хоть одного цадика… Безуспешные, конечно. Многие мудрецы гадали, что будет, если вдруг два цадика — совершенно случайно, естественно, — наткнутся друг на друга. Вероятность такого события ничтожно мала, но принято считать, что двое избранных не смогут пройти друг мимо друга, ничего не заметив. Предполагается, что цадик обязательно узнает своего собрата. — На губах старика вновь заиграла лукавая улыбка. — Но что-то я ни разу не слыхал о том, что два цадика действительно встретились и решили отметить это веселой пирушкой! — Улыбка исчезла так же внезапно, как и появилась. — Повторяю, мистер Монро, отыскать на земле цадика практически невозможно.
— И, однако, факты свидетельствуют о том, что…
— Не продолжайте. Я не знаю, что вам сказать на это. Увы, Това Шайя… — Старый учитель и ученица вновь обменялись теплыми взглядами. — Чтобы разобраться в этом, вам потребуется поговорить с другими. Теми, кто глубже меня посвящен в таинства каббалы.
Уилл видел, что старик элементарно выбился из сил, но он не мог просто встать, поблагодарить его за приятный разговор и уйти. За последние полчаса Уилла узнал больше, чем за истекшие двое суток. Он наконец-то сумел сложить все составные части этого фантастического калейдоскопа, и ему открылся грандиозный, пугающий рисунок. Уилл не сомневался, что Мандельбауму еще есть что сказать. В том числе и относительно судьбы Бет. Надо лишь правильно сформулировать вопрос…
Зазвонил телефон. Уилл машинально полез в карман, но тут же понял, что звонят не ему, а Тише. Тиша не сразу сориентировалась, ведь на ней была непривычная одежда. Лишь через четверть минуты она сообразила, что телефон ее лежит в сумочке, которую она также позаимствовала из гардероба Бет. Виновато улыбнувшись, она взяла аппарат и вышла из кухни в коридор.
Уилл проводил ее задумчивым взглядом, продолжая думать о своем. Сосредоточиться было сложно. Все эти дикие, фантастические идеи о конце света… на фоне более чем реальных убийств вполне конкретных людей… И загадка похищения его жены, которая по-прежнему остается нерешенной…
Он сам не заметил, как Мандельбаум чуть подался на стуле и положил свою тяжелую руку ему на плечо.
— Я знаю, как это тяжело — остаться без жены, мистер Монро. Миссис Мандельбаум умерла три года назад, а я вот все живу… читаю свои книги… молюсь… ем и сплю… Но стоит мне только вспомнить о том, что ее больше нет рядом…
У Уилла невольно увлажнились глаза и в носу нестерпимо защипало. Стиснув зубы, он с трудом пришел в себя и задал новый вопрос:
— Скажите, а в чем мерило праведничества? Какой поступок выделяет человека из общей массы людей и делает цадиком?
— Боюсь, все не так просто и не существует четкой границы, которая отделяет все человечество от горстки избранных. Я тоже много думал над этим. Полагаю, что ключ к пониманию — оценка души цадика. Ведь дело-то не в конкретных поступках. Не они держат наш мир в равновесии, а сам факт того, что среди нас живут люди, душа которых кристально чиста. Деяния праведников — лишь внешнее проявление их бытия, так сказать, побочный продукт. — Он вновь усмехнулся. — В одном из наших главных священных текстов, который называется Тания, помещено развернутое описание сущности цадика. Там говорится, что душа каждого человека делится на две составляющие — божественную и животную. Божественная отвечает за такие категории, как совесть, сострадание, милосердие, страсть к познанию, а животная — за наши низменные желания: утоление голода, жажды и похоти.
— Я где-то уже слыхал про такое разделение…
— Божественная и животная составляющие души пребывают в вечном конфликте между собой, — не обращая внимания на его слова, продолжал старик. — В злом человеке верх одерживает животная часть души, а добрый пытается усмирить ее. Он ограничивает себя в плотских удовольствиях, не поддается на соблазны. Про злых мы сейчас говорить не будем, а про добрых скажем, что их жизнь — вечная борьба двух составляющих души. Цадик же пребывает в совершенно ином состоянии. Он не просто с легкостью укрощает животную сторону своей души, он трансформирует ее, разворачивает лицом к Богу. Таким образом, когда мы имеем дело с цадиком, мы имеем дело с человеком, у которого обе составляющие его души — божественные. Это наделяет его особым даром, это обусловливает его избранность.
— Но все же праведник совершает конкретные поступки. Сколько на протяжении всей жизни? Или достаточно одного?
— Не совсем понимаю практический смысл вопроса…
— Ну допустим, человек совершил одно-единственное, но очень важное доброе деяние; можем ли мы на этом основании причислить его к лику избранных праведников?
— Такое впечатление, что вы готовы назвать конкретные примеры, мистер Монро. Какой смысл в подсчете? Мы с вами уже поняли, что цадик — тайный избранник Бога. Возможно, вам лично удалось стать свидетелем какого-то одного доброго поступка. Но это не значит, что он единственный.
— Как бы то ни было… Что это должен быть за поступок, чтобы мы сразу догадались: его совершил цадик?
— Хороший вопрос. Вот, скажем, если вспомнить историю рабби Аббаху о том содержателе борделя…
— Да? — вскинулся Уилл.
— В этой истории говорится, что, когда тот присутствовал в синагоге, молитвы о дожде всегда бывали услышаны Господом. И наоборот. Но это не был конкретный поступок, не так ли? Мы знаем об этом только благодаря проницательности рабби. А был и конкретный, про который разузнал Аббаху, когда заинтересовался тем человеком. Я сейчас не помню деталей, но смысл был в том, что тот греховодник сделал какое-то небольшое пожертвование ради того, чтобы уберечь одну женщину от панели.
Уилл вздрогнул. «Совсем как в случае с Макреем!»
— И, понимаете ли, мистер Монро, это лишь доказывает мою мысль о том, что важны не конкретные дела, а сам факт существования целостной божественной души. А поступки могут быть самые разные… от незначительных до серьезных… — Уилл тут же вспомнил про Кертиса, который отдавал беднякам миллионы фунтов стерлингов. — Один цадик, допустим, спас от уничтожения целый город. А другой просто подал кусок хлеба голодающему или отдал свое одеяло озябшему. Масштаб совершенного благого дела не имеет значения. Важно, чтобы это было действительно благое дело и кристально благие мотивы.
— То есть даже малое добро способно удержать наш мир в равновесии?
— Да, мистер Монро. Вспомните Хаима-водоноса. Тот напивался каждый день до беспамятства, но в те редкие дни, когда бывал трезв, исполнял свое предназначение. И мир был спасен.
— Стало быть, истинное благочестие не в исполнении обрядов, не в самобичевании, не в коленопреклоненных молитвах от зари до зари, а просто в добром отношении к ближним своим.
— Да. Как мы говорим, бейн адам в’адам — между человеком и человеком. Именно внутри человеческих взаимоотношений и кроется все самое святое, что есть в этом мире. Не на небе, а здесь — на земле. Отсюда заповедь: ко всем, кого ты видишь вокруг себя, относись с величайшим уважением. Кем бы ни был встреченный тобою случайно человек — извозчиком ли, дворником ли, — он может оказаться избранным.
— Элитой…
Старый раввин улыбнулся:
— Напротив. Уважая всех изначально, ты тем самым соглашаешься с концепцией равноценности каждой человеческой жизни. Это главная мысль Торы. Это то, чем мы занимались каждую неделю с девушкой, которую вы могли знать под другим именем, а я всегда звал Това Шайя.
Уиллу вдруг стало стыдно. Нет, он, конечно, не был виноват в том, что Тиша сбежала отсюда десять лет назад. Но он был представителем того самого «внешнего мира», который ежедневно искушал ее и в конце концов одержал над ней верх. Все эти символы — свободная Америка, гамбургеры, узкие джинсы, музыкальные радиостанции, пицца «Домино», блокбастеры со стереозвуком в многозальных кинотеатрах, магазины одежды «Гэп», круглосуточные телеканала, выставки, балет, Центральный парк, Колумбийский университет и секс… секс вне брака… Разве мог соперничать со всем этим нехитрый и в какой-то степени почти казарменный уклад жизни нью-йоркских хасидов? Что он мог предложить юной девушке? Длинные платья до пят, строгие посты, унылый домашний труд с утра до вечера и бесконечные, постоянные запреты на то и на это. Неудивительно, что Тиша сбежала отсюда без оглядки.
И все же Уилл знал, что Тиша, расставшись с Краун-Хайтсом, лишила себя чего-то очень важного. Он слышал это в голосе старика Мандельбаума и видел это в глазах самой девушки. В какой-то степени он и сам понял это в пятницу — еще до того, как его схватили под руки и потащили топить в микве. Все люди, жившие здесь, были объединены понятием «общность» в самом ярком понимании этого слова. То, чем всегда гордилась старая добрая Англия, где в маленьких деревеньках все люди знали друг друга и здоровались по утрам, и чего на самом деле не было. Здесь было то, чем всегда гордились благополучные окраины крупнейших американских мегаполисов, где соседи устраивали в воскресенье многолюдные пикники, — и чего на самом деле тоже не было. Здесь никто и ничем не гордился, ощущение тесной общности было просто образом жизни обитателей Краун-Хайтса.
Все они были одной большой семьей. Здесь все зависели друг от друга и благо одного было благом для всех. Дети здесь бегали из дома в дом, и им везде были рады как своим. В старые времена Тиша не раз признавалась Уиллу, что на Манхэттене ее то и дело охватывают приступы одиночества.
Мандельбаум рассеянно листал пожелтевшие страницы какой-то книги.
— Я хотел бы сказать вам еще одну вещь, мистер Монро… Уж не знаю, пригодится она вам или нет. Некоторые предания указывают на то, что у одного из тридцати шести избранных более высокое предназначение, чем у остальных.
— В самом деле? Какое же?
— Одному из тридцати шести уготовано стать мессией.
Уилл весь напрягся.
— В каком смысле?
— В прямом. До поры он ничем себя не проявляет, и если время не настанет, ничего не произойдет. Но если настанет, он явится всему миру как мессия.
— Стало быть, он кандидат.
— Похоже, Това Шайя уже объясняла вам это…
— Она сказала мне, что в каждом поколении людей есть кандидат в мессии. При определенных обстоятельствах он исполняет свое предназначение. Если же обстоятельства не складываются, ничего не происходит.
— Да, это так.
Они оба непроизвольно подняли глаза на портрет умершего великого ребе. Потом переглянулись.
— Вы правы в том, что, если обстоятельства не складываются, ничего не происходит… — раздельно и очень четко проговорил Мандельбаум, буравя Уилла строгими глазами.
В этот момент дверь кухни распахнулась, и на пороге застыла Тиша. Она была белее мела, глаза ее лихорадочно блестели.
— Что? — встревоженно спросил Уилл.
Она подошла к нему на негнущихся ногах, наклонилась и прошептала в ухо:
— Меня разыскивает полиция. Я подозреваюсь в убийстве.
Понедельник, 02:20, Дарвин, Северная Австралия
Музыка оборвалась, и он на цыпочках вошел в палату. Он всегда так делал, когда музыка обрывалась, будь то днем или ночью. Тихонько пробирался к изголовью высокой постели и менял один диск на другой. Их принесла сюда дочка больного. В основном классику, Шуберта и таких, как он. Она не просила Джалу следить за тем, чтобы музыка никогда не замолкала, но он знал, что так будет лучше.
Он вставил в магнитофон новый диск и нажал кнопку воспроизведения. Из соседней палаты донесся легкий стон, и Джалу позволил себе лишь несколько секунд постоять у изголовья кровати старого мистера Кларка, который так любил музыку. Он почти круглосуточно пребывал в забытьи. Лишь раз или два Джалу видел его бодрствующим, и оба раза старик радовался музыке как ребенок. «Он и сейчас ее слышит, только виду подать не может», — подумал Джалу. Впрочем, нет… Губы старика слегка дрогнули… Это был знак…
Джалу смочил губку в прохладной воде, выжал ее в пластиковый стакан и поднес к потрескавшимся губам старика. Тот уже не мог самостоятельно питаться. Он умирал, как и большинство стариков в этом заведении. Не от болезни. От старости. Его внутренние органы прекращали свою работу один за другим. И медицина тут была бессильна.
Со стороны это выглядело некрасиво и жестоко. Отец Джалу был невысокого мнения о «белой медицине», он говорил, что это голая наука, без души. Порой Джалу соглашался с ним. При этом он знал и видел многое из того, чего не знал и не мог видеть его отец. Старух, лежавших в лужах собственной мочи… Стариков, часами просивших принести им «утку». Джалу слышал, как срывались на умирающих пациентов хосписа молодые медсестры, обзывали их всякими словами, велели заткнуться…
В первые два месяца работы здесь Джалу плыл по течению, изо всех сил стараясь не привлекать внимания к своей скромной персоне. Ходил по коридорам серой тенью. По стеночке. Еще бы — в больнице служили всего два аборигена, все остальные были белые. Он кланялся каждой встречавшейся ему на пути сопливой студентке или сестре. С его-то резюме, в котором значились две тюремные ходки — одна за кражу, другая за ограбление лавчонки, — ему не пристало задирать нос. В любой момент могли указать на дверь. Поэтому он и не думал вмешиваться, когда слышал из своей каморки, как персонал кричит на умирающих стариков. Лишь включал телевизор погромче и прикрывал руками оттопыренные уши.
Испытательный срок вроде бы закончился. Джалу его выдержал. Но и теперь старался помалкивать. Ни разу никому не пожаловался на сестер — ни дежурному врачу, ни управляющему. А пару раз — вот стыд-то! — даже поневоле присоединился к общим сальным шуточкам про «эти лежалые бревна».
При этом Джалу делал для несчастных стариков что мог. Если слышал стон, всегда откликался. Он работал в красном коридоре и отвечал за два десятка палат, но когда поступал вызов от больного из зеленого или синего коридора, а сестры не оказывалось на месте — а когда она оказывалась-то? — он всегда шел туда сам. Иной раз сестра намеренно не собиралась являться по вызову, полагая, что больной «капризничает». Тогда Джалу пробирался в палату тайком от нее. Поводы и впрямь были пустяковые. Но это ведь как посмотреть. Мистер Мартин не мог дотянуться до стакана с водой. Мисс Андерсон хотела перевернуться на живот. Когда больные ходили под себя, Джалу убирал за ними, обмывал их влажной губкой, переодевал. В такие мгновения старух всегда охватывал нестерпимый стыд. Джалу переживал за них и старался делать все молча и ненавязчиво.
Ему доводилось слышать, как отзываются о нем некоторые больные.
— Эй, сестра, не позволяйте этому черному уроду прикасаться ко мне! — визгливо крикнула мисс Андерсон, когда Джалу впервые заглянул к ней в палату. — Я его боюсь!
В душе Джалу все списывал на их возраст и не обижался.
— Ты который из двоих? — спросил его мистер Кларк однажды.
— Не понимаю вас, мистер Кларк.
— Ну… вас тут всего две обезьяны. Ты который? У тебя имя-то есть, чучело?
Джалу жалел мистера Кларка, ибо знал, что тот доживает свои последние дни. Когда его навещала дочь, Джалу всегда приносил им в палату свежезаваренный чай и бисквитные пирожные. Мисс Кларк часто плакала. А однажды он заглянул в палату и увидел, что та прикорнула у отцовской постели на табуретке. Джалу разыскал в служебке одеяло и укрыл ее.
Возможно, отец был прав относительно «белой медицины», которая полагалась в основном на сложную аппаратуру и хитроумные приспособления, но не умела сопереживать тем, с кем имела дело. Джалу видел свое предназначение в том, чтобы сопереживать. Он знал, что старикам от этого легче. Пусть они и называют его черным уродом и обезьяной, но им становится легче.
Ночная смена была его любимым временем. Коридоры пустовали, и ему ни перед кем не приходилось отчитываться, почему он зашел в ту или иную палату. Одна старуха, лежавшая на втором этаже, любила, чтобы ей читали вслух газету. Днем это делать не удавалось, так как Джалу постоянно выгоняли из палаты врачи и сестры, полагая, что чтение утомляет больную. Зато по ночам он всегда приносил ей свежий выпуск, и они читали и обсуждали его вместе.
Он вздрогнул, услыхав, как за спиной открылась дверь. Вошедшая женщина тут же приложила палец к губам. На лице ее блуждала улыбка, словно она задумала сделать мистеру Кларку приятный сюрприз и не хотела, чтобы Джалу все испортил.
— Привет, Джалу.
— Вы меня напугали… — шепотом ответил он. — Разве вы сегодня дежурите?
— У смерти не бывает дневных и ночных смен, она приходит, когда захочет.
Джалу обратил на нее недоуменно-встревоженный взгляд:
— Кто-то умер?
— Пока нет. Но умрет.
— Кто?! Может, стоит позвонить…
— Джалу, не нервничай по пустякам, хорошо?
Женщина подошла к тумбочке и довольно бесцеремонно стряхнула на пол несколько музыкальных дисков.
— Эй, мисс! Это музыка мистера Кларка! Ему не понравится, если…
— Тихо, не мешай.
Она чуть отодвинула в сторону ночник и вытащила скрывавшийся за ним небольшой сверток. Удовлетворенно хмыкнув, положила его на постель и начала разворачивать. Мистер Кларк безмятежно спал, грудь его мерно вздымалась. Женщина попросила Джалу отойти от света и любовно посмотрела на оказавшиеся в свертке длинную иглу и шприц, заполненный какой-то мутной жидкостью.
— Что это? Вам врач велел это сделать? Он здесь?
— Нет, кроме нас, здесь никого нет, успокойся. Все будет хорошо.
Она натянула на руки латексные перчатки.
— Вы собираетесь сделать мистеру Кларку укол? Но я не слышал, что…
— Так, Джалу, я тебя уже просила — не нервничай. Лучше помоги.
— Не будите его, он так хорошо спит.
— Иди сюда. Ближе.
Женщина соединила шприц с иглой и выпустила из него тонкую струйку лекарства.
— Так… Положи руки ему на плечи. Наклонись, пожалуйста, вперед. Вот так, молодчина.
Женщина быстро зашла Джалу за спину, а в следующее мгновение он почувствовал легкий укол в шею и растущую тупую боль. Укол был сделан мастерски. Джалу и моргнуть не успел, как все уже было кончено. Он медленно выпрямился и обернулся к женщине, устремив на нее взгляд, исполненный растерянности и изумления. Они молча смотрели друг на друга с полминуты, потом Джалу мягко повалился на пол и замер у ног убийцы.
Женщина набросила на него одеяло и закрыла его остекленевшие глаза.
— Прости меня, Джалу Бангала, за то, что я с тобой сделала. Но я сделала это во имя Господа нашего всемогущего. Аминь.
Она вновь завернула шприц с иглой в тряпицу, сунула сверток в карман и бесшумно вышла из палаты. За все это время мистер Кларк даже не пошевелился, улыбаясь во сне тихой музыке Шуберта. Исполнялась одна из самых красивых его вещей — «Смерть и девушка».
Воскресенье, 22:10, Краун-Хайтс, Бруклин
Тиша показывала дорогу. Она шла быстро и уверенно. Да, в последний раз ей довелось ходить по этим улицам десять лет назад, но у нее была отличная память, И в конце концов, она вернулась к себе домой.
Уиллу приходилось почти бежать, чтобы успевать за ней.
— Они нашли тело пару часов назад. В моей квартире.
— Господи, а до этого?
— А до этого его никто и не искал.
— Что они думают о времени его смерти?
— Его убили сутки назад, Уилл. — Тиша на миг повернула к нему суровое лицо и веско добавила: — В моей квартире.
Уилл живо припомнил их встречу с дворником Кахой. Если его убили сутки назад, это могло означать только одно: он погиб вскоре после того, как помог им с Тишей бежать. Как ни крути, а именно за это он и поплатился жизнью, тут не может быть никаких сомнений. Точно так же ясно и кто его убил.
Человек в бейсболке.
Сначала Юзеф Ицхак, теперь Каха Каладзе. Два человека, согласившихся помочь Уиллу, мертвы. Кто следующий? Может, рабби Мандельбаум? Или Том?
У Уилла вновь появилось чувство, что он падает в черную бездну. Ничего не видно, только ветер свистит в ушах. Становится все холоднее. И страшнее. Да, теперь он понимал, что происходит, но, черт возьми, какое все это могло иметь отношение к нему и Бет? Что ему делать дальше с этим жутким пророчеством, апокалиптической ахинеей, которая, несмотря на всю свою бредовость, уже начинает собирать первый черный урожай прямо на его глазах?..
А он все падал и падал, ниже и ниже.
В тот момент, когда ему показалось, что он уже достиг дна, узнав о гибели Юзефа Ицхака и Самака, падение продолжилось… До следующей промежуточной точки, каковой стал труп дворника Кахи… Чья смерть станет следующей?
Из этих раздумий его вывел ровный и бесстрастный голос Тиши.
— Звонила Джейни. Она сказала, что полицейские стучались в каждую квартиру, разыскивая меня. Джейни оказалась дома и — вот умница — мгновенно сориентировалась. Она сказала, что действительно хорошо знает меня, но не видела уже дня три. И еще сообщила им, что не помнит номер моего мобильного. А как только они ушли, тут же позвонила и предупредила меня.
— Ты уверена, что полиция именно тебя считает главной подозреваемой?
— Господи, Уилл, а кого еще?! Джейни сказала, что это было написано у них на лбу. В конце концов, труп был обнаружен на пороге моей квартиры. Все говорит за то, что он вошел ко мне живым, а обратно уже не вернулся.
У Тиши на щеках выступил лихорадочный румянец.
— Что?
— Ничего… просто Джейни говорила, что они высказывали относительно меня всякие… странные гипотезы…
— Яснее можешь?
— Ну… они расспрашивали ее, не было ли у меня чего с Каладзе. Спали ли мы с ним, если по-простому. Не домогался ли он меня.
Уиллу все стало ясно. В лучшем случае полицейские решили, что Каладзе приставал к Тише и та, защищаясь, убила его. А убив, ужаснулась содеянному и скрылась с места преступления.
— Не думаю, что им потребуется много времени, чтобы найти тебя по мобильному, — проговорил он задумчиво.
— Ты уверен?
— Абсолютно.
— Ну, я, честно говоря, так и подумала. Поэтому выключила телефон. — Она продемонстрировала ему потухший экранчик.
Это был весьма разумный поступок. Уилл хоть и был новичком в криминальных журналистских расследованиях, но знал, что полиция способна отследить все передвижения по городу преступника, если у того включен мобильный телефон, а полиции известен его номер.
— Когда ты его последний раз включала?
— А ты не помнишь? У Мандельбаума, когда говорила с Джейни!
— Черт… Считай, что через пару часов они уже будут здесь. Интересно, старик тебя выдаст?
Тиша вновь бросила взгляд на Уилла:
— Не знаю. Откуда мне знать?
Наконец они приблизились к дому рабби Фрейлиха. Это был обычный дом, ничем не выделявшийся на фоне остальных: с облупившейся краской на входной двери, с чуть покосившимся крыльцом. Но Уилл обратил внимание в первую очередь не на это, а на надпись над входной дверью: «Мессия грядет».
Если бы они с Тишей были сейчас в студенческом общежитии, он бы нисколько не удивился, но они стояли перед домом взрослого человека, одного из предводителей нью-йоркских хасидов. Нет, ребяческой шалостью тут и не пахло. Здесь пахло чем-то другим…
Фанатизмом.
Тиша решительно постучалась, и почти сразу они уловили за дверью какое-то движение.
— Вер ис? Ви хайсту?
Идиш, догадался Уилл.
— Это Това Шайя Либерман, рабби. Саконо.
— Что? Что ты сказала?
— Я пришла сказать, что над всеми нами нависла опасность.
Дверь тут же открылась, и на пороге показался тот, с кем Уилл уже имел несчастье общаться, но лица которого до сих пор не видел. Фрейлих оказался крепким мужчиной среднего роста, с суровым властным лицом. У него была рыжая, аккуратно подстриженная бородка и дорогие, в тонкой оправе очки. Он чем-то походил на управляющего небольшой компанией. Увидев Уилла, он тотчас узнал его и поначалу опешил. Однако тут же взял себя в руки и глухо произнес:
— Входите.
Они вновь оказались на кухне, где было много книг. Впрочем, комната была гораздо просторнее, чем у Мандельбаума, и выглядела уютнее. Уиллу сразу бросились в глаза несколько номеров «Нью-Йорк таймс», «Атлантик мансли» и «Нью рипаблик». Были здесь и подшивки газет на иврите.
— Рабби, полагаю, вы уже знакомы с Уиллом Монро.
— Да, мы встречались.
— Представляю себе, как вы удивились, увидев меня посреди ночи на пороге вашего дома… После стольких лет… Клянусь, еще неделю назад я и не собиралась возвращаться сюда. И ни за что не стала бы вас беспокоить, если бы не Уилл. Он мой хороший друг. У него похитили жену, и он обратился ко мне за помощью. Мы с Уиллом давно знакомы. К слову, он еще вчера не подозревал о том, где я родилась и выросла… — Тиша сделала короткую паузу, собираясь с мыслями. — Похоже, теперь мы догадываемся, что происходит. Мы потратили немало времени и сил на то, чтобы понять это.
Рабби Фрейлих спокойно слушал, не делая попыток прервать Тишу.
— Погибают лучшие из нас. Сначала Говард Макрей из Браунсвилла, потом Пэт Бакстер из Монтаны, затем Самак Сангсук из Бангкока и, наконец, этот британский министр… Кертис. Кто-то ведет охоту на праведников, не так ли, рабби? Кто-то убивает цадиков…
— Боюсь, что так, Това Шайя. Боюсь, что так.
Уилл не ожидал от него такого ответа. Откровенно говоря, он думал, что рабби начнет юлить и выкручиваться, одновременно пытаясь вытянуть из него и Тиши все, что им известно. А он…
Его вдруг поразила страшная мысль. А что, если рабби понял, что Уилл и Тиша действительно раскрыли заговор, и теперь ему ничего другого не остается, кроме как заставить их замолчать? Навечно… Дьявол, они сами позволили заманить себя в эту ловушку! Ему даже не потребовалось призывать на помощь человека в бейсболке, убившего Каху Каладзе. Уилл и Тиша сами сделали за него всю работу! Господи, ну почему, почему они такие наивные? Неужели им трудно было подумать об этом заранее?..
— Это заговор… — проговорил рабби, и Уилл невольно вздрогнул. — Заговор с целью устранения тридцати шести избранных. Отчего-то он начал осуществляться именно в эти дни, в декаду Покаяния — самое священное время в году. Первые убийства были совершены во время рош хашана, и воистину это было только начало. Те, кто стоит за этими преступлениями, решили, что именно в эти дни место убитого праведника не сразу займет новорожденный. Может быть, им удалось отыскать что-то такое в наших священных книгах. Я не знаю. Возможно, действительно есть некий период безвременья, между Новым годом, когда имена всех людей заносятся в Книгу жизни, и Днем всепрощения, когда эти записи приобретают законченный вид. Возможно, в декаду Покаяния мир наиболее уязвим. Кто бы ни стоял за этими убийствами, но они все точно рассчитали и хотят закончить свое черное дело до захода солнца завтрашнего дня, когда завершится Йом Кипур. — Он как-то очень пристально посмотрел на Тишу. — Честно говоря, не думал, что тебе удастся во всем этом разобраться, Това Шайя. Впрочем, ты всегда была одаренной девочкой. А вы… — он повернулся к Уиллу. — Я отдаю должное вашей настойчивости и упорству.
«Пошел ты…» — подумал Уилл.
— Мы сами разобрались во всем только несколько дней назад. С тех пор я молюсь за этот мир, и сердце мое замирает от ужаса при мысли о том, что с ним может случиться. Кто-то посмеется над нами, сказав, что мы испугались сказок. Но сказки, которые восходят к временам Авраама, нашего прародителя, перестают быть просто сказками. Сказки, насчитывающие тысячи лет, заслуживают того, чтобы к ним относились серьезно. Те, кто убивает праведников, хотят проверить: сбудется ли древнее пророчество? Если нет, все мы вздохнем с облегчением. А если сбудется?
Рабби нервно барабанил костяшками пальцев по столу.
«В тебе умер настоящий актер…»
— Вот вы все говорите «те, кто», — проговорил Уилл, хмуро глядя в лицо рыжебородого Фрейлиха. — А почему бы вам не набраться смелости и хоть раз не сказать «я»?
— Не понимаю…
— Прекрасно понимаете, рабби Фрейлих! Отличнейшим образом понимаете! Кого нам подозревать в совершении этих убийств, в реализации этого заговора? Посоветуйте! Мне вот кажется, что наилучшими кандидатами на эту роль будете вы сами и ваши последователи! — Уилл понял, что употребил не то слово. Фрейлих не был великим ребе, и у него не могло быть последователей. Он решил тут же поправиться: — Точнее, ваши подручные! Ведь вы сами фактически признались в причастности к убийству Самака Сангсука. — Под левым глазом рабби дрогнула жилка. — И мне известно, что вы удерживаете у себя мою жену. Правда, я так и не могу пока понять, какое она имеет ко всему этому отношение. Может быть, мне наконец кто-нибудь это объяснит? — Уилл повысил голос, уже не в силах сдерживаться. — Поставьте себя на мое место. Единственный человек, который, по моему мнению, способен затеять и претворить в жизнь весь этот заговор, — это вы, уважаемый рабби! Вы!
— Да, пожалуй… Со стороны действительно так может показаться..
— Вот видите. Вы уже успели сегодня пообщаться с полицией? Думаю, эти ребята согласятся с моей версией происходящего, как только узнают то, что знаю я. А? Мне даже не придется говорить им про мистера Каладзе — дворника в доме Тиши, который помог нам и которого убил тот человек в бейсболке, которого вы к нам подослали!
— Прошу прощения, но я не понимаю, о чем вы говорите.
— Перестаньте, Фрейлих! Неужели вам самому не надоело играть в эти игры? Смиритесь с мыслью о том, что нам с Тишей все известно. Буквально все!
— Уилл, успокойся… — подала наконец голос сама Тиша.
— Прошу прощения, но я не знаю никакого дворника… и никакого человека в бейсболке.
— Не рассчитывайте, что я этому поверю. Вчера вы отправили своего человека, чтобы он следил за нами. Было такое? Мы дважды натыкались на него и дважды сумели оторваться от слежки. В последний раз для этого нам пришлось прибегнуть к услугам мистера Каладзе. Он помог нам незаметно выбраться из дома, перед которым торчал ваш соглядатай. А через час после этого Каладзе был уже мертв. И нашли его в квартире у Тиши.
— Уилл, перестань же!
Но он уже не мог остановиться. Слишком много накопилось у него в душе. Рабби сам прервал его, и лицо его при этом заметно посуровело.
— Я могу лишь повторить, мистер Монро, что впервые слышу и о дворнике, и о человеке в бейсболке. Я никого и никогда не подсылал к вам. И кстати, ни разу и ни в чем вам не солгал. Ни разу. Когда вы набросились на меня из-за гибели того человека в Бангкоке, я не стал отрицать, что это, в частности, и на моей совести. Но я сказал, что та гибель стала следствием роковой ошибки. Когда мы с вами… — он помедлил, подбирая нужное слово, — виделись в прошлую пятницу, я не стал отрицать, что мы действительно удерживаем вашу супругу. Я всегда говорил вам только правду. И сейчас говорю: то, что произошло с вами на квартире у Товы Шайи, не имеет ко мне никакого отношения.
— А к кому же это, по-вашему, может иметь отношение? Если не вы убили дворника, то кто?
— Не имею ни малейшего представления. И между прочим, этот мой ответ должен напугать вас гораздо больше, чем если бы я признался в убийстве. Печальная участь этого дворника, кем бы он ни был, лишь доказывает, что тайные силы… теперь охотятся и за вами.
— Рабби Фрейлих, я думаю, вам стоит рассказать нам обо всем, что вам известно, — ровным голосом предложила Тиша. — Кое-что мы и сами знаем, но вам известно гораздо больше. И все мы понимаем, что времени на разгадывание кроссвордов у нас больше нет. Декада всепрощения подходит к концу. И тот, кто стоит за всеми этими убийствами, стремится закончить свою работу до исхода завтрашнего дня. Мы больше не можем позволить себе таиться друг от друга и друг друга подозревать. Мы должны действовать сообща. Скажите начистоту: что вам удалось сделать? Вы сумели остановить тех, кто совершает убийства?
Рабби опустил глаза и сначала медленно провел ладонью по широкому лбу, а потом ожесточенно стал тереть его, едва не смахнув при этом с головы ермолку. Вопрос Тиши попал точно в цель. Когда он вновь поднял на нее глаза, в них застыло выражение усталой обреченности.
— Нет… — еле слышно произнес он.
Тиша подалась к нему всем телом:
— Значит, убийства продолжаются и через двадцать четыре часа на земле может не остаться ни одного избранного. Кто знает, что случится вслед за этим… Доверьтесь нам, рабби. Мы в силах помочь вам, а вы можете помочь нам. Доверьтесь! Это ваш долг, в конце концов! Во имя Ха-Шема!
Во имя Всевышнего…
Это было предложение, от которого Фрейлих не мог отказаться. Уилл не знал, в чьей голове родилась эта идея — в голове Тиши, которая четко рассчитала, на что ей следует давить, или в голове Товы Шайи, которая искренне верила в то, что все живое в опасности. Впрочем, Уилл склонен был предполагать, что в эту минуту рядом с ним сидела именно Това Шайя. Да, она целых десять лет жила вне дома. Да, она каждый божий день ела свиные отбивные, щедро политые самыми немыслимыми соусами. Да, она обожала пирсинг. Но сейчас она переживала не только за судьбу его жены. И даже не столько за судьбу оставшихся в живых праведников. Она действительно боялась за все живое на земле.
— У нас почти не осталось времени, Това Шайя… — медленно проговорил рабби. Он впервые снял очки, и лицо его преобразилось, став еще более усталым и обреченным. — Мы делаем все, что в наших силах. Не уверен, что ты сможешь сделать больше. Впрочем… хорошо, я расскажу вам все, что вы хотите знать.
Он вдруг легко поднялся со стула и молча направился в прихожую. Там он водрузил на голову традиционную для хасидов шляпу с широкими полями, распахнул входную дверь и подал Тише и Уиллу знак следовать за ним.
На улице царила тишина. Совершенно непривычная для Нью-Йорка. Сколько ни оглядывался Уилл по сторонам, он не заметил ни одной машины. Очевидно, это еще одно ограничение Йом Кипур. В отдалении на тротуаре собралась небольшая кампания молодых хасидов в молитвенных шарфах. Погода стояла теплая, по прохожих почти не было и вообще нельзя было сказать, что в Краун-Хайтсе царит предпраздничная атмосфера. Весь этот квартал словно превратился в одну большую синагогу под открытым небом. Уилл мысленно поблагодарил Тишу за ее предусмотрительность — в своем новом наряде он не привлекал к себе лишнего внимания.
Они шли к синагоге. У Уилла было ощущение, что их ведут в клетку ко льву. Причем ведет сам лев.
К его удивлению, они миновали синагогу и остановились у соседнего дома, который смотрелся в Краун-Хайтсе несколько нелепо. Небольшой особнячок из красного кирпича постройки девятнадцатого века. Таких много в Оксфорде, но Уилл никак не ожидал встретить подобное здание здесь, в хасидской общине. Оки вошли в дом и сразу оказались в толпе. Впрочем, едва завидев рабби, люди тут же уступали ему дорогу. Уилл заметил, что их провожают удивленными взглядами. Сначала он принял это на свой счет, но потом вдруг понял: их шокирует присутствие Тиши.
Между тем сама Тиша наклонилась к уху Уилла и тихо сказала, что они находятся в доме великого ребе. Того, что почил два года назад. Этот особняк служил ему одновременно квартирой и, если так можно выразиться, офисом.
Вскоре они добрались до лестницы, которая вела на второй этаж. Людей здесь было гораздо меньше. Они стали подниматься.
«Сейчас мы угодим в ловушку…» — почти злорадно подумал Уилл.
На втором этаже рабби открыл перед ними какую-то дверь, но за ней оказался всего лишь коридор, в конце которого также виднелась дверь. Перед ней рабби вдруг остановился и сказал, обращаясь к Тише:
— То, что ты сейчас увидишь, может тебя неприятно удивить. Но знай, что это следствие сложившейся отчаянной ситуации. То, что ты сейчас увидишь, противоречит всем нашим правилам. Но знай, нам пришлось пойти на это. Надеюсь, что в первый и последний раз. Во имя…
— Пикуах нефеш, — закончила за него Тиша. — Я понимаю. В конце концов, речь идет о спасении человеческих жизней.
Рабби кивнул. Он был благодарен Тише за понимание. Помедлив еще с пару секунд, он наконец глубоко вздохнул, словно собираясь с духом, и решительно открыл дверь.
Воскресенье, 23:01, Краун-Хайтс, Бруклин
Уилл не знал, как это помещение выглядело при других обстоятельствах — когда рабби Фрейлиху не приходилось нарушать священные запреты. Возможно, в другое время комната освещалась не электричеством, а свечами. И уж конечно, здесь не было кондиционера и телефонных линий.
То же, что он увидел теперь, больше всего походило на «ситуационную комнату» в Белом доме. Или на Центр управления полетами НАСА. Вдоль дальней стены тянулись компьютерные мониторы, за столами сидели сосредоточенные молодые люди. Из телетайпа безостановочно лезла лента, то и дело принимался жужжать принтер. А на боковой стене бросалась в глаза огромная грифельная доска, вся испещренная торопливыми записями: имена, телефонные номера, адреса. Уилл невольно пробежал глазами по этим каракулям и вздрогнул, увидев среди них имена Говарда Макрея и Гейвина Кертиса. Под ними была проведена жирная черта.
— О существовании этой комнаты знают только те, кто находится сейчас в ней. А теперь еще и вы. Мы трудимся здесь день и ночь. Всю неделю. А сегодня мы потеряли человека, который знал все, что здесь происходит, лучше кого бы то ни было. Собственно, он все это и создал.
— Юзеф Ицхак, — уверенно произнес Уилл.
Только сейчас он заметил сваленную на одном из столов груду карт и туристских путеводителей по штату Монтана, Лондону, Копенгагену и Алжиру.
— Да, эта комната — его детище. Но он больше никогда не переступит ее порог.
— Рабби… — вдруг подала голос Тиша. — Расскажите нам все по порядку. Пожалуйста.
Фрейлих провел их к старинному письменному столу. За такими обычно заседают университетские приемные комиссии. Они опустились в предложенные им кресла.
— Как вам, может быть, известно, в последние годы своей жизни великий ребе часто говорил о Мошиахе… простите, о мессии. Он постоянно затрагивал эту тему в своих еженедельных проповедях. Това Шайя, ты, конечно, помнишь, какая у нас существует процедура относительно перенесения всех таких речей на бумагу.
Тиша кивнула и повернулась к Уиллу.
— Проповеди всегда читаются во время Шаббата, — пояснила она, — поэтому речь великого ребе не может записываться ни на один из электронных носителей. Это запрещено. Нас до сих пор выручает традиция, которой насчитывается не одно столетие. В синагоге всегда присутствуют три-четыре человека, которых Всевышний наградил отличной памятью. Они располагаются в непосредственной близости от великого ребе. Во время проповеди они впадают в некое подобие легкого транса, что является результатом предельного сосредоточения — глаза их обычно закрыты, и они внимают буквально каждому слову, слетевшему с уст учителя. Как только Шаббат заканчивается, они собираются вместе и записывают на бумаге все, что каждый из них запомнил. А потом тщательно сверяют конспекты, что-то добавляя или убирая. Я видела этих людей однажды. Их способности действительно поразительны. Они могут прослушать трехчасовую проповедь и через сутки сделать ее письменный вариант, абсолютно — до последней запятой — идентичный оригиналу. У нас их называют шойзерами. Воистину, Уилл, это ходячие магнитофоны!
— А помнишь ли ты, Това Шайя, самого одаренного из шойзеров последнего поколения?
На лице Тиши вдруг выразилось изумление.
— Постойте, но ведь он же был совсем еще ребенок…
— Верно. Он стал шойзером на бар-мицвах. В первый раз он встал по правую руку от великого ребе в возрасте тринадцати лет. У него был особый дар и уникальная, если можно так выразиться, техника запоминания. — Фрейлих глянул на Уилла. — Мы сейчас говорим о Юзефе Ицхаке.
— Он был одним из тех, кто запоминал, а потом записывал речи великого ребе?
— Да. При этом ему не нужны были помощники. Мне нравилось наблюдать за ним. Он полностью уходил в себя и только легонько покачивался из стороны в сторону. Сам Юзеф рассказывал, что во время проповеди его сознание как будто исчезало и становилось продолжением сознания великого ребе. Он утверждал, что порой точно знал, какое слово будет следующим. Так больше никто не мог. Ребе очень ценил Юзефа…
Фрейлих на несколько секунд прикрыл глаза ладонью, словно сдерживая слезы. На этот раз Уилл ему почти поверил.
— Как я уже сказал, в последние годы великий ребе в своих проповедях постоянно поднимал тему мессии. Он призывал нас готовиться к его пришествию. Должен вам сказать, мистер Монро, что учение о мессии — краеугольный камень всего иудаизма. Мы не воспринимаем это как притчу или иносказание. Ребе призывал нас понимать все буквально и говорил, что, вполне может статься, мы станем свидетелями пришествия мессии.
Уилл и Тиша переглянулись.
— Никто не знал всех проповедей ребе лучше, чем Юзеф. Он слышал и запомнил их все. И впитывал каждое слово, как губка. Он не забывал слова ребе после того, как переносил их на бумагу. Каждая проповедь отпечатывалась в его мозгу навсегда. И в какой-то момент Юзеф, который всегда слыл одним из самых одаренных молодых людей, кое-что заметил. Тщательно проанализировав все речи, произнесенные великим ребе, он обнаружил, что тот почти каждый раз цитировал один пасук…
— Стих… — уточнила Тиша.
— Спасибо, Това Шайя. Да, ребе цитировал строчку из Второзакония: «Цедек, цедек тирдоф…»
— «Правды, правды ищи…» — вновь перевела Тиша.
— Да, в христианских переводах Пятикнижия эта строчка звучит следующим образом: «Правды, правды ищи, дабы ты был жив и овладел землею, которую Господь, Бог твой, дает тебе»[25]. Но внимание Юзефа прежде всего привлекло слово «цедек». Ребе употреблял его поразительно часто и всегда в одном и том же контексте. Словно тем самым пытался сказать нам что-то очень важное.
— Он обращал ваше внимание на идею цадиков… — предположила Тиша.
— Точно такого же мнения был и Юзеф. И продолжил скрупулезный анализ речей ребе. А спустя некоторое время ему открылось еще кое-что.
Уилл невольно подался вперед, весь превратившись в слух.
— Вскоре после того, как ребе произносил «цедек, цедек тирдоф», он вставлял в свои проповеди другую цитату. Не всегда одну и ту же, но всегда взятую только из двух источников. Либо из Притчей Соломоновых…
— Из десятой главы! — воскликнул Уилл.
— Верно, мистер Монро. Вам известен и второй источник?
— Увы, рабби. Прошу прощения, что перебил вас. Продолжайте!
— Итак, он приводил строчку либо из десятой главы Притчей, либо из Пророчеств — и в первую очередь из тридцатой главы Пророчеств Исайи. Это открытие не на шутку заинтриговало Юзефа, ибо каббалистам известна одна очень важная вещь относительно последнего источника: восемнадцатый стих тридцатой главы Исайи заканчивается словом «ло», что в христианском переводе с иврита соответствует выражению «на Него». Полностью заключительная фраза этого стиха звучит у христиан следующим образом: «Блаженны все уповающие на Него». Однако мы полагаем, что истинное значение этого стиха кроется в том…
— …как мы его произносим, — договорила за него Тиша.
Рабби Фрейлих обратил на нее взгляд, исполненный уважения.
— Верно, Това Шайя. Слово «ло» состоит из двух букв — «ламад» и «вав». Его можно также представить в виде числа «тридцать шесть». Должен вам заметить, мистер Монро, что великий ребе слов на ветер не бросал. Все, что он говорил, было исполнено особого смысла. Случайных фраз у него не бывало. Зная это, Юзеф Ицхак сделал все, чтобы постичь их смысл.
Уилл почувствовал, что от возбуждения у него вспотели ладони.
— И тогда он снова обложился записями проповедей великого ребе. Очень скоро выяснилось, что тот употреблял слово «цедек» тридцать пять раз. И столько же раз вслед за этим словом шли цитаты из Притчей и Пророчеств. Юзеф выписал отдельно все эти цитаты.
— Но…
— Я уже понял, что вы хотите сказать, мистер Монро. И вы правы. Мы знаем, что число избранных — тридцать шесть. Мы к этому еще вернемся. А пока я повторю, что у Юзефа Ицхака оказалось тридцать пять строчек. И он крепко задумался над смыслом, сокрытым в них. А потом вдруг вспомнил все те сказки и предания, на которых выросли наши дети, включая его самого и, к примеру, Тову Шайю.
— О Баале Шем-Тове, великом ребе Лейбе Шоресе и остальных, — подхватила Тиша.
— Верно. В этих преданиях утверждалось, что некоторые вожди движения хасидов были посвящены в тайну избранных праведников. Они знали, кто эти люди и в каких уголках земли живут. Юзеф не сомневался в том, что наш великий ребе был одним из посвященных. И действительно, фигура ребе в исторической перспективе вполне сопоставима с фигурами основателей и главных учителей хасидизма.
Тиша глазами подала знак Уиллу: мол, готовься, сейчас будет сказано главное.
— Проще говоря, Юзеф пришел к выводу, что великий ребе знал всех избранных своего времени. И тогда он предположил, что эти тридцать пять строчек — ключ к их идентификации, — сказал Уилл, не спуская с Фрейлиха напряженного взгляда.
— Абсолютно верно, мистер Монро. К сожалению, эта идея пришла Юзефу в голову слишком поздно. В те дни великий ребе чувствовал себя настолько плохо, что уже не мог ни говорить, ни писать, ни каким-то другим способом общаться с окружающими.
— И как поступил Юзеф?
— Он решил разгадать тайну самостоятельно, исходя из того, что ребе не случайно открыто цитировал эти строчки в своих проповедях, — он хотел, чтобы те, кто был способен понять сокрытый в них смысл, поняли его. Надо сказать, что Юзеф вертел эти несчастные стихи по-всякому. Раскладывал их на отдельные фрагменты, собирал в ином порядке, применил к ним все мыслимые и немыслимые способы дешифровки. Но его не переставала мучить логическая неувязка, которая казалась абсолютно неразрешимой.
— А именно?
— Он рассуждал так: как в древних стихах, которым насчитывается не одна тысяча лет, может быть сокрыт ключ к разгадке личности праведников? Ведь из поколения в поколение имена меняются! В данный конкретный момент тридцать шесть избранных — это одни люди, а, скажем, два века назад избранными были совсем другие. Ну, допустим, в двадцатом стихе содержится ключ к разгадке тайны личности двадцатого избранного, живущего сейчас. А где тогда искать двадцатого избранного, который жил сто лет назад? А триста? И как быть с еще не родившимися избранными, чье время придет через несколько столетий? Ведь сами-то стихи не меняются!
Уилл почувствовал легкое разочарование, которое, впрочем, тут же было развеяно последующими словами рабби.
— И вот тут-то на Юзефа нашло озарение.
— И он нашел выход из тупика? — быстро спросил Уилл.
— Да, нашел. Ему вдруг припомнилась последняя фраза последней проповеди великого ребе: «Тайна пространства зависит от времени; время раскроет тайну пространства». Это были последние слова, которые великий ребе произнес публично.
Повисла напряженная тишина.
— Невероятно… — наконец пробормотала Тиша.
— Эй, погодите! Вы о чем? Я, например, ничего не понял! — воскликнул начинающий нервничать Уилл.
— Юзеф Ицхак сначала тоже ничего не понял. Он просто запомнил это выражение, пленившее его своей красотой. «Тайна пространства зависит от времени; время раскроет тайну пространства». Что это могло значить? Задавшись этим вопросом и не сумев с ходу дать на него ответ, Юзеф впервые пришел ко мне и посвятил меня в свои изыскания. Надо сказать, что ребе любил говорить загадками. Над некоторыми из его, так сказать, шарад наши ученые мужи бились месяцы и даже годы. Юзеф ночей не спал, все пытался раскрыть секрет самой последней. В какой-то момент он уже почти отчаялся, но именно тогда на него снизошло новое озарение. А если вы спросите меня, то я расцениваю это не иначе как Божье провидение.
— Выкладывайте!
— Вам это может показаться странным, но ребе очень увлекался современной наукой и современными технологиями. Он был многолетним подписчиком «Сайентифик американ», «Нэйчер» и некоторых других журналов. Его можно было разбудить ночью, и он без запинки рассказал бы о самых последних веяниях практически в любой из отраслей практической науки. Он мог бы писать научные работы по биохимии и нейропсихологии. Но главным его увлечением, безусловно, были отрасли знания, связанные с высокими технологиями. Он обожал всевозможные хитроумные устройства, которыми так гордятся японские и американские корпорации. Хотя сам и не имел их. Я сейчас не буду распространяться о его личной скромности и неприхотливости в быту, у нас нет времени. Запомните главное: он любил все, что было связано с техникой и электроникой, и отлично в этом разбирался.
— Юзеф Ицхак это как-то использовал?
— Он просто подумал об этом в нужный момент, и гениальная идея сама пришла ему в голову. Сейчас я вам это продемонстрирую. — Рабби Фрейлих потянулся за толстой книгой в потрепанном кожаном переплете, лежавшей на письменном столе, и стал ее быстро листать. — Какой сейчас год?
Уилл хотел уже было ответить, но Тиша его опередила:
— Пять тысяч семьсот шестьдесят восьмой…
Уилл удивленно покосился на нее.
— Все правильно. Мы ведем летосчисление не от Рождества Христова, как ты понимаешь, а от сотворения мира. Иудеи считают, что Бог создал мир меньше шести тысяч лет назад.
— Отлично. Итак, представим нынешний год в виде простой последовательности цифр: пять, семь, шесть, восемь, — сказал рабби, отыскав нужную страницу. — Вот пожалуйста, десятая глава Притчей Соломоновых. Возьмем, к примеру, стих восемнадцатый, с которого начинал Юзеф. Отсчитываем буквы от начала строчки вплоть до пятой. — Он накрыл кончиком пальца выбранную букву. — Отсюда начинаем новый отсчет уже до седьмой. Затем новый отсчет до шестой. И наконец, новый отсчет до восьмой. Итак, пятая буква у нас «юд», седьмая — «хэй», шестая — «мем», и восьмая — тоже «мем». Понимаете? Все гениально просто. Перебрав все цифры, обозначающие нынешний год, начинаем новый отсчет с последней выбранной буквы. Таким образом, когда мы дойдем до конца строчки, мы получим некую последовательность букв. Но зачем нам буквы?
— Если их можно представить в виде цифр? — предположил за него Уилл.
— Блестящая мысль, мистер Монро! Этим хорош иврит, согласитесь. Я вам сейчас покажу, что мы получим из этого набора букв.
Рабби отвел их к доске, на которой черным маркером была аккуратно выведена цифровая строчка: 699331,5709718, 30.
— Неужели это телефонный номер?
— Нет, конечно. Хотя поначалу и мы думали так же. Стыдно признаться, но мы даже пытались его набрать. Впрочем, ход ваших мыслей правильный. Не будем забывать, что великий ребе был одержим высокими технологиями. Телефон — это хорошо. Но попробуйте взять выше.
Тиша напряженно вглядывалась в цифры, словно надеясь, что одного сосредоточенного взгляда будет достаточно, чтобы получить ответ.
— Это… — начала она неуверенно. — Вы знаете, у меня такое впечатление… только не смейтесь… что это координаты GPS — Глобальной навигационной спутниковой системы… — Перехватив взгляд рабби, в котором читалась гордость за когда-то лучшую ученицу семинарии, Тиша осмелела. — Точно вам говорю! Это координаты, широта и долгота!
— Невероятно… — пробормотал Уилл. — Я не верю… Этого быть не может… Какая связь между древним текстом и спутниковым наведением?
— И все же она есть. Това Шайя права. Это координаты спутниковой системы ориентации, которая, как известно, покрывает всю нашу планету и благодаря которой мы можем с поразительной точностью отыскать на ее поверхности любой объект. Ребе, очевидно, был знаком с этой темой по журнальным публикациям. А может быть… кто знает, может быть, он просто знал об этом, потому что был великим ребе.
— То есть вы хотите сказать, что в этих тридцати пяти стихах зашифрованы точные координаты нахождения тридцати пяти избранных?
— Нам тоже было трудно в это поверить, мистер Монро. Первая же расшифровка Юзефа, которую я вам только что продемонстрировал, отсылала нас в глушь Монтаны. Мы сверились с топографическими картами — там не было ни одного населенного пункта. Казалось, это была совершенно пустынная, не обжитая человеком местность. Мы отправили туда нашего эмиссара, который живет в Сиэтле. И что вы думаете? Добравшись до места, он обнаружил на холме деревянный сруб, в котором жил отшельник. Прямо как в сказке…
«Пэт Бакстер. Черт возьми, ведь это был Пэт Бакстер! Я своими глазами видел его избушку!» — подумал Уилл.
— Другой стих указал и вовсе на клочок пустыни на территории Судана. Мы снова сверились с нашими картами и опять растерялись — абсолютно заброшенная местность, на которой никто и никогда не жил. А потом достали спутниковые фотографии того места и обнаружили, что там уже несколько месяцев функционирует палаточный городок беженцев, который создал один из избранных. Он давал людям приют, кормил и одевал их, лечил детей. И вот тогда мы впервые поняли, что стоим на верном пути и что нам удалось понять то, что хотел сказать нам ребе.
Уилл вновь окинул взглядом доску. На ней столбиками были выписаны тридцать пять координат. Он произвольно ткнул в одну из строчек:
— А вот это что за место?
— Сейчас узнаем.
Фрейлих подошел к молодому человеку, сидевшему за компьютером, продиктовал ему указанные Уиллом цифры, и тот ввел их с помощью клавиатуры. Через несколько секунд на мониторе высветилась надпись: «Великобритания, Лондон, Даунинг-стрит, 11».
— Господь всемогущий, неужели это офис Гейвина Кертиса?
Фрейлих молча кивнул.
Уилл понял, что ему необходимо присесть где-нибудь в уголке и спокойно обдумать все услышанное. А еще лучше — что-нибудь выпить. Но на последнее надеяться не приходилось. В этой комнате нарушались только те запреты иудаизма, которые помогали в поисках избранных. Еда и выпивка тут были ни при чем.
— Теперь я понимаю, что имел в виду великий ребе, когда говорил о зависимости между тайной пространства и временем. Зная, какой нынче год, мы можем вычислить точное местонахождение избранного, — проговорила Тиша. — Удивительно изящный, способ шифровки. Клянусь, я не сталкивалась ни с чем подобным. И ведь в нем нет никакого противоречия! Взяв любой год прошлого столетия, мы получим другие координаты — координаты праведников, которые жили тогда!
— Иудеи всегда славились тем, что умели прятать свои секреты, от посторонних. Тебе ли не знать этого, Това Шайя? Юзеф Ицхак, разобравшись с избранными нашего поколения, захотел узнать, кто были их предшественники. И даже предсказать, кто придет им на смену. Он был одержим идеей создания компьютерной программы, которая сама умела бы определять координаты, оперируя любыми датами. А когда были получены первые результаты…
— Например?
— Например, мы узнали, что один из праведников жил в 1735 году в Майнце, а другой — в Кабуле. Так вот, когда появились первые результаты, Юзеф впервые стал сомневаться…
— В чем?
— Поначалу он высказал сомнение в том, что эти тридцать пять стихов актуальны для поиска избранных, живших во все времена. Остальные стихи и главы Ветхого Завета ничем не хуже. Мы работали только с теми словами, которые Юзеф услышал от ребе. Но кто знает, может, Баал Шем-Тов в свое время цитировал совсем другие стихи? И потом, друзья мои, не забывайте, что во времена Баала Шем-Това не существовало никакой спутниковой системы ориентации! Найденный Юзефом, метод нахождения избранных не годится для прошлых эпох. Может, сам принцип был тот же, но конкретные способы — явно другими.
На сей раз Уилл не мог не признать его правоту.
— Ребе интересовался техническими новинками, и ему нужно было сокрыть от чужих глаз великую тайну. Он сделал это. Никто не знает, как поступали в аналогичных случаях его предшественники. Полагаю, сейчас это не должно являться предметом нашего обсуждения. Помните — у нас почти не осталось времени.
Уилл и Тиша, захваченные разгадыванием остроумного шифра, вновь спустились с небес на землю. Перед ними стоял безусловно образованный и трезвомыслящий человек, который ни секунды не сомневался в том, что над миром нависла смертельная опасность и что уже через двадцать четыре часа эта опасность может обернуться катастрофой.
— Вы правы… — проговорил Уилл. — Итак, мы поняли, что вычислить местонахождение праведников можно и сделать это не так сложно, если знать способ. Вопрос следующий: кто еще мог быть посвящен во все это? Кто еще, кроме вас, вот этих людей и Юзефа Ицхака, мог заполучить это оружие?
Они вернулись за стол. Фрейлих тяжело опустился в кресло. На лице его была написана нечеловеческая усталость.
— Я думал, это вы… — еле слышно пробормотал он.
— То есть?
— Вы пришли в Краун-Хайтс без приглашения и вели себя, уж простите, как шпион. Всюду ходили, заговаривали с людьми, что-то выспрашивали. Мы были почти уверены, что вы представляете интересы как раз тех, кто убивает избранных. Именно поэтому нам пришлось обойтись с вами столь жестко. Простите… Увы, мы ошиблись. Вы оказались в Краун-Хайтсе совсем по другой причине.
Уиллом вновь вдруг овладело раздражение. Ему захотелось вскочить, взять этого человека за грудки, хорошенько встряхнуть и крикнуть ему в лицо: «Где моя жена?!»
Он с трудом сдержался, вовремя вспомнив, что они в комнате не одни. Фрейлиху достаточно было только подать голос, и через пять минут Уилл со скрученными за спиной руками валялся бы под этим самым столом.
— Хорошо, со мной вы ошиблись. У вас с тех пор появились другие версии?
Фрейлих почти безразлично пожал плечами, глядя прямо перед собой невидящим взглядом.
— Нет. Никто за пределами Краун-Хайтса не мог быть посвящен в эту тайну. Да и внутри нашего сообщества мало кто в курсе. Мы помалкиваем о том, что происходит. В противном случае нам придется иметь дело с массовой паникой. Вы заметили, как тихо и пустынно у нас на улицах? Попробуйте выйти и объявить во всеуслышание, что в настоящее время неизвестные силы уничтожают праведников и до наступления роковой минуты осталось меньше суток, — увидите, что будет. Если и вы со всем вашим скептицизмом крепко призадумались о том, что угрожает миру, что же говорить о членах нашей общины, людях религиозных и относящихся к древним преданиям со всей серьезностью?
— Скажите, рабби, вы сами… верите в то, что все это правда? — мягко произнесла Тиша.
Фрейлих поднял на нее усталые глаза.
— Я просто боюсь. Просто боюсь, Това Шайя. Потому что хорошо помню, как ребе повторял нам: «Ди вельт шокельт цих унд трайзельт цих» — «Мир содрогается вокруг нас». Дело не в вере, дело в страхе.
Уилл вскочил и стал нетерпеливо расхаживать взад-вперед.
— Значит, вы утверждаете, никто за пределами этой комнаты не знает, что происходит, так? Вы, Юзеф Ицхак и еще несколько человек — это все?
— Теперь еще и вы.
— И больше никто? Вы в этом уверены?
— Я был уверен в этом. До тех пор, пока мы не наткнулись на тело Юзефа…
— А когда это произошло?
— А когда это произошло, для меня стало очевидным, что есть люди, которые что-то знают. И хотят знать больше. До того момента я, честно говоря, лелеял слабую надежду, что праведники умирают… случайно. В нашей жизни всякое бывает. Но то, что случилось с Юзефом… Нет, это случайностью быть не может.
— Вы думаете, что из него пытались выбить какую-то информацию?
— Перед самым вашим приходом я разговаривал с полицией. Они уверяют, что перед убийством Юзефа пытали…
Уилл и Тиша побледнели.
— Могли Юзеф сообщить тем людям… под пыткой… нечто такое, чего они до того не знали? Что им было нужно?
— Что? Мистер Монро, вы же сами затронули в нашем разговоре этот вопрос. Ребе процитировал тридцать пять стихов. Опираясь на них и зная метод расшифровки, можно без труда вычислить местонахождение тридцати пяти праведников. Неужели вы не догадываетесь, что было нужно этим людям? Они хотели знать, где скрывается тридцать шестой.
Воскресенье, 23:18, Краун-Хайтс, Бруклин
— А кстати… где он скрывается? — тут же спросил Уилл. Фрейлих только неопределенно пожал плечами и грустно улыбнулся. — Неужели вы не понимаете, что, зная это, мы можем упредить убийц? Во всяком случае, там мы встретимся с ними, и у нас появится шанс…
— С чего вы взяли, что встретитесь там с ними? С чего вы взяли, что им известен адрес?
— Вы так уверены в том, что Юзеф не назвал им его под пыткой?
— Уверен. Я хорошо знал Юзефа. Он не был способен на предательство. Я точно знаю, что он ничего не сказал тем, кто его мучил. И чем меньше людей будут знать это, тем больше шансов будет уберечь этот мир от коллапса.
Рабби также мягко намекнул Уиллу, что лишняя информация может обернуться смертельной опасностью для того, кто ею обладает. Уилл только хмыкнул в ответ. Можно было подумать, что, если убийцы доберутся до него, они вежливо спросят, не знает ли он, часом, где скрывается тридцать шестой праведник, а когда Уилл ответит, что нет, попросят прощения за то, что отняли у него время.
— Он еще жив? Этот… тридцать шестой?
— Полагаю, что да. Но, мистер Монро… я вам больше ничего не скажу. Поймите меня правильно.
— Он единственный, кто остался в живых на данный момент?
— Точно не знаю. Судите, сами, мы ищем избранных по всему свету, а это непросто, даже если известен точный адрес. До сих пор наши люди всегда опаздывали…
— Вы что же… стали искать избранных только тогда, когда поняли, что их убивают?
— Вовсе нет. Юзеф дал нам все адреса еще несколько месяцев назад. Разумеется, мы тотчас попытались разыскать всех. Хотя бы для того, чтобы узнать, не нуждается ли кто-нибудь из них в чем-то. Мы решили про себя, что в случае чего всегда сможем поддержать этих людей либо деньгами, либо едой. Но мы не следили за ними ежечасно. У нас не было такой задачи. И потом… нам и в голову не могло прийти, что кто-то начнет за ними охотиться! О том, что их начали убивать, мы узнали фактически случайно и всего несколько дней назад.
— Первым был Говард Макрей? — спросила Тиша.
— Да, его убили во время рош хашана. Мы узнали об этом из газет… — Он мельком глянул на Уилла. — Но не из «Нью-Йорк таймс».
Уилл вздохнул. Материалам отдела городских новостей по традиции отдавали самые неприметные полосы в газете. Он отлично знал, что дай Бог лишь пятая часть подписчиков натыкалась на эти крошечные заметки, листая по утрам свежий номер.
— Мы узнали об этом из газет и с большим опозданием. Поймите меня правильно, мы не ждали ничего подобного и просто жили обычной жизнью. У нас полно и своих забот, чтобы интересоваться проблемами Нью-Йорка и быть в курсе всех новостей. Но кто-то все-таки наткнулся на заметку. А позже наш человек в Сиэтле увидел по телевизору тот деревянный сруб и узнал об убийстве мистера Бакстера. А потом наши люди в Ченнаи случайно услышали о гибели тамошнего избранного — кстати, одного из самых молодых в нынешнем поколении. После этого страшные сообщения посыпались на нашу голову сплошным потоком…
— Сколько всего человек убито на настоящий момент?
— Я не знаю. На момент убийства Макрея мы даже не успели разыскать всех избранных. Взять, к примеру, хоть этого человека… — Он ткнул в адрес Кертиса. — Мы вообще обнаружили его почти случайно. Система вычисления спутниковых координат, принятая в Англии, несколько отличается от общемировой. Не зная этого, мы поначалу получили другой адрес. Это была тюрьма в Белмарше. Мне ли не знать, что избранные порой маскируются под личинами грешников. Но не до такой же степени! И все-таки мы изучили всех обитателей того заведения. А потом случайно узнали, что координаты в Англии считаются по-другому. Сделали необходимые поправки и вышли на мистера Кертиса.
Перед мысленным взором Уилла на мгновение всплыло лицо человека, у которого он когда-то брал интервью, будучи еще студентом.
— Когда мы узнали, что это Даунинг-стрит, то почему-то решили, что надо искать дом под номером десять[26]. Может быть, из-за того, что он столь известен во всем мире. Но адрес был другой и указывал на соседний дом. Одно время мы думали, что это ошибка. Но потом кто-то увидел по телевизору сюжет о финансовом скандале, и только тогда мы поняли, что наконец попали в цель… Поиски некоторых других цадиков дались нам еще труднее.
— Скажите прямо: в конечном итоге вы нашли их всех?
— Думаю, что да.
— Сколько из них мертвы?
— Как минимум тридцать три.
— Боже правый! — вскричал Уилл.
— Вы хотите сказать, что им осталось добраться только до троих?! Сейчас почти полночь, через девятнадцать часов завершится Йом Кипур… — Тиша отчаянно пыталась говорить спокойно, но ей это не удавалось.
— Рабби, пожалуйста, послушайте меня внимательно. Все, о чем мы сегодня узнали и о чем вы нам рассказали, берет свои истоки в древней иудейской традиции. Это связано с иудеями, если говорить прямо, — сказал Уилл.
— К чему вы клоните?
— Кому еще, кроме иудея, придет в голову разыскивать праведников? Никому, кроме них, не известны эти предания о конце света и о тридцати шести избранных. Никто, кроме правоверного иудея, не знает о том, что только в Декаду покаяния можно совершать убийства безнаказанно. А те, кто это делает, поступают в строгом соответствии с иудейской традицией. Не отступают от нее ни на шаг.
— Говорите яснее, мистер Монро.
— Я готов допустить, что вы, рабби, не имеете к этому никакого отношения. Не обижайтесь. В конце концов, я точно знаю, что вы похитили мою жену. Но кто-то… внутри вашего сообщества…
— Я уже говорил вам, что никто…
— А я вам говорю, что это дело рук иудеев! И на вашем месте я бы не искал неведомых врагов, а внимательно огляделся бы вокруг!
— Мистер Монро, у нас нет времени на выяснение отношений. Това Шайя была права: мы можем и должны помочь друг другу. Вы мне не доверяете. Пусть. Но я доверяю вам. И я даже готов доказать вам это.
— Докажите.
— Я дам вам адрес одной из следующих жертв.
Понедельник, 02:10, Манхэттен
За все годы жизни в Нью-Йорке Уилл лишь несколько раз бывал в Нижнем Ист-Сайде — навещал приятелей, у которых хватило в свое время дальновидности купить здесь недвижимость, когда она стоила еще относительно дешево. Теперь же это был воистину богемный район, где арт-салоны чередовались с антикварными лавочками, а вдоль Орчад-стрит тянулись крохотные заведения, в которых варили настоящий кофе. Впрочем, Уилл ни разу не бывал в кварталах к северу от Восточного Бродвея, где теснились многоквартирные дома — эти образчики «чугунной» архитектуры еще довоенной постройки. Он видел их лишь издали и воспринимал как декорации.
Теперь же они окружали его со всех сторон. В кармане лежала бумажка с адресом. Пронизывающий ветер гнал по мостовой какой-то мусор. И вокруг стояла гробовая тишина.
Рабби Фрейлих выбрал новую строчку из священного текста — стих шестнадцатый из тридцатой главы Пророчеств Исайи, — разбил ее на нужные отрезки и получил искомый набор цифр, который передал оператору, сидевшему за компьютером. Тот открыл один из навигационных сайтов спутниковой системы ориентации и через минуту выдал адрес в Нижнем Ист-Сайде.
— Погодите… — нахмурился было Уилл. — Не кажется ли вам это немного странным? Мы знаем, что на планете живут… точнее, жили… тридцать шесть праведников. Всего тридцать шесть человек на семь миллиардов населения Земли! Может ли быть так, что сразу двое из них оказались в Нью-Йорке? Говард Макрей и теперь вот этот… Вы знаете, это выглядит довольно подозрительно!
Уилл почувствовал, как все прежние сомнения в одночасье вернулись к нему. Но рабби не смутился. Он сказал, что и сам задавался этим вопросом и в конце концов пришел к выводу — который, конечно, можно оспорить, — что все дело в великом ребе. Он был человеком настолько высокодуховным, что, возможно, цадики неосознанно тянулись к нему, как спутники тянутся к более крупному небесному телу.
Чуть успокоившийся было Уилл вдруг обнаружил новую проблему. Компьютер выдал точный адрес, но это был адрес многоквартирного дома. Как отыскать в нем конкретного человека? Рабби сказал, что уже посылал туда своих людей, но им не удалось установить личность избранного, Тот, по понятным причинам, не афишировал себя.
— Полагаю, у вас это должно получиться лучше, — сказал Уиллу рабби Фрейлих.
— Отчего же?
— Посмотрите на нас, мистер Монро. Мы не можем разгуливать по городу так же свободно, как вы. Мы слишком бросаемся в глаза. А вы репортер «Нью-Йорк таймс». Ваша профессия предполагает всевозможные поиски и расследования. И потом, ведь вы самостоятельно разыскали мистера Макрея и мистера Бакстера.
Незадолго до полуночи Уилл отдал Фрейлиху свою ермолку и вернулся во внешний мир. Тиша покинула Краун-Хайтс вместе с ним, но затем их при разошлись.
— Я позвоню в полицию. Сдамся. Глупо прятаться, — заявила Тиша. — В конце концов, мы уже сделали все, что могли сделать.
— И что ты им скажешь?
— Скажу, что не включала телефон два дня, а когда включила, сразу узнала, что происходит. Пожелай мне удачи. И обещай, что будешь навещать в тюрьме.
— Ничего смешного.
— Я знаю. Но ведь его действительно нашли в моей квартире. И его действительно убили. Готова поспорить, что не далее чем этим утром мне предъявят обвинение в убийстве.
— Это я виноват. Я впутал тебя во все это.
— Нет, Уилл. Ты обратился ко мне за помощью. Я могла отказаться. Но я согласилась и отдавала себе отчет в том, какие могут быть последствия.
— Ты отдавала себе отчет в том, что дело может закончиться для тебя обвинением в убийстве?
— Не цепляйся к словам.
На прощание Уилл попытался чмокнуть Тишу в щеку. По-дружески. Она отшатнулась от него как от прокаженного. Ну конечно… Това Шайя не могла допустить, чтобы ее коснулся чужой мужчина. Не говоря уж о поцелуе…
…Уилл свернул на углу Монтгомери-авеню и Генри-стрит. За спиной у него остался небольшой треугольный скверик, стиснутый со всех сторон домами. Прямо перед ним высилась махина нужного дома. Он замер на месте. Свет в окнах.
Так, и что теперь? Покидая Краун-Хайтс, он не подумал о четком плане. Теперь пришла самая пора спланировать дальнейшие действия. Не может же он в самом деле стучаться среди ночи во все двери под предлогом того, что проводит опрос общественного мнения по заданию редакции… А тогда что же ему делать?
Так, ну для начала можно попытаться войти в дом. В вестибюле можно будет пробежаться глазами по почтовым ящикам и по крайней мере узнать имена жильцов. Затем он посмотрит, упоминаются ли они в Интернете. А потом… а потом он еще что-нибудь придумает.
На ловца и зверь бежит!
Уилл увидел, как кто-то вышел из подъезда. Он уже сделал было движение, чтобы попросить незнакомца придержать дверь, но в последнее мгновение удержался. Человек не вышел, а выбежал из дома. Было слишком темно, и он даже не сразу понял, мужчина это или женщина. Но вот тот вышел под свет уличного фонаря, и Уилл перестал дышать.
Больше всего его поразили глаза этого человека. Голубые, как у ангела. И словно источавшие небесный свет. Впрочем, узнай он его не по глазам, а по фигуре. Фигуре профессионального военного или спортсмена. Одет сейчас он был по-другому, неизменной осталась лишь бейсболка…
Понедельник, 12:13, Манхэттен
Прежде чем Уилл успел опомниться, человек в бейсболке быстро зашагал прочь от дома, из которого только что вышел. Повинуясь скорее инстинкту, нежели четкому плану, Уилл отправился вслед за ним. Ему приходилось идти очень осторожно. На улице никого не было, зато фонари горели довольно ярко, Уилл проклинал себя за то, что надел именно эти ботинки, которые стучали по мостовой, как бы тихо он ни старался ступать. В какой-то момент ему пришлось даже передвигаться идиотской походкой — на носках, невольно пародируя цаплю.
Человек в бейсболке явно спешил. Сейчас он стремительно удалялся от Уилла по Генри-стрит. Он не бежал, но шел так быстро, что за ним трудно было бы угнаться даже на велосипеде. Хорошо еще, что он не оборачивался.
Лишь сейчас Уиллу бросилась в глаза его черная кожаная сумка, переброшенная через плечо. Человек в бейсболке придерживал ее рукой на ходу, как офицер придерживает шашку на параде. И вообще он походил на военного. Уилл удивился бы, если бы выяснилось, что этот человек не имеет никакого отношения ни к одной из армий мира.
Тот уже пересек Клинтон-авеню и Джефферсон-стрит. Куда он так несется? Может быть, его ждет машина? Но почему так далеко от того дома? А может, он торопится в метро? Уилл подумал об этом и вновь чертыхнулся про себя: за пять лет он так и не удосужился изучить Нью-Йорк настолько, чтобы безошибочно ориентироваться в городе по расположению станций подземки.
Человек в бейсболке вдруг притормозил и обернулся. Уилл мгновенно перешел на обычный шаг, дошел до ближайшей двери и нырнул в нее. Со стороны все выглядело довольно убедительно: он походил не на преследователя, а на припозднившегося обывателя, спешившего домой. Украдкой бросив взгляд на человека в бейсболке через неплотно закрытую дверь, Уилл с удовлетворением отметил про себя, что тот, по-видимому, ничего не заподозрил и продолжил движение в прежнем направлении.
Выждав для верности еще секунд десять, Уилл вышел из своего укрытия.
— Эшли! Где мой телефон?
Меньше всего на свете Уиллу хотелось сейчас, чтобы его кто-то увидел, но было поздно. Ему навстречу шли три девушки, заняв собой весь тротуар. Темнокожие. Уилл попытался было обогнуть их, но те явно были не прочь повеселиться.
— Куда спешишь, красавчик? Может, мы тебе не нравимся? Эшли, ты ему не нравишься! Да ты приглядись, белый зайчик, мы как раз для тебя!
Полупьяные подружки захохотали. Уилл быстро взглянул поверх их голов и успел увидеть человека в бейсболке, прежде чем тот завернул за угол.
— Чего ты там высматриваешь? Мы перед тобой стоим, ты что, слепой?! — продолжала одна из девушек, водя ладонью из стороны в сторону перед самым лицом Уилла.
Если бы он был коренным ньюйоркцем, то просто послал бы этих девиц подальше. И в такой форме, что не пришлось бы повторять дважды. Но Уилл, на свою беду, был англичанином, получившим к тому же аристократическое воспитание…
— Прошу прощения, мне нужно пройти.
После этих слов он решительно обогнул Эшли и ее подруг и бросился вперед.
— Эй, красавчик, ты забыл взять мой номер телефона!
Вслед ему неслись крики и улюлюканье, но Уилл не обращал внимания. Он добежал до поворота, за которым скрылся человек в бейсболке, резко остановился и осторожно выглянул. Ему навстречу шла какая-то пожилая пара. Человека в бейсболке нигде не было видно.
Перед ним открылась небольшая площадь, на которую выходили окна всего двух нежилых зданий. До Восточного Бродвея было далеко. Человек в бейсболке никак не мог добраться туда за то время, что Уилл разбирался с Эшли и ее подругами. Значит, он где-то здесь… Уилл медленно двинулся вперед, чувствуя, что вот-вот угодит в ловушку… Добравшись до Бродвея, Уилл сдался. Он окончательно потерял того, за кем гнался. Уилл оглянулся на здания. Фасад одного из них украшала вывеска, приглашавшая всех стать прихожанами Церкви Воскрешенного Христа. Другое здание было филиалом хасидской синагоги.
Понедельник, 02:28, Манхэттен
Может быть, стоит рискнуть и заглянуть туда? Будь на месте Уилла другой человек, он бы, наверно, так и сделал. Борясь со своими страхами, Уилл все никак не мог решиться. А тут еще по Бродвею пронеслась, мигая огнями, патрульная полицейская машина. И Уилл тут же сделал шаг назад, укрывшись под деревом. Этого ему только не хватало — быть арестованным при попытке ночью проникнуть в синагогу. Да к тому же еще и в Йом Кипур. Что он скажет? Что преследовал человека в бейсболке? А что, может быть, человек в бейсболке совершил какое-то преступление? Он всего-навсего вышел из подъезда жилого дома в Нижнем Ист-Сайде. Ах да, Уилл готов был поклясться, что днем раньше видел его под окнами квартиры Тиши. Где убили человека… Прекрасная доказательная база! Как Харден сказал бы по этому поводу: «Твой журналистский блокнот ломится от сенсаций».
Уилл поплелся в обратном направлении и очнулся как раз тогда, когда вновь замер перед домом, адрес которого ему сообщил рабби Фрейлих. Он покидал Краун-Хайтс, имея предельно четкие инструкции. «Если вы найдете праведника — тотчас звоните. Даже если не будете точно уверены, что это он». — «А потом что?» — «А потом мы придем вам на помощь».
Быстро оглядевшись, Уилл пересек улицу и оказался перед входной дверью. Какое счастье! Она оказалась не заперта! Очевидно, человек в бейсболке так спешил, что забыл это сделать. Уилл юркнул внутрь. В вестибюле горела тусклая лампочка, при свете которой он пробежался глазами по надписям на почтовых ящиках: «Перес, Ла Пиньес, Абдулла, Битенски, Уилкинс, Гонсалес, Йолсон, Альберту…»
Прямо перед Уиллом чернел квадрат лифтовой шахты, но ему не нужен был лифт. Он собирался пешком обойти все этажи. Выждав, сам не зная зачем, еще минуту, он стал подниматься.
Увы, никаких открытий ему не было суждено сделать. Каждая лестничная площадка встречала его запертыми дверьми, затертыми ковриками и сушившимися раскрытыми зонтами.
«Ну и что теперь? — билась в голове неотвязная мысль. — Может быть, ты рассчитываешь наткнуться на дверную табличку с позолоченной надписью: „Здесь живет избранный. Свадьбы, помолвки, дни рождения, похороны. Недорого“?»
Поднявшись на третий этаж, он уже вынул из кармана телефон, чтобы набрать номер Фрейлиха и спросить, что делать дальше. Но тут же замер на месте как вкопанный…
Дверь одной из квартир была приоткрыта.
Уилл на цыпочках подобрался к ней вплотную и легонько постучал костяшками пальцев.
Тишина.
— Эй, есть кто живой? — негромко позвал он.
Тишина.
Он заглянул внутрь. Света в квартире не было. Но ему был виден кусок луны, бросавший желтоватые отсветы в одну из комнат. Уилл, прислушиваясь к биению своего сердца, зашел в прихожую и посмотрел налево. Маленькая кухонька была заставлена старой мебелью. В центре громоздился холодильник, купленный в пятидесятых годах, никак не новее. Похоже, здесь жили старики…
Он быстро прошел в комнату, окна которой выходили на улицу. В углу на тонких ножках стояла древняя радиола. У окна — стол. Рядом — пара мягких стульев с выцветшей обивкой, из-под которой кое-где вылезала вата. Справа диван…
Уилл отпрянул. На диване лежал старик. Его резкий профиль был хорошо виден при свете луны. Можно было даже рассмотреть, как серебрилась жесткая щетина на щеках и подбородке. Лицо маленькое и узкое, все покрыто морщинами. Очки старые, в круглой проволочной оправе. На старике был поношенный свитер, доходивший почти до колеи. Рот приоткрыт. Старик как будто спал.
Уилл несмело сделал шаг к дивану, потом еще. Наконец он склонился над стариком и поднес ладонь к его рту и ноздрям.
Тот не дышал.
Уилл положил руку ему на лоб и ощутил холод. Попытался прощупать на шее с острым кадыком пульс — и не смог. Хозяин квартиры был мертв.
Уилл невольно попятился от дивана, и тут же под его башмаком хрустнуло стекло. Он глянул себе под ноги и увидел раздавленный им шприц.
«Боже правый…» — пронеслась в мозгу запоздалая мысль.
Уилл наклонился было за шприцем, как вдруг вся комната залилась нестерпимо ярким светом, и он услышал за спиной четкий спокойный голос:
— Выпрямиться, руки за голову. Молодец. Теперь повернись, только очень медленно.
Уилл машинально исполнил приказание. Он был ослеплен светом трех мощных фонарей, светивших ему прямо в лицо.
— Отойди от дивана. Молодец. Теперь ко мне. Медленно!
Уилл сделал три шага вперед, и в лоб ему уперся холодный ствол пистолета.
Понедельник, 02:51, Манхэттен
Уиллу помогло то, что к моменту ареста он буквально валился с ног от усталости. В противном случае он испугался бы так, что сердце выпрыгнуло бы из груди. Изнеможение притупило все реакции, в том числе и страх, поэтому то, что произошло, Уилл воспринял чуть ли не равнодушно.
Он сидел на заднем сиденье патрульной машины. В наручниках. Стиснутый по бокам двумя крепкими парнями. И тупо смотрел вперед. У того, кто сидел впереди, рядом с шофером, безостановочно шипела и пищала рация. Кто-то куда-то ехал, кто-то кого-то вызывал, кто-то «принял» какого-то «клиента». В какой-то момент человек, сидевший впереди, и сам что-то буркнул в рацию. И из его слов Уиллу стало понятно, что он подозревается в убийстве и сейчас его везут «колоть».
В машине стоял густой, знакомый Уиллу с детства запах — запах пота и возбуждения. Так пахло в их раздевалке после каждого выигранного в регби матча. Он украдкой бросил взгляд на тех, кто сидел справа и слева от него. Да, эти ребята тоже сегодня потрудились на славу. И их кубок — это он, Уилл. Подозреваемый в убийстве, застигнутый на месте преступления при попытке уничтожить важные улики.
«Сержант, как ты думаешь, оставил ли он на старике свои „пальчики“?» — «А как же, старина, он облапал ему всю шею и лоб!..»
Эти трое — или даже четверо, включая шофера, — очевидно, уже мысленно примеряли на свои парадные мундиры заветные медали.
— Я его не убивал, — тупо пробормотал Уилл.
Он словно услышал свой собственный голос со стороны. Мама любила слушать воскресными вечерами всякие детективные постановки по Би-би-си. Уилл будто говорил сейчас голосом одного из актеров, причем не очень талантливого.
— Я знаю, как это выглядит со стороны… Но уверяю вас, все было на самом деле не так… — все так же ненатурально пробормотал Уилл. А потом вдруг на него снизошло озарение. — Но я могу показать вам человека, который это сделал! Клянусь! Я выследил его полчаса назад! Я знаю, где он сейчас прячется! И даже могу описать вам его внешность во всех подробностях!
Офицер полиции, сидевший впереди, повернул к нему лицо, на котором играла ироничная улыбка. Словно говорил: «Опиши, опиши! Только сначала я хочу рассказать тебе, что вчера побывал в Белом доме и там ко мне приставала первая леди! Кстати, она очень даже ничего! Рекомендую!»
Когда они приехали в седьмой участок, Уилл продолжал настаивать на своем.
— Я всего лишь первым обнаружил тело! — горячился он, пока его, придерживая за локти, вели куда-то наверх. — Но я точно видел убийцу! Я видел, как он выходил из дома. Я решил проследить за ним, а потом вернулся к дому. Он вел себя так подозрительно, что я нисколько не сомневался — этот человек тут что-то натворил. И я оказался прав!
Уилл прислушивался к себе и с горечью констатировал, что его слова звучали весьма жалко. В какой-то момент офицер, доставивший его в участок, вновь обернулся к нему и беззлобно попросил:
— Слушай, может, ты наконец заткнешься?
И только в этот момент Уилл по-настоящему понял, что влип. Его охватила паника. Господи, что он тут делает?! Он же должен быть совсем в другом месте и заниматься совсем другими вещами!.. Бет по-прежнему в руках похитителей, она по-прежнему нуждается в его помощи! А он торчит здесь, в полиции, и ему вот-вот предъявят обвинение в убийстве! Впрочем, последнее волновало Уилла сейчас лишь потому, что он терял драгоценное время! Он не раз слышал, какая это неповоротливая бюрократическая машина — Управление полиции Нью-Йорка. И чем серьезнее дело, тем медленнее она шевелится.
И в конце концов, если верить хасидам, до светопреставления остались считанные часы. Еще сутки — и ничего не будет. Вообще ничего. Ни Управления полиции… Ни ветхого дома в Нижнем Ист-Сайде… Ни его… Ни Бет…
Наверху в коридоре поджидал человек, взявший его в квартире. Его тут все называли господином сержантом. Очевидно, он добрался до участка своим ходом. Когда Уилла сажали в патрульную машину, он еще осматривал место происшествия.
«Как же ему удалось оказаться здесь раньше нас?» — мелькнула в голове Уилла неуместная мысль.
— Зарегистрируй нового клиента, — обратился сержант к миловидной девушке в полицейской форме, которая стояла за высокой конторкой.
Сержанту на вид было чуть за тридцать. Небось восходящая звезда отдела по расследованию тяжких преступлений.
— Давай глянь, что у него есть за душой, — приказал сержант полицейскому, который играл роль конвоира. Тот выложил на конторку все, что изъял у Уилла еще при задержании, включая мобильный телефон и карманный компьютер.
— Пакуй, — продолжал отдавать лаконичные распоряжения сержант.
Девушка запечатывала каждый предмет, будь то ключи, деньги или блокнот, в целлофановый пакет на молнии. А сержант методично описывал вещи в своем журнале.
Когда речь дошла до бумажника и в глаза Уиллу бросилось его редакционное удостоверение, он не выдержал и совершил ошибку.
— Хорошо, ребята, я признаюсь. Я был в том доме по заданию «Нью-Йорк таймс». Надеюсь, это не преступление? Я пишу криминальную сводку, и у меня есть свои источники информации. Поэтому я оказался там раньше вас.
Сержант впервые посмотрел на него с интересом.
— Вы репортер?
— Да, да, — нетерпеливо подтвердил Уилл, уже терзаясь смутными предчувствиями.
Его подвели к низенькому столику и попросили приложить указательный палец левой руки к специальной подушечке электронного устройства для снятия отпечатков пальцев. Ту же процедуру проделали с его большим пальцем, а потом с указательным и большим на правой руке. Каждый раз, когда Уилл прикладывал палец к подушечке, та издавала тонкий писк, словно Уилл был пакетом молока на кассе в супермаркете.
Затем его провели коротким коридором к комнатке, на двери которой красовалась лаконичная надпись: «Допросы». По пути сержант передал девушке-служащей дактилоскопическую распечатку и попросил:
— Джини, крошка, пробей-ка этого парня по нашей картотеке.
Из мебели в комнате не было ничего, кроме письменного стола и двух стульев по одну и по другую его сторону. На столе стоял телефон. На одной из стен висел бумажный календарь с изображением самого знаменитого нью-йоркского небоскреба — Эмпайр-Стейт-билдинг.
— Итак, меня зовут Ларри Фицуолтер, и я буду вести следствие по вашему делу. Начнем мы вот с чего… — Он вынул из ящика стола какую-то бумажку, подвинул ее к Уиллу и положил на нее сверху шариковую ручку. — У вас есть право хранить молчание и не отвечать на мои вопросы. Вам это ясно?
— Ясно, но я просто хотел бы сначала объяснить…
— Хорошо, значит, вам это ясно. Пожалуйста, распишитесь вот здесь.
— Послушайте, сержант, причина, которая привела меня в ту злосчастную квартиру…
— Я прошу вас расписаться. Подпись будет означать, что до вашего сведения довели, что вы можете хранить молчание и не отвечать на мои вопросы. Вот здесь… Отлично. Поехали дальше. Все, что вы скажете, может быть — и непременно будет — использовано против вас в суде. Вам это ясно?
— Господи, это какое-то дикое недоразумение…
— Повторяю: вам это ясно? Вы слышали, что я сказал вам? Вы это поняли? Если поняли, пожалуйста, распишитесь вот здесь. Ваша подпись будет означать, что до вашего сведения было четко доведено, что все, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде. Расписывайтесь.
Уилл больше не пытался перебить сержанта и выполнял все его инструкции, пока тот зачитывал ему его права и пока они не добрались до самого конца длинной анкеты. Наконец сержант отодвинул ее на край стола.
— Теперь, когда вы знаете свои права, ответьте на следующий вопрос: вы будете давать показания?
— Разве я не могу сначала сделать звонок?
— Посмотрите на часы — все нормальные люди спят. Кому вы собираетесь звонить?
— Я обязан отвечать?
— Нет, — тут же уступил следователь и подвинул к себе телефонный аппарат. — Но вы обязаны назвать мне номер, а я помогу вам его набрать.
В такой ситуации Уилл мог позвонить только одному-единственному человеку, но делать это ему было мучительно стыдно. Что он скажет? Что дает показания в полиции как подозреваемый в убийстве? Посреди ночи?
Фицуолтер легонько постукивал костяшками пальцев по краю стола, всем своим видом демонстрируя нетерпение. Уилл мрачно посмотрел на него и продиктовал номер. Тот быстро набрал его и передал Уиллу трубку. Было совершенно очевидно, что следователь весь превратился в слух и приготовился подслушать разговор до последнего слова.
В трубке долго раздавались длинные гудки, наконец что-то щелкнуло, и Уилл услышал голос, который так боялся сейчас услышать:
— Да?
— Привет, пап… Извини, что разбудил.
Понедельник, 03:46, Манхэттен
— Ну что ж, у меня есть для вас хорошие и плохие новости, мистер Монро, — сказал Фицуолтер. — С какой прикажете начать?
Уилл медленно поднял на него глаза. Он провел в камере меньше часа, а казалось, что прошла целая вечность. Отец сразу же приказал ему воспользоваться своим правом не отвечать на вопросы следователя и проследить, чтобы это было зафиксировано в протоколе допроса. Как только Фицуолтер понял, что разговора не получится, он огорченно вздохнул и приказал увести задержанного в одиночную камеру.
— Хорошая новость состоит в том, — не дождавшись ответа от Уилла, сказал следователь, — что судья Уильям Монро-старший выехал из Саг-Харбора и держит путь прямиком сюда.
Уилл во всех подробностях запомнил короткий телефонный разговор с отцом. Сначала тот ничего не понимал, потом понял и пришел в ужас и наконец начал отдавать сыну распоряжения. Воспитываясь в Англии, Уилл ни разу не имел, с отцом так называемых серьезных бесед, каковые рано или поздно случаются в каждой семье. Например когда подросток-сын объявляет отцу, что случайно разбил его машину… Или был застигнут учительницей на школьном дворе с косяком… А отец в ответ говорит: «Что ж, негодяй, знай, что ты меня здорово подвел!» Уильям Монро-старший никогда не произносил этих слов. И вот теперь все-таки пришел его черед…
Осознание этого мучительного факта терзало сейчас Уилла едва ли не сильнее, чем мысль о надвигающемся конце света.
— Мистер Монро, вы меня слушаете?
— Что?..
— Хорошую новость я уже выложил, теперь очередь за плохой. Говорить, или вы уже сами догадались?
— Не понимаю…
— Ну хорошо, плохая новость состоит в том, что я только что поговорил по телефону с дежурным редактором «Нью-Йорк таймс». Тот навел справки… И выяснилась одна любопытная деталь… Никакого задания вам сегодня не давали. И вчера тоже. И вообще мне было сказано, что вы находитесь в краткосрочном отпуске. Вы понимаете, что это для вас значит, мистер Монро? Боюсь, это значит, что вы крепко влипли, дружище.
Уилл прикрыл глаза, сдерживая рвущийся наружу стон. Господи, какой идиот! Зачем, ну зачем он брякнул про газету?.. Ведь знал же, что это легко проверяется. Следствие только началось, а его уже поймали на явной лжи. Он совершил традиционную ошибку всех преступников, пойманных на месте преступления, — выложил первое оправдание, какое пришло ему в голову. Выложил не подумав. Что ж, с дальнейшей карьерой по крайней мере все стало ясно. Краткосрочный отпуск незаметно перетечет в долгосрочный, а после этого его по-тихому выставят вон.
Дверь за следователем закрылась. Уилл был почти благодарен Фицуолтеру за то, что тот оставил его одного в камере.
Последние трое суток Уилл вертелся как белка в колесе. Мчался из одного места в другое, претворял в жизнь один план, на ходу придумывая новый. И у него хронически не было времени остановиться, оглядеться и хорошенько все обдумать. Даже отправляясь в Краун-Хайтс на такси, он не думал ни о чем, кроме того, как бы побыстрее туда добраться. Включая свой карманный компьютер или мобильный, он тупо смотрел на экран, мучительно ожидая появления нового письма или сообщения.
Теперь же ему не надо было никуда спешить. Его марафон прервался, хотел он того или нет. Следователь даже не соизволил оставить ему ручку и бумагу.
Уилл невольно начал себя жалеть. Желание это в последние дни несколько раз пыталось проникнуть в его сознание, но Уиллу все было недосуг. Теперь — другое дело.
Все оборачивалось как нельзя хуже. Как Уилл ни гнал от себя эту мысль, но сейчас пришло ее время. Жену похитили, и он ее не нашел. Загадки хасидов-фанатиков по большому счету так и не были разгаданы до конца. В ближайшие часы ему предъявят официальное обвинение в убийстве человека. И предъявят такие улики, от которых трудно будет откреститься. В довершение всего он понял, что его обвели вокруг пальца. Как ребенка. И вот это было обиднее всего.
В конце концов, кто отправил его в тот дом посреди ночи? И можно ли назвать совпадением тот факт, что он прибыл туда как раз в тот момент, когда совершалось убийство? И не забавно ли, что убийца — после того, как сделал свое дело, — укрылся именно в хасидской синагоге, а не где-нибудь еще?
Все эти страхи насчет конца света… ну конечно! Да они сами же его и приближали! А когда Фрейлих понял, что Уилл и Тиша его раскусили, тут же свалил вину на неизвестных злодеев. Да нет и никогда не было никаких неизвестных злодеев! Первоначальные подозрения Уилла, как теперь выясняется, имели под собой почву. Хасиды, и именно они, стояли завеем, что творилось в мире в последние дни. Им удалось разыскать праведников, и они начали их убивать. За что? Это другой вопрос, в котором у Уилла сейчас не было времени разбираться.
В какой-то момент они с Тишей стеши серьезной помехой, и Фрейлих решил вывести их из игры. Да не своими руками, а руками полиции. Нет, что ни говори, а задумано было мастерски!
Теперь смешно и думать, что всего неделю назад главным в жизни Уилла была его карьера. Карьера! Какая теперь, к чертовой матери, может быть карьера?! Ее нет, с ней покончено. Сначала редактор застал его врасплох, когда он рылся в чужом столе. Теперь вот в редакцию позвонили из полиции…
И отец… Уилл в одночасье упал в глазах отца, мнением которого очень дорожил. Он вырос вдали от него и во многом был лишен мальчишеского счастья. Ему вдруг вспомнились гимназические турниры по крикету. Его друзей всегда громко поддерживали их отцы, и только Уилла окружало молчание. В детстве его даже спрашивали несколько раз, не умер ли его папа…
Уилл одно время чуть ли не ненавидел отца. Вот за это самое унизительное одиночество в школьные годы. И поддерживал мать, когда та говорила о Уильяме Монро-старшем плохо. Но все обиды проходили. И когда они отступали, Уилл понимал, что очень скучает по отцу. Ему так не хватало его!.. Сколько раз он мучился от зависти, видя, как родители его друзей обнимают своих отпрысков!..
И вот сейчас, сидя в одиночной камере, он вдруг впервые понял, зачем перебрался в Америку. Он приехал сюда для того, чтобы доказать отцу, что чего-то стоит, и заслужить его одобрение.
У него был отличный план. Звезда Оксфорда, блестящий и одаренный Уилл Монро ехал покорять Америку, имея в голове тщательно разработанную стратегию. Он часто представлял себе тот момент, когда он, в строгом костюме и бабочке, только что удостоившийся Пулитцеровской премии, склонится к микрофону и сдержанно поблагодарит всех, кто верил в него, и скажет, что не собирается останавливаться на достигнутом… И отец из зала будет неотрывно смотреть на сына… и во взгляде его будет читаться нечто такое волшебное, от чего у Уилла захватит дух…
Он хорошо начал. Дважды за одну неделю его заметки оказались на первой полосе… Его поздравил с успехом сам редактор… Он подавал огромные надежды, и ему завидовали все без исключения молодые корреспонденты и стажеры «Нью-Йорк таймс». И вот спустя всего несколько дней его карьера оборвалась. Внезапно и навсегда.
Вдобавок он лишился женщины, которую любил.
Конец…
Уилл сидел, ссутулившись, на нарах и мысленно умирал. Не сразу, далеко не сразу он понял, что откуда-то из самых дальних закоулков его сознания на поверхность отчаянно пытается пробиться еще одна мысль. Уилл гнал ее от себя, но в конце концов она взяла верх.
А что, если хасиды правы? Что, если в ту минуту, когда будет убит последний из тридцати шести избранных, мир рухнет? В конце концов, до сих пор все свидетельствовало скорее в пользу этой бредовой теории, чем против нее. Гейвин Кертис действительно оказался на редкость праведным человеком. И Бакстер. И Макрей. И Самак. И все они не афишировали свою деятельность, а совсем напротив — прятались от славы. И всех их убили. Может ли быть так, что вся теория справедлива, а ее финал — конец света — ошибочен?
Пару часов назад он стал свидетелем еще одного убийства. И скорее всего тот старик был одним из избранных. А это означает, что убийцы близки к завершению своей миссии. Он посмотрел на часы — если верить Тише, Йом Кипур закончится через шестнадцать часов…
Уилл вздрогнул от неожиданности, когда дверь в камеру с лязгом отворилась. На пороге стоял не отец, как надеялся Уилл, а все тот же Фицуолтер.
— Идемте.
— Куда?
— Увидите.
Они спустились по лестнице в подвал и оказались в просторной, ярко освещенной комнате, вдоль дальней стены которой выстроилось пять или шесть мужчин. По крайней мере трое из них выглядели как наркоманы. Один был в штатской куртке и форменных полицейских штанах. От двух других скверно пахло, словно, они дневали и ночевали на свалке и никогда не мылись. Бездомные… Уилла поставили с краю. После этого следователь вышел из комнаты и закрыл дверь на ключ.
— Итак, джентльмены, — раздался откуда-то из-под потолка звучный голос. — Прошу не двигаться и смотреть прямо перед собой.
Наркоманы как по команде усмехнулись. Очевидно, они не в первый раз проходили эту процедуру. Впрочем, и Уилл уже догадался, в чем он участвует. Это было опознание.
…Миссис Тина Перес стояла перед зеркальной стеной и молча смотрела на мужчин, находившихся в соседней комнате. Они не могли ее видеть, но смотрели в ее сторону.
— Сейчас не самое удачное время, я понимаю, миссис Перес, — говорил Фицуолтер. — Но вы не торопитесь. А когда будете готовы, я задам вам всего два вопроса.
— Я готова.
— Посмотрите внимательно на этих людей и скажите мне, приходилось ли вам видеть кого-нибудь из них раньше. А если приходилось, то где и когда. Хорошо?
— Нигде и никогда. Этих я вижу впервые в жизни. А того человека не забуду до конца своих дней. Особенно его глаза…
— Вы абсолютно уверены, что не знаете ни одного из этих людей, миссис Перес?
— Абсолютно. Когда тот душил мистера Битенски, а я вошла, он на секунду поднял на меня глаза… Это был страшный взгляд… И это были страшные глаза…
— Хорошо, миссис Перес. Спасибо за помощь. Простите, что пришлось побеспокоить вас среди ночи. Джини, проводи, пожалуйста, миссис Перес и приведи сюда миссис Абдулла.
…По окончании процедуры опознания Уилла вновь отвели в камеру, а через двадцать минут туда заглянул Фицуолтер. Он выглядел озадаченным.
— Что ж, у меня снова хорошие и плохие новости. Только на сей раз хорошие новости для вас, а плохие для меня. Свидетели в один голос утверждают, что это не вы задушили мистера Битенски. А одна из женщин сказала, что видела вас на улице в ту самую минуту, когда в квартире совершалось убийство. Это была плохая новость, а теперь хорошая… Боюсь, мистер Монро, что нам нет смысла задерживать вас дольше. Вы свободны — пока.
Еще минут пятнадцать ушло на то, чтобы забрать вещи. Едва Уилл взял в руки телефон, как тот мгновенно ожил. Это было голосовое сообщение от Тиши.
— Привет. Угадай, где я сейчас нахожусь? Правильно, в полиции. Меня задержали в связи с убийством Кахи Каладзе. Его застрелили в упор, можешь себе представить? На пороге моей квартиры. Неприятно осознавать, что скорее всего он расстался с жизнью из-за того, что мы… из-за того, что… Черт! Ты даже не представляешь, как у меня сейчас погано на душе. Он был очень милый дядя… Рядом со мной сейчас Джоэл Брукстайн. Помнишь его? Вместе учились в Колумбийском университете. Короче, он согласился быть моим адвокатом. И сказал, чтобы я держала рот на замке. Слушай, как появишься, сообщи, где ты и что с тобой. Хотя не уверена, разрешат, ли мне взять телефон с собой в камеру… или как это у них называется… — В трубке возникли помехи, из чего Уилл заключил, что Тиша прикрыла ее ладонью. — Да, да, Джоэл, уже иду. Черт бы тебя побрал, раскомандовался… Слушай, Уилл, мне пора. Позвони, как сможешь. Надеюсь, ты еще не забыл, как мало у нас времени? Пока!
Уилл отнял трубку от уха и тут же увидел, что ему пришло новое текстовое сообщение. Он нажал нужную кнопку и прочитал: «PAUL, SORT THE LETTERS OF NO CHRISTIAN (i, 7, 29)» («Павел, разберись с письмами нечестивого (1,7, 29)»).
Уилл уже почти забыл о существовании таинственного отправителя. Он слишком долго ассоциировал его с Юзефом Ицхаком и все не мог привыкнуть к мысли, что это предположение было ошибочным. Отправителем был не Юзеф. А кто?
Сорок восемь часов разгадывания мобильных шарад не прошли для Уилла даром. Ему казалось, что он уже может читать мысли отправителя. Последнее сообщение, разумеется, тоже было зашифровано, но Уилл не сомневался, что ему удастся прочитать его самостоятельно. Опять анаграммы и метафоры? Превосходно! Он уже успел без них соскучиться.
А что, если попробовать понять эту строчку буквально? Нет, не годится. Кто такой Павел? И к чему эти цифры в конце? Что-то знакомое… Уилл поймал себя на мысли, что где-то уже видел подобные цифры, перечисленные через запятую и взятые в скобки. И не раз. Но вот где и когда?..
А если переставить буквы в словах, что получится? Уилл потратил на это пять минут, но ничего путного у него не вышло. Он снова стал буравить взглядом таинственное сообщение, лихорадочно перебирая в уме возможные варианты…
Как он и думал, разгадка лежала почти на поверхности. Поняв это, Уилл впервые за долгое время торжествующе улыбнулся. Господи, и почему рядом нет Тиши? Не перед кем похвастаться!
Он быстро набрал номер отца, сказал, что его отпустили и что ему срочно нужна Библия. А потом включил карманный компьютер и открыл поисковую систему «Гугл».
Понедельник, 04:40, Манхэттен
В первую минуту он хотел уже было обратиться со своей просьбой к сержанту, но вовремя передумал. Хорошо бы он смотрелся, требуя себе Библию в полицейском участке… через десять минут после того, как его выпустили из камеры! Нет, раз уж полиция сняла с него прежние подозрения, не стоит подбрасывать им новые.
Он вышел на улицу и принялся ждать отца, нетерпеливо расхаживая взад-вперед перед входом в участок. Наконец отец приехал. Выглядел он неважно. Весь какой-то взъерошенный, с красными запавшими глазами.
— Господи, Уильям! — вскричал он и, подбежав, крепко обнял сына. — А я все ломал себе голову, думая, что же такого ты мог натворить!
— Спасибо, что по-прежнему веришь в меня, папа, — высвобождаясь из отцовских объятий, сдержанно произнес Уилл. — Слушай, у нас мало времени. Где книга?
Отец тяжело вздохнул и достал из куртки карманную Библию. Уилл тут же выхватил ее.
— Спасибо! Помнишь, я получал загадочные текстовые сообщения? Так вот, пришло еще одно. Смотри!
Отец пробежал глазами таинственную строчку.
— Что это такое?
— «No Christian» — это анаграмма. Переставь буквы, и получится: Corinthians. Коринфяне! Цифра «один» указывает на то, что это первое Послание апостола Павла к коринфянам. Теперь открываем седьмую главу и читаем стих двадцать девятый. Читай вслух!
— «Я вам сказываю, братия, время уже коротко…»
— Достаточно! А он занервничал… — Уилл загадочно усмехнулся.
— Кто? Уилл, что происходит?
— Я могу тебе объяснить, если хочешь. Но только ты выслушай меня не перебивая, хорошо? Когда на меня обрушилась вся эта история с похищением Бет и когда мы с Тишей стали получать зашифрованные сообщения, я долгое время ни черта не понимал! А теперь понимаю, теперь глаза у меня раскрылись!
— О чем ты?
— Есть у евреев одно древнее предание, в котором говорится о людях, олицетворяющих собой идею праведничества и благочестия. И вот эти люди…
— Уилл, ради всего святого! — вскричал отец. — Ты в своем уме? Какое благочестие? Опомнись! Час назад полиция готова была предъявить тебе официальное обвинение в убийстве! Ты хоть понимаешь, что это значит?
— Да, папа, можешь мне поверить. Я отлично понимаю, что сижу по уши в дерьме. И увяз в нем гораздо сильнее, чем ты думаешь. Но пожалуйста, мы договорились, что ты сначала меня выслушаешь! Хасиды, которые похитили и держат у себя Бет, утверждают, что кто-то — а я очень сильно подозреваю, что они сами, — задался целью истребить всех этих праведников. Не в Нью-Йорке. Точнее, не только в Нью-Йорке, а по всему миру. И сегодня я волею случая стал свидетелем одного из убийств. Если хасиды не врут, значит, убитый принадлежал к числу тех самых праведников. А теперь давай посмотрим…
Он включил карманный компьютер, вышел на главную страницу «Гугл» и набрал в поисковой строке: «Битенски, Нижний Ист-Сайд».
Компьютер выдал несколько ссылок на сайты, где упоминалось заданное сочетание слов. Их было немного. Уилл тут же выбрал ссылку на официальный сервер «Даунтаун экспресс», одной из газетенок Нижнего Манхэттена. На экране появилась заметка примерно двухгодичной давности. Уилл предложил отцу ознакомиться с ней.
«Жителям одного из домов по Грин-стрит не удалось по-человечески выспаться в минувший вторник из-за того, что их пришлось спешно эвакуировать после поступившего в управление пожарной охраны сообщения о возгорании их дома.
Сообщение было получено за десять минут до наступления полуночи, а уже спустя четверть часа все жильцы собрались в прилегающем к дому сквере. Две бригады пожарной охраны справились со своей работой в рекордные сроки, но ночь была уже безнадежно испорчена.
Больно было смотреть на детей и стариков, мерзших на улице в одних пижамах и домашних халатах. На их фоне резко выделялась довольно многочисленная группа тепло одетых людей, которых, как оказалось, пожар застал в то самое время, когда они праздновали наступление еврейской Пасхи.
Все они оказались гостями Иуды Битенски, одного из последних евреев в Нижнем Ист-Сайде, который когда-то был центром крупной еврейской общины. Как удалось выяснить вашему корреспонденту, мистер Битенски, который работает дворником при местной синагоге, ежегодно устраивает на еврейскую Пасху праздничный ужин, приглашая в свою скромную квартиру всех, у кого нет возможности самим отметить праздник.
— Это у нас уже традиция, — говорит шестидесятишестилетний Ирвинг Танненбаум, бездомный. — Он кормит нас на Пасху каждый год в течение многих лет. В основном стариков и тех, у кого нет крыши над головой и средств к существованию. Нас осталось мало, но мы ведь еще живы и нам по-прежнему хочется обыкновенного человеческого тепла и участия.
— Это единственный нормальный ужин в году, который посылает мне Всевышний, — добавляет пятидесятилетний Ривви Голд, бездомный. — Это единственный вечер в году, когда я вновь чувствую себя человеком.
Всего в тот вечер мистер Битенски накормил двадцать шесть гостей, среди которых были три инвалида. Вашему корреспонденту так и не удалось взять полноценное интервью у гостеприимного хозяина. На вопрос о том, как ему удается при его скромном материальном положении устраивать праздники для такого количества людей, он ответил:
— Я и сам не знаю. Господь помогает».
Понедельник, 14:25, Бруклин
Уилл сидел на подоконнике, время от времени приоткрывая штору и выглядывая на улицу. Он прекрасно знал, что ведет себя по меньшей мере глупо. Если кто-то за ними и следил, его сгорбленный силуэт в окне был настоящим подарком для шпиона. Нервничая и терзаясь нетерпением, он настолько часто поднимал и опускал край шторы, что со стороны могло показаться, будто он подает кому-то тайные знаки.
Он попрощался с отцом через двадцать минут после того, как они встретились. Отец дочитал репортаж в «Даунтаун экспресс» до конца, после чего поднял на сына какой-то странный, пустой взгляд. Словно не мог взять в толк, с чего вдруг Уилл придает такое значение пустяковой и, прямо скажем, не очень талантливой зарисовке из городской жизни, опубликованной в не очень известной газетенке.
— Все понятно… — вяло пробормотал он, словно хотел тем самым сказать: «Неужели тебе больше нечем заняться сейчас, кроме как тратить время на всякую ерунду?» — Поедем-ка лучше домой. Я тебя отвезу. Горячий душ, пара сандвичей и хороший сон — вот что тебе сейчас не помешает. Я попрошу Линду, она за тобой присмотрит. У меня важные дела, но к вечеру я смогу составить тебе компанию. Мы посидим, поговорим спокойно и, уверен, что-нибудь придумаем. Придумаем, как нам вернуть Бет.
Предложение, что и говорить, было заманчивым. Но Уилл переборол себя и вежливо отказался. Он и так уже потерял много времени. Поблагодарив отца за то, что тот бросился ему на выручку среди ночи, он проводил его до машины.
Как только машина скрылась за поворотом, Уилл торопливо достал из кармана телефон и набрал номер Тиши. В трубке раздавались лишь длинные гудки. В бесплодных попытках дозвониться до нее он провел несколько часов. И только после утреннего часа пик Тиша наконец отозвалась. Она сообщила, что ее выпустили в девять, сняв, похоже, все подозрения. Полиция проверила видеозаписи, оставленные камерами слежения, которые были установлены в их доме. Одна из камер зафиксировала тот момент, когда Каладзе помогал Тише и неизвестному мужчине залезть в мусорный контейнер, другая — как он вышел из дома через черный ход, толкая контейнер перед собой. Та же камера позже отметила и его возвращение. Причем вернулся Каладзе один и контейнер был пуст. Во-первых, это полностью подтверждало ту, довольно странную версию эвакуации из дома, которую Тиша уже выложила в полиции. Во-вторых, свидетельствовало о том, что когда Тиша рассталась с дворником, тот был еще жив.
Свою роль сыграли и ключи, обнаруженные в карманах убитого. Они были от квартиры Тиши. И раз Каладзе воспользовался ими, значит, хозяйки действительно не было на месте, когда дворник входил в квартиру. Установив этот последний факт и внеся его в протокол, следователь со вздохом объявил Тише, что он ее отпускает, но просит пока не уезжать из города. На прощание он принес девушке извинения за доставленные неудобства. Что ж, и на том спасибо.
Идея нагрянуть к Тому принадлежала Уиллу и была вполне здравой. Идти домой к Уиллу или Тише было рискованно. Обе квартиры уже засветились. И в любом случае им именно сейчас и позарез нужен был компьютерный гений. Об этом объявила Тиша, сказав, что хочет проверить кое-какие свои подозрения.
Весь последний час она не отходила от Тома и все пыталась заглянуть ему через плечо, а тот сгорбившись сидел за компьютером, вперив неподвижный взгляд в темный монитор.
— Ты уверена, что мы ищем именно этот домен? — обратился к ней хмурый и сосредоточенный Том.
— Этот адрес был написан у него на визитке: Rabbi.Freilich@Moshiachlives.com.
— Хорошо, сейчас мы посмотрим на этого рабби Фрейлиха… Как, ты говоришь, называется его домен?
— Повторяю для глухих: Moshiachlives.com!
Уилл обернулся на них. Том всегда обожал Бет и терпеть не мог Тишу. Одно время Уилл думал, что он ревнует его к еврейской подружке. Но потом понял: у них просто органическая несовместимость. Том был фосфором, а Тиша — серой, и при встрече они неизбежно воспламенялись.
Но сейчас они вынуждены общаться друге другом, поэтому необходимо было придумать, как делать это безболезненно и с наименьшими потерями. Способ изобрел Том. Когда ему надо было что-то спросить у Тиши, он озвучивал вопрос в форме предположения, ни к кому конкретно не обращаясь, а будто говоря сам с собой.
— Итак, насколько я понял, мне сейчас нужно отыскать этот домен и как следует его изучить. Думаю, что я прав, — объявил он, бегая кончиками пальцев по клавиатуре.
Через пару секунд на мониторе высветилась строчка: 192.0.2.233.
— Отлично, — обрадовался Том. — Кто же это такой, наш очаровательный 192.0.2.233?
Он снова ввел какую-то команду и почти тут же получил ответ. Монитор выдал целый протокол длиной строчек в двадцать. Во всей этой абракадабре можно было разобрать лишь несколько слов, и эти слова указывали на адрес штаб-квартиры хасидов в Краун-Хайтсе. На адрес того, самого дома, где Уилл и Тиша побывали прошлой ночью.
— Превосходно, а теперь пообщаемся с АРИН.
— С кем?
— АРИН — Американский регистр интернет-номеров. Организация, которая распределяет IP-адреса — вот те самые циферки, которые мы все только что видели на экране.
— Погоди, но ты ведь уже вычислил этот адрес!
— Я вычислил один из адресов, а АРИН отдаст нам все адреса, которые закреплены за вашими друзьями. За каждым их компьютером, выходящим в сеть. И только после этого можно будет о чем-то говорить.
Том впервые обернулся на Тишу и смерил ее почти презрительным взглядом. Та лишь насупилась и кивнула на экран — мол, не отвлекайся.
Том ввел новые команды, к экран отозвался длинной цепочкой IP-адресов.
— Это вся их сеть? — быстро спросила она.
— А вот и вся их сеть, — словно не отвечая на ее вопрос, а подтверждая собственные мысли, проговорил Том. — Попробуем теперь в нее забраться.
— Как это — забраться?
— Помнится, час назад, когда я хотел все объяснить, мне кто-то сказал: «Избавь нас, Том, от своих заумных терминов». Кто же это мне сказал-то?
— Ладно, давай забирайся.
— Компьютер все сделает сам, а мы просто посидим и подождем.
— Долго?
— Довольно долго.
Тиша шумно вздохнула и отошла к дивану. Через пять минут она уже лежала на нем, укрывшись пальто Тома как одеялом. А еще через пять минут — спала. Хозяин квартиры тем временем перешел к другому компьютеру, включил его и вошел в сеть. А Уилл тем временем увлекся рассматриванием фотографий, развешанных по стенам. На одной из них они были запечатлены втроем — он, Том и Бет. В пуховиках, варежках и толстых шарфах. Как на горнолыжном курорте. На самом деле фото было сделано на Манхэттене в один из выходных, когда они вышли на улицу, чтобы порадоваться первому снегу. На губах Бет играла по-детски счастливая улыбка, словно говорившая: жизнь прекрасна!
Часа через полтора забытый всеми компьютер запищал. Том тут же сорвался с места.
— Забрались, — коротко бросил он.
Тиша мгновенно проснулась. Через считанные секунды все трое собрались у стола, жадно вглядываясь в экран.
— Что это, Том?
— Системные логи машины, через которую мы к ним влезли. Сейчас я вам точно смогу сказать, сколько их компьютеров в сети, а сколько выключено.
Тиша нетерпеливо покусывала губу и переминалась с ноги на ногу. Уилл смотрел не на экран компьютера, а на лицо Тома, пытаясь по его выражению угадать, что происходит. Ничего утешительного он не увидел. Том будто окаменел. Взгляд его стал неподвижен, губы поджались и побелели. Это был дурной знак, Уилл знал, что когда у Тома что-то получается, он начинает корчить рожи и лихорадочно облизывать губы, готовясь торжествующе улыбнуться. Сейчас этого не было и в помине.
— Черт, ничего не вижу, — наконец бросил он сквозь зубы.
— А ты смотри еще! — не сдавалась Тиша. — Может, ты что-то проглядел.
Том только что-то недовольно буркнул в ответ — мол, не учи ученого. Он придвинулся ближе к монитору, почти уткнувшись в него носом и жадно пробегая глазами каждую новую строчку.
— Погоди! — вдруг сказал он с придыханием. — Погоди, погоди… Тут что-то не так…
— Что? Что?!
— Смотри вот сюда. Видишь? Системные часы остановлены в час пятьдесят восемь. Ночью. Может, случайность. Такое бывает… Но редко.
— А если не случайность, тогда что?
— А если не случайность…
— Ну? Не томи!
Почувствовав, что Том, понукаемый Тишей, чувствует себя очень неуютно, Уилл решил вмешаться:
— Послушай, скажи мне, чайнику, что происходит? Что такое системные часы? Почему они остановились? И, если уж на то пошло, что тут такого, что они остановились?
— Системные часы — та часть компьютера, о которой никто никогда не вспоминает, воспринимая ее как нечто само собой разумеющееся. Они работают всегда, даже когда компьютер выключен.
— Что они делают?
— Просто показывают время.
— Ну и?..
— Тут самое важное заключается в том, что о них никто не вспоминает. Человек может понавесить на свою машину хренову тучу антивирусных заплаток, закрыв ими все подходы к системе. Но про часы он забывает. А это лазейка.
— Как дырка в заборе, которую из-за высокой травы никому не видно?
— Точно! Иногда системные часы сбоят. Бывает, конечно, врать не буду. Например, это случается из-за резкого скачка напряжения. Тогда они просто отрубаются. Но если ты видишь, что системные часы встали, это может означать и другое.
— Что кто-то их остановил?
— Да. Если ты хакер, ты можешь послать им команду. Определенный набор данных, который приведет их в замешательство и отрубит. А если ты очень хороший хакер, ты можешь заставить их плясать под свою дудку.
— Это как?
— Ты можешь заставить их выполнять свои команды и получить через них доступ к серверу.
— И это как раз наш случай?
— Пока не знаю. Мне нужно заглянуть в системный журнал самих часов, чтобы это понять. И сейчас я это сделаю… подожди-ка еще минутку… — Том вдруг выпучил глаза и заорал: — О, видел? Нет, ты это видел?!
Он истерично тыкал пальцем в монитор, в какую-то бессмысленную строчку чисел.
— Привет, привет, чертов незнакомец!
Поначалу растерявшиеся Уилл и Тиша теперь поняли, что им показывал Том, — 89.23.325.09. Это был чужой IP-адрес. Тот, которого не было в реестре хасидской общины.
— Это чужак? Кто он?
— Вот это мы сейчас и узнаем… — мстительно пробормотал Том, вводя новую команду.
В следующую секунду он торжествующе хлопнул в ладоши и впервые за много часов удовлетворенно откинулся на спинку кресла.
— Ну? Видали?
Монитор вновь выдал несколько абзацев абракадабры. Уилл растерянно бегал глазами по непонятным строчкам, пока вдруг не уперся в одну из них. Он пораженно взглянул на Тишу и увидел, что та тоже смотрит на эту строчку.
Люди, которые взломали компьютерную сеть хасидов… И получили доступ ко всему, чем те располагали… Люди, которые виртуально заглядывали хасидам через плечо и были в курсе всех их дел… Люди, которые вместе с хасидами вычислили местонахождение и установили личность всех праведников… Эти люди базировались в Ричмонде, штат Виргиния… И если верить строчке, которую бесстрастно выдал компьютер Тома, они действовали под вывеской Церкви Воскрешенного Христа.
Понедельник, 17:13, Дарфур, Судан
Вечер, в который было совершено тридцать пятое убийство, выдался удушающе знойным и тихим. У людей — от недоедания и всех перенесенных страданий — не было ни сил, ни желания шуметь или тем паче веселиться. Да и угасший день был такой же полумертвый. Лишь время от времени тишину разрывал крик муэдзина, созывавшего правоверных на молитву.
Мохаммед Омар задумчиво и устало смотрел на горизонт, линия которого подергивалась в дрожавшем знойном воздухе пустыни. До заката оставалось всего ничего. Скоро спустится ночная прохлада, и многим полегчает. В Дарфуре всегда так было: солнце по утрам вставало стремительно и неумолимо и весь день немилосердно жгло, а вечером так же быстро пропадало за горизонтом, даруя всему живому краткий отдых. Мохаммед не знал, как было в других местах. За всю свою жизнь он ни разу не покидал Судана и не видел ничего, кроме этого бесконечного и унылого пейзажа — камень, песок, камень, песок…
Близилось время вечернего обхода лагеря. Первым делом он решил заглянуть к тринадцатилетней Хаве, которой выпала тяжкая доля стать матерью для шести младших сестренок. Они пришли в лагерь две недели назад — после того, как повстанцы спалили их деревню. Хаве та ночь запомнилась плохо и была похожа на кошмарный сон. Она проснулась от криков. По улице скакали разъяренные и страшные всадники с факелами, которые они швыряли на крыши лачуг. Все вокруг горело, от жара нечем было дышать. Не раздумывая, Хава схватила в охапку малышей и бросилась с ними бежать. Когда она очнулась, то поняла, что совсем забыла про родителей. А когда с рассветом вернулась в деревню — деревни уже не было. На пепелище лишь дотлевали трупы, среди которых она нашла и мертвых родителей.
Мохаммед выделил ей крошечную палатку, крытую соломой. Хава сидела на пороге и кормила овсянкой трехлетнюю сестру. Мохаммед приветливо кивнул девочке и пошел дальше. Его следующей остановкой была больница. Так они называли дощатую лачугу, погруженную во мрак и источавшую тяжелый запах. Косар, санитарка, поджидала его на пороге.
— Сколько сегодня? — тихо спросил Мохаммед, натолкнувшись на ее мрачный взгляд.
— Трое. И четвертый уже отходит, — ответила женщина почти равнодушно.
Каждый день они теряли как минимум по три ребенка. И это продолжалось уже несколько недель. У них не было ни достаточного количества еды и чистой воды, ни лекарств. У них в лагере не было ни одного человека с медицинским образованием, не было даже старухи знахарки. Мохаммед и Косар не знали, как положить конец этим смертям.
Он обреченно огляделся вокруг. Голый кусок пустыни. Лишь несколько сгорбленных и тощих деревьев на северной стороне. Не дававших ни тени, ни воздуха. Клонившихся к земле, словно в насмешку. Трудно было вообразить себе место, более непригодное для обустройства лагеря беженцев. Но Мохаммед никогда прежде не устраивал таких лагерей. Он не был ни чиновником, ни доктором. Всю жизнь свою он шил одежду и больше ничего не умел делать. Но равнодушно смотреть на то, что творилось вокруг, он тоже не мог. Поначалу он сам бежал от ужасов войны в эту пустыню и жил здесь тихо и скромно. А потом ему все чаще стали встречаться люди. Главным образом дети. Колонны детей, которые валились с ног от голода и изнеможения. И с каждым днем их становилось все больше, потому что с каждым днем повстанцы сжигали все больше деревень, а те, которые не сожгли они, сжигали потом правительственные войска, расстреливая мятежников из минометов. Вокруг, куда ни посмотри, убивали и насиловали, земля содрогалась и стонала. И только небо оставалось все таким же тихим и безмятежным. И лишь изредка в нем проносились куда-то военные самолеты из столицы. Мохаммед смотрел на это, смотрел, а потом понял, что бездействовать больше не в силах.
Для начала он построил несколько убогих палаток рядом со своей, сшив куски грубой ткани стареньким «Зингером». Он отыскал несколько топоров и раздал их людям, чтобы те добыли топливо для костров. Те поначалу сопротивлялись. Пример показал Абдул, у которого руки обгорели почти до костей. Он почти не мог держать топор, но взял его. И тогда за ним последовали остальные.
А как только загорелся первый костер, к нему, как мотыльки на пламя свечи, потянулись другие. Теперь это был настоящий городок с населением в несколько тысяч человек. Взрослые составляли незначительную его часть, но все они раньше кормились от земли и умели добывать пищу даже в пустыне. Правда, еды было мало. Ее хронически не хватало. Каждую ночь здесь кто-то умирал от истощения. Многие умирали от всевозможных болячек, которые всегда сопровождают любую войну, как армия маркитантов.
Мохаммед прекрасно знал, что могло бы стать для всех этих людей спасением. Помощь извне. Забываясь по ночам коротким тревожным сном, он грезил об этой помощи. Вот из-за далекого холма донесется ровный гул, потом брызнет луч света, и в лагерь въедет колонна грузовиков, в которых будет все, о чем только может мечтать человек: консервы, ящики с медикаментами, домашняя утварь, новые просторные палатки…
И он увидел свет. Два тонких желтых лучика, пробившихся сквозь сгущавшиеся сумерки. Огни фар явно приближались, подрагивая в волнах горячего воздуха. Мохаммед долгое время не мог поверить своим глазам, а когда наконец очнулся, побежал в сторону этих огней, отчаянно размахивая руками и крича:
— Мы здесь! Мы здесь!..
Грузовик оказался всего один, и в нем Мохаммед обнаружил лишь двоих. Один говорил по-английски, а другой тут же переводил сказанное.
— Мы прибыли сюда по воле Господа нашего Иисуса Христа.
— Добро пожаловать! — тут же отозвался Мохаммед, заискивающе улыбаясь. — Мы так ждали, так ждали хоть кого-нибудь!
— Мы привезли продукты и лекарства. Могут ваши люди помочь нам разгрузить ящики?
— О, конечно! Я сейчас, сейчас!
Вокруг машины уже образовалась довольно плотная толпа любопытствующих. Мохаммед тут же вызвал двух крепких юношей и отправил их в кузов, а рядом поставил двоих взрослых для охраны. Еще не хватало, чтобы из-за еды началась массовая драка…
— Нам необходимо поговорить, — проговорил высокий незнакомец на чужом языке.
Мохаммед пригласил обоих в свою скромную палатку. Высокий незнакомец нес в руках плоский черный портфель.
— Я долго искал вас и не сразу нашел. Вы здесь всем распоряжаетесь, я прав? Это вы основали этот лагерь?
— Да, — кротко ответил Мохаммед, не зная, на кого ему смотреть — на высокого незнакомца или переводчика.
— И вам никто не платит за то, что вы здесь делаете? Вы работаете на себя самого или на кого-то? Может быть, вы делаете все это исключительно ради людей, которые нуждаются в помощи?
— Я… Да, но это не имеет значения, — растерялся Мохаммед. — Не во мне дело! Дело в том, что у нас всего не хватает. Еды и лекарств особенно.
Высокий незнакомец улыбнулся при первых же словах Мохаммеда.
— Очень хорошо, — почему-то вдруг сказал он.
— Здесь каждый день и каждую ночь умирают люди. Дети. Я не могу передать, как мы благодарны вам за помощь. Я ведь уже почти отчаялся ждать…
Тот снова улыбнулся:
— Мы поможем вам и всем этим людям. Скажу больше! Мы даруем им то, чего не мог до сих пор даровать никто. Человечество столетиями ждало этого, и всегда напрасно. Но теперь время пришло.
С этими словами он раскрыл свой портфель, щелкнув двумя одинаковыми замками-застежками.
— Для меня большая честь увидеться с вами, господин Мохаммед Омар. Сам факт нашей встречи красноречиво свидетельствует о том, что праведники и в самом деле живут среди нас.
Он достал из портфеля шприц.
— Спасибо… но я… не понимаю…
— Я сделаю вам укол. Боли не будет. Вы не должны страдать. Это было бы несправедливо.
Переводчик неожиданно бросился на Мохаммеда, сбил его с ног на земляной пол и навалился сверху, схватив за руки. Тот попытался вырваться, но он был истощен и слаб и у него не было никаких шансов. Высокий незнакомец замер над ним со шприцем в руках. Он нараспев говорил что-то на своем языке, а переводчик горячо шептал в ухо оцепеневшему Мохаммеду:
— Ибо возлюбит Он праведных и не оставит в молитвах своих тех, него уповает на Него. Им будет дарована жизнь, а семя нечестивое обречено на погибель…
Мохаммед предпринял последнюю попытку вырваться. Переводчик боролся сними одновременно продолжал нашептывать:
— Нечестивец таит зло на праведника и на саму жизнь его, но Он да не оставит праведника без защиты и дарует ему вечную жизнь, когда придет время Суда. Спасение праведника, как и погибель нечестивца, в руках и в Суде Его…
Мохаммед успел почувствовать тот момент, когда в его тело вошла острая игла. Склонившийся над ним высокий незнакомец продолжал говорить, но голос его становился все тише, а его очертания стали размываться, пока пространство и все звуки не исчезли для Мохаммеда, и он не канул в пустоту…
Понедельник, 14:50, Бруклин
Уилл понял, что пришло его время. Довольно бесцеремонно отпихнув в сторону Тома, он уселся за его компьютер и торопливо вызвал на экран своего верного помощника — поисковую машину «Гугл».
Поиск по словосочетанию «Церковь Воскрешенного Христа» выдал несколько ссылок — впрочем, гораздо меньше, чем ожидал Уилл. Больше всего его удивило, что эта секта даже не имела собственного веб-сайта.
Он кликнул курсором мыши по самой верхней ссылке. В новом окне открылась главная страница студенческой газеты университета штата Небраска.
«Несмотря на немногочисленность армии своих последователей, Церкви Воскрешенного Христа удалось выделиться на общем фоне и добиться значительного влияния. Можно даже сказать, что в последнюю четверть века она переживает период своего расцвета. Особой популярностью это религиозное течение пользовалось и пользуется среди молодых интеллектуалов. Основой учения Церкви Воскрешенного Христа являются тезисы так называемой заместительной теологии, провозглашающей отчуждение у иудеев статуса богоизбранного народа и наследование его христианами…»
Собственно, в этой статье больше не было ничего достойного внимания, но Уилл дочитал ее до конца. Тиша дышала ему в самое ухо. Обоим хотелось тут же обменяться мнениями по поводу прочитанного, но они понимали, что у них сейчас нет времени на дискуссии. Через минуту Уилл вызвал на экран главную страницу онлайн-энциклопедии и набрал в строке поиска: «заместительная теология».
Поиск длился в течение нескольких секунд. Уилл нетерпеливо притопывал под столом ногой и часто дышал через нос, как бегун на дальние дистанции. Не отрывая глаз от экрана, он одновременно лихорадочно соображал, пытаясь вспомнить, где он уже слышал это название… Церковь Воскрешенного Христа.
Наконец энциклопедия выдала на монитор страницу, звучно озаглавленную: «Суперсионизм». Вводный абзац статьи гласил:
«Христианство суть продолжение и развитие библейского иудаизма, а факт того, что иудеи отказались признать в Христе мессию, означает, что они утратили право называться богоизбранным народом…»
Уилл перевел взгляд ниже.
«…Дискутировался вопрос о замещении иудеев — в том смысле, что Церкви Христа автоматически передаются все „теологические верительные грамоты“, изначальными держателями которых являлись иудеи».
В статье также утверждалось, что либеральные протестанты выступают категорически против «заместительной теологии», полагая, что иудеи и те, кто исповедует другие религии, все же в состоянии найти путь к Богу. Более широкие и консервативные слои христианских иерархов предпочитают отмалчиваться по этому вопросу. Поэтому Церковь Воскрешенного Христа фактически считается единственным носителем и двигателем идеи «заместительной теологии».
Уилл хмыкнул и задал в поисковой строке новые параметры: «Церковь Воскрешенного Христа и заместительная теология». «Гугл» выдал всего три ссылки. Первая была на статью из «Крисчен ревью».
«…Апологеты заместительной теологии признают, что в последние годы популярность их учения стремительно тает, дискредитируя себя причастностью к политике. Но около двух десятков лет назад и чуть раньше оно находилось в состоянии бурного развития и даже расцвета благодаря деятельности небольшой группы молодых верующих, назвавшихся Церковью Воскрешенного Христа. Группа эта проповедовала, что христиане, признав в лице Иисуса мессию, не только получили в дар статус богоизбранного народа, но и фактически унаследовали весь иудаизм как религию. Группа эта утверждала, что иудеи, отвергнув и не признав Господа, лишились всего, что имели, и всего, чему тот научил их. Они утратили богоизбранность, а также право на все свои прежние традиции, теологические учения и даже на свой фольклор. Все это перешло в полное распоряжение христиан».
— Стоп! — прошептала сильно побледневшая Тиша. — Вот оно… главное… Утратили право на свои прежние традиции, учения и фольклор. То есть, Уилл, эти люди уверены, что иудаизм содержит в себе истину, но эта истина предназначена не иудеям, а христианам. Даже фольклор, ты понимаешь? Они считают, что прибрали к рукам абсолютно все! Иудейскую мистику, каббалу — все!
— И предание о тридцати шести избранных…
— Да, и предание об избранных тоже! О, эти ребята не смеются над «глупыми хасидскими сказками», они верят в них едва ли не больше самих хасидов! И они уверены, что это их собственные сказки!
Уилл вызвал на экран страницу по второй ссылке. Это был один из онлайн-форумов, посвященных обсуждению вопросов религии и духовности. Один из посетителей форума, назвавшийся странным прозвищем «Новый Рассвет-21», поместил на сайте сообщение в ответ на заданный кем-то вопрос о сущности и истоках Церкви Воскрешенного Христа.
«Тот день должен был настать, и он в конце концов настал. И это было логичным завершением эпохи „слабого христианства“. Новое учение сформулировано одареннейшим, харизматичным проповедником, служившим в те годы штатным капелланом Йельского университета. Его звали преподобный Джим Джонсон».
Уилл поднял глаза на Тишу.
— Я уже слышал это имя, — произнес он. — Он основал несколько протестантских сект в семидесятых. А несколько лет назад умер…
Но Тиша читала дальше:
«…Нет никакого сомнения в том, что преподобный отец оказал серьезнейшее влияние на духовное становление труппы молодых интеллектуалов, учившихся в то время в университете. Его даже прозвали Дудочником, как в сказке про человека, который пришел в чужой город и, играя на дудке, увел из него всех детей. И, кстати, Джонсон был не против такого сравнения.
…И поверьте, я говорю то, что знаю, ибо учился в Йеле в те годы и наблюдал за всем этим воочию. Джонсон был феноменальным оратором и очень сильной личностью. Причем надо иметь в виду, что его интересовали только отличники. Исключительно! Они повсюду ходили с ним, смотрели на него во все глаза. Их даже прозвали апостолами. Кому интересно, посмотрите на фотографию, которую я отсканировал из стародавней „Йель дейли ньюс“. На ней как раз изображены Дудочник и его апостолы».
Уилл кликнул на ссылке и стал ждать, когда загрузится картинка. Она была ужасного качества, но весила несколько мегабайт, поэтому появлялась на экране по частям. Наконец загрузилась полностью. В самом центре снимка можно было увидеть широко улыбающегося человека лет тридцати пяти — сорока, напоминавшего тренера университетской футбольной команды. На нем была рубашка с расстегнутым воротом и очки с крупными прямоугольными — по тогдашней моде — стеклами. Ничто в его внешности не выдавало в нем пастыря.
Вокруг него стояли юноши, никто из них не улыбался. У всех были очень и очень серьезные лица. И на лбу у каждого было написано, что он студент Йельского университета и через десяток-другой лет будет править этой страной.
«И не просто править, а с Божьего благословения…» — мелькнула в голове Уилла злорадная мысль.
— Друзья, похоже, вам придется поторопиться, — вдруг подал от окна голос Том, занявший после Уилла место у шторы. — К подъезду подъехала машина, из нее вышли двое и очень решительным шагом направились к дому.
Увлеченный изучением фотографии, Уилл пропустил слова Тома мимо ушей. В это мгновение он как раз узнал одного из тех, кто был изображен на снимке, и, пораженный, откинулся на спинку кресла. Он никогда не догадался бы, что это он, если бы совсем недавно не видел другую фотографию, где заинтересовавший его человек был запечатлен молодым. Ее опубликовала «Нью-Йорк таймс» в заметке о назначении на должность нового главного редактора. Да, на обоих снимках был запечатлен Таунсенд Макдугал собственной персоной.
— Невероятно…
— Так это он? — тут же спросила Тиша.
Уилл нахмурился. Откуда она могла знать Макдугала в лицо?..
— О чем ты, Тиша?
— Я не хотела говорить, потому что не была уверена. Но теперь вижу — точно, он!
Уилл поднял на нее удивленные глаза:
— Ты о ком?
— Уилл! Пора сматываться! — крикнул встревоженный Том.
— Смотри! — Тиша ткнула пальцем в самый угол экрана. Крайним слева во втором ряду стоял худощавый красивый молодой человек, смотревший в камеру, напряженно сжав губы. — Конечно, может, я и ошибаюсь, но сдается мне, Уилл, что это твой отец.
Понедельник, 14:56, Бруклин
Том в буквальном смысле слова стащил Уилла со стула и выпихнул в распахнутое окно, под которым чернела пожарная лестница. Через десять секунд над Уиллом показалось лицо испуганной Тиши, которую явно подталкивал сзади все тот же Том. Сам компьютерный гений уже взлетел на подоконник, но в последний момент его остановила какая-то мысль, и он оглянулся. Мониторы! Они по-прежнему светились, удивительно напоминая в эту минуту вывернутые карманы разоблаченного разведчика. Нет, ну уж нет! Электронно-вычислительные устройства всегда служили ему верой и правдой. Он не допустит, чтобы они его предали.
Он снова подтолкнул Тишу к лестнице, а сам бросился закрывать на экранах оставшиеся открытыми окна. В тот момент, когда он сворачивал интернет-браузер, дверь с грохотом распахнулась.
Ему даже не нужно было оборачиваться, чтобы понять, что в квартиру ворвались двое. Но он обернулся и столкнулся лицом к лицу с первым. Взломщик оказался худощавым, широкоплечим, с огромными кулаками — но не это было самым примечательным в его внешности. Глаза. Том никогда не видел таких глаз. Небесно-голубые, пронзительные, словно прожигающие насквозь все, на что падал их свет. Не в силах оторвать от них взгляда, почти зачарованный, Том все же дотянулся рукой до шнура питания и резко дернул его на себя — экран монитора тоненько пискнул и погас, умолк и вентилятор системного блока.
Резкое движение Тома было истолковано незнакомцами превратно. Один из них инстинктивным, тренированным движением выхватил из-за пазухи пистолет с глушителем и выстрелил. Пуля распорола одежду на груди Тома. Сдавленно охнув, он упал на колени…
Уилл не слышал звука выстрела. Ему было не до этого. Нога скользнула мимо очередной ступеньки, и он полетел вниз, едва успевая задерживать падение руками. Он не знал, что ему делать. Он больше не видел над собой Тишу. Не знал, куда подевался Том.
И тут он вспомнил о фотографии. Что, что помешало ему рассмотреть лицо того студента? Что за фрейдистский комплекс? Сходство было очевидным и бросалось в глаза. Тиша мгновенно узнала его. А он целых две минуты пялился на снимок и даже не догадывался, кто еще там изображен помимо Таунсенда Макдугала.
Факт оставался фактом. Уильям Монро-старший, завзятый рационалист и циник, чья критика в адрес религий могла соперничать, пожалуй, лишь с его честолюбием, член Верховного суда США, в юности был самым настоящим сектантом!
Чувствуя резкую боль в ушибленных пятках, Уилл бежал по Смит-стрит, неловко уворачиваясь от встречных прохожих. В какой-то момент сзади кто-то крикнул:
— Куда прешь, идиот?!
Он обернулся и понял, что его преследуют. Мгновенно покрывшись липким потом, Уилл свернул за угол и едва не выскочил на Четвертую авеню с ее шестиполосным движением. Машины шли сплошным потоком, прорваться сквозь который казалось нереальным.
И все же Уилл дождался «дыры» и нырнул в нее. Он замер на пунктирной полосе дорожной отметки, стараясь не обращать внимания на раздраженные гудки и оскорбления шоферов, которые неслись на него со всех сторон. Он снова оглянулся. И очень вовремя. Из-за угла как раз показался тот самый человек, который минувшей ночью убил мистера Битенски. Взгляды их встретились, и Уиллу стало по-настоящему страшно.
Улучив момент, он проскочил между машинами. Ближайший светофор по-прежнему горел зеленым для автомобильного потока и красным для пешеходов. Но сейчас все изменится, машины начнут тормозить, и тогда Уиллу несдобровать…
Охваченный паникой, он бросился бежать вдоль потока машин, выискивая между ними хоть небольшой зазор. В какой-то момент Уилл вновь оглянулся и увидел, что его преследователь движется параллельным курсом и карман его брюк подозрительно топорщится.
«Господи, мало того что пушка, да еще и с глушителем. Зачем ему здесь глушитель?..»
Светофор сменил цвет, и машины начали тормозить. Решившись, Уилл бросился между ними, с ходу преодолев четыре оставшихся полосы. Вылетев на противоположную сторону Четвертой авеню, он едва не сбил с ног ребенка, державшего в каждой руке по воздушному шарику, и не оглядываясь бросился дальше.
Вскоре впереди показалась станция подземки. Он слетел по ступенькам вниз, едва увернувшись от пожилой негритянки, загородившей дорогу. Уилл пронесся по мостику мимо двух платформ и как раз подбегал к третьей, на которую уже въезжал поезд. Позади раздавалась частая дробь шагов — преследователь по-прежнему не отставал.
Их разделяло не более десятка метров. Уилл спускался по лестнице к третьей платформе, грубо расталкивая шедших навстречу пассажиров. Поезд вот-вот должен был отправиться. Ну, еще секунду…
Уилл одним прыжком преодолел несколько последних ступенек и влетел в узкий полупустой вагон за мгновение до того, как двери захлопнулись. Точнее, почти захлопнулись. Преследователь успел просунуть между ними ладонь и теперь отчаянно пытался раздвинуть створки.
— Ты что делаешь?! Жди следующего поезда! Совсем обнаглел! — вдруг взвизгнула какая-то старуха и острым концом своего зонтика ударила неизвестного прямо по пальцам.
Преследователь отдернул руку, и поезд тронулся, быстро набирая ход. Человек с горящими голубыми глазами остался стоять на платформе, провожая Уилла неподвижным взглядом…
— Спасибо! — от всего сердца воскликнул Уилл, когда они уже мчались по темному туннелю.
— Не люблю, когда так наглеют! — как ни в чем не бывало, ответила пожилая дама.
— Вы правы… Господи, как же вы правы!
Отдышавшись и немного придя в себя, Уилл вновь вспомнил о той фотографии. Отцу на ней было чуть за двадцать, и он, как ни крути, был одним из «апостолов»… Был членом элитарной религиозной секты, которая претендовала на очень многое…
И все-таки кем были его отец и другие студенты, изображенные на том снимке? Христианами? Да. Но не только. Может быть, даже не столько. Они считали себя авангардом нового богоизбранного народа. Они полагали, что иудеи утратили право на все, что имели. И что это все отныне стало принадлежать им… Ветхий Завет стал их, а не иудеев, главной книгой. И обещания, данные Господом Аврааму, стали обещаниями, которые были даны им, а не иудеям…
Поезд начал тормозить. Уилл выглянул в окно: станция «Декалб-авеню». Он вышел и, побежав по переходу, пересел на другой поезд. Пусть теперь ищут…
Тиша мгновенно поняла главное. Согласно «заместительной теологии», новые христиане объявили себя наследниками иудаизма со всеми его древними потрохами. И та сделка Авраама с Господом относительно судьбы Содома тоже стала частью их духовного наследия. А значит, они полностью разделяли веру иудеев в существование тридцати шести избранных, на которых держится весь мир. И, веруя в это, отчего-то вдруг решили нарушить равновесие — предать смерти праведников и запустить маховик Апокалипсиса.
Но зачем они это сделали? И если уж на то пошло, зачем хасиды все-таки похитили Бет?
Голова у Уилла гудела как колокол. Он посмотрел на часы. Без четверти четыре. Вынув из кармана мобильный, долго молча смотрел на него, затем, собравшись с духом, быстро набрал номер Тиши.
— Уилл?! Господи, Уилл, ты живой!
— С тобой все в порядке? Ты где?
— Я в больнице. С Томом. Представляешь, Уилл, его ранили!
— Боже…
— Ты полез вниз, а я на крышу. А потом из комнаты донесся такой странный сухой щелчок. И я услышала, как Том вскрикнул. Я выждала пару минут и спустилась к нему. Он лежал у дивана и истекал кровью. Господи, Уилл, ты бы видел его в тот момент!
— Он жив?
— Его сейчас оперируют. Зачем они это сделали, Уилл? Кто они такие вообще?!
— Не знаю. Но я найду их, клянусь тебе! Я разыщу всех, кто приложил к этому руку!
Понедельник, 15:47, Манхэттен
— Они здесь, Тиша. В Нью-Йорке.
— Откуда у тебя такая уверенность? Они убивают праведников по всему миру!
— Все, что они знают, они узнали от хасидов, проникнув в их локальную сеть. Для этого вовсе не обязательно было физически находиться здесь. Но теперь наступает решающий миг. И им необходимо быть в Нью-Йорке, чтобы все видеть своими глазами. Им нужен тридцать шестой праведник. Они пытались узнать его имя у Юзефа… и убили его. Теперь хасидам не удастся убедить их в том, что они не знают тайну личности последнего избранного. А у этих… у этих нет иного выбора, кроме как отыскать его. И отыскать сегодня. Сегодня все будет кончено. Сегодня — «день Ч». И им захочется быть здесь, чтобы участвовать в этом лично и видеть все воочию. Нью-Йорк — это Содом двадцать первого века. И именно здесь сорвется очередная сделка с Господом. И наступит конец света. Они захотят при этом присутствовать, вот увидишь.
— Уилл, ты пугаешь меня…
— Слушай, мне сейчас нужно кое-что сделать. Я с тобой позже свяжусь. — Уилл отсоединился и тут же набрав номер редакции.
— Эми Вудстайн.
— Эми, это Уилл. Сделай мне маленькое одолжение! Срочно!
— Уилл?! Где ты, как ты?! — горячо зашептала она в трубку.
— Нет времени! Будь другом, возьми у меня на столе приглашение на благотворительный вечер Церкви Воскрешенного Христа. И зачитай его мне.
— Сейчас… — Он услышал, как Эми положила трубку на стол и ушла. Вернулась она через полминуты. — Слушай: «Благотворительный вечер Церкви Воскрешенного Христа. Семинар по теме „Семейные ценности“. Адрес: Центр Джевитса, Западная Тридцать четвертая улица…» Ой, Уилл, так это же сегодня!
— Да-да, Эми! В том-то и дело, что сегодня!
— Уилл, ты стал верующим? Что ж, если ты нашел в этом утешение после всего, что…
— Спасибо, подружка, потом поболтаем!
Через полчаса он был уже на месте. В вестибюле Центра Джевитса проходила регистрация участников и прессы. Уилл пробрался ко второму столику.
— Прошу прощения, я спецкор лондонской «Гардиан». Боюсь, я не успел аккредитоваться в назначенные сроки, так как только сегодня прилетел. Могу ли я все же поприсутствовать?
— Сэр, я выдаю пропуска только тем, кто аккредитовался через наш ричмондский офис. Увы, но вам придется сначала договориться с ними.
— Я же сказал, что у меня не было времени… Вы не представляете, что мне будет, если я вернусь домой без этого репортажа… «Гардиан» как раз проповедует семейные ценности в Англии, хотя у нас это еще не столь развито, как здесь. Мой материал мог бы стать настоящим подарком для наших читателей и дать им отличную духовную пищу… Неужели мне нельзя хоть одним глазком увидеть то, что здесь произойдет? Пожалуйста! Хотя бы на полчаса!
Однажды подобная тактика уже помогла Уиллу без пропуска попасть на запуск «шаттла» на мысе Канаверал, в другой раз — проникнуть на торжественный вечер по случаю очередной годовщины смерти Элвиса Пресли в Грейсленде, а еще год спустя — стать свидетелем теледебатов участников президентской предвыборной кампании в Трентоне, штат Нью-Джерси.
Но девушка, отвечавшая за выдачу пропусков аккредитованным журналистам в Центре Джевитса, осталась равнодушной к этому спектаклю.
— Боюсь, вам все-таки придется поговорить сначала с Ричмондом.
«Черт!»
— Конечно, конечно. Какой у них номер?
Уилл стал нажимать кнопки своего мобильного под диктовку девушки. Правда, он набрал совсем другой номер и в результате попал к себе домой.
— Добрый день, это Уилл Монро. К сожалению, нас с Бет сейчас нет дома…
— Добрый день, говорит Том Митчелл из лондонской «Гардиан». Я звоню насчет сегодняшнего вечера в Центре Джевитса в Нью-Йорке…
— Если вам необходимо срочно связаться с нами и вам известен номер моего мобильного…
— Да-да, я знаю, девушка мне уже сказала. Но дело в том, что у нас задержали рейс…
— Если вы хотите оставить нам сообщение, пожалуйста, говорите после сигнала…
— Конечно, конечно! Никаких индивидуальных интервью и фотосъемки! Только присутствие в течение первых тридцати минут! Разумеется!
— Если они вас аккредитуют, то должны сообщить мне об этом лично. Передайте трубку, пожалуйста, — строго сказала девушка.
Находчивый Уилл прикрыл трубку ладонью и доверительным шепотом сообщил ей:
— Нет, аккредитацию они мне не дали, но просят, чтобы вы показали мне пресс-пакет.
Та без слов передала ему тоненькую папку, на которой было выведено крупным шрифтом: «Благотворительный вечер в Центре Джевитса. К сведению аккредитованных журналистов».
Уилл отчаянно прижимал трубку к уху, чтобы девушка не услышала повисшее на том конце провода молчание, а свободной рукой раскрыл папку и отыскал страницу с программкой вечера.
«Родители после развода. Семинар преподобного Питера Томпсона. Зал № 2».
«Пути Господни неисповедимы? Спрашиваем совета у Бога. Зал № 4».
— Да, конечно. Думаю, это лучше, чем ничего. Если у меня появятся вопросы, могу я вновь вам позвонить? Спасибо. Удачи!
Уилл никак не мог найти то, что ему было нужно. К тому же он и не знал точно, что именно ему было нужно. Увидев, что девушку отвлекла подошедшая к ее столику съемочная группа, Уилл быстро отступил за широкую спину оператора и как ни в чем не бывало направился ко входу, помахивая перед собой выданной пресс-папкой.
«Перерыв на обед. Столовая на первом этаже».
Он вздрогнул…
«Пришествие мессии. Часовня. Закрытая проповедь».
Уилл взглянул на часы — уже началась! Где же здесь может размещаться часовня? На залах по крайней мере были таблички с номерами… Он оглянулся вокруг и заметил на одной из стен карту эвакуации в случае пожара.
Ага, вот она где… На третьем этаже…
На нужной ему двери не было ни номера, ни названия. На табличке был изображен человек, преклонивший колени в молитве. Уилл подошел вплотную к чуть приоткрытой двери.
— …Сколько лет мы провели в ожидании, сколько столетий? Десять? Двадцать? Сколь часто нам казалось, что терпение наше истощилось? Сколь часто мы ловили себя на предательской мысли о том, что вера наша пошатнулась?
Позади Уилла тренькнул звонок приехавшего лифта. Дверцы раскрылись, и из них вышли трое мужчин. Все были одеты в строгие черные костюмы. Уилл, так и не успевший переодеться после своего последнего визита в Краун-Хайтс, выглядел им под стать. У каждого в руке было по Библии. Все они решительно направились к часовне.
Опоздавшие… Если не воспользоваться этим шансом, другого может и не представиться.
— Уже началось, — пожав плечами, сказал им Уилл. — Но думаю, мы пока не очень много потеряли.
Первый из них кивнул Уиллу как своему, открыл дверь в часовню и что-то сказал стоявшему на пороге охраннику. Тот сделал приглашающий жест. Уилл пристроился к группе последним, на ходу вынув из кармана отцовскую Библию.
На его удивление, помещение оказалось огромным, как бальный зал. В него набилось никак не меньше полутора тысяч человек. Все стояли неподвижно, опустив головы в молитве. Уилла оттеснили к самой дальней стенке, и он отчаянно вытягивал шею, чтобы хоть что-то увидеть. Внезапно под сводами высокого потолка вновь разнесся усиленный динамиком голос:
— Мы раскаиваемся, о Господи, в своих сомнениях. Мы раскаиваемся в своих грехах. Мы раскаиваемся в том, что делали друг против друга и против самих себя. Мы раскаиваемся в том, что сотворили за эти два тысячелетия с планетой, которую Ты даровал нам от своего имени. Мы раскаиваемся во всем этом, о Господи, ибо пришел День всепрощения!
Весь зал хором повторил:
— Мы раскаиваемся, о Господи, ибо пришел День всепрощения…
Уилл попытался отыскать глазами говорившего. У алтаря, если это можно было назвать алтарем, спиной к присутствующим, стоял человек в белоснежной ермолке.
— Пришел день, о Господи, когда необходимо всем платить по их счетам! Книга жизни вот-вот закроется и наступит время Твоего суда!
— Аминь… — опять хором произнесли сотни собравшихся тут людей.
Человек, стоявший у алтаря, обернулся. Увидев его лицо, Уилл удивленно приподнял брови. Он был довольно молод, и его внешность совершенно не вязалась со звучавшим под сводами часовни голосом.
— Твой первый народ, народ Израиля, отвернулся от Тебя, о Господи! — вновь воскликнул невидимый проповедник. Между тем человек у алтаря не размыкал губ, и Уилл понял, что голос принадлежит не ему.
Только сейчас он обратил внимание на огромное белое полотнище, растянутое позади алтаря. На нем было крупно выведено одно-единственное слово: «Апостол». И тут Уилл понял, что говоривший находился не в часовне, а в каком-то другом месте. Либо его голос передавался сюда по радио в режиме прямой трансляции, либо был записан на пленку.
— Народ Израиля убоялся Твоего слова и не услышал его. Но мы не убоялись и услышали, о Господи! И мы унаследовали избранность народа Израиля, ибо сказано: «Если же вы Христовы, то вы семя Авраамово и по обетованию наследники!»[27]
Собравшиеся хором повторили:
— Если же вы Христовы, то вы семя Авраамово и по обетованию наследники…
Уилл медленно перевел дух. Так вот она какая, Церковь Воскрешенного Христа образца двадцать первого века… Та самая, которая пленила в юности его отца, Таунсенда Макдугала и еще бог знает сколько юных интеллектуалов… Та самая, которая захватила умы и этих мужчин…
А Уилл уже обратил внимание на то, что в часовне были только мужчины.
— И теперь, о Господи, мы взываем к Тебе о помощи! Мы так близки к всепрощению, как никогда еще не были, но помоги нам сделать последний шаг!
«Помоги им, о Господи, отыскать и умертвить последнего избранного», — подумал Уилл.
— Помоги! И тогда мы все встанем пред очи Твои и Ты сможешь судить нас!
В этот момент Уилл вдруг натолкнулся на пристальный взгляд одного из присутствующих, который стоял в нескольких рядах перед ним. Не успел Уилл вжать голову в плечи, как незнакомец подал кому-то знак рукой, показывая в его сторону.
Уилл стал было пробираться к выходу, но не успел сделать и трех шагов. Кто-то сзади сделал ему профессиональную подсечку, и колени у него подогнулись. Последнее, что он увидел, уже растянувшись на полу, было лицо человека с небесно-голубыми глазами, склонившегося над ним.
В следующее мгновение мир для Уилла померк.
Понедельник, 17:46, Манхэттен
Уилл очнулся и понял, что его со всех сторон окружает тьма, Он попытался коснуться рукой глаз, но у него ничего не вышло. Зато плечо пронзила острая боль. Его руки были связаны за спиной. Он не мог пошевелиться: казалось, словно с него с живого содрали кожу.
Что-то давило на глаза, и Уилл наконец понял, что это повязка, стянутая жестким узлом на затылке. Он попытался шевельнуть языком, но рот был заткнут чем-то — то ли валиком, то ли тряпкой. Уилл поперхнулся и стал надсадно, беззвучно кашлять.
— Освободи ему рот, — послышался властный голос.
Кляп был немедленно убран, и Уилл, откашлявшись, прохрипел:
— Где я?
— Увидишь.
— Где я, черт возьми?
— Не поминай черта, Уилл Монро. Я сказал — ты все увидишь. Поднимите его.
Уилла грубо потянули вверх.
— Что вы хотите со мной сделать?
— Ты пришел сюда за интервью для «Гардиан»? А может быть, для «Нью-Йорк таймс»? Впрочем, не важно. Ты его получишь.
Его толкнули в спину. Он сделал несколько неуверенных шагов вперед. Потом его заставили повернуть направо. Он почуял под ногами что-то мягкое — ковер. Где он? По-прежнему в Центре Джевитса или уже в другом месте? Как долго его били? Все тело, каждый мускул ныли так, словно Уилла пропустили сквозь каменные жернова, Сколько времени он пролежал без чувств? Сейчас уже ночь? Может, Йом Кипур уже завершился? Может, он уже опоздал?
— Он здесь, сэр.
— Благодарю вас, джентльмены. Развяжите его.
Уиллу освободили руки и сдернули повязку, закрывавшую глаза. Первым делом он посмотрел на часы. Слава Богу, время еще не вышло…
— Оставьте нас, джентльмены.
Прямо напротив него за невысоким пустым столом сидел мужчина, которого он перед этим видел в часовне. У него было бледное лицо, глаза смотрели строго и назидательно. Он здорово походил на университетского священника из Оксфорда.
— Вы и есть Апостол? — спросил Уилл и поморщился. Двигать нижней челюстью было больно.
— Я полагал, что болеутоляющее уже подействовало. Мы нанесли вам раны, но мы же и позаботились о них.
Уилл только сейчас понял, что его руки, ноги и даже грудь были смазаны какой-то то ли мазью, то ли кремом и перевязаны, а под глазом красовалась полоска пластыря.
— Приношу вам свои извинения за то, что пришлось обойтись с вами столь сурово. Впрочем, как известно, блаженны страждущие и их будет царство небесное. Не так ли?
— Вы не ответили на мой вопрос.
Мужчина улыбнулся одними губами.
— Нет, разумеется, я не Апостол. Я лишь служу ему.
— Я хочу с ним поговорить.
— А с чего вдруг мне вам в этом помогать?
— Я знаю, что вы, он и все ваши люди затеяли. И я собираюсь рассказать об этом в полиции.
— Забегая вперед, сразу скажу: вам не удастся поговорить с ним. Он не принимает… — мужчина на секунду задумался, подбирая нужное слово, — кого попало.
Глаза Уилла полыхнули гневом.
— Что ж, очень хорошо. В таком случае я, пожалуй, не буду дальше откладывать свой визит в полицию.
— И что же такого вы там скажете, мистер Монро?
Уилл сделал шаг вперед, переждал болевой спазм и сказал:
— Я расскажу все! Про хасидов и про вас. Расскажу легенду о тридцати шести праведниках, благодаря которым все мы продолжаем жить на этом свете. Я расскажу о том, что праведники эти в последние дни стали вдруг загадочным образом погибать. Один за другим. Кого-то убили в Монтане, как минимум двоих в Нью-Йорке, еще одного в Лондоне… И так по всему свету. И еще я скажу полиции, что у меня есть серьезные подозрения относительно личности тех, кто стоит за этими убийствами!
— Серьезные подозрения, не подкрепленные фактами, не являются сильным аргументом, мистер Монро. Особенно если их озвучивает человек, который сам едва-едва сумел выбраться из тюремной камеры.
«Черт, откуда он узнал?!»
Уиллу вдруг вспомнилась девушка-дежурная с распятием на шее. Не исключено, что их люди есть повсюду… И в любом случае этот негодяй был прав. У Уилла на руках нет веских улик против Апостола и всей этой организации.
Набычившись, он опустил взгляд.
— Но допустим, ваши подозрения имеют под собой основания. Я рассуждаю чисто гипотетически, конечно. — Мужчина смотрел на Уилла чуть ли не с насмешкой, небрежно покручивая в пальцах тонкую авторучку. — Допустим, кем-то действительно предпринимаются некие действия в отношении… праведников. Предположим даже, что кто-то и в самом деле снаряжает их в последний путь. И пусть даже за всем этим стоит некая религиозная организация. Но у меня есть, выражаясь вашим языком, серьезные подозрения, что вы не решитесь ставить палки в колеса этой организации, мистер Монро. И более того, сочтете это для себя кощунством. Посмотрите внимательно на себя, на свои раны… Разве это не знак?
— Вы мне угрожаете? Вы избили меня до потери чувств, а теперь угрожаете убийством?
— Нет, разумеется, нет. Я угрожаю вам не убийством, а чем-то, что гораздо хуже.
Против желания Уилл не смог скрыть изумления.
— Хуже?..
— Я угрожаю вам исполнением слова Божьего. Я угрожаю вам претворением в жизнь всего того, о чем человечество предупредили тысячи лет назад. Грядет час искупления, мистер Монро. Час искупления и покаяния. И спасутся лишь те, кто ждет этого часа с нетерпением и по мере сил способствует его приближению. Всех же прочих… кто пытается отсрочить его наступление, увернуться от воли Божьей… ждут адские муки. Вечные и страшные. Каждый земной день, исполненный страданий, будет казаться им столетием. И за каждым земным днем последуют еще тысячи и сотни тысяч таких же. Подумайте об этом, мистер Монро. Не вставайте на пути у Господа и не подавайте руку помощи тем, кто давно отвернулся от него. Я прошу вас об этом, и я приказываю.
На этом разговор их был окончен. Уиллу вновь надели на глаза повязку, крепко взяли под локти и куда-то повели. Они прошли коридором и вошли в лифт. Как показалось Уиллу, лифт спустился вниз на несколько этажей. На прощание ему развязали руки и выпихнули из раскрывшихся дверей.
Через несколько секунд, сорвав с глаз повязку, Уилл обнаружил, что находится на подземной муниципальной автостоянке.
Человек, который только что говорил с Уиллом, набрал хорошо известный ему телефонный номер.
— Думаю, с него хватит, — сказал он в трубку.
— Да, я согласен, — послышался на другом конце провода голос Апостола, который Уилл непременно узнал бы, если бы мог его услышать.
Понедельник, 19:12, Краун-Хайтс, Бруклин
Окружавшая белизна едва не ослепила Уилла. По снегу гуляли лунные блики, из окон и дверей синагоги лился белый свет. На крыльце было не протолкнуться от хасидов, которые сегодня вовсе не походили на ворон. Скорее, на лебедей.
На каждом была белая туника поверх черного костюма, белый шарф и белая ермолка. Даже обувь была светлая. В синагогу все входили, и никто не выходил. Изнутри доносился шум, какой можно услышать, пожалуй, лишь на стадионах.
Тиша, с которой он созванивался несколько минут назад, сообщила, что в Краун-Хайтсе наступил не’елах — заключительная часть главной религиозной службы года продолжительностью ровно в сутки. Никто из этих людей ничего не ел и не пил в последние двадцать четыре часа, и все это время они пребывали в молитвах. Это была финальная стадия величественного Йом Кипур — Дня всепрощения. Тиша сказала, что в эти минуты врата неба медленно, но верно закрываются, отделяя тех, кто успел покаяться, от всех остальных.
В течение всего дня в синагоге не смолкали шум и голоса…
— В первый день года она начертана, в День всепрощения она запечатана. Сколь много умрет и сколь много родится, сколько много продолжит жить и сколько много почит…
Уилл едва влез в помещение, в котором было битком народу. Никто не улыбался, никто друг с другом не разговаривал. Все лица были крайне серьезны. Каждый из присутствующих усердно молился вслух, держа перед собой раскрытую священную книгу и равномерно раскачиваясь вперед-назад, вперед-назад…
— Запирающий врата неба… спаси нас, о Господи!
— Прошу прощения… — то и дело говорил Уилл, отчаянно проталкиваясь вперед и рыская по синагоге глазами.
Люди стояли плотной массой и не желали расступаться. Порой Уилл даже не знал, куда ему поставить ногу. А ему необходимо было срочно разыскать рабби Фрейлиха! Срочно, если он всерьез рассчитывал на заключение задуманной им сделки. Он расскажет ему все о Церкви Воскрешенного Христа, о тех, кто убивает праведников, а Фрейлих взамен вернет ему жену. Только так.
Уилл бросил взгляд на часы. У него в запасе было не больше получаса. Сейчас угроза миру была актуальна, как никогда. А если он не успеет, если Йом Кипур пройдет, Фрейлих, чего доброго, решит, что непосредственная опасность миновала… И тогда его трудно будет уговорить сделать то, что задумал Уилл.
— Вы не знаете, где рабби Фрейлих? Вы не видели рабби Фрейлиха?
Большинство просто игнорировали его отчаянные мольбы. Каждый был погружен в свою молитву. Откликнулись лишь двое — не отрывая глаз от своих книг, они раздраженно махнули рукой… в противоположные стороны.
Оставалось двадцать три минуты… Всего двадцать три…
В тот момент, когда Уилл — уже совсем отчаялся и собирался заорать на весь зал, его кто-то схватил сзади за плечо и развернул к себе. Острая боль пронзила его руку. Застонав, Уилл приготовился как следует ответить обидчику.
— Уилл?
— Сэнди! Господи, Сэнди! Ты меня до смерти напугал!
— Что ты здесь делаешь?
— Нет времени на разговоры! Слушай, мне нужен Фрейлих! Срочно нужен! Где он?
Сэнди схватил его за руку и молча потащил куда-то в сторону. Уже через пару минут они добрались до того места, где в обычные дни размещалось нечто вроде библиотеки. Там-то, раскачиваясь взад-вперед и что-то бормоча себе под нос, и молился рабби.
— Эй! Рабби Фрейлих! Это я, Монро!
Тот медленно повернулся к нему. Взгляд у него был потухший и смертельно-усталый. Лишь увидев на лице Уилла синяки и пластырь, он изобразил на лице некоторое удивление.
— Рабби, я знаю, кто убивает избранных! И я знаю, где находятся эти люди!
Фрейлих часто заморгал, рука его, державшая раскрытую книгу, дрогнула.
— Я готов рассказать вам все прямо сейчас! У вас еще будет время, чтобы остановить их. Но сначала вы сделаете кое-что для меня! Вы отведете меня к моей жене! Немедленно!
Фрейлих долго молчал. Он явно взвешивал все плюсы и минусы озвученного предложения. Наконец взглянул на свои часы и сказал:
— Хорошо. Идемте.
Выйти из синагоги оказалось гораздо легче, чем войти в нее. Перед рабби Фрейлихом мгновенно образовался свободный коридор. Уилл быстро шел за ним, то и дело ловя на себе удивленные взгляды из толпы. Они вышли на улицу, и рабби почти тотчас свернул в переулок. Уилл вновь — в который уже раз — сверился с часами. Оставалось пятнадцать минут…
Вдруг рабби остановился и взбежал на крыльцо двухэтажного неприметного дома.
— Мы пришли?
— Да.
Уилл готов был рвать на себе волосы. Этот дом находился всего в двух шагах от синагоги. Он несколько раз проходил мимо него, даже не подозревая, что Бет находится совсем рядом…
Сердце его бешено колотилось. Он уже ни о чем не мог думать, кроме одного: сейчас они наконец увидятся! И больше он — чтобы ему провалиться на этом самом месте! — никому не позволит разлучить их.
Фрейлих постучал в дверь. Изнутри откликнулись, насколько мог судить Уилл, на идише. Фрейлих произнес пароль, и дверь открылась.
На пороге появилась немолодая женщина в глухом платье и хасидском парике, про которые рассказывала Тиша. Уилл едва сдержал стон разочарования. Уиллу почему-то казалось, что дверь откроет Бет…
— Это ее муж, — негромко сказал рабби. — Приведи ее к нам.
Та молча кивнула, заперла за ними дверь, а сама поднялась по внутренней лестнице на второй этаж. Уилл весь превратился в слух. Он услышал, как наверху хлопнула какая-то дверь, кто-то что-то сказал, а потом женщины стали спускаться. Он неотрывно смотрел на лестницу. Вначале показалась та, что впустила их в дом. Затем он увидел ноги и длинную юбку второй женщины. В первое мгновение ему показалось, что это снова не Бет, которая сроду не носила таких платьев и таких грубых башмаков. А потом…
Он сам не помнил, как взлетел по лестнице ей навстречу и схватил ее в охапку. Не помнил, как плакал… Как отчаянно прижимал к себе жену… И та вздрагивала всем телом в его объятиях… Они молчали и только всхлипывали, как дети… И это длилось, казалось, целую вечность.
Наконец Уилл заставил себя чуть отстраниться, чтобы заглянуть в ее лицо. Оно тоже было все в слезах, подбородок подрагивал, глаза смотрели на Уилла так, словно он мог в любую секунду просто растаять в воздухе.
— Видишь… — наконец проговорила жена. — Я говорила тебе… Я говорила тебе, что верю в тебя… В нас с тобой… Помнишь ту песню, Уилл? Я знала, с первой минуты знала, что ты разыщешь меня… И вот ты разыскал…
Он вновь прижал ее к себе, гладя по волосам.
— Мистер Монро, — наконец раздался у него за спиной голос рабби, — мне неловко мешать вам, но мы договорились…
— Да, — тут же ответил Уилл. Он вновь заставил себя отстраниться от жены и утер рукавом рубашки мокрое от слез лицо. — Да, мы договорились… Кстати, рабби, Бет в курсе?
— Она ничего не знает, — быстро ответил Фрейлих. — У нас мало времени, мистер Монро.
Уилл не сразу собрался с мыслями. А потом выложил все, что знал, за одну минуту. Как он наткнулся на христианскую секту, которая считала, что унаследовала учение иудаизма во всей его совокупности. Сектанты уверовали в легенду об избранных точно так же, как в нее верили хасиды. Им удалось взломать компьютерную сеть в Краун-Хайтсе и раскрыть тайну личности праведников. После этого они устроили резню среди них, рассылая своих эмиссаров по всем полученным адресам. Специально подгадав так, что все убийства должны были закончиться в День всепрощения.
— То есть, — заключил Уилл, вновь сверяясь с часами, — через десять минут.
— Зачем им было убивать всех этих людей?
— Я не могу сказать это со всей определенностью. У меня есть лишь догадки. Апостол и другие… они творили о наступлении Божьего суда, и о спасении тех, кто способствует его приближению.
Уилл по-прежнему обнимал Бет одной рукой, стоя на лестнице.
— Что здесь происходит? — слабым голосом пролепетала она.
Рабби Фрейлих опустился на диванчик и задумчиво поглаживал бороду.
— Вы говорите, что видели этих людей своими глазами?
— Всего час назад. Они здесь, в Нью-Йорке. Только не вздумайте усомниться, что это все их работа. Я точно знаю — это они! И, как выразился Апостол, им нужно сделать последний шаг. Они не знают имени тридцать шестого. Пока не знают. Но они намерены отыскать его и предать смерти, точно так же как отыскали и предали смерти уже тридцать пять человек. Рабби, вы ведь знаете, кого они ищут. Где он, этот тридцать шестой? Надеюсь, вы позаботились о том, чтобы спрятать его в надежном месте?
— О… уверяю вас, мистер Монро, трудно отыскать убежище, которое было бы для него более естественным и безопасным.
— Расскажите мне! Где он?
Фрейлих вновь посмотрел на часы, а потом буднично произнес:
— Он здесь.
Понедельник, 19:28, Краун-Хайтс, Бруклин
Разноголосый шум из синагоги долетал даже сюда. Причем он стал еще сильнее. Все говорило за то, что Йом Кипур вступил в свою финальную фазу.
— Здесь? — Уилл растерялся. — Вы хотите сказать, что…
— Нет, Уилл, это не я.
В комнате не было других мужчин, кроме него и рабби. Уилл ощутил подступивший к горлу комок. Ему стало дурно.
— Не может быть… Вы полагаете…
Рабби Фрейлих чуть усмехнулся:
— Нет, Уилл, это и не вы.
Он на мгновение скосил глаза в сторону Бет. Или это Уиллу только показалось?..
— Бет?! Но вы же сами говорили, что среди избранных не может быть женщин!
— Да, я так говорил. Ваша супруга не является избранной, но она носит избранного под своим сердцем. Она беременна, Уилл.
— Это какая-то ошибка. Мы даже к врачам обращались…
Уилл замолчал на полуслове, уставившись на Бет, по лицу которой вновь покатились слезы.
— Это правда, Уилл. Тест, который я так долго носила в сумочке, наконец-то пригодился. У нас будет ребенок.
— Ваша жена до последнего времени не подозревала о своей беременности, — проговорил Фрейлих. — Но я знал о ней, потому что мне это открыла Тора. Великий ребе успел передать это Юзефу Ицхаку незадолго до своей кончины. Последнего избранного мы отыскали в той же священной книге, в какой и всех остальных. Но этот стих — десятый в восемнадцатой главе Бытия — не содержался ни в одной из проповедей великого ребе. Он нигде не был записан Юзефом и никогда не вводился в компьютер. Но мы расшифровали его точно таким же способом, как и все остальные. И получили адрес — ваш адрес, Уилл. Не скрою, поначалу мы решили, что речь идет о вас. Но затем Юзеф обратил внимание на смысл того, что говорилось в этом стихе, Господь сообщил Аврааму: «Я опять буду у тебя в это же время, и будет сын у Сары, жены твоей». Сара долго не могла зачать, но в итоге Господь распорядился иначе. И тогда Юзеф понял намек великого ребе, и мы обратили свои взоры на вашу супругу… И нашли тридцать шестого избранного… Самого тайного из всех тайных. Это ваш сын, Уилл.
Уиллу вдруг вспомнились первые слова человека, который допрашивал его в Церкви Воскрешенного Христа и сказал, что его люди нанесли Уиллу раны, но они же и позаботились о них. Уилл рванул на груди рубашку, сорвал повязку и застонал… Под бинтом по телу его вился провод простейшего прослушивающего устройства, снабженного микрофоном и передатчиком.
Он медленно поднял глаза на рабби, потом перевел их на оцепеневшую в изумлении Бет, а потом…
Дверь с грохотом распахнулась и ударилась о стену. На пороге возник человек. В руках у него был пистолет с глушителем. Небесно-голубые глаза горели адским огнем.
До окончания Йом Кипур оставалось девять минут.
— Благодарю тебя, Уильям, ты нам здорово помог.
Голос принадлежал не человеку с пистолетом, а тому, кто стоял позади него и теперь вошел в комнату. При взгляде на этого человека Уилла словно парализовало. В комнату вошел глава Церкви Воскрешенного Христа, на руках которого была кровь тридцати пяти невинных и который посвятил себя приближению конца света…
Понедельник, 19:33, Краун-Хайтс, Бруклин
— Здравствуй, Уильям.
Уилл по-прежнему не имел сил пошевелиться. Рядом с ним стояла Бет, и он держал ее за руку, не в состоянии ни отойти от жены, ни прижать ее к себе. Фрейлих неподвижно замер на диване. Женщина, которая открыла им дверь, прижалась к стене, стоя на лестнице.
— Боже… что ты здесь… Я не понимаю…
— Это не твоя вина, Уилл, что ты не понимаешь. До сих пор я не дал тебе на это ни единого шанса, ибо не рассказывал всего того, что, видимо, расскажу сейчас. Кстати, твоя мать также ничего не знает, но ей я не рассказал бы никогда, ибо она будет не способна понять.
— Подожди, подожди… — Уилл никак не мог оправиться от шока. Он вдруг взглянул на этого человека так, словно увидел его впервые в жизни. — Но как же… ты же мой отец!
— Да, Уилл, я твой отец. Но я также отец всем тем, кто идет за мной, и кто однажды назвал меня Апостолом. Я хочу поблагодарить тебя, сын. Ты оказал всем нам величайшую услугу. И я, как отец, горжусь тобой сейчас.
— Какую услугу?..
— Ты привел нас к последнему избранному. Уже благодаря одному этому ты заслужил право жить в новом мире.
Уилл ощущал себя кротом, внезапно застигнутым на ночной дороге проезжавшей машиной и ослепленным светом ее фар. Он слушал и не слышал, смотрел и не видел…
Его отец… Его родной отец… Человек, который много лет верой и правдой служил закону… оказался организатором всех этих убийств?.. Неужели он, циник и рационалист, действительно верит в торжество этой так называемой заместительной теологии? Неужели он всерьез верит в то, что одарил христиан мифическим титулом богоизбранного народа?
Верит. Верит!
Но как ему удавалось скрывать эту веру ото всех на протяжении стольких лет? Как удалось ему скрывать то, что он служит вовсе не закону и конституции, а совершенно другим идеям? Как удалось ему, сохранив инкогнито, спланировать и осуществить тридцать пять убийств?
Перед мысленным взором Уилла вдруг предстала полустершаяся в памяти картинка из детства. Он сидит за столом в доме своей бабушки и играет с солнечными зайчиками на скатерти, а бабушка в это время, сурово поджав губы, говорит о какой-то «другой страсти», возникшей в жизни его отца. Теперь ясно, что она имела в виду. Не любовь к другой женщине, не карьера успешного юриста разлучила его родителей.
Их разлучила отцовская вера…
— Значит, ты с самого начала знал о Бет? — хрипло спросил Уилл, по-прежнему крепко держа жену за руку.
— О нет, Уильям, что ты! Это работа твоих иудейских друзей. — Монро-старший едва заметно кивнул в сторону рабби Фрейлиха, сгорбившегося на диване. — Но когда ты рассказал мне о похищении, в голове моей зародились первые подозрения. А когда тебе удалось установить, что Бет укрывают в Краун-Хайтсе, мне все стало ясно. Поначалу я думал, что хасиды тем самым хотят вывести тебя из игры. Ведь ты отлично начал, обратив внимание на гибель Макрея и Бакстера. Ты мог предать огласке то, что хасиды всеми силами пытались сохранить в тайне. Но в какой-то момент я понял, что, похитив Бет, они тем самым хотели остановить вовсе не тебя. А меня! Они догадались, что твоя жена играет роль сосуда, хранящего сокровенный секрет.
— Ты знал о том, что происходит, но не пожелал помочь мне…
— Как я мог тебе помочь, Уильям? Напротив, это я рассчитывал на твою помощь. Я знал, что ты не успокоишься, пока не разыщешь Бет. И я в тебе не ошибся, мой мальчик.
Уиллу нечем было дышать, в голове звенело, щеки пылали…
— Это какое-то безумие…
— Отчего же? Ты уверен, что понимаешь все, что происходило в последние дни и происходит сейчас?
— Да. Теперь я знаю, что это ты казнил праведников.
— Боюсь, это не совсем корректная формулировка, Уильям. Ни к чему придавать излишнюю эмоциональную окраску тем вещам, которые и без нее имеют большое значение. Я понимаю тебя, ты узнал об этих смертях, и шок застит тебе глаза. Но попробуй взглянуть на все происходящее шире…
Отец никогда не говорил с Уиллом таким тоном. Зато так говорил Апостол со своей паствой. Этот голос Уилл слышал всего час назад, присутствуя на сектантской мессе в Церкви Воскрешенного Христа.
— Видишь ли, сын… Христианам открылось то, от чего иудеи в свое время сами отвернулись. Упрямо вцепившись в форму, они не увидели за ней содержания. В чем состоит их вера? В том, что тридцать шесть избранных держат на своих плечах весь существующий мир. Это великое знание, я согласен. Но оно неполное. Иудеи отказались пойти в своей вере дальше.
— Дальше? Куда дальше? — Это наконец подал голос рабби Фрейлих.
— Если верно то, что тридцать шесть праведников держат мир в равновесии, значит, верно и обратное — если не будет их, не будет и этого мира. — Монро-старший вновь повернулся к сыну. — И значение этого знания более велико, но иудеям оно не нужно. Они его боятся. Как они рассуждают? Если не будет праведников, значит, не будет этого мира. Смерти и разрушения прокатятся по этой планете, и жизнь на ней прекратится. Но христианство учит совсем другому, не так ли, Уильям? Нам даровано знание об Армагеддоне, последней битве и последнем покаянии. Как устроить это? Увы, для этого придется лишить жизни несколько десятков человек. — Уилл хотел было что-то сказать, но отец поднял руку и продолжил: — И мы должны исполнить свою миссию до истечения Дня всепрощения.
Уилл отказывался верить своим ушам. Такое, наверно, происходит с наркоманами, наевшимися галлюциногенных грибов. Уилл видел то, что в его представлении казалось невозможным. И слышал от отца такие вещи, которые казались немыслимыми… Впрочем, может быть, именно сейчас Монро-старший был самим собой. А все, что знал о нем Уилл до этого, было личиной.
— Ты хочешь устроить Армагеддон?.. — не своим голосом переспросил он. — Но зачем?
— Перестань, Уильям. Каждому ребенку, хоть раз посещавшему воскресную школу, известно, что думает христианство по этому поводу. Все это есть в Откровении Иоанна Богослова. Конец существующего мира будет означать зарождение нового и ознаменуется возвращением Спасителя.
Все происходящее казалось Уиллу кошмаром, от которого он никак не мог очнуться.
— Ты хочешь вернуть Спасителя убийством невинных? — ядовито уточнил он, боковым зрением видя обращенный на него ствол пистолета; — И не просто невинных, а лучших представителей человечества? Только не говори мне, что это грешники и преступники, у меня на сей счет другие сведения.
— Послушай, Уильям, не смотри на меня, как на опереточного злодея. Ну неужели ты не понимаешь, что это не просто выход, а наилучший выход из положения? Вдумайся только: умрут всего тридцать шесть человек. А теперь вспомни, как принято описывать Армагеддон. Миллионы унесенных жизней, океаны крови! «И всякий остров убежал, и гор не стало»[28]! Помнишь?
— Помню, — глухо отозвался Уилл.
— Мы же избавим человечество от вселенского кошмара. Мы нашли другой путь к новому миру. Это удивительный… волшебный… гениальный путь. Подумай об этом, Уильям. И подумай о том, что придет на смену этой жизни. Ты только представь! Ни бед, ни страданий! И, чтобы вступить в эру мессии, нам всего-то и нужно, чтобы покой обрели тридцать шесть человек. Это малая жертва во имя всего человечества и во имя Бога! Тридцать шесть человек! Да у нас на дорогах каждую минуту гибнет больше! Ежесуточно в этой стране убивают сотни людей! Одна-единственная катастрофа на железной дороге или крушение самолета — и сразу триста гробов! Все эти люди гибнут бессмысленно, ни за что! А праведники умирают за рождение нового мира. Не в этом ли их конечное предназначение, Уильям?
Монро-старший сделал паузу и обвел испытующим взглядом всех присутствующих.
— И потом, Уильям, ты не можешь сказать, что мы ведем себя как банальные убийцы и головорезы. Каждому из избранных мы отдаем последнюю дань уважения и любви. Ты не хуже меня знаешь, что перед тем, как лишить человека жизни, мы кололи ему обезболивающее. Увы, в ряде случаев нам приходилось инсценировать преступление, и тогда умирающий испытывал некоторые страдания, но я хочу, чтобы ты знал — мы шли на все, чтобы не допустить этого!
Уиллу вспомнилась смерть Говарда Макрея. Его всего исполосовали ножом, чтобы это выглядело как обычная бандитская разборка. Вспомнил он и про одеяло, которым был укрыт труп. Та женщина, с которой он говорил в Браунсвилле, кажется, целую вечность назад, уверяла его, что одеяло уже было на Макрее, когда она его обнаружила. Она предположила тогда, что это была странная прихоть убийц. И оказалась права.
— Задумайся, Уилл, над тем, что грядет. Мир без войн и человеческой подлости, мир без голода и унижений. Мир, которому не будет конца. Поставь себя на мое место. Что бы ты сделал, если бы знал, что можешь дать начало этому миру? Неужели ты упустил бы такой шанс? Неужели не счел бы своим священным долгом воспользоваться им?
Апостол замолчал. Уиллу казалось, что силы вот-вот оставят его, и он рухнет на колени перед этим человеком, который был его отцом. Не потому что он ему поверил, а потому что все это оказалось выше его сил. В детстве, набегавшись по пляжу или накупавшись, он всегда шел домой, опершись о сильную руку отца. Теперь ему не на что было опереться.
Умом Уилл понимал, что отец безумен. Вопрос был лишь в том, когда эта болезнь у него началась. Может быть, еще в юности, когда он впервые повстречался с преподобным Джимом Джонсоном. Может быть, позже. Но Уиллу было совершенно очевидно, что это безумие, один из тех диагнозов, которые ставят в психиатрических лечебницах.
Но где-то в самом углу его сознания ворочалась и другая мысль. Концепция о цадиках, которую он считал бредовой и поначалу отказывался воспринимать всерьез, нашла фактическое подтверждение во всем, что случилось в последние дни. Теперь пришел черед проверки другой, еще более бредовой на первый взгляд, концепции — о конце мира и наступлении эры Спасителя. Хасиды верили в мессию, христиане верили в мессию. Возможно ли, что тысячи священнослужителей и сотни миллионов верующих ошибаются? Его отец… Еще вчера Уилл без колебаний назвал бы его истинным интеллектуалом. Он был умен и высокообразован. И если даже такой человек, как отец, со всем его природным скептицизмом, уверовал… Прав ли будет Уилл, если не последует его примеру?..
В конце концов, он ничем не сможет помочь тридцати пяти избранным. Их уже нет в живых. И отыскали их хасиды и отцовские сектанты по священным книгам, написанным тысячи лет назад. Не является ли это доказательством того, что все легенды о праведниках, их предназначении и конце света — святая истина?
Другими словами — а если отец прав?
Уилл увидел, как человек с пистолетом торопливо взглянул на часы и выразительно посмотрел на отца.
— Да, да… Мой друг прав, Уилл. У нас мало времени. Очень мало. Мы должны успеть. Но прежде я хотел бы еще кое-что открыть тебе. Все, что я сказал раньше, — это важно, но абстрактно. А теперь я скажу то, что касается непосредственно нас. Тебя, меня, Бет…
— Говори…
— Господь не случайно так устроил, что все мы оказались причастны к его планам. Ты расследовал гибель Макрея и Бакстера, писал свои статьи… Думаешь, это простое совпадение? А то, что я сейчас здесь? А то, что именно Бет оказалась беременной последним из праведников? Нет, Уилл, у Бога не бывает ничего случайного. Это, как бы сказали иудеи, бешерт — то, чему суждено быть. Это судьба, Уилл.
— О чем ты?
— О тебе, сын. Господь избрал тебя для исполнения финальной миссии. Ты до сих пор не понимаешь? Господь хочет, чтобы все закончилось тем же, с чего когда-то начиналось. Ты помнишь, конечно, чего потребовал Господь от Авраама?
Уилл похолодел. Он вспомнил.
— Принести в жертву сына… — прошептал он.
— Именно. Принести в жертву сына, о котором они с женой так долго мечтали.
Монро-старший взглянул на своего подручного, и тот вдруг достал из-под полы длинный сверкающий клинок. Отец взял его обеими руками, как реликвию.
— И это твой долг, Уильям. Авраам готов был пожертвовать сыном лишь ради того, чтобы доказать Господу свою веру в пего. А ты должен пожертвовать сыном ради того, чтобы подарить новую жизнь всему человечеству. И тем, кто сейчас живет. И тем, кто не дожил до этого дня, но может возродиться к жизни. Сделай это, Уильям!
— А ты… — хрипло проговорил Уилл. — Ты бы сделал то же самое со своим собственным сыном? Ты убил бы меня во имя своей веры?
— Да, Уильям. И рука моя не дрогнула бы.
Уиллу хотелось куда-нибудь сесть и закрыть глаза. И еще ему хотелось, чтобы голова болела не так сильно… И чтобы глаза не застилал туман… И ужас…
Возникшая тяжелая пауза прервалась неожиданным образом. Женщина, которая впустила их в этот дом и до сих пор молча стояла на лестнице, вдруг с криком бросилась на человека с голубыми глазами и попыталась схватить его за руку. Тот лишь повел плечом, и женщина отлетела от него по меньшей мере на два метра. В следующее мгновение в комнате грянуло подряд два выстрела. Лицо несчастной залила кровь. Крупная дрожь прошла по всему ее телу, и она затихла. Бет, стоявшая у Уилла за спиной, зарыдала. С трудом оторвав взгляд от убитой, Уилл почему-то посмотрел на свои руки. Они дрожали.
— У нас больше нет времени на разговоры, Уильям. Нельзя медлить! Воля Всевышнего на то, чтобы все свершилось сейчас. Сделай это, Уильям. Не я тебя прошу, Господь тебе повелевает.
Снаружи по-прежнему доносился разноголосый шум, долетавший от синагоги. Наступал решающий момент. Уилл не знал иврита, но прекрасно понимал, о чем просят хасиды Бога в эту минуту.
Лезвие клинка блеснуло в руках отца. Он протянул его сыну:
— Возьми, Уилл, и сделай то, чему суждено случиться.
Уилл беспомощно оглянулся на рабби Фрейлиха. Тот по-прежнему сидел на диване. На одежде и даже на лице его была кровь убитой женщины. Встретившись с ним глазами, рабби чуть кивнул и проговорил:
— Ваш отец прав, мистер Монро. Времени на разговоры больше не осталось. Господь всем нам даровал право выбора. Во всех ситуациях. И выбор должен быть сделан. Сейчас он должен быть сделан вами.
Уилл украдкой взглянул на часы. Еще минутку… Еще бы минутку отсрочки…
Выбор был сделан за него. С криком «Хватит болтать!» человек с голубыми глазами сделал шаг в их сторону и вытянул вперед руку с пистолетом. В первую секунду Уиллу показалось, что жертвой выбрали его, но потом понял, что ствол был направлен на Бет. Взревев, он попытался было броситься на убийцу, но вдруг кто-то резко дернул его за руку и Уилл упал на пол. Через секунду в комнате раздался выстрел. Уилл поднял голову и увидел, как на Бет мешком свалился рабби Фрейлих.
Воспользовавшись всеобщим секундным замешательством, Уилл вскочил на ноги и резко ударил по руке, державшей пистолет. Человек с голубыми глазами вновь выстрелил, но промахнулся — пуля разбила окно, и в комнату ворвался холодный воздух. Уилл крепко схватил его за руку и стал выворачивать ее ему за спину. Одновременно боковым зрением он видел, как отец с ножом в руках приближается к Бет, которая безуспешно пытается выбраться из-под грузного тела убитого рабби.
В какой-то момент Уилл решил было броситься между ними, но вовремя удержался. Он не пробежал бы и трех шагов, как получил бы пулю в спину. Ему нужен был пистолет. И срочно!
Он изо всех сил дернул пистолет из ослабевшей, заломленной руки убийцы, и в это мгновение раздался еще один выстрел. В первую секунду Уилл подумал, что ранен. Но оказалось, что убийца собственноручно застрелил себя, случайно нажав на спусковой крючок.
Тем временем отцу удалось перевернуть труп Фрейлиха и склониться над плачущей Бет. Издав нечеловеческий крик, Уилл бросился на Монро-старшего, сбил его с ног и уселся на нем верхом, прижав локти к полу.
— Прочь! Прочь с дороги! — хрипел отец, изо всех сил пытаясь скинуть с себя сына.
В какой-то момент ему удалось извернуться и высвободить одну руку. В следующее мгновение Уилл получил сильнейший удар кулаком в челюсть. В голове у него потемнело, и он ослабил хватку. Отец свалил его с себя, пнул ногой и вновь бросился к Бет. Все это время он не выпускал из руки нож.
Уилл тряхнул головой, и сознание его прояснилось. Он вновь увидел страшную сцену — отца, склонившегося с огромным клинком над беззащитной Бет.
— Бет, я сейчас! — хрипло крикнул он.
Услыхав голос мужа, Бет вдруг оказала Монро-старшему сопротивление. Она перехватила его руку с ножом, и на несколько мгновений ее сила, сила матери, спасающей жизнь своему ребенку, уравнялась с силой фанатика, верящего в пришествие мессии после убийства последнего праведника.
Уилл попытался подняться на ноги и вдруг увидел пистолет, выпавший из рук голубоглазого убийцы. Схватив его, он поднялся и направил ствол в голову отца.
— Остановись, или я застрелю тебя!
Монро-старший лишь скользнул по сыну бешеным взглядом. Он уже побеждал, а Бет сдавалась. Все-таки силы оказались неравны.
И в тот момент, когда Монро-старший сумел-таки высвободить руку с ножом и занес ее для удара, Уилл выстрелил.
Спустя полгода…
Уилл любил корпоративные вечеринки, которые устраивались в редакции с завидной регулярностью. Кто-то праздновал день рождения, кого-то повышали по службе, но чаще таким образом прощались с коллегами, решившими покинуть газету.
Маленькие церемонии всегда проходили по единому сценарию. Сначала слово для краткой речи, предоставлялось редактору отдела, затем выступал виновник торжества, а потом начиналась неофициальная часть. На таких вечеринках Уилл остро ощущал свою причастность к корпоративной истории и традициям «Нью-Йорк таймс» и, будучи, в сущности, еще новичком, очень ценил эти минуты.
«Проводы Терри Уолтона состоятся в 16:45 в редакции отдела городских новостей», — гласило короткое послание, разосланное с утра по офису.
Уилл, мягко говоря, не причислял себя к категории приятелей Уолтона. Да и виделись они в последние полгода всего раза два — случайно это получалось или нет, но Терри Уиллу старался лишний раз не попадаться на глаза. Уилл даже не знал, куда Уолтон решил податься — то ли на пенсию, то ли редактором в какую-нибудь региональную газету, то ли за границу. Впрочем, перспективе принять участие в очередной вечеринке Уилл привычно обрадовался.
Пол года… Порой Уилл с удивлением отмечал про себя, что со времени тех памятных событий миновало всего несколько месяцев. Ему казалось, что все случившееся произошло целую вечность назад. На другой планете… И не с ним…
Но жизнь не давала ему ни малейшего шанса забыться. Трудно даже вообразить, сколько тяжелых встреч и разговоров выпало на его долю в эти месяцы. Одним из самых непростых было свидание в больнице с Томом. Даже палата реанимации не отняла у его друга способность все жизненные события и процессы раскладывать по строго отведенным им логикой и рационализмом полочкам. Целый час Том мучил Уилла вопросом о том, как получилось, что пуля, выпущенная практически в упор, не убила его. Она прошла всего в полутора дюймах от сердца.
— Если бы я был чуть меньше ростом, — философски рассуждал Том, — я бы сегодня с тобой не говорил. Но не могу сказать, что мое чудесное везение исполнено какого-то смысла. Как и возможная смерть, кстати, не стала бы. Мы живем без смысла и без причины. Ничто не предопределено для нас и ничто — не предначертано. Это ужасно сознавать, дружище…
В первые дни Тиша и Уилл постоянно навещали Тома, но нельзя сказать, что он был им очень рад. Особенно Тише. Другое дело Бет. Когда она переступила порог его палаты, Том впервые улыбнулся, и не вымученно, а широко и счастливо, как ребенок. Бет склонилась над ним, приобняла его и шепнула, что он спас жизнь ей и ее ребенку.
— Ну что ты, ты же знаешь, я всегда рад… помочь… — смущенно бормотал Том.
Заново переживать все случившееся в те дни и рассказывать об этом Уиллу пришлось не раз и не два. Для начала он потратил несколько недель на разговоры со следователями полиции и адвокатами, объясняя им, что выстрелил в отца, защищая жизнь жены и ребенка. Надо отдать должное закону: он оправдывал действия Уилла. Затем началось новое следствие — по факту гибели рабби Фрейлиха и Рахель Джекобсон. И Уиллу с Бет вновь пришлось ходить в полицию и давать показания.
Кстати, Бет любила рассказывать мужу о том, как хорошо с ней обращались в ее «заточении», как миссис Джекобсон заботилась о ней и беспрестанно извинялась за то, что Бет пришлось разлучить с мужем. Она говорила, что все было сделано для ее же блага и что очень скоро ее отпустят. Поначалу Бет была напугана, потом пришла в негодование, и наконец ее оставили все чувства, кроме одного — желания услышать голос Уилла, верить, что он найдет ее, и передать ему, что с ней все хорошо.
— Кроме самых первых минут после похищения, во все остальное время я не сомневалась в том, что со мной не произойдет ничего дурного. Хасиды без конца повторяли, что они не похитили меня, а пытаются уберечь от опасности. И, сама не знаю почему, я им верила.
На похороны рабби Фрейлиха и миссис Джекобсон они, разумеется, пошли вместе. По иудейскому обычаю похороны организовали сразу после того, как удалось забрать тела из полицейского морга. Процессия была многотысячной, и каждый из пришедших искренне скорбел. В день похорон Уилл окончательно уверился в том, что Фрейлих был настоящим лидером этой общины заняв место почившего великого ребе и во многом унаследовав его влияние.
На похоронах Уиллу бросилась в глаза странная вещь. Некоторые хасиды — в основном пожилые мужчины — по одному подходили к Бет и кланялись ей, глядя на ее живот. Разумеется, он понял, что они отдают дань уважения не столько его жене, сколько их еще не рожденному ребенку — одному из тридцати шести избранных.
В какой-то момент в толпе плакальщиков Уилл заметил знакомое лицо. Пробравшись вперед, он взял этого человека за руку.
— Рабби Мандельбаум, здравствуйте. Я давно хотел у вас спросить…
— Мне кажется, я знаю, Уильям, о чем. Послушайтесь моего совета: не думайте слишком много о том, о чем мы с вами говорили той ночью. Ни к чему это. Не принесет пользы ни вам, ни вашей жене… ни вашему ребенку.
— Да, но…
— Достаточно знать, что ваш сын будет избранным. В этом не приходится сомневаться, ибо на это указали великий ребе и все случившееся с вами. Поверьте, вам этого знания будет достаточно. Что же до всего прочего, о чем я намекал вам той ночью… Лучше не думать об этом и не придавать этому большого значения.
— Не совсем понимаю…
— Я сказал вам, что у одного из избранных, согласно нашей традиции, есть особое предназначение. Он кандидат в мессии. Если его время придет, если человечество будет готово к этому… тогда он явится. Если же нет — ничего не будет.
— Насколько я понимаю, к исходу Йом Кипур мой ребенок был единственным из оставшихся в живых избранных. Тридцать пять других были убиты…
— Но Йом Кипур остался позади, а мир не рухнул. А это значит, что в настоящий момент в мире снова восстановилось равновесие и у вашего ребенка появилось тридцать пять новых собратьев. И каждый из них может быть кандидатом. — Рабби Мандельбаум строго посмотрел на Уилла и подчеркнул: — Каждый.
— Он прав, — проговорила Бет, увлекая мужа в сторону. — Не ломай себе голову над этим. Как будто у нас нет других проблем.
Несмотря на все случившееся с ней самой, Бет в первые же дни после освобождения окружила Уилла всяческой заботой. Она прекрасно понимала, что муж получил тяжелую душевную травму, и пыталась помочь ему справиться с шоком. Отцеубийство, при каких бы обстоятельствах оно ни было совершено, всегда является для нормального человека тяжелейшим потрясением. Бет сразу предупредила мужа, что пройдут годы, прежде чем он сумеет примириться с тем, что случилось. Но Бет этим не ограничилась. Ей нелегко было говорить с мужем на эту тему, особенно в те дни, но она заставила себя это сделать. Тот отец, которого Уилл знал прежде… в сущности, его никогда не существовало в природе. Или он давно умер. И не воскрес бы, даже если бы Монро-старший остался жить.
Талантливый юрист, любящий отец, рафинированный интеллигент и интеллектуал — все это было лишь внешним образом, созданным для обмана окружающих. Настоящий Уильям Мокро-старший был совершенно другим. Настоящего Уильяма Монро-старшего не интересовала ни карьера, ни родительские чувства. Он мечтал о рае на земле.
В первые дни после того, что случилось в Краун-Хайтсе на исходе Йом Кипур, американская полиция и Интерпол развили во всем мире бурную деятельность и произвели ряд «точечных» арестов, нейтрализовав почти всех боевиков Церкви Воскрешенного Христа. Убийцей Говарда Макрея, например, оказался пастор из Браунсвилла, которого погибший знал много лет и прихожанином которого являлся. В Австралии задержали женщину — капеллана хосписа, убившую медбрата. В Южной Африке полиция арестовала супермодель, которая примкнула к секте после того, как оказалась без работы. Она лишила жизни молодого ученого, занимавшегося поиском лекарства от СПИДа.
Выяснилось, что далеко не все члены секты знали о планах Апостола в отношении тридцати шести праведников. Собственно, участниками заговора были лишь несколько иерархов и боевиков. Новое руководство Церкви Воскрешенного Христа объявило, что подвергнет «пересмотру» ряд положений так называемой заместительной теологии и признает «значительный и самостоятельный» вклад иудаизма в формирование основ христианского учения.
Таунсенд Макдугал публично заявил, что порвал все связи с Церковью Воскрешенного Христа еще четверть века, назад и не подозревал, что Уильям Монро-старший до последних своих дней являлся руководителем секты. Он также направил Уиллу послание, в котором выразил ему свои соболезнования в связи со всем случившимся, признал, что принял «поспешное решение», отлучив его от работы, и заверил, что «Нью-Йорк таймс» с нетерпением ждет его возвращения.
…Уилл сидел за столом и тупо пялился на ворох неразобранной почты. Он не знал, с чего начать. В итоге решил начать с телефона, на который упало два сообщения.
— Привет, Уилл. Это Това. Не забудь про сегодня. Если что надо принести — скажи.
Уилл и правда забыл, а теперь вспомнил. Они с Бет пригласили Тишу на ужин. Причем Бет с поистине дьявольским коварством зазвала еще трех симпатичных холостяков.
— Глупо! Тишу такими штуками не возьмешь.
— Ничего, ничего, увидим.
Тиша очень изменилась. Она одной из первых добралась до дома, где разыгралась трагедия. Если, конечно, не считать полиции. Перед этим она отчаянно пыталась дозвониться до Уилла и в конце концов просто примчалась в Краун-Хайтс на такси. А когда увидела у одного из домов красные проблесковые маячки патрульных машин, ей все стало ясно.
— Вот уж никогда не думала, что придется знакомиться с твоей женой при таких обстоятельствах.
Уилла не стали задерживать, лишь взяли у него подписку о невыезде. Так что из того дома они выходили вместе. Уилл посоветовал Тише ехать домой и как следует выспаться, но та покачала головой:
— Нет, у меня здесь есть еще дела. Надо кое с кем повидаться.
А когда они уже попрощались, она вдруг окликнула Уилла.
— Что? — спросил тот.
— Можешь сделать мне маленькое одолжение? Как ни бейся, а Товой Шайей мне уже не стать. Но и с Тишей покончено. Давай договоримся, что отныне ты будешь знать меня просто, Товой.
Это было шесть месяцев назад… Господи, всего шесть месяцев назад!
— …Итак, друзья. — Харден постучал ложкой по бокалу, привлекая внимание окружающих. — Дождались! Настал день, когда мы наконец избавились от толстой задницы, Уолтона. Почтим его память вставанием!..
Все тут же бросились к смущенному Терри, стали похлопывать его по плечу, расспрашивать о ближайших планах, а над их головами звучал торжественный голос Хардена, который озвучивал историю совместной жизни Терри Уолтона и «Нью-Йорк таймс».
— Отдадим должное, друзья, этому сукину сыну и признаем его универсальность. Назовите любое журналистское амплуа, и я скажу, что Терри оно знакомо не понаслышке. Он был криминальным репортером, вел колонку светских новостей, работал в группе общенационального выпуска, трудился собкором в Дели. Куда ни плюнь — везде попадешь ему на пиджак! А кто-нибудь из вас знает, что целых два года Терри редактировал страницу кроссвордов и ребусов? И сам же их придумывал! Теперь знайте! Что ж… в конечном итоге он решил, что все мы ему смертельно надоели, и теперь делает нам ручкой. Поговаривают, что он теперь будет преподавателем у студентов-журналистов в Индии! Не завидую этим ребятам! Уж что-что, а все свои дурные привычки Терри привьет им в первую очередь. Что еще сказать? Мне жаль, мне безумно жаль, что он уходит. Так что давайте разложим этот дешевенький торт по бумажным тарелочкам, поднимем наши пластиковые стаканчики и скажем: «Катись к чертовой матери, Терри, без тебя воздух будет чище!»
— Ура! Терри! Ура! — грянули в один голос присутствующие.
Терри терпеливо переждал овацию, а потом произнес ответное слово:
— Из Йеля я вынес одно очень важное правило, которому стараюсь всегда следовать в жизни: будь краток, людям это нравится. Как сказано в одной умной книжке, братия, время уже коротко! Поэтому я приложу все силы к тому, чтобы не утомить вас длинным рассказом о том, как я всех вас люблю и как мне вас будет не хватать. Тем более что это было бы неправдой! Я вылетаю в Дели уже сегодня ночью. Так что скажу просто: здесь я был счастлив и всегда с гордостью буду все это вспоминать!
В редакторской грянули оглушительные аплодисменты. Эми Вудстайн удостоила Терри поцелуем в щеку, хотя в душе только радовалась его уходу. Уилл поковырял пластиковой вилкой торт, а потом решительно подошел к Уолтону, пожал ему руку и пожелал удачи.
Упоминание Уолтоном Йельского университета заставило его вернуться к компьютеру и заняться поисками онлайн-форума, на который они с Тишей и Томом наткнулись за полчаса до того, как в квартиру с пистолетом ворвался человек в бейсболке.
Наконец он нашел то, что искал. Уилл вызвал на экран старую фотографию и первым же делом отыскал на ней лицо отца. Затем еще раз посмотрел на Макдугала, после чего принялся методично изучать остальные лица…
В какой-то момент ему пришлось воспользоваться функцией увеличения изображения. Ну конечно… Вот он, во втором ряду, четвертый слева от Макдугала. Длинные волосы, настоящий хиппи… Узнать человека с такой прической трудно. Неудивительно, что в первый раз он даже не задержался на его физиономии взглядом. Но если приглядеться… Вот она, фирменная ухмылочка Теренса Уолтона.
Уилл вдруг вздрогнул, припомнив слова, только что сорвавшиеся с уст Терри; «Как сказано в одной умной книжке, братия, время уже коротко». Где-то он это слышал… Господи, да ведь это же было одно из мобильных посланий загадочного отправителя! Строчка из первого послания апостола Павла к коринфянам!
Уилл усмехнулся. Как там сказал про него Харден? Он успел потрудиться во всех мыслимых журналистских амплуа и даже вел колонку кроссвордов? И сам же их придумывал?
— Черт возьми… — пробормотал Уилл. — Да ведь это же он!
Один из первых последователей учения Церкви Воскрешенного Христа, набивший себе руку на газетных шарадах. Уолтону все было известно. И он хотел передать это знание Уиллу. Но боялся. До смерти боялся разоблачения. Он-то уж отлично знал, что если Апостол и его боевики почуют неладное, они без колебаний размажут его по стенке. Потому и шифровался…
Но почему он сделал получателем именно Уилла? Почему именно его? А не потому ли, что Уилл написал об убийствах Макрея и Бакстера? Терри знал, что его коллега волею случая подобрался к разгадке великой тайны. И подталкивал его в спину, чтобы тот копал дальше, не останавливался. Потому-то Терри и выкрал его блокнот — ему нужно было понять, как далеко Уилл продвинулся в своем расследовании.
Уиллу вдруг вспомнилось, как Терри подначивал его после того, как статья о Макрее была вынесена на первую полосу: «Позволю напомнить тебе поговорку, являющуюся бичом всех новичков бильярда, — один шар закатить несложно, сложно выдать серию!» Эти слова задели Уилла за живое, но только теперь он понял, что этими словами Терри наставил его на путь истинный. Именно после этого Уилл написал про Бакстера. Кстати, о Бакстере. Командировка Уилла была незапланированной. Харден сказал тогда, что предложил съездить Уолтону, но «старая лиса на ходу придумал уважительную причину, чтобы отвертеться, и, в свою очередь, ткнул пальцем в тебя, Уилл, так что в дорогу».
И не Терри ли положил на стол Уиллу тот пригласительный билет в Центр Джевитса на благотворительный вечер Церкви Воскрешенного Христа?
Надо прямо спросить его об этом. Сейчас же!
Уилл повернулся и наткнулся на пустой стол Уолтона.
— Эми, а куда подевался Терри?
— Уехал уже! Ты заснул там, что ли?
Опоздал! Уилл сгорбился в кресле. А он так хотел поблагодарить Уолтона за помощь… У него к нему была тысяча вопросов… Но ему больше не представится возможности их задать.
— Жалко… — пробормотал он, потерянно глядя на идеально чистый стол Терри. — Я с ним так и не попрощался.
— Да, Уилл, ты известная скотина. Взлетел, возгордился. Впрочем, погоди! Он же тут всем презенты оставил. Мне вот книгу подарил, смотри!
Уилл прочитал на корешке: «Разрываясь между работой и семьей: проблемы и решения».
— Неужели он тебе ничего не оставил? Не может быть!
Уилл только сейчас заметил небольшой аккуратный сверток, лежавший на самом краешке его стола. Он сорвал обертку, под которой обнаружилась картонная коробочка, а в ней какая-то фигурка наподобие тех, что продаются в магазинах детских игрушек. Уилл вытащил ее из коробки и поставил на стол. Это была миниатюрная копия Атласа, украшавшего собой центральный вход одного из зданий Рокфеллеровского центра.
На дне коробки обнаружилась и записка. Уилл развернул ее.
«Древняя иудейская мудрость гласит: спасая жизнь одного человека, ты спасаешь все человечество. Я точно знаю, старина, что ты сделал первое. И почти уверен в том, что ты также сделал и второе. Удачи в дальнейшем. Твой Т».
Уилл подвинул статуэтку к краю стола, на котором он наконец решился устроить нечто вроде домашнего уголка. Он еще не был такой богатый и красочный, как, скажем, у Эми, но все же там стояли в рамках целых две фотографии. На одной была изображена Бет, на другой Уилл с матерью, рядом пустовало место для третьего снимка. Уилл уже решил, что это место для фотографии его сына, который еще не родился, но которого он уже очень любил.
Создание любой книги — это всегда коллективный труд. И настоящая книга не является исключением. Ниже я хотел бы выразить свою искреннюю признательность людям, которые помогли мне в моей работе и открыли передо мной целый новый мир.
В первую очередь, разумеется, я хотел бы поблагодарить общину хасидов в Краун-Хайтсе. Покойный ныне Гершон Джекобсон и его жена Сильвия радушно приняли меня в своем доме в 1991 году, когда я впервые побывал в Краун-Хайтсе, выполняя задание редакции, и были столь же гостеприимны пятнадцать лет спустя. Их помощь, а также помощь их ученых сыновей — рабби Шимона и рабби Юзефа Ицхака — невозможно переоценить. Наряду с рабби Гершоном Оверландером из Лондона эти люди открыли мне глаза на доселе совершенно мне незнакомый и удивительный мир, которым я не устаю восторгаться по сей день. Я также не могу не выразить, благодарность профессору Тали Левенталю, который наставлял меня в тонкостях иудейского и хасидского учений. Если я и допустил в своей книге какие-то ошибки или неточности в описании этих доктрин, ответственность за это целиком на моей совести.
Сердечно благодарен всему персоналу «Нью-Йорк таймс», людям, которые познакомили меня с историей и «кухней» этой замечательной великой газеты. Отдельное спасибо хочу сказать Уоррену Ходжу, Биллу Келлеру, Крэгу Уитни, а также редакторам отдела городских новостей и иностранного отдела. Все герои романа, которые представляют редакцию, разумеется, являются вымышленными персонажами.
Хочу также поблагодарить Алекса Беллоса и Хилари Коттам за помощь в написании главы, посвященной Бразилии, Питера Уилсона — за реалии австралийской жизни и Стивена Бейтса — за подробный рассказ о различных течениях в христианстве. Анне Целникер большое спасибо за ее идиш, Ли де Биру — за то, что лично обследовал в Нью-Йорке все маршруты, которыми ходил Уилл Монро. Огромную благодарность хочу выразить Элеонор Ядин и всему персоналу Публичной библиотеки Нью-Йорка — что бы я без вас делал?! Шорин Стайн помогла мне в написании «полицейских сцен».
Том Кординер и Стивен Торгуд стали моими компьютерными гуру, Моника Эль-Файзи — моим гидом по Нью-Йорку, а Кейт Купер и Кертис Браун — первыми придирчивыми читателями моих набросков к книге. Крис Масланка в очередной раз с блеском продемонстрировал мне, что заткнет за пояс любого профессионального шифровальщика и составителя интеллектуальных ребусов. Именно он в конечном итоге был тем самым загадочным отправителем, которого так мечтали вычислить Уилл и Тиша. Низкий поклон тебе и твоему мастерству, Крис.
Мои родители также читали отрывки из написанного, и я благодарен им за тысячи полезных советов, которые они дали мне, и многие из которых я использовал в своей книге. Мои кузен и кузина предоставили мне свой дом в Суффолке и разрешили превратить его в пансионат одного-единственного писателя, а Майкл к тому же еще и вычитывал главы из романа.
А своей двоюродной бабушке Йегудит Дав я обязан тем, что ее личные благочестие и безгрешность послужили для меня музой при написании тех глав, в которых я рассказывал о деяниях праведников.
Отдельная благодарность моим редакторам Харпер Коллинз, Джейн Джонсон и Саре Ходжсон! Спасибо Джонатану Каммингсу за дельные советы и умелое поддержание во мне боевого настроя на всех стадиях создания книги. И конечно же, не могу забыть про Джонни Геллера, моего друга, который всегда верил, что ночной разговор на кухне может обернуться романом, и заставил поверить в это меня. Не будь Джонни, не было бы и этой книги.
И, наконец, я преклоняю колени перед собственной женой Сарой, которая поддерживала меня и будила мое вдохновение с самого начала и до самого конца. Ни на минуту не забывая о наших сыновьях Джекобе и Сэме, она все же всегда находила время для анализа того, что выходило из-под моего пера. У нее зоркий глаз, и именно благодаря ей мне не приходится краснеть за досадные ошибки и огрехи, которые она вовремя заметила на страницах рукописи. Супружество — одна из главнейших тем книги, и я счастлив тем, что у меня есть Сара, точно в такой же степени, как Уилл счастлив тем, что у него есть Бет.
Безусловно, настоящая книга — плод моего воображения. Но в основу ее легли факты. Во-первых, у иудеев действительно существует верование о тридцати шести избранных праведниках, которые самим фактом своего существования и деяниями своими поддерживают наш мир в состоянии равновесия. Книги, которые цитирует рабби Мандельбаум в разговоре с Уиллом, все реальные. Главная из них — труд Гершона Шолема «Мессианская идея в иудаизме» (Нью-Йорк, 1971), в которой есть глава под названием «История тридцати шести тайных праведников».
Шолем устами Мандельбаума повествует о древнем предании, взятом из Палестинского талмуда и восходящем к третьему веку нашей эры. В предании говорится о раввине, который однажды заметил: когда в синагогу приходит один из его прихожан, мольбы о том, чтобы Всевышний ниспослал дождь, неизменно бывают услышаны. Прихожанина звали Пентакака, что в переводе с древнегреческого означает «пять грехов». Человек этот торговал женщинами. И тем не менее, когда однажды к нему обратилась несчастная, которая нуждалась в деньгах, чтобы вызволить мужа из тюрьмы, и выразила готовность ради этого пойти на панель, Пентакака продал собственную постель, лишь бы не допустить ее падения. Другими словами, история Говарда Макрея не выдумка, а лишь современное переложение древнего предания.
Доброе дело Жана Клода Поля на Гаити — напомним, что он создал Тайную комнату для анонимных пожертвований, — также не плод моего воображения. Прообразом этой комнаты стало помещение в храме Соломона, построенном, как известно, в десятом веке до нашей эры и разрушенном в шестом столетии после Рождества Христова. Основная идея этой комнаты заключена в том, что дающий не должен преследовать цель прославиться, а берущий не должен чувствовать себя обязанным кому-то за свое спасение.
Я уж не говорю о том, что бруклинский район Краун-Хайтс действительно служит домом для нью-йоркской общины хасидов и те, кто живет там, по сей день скорбят о кончине великого ребе, умершего несколько лет назад. И влияние этой общины в самом деле распространяется далеко за пределы Нью-Йорка и США. И великого ребе действительно многие почитали как мессию. А некоторые почитают и до сих пор.
Не придумал я и «заместительную теологию». Многие христиане действительно убеждены в том, что иудеи более не могут именоваться богоизбранным народом, а титул этот по наследству перешел к тем, кто верует в Иисуса. Ту статью из онлайн-энциклопедии, которую прочитал Уилл на компьютере Тома, написал не я — эта статья действительно существует, и каждый может ознакомиться с ней, отыскав ее в Интернете на одной из страниц Википедии.
Все это факты. А остальное… кто знает?
Филипп Марлоу — частный сыщик, персонаж знаменитых детективных романов американского писателя Реймонда Чандлера. —
«Подвал» — нижняя половина газетной полосы, обычно отводимая под наиболее значимые, злободневные публикации.
Пэтээски (ПТС) — переносные телестанции.
«Гугл» — один из самых популярных поисковых сервисов Интернета.
«Черные пантеры» — националистическая военизированная группировка, объединявшая в своих рядах афроамериканцев. Основана в 1966 г. в Калифорнии. Члены организации «в целях самообороны» регулярно совершали нападения на белых американцев (часто на полицейских). Организация объявлена незаконной и ликвидирована в 1969 г.
Спам — массово рассылаемая корреспонденция рекламного или иного характера, отправляемая лицам, не изъявившим желания ее получать.
Колл-центр — телефонная справочная.
Кракеры — компьютерные взломщики, чьи действия являются открыто злонамеренными и наносят реальный материальный ущерб.
Норман Рокуэлл — известный американский художник-реалист.
Хасиды — последователи мистического течения в иудаизме, возникшего в XVIII в. на территории Польши и России. Хасиды проповедуют идею слияния с Богом с помощью неустанных молитв, старательного исполнения религиозных заповедей и благочестивого поведения.
Каббала — собрание сочинений мистического характера, принадлежащее иудейской религии.
Шаббат (в переводе с иврита — «отдохновение»; связано с корнем «швт» — «покоиться, прекращать, воздерживаться») — седьмой день иудейской недели, в который Библия предписывает воздерживаться от любой работы.
Ребе — в хасидизме — титул лидера хасидского течения. Каждая хасидская ветвь называет своего лидера ребе. Самым первым хасидским ребе был основатель хасидизма Баал Шем-Тов. Одним из самых известных — любавичский ребе Менахем Мендель Шнеерсон (1902–1994).
Рабоним — то же, что раввин.
Тора — то же, что Пятикнижие Моисея, первые пять книг Библии (как еврейского Танаха, так и всех редакций христианского Ветхого Завета).
Цадик — праведник.
Бар-мицва — церемония посвящения в иудаизм мальчиков примерно в возрасте тринадцати лет.
Стиви Уандер — известный американский певец, слепой от рождения.
Бет хамидраш — дом обучения
Фавелы — печально знаменитые трущобы латиноамериканских мегаполисов.
Пулитцеровская премия — самая престижная в мире, присуждаемая журналистам.
Proverbs по-английски означает «поговорки». Так же называется и одна из книг Нового Завета — Притчи Соломоновы (Proverbs).
Джейсон Блэр — сотрудник «Нью-Йорк таймс», уволенный из издания за многочисленные случаи обмана своей редакции. Внутреннее расследование выявило, что ложные сведения и ошибки присутствовали в более чем половине из 73 материалов, которые Блэр написал для газеты начиная с октября 2002 г.
В письменном английском слова «целую», «поцелуй» часто заменяются значком «х».
Строчка из Второзакония, 16:20 (Ветхий Завет).
Даунинг-стрит, 10, в Лондоне — резиденция премьер-министра — Великобритании.
Послания апостола Павла к галатам, 3:23 (Новый Завет).
Откровение Иоанна Богослова, 16:17 (Новый Завет).