Кого ни спроси (тех, кто помнит еще) — помнят до мелочей День Великого Катаклизма. Я-то помню день предыдущий. В этот день я сдал Достоевского.

В 30 томах, или 33 книгах, двухпудовое, полное — сочинений собрание — я тащил на себе в этот день на далекий Рижский проспект, по-тогдашнему проспект Огородникова… закоулками, огородами, проходными дворами, пролазами… просто тамошний «Букинист», он работал по воскресеньям.

Почему я не взял такси? Потому что не было ни копейки.

Ничего, ничего, он бы понял меня, Федор Михайлович, и простил, а то бы еще и благословил даже на сдачу его сочинений (так я себя утешал), ибо знал он, что такое долги, кредиторы и неплатежеспособность.

Полагаю, при определенных обстоятельствах он бы сам отнес, не задумываясь, в «Букинист» на проспект Огородникова, окажись такой комплект у него пускай даже в единственном экземпляре, — свое полное собрание произведений — со всеми рукописными редакциями, вариантами, приложениями, примечаниями, списками несохранившихся и ненайденных писем, сводными указателями, включая фундаментальный (в числе позиций более двухсот) указатель опечаток, исправлений и дополнений.

Уже по этому перечню видно, что я ПСС открывал.

Не то слово. Я прочитал все 30 томов, или 33 книги, от корки до корки — от первых слов «От редакции: Настоящее Полное собрание Ф. М. До…» — «К. Раухфуса» вместо «К. А. Раухфуса».

И все 30 томов, или 33 книги, я прочитал за три дня и три ночи! Это покажется невероятным. Поверить в это нельзя. Лично я ни за что б не поверил, что такое возможно!.. Но я знаю: возможно!.. За три дня и три ночи! И это было со мной!

Весной 91-го я имел глупость посещать платные курсы сверхбыстрого чтения по методу Шелеховского — Картера. Тогда этот сомнительный метод широко разрекламировали в газетах как «основной вспомогательный инструментарий метаинтеллектуального развития»; никто не знал, что сие означает, но верили, что что-то хорошее. Вот я и пришел по газетному объявлению в ДК им. Крупской, заплатил девяносто рублей (тогда я работал и мог позволить), попал в группу студентов и домохозяек, наслушался умных речей, ощутил прелести глубинного погружения в «метаинтеллектуальный сфероид расширяющихся потенциалов» — в меру предрасположенности к этому делу. Нам говорили, что учат нас будто бы по рассекреченной методике ГРУ — ЦРУ; тогда все время что-нибудь якобы рассекречивали, а якобы рассекретив, тут же выгодно втюхивали восторженным потребителям через всевозможные платные курсы.

Трехсуточная атака на Достоевского была мне засчитана как дипломная работа. Другие атаковали Теккерея, Серафимовича, многотомную «Жизнь растений», словари, энциклопедии, «Махабхарату» — в общем, то, что оказывалось под рукой. В целом я выдержал испытание. Получив свидетельство об окончании курсов и едва добравшись до дома, до койки, я, рухнув, понял, что еще чуть — чуть — и сошел бы с ума, я вырубился, уснул, стал поленом, веслом, дирижаблем, оглоблей, а когда пробудился и посмотрел с ужасом на книжные полки, решил, что с Достоевским в одном доме мне делать нечего. (Забавно, что и жена моя — только уже по отношению ко мне, а не к Достоевскому — тоже пришла к аналогичному умозаключению…)

Несколько дней я не мог смотреть на печатные знаки. А когда посмотрел, то не смог внятно воспринимать напечатанное. Я не понимал, о чем читаю. Я даже не понимал, читаю ли я, когда я читаю, или я не читаю? А читал я так: или стремительно, или совсем никак, вперив неподвижный взгляд в одну букву.

Я запил. Водка подействовала благотворно; я исцелялся. Через месяц — другой я снова научился читать по-человечески: как все — сначала по слогам, потом бегло — правда, влечения к чтению напрочь лишился.

… А вот чему я был бы рад придать значение (но не решаюсь) — престранному разговору в троллейбусе, приключившемуся между мной и одним ниже обозначенным субъектом вскоре после того, как я получил за Достоевского денежку. Итак, по порядку.

Мой нетерпеливый кредитор проводил август в поселке Солнечном. А до Солнечного, как известно, можно добраться с Финляндского вокзала. А от проспекта того Огородникова до Финляндского ходит, по счастью, троллейбус — «восьмерка»; вот я и поехал на нем.

Я сидел у окна и листал от нечего делать (здесь бы надо подробнее…) старинную с ятями книжку. Называлась она красиво: «Я никого не ем» и вся кишела овощными рецептами. Эта книжка досталась мне в наследство от одной давней подружки, которой была не нужна, — ну а мне и подавно. Я сегодня ее собирался по случаю сдать, приложив к Достоевскому, но Достоевского взяли охотно, а эту нет, ну и пусть. Их право.

Ладно. Троллейбус наш повернул на Загородный. На остановке возле пожарной каланчи вошел некто и сел рядом. Я книгу листаю; не прошло и минуты, как он подает голос: «Что-то интересное… Судя по всему что-то суворинское… Или нет? Маркса?..»

«Энгельса!» — обрезал я довольно — таки грубо. Но он не обиделся. «Понимаю. — Он дал мне понять, что ценит юмор. — „Анти — Дюринг“ в переводе Веры Засулич». Не обиделся — и блеснул эрудицией.

Я посмотрел на субъекта: зрелых лет, худощав, гладко выбрит. Он неприятно — неприятно доброжелательно — улыбался. И еще: несмотря на жару, был он в костюме. И костюм был с иголочки.

Скрывать я не стал, пусть знает: «Я никого не ем». — «Вы?» — «Нет, это название. — Я закрыл книгу и показал обложку. — Видите? „Я никого не ем“».

«Зеленковой. Ольги Константиновны Зеленковой, — сказал мой сосед. — Как же не знать… 365 вегетарианских блюд… Петербург, тринадцатый год, если память не изменяет… У вас третье издание?» — «Понятия не имею». — «А вы на титул взгляните». — «Третье, третье». — «Зеленков редактировал, Александр Петрович, супруг Ольги Константиновны, известный врач в свое время …» — «Вот как?» — поразился я необыкновенным познаниям. «Он, он», — подтвердил незнакомец. «А я и не знал». (И знать, честно говоря, не хотел.)

«У вас редчайшей сохранности экземпляр. Просто редчайшей». — Я заскромничал: «Корешок поврежден». — «Пустое! — энергично возразил мой попутчик. — Это же поваренная книга, вы понимаете? Поваренная! Часто ли вы видели поваренные книги в издательских переплетах?»

«Никогда не видел, — честно сознался я. — Только эту».

«И неудивительно! Такого рода литература до дыр зачитывалась. Елена Молоховец на аукционе дороже Ахматовой идет прижизненной, почти как Чехов с автографом! А все потому, что в издательском переплете. Это Елена-то Молоховец! Она в каждом доме, у каждой хозяйки была, и где теперь ее переплеты? Нет, нет, берегите свою Зеленкову, такой экземпляр, я вам просто завидую. Разрешите?»

Я хотел ему дать книгу в руки, чтобы полистал, если хочет, но он брать и листать не стал, а лишь прикоснулся к обложке двумя пальцами, тогда как «Я никого не ем» по-прежнему держал я. Мне стало смешно. «Возьмите, не бойтесь». — «Да? Вы разрешаете? Знаете, там у вас, я видел, печать какая-то… на титуле… Разрешите взглянуть?» — «Сделайте милость. Это первого владельца, наверное». «Какая прелесть! Какая прелесть! — Он внимательно рассматривал печать на титуле. — Какая прелесть, однако!»

Печать же (однако) была самая обыкновенная — овал, по краям надпись: «Кабинетъ для изученiя массажа и лечебной гимнастики», — а в середине:

«Уж не родственник ли ваш?» — спросил я попутчика. «Родственник, да не мой». — «А чей?» — «Откуда ж мне знать? — проговорил незнакомец, возвращая книгу. — Вам лучше известно. Я думал, что ваш. Но не ваш. Вижу, не ваш. В принципе все люди родственники. И вы, и я». — «Но вы сказали „какая прелесть“». — «Просто я от печатей, от книг с печатями, сам не свой. Страсть такая во мне… книги с печатями. Я их, знаете ли, коллекционирую… Каких у меня только нет их… с печатями. Извольте».

— прочитал я на визитной карточке.

Значит, не сумасшедший. Как будто. А то уж подумал. Все может быть.

«Вам выражение „маргинальная сфрагистика“ о чем-нибудь говорит?» — спросил Долмат Фомич Луночаров. «Нет, ни о чем». — «Сфрагистика — это наука о печатях, позвольте напомнить, вообще о печатях. А маргинальная сфрагистика-то, чем я занимаюсь. Моя тема».

Я почтительно промолчал.

«Есть у меня Пушкин брокгаузский, великолепнейшее издание… А печать? Не догадаетесь: „Всесоюзный Совет рабочих точного машиностроения. Библиотека завкома имени ОГПУ“. Как вам нравится?» — «Редкий, должно быть, экземпляр», — сказал я уклончиво. «Еще бы. Ваш тоже редкий». — «Вообще-то это не моя книга». — «Я сразу понял». — «Почему?» — «Для приверженца безубойного питания у вас не тот цвет лица, извините. Вы сегодня жарили что-то на свином жире, бьюсь об заклад». — «Верно, картошку…» — «А вчера, не хочу вас обидеть, пили портвейн. Молдавский. Где вы только достали его? Все спирт „Ройяль“ пьют».

«Потрясающе!» — вымолвил я, без дураков потрясенный, ибо действительно был угощаем вчера молдавским розовым.

«Очень был бы признателен вам, — продолжал Долмат Фомич, — если бы вы нашли возможным позволить мне переснять как-нибудь титульный лист этого замечательного экземпляра — с печатью. Верну, верну обязательно!.. В моей коллекции нет ничего касаемо лечебной гимнастики. У меня больше по общественным дисциплинам, по сельскому хозяйству, по искусству…»

Почему же не дать? Я дал ему книгу, пусть переснимет. Он бережно положил ее в кейс. Мой телефон записал и даже адрес, обещал позвонить. Спросил: «Когда лучше — утром? вечером?» — «Утром. Вечером меня не бывает… — „трезвым“ следовало бы добавить. — Только соседям не передавайте, у нас плохие отношения». (Под «соседями» я подразумевал жену с ее не скажу кем.)

«Понимаю. А может, у вас по музыке есть что-нибудь? Я печать имею в виду… Нет? Хотя бы школы какой-нибудь музыкальной?»

У меня ничего по музыке не было, ничего музыкального, даже слуха не было, не то что школы, — о чем я и доложил Долмату Фомичу, сам не знаю зачем. Медведь, сказал, наступил на ухо. «Вот уж не поверю, музыкальный слух может развить каждый». — «А я не могу. У меня патологическое отсутствие слуха».

Я не обманывал. Я не чувствую ритма. Я не способен отхлопать на ладошах пять слов по слогам. Спеть что-нибудь — Боже упаси! Не способен танцевать. Буду наступать на ноги. Да еще не в такт. Самое невероятное: мне снятся музыкальные сны, а иногда (и нередко!) звучат в голове мелодии — знакомые, полузнакомые и, главное, совсем незнакомые, я слышу их!.. Но чтобы воспроизвести, хотя бы самую простенькую… никогда в жизни!.. Даже «Чижик — пыжик» спеть не могу. Полное отсутствие слуха.

Я так и сказал. Вообще-то я человек скрытный, но не знаю сам, зачем-то я разоткровенничался.

«Выходит, внутри вас живет музыка?» — спросил Долмат Фомич, привстав (его остановка). «Живет, да не выходит!» — Я засмеялся. «Гений! Гений! — восхищенно воскликнул мой собеседник. — Ну мне пора». — И, пожав руку, выскочил из троллейбуса.

В Солнечном я был недолго. Встретился со своим нетерпеливым кредитором (о чем рассказывать неинтересно) и отдал ему почти все деньги, вырученные за Достоевского, — расплатился. На душе посветлело.

Того, что осталось, хватило еще на две бутылки «Стрелецкой» — по самой что ни на есть коммерческой цене (не по талонам).

На Достоевского, на тридцатитомного, полного, академического, можно было бы жить больше месяца, если б не долг. А месяц был август. Краснели гроздья рябины. Помню, смотрел я в окно электрички и думал, как продал легко его, сдал. Страна у нас при всем при том (при том, что я сдал Достоевского) оставалась по-прежнему литературоцентрической: ехали и читали — кто детективы, кто классику… кто роман, кто басню… А кто-то в окно смотрел, кто читать не желал или нечего было. Кончилось лето почти. Гроздья рябины. Я лета не видел.

Это по прошествии дней многим будет казаться, что в те часы накануне грандиозных событий все только и думали об одной политике. Вот и не так. Я лично, глядя в окно электрички, переводил полного Достоевского в килограммы говядины (а также хлеба и сахарного песка) — в денежном эквиваленте.

Самым дорогим был Достоевский в спичках (если в мировых ценах). А также в отечественных презервативах. А также в ворованных дрожжах, что продают пачками возле проходной комбината на Курляндской улице.

Но и без спичек, и без отечественных презервативов, и без ворованных дрожжей можно было бы жить на Достоевского месяца два — три, получалось.

Если б не долг. Я второй месяц нигде не работал. А жил я у парка Победы в сталинском доме с высокими потолками. Один — не один.

С некоторых пор я полюбил не торопиться домой, если это можно называть домом.

В тот вечер вот что случилось.

Около девяти приходит ко мне с куриным паштетом институтский приятель Валера, и не один. «Познакомься, Надей зовут». Ну, Надя и Надя.

Хлеб я купил, и мы выпили за Надежду. И за наше общее, что ли, здоровье. И потом, не чокаясь, ни за что — по простоте отношений.

Поначалу пить не очень хотелось. Однако «Стрелецкая» славно пошла.

За стеной загудело. Это включился пылесос не без помощи моей полубывшей жены. Он всегда включается, когда ко мне приходят гости. Жена полюбила чистить ковер. Ненавижу с детства этот ковер, эту мещанскую роскошь.

«Удивительный человек, — сказал Валера, показывая на меня, — он женился на аферистке. Она с ним фактически развелась, живет с хахалем в его же квартире, оттяпали комнату, и теперь они, представляешь, вы — тра — вли — вают, вы — трав — ляют его отсюда, гонят на улицу! Олег, помяни мое слово, ты здесь жить не будешь!»

«Преувеличиваешь, — сказал я, — сильно преувеличиваешь».

Я не против истины, но Валера действительно преувеличивал. Хотя в его словах доля правды была. Не хочу развивать коммунальную тему, она мне противна. Если послушать Валеру, я какой-то болван, недотепа. Все гораздо сложнее.

«Слушай, а ты знаешь, на что мы это… пьем сегодня? — вдруг встрепенулся Валера. — Олежка Достоевского продал!»

«Бюст?» — спросила Надежда. «Сочинений, — сказал я, — собрание. Полное!» «Бюст, наверное, дорого стоит», — о каком-то все грезила бюсте.

«Живет на Сенной, — Валера мне объяснил, — у тетки живет. А ты был на Сенной? Барахолка… Три тыщи народу…» — «Если есть что продать, я продам, — сказала Надя, обнимая Валеру. — Хоть бюст, хоть что».

«Книга не водка, — я тоже сказал, — она должна быть дорогой».

Чужая мысль, не моя. (И небесспорная.) От того, что я вспомнил ее, чужую, меня замутило. С некоторых пор организм не переносит цитаций. Я встал и пошел на кухню. Шатало.

Я хотел попить холодной воды, но из крана почему-то текла только горячая, видно, кран у нас работал неверно. Горячую я пить не желал.

Элька вылезла из — под стола и зарычала. «Поди прочь, животное!» — сказал я собаке.

«Не называй Эльвиру животным!» — Это вышла моя жена, вернее, уже не жена из своей… моей, вернее… в общем, из другой комнаты.

«Сука», — сказал я собаке назло жене. «Алкоголик! — закричала Аглая. (Па — па — па — бам!.. К вопросу о музыке…) — Ты нарочно дразнишь ее, чтобы она тебя укусила!»

Я не был алкоголиком. Я стал выпивать лишь в последнее время. И потом не потому на меня рычала собака, что была мною дразнима, а потому, что… не знаю сам почему… потому что, знаете ли вы, милостивый государь, что значит, когда некуда больше пойти?.. «Пошла отсюда, пошла отсюда, — повторял я собаке, — скотина плешивая!..»

«Артем! Он хочет, чтобы его укусила Эльвира!»

«Сука», — продолжал я свои оскорбления.

Ее вошел в турецком халате. «Артем! Посмотри на него!..» — Ее посмотрел.

«Гашенька, моя дорогая, — заскрежетал ее зубами (своими зубами), — Гашенька, моя дорогая, ты только скажи мне, я его в порошок сотру!..»

«Скажи скорей ему, Аглая, за что тебя твой муж имел?» — не удержался я передразнить Пушкиным. На сей раз цитата, точная или неточная, получилась все — таки к месту, и для меня — как глоток свежего воздуха (право, не ожидал). Аглая взвизгнула. Собака тявкнула. Ее дал мне в глаз. Я дал в глаз ему. Мы сцепились. Затрещал халат турецкий. Попадали стулья. Посуда полетела со столика.

В общем, картина нелицеприятная.

Стоял у нас большой медный самовар на буфете. Память о бабушке. В детстве я прятал в нем сигареты. Жена говорила, что я подарил ей самовар этот на день почему-то ее рождения. Неправда. Я не дарил. Но пусть.

Он-то и загремел мне на голову.

В глазах потемнело. «Уездили клячу», — послышалось мне (или вслух произнес — кто теперь знает?). Я потерял сознание.

Моя фамилия Жильцов. Олег Жильцов.

Жильцов Олег Николаевич.

Странная фамилия — Жильцов; Нежильцов мне кажется более внятной.

Естественно, в школе я был Жильцом. И во дворе был я Жильцом. Что лучше, конечно, как думаю я сейчас, чем быть Кирпичом, например, каковым был мой враг Кирпиченко. Но кирпич, я думал тогда, — это твердость, увесистость, прямота, а что такое жилец? Я недолюбливал свою фамилию. Я недолюбливал свою фамилию за то, что она начиналась почему-то с малосимпатичной буквы Ж, за то, что в ней явно слышалась ЖИЛА, за мягкий знак, за желе, за глупое цоканье. Учителя, мне казалось, произнося «Жильцов», сглатывали слюну.

Иногда я протестовал. Ко мне обращались: «Жилец». «Я не жилец», — отвечал я сурово.

В шестом классе в гостях у Оли Кашицкой я впервые увидел словарь Даля. Полюбопытствовал. Не найдя слов неприличных, ни того, ни другого, ни третьего, открыл на «жильце». Так вот кто такой жилец.

«Кто жив, кто живет или кому еще суждено жить».

Хорошо это или плохо? Пожалуй, с этим можно смириться.

Хуже: «Постоялец, нанимающий помещение». Еще хуже: «Паренек для прислуги».

Неясно, как относиться к — «уездному дворянину, жившему при государе временно». Вроде бы дворянин — вполне сносно, но почему «при» и каком еще государе?

Сотрясенный мой мозг алкал безмятежности. Сотрясенный мой мозг алкал, говорю, безмятежности, а тут такие события. Вот и я теперь: кого не спроси (всех, кто помнит еще) — до мельчайших подробностей помнят День Великого Катаклизма. Мне же нечего вспомнить.

В больнице им. 25-го Октября встретил я день 19 августа, и тем он запомнился мне, что сильно тошнило. 20-го тоже сильно тошнило, и 21-го тоже тошнило, но меньше, не так уже сильно. Потому что кололи магнезию. Мировые силы сходились в единоборстве, решались судьбы народов, а мне, равнодушному к их судьбам, кололи магнезию в задницу — такое ужасное несоответствие!

Прежде чем уколоть, сестра сообщала обязательно новость: дан такой-то приказ, ультиматум такой-то отвергнут, Борис Николаевич почему-то с броневика обратился к народу. Тошнило. С победой демократии перестало тошнить, и я снова почувствовал желание что-нибудь съесть; но, странное дело, когда я потом, по прошествии дней, месяцев, лет, видел на телеэкране лица героев, особенно то, одутловатое, с выражением отеческой заботы, сразу припоминался нервный, неровный сестрицын голос и начинало поташнивать.

В те дни я и не думал вникать в происходящее, я вообще старался не думать. Просто не думалось — вот и вся моя мысль.

Отголоски исторических потрясений, затухая в сотрясенном мозгу, ничего не доказывали, кроме — что тошнит не без причины. «Белый дом… — переговаривались сестры — … наш Белый дом…» «Белый дом. Белый дом. Белый дом», — позвякивали ложками нянечки и везли макароны желающим есть. Не наш ли? — глухо во мне отзывалось и глохло. «Будет штурм, — тревожились, — Белого дома». А мне так представлялось: дом, в котором лежу (обязательно белый), вот — вот начнут штурмовать и будут брать поэтажно.

Теперь, когда почасовая хроника событий опубликована, я склонен считать, что самовар загремел мне на голову в исторический момент: мятежники собрались на последнюю сходку. Трубецкой сказал: «Да!» Самовар навернулся. Я потерял сознание. Не сомневаюсь, Валера с Надеждой в этот миг, счастливые моим отсутствием, разрядились, как молнии, в любовной схватке, и я даже многих спрашивал потом: а что было с вами накануне известных событий — в такое-то время? И ведь с каждым что-то случалось. А раз так, раз произошел, в самом деле, некий неведомый всплеск вселенской энергии или что-то вроде того, мирового порядка — масштаба, должен ли я, многогрешный, со своей стороны роптать на Аглаю? Ну упал самовар и упал. О другом вспоминать не хочу. Аглая, прости.

Ждали жертв. В ночь на 20-е, узнал я потом, когда вспоминали другие, а мне полегчало, — в ночь на 20-е ждали жертв. Кого-то действительно привезли, но не в нашу палату. Привезенный оказался белогорячечным.

Я поправлялся. Меня посещали. Пришел как-то Валера, принес бутылку кефира и печенье со знаковым именем «Привет Октябрю». У него остались мои ключи. Жил Валера теперь в моей комнате — вместе с Надеждой. «Не волнуйся, мы присмотрим за комнатой. Все будет в порядке».

Я и не волновался нисколько.

Оказывается, в ночь на 20-е Валера и Надежда были на баррикадах. Они защищали Мариинский дворец, оплот тогдашней законно избранной местной власти. К счастью, нападающих не было. Защита прошла успешно.

«Ты представить себе не можешь, — вдохновенно говорил мне Валера, — как это было здорово! Как прекрасно! Какое единение людей! Самых разных! Самых — самых разных людей! Ты знаешь, я впервые ощутил себя счастливым. Такой был единый порыв! Общий восторг!.. Как жаль, что тебя не было с нами! Если б не это, — он показал на мою голову (мне — на мою), — ты бы был обязательно с нами».

«Извини, — сказал я как можно мягче, чтобы не обидеть Валеру, — вас тоже не было со мной». «С тобой? Сравниваешь… Все было так стремительно. Когда мы вбежали, ты лежал на полу». «Ну и ладно, Валера». — Я пожал ему запястье по-дружески. Он сидел рядом, я лежал, улыбался.

Страшно представить, что было бы, если бы на площадь перед Мариинским дворцом выехали настоящие танки. А тут Валера с Надеждой на баррикадах. Все гибнут, кроме Валеры. Надежда гибнет последней. А Валера контужен. И вот мы с ним лежим в больнице им. 25-го Октября. Соседние койки. Я, поправляясь, подаю ему пить. Он герой. Я — пришибленный самоваром.

Как-то раз я получил передачу — экзотический фрукт киви (в тот год он был нам еще в диковинку), а к нему прилагалась записка:

«Дорогой друг! Знаю, знаю, что Вы поправляетесь. Искренне желаю скорейшего и полного выздоровления. Не смею обременять Вас своим непосредственным присутствием, но прошу принять мое заверение в дружбе. У меня есть для Вас небольшой сюрприз. Когда выпишетесь, обо всем узнаете. Жму руку. col1_0».

Кроме «дефлорации» и «дефиле», никаких ассоциаций «Д. Ф. Л.» не вызывало. Я был больше обескуражен, чем тронут. Я не знал — от кого. Целый вечер перебирал всевозможных знакомых, и только ночью, во сне, вдруг озарило: Долмат Фомич Луночаров, троллейбусный пассажир! Я мигом проснулся. Палата храпела. Луночаров мог найти меня через Аглаю, я же дал ему телефон. Я был потрясен вниманием Луночарова. И немного испуган. Сюрприз… Не люблю я сюрпризов.

Незадолго до выписки еще раз пришел Валера, принес опять же кефир и печенье принес, «Радость детства» печенье.

«Понимаешь, они тебя изведут. Тебе не ужиться с Аглаей». «Понимаю, — сказал я, — а что же мне делать?» «Главное, не делать глупостей», — дал Валера дельный совет. «Ну спасибо, Валера». — «А что? Тебе нужен покой. Плюнь на эту квартиру. Пока. А потом — видно будет… Давай сделаем так. Мы сейчас поживем у тебя, поприсмотрим с Надеждой за комнатой… Ничего, у нас получается, мы справляемся, ты не волнуйся … А ты… Ты пока что у Надькиной тетки поселишься, есть каморка свободная, в двух шагах от Сенной… Комфорт не обещаю, но зато в центре города, вид из окна, сам понимаешь, и второе — отдохнешь, расслабишься, она бандитов боится, не хочет одна… По крайней мере не сумасшедший дом, это я тебе гарантирую. Соглашайся. Ну?»

«Гну», — сказал я Валере. Он был прав. Возвращаться мне не хотелось. Я хотел сменить обстановку. «Тетка-то, — спросил я, — наверное, сильно ненормальная?» — «Нормальная тетка. С ней Надька жила. Соглашайся».

Я подумал: «Пожалуй»… И ответил: «Давай».

Пока я лежал в больнице, многое у нас изменилось. Петербург, в частности, стал опять Петербургом, а был последний раз Ленинградом. Не чудо ли это? В Петербурге я вышел на волю, а стукнуло меня в Ленинграде еще. Как для других, не знаю, но по мне метаморфоза Ленинград — Петербург — далеко не формальность. И отчасти еще потому, что я перебрался — буквально: из бывшего ленинградского сталинского дома возле парка Победы — в бывший доходный петербургский дом в трех шагах от Сенной.

Екатерина Львовна жила на последнем этаже, кажется, на пятом или на четвертом, — я так и не сосчитал, сколько этажей в этом доме: кажется, пять, а может, четыре… Может быть, шесть, не считал… В любом случае, чтобы к себе попасть, я должен был еще повыше подняться по деревянной скрипучей лесенке, потому как жилище Екатерины Львовны было странным образом само по себе двухэтажным: внизу — ее комната, наверху-то, что как бы мое, антресоли типа кладовки — под самым скатом пологой крыши: когда на матрасе лежишь, слышно, как дождь стучит — убаюкивает.

А я часто лежал. И все слышал — и дождь, и воркование голубей, и кошачьи гулянки.

Нормально. Было бы хуже без лампочки. Подвешенная к перекладине, она меня выручала. Она делала зримыми некоторые предметы. То есть, конечно, зримыми все становились предметы, когда освещались, но лишь некоторые я признавал фаворитами.

Лежа, я мог их рассматривать. На худой конец просто видеть.

Или замечать их присутствие — что на самом деле мне больше всего и нравилось, причем боковым именно зрением, невзначай, когда, не думая ни о чем, повернешься на правый бок, в общем-то, строго говоря, к стене, хоть и с окном (как бы).

«Все же лучше, когда что-то есть, чем когда нет ничего, — сказала Екатерина Львовна в день знакомства. — Что найдешь наверху, все твое. Не стесняйся, бери».

Корзина, коробка, картонка и похожая на маленькую собачонку детская вязаная шапка с помпоном, повешенная на кривой гвоздь и забытая всеми на свете. Отчего-то именно к ним, простым и ненужным, я проникся нежностью. В них что-то было. На самом деле ничего не было. Но мне нравилось их сочетание. Чем-то трогало душу. Корзина, коробка, картонка… Были бы живыми, я бы с ними мог перекинуться парой слов о проблеме, допустим, самоидентификации (или самосинхронизации… или о понимании, допустим, понятия самодостаточности), так ведь не были. Впрочем, и хорошо, что не были: не надо ничего допускать. А я был. Был и теперь уже по принуждению на какую-то щетку смотрел, потому что не мог не замечать ее неравномерной облезлости. Она меня, щетка, тем уже злила, что привлекала зачем-то внимание. Словно дразнила: ну что, слабо выбросить? Из принципа не выбрасывал. Хотя мог.

«Чай пить пойдешь?» — кричала снизу Екатерина Львовна, сбивая меня с какой-нибудь оригинальной мысли. Если чего не жалел я, так это мыслей своих, тем более оригинальных. Ничуть.

Поднимался с матраса — и вниз по ступенькам: скрип, скрип. У нее ужасно скрипели ступеньки.

С Екатериной Львовной мы сразу поладили. Она очень боялась грабителей. Уверенность в том, что живой кто-то дышит поблизости, избавляла Екатерину Львовну от ночных безотчетных страхов.

Она выписывала «Известия» за то, что там печатали о погоде по всей стране, и в целом придерживалась правильных взглядов. Вот, скажет, намерен к нам Солженицын вернуться. Хорошо — таки. Хорошо. А то вдруг за чаем процитирует Горбачева: «Свобода стала уже высшей ценностью…»

«Армия-то, считай, на пороге реформ…»

Или так: «Нет, — говорит, — слишком большие мы, слишком громадные… Надо нам поделиться на сорок частей — и дело с концом… Вся беда от того, что у нас одно государство».

Спросит порой: «Ты что хочешь от жизни?» Отвечаю: «Трудно сказать». Помолчим. «А вы?» — «А я справедливости».

Возьмет нож и начнет на разделочной доске делить гуманитарную помощь из объединенной Германии.

Сенная площадь — вот стихия Екатерины Львовны. Когда узнала она, что я продал книги, очень обрадовалась и с жаром меня похвалила: «Молодец. Молодец! Так и надо. Надо все продавать. Теперь все продается».

Еще весной Екатерина Львовна поделила имущество по категориям — с таким расчетом, чтобы хватило на 500 дней (именно за 500 дней предполагалось тогда построить капитализм в России), и понесла в соответствии с разработанным графиком личные вещи на знаменитую барахолку. Насколько я понимаю, Екатерина Львовна капитализм представляла как раз коммунизмом, куда можно войти без имущества.

Предпринимательницы вроде Екатерины Львовны, жившие рядом, обносили ряды бутербродами и блинами. К моему появлению в ее доме Екатерина Львовна уже всерьез подумывала о блинах. Но блины надо печь, бутерброды же с нехитрым дефицитом наподобие вареной колбасы покупались по коммерческой цене в ближайшей кулинарии. Для блинного предприятия Екатерине Львовне, кроме муки, требовался ассистент. Я наотрез отказался.

«Увольте. Мне некогда». — «Что значит некогда? — кипятилась под антресолями Екатерина Львовна. — Может, ты блины печь не умеешь? Так я научу». — «Нет. Спасибо. Я сам по себе». (Вставать не хотелось, лежал на матрасе.) «Сам по себе — быстро ноги протянешь. Надо занимать активную позицию в жизни. Где же твой авангард?» — «Какой еще авангард?» — «Сам знаешь какой». Я не знал. Честно не знал. Я так и не узнал, что понимала Екатерина Львовна под авангардом.

А Сенная мне и без Екатерины понравилась Львовны, и без ее авангарда.

Я просто снял часы однажды с руки и спустился вниз, к людям.

В том сентябре я целиком принадлежал Сенной площади.

На Сенной быть радостно, Сенная место такое.

Хочешь — будь, хочешь — не будь.

Всего удивительнее, что на Сенной я повстречал немало знакомых. Одни бесцельно шатались, пораженные невиданным изобилием. Другие приходили с целью купить что-нибудь конкретное — пилу по металлу или талоны на мыло. Третьи — продать — вилок набор или дачный карниз. Особо крутых (героин, редкоземельные элементы, Калашников…) среди моих знакомцев не было, и я тоже при встрече не мог никого ничем удивить.

А как она манит, как затягивает! Сегодня пришел с часами, завтра принесешь старинный барометр, послезавтра — домашние тапочки. Или нет, лучше значки, школьную твою коллекцию, столько лет пролежала без дела, Горький, Куйбышев, Калинин… города, имена, события… 50 лет Октябрю… 20 лет заводу точных приборов… Прощай, прошлое! Прощай! Главное — не попасть под трамвай, он, погромыхивая, а на повороте с ужасным скрежетом, медленно, с трудом, еле — еле пробирается сквозь толпу — ну какое же скоростное движение может быть на Сенной площади? — тем более когда долгострой Метростроя за огромным бетонным забором царственно занимает всю середину…

Что-то со мной стало происходить неладное. Что — мне трудно было понять, но в одном я себе отчет отдавал: это сны, — стали мне видеться — слышаться странные сны, ладно бы музыкальные, это пускай, да ведь чересчур выразительные какие-то — рельефные, выпуклые, кинематографичные, с такими замысловатыми поворотами, с такими, бывало, причудливостями и неожиданностями, что, случалось, пробуждался я не иначе (по нескромности своей и самолюбивости), как с тщеславной мыслью об авторстве: да неужто я сам так сочинительствую? Раньше я сны забывал моментально, плохой из меня сновидец. А тут вдруг помнится до мельчайших подробностей, а то как бы и не было ничего, и вдруг посреди дня весь сон сам собой вспоминается. Получалось, что конец сентября больше снами запомнился. На Камчатку поехал, а в поезде мухи летают, цеце, пассажиры боятся укусов… Или вот с покойным Потапенко из четвертой палаты (перелом черепа в трех местах) вместе стихи сочиняем, запомнилось только:

кто халтурщик? почему халтурщик? зачем сукин сын?.. И еще — профрейдистское: Екатерина Львовна будто простужена и просит горчичник ей поставить, а мне как-то неловко ей ставить горчичник, и вру я ей, чтобы горчичник не ставить, будто в Крым горчичник уехал, зато есть, говорю, для согрева чуть — чуть, и, гляжу, стакан уже на столе, а в нем зубы вставные… Стал я частенько во сне поддавать, до головокружения налимонивался. Во сне! Ну а в жизни было не так выразительно. Дни слеплялись в комок. Листья верно желтели. Сотрясался Советский Союз. Возрождалась, считалось, Россия.

Вспомнил сон про Эльвиру. Гадкий сон, тем более гадкий, что никогда до сих пор — даже во сне — за мной кровожадности не замечалось. А приснилось, что хочу зарубить топором их Эльвиру. Туристским топориком. И что будто в этом вопрос всей моей жизни: дерьмо я, вопрос, или все ж не дерьмо? дерьмо или нет? (не к деньгам ли приснилось?) чтоб топориком тюкнуть?.. И что будто Эльвира, с одной стороны, — воплощение зла, исчадие ада, но, с другой стороны, должен я преступить, ибо есть тут порог, ибо в целом к собакам отношусь я нормально, без ненависти, хорошо. И долго терзаюсь. Истерзавшись, пробуя лезвие пальцем, решаюсь я: да! Да, готов! Я готов! Да, да! Да. Вдруг — звонок. Долгий — долгий. Эльвира с прогулки пришла. От звонка и проснулся.

Этот сон, когда вспомнился, на меня очень сильно подействовал. Что-то было в том сне издевательское, пародийное. Надо мной словно кто-то решил подшутить. Я ж не полный кретин. Я же вижу.

Вижу: подходит старушка к приятелю моему: «Милый, дай понюхать какао. Все равно не купить, дай понюхать только… Разреши».

Разрешает. Банку открыл. (И все наяву.)

«Ой! Спасибо, как пахнет!.. Словно молодость вспомнила… Пахнет-то как!.. Нам такое в войну присылали…» «Знаешь, мать, — произносит приятель, а голос дрожит, — я бы дал тебе, мать, но не дам, я пойду, мать, отправлю отцу в Ростов — на — Дону». И уходит, не попрощавшись, — растрогался.

Я пошел бродить по Садовой. Не знаю что, но что-то нехорошее со мной начиналось, я не хотел нехорошего, и, чтобы было все хорошо в моем представлении, я представил себе, я представил в себе ощущение бодрости будто бы мысли. И послышалась гамма, простая, будто я наступаю на клавиши, так вот иду… Мстить кому бы то ни было (убеждал я себя), а тем более невинной собаке, у меня и в мыслях быть не могло. Этот сон мне приснился несправедливо!

Так рассуждая, я нечаянно оказался на набережной реки Фонтанки, стоило мне взглянуть себе под ноги, как стало понятно происхождение сна. Вот я что вспомнил. Вчера… да, вчера, как и сегодня, я шел вдоль… в до — ре — ми — фа — соль… вдоль Фонтанки, ля — си, точно так же ступал — осторожно, — потому что иначе ступать здесь нельзя, невозможно: на каждом шагу — я ничуть не преувеличиваю — буквально на каждом — лежат экскременты собачьи… Вот и разгадка. От загаженного тротуара мысль моя вчера невольно обратилась к Эльвире, я недобрым словом вспомнил ее, ну а дальше, что касается сна, это дело уже сновидческих механизмов. Но и это не все. Мне навстречу вчера шел худой гражданин, судя по поступи, озабоченный тем же (я вспомнил). Без труда догадавшись, о чем я думаю, он обратился ко мне с короткой речью: «Народ безмолвствует, а воры воруют. Дерьмо лежит прямо на улице. Владельцы собак перестали убирать за своими собаками. Грядут тяжелые испытания. Курс рубля падает. Власть гниет. Разваливается производство. Большинство писателей — бездари. Помните, что я вам сказал. Я знаю. Я сам депутат. Моя фамилия Скоторезов». «Скоторезов», — повторил я вслед уходящему.

Он же, повернувший на мост и напряженно запоминаемый мною, высокий, худой, но вынужденно смотрящий себе под ноги, неожиданно уподобился гвоздю с помятой шляпкой — таким и запомнился — вбитым на границе двух административных районов Санкт — Петербурга — Ленинского и Октябрьского — в деревянный мост по имени Госткин мост, на котором курить запрещается, согласно табличке. И хотя собака — далеко не скотина, выше, чем скотина (и больше, чем скотина, друг человека), человек с резкой фамилией Скоторезов и с резвым скоторезовским темпераментом врезался в память мою и осел в подсознании, чтобы в должный час подпитать мой сон прихотливым пафосом собакоборчества. Мысль моя в тот день, я заметил (если это был тот день, о котором я говорю), начала пробуксовывать. «Я ж ее не убил, а всего лишь хотел убить», — думал я. Гвоздь торчал из моста, а я уходил — уходил по направлению к дому. «Кто — кого?» — думал я, ни о ком конкретно не думая …

Вот, наблюдал я, сосредоточиваясь, пропали из города воробьи, их более не подкармливают старожилы. Вот, наблюдал, беременных нет больше совсем, никто не рожает. Зато много бубнящих. В самом деле, отчего так много встречается бубнящих? Каждый третий встречный бубнит. Идет и бубнит. Он бубнит. Мы бубним. Мне бубнится. Я заставил себя не бубнить и сразу же оказался на лестнице — около подоконника. На подоконнике лежали окурки. Здесь курят пацаны. Пол — литровая банка окурков стоит на Сенной три рубля. «Даже крыша когда у тебя поедет, — пробубнило во мне, — не пойдешь продавать на Сенную окурки». Поехали, поехали, цеплялось слово за слово, поехали в Еристань. Потом то ли шел, то ли плыл, то ли лежал-то и было: лежал. «А не эпилепсия ли это?» — спросил государь и схватил меня за ногу. Вскрикнув, я проснулся.

Екатерина Львовна трясла мою ногу с остервенением: «Вставай, вставай, к телефону!» У Екатерины Львовны нет телефона — обстоятельство, которому не успел удивиться.

«Осторожно, тебе говорят… ой, какой ты… смотри, — она помогала спуститься по лестнице мне, — упадешь, костей не соберем. Аккуратней». «Который час?» — спросил я, спустившись в кухню. «Откуда ж мне знать? Мы ж с тобой часы наши… тю — тю…»

Мне показалось, что она шутит, этого быть не могло… чтобы тю — тю. И мои тоже — тю — тю? И ее тоже — тю — тю? Тю — тю.

Мы пришли к соседке — на этаж ниже. Я никогда не был в этой квартире. Прихожая. Круглый столик. Тю — тю. Трубка снята и ждет меня лежа. Соседка спряталась от меня, мне так показалось. «Проснись! — дал я команду себе и взял трубку. — Алле».

«Здравствуйте, — послышалось в трубке, — здравствуйте, Олег Николаевич». Я с ней поздоровался: «Здравствуйте» (…с трубкой).

«Хорошо? Хорошо ли здравствуете? Как здоровье ваше?» (Тю — тю?) «Хорошо, — отвечаю, — спасибо, хорошее». — «Это вас Долмат Фомич беспокоит. Помните, мы в троллейбусе ехали?.. У меня еще книга ваша осталась?» — «Книга?.. Моя?» — «Ваш экземпляр… Мне Аглая Петровна про вас рассказала, как найти. Через Аглаю Петровну и Надежду Евстигнеевну». — «Какую Евстигнеевну?» — «Через Надежду Евстигнеевну, которая в вашей квартире живет. Вместе с Валерием Игнатьевичем. Они телефон подсказали». — «Как же, как же… я понял». — «Олег Николаевич, дорогой, у меня радостная новость для вас. Сюрприз. Я писал вам в больницу, вы помните?» — «Да, спасибо, был тронут… и этот… как его… киви…» — «Ну так слушайте…» — «Да…» — «Олег Николаевич?..» — «Да…» — «Вы приняты в наше Общество!»

«Да?..»

«Общество друзей книги!»

Что же мне оставалось, как опять «да» не спросить. Я и спросил: «Да?» — «Да, Олег Николаевич! Поздравляю вас! Состоялся Совет — и ни одного голоса против! Все — за! Редчайший случай!.. С вас даже не требуется формального заявления, моей рекомендации оказалось достаточно. Так что примите мои искренние поздравления, Олег Николаевич». «Спасибо», — отвечаю растерянно.

Долмат Фомич забеспокоился: «Ну что вы, что вы, это я вас благодарить должен!.. Такую книгу мне одолжили!.. С печатью… С печатью такой замечательной!.. Не сомневайтесь, Олег Николаевич, я все переснял, зарегистрировал… Спасибо вам… большое спасибо…»

Тут я вдруг ощутил необходимость самому членораздельно высказаться и вроде того залепетал, что рад, что не меньше моего Долмат Фомич тоже рад и что оказался ему чем-то полезен, — а сам думаю: на кой леший мне Общество это?

«Олег Николаевич, — между тем продолжал Долмат Фомич, — завтра у нас очередное заседание состоится. Очень вас прошу прийти. Заодно и книгу верну. Приходите, не пожалеете, доклад будет интересный. И еще кое — что». — «Но… простите… мне как-то неловко в некотором смысле… знаете, такое ощущение, что я злоупотребляю вашим доверием…» — «Только этого не надо. Завтра в семь вечера в Доме писателей на Шпалерной. Знаете дворец Шереметева?» — «Так вы писатели, значит?»

Долмат Фомич словно даже обиделся. «Ни в коем случае. К писателям никакого отношения не имеем. Просто мы помещение там арендуем, Дубовую гостиную, — раз в неделю. Запомните, мы — Общество друзей книги. Общество друзей книги. Повторите, пожалуйста», — попросил Долмат Фомич неожиданно. «Общество друзей книги», — произнес я нерешительно.

«До завтра. Жму руку». — «Жму руку», — повторил я опять и как будто, в самом деле, пожал руку своему собеседнику.

«Что с тобой? — спросила меня Екатерина Львовна, когда я положил трубку. — Побледнел как покойник». — «Ничего, ничего, все в порядке».

Когда я поднимался наверх, меня заметно пошатывало. Тю — тю.

Иначе Дом назывался Дворцом — Дворцом Шереметева. Хотя, говорят, он не был дворцом в силу какого-то формального правила: будто бы никто из царской семьи не ночевал в этих стенах…

В этих стенах, по мнению некоторых, бродят по ночам привидения.

На самом деле я и не собирался входить в Дубовую гостиную. Я хотел подойти к Долмату Фомичу после. Потому и опоздал нарочно. Но пока они еще заседали, решил подождать, благо рядом был стул, вот я и сел.

Я тогда в лицо никого не знал из писателей. Писатели и писатели. Но некоторые были приметные. Вот идет, на клюку опираясь, — бородат, волосат, а кто — кто, кто? конь в пальто! — теперь-то я точно знаю кто: живой классик, поэт… Еще примета: встретишь — к перемене погоды…

А вот двое идут: один невысокий, в строгом костюме, при галстуке, без бороды, причесанный весь и взгляд суровый, холодный, сразу и не догадаешься, что поэт, а другой, приземистый, в свитере в сером и с бородой, а лицо доброе — доброе, догадайся, что критик… друзья!

Некая писательница остановилась: «Если вы в бильярдную, лучше зайти с той стороны». Ага, есть бильярдная. «Нет, я в Дубовую».

Она хотела сказать мне что-то про Дубовую (или про меня в свете Дубовой), но не сказала, прошла. И тогда я приоткрыл дверь.

И когда приоткрыл дверь — лишь посмотреть, там ли сидят библиофилы, — даже растерялся — от того, что был сразу ими замечен. Все повернулись в мою сторону, словно только и ждали меня, а Долмат Фомич (я его еще и распознать не успел) объявил радостно: «Вот он! Олег Николаевич! Олег Николаевич, милости просим! Вот место свободное».

Вошел. (Все на меня глядят.) Вот место свободное. Спасибо. Сел на старинный стул с резной спинкой (тут все старинное).

Один во главе стола стоит, наверное, доклад читал. Ждет. Рядом Долмат Фомич сидит и все про меня талдычит: «Это, прошу любить и жаловать, Олег Николаевич. Я рассказывал, вы знаете. Олег Николаевич…»

Я глупо головой киваю, раскланиваюсь. Мне товарищескими улыбками отвечают. «Да, да, — говорит Долмат Фомич докладчику, моложавому старичку с лицом аскета. — Извините. Мы слушаем. Потрясающе интересно».

«Ну так я продолжаю?» — «Будьте любезны». — «На чем мы остановились?..» — «На мотивах».

«Коллеги, выделим два мотива и рассмотрим их поподробнее. Первый. Бытовой мотив: тривиальное отсутствие карандаша. Второй. Конспирологический: прошу внимания, сознательное сокрытие маргиналии от глаз постороннего…»

Моложавый старичок наполнил Дубовую ровно — въедливым голосом профессионального обозревателя сложных тем.

Не скажу, что я сразу понял, о чем доклад. Сначала мне показалось, о криминалистике. Проблема: когда подчеркивают в книге ногтем, как определить каким — указательного пальца или мизинца? Сложный вопрос. Тут, оказывается, пять методов, у каждого метода — свой критерий… Только доклад не о криминалистике был. А вот о чем: о маргиналистике, вспомогательной книговедческой дисциплине, о существовании которой мне до того раза даже слышать не доводилось. В общем, о маргиналиях, владельческих записях на полях и вообще о книжных пометах, всяких там крестиках, галочках, вплоть до отчеркиваний ногтем, едва заметных и потому особенно интересных для исследователя. Оказывается, докладчик не один год работал в этом направлении — систематизировал, описывал, соотносил. Я потом узнал, как его звали. Профессор Скворлыгин. И был он в первую очередь палеопатологом, одним из ведущих специалистов по болезням доисторических животных и первобытных людей; а кроме того — библиофилом, страстным, неистовым, с весьма и весьма специфическим интересом.

Скучная была лекция. Скучали все, не только я. Долмат Фомич при всей своей заинтересованности, несомненно показной, так старательно напрягал мышцы лица, подавляя зевоту, что казалось, это челюсть его звонко щелкает, а не бильярдные шары в соседней комнате. Я начинал жалеть, что пришел, а когда докладчик приступил к Достоевскому, к его беглым записям на широких полях журнала «Ребус», январь 1880, причем которых за утратой экземпляра не видел никто, а вот он, профессор Скворлыгин, с помощью вторичных данных реконструировал смело, мне просто захотелось встать и уйти. Но я не ушел никуда.

Между тем аудитория оживилась, что-то было такое сказано, что заставило всех встрепенуться. Публика негромко переговаривалась. Многие стали выступать с места. Профессорский монолог сменился общей беседой, не так чтобы сильно непринужденной, но все — таки достаточно оживленной — дружеской и раздумчивой. Речь шла о книгах Терентьева. Фамилия эта мне ничего не говорила, однако я догадался, что Терентьев был членом Общества, здесь его знали все. «Милейший Всеволод Иванович», «наш дорогой Иванович», «Иваныч», «Сева», «незабвенный»… — кто с пиететом, кто, напротив, с подчеркнутым запанибратством, как бывает, когда говорят о покойнике очень близкие люди — с ощущением, что ли, вины: ты-то, друг, дескать, все теперь понял, все теперь знаешь, это нам здешним тырк — пырк, прости, — а кто с неизбывным таким удивлением: «трудно поверить», «невозможно представить», — так вот они все и говорили об этом Терентьеве с места; и докладчик тоже говорил изменившимся голосом и лицом подобрев, оставив тон академический, всю свою лексику наукообразную — о Терентьеве, хотя больше о маргиналиях, о том, как проступает сквозь них лицо конкретного человека, в смысле, характер активного читателя, так сказать. Он если, значит, склонен к пометам, весь в них сам — в галочках на полях, крючочках, нотабене, в знаках вопросительных и восклицательных и других каких-нибудь, только ему и понятных, — подчеркнет ли он так слово или вот этак и напишет ли что где-нибудь сбоку. Замечание ли, как, допустим, Блок, оказывается, на 160-й странице третьего тома Бунина чиркнул небрежно: «Тютчев лучше писал», или, как, взять Пушкина — на письме Вяземскому — знаменитое, афористичное, убедительное: «Поэзия выше прозы». Или что-то вроде того. За точность цитаты не ручаюсь, но смысл передан верно.

Вот две книги из личной библиотеки Всеволода Ивановича Терентьева: одна — просветительская брошюра, очень небрежно изданная, пособие по садоводству, другая — знаменитая «Кулинария», памятник советской полиграфии 50-х годов, едва ли не самая толстая книга, изданная в СССР массовым тиражом (помнится, СССР в тот день еще существовал худо — бедно, официально развалился он позже, месяца через три, в декабре, если не ошибаюсь). Так вот, на страницах обеих книг можно найти, объяснил нам Скворлыгин, пометы, сделанные рукой Всеволода Ивановича Терентьева. Что до брошюры, то это исправления опечаток — докладчик заверил аудиторию, что он скрупулезно изучил текст брошюры, и, будьте уверены, нет там никаких иных опечаток сверх тех двадцати четырех, исправленных ее, брошюры, владельцем.

«По существу, он выполнил работу корректора. Сам. По внутреннему побуждению. Он даже обратился к словарю, чтобы исправить латинское слово… название… сейчас найду… сорта крыжовника… вот! Насколько я знаю, Всеволод не владел латынью».

Все были поражены. Но еще больше привлекли внимание маргиналии в кулинарной книге. В конце своей жизни Терентьев, выясняется, находился на бескислотной диете, о чем неоспоримо свидетельствовали записи, оставленные им напротив ряда рецептов. Этакий дневник, после каждой записи дата.

Диетические записи долго еще обсуждались.

«Ну как? — подошел ко мне Долмат Фомич, когда лекция завершилась. Он держал книгу, обернутую черной бумагой, я не сразу догадался, что это моя, которую у меня тогда не приняли в „Букинист“. — Вам понравилось выступление? Не правда ли, хорошо? — И, не дожидаясь ответа, весело аттестовал докладчика: — Энциклопедист!»

В Дубовой гостиной стоял ровный кулуарный гул. Библиофилы, разбившись на кучки, предавались общению.

Похоже, Долмат Фомич был уязвлен моим равнодушием.

«Удивительный человек, — продолжал он расхваливать докладчика. — Замечательный исследователь. Голова».

Тогда-то я и услышал о палеопатологии. Я узнал, как увлечен ею профессор Скворлыгин и как увлечение палеопатологией этой самой ничуть не мешает профессору Скворлыгину заниматься еще и маргиналистикой.

«Столько знать, столько знать!.. Впрочем, — тут Долмат Фомич хитро прищурился, — у нас все интересные. Неинтересных у нас нет людей. И быть не может. Спасибо вам огромное. Возвращаю вам с благодарностью».

Протянул мне книгу мою.

«Ах да! — вспомнил я, за чем пришел (пряча книжку под мышку). — Вам она пригодилась?»

«Еще как! Такая печать великолепная! „Кабинет для изучения массажа“… Круглая. В старой орфографии. И так пропечаталась… Я ведь справки навел. Был действительно Струц. Струц Ганс Федорович, и была у него действительно Школа изучения массажа и лечебной гимнастики, с кабинетом…»

«Вот как», — сказал я угрюмо.

«Вашу печать я сфотографировал (ксерокс в ту пору был еще не настолько популярен) и занес в особый реестр. Вы увидите… Я вам покажу когда-нибудь… Похвастаюсь коллекцией…»

Я сказал: «Долмат Фомич, боюсь вас разочаровать, мне кажется, вы во мне сильно ошибаетесь. Конечно, спасибо за внимание, но ведь я здесь, честно говоря, сбоку припека…»

Лицо Долмата Фомича сморщилось, точно он укусил лимон или услышал невероятную пошлость. «Только честных слов, умоляю, не надо… Сюда, пожалуйста, — отвел меня в сторону. — Я редко ошибаюсь в людях. Вы — наш. Уверяю вас, вы с нами, с нами… Вам не может здесь не понравиться. Почему вам не нравится?»

«Мне нравится. Но дело в другом…» «Дело в том, — подхватил Долмат Фомич, — в том, что вы еще не освоились. Понимаю, понимаю. Осваивайтесь, я помогу. Уверяю вас, вы скоро сами вызовитесь прочитать доклад с этой трибуны». Никакой трибуны в Дубовой гостиной не было.

«Вы читали Монтескье „Персидские письма“?» — «Долмат Фомич, я далек от всего этого. Я уже давно не читаю книг, уж если вам хочется знать…» — «Не хочется, не хочется …» — «У меня Достоевский был, тридцать томов…» — «Вы не здоровы, Олег Николаевич, вы еще не оправились после болезни. Не хочу вас пугать, вы бледные, исхудавшие, с огоньком в глазах болезненным… Я вас первый раз не таким встретил. Не возражайте. Вам надо очень серьезно задуматься о своем здоровье, и в первую очередь о питании. А в обиду мы вас никому не дадим, так и знайте!»

«Так и знайте» сказано было в сторону дубовой двери, за которой играли в бильярд мои, надо полагать, недоброжелатели.

К нам подошел профессор Скворлыгин. «Если надо лекарства, могу помочь».

«А?» — акнул мне Долмат Фомич, мол, а я что говорил… «Мне ничего не надо, — я начинал раздражаться. — Большое спасибо».

Подошел другой библиофил и, склонив голову набок, уставился на меня, улыбаясь.

«Олег Николаевич претерпевает финансовые затруднения, — неожиданно сообщил Долмат Фомич. — Он нетрудоустроен». Не успел я и рта открыть, как вновь подошедший радостно вымолвил: «Это ерунда. Сейчас придумаем». «У меня на кафедре есть место хранителя фондов», — сказал профессор Скворлыгин.

«А вы не занимались никогда журналистикой?» — спросил тот, улыбающийся. «Нет, Семен Семенович», — ответил за меня Долмат Фомич. «Это ничего. Мы затеваем газету… библиофильскую… „Общий друг“ называется … Почему бы вам не поучаствовать?»

«Олег Николаевич, — сказал Долмат Фомич, — незаурядный стилист, я чувствую это на расстоянии». «В таком случае что вам ближе? „Библиография“, „Новинки“, „Наша коллекция“, „Колонки для всех“?»

И тут произошло невероятное: они мне выдали аванс. «Константин Адольфович, можно вас на минутку?.. Выдайте, пожалуйста, аванс молодому человеку, он будет вести у нас кулинарную рубрику…» Константин Адольфович, как выяснилось, казначей Общества, немедленно отсчитал мне две тысячи рублей — сумму на тот день весьма солидную. Я растерянно держал деньги в руке, не зная что и сказать, а Долмат Фомич тем временем мне втолковывал:

«Работа несложная, творческая, вам понравится. Найдете цитату из классика… „Ромштекс окровавленный“ … как там дальше?..» и Страсбурга пирог нетленный «… Сначала цитату приводите, а потом рецепт из кулинарной книги, как тот же ромштекс приготовить…»

«Ростбиф, а не ромштекс окровавленный, — весело возразил Долмату Фомичу профессор Скворлыгин. — „И трюфли, роскошь юных лет, французской кухни лучший цвет…“»

«„Меж сыром лимбургским живым и ананасом золотым“, — поспешил реабилитироваться Долмат Фомич. — Иными словами, Семен Семеныч, я не сомневаюсь, что нам всем повезло: с газетой согласился сотрудничать такой большой эрудит».

«А есть ли у вас кулинарная книга?» — обратился ко мне профессор Скворлыгин. «Думаю, что нет», — быстро ответил Долмат Фомич. «Ну тогда я дам вам экземпляр покойного Всеволода Ивановича Терентьева». «Тот самый?» — спросил Семен Семенович испуганно. «Да, это ответственный шаг, — сказал Долмат Фомич. — Это не шутка». — «Но ведь там же записи на полях!..» — «Однако, — проговорил Долмат Фомич, — Олег Николаевич достоин доверия». — «Я тоже вижу, достоин доверия», — изрек палеопатолог с какой-то возмутительно неуместной торжественностью. «Я тоже… собственно… вижу», — поспешно согласился Семен Семенович и для пущей убедительности кивнул головой.

Теперь они обсуждали достоинства книги.

«Смотрите, какая большая. — Профессор Скворлыгин любовно ее перелистывал. — Государственное издательство торговой литературы. Москва, 1955 год. Ее до сих пор называют сталинской, хотя сам Сталин уже, как вы знаете, лежал в Мавзолее два года, такая фундаментальная». «А страниц-то, страниц-то… без малого тысяча!» — зачарованно произнес Семен Семенович. «Две с половиной тысячи столбцов! — отчеканил Долмат Фомич. — Одних цветных иллюстраций двести листов!» «И это при тираже полмиллиона!»

«А давайте — ка я вам прочитаю, что сказал академик Павлов. Эпиграф. — Профессор Скворлыгин стал читать с выражением: — „… Нормальная и полезная еда есть еда с аппетитом, еда с испытываемым наслаждением…“»

«Прелесть! — умилился Долмат Фомич. — Слов нет. Прелесть».

Положить фолиант мне некуда было. Пришлось внять увещеваниям профессора и взять его старомодный портфель с металлической пластинкой «Дорогому Скворлыгину от сослуживцев».

Решили, что недели мне будет достаточно. Через неделю, сказал Долмат Фомич, ко мне придет курьер, я ему и отдам приготовленное.

«Я бы мог и сам занести». — «Нет, нет, у нас еще нет офиса. Главного редактора непросто найти. С курьером надежнее».

«Господа! — воззвал к присутствующим Константин Адольфович. — У меня осталось три лотерейных билета! Есть ли такие, кто еще не получил билет Дантевской лотереи?»

«Олег Николаевич не получал. Дайте Олегу Николаевичу!»

«Только, — произнес Долмат Фомич шутливым тоном, — Олегу Николаевичу обязательно выигрышный». «Обязательно, — сказал казначей, поднося мне три билета. — На выбор».

«Мне, кажется, тот», — сказал Семен Семенович. «А по-моему, этот», — возразил профессор Скворлыгин. «Я сам знаю какой, — сказал Адольф Константинович. — Вот вам билет. Берите».

Я взял.

Всего замечательнее, что на этом наше собрание не закончилось, имело быть продолжение, причем в более узком кругу, довольно — таки для меня неожиданное. Из Дубовой гостиной мы с Долматом Фомичом выходили в числе последних, большинство библиофилов к этому времени успели разойтись. Долмат Фомич меня остановил: «Не сюда, не сюда, сюда, пожалуйста…» Здесь была еще одна дверь. «Пожалуйста, милости просим». — Он открыл, приглашая. Не зная, что там, я вместе с другими, оставшимися и, конечно, что там, отлично знавшими, библиофилами прошел сквозь какой-то чуланчик и очутился в изумительном по красоте помещении, стилизованном под нечто вроде фаустовского кабинета. Первое, что бросилось в глаза, был роскошный витраж: два льва держали щит, украшенный короной, — родовой герб давнего владельца дома.

За столиками сидели нетрезвые, почти все бородатые субъекты (как я догадался, местные литераторы), они шумно и не закусывая кутили — ничего, кроме водки, на столах не было. «Злачное место», — шепнул мне Долмат Фомич, приглашая жестом пройти дальше, к еще одной двери, и увлекая меня за собой в другой зал.

Туда мы вошли последними. «Кворум!» — кратко объявил некто, возможно, Семен Семенович. Я увидел сервированный стол. Еще как сервированный!..

Никого, кроме библиофилов, здесь не было.

«Господа! — сказал профессор Скворлыгин. — Не пора ли отужинать? Прошу всех к столу». Библиофилы не заставили себя уговаривать, задвигали стульями, рассаживаясь.

Круг избранных — понял я наконец, где очутился. Актив Общества, сливки Общества. Гляжу на выход невольно. Адью — и домой. «А вы?» — Меня приглашают сесть, меня — персонально. Нет, я стою, никуда не ушел, не сел еще, потому что стоя удобнее — именно мне доверяют открыть бутылку шампанского.

Зазвякали вилки и ножи.

Что ели, пожалуй, не буду описывать, хотя мог бы и отметить кое — что, ну хотя бы (не удержусь) жульен: «Жульен шампиньоновый с эстрагоном, — рекомендует профессор Скворлыгин с классической приятностью в голосе. — Не находите ли его аппетитным?»

Все находят жульен аппетитным, о чем тут же докладывают сияющему от счастья профессору. Это он, профессор Скворлыгин, виновник сегодняшнего торжества, — первый тост был за его доклад, за его успех. За его изыскания.

А второй — за меня.

Почему за меня? — Почему-то. — Буду принимать все как должное.

Иногда появляется Лариса, официантка, по всему видно, свой человек. «Ну что, мальчики, сыты?» «Ларисочка, — вкрадчиво мурлыкает пожилой библиофил с бакенбардами, — вы так похожи на Анастасию Николаевну, на жену писателя Федора Сологуба…» Куда с большим вниманием Лариса слушает Долмата Фомича, перед ним наклонясь, но ровно на столько, чтоб и тому пришлось вытянуть шею: он ей что-то на ухо шепчет, — не пора ли, быть может, принести канапе?

«Это правило или исключение?» — обводя стол взглядом, спрашиваю соседку свою, Зою Константиновну, единственную библиофилку на все Общество библиофилов. «У нас, — отвечает она, — богатые спонсоры. Хотите филе?»

Потом библиофилы играют. Каждый называет фамилию малоизвестного ныне автора, причем обязательно надо называть писателя второй половины XIX века, и все выкрикивают, кто больше знает, что тот написал.

«Баранцевич!»

«Воробушек!» — «Куколка!» — «Акулина!»

«Новодворский!»

«Карьера»! — «Тетушка»! — «Сувенир»!

«Мачтет!»

«Хроника одного дня в местах не столь отдаленных»!

«Не спи-те, — нараспев проговорила Зоя Константиновна, положив ладонь на мое плечо. — Вы упускаете свой шанс».

«Мне кажется, я действительно сплю», — сознался я честно. «Во сне не пьют. Налейте мне мадеры». — «Лично я как раз часто пью во сне». — «Вот как? Это признак алкоголизма, — и, подумав, добавила: — Или травмы. У вас разбитое сердце».

«Вообще-то меня шарахнуло по голове недавно, а что до сердца, то все с ним нормально. За вас, Зоя Константиновна». — «За вас, Олег Николаевич».

Скоро она опять заговорила: «Скажите, Олег Николаевич, глядя на меня, вы воображаете мелодию? Сознайтесь, внутри вас ведь что-то играет?»

Внутри меня ничего не играло. «Вам Долмат Фомич сказал?»

«А разве не так? Вы какой инструмент обычно воображаете — виолончель?» — «Никакой. Я так не могу объяснить. Я просто музыку иногда слышу. И все». (Если бы я при этом знал названия всех инструментов… Ну, скрипка, ну, арфа, ну, барабан… «Виолончель»…)

«И сейчас тоже слышите?» — «Сейчас нет». — «А оркестр бывает?» — «Ну, бывает». — «Симфонический?» — «Не знаю. Когда как. Когда симфонический, когда какофонический». — «Неужели вы способны вообразить какофонию?» — «Я нарочно не воображаю ничего. У меня само получается».

Похоже, Зоя Константиновна была разочарована. Чтобы ее не расстраивать, я сказал: «Видите ли, сейчас я одержим полифонией».

Отчасти так и было: после того, как я сдал Достоевского, что-то во мне звучало полифоническое…

«Олег Николаевич, а как вас величают любящие вас женщины?» «Кто как, — отвечал я уклончиво (не хватало еще ей рассказывать, как меня в былое время жена привечала, пока не выселила из квартиры). — по-разному».

«Алик, Аленька, Алёнучка… — фантазировала Зоя Константиновна, уже захмелевшая. — Олег… Да! Олег. Замечательное имя. Олег Николаевич, я вас буду называть Олегом. Разрешаете?»

Тем временем настала моя очередь предложить фамилию малоизвестного литератора второй половины Х I Х века. Из малоизвестных я никого не знал, шутки ради я назвал фамилию моей бывшей жены, разумеется, девичью: «Хвощинская!»

Со всех сторон закричали: «Большая медведица»! — «Пансионерка»! — «Былое»!

Профессор Скворлыгин даже привстал: «Провинциальные письма о нашей литературе»! «Провинция в старые годы»! — вдохновенно вспомнил Долмат Фомич. «После потопа», — сказал с бакенбардами.

«А ну — ка, — обратилась к сотрапезникам Зоя Константиновна, — скажите, из какого это рассказа: „Бывали хуже времена…“», — но закончили фразу все вместе:

«Подлее не бывало»! — И тут же наперебой: «Из „Счастливых людей“!..» — «Из „Счастливых людей“!..» — «Из рассказа „Счастливые люди“!..»

Стали подводить итоги. Долмат Фомич объявил победителем почему-то меня (что-то я все — таки недопонял в их правилах). Мне хлопали. Однако за Хвощинской статус «малоизвестного литератора» отказались признать. Говорили, что «очень известная».

«Поздравляю, — проворковала Зоя Константиновна, положив мне на плечо сразу обе ладони. — Вы молодец».

Лариса убирала тарелки. Отдыхали. Прохаживались по залу, беседуя. Один библиофил музицировал на пианино, а двое других пели куплеты. «На слова Мятлева, узнаете?» — спросил Семен Семенович, проходя мимо меня.

Зоя Константиновна подвела меня к окну, отдернула занавеску — маркизу: «Вам нравится?»

Вид был действительно замечательный: Нева, крейсер «Аврора», гостиница не то «Ленинград», не то «Петербург», — как раз в те дни ее переименовывали.

«Как хороши, как свежи были розы!» — ворковала Зоя Константиновна.

Пили кофе с пирожными. Профессор Скворлыгин рассказывал о болезнях древних людей, о костях, которые он изучает, о том, что нет интересней науки, чем палеопатология.

Октябрь в Петербурге — скверное время. Листья гниют под ногами.

Сыро, дождливо, собачье дерьмо… Не листопад. Листопад листолежем сменился. Листогнилом. Где уж тут золотая осень! Еще, может, в Пушкине — золотая, или в Павловске, может, она золотая, там ведь так посадили деревья, что листья цвет не сразу меняют, не вперемежку, не как им вздумается, а радуя глаз: желтые пятна, багровые пятна, зеленые пятна еще. Музыка парков. А на вокзале другая музыка. Духовой оркестр играет у Витебского. В открытый чемодан кидают рубли. Можно «Татьяну», а можно «На сопках Маньчжурии». Всё — «На возрождение духовой музыки» (табличка). На Сенной у метро поскромнее оркестрик, менее слаженный. Мэр города обещает к Новому году открыть подземный переход и новую подземную станцию, сопряженную с уже имеющейся. «Утомленное солнце нежно с морем прощалось, в этот час ты призналась, что нет любви». Иностранные вывески появились на Невском.

С энтузиазмом играют у Елисеевского. В основном то, что волнует национальные чувства проходящих мимо американцев. Но туристов немного. Не сезон. И потом еще не оправились после путча. Боятся. Около Гостиного двора сумасшедший карлик с выпученными глазами и с гитарой — истошно орет. Он бьет по струнам без всяких аккордов и что-то выкрикивает невразумительное, подпрыгивая и подергиваясь. Вокруг толпа. Одни смеются, другие совсем не смеются.

Нет листьев на Мойке. Липы спилены. Пилили липы пилой. Конечно, это были липы, а не тополя. Я хорошо помню. Просто мы когда-то по какой-то весне из клейких липовых листочков придумали салат со сметаной — экстравагантную закуску на тридцатилетие художника Б. Он отмечал юбилей в огромной мастерской у Синего моста, которую арендовал в складчину с тремя другими художниками. Б. писал горы, вулканы и лунные ночи. Ему подарили набор из тридцати граненых стаканов и будильник, облагороженный гравировкой: «Не спи, не спи, художник, не предавайся сну». Костя — примитивист блевал в Мойку клейкими липовыми листочками. Зато много на Введенском канале. Тополиных. Мокрые, чавкают, когда ступаешь. Канала нет. Давно закопан. Есть только улица, носящая имя Введенский канал. От невзрачной стены Военно — медицинской академии оттопыривается пивной ларек, похожий на огромную бородавку. В розлив. А не в разлив. И с подогревом. Функционирует до полуночи. Иные спать укладываются в кучу мокрой листвы. Холодает. «Зачем не забираете пьяных? Замерзнут!» — возмущалась Екатерина Львовна, сама подшофе. Пьяненькие лежали повсюду.

В остальном Екатерину Львовну власти вполне устраивали. Ее бутербродное дело заметно расширилось. Она нашла компаньона — спившегося майора в отставке, с которым можно было поговорить о политике, благо продажа имущества остановилась на телевизоре.

Они смотрели новости и заинтересованно их обсуждали.

На телевизоре лежала кулинарная книга из библиотеки покойного Всеволода Ивановича Терентьева, столь крупнообъемному предмету не нашлось места у меня на антресолях. Строгостью и обстоятельностью веяло от этой книги. Я сначала боялся, что и она окажется на сенной барахолке, но, почувствовав отношение к ней Екатерины Львовны — ревностно — почтительное, ревностно — благоговейное, — перестал беспокоиться.

Книга — намек. Книга — иносказание.

Ни в себе самом, ни вне себя самого я не искал смысла никакого особого, просто не хотел задумываться о нем, не находил нужным, а тут — увесистый труд, фундаментальность которого так и лезла в глаза, на века переплетенный в Образцовой типографии имени Жданова, лежал себе преспокойно на телевизоре, намекаючи как бы на устойчивость мира, на простоту неких мировых констант, когда мир-то наш на глазах расползался.

Странное дело, именно в те смутные дни, когда из магазинов исчезли продукты и даже по талонам не купить было сахар, подсолнечное масло, обыкновенный чай и крупу, резко возрос неожиданный спрос на — нет, не на поэзию, как в эпоху военного коммунизма, — на кулинарную литературу! Издаваемая фрагментами Молоховец продавалась в киосках вместе с газетами и шла нарасхват, не говоря уже о разных там «Крепких напитках», «Диетической стратегии молодоженов» или «Занимательном сыроедении». Пережившему искус маргинального библиофильства и кулинаробесия, мне сейчас легко вспоминать, но тогда, глядя на экран хозяйкиного телевизора, радостно возвещавшего об очередном крахе очередной «структуры последней империи», я смутно переживал близость сталинской «Кулинарии», тяжело нависающей над головой подслеповатого журналиста.

Когда Екатерина Львовна положила ее на телевизионный ящик, она мне так сказала: «Ты стал много думать. А ведь ты не любишь собак. Нехорошо. Ты становишься злым».

«При чем тут, скажи, демократия? — слышал я сквозь сон, как она возмущалась среди ночи внизу. — Разве собаки до путча не гадили?» «Еще как гадили», — соглашался майор, уже изрядно подвыпивший. «А он говорит, что не так. Что только сейчас… А ведь путч был когда?.. В конце лета был путч. А собак вывозят на лето. Вот и не гадили… Собаки на дачах летом живут… В отпусках… Их после путча уже привезли… вот и гадят… а он…» «Срут», — сказал компаньон.

Я не понимал этого. Я не понимал: почему Екатерина Львовна так уверена, что я ненавижу домашних животных? Потому что я всего лишь рассказал ей сон про Эльвиру? Как хотел ее зарубить топором?.. Болван. Нашел кому рассказывать!.. Я рассказывал сны ей зачем-то… Зачем?

«Он сочиняет стихи».

Ложь! Тебе не понять!.. Ты залезла в мои записи, глупая женщина! Записи, верно, мои, да стихи — не мои! «Морозной пылью серебрится его бобровый воротник…» Нам так с вами не написать, Екатерина Львовна!

Восклицательный знак — уже от меня, не удержался поставить…

После иронической фразы о принципах выбора мяса в условиях отсутствия выбора приводился нехитрый, адаптированный к обстоятельствам времени рецепт ростбифа.

В среду пришла Юлия.

Я еще спал. Самые нелепые сны снятся почему-то под утро.

Уже наяву, застегиваясь, дооблачаясь и думая, что все — таки не ко мне, шел, спотыкаясь, к двери.

Нет, стояла девушка в светлом плаще с приподнятым воротником.

«Здравствуйте. Олег Николаевич — вы?» «Я», — сказал я. «Я курьер. Меня зовут Юлия». — «Здравствуйте, Юля». «Юлия, — поправила гостья. — Я курьер».

То, что курьер, только сбило меня. От жены, я подумал. Повестка, наверное, в суд. Хотя какая повестка? С курьером…

Она видела, что не врубаюсь. «Долмат Фомич просил забрать материал для газеты. Знаете такого?» Я обрадовался: «Ну, конечно, а как же? Вы проходите. Что же вы не проходите?»

В общем, впустил.

«Готов материал?» — «Да какой материал!.. Тоже мне материал!.. Два материала… (Ворчу.) Я бы сам занес. Не тот случай». — «У них еще нет офиса. Адрес редактора никто не знает». — «Но вы-то знаете?» — «Я знаю… И потом, за меня не беспокойтесь, я не перетрудилась. Вы у меня за все время первый… — она запнулась, — не клиент, а как это?.. Адресат?» «Сослуживец», — предположил я. «Хотя бы», — согласилась курьер.

Я поинтересовался: «А давно вы работаете?» — «Два месяца». — «И что же за два месяца ни с кем не… сообщались?» — «Ни с кем. К вам первому». — «То есть числитесь просто?» — «Нет, почему же, просто работы не было… большой». — «А сейчас появилась… большая?» — «Как видите. Ну так где ваш труд?»

«Раздевайтесь, — сказал я, спохватившись. — Я сейчас принесу».

«В другой раз, — сказала она. — Мне некогда».

«Некогда, некогда», — постукивало у меня в голове, когда поднимался к себе по лесенке. Там, на матрасе, записей не было. И под матрасом не было. Я сосредотачивался, вспоминал, не к месту и не ко времени заторможенный. Вспомнил. Вложено в «Кулинарию».

Вниз спустился, подошел к телевизору. Так и есть: между вклейкой Телятина и вклейкой Свинина… Но почерк ужасный какой!.. Какие каракули!.. Фу ты, как нехорошо, как некрасиво!.. Да о чем же я думал, когда это все выписывал?..

Я вернулся к Юлии. «Знаете, я, пожалуй, перепишу. А то жуть какая-то…» «Сойдет», — сказала курьер и, свернув мои бумажки в трубочку, засунула в карман плаща.

Работа, конечно, не весть какая, но можно было бы и поаккуратнее.

«Это черновик. Я переделаю. Перепишу». — «Я вам сама перепечатаю. Не беспокойтесь». — «Еще чего не хватало! — Я попытался вынуть торчащую из кармана трубочку. — Вы же курьер!» «Драться будем?» — насмешливо спросила Юлия, резко от меня отстраняясь.

Ах вот ты какая … Ну что ж, я в конце концов к вам не напрашивался.

Пускай.

«Газета. Выйдет. Когда». — То был мой вопрос.

«Не знаю. Ее давно выпускают. Все не выпускается …» — «Но деньги платят». — «У нас богатые спонсоры».

«Тогда мне вот что скажите, Юлия … Который час? У меня часы не заведены». (Тю — тю.) «Двенадцатый. Долго спите, Олег Николаевич». — «Разве заметно, что спал?» — «Заметно, что еще не проснулись». — «Ну уж нет! — сказал я и замотал головой: мол, проснулся. — Проснулся».

«Приходите в пятницу на заседание». — «Куда?» — «Туда же, в Дубовую гостиную. Кстати, Долмат Фомич просил передать, что вы записаны в писательскую библиотеку. Для работы. Счастливо».

Я закрыл за ней дверь.

Итак, это называется «для работы». Не знаю, догадывался ли Долмат Фомич, но книг у меня при моих обстоятельствах, в самом деле, не было ни одной — кроме той, терентьевской «Кулинарии». За тем же, допустим, «Онегиным» надо куда-то пойти, и вот я иду не куда-то туда, а туда, куда велено: в читальный зал, шутка ли сказать, писательской библиотеки (знать, и на эти сферы распространилось влияние моего покровителя).

Был принят ласково. «Ах, так это вы? Вы из Общества библиофилов?»

Миловидная женщина достала мой формуляр, он уже был заполнен, оставалось только поставить подпись. Больше вопросов не задавала. Тогда я сам полюбопытствовал: «А что, вы всех членов Общества записываете в библиотеку?» — «Нет, конечно. Вы же не члены Союза писателей. Только три места на все ваше Общество».

Какая честь, подумал я, неужели я третий?

«Вы второй», — сказала библиотекарша. «А кто первый? Долмат Фомич, наверное?!» — «Нет, другой». — «Профессор Скворлыгин?» — «Нет, вы не знаете его». — «Его или ее? Зоя Константиновна, да?» — «Нет. Терентьев Всеволод Иванович». — «Так ведь он же умер». — «Умер, — согласилась библиотекарша. — В таком случае вы не второй, а первый. Еще две вакансии… Вообще-то это нас не касается. Союз писателей сам по себе, а ваше Общество само по себе. Что будем читать?»

Я попросил хрестоматию для восьмого класса. «Ну что ж, — сказала библиотекарша, — можно и хрестоматию». — Она принесла хрестоматию.

Я сидел за круглым столом красного дерева — один, в тишине — в уютной дворцовой комнате со старинной мебелью и резным потолком, окруженный Брокгаузом и Эфроном, Сытиным и Сувориным, всем «Всем Петербургом», всей — всей «Живописной Россией» — сотнями томов в роскошных издательских переплетах, и листал, листал, перелистывал обыкновенную школьную хрестоматию. Я был, как тот алкоголик, подшитый — примеряющий к себе рюмку запретной водки. Примирялся как будто с печатным текстом. Несмело. То был брак по расчету. Мне деньги платили. Я помнил.

Я тем себя успокаивал, перелистывая хрестоматию, что помнил: деньги платили — за это.

Я сдал всего Достоевского в «Старую книгу». Не зря. У Достоевского мало едят. Пьют чай. Или чай пить. Или миру пропасть. Ни чая не надо, ни мира. Вспоминал о еде.

Генерал у Замятина (вспомнил) готовил самозабвенно картофель фри (во фритюре) — у себя «на куличиках». О куличах. Калачах. Кренделях. Заболоцкий. Из — под пера выходило — чужое.

«Взгляните», — сказал Долмат Фомич, передавая профессору Скворлыгину две машинописные странички. — «Ну — кась, ну — кась. — Профессор Скворлыгин искал нетерпеливо очки по карманам; нашел; нацепил на нос; причмокнул губами; сглотнул слюну; сказал: — Мм — мээ». — И углубился в чтение.

«Деньги дороги, да калачи дешевы». Ну — ну. В наше время как раз наоборот. Да все равно «жива душа калачика просит». Что ж, попробуем:

«По-моему, великолепно, — сказал профессор Скворлыгин. — Даже пословицу подобрал, каков молодец!.. А как изящна концовка!.. „И приятного аппетита!..“ Казалось бы, простые слова, но насколько точны, выразительны и уместны!»

«А мне нравится „и“, — сказал Долмат Фомич. — Обратите внимание, не просто „приятного аппетита“, а „и“! „И приятного аппетита“! Такое непринужденное интонирование… Нет, молодец, молодец… Лучший материал в номере, как ни крутите!..» «Друг мой! — Профессор Скворлыгин тряс меня за руку. — Поздравляю. Искренне поздравляю!»

Я не то чтобы затосковал по родному дому, не то чтобы мне уж совсем истерзала душу моя неприкаянность — или конкретно: достал бы майор со своими прихватами, хрен с ним и с ними, — но костюм при моем теперешнем положении в обществе мне бы не помешал. И я отправился за костюмом.

В нашей квартире приключился ремонт.

В моей — и еще раз: в моей! — в настоящей, напротив парка Победы.

«Не ждали?» Точно, не ждали.

Оклеили зачем-то стены в прихожей какими-то жуткими обоями с омерзительными разводами как бы под мрамор. «Зачем?» «Красота спасет мир», — сострил Валера. Меня передернуло.

«Могли бы и посоветоваться». Он промолчал. Так и есть: в моей комнате потолок белят. Вдвоем. Надежда разводит мел, а этот, значит, со стремянки спустился. «Ребята, а вы, я смотрю, надолго обосновались». «Но надо же делать что-то с квартирой, — Валера сказал. — Осторожно, не прислоняйся».

«Это как? — Я не понял про „надо“. — Что надо делать?» «Жить надо по-человечески! — Валера воскликнул. — По-человечески, понимаешь?» «Каждый должен обустроить свой дом», — раздался голос Надежды.

«Так ли я понимаю, что вы свой дом обустраиваете?»

Валера спросил: «Ты разве против?» — «Нет, я не против, просто я думал, что это все — таки мой дом». — «Разумеется, твой… В известном смысле твой… Но не только твой. И твоей жены тоже. И наш». — «Наш общий дом», — обобщила Надежда. «Вот мы и ремонтируем», — сказал Валера. «А он недоволен», — сказала Надежда Валере.

«Стойте, стойте! А ну — ка объясните мне, какое отношение к моей квартире имеете вы?» — То бишь, сам того не желая, я поднял и заострил проклятый квартирный вопрос, из всех проклятых — самый мне ненавистный.

«Объясняю. Раз ты придираешься к словам, я тебе, во — первых, скажу: да, действительно, строго говоря, это неправильно, нельзя говорить „моя“, „твоя“, „наша“, „ваша“ об этой квартире. Эта квартира не совсем твоя и не совсем наша, если быть достаточно строгими. Что касается тебя, Олег, то ты в этой квартире всего лишь прописан, а изживший себя институт прописки, нравится тебе или нет, будет вот — вот ликвидирован, подобно другим институтам социального принуждения, скоро даже никто вообще не вспомнит, что это было такое — прописка… И лишь после приватизации… — Это скучнейшее слово (в те дни жутко модное) Валера произнес особо отчетливо. — После приватизации можно будет говорить о данной квартире, как о чьей — либо собственности. Не перебивай. Во — вторых… Ты спрашиваешь: какое мы имеем отношение к этой квартире? Вот какое: мы в ней живем. В — третьих, как видишь, мы ее ремонтируем. В — четвертых, Олег, если не мы, то кто? Может быть, ты? Может быть, ты способен пошевелиться чуть — чуть? Пальцем о палец ударить?..»

Нет, не способен. Не могу. Не хочу. Не люблю. Не воспринимаю. Не понял ни слова. Какой-то бред. «Да ведь я вас просто впустил!.. Просто пожить впустил!» — воскликнул. «Ну впустил. Ну и что? Ты так говоришь, будто мы тебе плохого желаем». А Надежда сказала: «Я ведь знала, что он не оценит». — «Оценит, оценит. Поживет еще недельку с женой со своей, сразу оценит. Заживо съедят. Будет съеден».

С этим не спорил. Он прав. «Говорят, — сказал я без злорадства, — породистой собаке отдельная площадь полагается. Вот кто раньше вас приватизирует». — «Не знаю, как насчет собак, но я ведь тоже могу рассчитывать на привилегии». — «Ты?» — «Как защитник Белого дома», — невозмутимо ответил Валера. «Да ведь ты же в Питере был!» — «Мы защищали Петросовет, — сказала Надежда, — это приравнивается к защите Белого дома». — «На него никто ж не нападал, на ваш Петросовет». — «Потому и не нападали, что были защитники».

Брошен взгляд на Надежду: каково сказано? Точная фраза. Умная фраза.

«С другой стороны, — рассуждает Валера, прохаживаясь по комнате (что непросто — ремонт), — и с твоей неоднозначной женой можно при наличии доброй воли поладить вполне. Она не подарок, это да… Но… практичная женщина, с хваткой… Мы находим общий язык». — «Я рад за вас». — «Только не горячись. Ничего особенного. Я женюсь — фиктивно — на твоей жене». — «Поздравляю». — «С этим не поздравляют. Фиктивно».

Я и спрашивать не стал, зачем он женится, я только сказал: «Неплохо было бы посоветоваться с формальным мужем, есть такой». — «Ты, что ли? Да мы тебя даже тревожить не собирались. Без тебя меньше хлопот». — «Меньше хлопот жениться на моей жене?» — «Конечно. Сейчас это оформляется в течение часа. Лишь бы деньги были и свой человек. Знаешь, сколько стоит свидетельство о смерти?» — «Тебе надо свидетельство о браке». — «О смерти». — «Чьей смерти?» — «Твоей».

Мне показалось, что ослышался.

«Элементарно. У меня знакомая в загсе, вместе на баррикадах были. Оформляем тебя как усопшего — фиктивно! Твоя жена, вернее, вдова, фиктивно вступает в брак. Со мной. Она ответственный квартиросъемщик, я ее муж. Приватизируем. Сдаем или продаем. Тебе часть прибыли. А нам с Надюхой процент за хлопоты, нам много не надо».

«Если шутишь, — сказал я, — то очень глупо». «Как будто кто-то твоей смерти хочет!.. Никто не хочет, не бойся. Или чтобы я домогался твоей жены?.. Может быть, ты ревнуешь!.. Так ты не ревнуй… Ты что думаешь, я действительно домогаюсь твоей жены?» «Он не домогается, нет, — обняла Надежда Валеру. — Он мой. Правда, Валерочка?»

«Я бы мог и не говорить ничего, — сказал Валера, освобождаясь от объятий. — Ты бы ничего и не узнал бы. Подумаешь, бумажка!»

«Бред, бред, бред!..» — «В чем же ты бред усматриваешь?» — «Во всем! Зачем тебе фиктивно жениться?.. Зачем мне фиктивно умирать?.. Чушь какая-то, идиотизм!» — «Нет, дорогой, идиотизм — это не воспользоваться моментом, возможностями, ситуацией — вот что такое идиотизм! В стране чудеса происходят!.. Сейчас такое придумать можно… все, что захочешь!.. любую бумажку достать!.. А через месяц — другой ты в лепешку разобьешься, ни за какие деньги уже не дадут! Ни о рождении, ни о смерти твоей, ни о чем не дадут! Вспомнишь меня, так и будет!» «Да зачем мне бумажка твоя?! И потом, — возопил я, — я так и буду спать на антресолях?»

«Можешь спать внизу», — спокойно ответила Надежда.

Я открыл шкаф. Упала газета. «Осторожно, запачкаешь!» Платья висели. «Где мой костюм?» — «В кухне! На вешалке!»

Я в кухню пошел. Точно, мой костюм висел на вешалке, они перетащили вешалку из прихожей.

«Ты носишь мой костюм?» — грозно спросил я Валеру. «С ума сошел! Вот что я ношу!» (Он был в рабочей одежде, перепачканной мелом.) — «А на улицу ты выходишь в моем костюме?» — «Ну знаешь, у меня есть в чем выходить на улицу». — «В моем свадебном костюме!» — «Олег! Ты снесешь его на барахолку! Ты опустился, Олег! Тебя видели на Сенной, ты продавал кактусы». — «Это было давно. Где галстук?» — «Зачем тебе галстук?» — «Галстук отдай!»

«Да возьми ты свой галстук! Если хочешь торговать, вот, смотри. Нам нужны распространители. Можно без галстука. Потрогай. — Он протянул мне пачку обоев, именно пачку, а не рулон; то были прямоугольные листы ватмана с голубовато — серыми разводами, стилизация под мраморные плиты. — Я прихожую ими оклеил. И еще здесь оклею». «Пачкаются», — сказал я. «Ничего не пачкаются. Сами делаем. В ванну бензин наливаешь, сверху масляную краску жирным слоем. Бросаешь листы, чтобы плавали на поверхности… Краска впитывается, достаешь, сушишь. Проветриваешь…» — «Ты наливаешь бензин в мою ванну?» — «Мы их делаем у себя в институте!»

Направляясь к двери и неся костюм, я спросил с горечью: «Как твоя аспирантура, Валерий Игнатьевич?» — «Какая аспирантура, Олег Николаевич? Ты же видишь, время какое!.. Какая, к черту, аспирантура!»

«Блестяще! — восхитился Долмат Фомич. — Здорово сказано! У меня просто слюнки текут, как здорово!.. Ну вы молоток, молоток!» — «Это, знаете ли, Замятин написал, „На куличиках“. Я ни при чем». — «Нет, Олег Николаевич, Замятин — дело прошлое, а вы — наш сегодняшний день. Вы — наша главная удача, а не Замятин, я вами очень доволен». — «Смеетесь?» — «Зачем же смеяться? Поощряю, а не смеюсь. Вы умеете работать с чужим текстом, с цитатами… Знаете, это какая редкость сегодня! Найти, оживить, сопоставить!.. реанимировать!.. не перетянуть одеяло на себя, извините за выражение!.. Для этого нужен талант, определенный талант. Кто, ответьте мне, сегодня умеет работать с цитатами?»

Мы вышли из — за стола после фаршированных баклажанов в соусе со сливками, прогуливались по банкетному залу вдвоем. В банкетном зале стоял ровный гул: библиофилы обсуждали книжные новости. Сегодняшний доклад был посвящен специфическим вопросам старения бумаги и книжного клея.

«Долмат Фомич, разгадайте загадку, удовлетворите мое любопытство. Как же так… зачем?.. Мне вы уже пятый гонорар платите, и немалый, но как же газета? Ни один номер еще не вышел…» — «Не торопите события, Олег Николаевич. Газета есть, не когда она вышла или не вышла, а когда она есть. „Общий друг“ еще не вышел, вы правы, но он есть. Он вошел в наш обиход в ранге идеи. Кто же скажет, что нет? Есть, есть».

«Есть надо, тщательно пережевывая пищу», — сказал, проходя мимо, Семен Семенович.

Подошел профессор Скворлыгин: «Над чем работаете, Олег Николаевич? У вас удачный дебют». Я отвечал в тон разговора: «Над хлебобулочными изделиями. Хочу рассказать читателям „Общего друга“ о галушках из ячменной муки. В повести Николая Васильевича Гоголя „Ночь перед Рождеством“ есть классический эпизод…» «С галушками… — не удержался Долмат Фомич. — С галушками! Это просто сил нет как здорово! С галушками!..»

«Не забудьте, — сказал профессор Скворлыгин, — галушки очень хороши с кислым молоком».

Оба излучали радость неописуемую, аппетит отражался в глазах; оба так на меня смотрели, словно я сам был галушкой.

«А помните, как писал Белинский? — неожиданно спросил Долмат Фомич. — „Поэтические грезы господина Гоголя“. Вот где поэзия. Ведь это, в самом деле, поэзия!» «И какая поэзия! — вздохнул профессор Скворлыгин. — Подождите, Долмат Фомич, у вас же есть, не дайте соврать, прижизненное издание „Вечеров“!» «Ну, это преувеличение, — скромно произнес Долмат Фомич. — Всего лишь титульный лист, и не более. Титульный лист со второго издания, сохранность очень хорошая … На нем стоит печать Союза рабочих крахмально — паточной и пивоваренной промышленности, украшение моей коллекции. Это восемьсот тридцать четвертого года издание, Гоголем переработанное». «Но вышло оно, — заметил профессор, — в одна тысяча восемьсот тридцать шестом году». «Да, но цензурное разрешение — тридцать четвертого года. Ноябрь месяц. Десятое ноября».

«И все — таки хотелось бы побольше стихов, настоящих стихов… Ямб… Хорей…» «Амфибрахий», — кивнул Долмат Фомич. «Вот, например, в поэме Некрасова „Современники“ упомянут салат. Чем не повод поговорить о холодных закусках?.. „Буду новую сосиску каждый день изобретать, буду мнение без риску о салате подавать…“ Помните, Олег Николаевич?»

Я не помнил.

«Ну как же… Конец первой части…»

Нет, я не помнил. И даже не знал.

«Рекомендую».

«Фантастика! Вы удивитесь, друзья, но эта поэма… о которой вы только что упомянули, профессор… эта поэма — вот! — И, словно заправский иллюзионист, выразительно щелкнув пальцами, достал Долмат Фомич из внутреннего кармана небольшой томик Некрасова: Н. А. Некрасов, Последние песни. М., „Наука“, 1974 (эту книгу я потом изучил основательно, от корки до корки). — Каково?» — спросил Долмат Фомич, торжествуя.

«Невероятное совпадение», — выдохнул профессор Скворлыгин. «Да тут и закладочка, — обрадовался Долмат Фомич еще большему совпадению, — как раз на этом месте!» «Быть не может!» — не поверил профессор Скворлыгин.

Долмат Фомич продекламировал:

«Оно!» «Ну это судьба, Олег Николаевич, это просто судьба! Берите, берите скорее. — Долмат Фомич сунул книгу в руку мне, молчаливо недоумевающему. — Многое вам придется обдумать, осмыслить… Это судьба!»

Зазвенел колокольчик. Всех приглашали снова к столу. Зоя Константиновна, которая села было за пианино, внезапно залилась громким неподражаемым смехом; радость переполняла ее.

«Я специалист по костям, — обратился профессор Скворлыгин ко всем присутствующим. — Я бы мог вам рассказать о костях. Только это не к столу. В другой раз». Парфе клубничное подавалось на сладкое.

Крайне неприятное зрелище. Старуха. Она выкрикивала ругательства, как сумасшедшая. Она и была скорее всего сумасшедшей — тощая, в полинялом пальто. Пассажиры, обзываемые «козлами» и «идиотами», благоразумно молчали. Доставалось не только попутчикам и путчистам, но и натурально сильным мира сего: тогдашнему Бушу (был такой в США) и Ельцину с Горбачевым (это уже наши).

Не желая никого обижать и на оригинальность не претендуя, я громко сказал: «Тише, бабуся, кругом шпионы!» И все. Весь мой поступок… Все как будто вздрогнули в нашем троллейбусе. И та замолчала. Зловеще.

Незнакомка в красном шарфе повернулась на мой голос, она посмотрела на меня, хотел бы я думать, с благодарностью, но, если оставаться реалистом, пожалуй, все же с иронией (а то и насмешкой). И произнесла «здравствуйте», чем очень меня удивила. Странная девушка, подумал я, но хорошая. Несомненно, кроме красного шарфа, она обладала еще и природными отличиями, именно: глазами, носом, губами. И волосами еще, но тогда волосы были спрятаны под капюшон (красный шарф был повязан поверх капюшона). Ну и шеей (скажу, забегая вперед).

«Очень тонко замечено, — отвлек меня пассажир, очутившийся рядом. — Кругом шпионы. В правительстве и везде. Шпионы и предатели. Кругом измена!»

Он стал перечислять высокопоставленных изменников и шпионов, загибая пальцы. «Откуда вы знаете?» — спросил я. «Есть свидетельства, есть доказательства». «Вы, — вспомнил я, — вы депутат Скоторезов!»

Пассажир дернулся, словно его ударили в бок, и немедленно вышел (была остановка).

Водитель объявил, что машина не пойдет дальше, а пойдет назад, по семнадцатому.

Мелкий дождик накрапывал. Мы стояли около дома Дельвига, похожего на больной зуб.

«Что-то много, — сказал я, — сумасшедших в городе».

Она ответила: «Выпускают. Денег нет».

Она не уходила, и я не уходил. Мне казалось, что это уже было когда-то со мною — может, здесь, на троллейбусной остановке. Представился: «Меня зовут Олег». «Неужели?» «Что „неужели“? — Я сам из — за этого „неужели“ на долю секунды засомневался, тот ли я есть, кем представился, неужели Олег? — Вам не нравится имя Олег?»

«Нравится, — сказала, смеясь. — В таком случае меня зовут Юлия».

«Юлия?» — «Юлия». — «Елки зеленые!» — вот и все, что я смог произнести вразумительного.

Юлия. Наш курьер из «Общего друга». Она. Это было чудовищно. Во плоти и неузнанная. Мною не узнанная. Она.

«Не комплексуйте. Бывает. Мы только раз виделись».

Да ведь этого даже теоретически быть не должно! «Раз виделись!..» Ведь образ ее, той — ее — однажды виденной Юлии, мной овладел как — никак, а точнее, весьма и весьма овладел — раз она мне приснилась. Раз виделись раз. Она мне ж присниться успела. Был сон, говорю.

«Я еще позавчера к вам приходила, вас дома не было, — как бы за меня извинялась и опять же передо мной таки Юлия (впрочем, взяв еще более насмешливый тон). — Хозяйка дала».

Ей хозяйка дала мои кулинарные наброски о жаренной (сырые наброски) с томатом — пастой салаке и раках вареных.

«Юлия, вы мне приснились». «Что-нибудь непристойное», — заключила саркастически Юлия и была недалеко от истины. Хотя — смотря что считать непристойным. «Смотря что считать непристойным». — «Я многим снюсь. Бывает».

Разволновался. Разволновался, честно скажу. Как бы я ни старался подстроиться под Юлин тон спокойно — насмешливый, внутри-то меня поклокатывало. Внутри меня внутренностями моими несамоощущаемыми, самонеощущаемыми, само по себе ощущаемо, ощутимо — овладевало, страшно сказать, неясное предощущение не случая, но судьбы.

«Много совпадений, — сказал я, — много совпадений в последнее время».

На это Юлия резонно ответила мне, что совпадений в жизни у нас больше, чем думаем, замечаются лишь немногие. На это я резонно заметил, что как посмотреть, может, все, что есть, и есть одни совпадения. Но развивать не стал теорию.

Я только сказал Юлии: кто знает, может, мы и раньше встречались — в какой-нибудь прошлой жизни.

«Зачем же в прошлой? — сказала Юлия. — Наверняка в настоящей».

«Юлия! Ты была на тридцатилетии художника Б.!» И ответом мне было Юлино: «Да».

«Был салат, был из липовых листьев салат!» — Только зря про салат, он не главное. Опять полезла бестолочь кулинарная. — «И море „Ркацетели“», — сказала Юлия.

«Ты помнишь меня?» — «Теперь вспоминаю». — «Ты сдавала какой-то экзамен…» — «А ты учился… где ж ты учился?..» — «Не важно. Мы с тобой танцевали, — вспомнилось мне. — И целовались». — «Но не более того», — сказала Юлия неуверенно. «Я наклюкался. Был хорош». — «Я тоже была хороша». — «Тебя увел от меня Костя Задонский». — «Видишь, какая память», — сказала Юлия.

Я подвел черту: «Потрясающе!»

Был потрясен. Мы глядели друг другу в глаза, потрясенные. Юлия — тоже. Без каких-нибудь «будто», без «что-то», будто что-то не что-то, а все, я — в ее — соразмерно моим — расширяющиеся зрачки — глядя — понял — не что-то, а все — и не что-то, а все, — что могло лишь мгновение быть понимаемым, лишь мгновение — быть.

И прошло. И следа не осталось — исчезло.

Юлия отвела взгляд в сторону, а я завершил вдох.

Жаль.

Жаль, что так бестолково.

Но не биться же в падучей в конце концов.

Шел транспорт. Ярко фургоновыраженное и мебелью груженное, ехало по Владимирской «Найденов и компаньоны». Играл уличный музыкант на баяне. Со стороны Кузнечного рынка тянуло гнилым картофелем.

«Я тороплюсь. Меня ждут, — проговорила Юлия. — Надеюсь, встретимся послезавтра». «А завтра? А что ты делаешь завтра?» «Завтра, — сказала Юлия, — я должна передать вам, Олег Николаевич, официальное приглашение на послезавтра».

Я спросил: «Значит, завтра придешь?» «Будем считать, передала сегодня. Завтра у меня выходной», — сказала Юлия. «Зачем выходной?» — уже не зная, что спрашивать, спросил я еще.

Не удостоив меня ответом, взмахнула Юлия рукой — остановилась машина. «Пока!» Помахала мне из кабины, я видел. Сама стремительность.

Окулист — оккультист. Уролог — уфолог. Диагностик — агностик.

Мне нужен был невропатолог. У него была необычная фамилия — Подоплек.

Я опоздал, невропатолог уже закончил прием. Сестра, худощавая старушка с заячьей губой, не пускала меня в кабинет: «В среду, в среду, доктор устал». — «Я не могу в среду». — «Тогда в понедельник». — И скрылась за дверью.

Я человек исполнительный, я пришел, потому что мне сказали в больнице: через месяц — другой покажись невропатологу. А надо ли? Может, и не надо. Я опять постучал. Заглянул. «Извините. Один вопрос. Меня после больницы направили, сотрясение мозга, я не жалуюсь, у меня все хорошо. Надо ли мне приходить, или вы меня совсем отпускаете?..»

Невропатолог сидел за столом, перед ним лежала картонка, он лепил из пластилина фигурки. «В понедельник!» — не поднимая головы, отрезал невропатолог, бликуя лысиной. Я подивился на невропатолога: зверюшки — медведь, корова, жираф…

«Вы не поняли? В понедельник! Закройте дверь!» — закричала сестра.

Закрыл дверь и пошел прочь. Ну их. Уже был на лестнице, когда услышал: «Стойте! — Невропатолог, тот самый, лысенький, приземистый, догонял меня, едва не выскакивая из халата. — Сотрясение мозга — когда?»

«1 9 августа».

«Секундочку. — Он взял у меня медицинскую карту, взглянул на фамилию, крякнул. И уже другим, ласковым тоном: — Идемте, Олег Николаевич, прошу вас».

Я последовал за ним. Сестра в кабинете застегивала сапожки. Пластилин со стола она уже убрала вместе с картонкой. Собиралась домой.

«Лидия Владиславовна, я поговорю с молодым человеком, вы можете идти, только вот что, пока не ушли, попрошу — ка я вас, голубушка, выпишите — ка мне… ему то есть… парочку направлений… ну, на кровь само собой клинический… и на, хорошо бы, мочу, нет? — спросил он меня. — Не возражаете?..» «На кровь… и мочу? — переспросил я невольно. — А зачем?» «Хочу все знать, — сказал невропатолог, моя руки под краном. — Кровь да моча — слабость врача. — Хихикнул. — Утречком до половины одиннадцатого, в любой день… первый этаж, двенадцатый кабинет…»

Долго и задумчиво вытирал руки вафельным полотенцем.

Я удовлетворил все его просьбы: следил глазами за молоточком, предоставлял коленку для ловкого тюка, стоял с вытянутыми руками и закрытыми глазами — все, как положено.

«Головокружения?.. Как спите?.. Хорошо спите?.. Хорошо — это хорошо… А что плохо?» Я сказал, что сны вижу чересчур выразительные. Но не жалуюсь. «Кошмары?» — «Нет, как раз нет. Я не жалуюсь. Но уж очень рельефные. Раньше такого не было». — «Расскажите последний». — «Сон?» — «Да, будьте любезны».

Невропатолог приготовился слушать, он удобно, насколько это позволяла форма стула, развалился, раскинулся, правая рука повисла на спинке, обмяк. «Только с подробностями, не халтурить!» С подробностями так с подробностями.

Про Юлию я ему не стал рассказывать, рассказал предпоследний. Про Африку. Моя поездка на Мадагаскар в компании четырех китайцев.

Доктор слушал внимательно, можно сказать, увлеченно, почему-то с закрытыми глазами. Он то улыбался, то хмурился, то тяжело вздыхал; казалось, он сам видит мой сон и пуще меня самого переживает мои похождения.

«В жизни не так интересно», — сказал я в конце. «Жизнь скучна, — согласился невропатолог. — Спасибо. Еще парочку не расскажете?»

Я рассказал, мне не жалко.

«Просто заслушаешься, — произнес мечтательно доктор. — А мне ничего не снится. Или такое говно… — Он поморщился. — Представьте, столб телеграфный, утюг… к чему бы это?» Откуда ж мне знать, к чему ему снится утюг? Я не Фрейд.

«А как ваша печень?» — спросил невропатолог и принял рабочую позу врача, когда тот сидит по обычаю за столом и смотрит на пациента. «По-моему, ничего». — «А селезенка?» — «Вроде нормально». — «Разденьтесь по пояс и лягте».

Я подчинился. Он пальпировал мой живот, щупал печень, искал селезенку. Нашел. «Не худеете?» — «Нет, не худею». — «Но полнеете?» — «Да нет, не полнею». — «Как так, не полнеете? Почему не полнеете?» — «А зачем мне полнеть?» — «Должны полнеть. Идите на весы», — сказал невропатолог.

Взошел на весы. «Ээээ, дружище, так никуда не годится! — рассердился Подоплек, перемещая движки. — Как это прикажете понимать? Недобор минимум килограммов семь!.. Да куда ж они смотрят, господа — товарищи?»

Я застегивался. «Какие господа?..» Невропатолог сел за стол и стал энергично что-то писать, но не в моей медицинской карте, а в своем журнальчике. «Какие товарищи?..»

«Ладно, давайте начистоту, — сказал Подоплек, отложив ручку. — Я про вас, Олег Николаевич, вы даже предположить не можете, сколько знаю. Мне Скворлыгин про вас часами рассказывал…»

«Вы знакомы с профессором Скворлыгиным?»

«А мир тесен, голубчик. А мир медицины — совсем с гулькин нос…»

«Он ведь палеопатолог… Болезни древних людей…» «Болезни древних людей! — передразнил меня доктор. — Да что вы знаете о болезнях?. От палеопатологии, голубчик, и до невропатологии всего полтора шага. Но не будем об этом. Хотите кофе?» Я отказался.

«И что же вам про меня рассказывал Скворлыгин?»

«Только хорошее. Он ценит вас. Молодец, что кофе не пьете, один только вред. Особенно от растворимого… Я и с Долматом знаком, и с Мукомоловым…» — «А кто такой Мукомолов?» — «Не всех знаете даже. А я всех знаю, всех. Во всяком случае, библиофилов». — «Так вы библиофил? Член Общества?»

Невропатолог повел головой неопределенно, не да, не нет — не кивнул, но и не мотнул отрицательно, а как-то наискось так: «Не совсем… Впрочем, да… Разумеется, да».

Застонал водопроводный кран, что-то с прокладкой.

«Вам бы отдохнуть, голубчик, вам бы на море… Солнечные ванны, морской воздух… Чайки кричат, а вы плывете себе на корабле… аргонавтом себе, понимаете ли, Ясоном… Ась?.. Там — берег Тавриды, там — берег Эллады… скалистые острова!.. Кипр… Родос… Пиренеи!.. Что там еще?.. Колыбель цивилизации, голубчик!.. А корабль белый — белый, палуба чистая — чистая, кухня… кухня, скажу вам, одно объеденье… Женщины… Какие женщины!.. Музыка!.. Вы про музыку мне не рассказали… я имею в виду ваши сны бесподобные… Ведь снится же музыка, снится?..»

«Да, мне часто музыка снится». — «Не только, наверное, снится? Вам и наяву мерещится музыка, не так ли?» — «Я бы не сказал „мерещится“. Это не галлюцинации. Просто звучит во мне музыка, вот и все». — «При том что у вас начисто отсутствует музыкальный слух и вы не способны напеть даже самую простую мелодию?..» — «Откуда вы знаете?» — «Я же врач».

«Да, это так. Я как Бетховен, только Бетховен был глух, а у меня отсутствует слух».

«Отлично сказано! Отлично!.. Послушайте, голубчик, я буду с вами предельно откровенен. У меня хронический простатит, ужасно запущенный. Не удивляйтесь. Если врач, то и не болеет? Болеет, болеет… Я что хочу сказать? У меня постоянный зуд в промежности, не прекращаемый. И когда чай пью — зуд, и когда оперу слушаю — зуд, и когда с вами беседую, вот сейчас — зудит, зудит, зудит… Скажите мне, пожалуйста, с вашей музыкой не так ли происходит?.. Что-то ведь есть общее, а?»

«Да как же можно сравнивать музыку с зудом?»

«А я и не сравниваю. Я не про эстетику говорю, я про природу восприятия … Ведь есть аналогия, нет?» — «По-моему, нет». — «А по-моему, есть, — убеждая себя самого, сказал Подоплек. — Кстати, как у вас насчет мочеполовых органов, все ли в норме?»

Я ответил: «Не жалуюсь».

«Но… скажите мне, доктору, я никому не скажу, я знаю, у вас в семье не все хорошо, дело житейское, давно ли вы имели последний контакт?»

Я сказал: «Как посмотреть». «То есть после травмы ни — ни?» — «После травмы ни — ни». — «А почему?» — «Знаете, я об этом не задумывался …»

«Хорошо, хорошо… Еще вопрос. Гепатитом болели?» — «Нет». «Слава Богу, — сказал невропатолог. — Не пейте, не курите, проветривайте каждый день помещение, возьмите себе за правило каждый вечер выходить на прогулку, ешьте больше овощей, больше витаминов, клюкву купите, сейчас она есть, помните, что за вами кровь и моча, приходите ко мне, когда захотите, я приму вас в любое время. И еще. Никому не рассказывайте о нашем разговоре».

Входная хлопнула. У меня за спиной. И я в темноте очутился. В кромешной. Рука искала перила, нога — ступеньку. Не нашли: ни та ни другая — ни того ни другого.

У меня не было спичек. Уважающие себя люди тогда ходили с фонариками.

Я был на втором, когда дверь отворилась на третьем. «Олег, это ты?» — голос Юлии. «Я», — ответил я по-немецки. Поднимался, встречаемый.

«Лампочки, гады, воруют… Я слышала, ты внизу грохотал… Осторожно…» В светлом прямоугольнике — в светлом платье. Почти светящаяся. «Пришел все — таки». Стоит, светлая. «Здравствуй», — говорю, входя.

Я пришел последним, как оказалось. Из — за нее. Не последним — из — за нее, а пришел из — за нее — вообще. Если бы ее здесь не было, я бы вообще не пришел. Боялся, не будет.

Вешая на вешалку в прихожей: «У нас тоже света на лестнице нет никогда. Ввернешь — сразу выкрутят». (Честно говоря, я никогда не ввертывал. И не выкручивал.) «У вас понятно, у вас барахолка рядом». — «А где все?» «Там». — Небрежный взмах рукой в сторону комнаты.

Узнаю голос Долмата Фомича, он что-то читает. Его слушают.

«Слушай, Юлия, ты умеешь завязывать галстук? Я не помню как. Разучился». — Достал галстук из кармана. В самом деле, забыл. Никакой задней мысли.

«Пойдем к зеркалу», — сказала Юлия.

Вошли. Юлия свет зажгла. Трельяж. А вошли, стало быть, в спальню. На стене — ню. Мясисто — розовотелое. «Идеал женской красоты Долмата Фомича?» «Не думаю», — сказала Юлия.

Начнем. Обдаваемый запахом ее духов, я послушно вытянул шею и выставил вперед подбородок, пальцы Юлии закопошились у меня на горле. Ее пальцы пахли кинзой. Резала, наверное.

Я в зеркало посмотрел. В зеркала. Их было три (трельяж). В одном никого не было, в другом она завязывала галстук (для чего зеркало, кстати, не обязательно было), а в третьем (вид со спины, с ее спины) изображалось ущербное что-то — недообъятие: она на грудь ложится ему, а он, как истукан, руки по швам и голову задирает. Что-то вроде. И все вертикально.

«Не вертись».

Вот именно. Я положил ей руки на талию — для устойчивости. Зеркальная композиция запретендовала на смысл. Юлия, голову назад откинув и не переводя взгляда, словно обращаясь к неполучающемуся узлу и как бы в задумчивость погружаясь, тихо спросила: «Так?» — Риторический гибрид насмешливости и заинтересованности.

«А давай, — сказал я, — дернем отсюда». «Это невозможно», — сказала Юлия. «Почему?» — спросил я, сочетая пальцы в замок у нее за спиной и в кольцо ее замыкая. «Потому что есть обстоятельства», — нараспев проговорила Юлия, ровно настолько сопротивляясь моему замыканию, насколько требовалось это для продолжения манипуляций с галстуком. Впрочем, к последнему интерес у нее явно падал. Все равно не получалось.

«Тебе не нужен галстук, — сказала Юлия с грустью в голосе. — Выброси его к чертовой матери».

Я подошел к окну и выкинул галстук в форточку.

Галстук издевательски повис на дереве.

Я молчал.

«У жены хозяина дома будут проблемы», — сказала Юлия, глядя на галстук, повисший на дереве. Я спросил: «Жена здесь?» «Чья?» — спросила Юлия. «Фомича, хозяина дома». «Здесь», — ответила Юлия.

«Юлия. Юлия! — послышался женский голос. — Где Юлия?»

«Вот. Спохватились». «Если так, — сказал я, — надо его скинуть чем-нибудь». «Не надо, — сказала Юлия. — Сам упадет. Идем».

Мы вышли из комнаты. По прихожей бродили библиофилы. Коллоквиум окончился. Время кулуарных бесед.

Зоя Константиновна — нос к носу. Это ей принадлежал возглас «Юлия! Юлия!». «Юлия! — начала было библиофилка, но, увидев меня, осеклась и ошарашенно вымолвила: — Олег Николаевич, вы здесь?» «Да вот, — сказал я, — зашел».

«Мы вас ждем, ждем, а вы… а вы… — приходила в себя Зоя Константиновна. — А вы тут, оказывается. В этой комнате…»

Не надо было оправдываться, да уж теперь что жалеть. «Мне Юлия помогала…» — сказал я, сократив кое — как фразу. (Потому что «галстук завязать» за отсутствием такового было бы очень странно договаривать. Да и вообще почему я должен отчитываться?)

«Олег Николаевич! Здравствуйте!» — подошел малознакомый библиофил. «О, кто пришел к нам, Олег Николаевич!» — воскликнул другой. «Олег Николаевич!.. Олег Николаевич!..» — приветствовали меня со всех сторон. Выбежал Долмат Фомич на имя мое и на отчество и, не скрыв радости, обнял меня. «Что же вы тут в прихожей стоите? Сюда, сюда, — повел он меня в комнату с библиофилами. (Книги, книги, книги на полках…) — Я боялся, вы не придете… Господа, узнаете?» «Олег Николаевич! Олег Николаевич!»

Стол.

Знакомые, полузнакомые и незнакомые лица.

Не прошло и минуты, а я участвую в разговоре. В чем трагедия Джойса… (А в чем трагедия Джойса?) Сколько стоит бумага… (А сколько стоит бумага?) Солженицын в Россию вот — вот… (И точно: скоро приехал!)

Стараюсь не смотреть на стол. Но явственны яства. Фрукты особенно.

И ананас.

Где Юлия?

«Простите, я вам не показал еще своих сокровищ, — спохватывается Долмат Фомич. — Посмотрите». Альбом. В цельнокожаном переплете. Титульные листы редких книг. «Редчайших! Редчайших!» На каждом — печать. «Родники. Мои родники. Вскармливаете реку маргинальной сфрагистики».

Вот круглая: Усть — Ижорского фанерного завода «Большевик» на титульном листе «Острова Сахалина», отдельное прижизненное издание. А вот эллипсовидная печать — подарок профессора Скворлыгина — Института хирургического туберкулеза и костно — суставных заболеваний украшает титульный лист первого издания романа «Бруски». А вот квадратная — «Труд — ассириец», это печать одноименной артели производства гуталина, в 35-м году размещалась на Лиговке, что и отмечено карандашом слева от печати, а попала она неизвестно как на книгу Н. Н. Страхова «Бедность нашей литературы», С. — Петербург, 1868 (титульный лист поврежден). Треугольная — «Красный картузник», на «Холодных блюдах и закусках», тем замечательная, что к моменту выхода книги фабрика бумажных картузов прекратила свое существование.

Долмат Фомич любовно перелистывал страницы. «Вот», — похвастался он. Титул сказок Бианки, печать общеобразовательной школы № 186. «Вы знаете, кто там учился? Лауреат Нобелевской премии. Отгадайте, который?»

У меня нет желания что — либо отгадывать. По правде говоря, меня сфрагистика не интересует. Хотя:

«А сами-то книги, без титулов — где?»

«Ну чего захотели! — усмехнулся Долмат Фомич. — Всего не приобретешь».

«Олег Николаевич, можно вас на минутку?» — Надо на кухню. Зоя Константиновна зачем-то зовет. Попросил извинения.

Юлия, стоя у раковины, моет большую кастрюлю, недовольная чем-то. Она даже не посмотрела на меня. Наоборот: отвернулась. Зато ко мне внимательна Зоя Константиновна. Взяв за руку, подводит к столу.

«Для салата. Последний аккорд». — Диковинное приспособление стоит на столе, гильотиноподобное и, если я правильно понял, многоножевое. Соленый огурец жертвенно лежит на керамическом подогуречнике. Крепыш. Я правильно понял. «Нажмите, — последовала просьба Зои Константиновны. — Нажмите на рычажок. Последний аккорд».

Я нажал. Огуречные звездочки попрыгали в тарелку.

«Браво!» — за спиной аплодировали Долмат Фомич и его соратники.

Я шутливо раскланялся.

Долмат Фомич улыбнулся приветливо — мне, но слова, не столь приветливые (под шумок — уверенный, что я не услышу), обратил к Юлии: «Ты бы все — таки надела парадный передник».

Злой взгляд в его сторону. Обнаружив, что он всеми услышан, Долмат Фомич попытался смягчить неловкость веселой шуткой: «Юлия, Юлия, как хорошо тобою вымыта, я вижу, кастрюлия».

«Слушай, не надо!» — неожиданно громко произнесла Юлия. Скинула непарадный передник и вышла из кухни. Библиофилы во главе с Долматом Фомичом поспешили за ней. Я, пораженный, остался. «Своенравна, строптива», — сортируя огуречные звездочки, обескураженно вымолвила Зоя Константиновна. И тут я понял: они же родственники! Ну конечно: отец и дочь! Как же я раньше не разглядел этого? Юлия — дочь Фомича, это же так очевидно! Все объяснилось. Все стало понятным.

Членство в Обществе, надо же — глупость какая!.. Не ему я обязан тем, что Юлия здесь, не так все абсурдно. Все лучше, все проще, все объяснимее!.. И с Долматом нелепое Фомичом знакомство мое, озаренное вдруг вспышкой смысла, — не нелепое вдруг, не случайное вдруг — без библиофилов, — сочеталось вдруг у меня в голове с тем, что Юлия здесь, с тем, что Юлия здесь! Петь душа захотела.

Зоя Константиновна улыбалась многозначительно, словно догадывалась, о чем я думаю. Ба! Да ведь она и есть жена, она и есть жена хозяина дома! Других женщин нет. Все становится на свои места. Жена Фомича. Мать Юлии. Хотя лицом не похожа и нос — другой. Не мать — мачеха!

Зазвонил колокольчик, приглашая за стол. Мачеха Зоя Константиновна сказала мне доверительно: «Не ладят. Случается. А ведь как подходят друг другу… Такие разные и так подходят…»

Я насторожился: «Кто?»

«Луночаровы. Юлия Михайловна и… — Она глаза округлила. — Как? Вы ничего не знали? Юлия Михайловна и Долмат Фомич уже год как находятся в законном браке».

Я не поверил: «Этого не может быть!» «Уверяю вас, они муж и жена».

Все мои построения мигом разрушились. Я побледнел, наверное, потому что Зоя Константиновна поинтересовалась: «Вы, наверное, голодны?»

«А кто же тогда вы?» — спросил я не в силах смириться с известием.

«Ха — ха — ха! — Зоя Константиновна кокетливо засмеялась. — Молодой человек, а вы шалун. Мы друзья с Долматом Фомичом. Меня связывает с ним многолетняя дружба».

Тоска мое сердце объяла.

Зоя Константиновна предложила выпить. Мы выпили за библиотеку Демьяна Бедного. Закусывали. Я резал ножом. Сосредоточенно. Очень сосредоточенно, сам чувствовал: чересчур, не в меру выпитого, так быть не должно. Так не бывает. Бывает не так. Я сосредотачивался на своей сосредоточенности: нож ускользал. Я мог сосредоточиться только на чем-то одном: или на ноже, или на своей сосредоточенности. Или на том, что говорили. Демьян Бедный был библиотаф. Библиотаф — это тот, кто не дает читать книги.

«А вы, Олег Николаевич, нет. Вы не библиотаф от слова „могила“. Олег Николаевич даст». «Долмату Фомичу дал Олег Николаевич. Нужную. Когда попросил». «Спасибо, Олег Николаевич». Пожалуйста. Дал. Дал. Дал.

Зачем я слушаю это?

Сталин брал книги читать. А Демьян давал неохотно. Демьян Бедный не давал никому, лишь Сталину. Сталин брал и читал. У него были жирные пальцы. Однажды ревнивый Демьян сказал про Сталина: «Он возвращает с пятнами на страницах». Могли б расстрелять. Уцелел. Но в опалу попал. Выгнали из Кремля. Исключили из партии. Отлучили от «Правды». Собрание книг досталось музею. Государственному. Литературному. Государственному литературному. Государственному литературному досталось музею.

Значит, все — таки они что-то подсыпали в вино. Значит, что-то подмешено.

«Когда я впервые прочла об этом, а я об этом прочла в „Огоньке“ … в начале, помните, гласности (и перестройки), я так взволновалась, я так взволновалась, что спать не могла две ночи подряд. Сталин пятна оставил на них! Представляете, пятна! Я решила найти эти книги! Уникальные книги с уникальными пятнами… Это времени пятна. Пятна истории! Пятна истории, вам говорю!.. В те бессонные ночи в моем мозгу возникла новая дисциплина…» «Библиотрассография, — послышалось отовсюду, — библиотрассография …»

«Да! — заставила вздрогнуть меня возбужденная Зоя. — Да! Но теперь я скажу: библиотрассография — вот название страсти моей к указанному предмету!»

Я ел. За едой терял нить разговора. Помню, был помидор и что-то о том, как листала, листала, листала… Он не оставил реестра. Приходилось искать. Устанавливать — те ли, Бедного ли Демьяна? Тысячи книг. Капитальнейший труд.

«Достоверно могу назвать три книги». — «Какие?» «Первая. Рассказы Олега Орлова „За линией фронта“. Отпечаток указательного пальца левой руки на тридцать первой странице». — Она опять овладела моим вниманием. «Вторая. Сборник „Французские лирики XVIII века“, Москва, шестнадцатый год, с предисловием Валерия Брюсова. Характерное пятно напротив эпиграммы Вольтера».

«Вы бы не могли прочесть эпиграмму?» — «Могу».

Третья …

Я встал. Не извиняясь, вышел. Я пошел.

Я пошел искать Юлию. Ее нигде не было. В прихожей не было. В кухне не было. В комнате, в которой мы были с ней, тоже не было. Были окно, открытая форточка, бамбуковая палка в углу, которой задергивают занавески. Я подумал о галстуке. Теперь я был обязан это сделать. Я не мог поставить ее под удар. Я взял бамбуковую палку и просунул в форточку. Галстук висел на дереве. Скинуть галстук было непросто. Напротив окна. Я не мог дотянуться. Дотягивался. Палка была тяжелая. Чуть — чуть не хватало. А мог уронить. Но все ж дотянулся. Дотянулся до галстука. Скинул.

Меня ждали. Встреченный тишиной, сел я на место.

«Все хорошо?» — спросила негромко Зоя Константиновна. Я ответил ей: «Да». «Третье. Пятно, предположительно винное, на шестнадцатой странице Законов вавилонского царя Хаммурапи под общей редакцией профессора Тураева, восемь рисунков и карта, на карте след подстаканника».

«А не было ли там следов крови?» — спросил профессор Скворлыгин. «Не было», — ответила Зоя Константиновна.

Я увидел Юлию. Она сидела как ни в чем не бывало. Я не мог понять, откуда она появилась.

«Книжные пятна — это памятники материальной культуры эпохи. Книжное пятно как объект исследования есть след. След, нуждающийся в идентификации. Каждый исследователь должен знать: подсознание через него находит проекцию. Через пятно. Надо понять и усвоить: книжное пятно — визитная карточка индивидуальности. Но и ключ к пониманию менталитета, свойственного поколению или группе людей тоже. Книжное пятно-то место, где соприкасаются материальное и идеальное, в частности, пища питательная, продуктовая, гастрономическая, с пищей духовной, или, можно сказать, пища с не — пищей…»

Юлия глядела на меня. «Не пей», — читал я в ее взоре.

«Я бы могла вам рассказывать долго. Но я вижу, это не всем интересно».

«Очень интересно, — сказал Долмат Фомич. — Спасибо, Зоя Константиновна, мы вам благодарны. А теперь послушаем незабвенного Всеволода Ивановича Терентьева».

Он подошел к магнитофону и нажал кнопку.

ГОЛОС В. И. ТЕРЕНТЬЕВА. …болезни крыжовника. А вы с той стороны… Я?.. Нет, пусть лучше на левую… (Неразборчиво.) Сюда?.. (Пауза.) Раз, два, три…

«Итак, Олег Николаевич, теперь ваша очередь. Вы нам о чем-то рассказать очень хотите. О чем?» Я ни о чем не хотел, я так и сказал: «Ни о чем». «Как же так „ни о чем“»? — не поверил Долмат Фомич. — «Надо обязательно о чем-то». «Мне не о чем вам рассказывать». «Нет, нет! — возражали собравшиеся. — Расскажите, пожалуйста, непременно расскажите». «Я не готов». — «Готовы, готовы». — «В самом деле, вы совершенно готовы, Олег Николаевич, совершенно готовы».

«Расскажите, — попросила Зоя Константиновна, вырисовываясь, когда я на нее посмотрел, — знаете о чем?.. Как вы научились читать. По кубикам, да?» — «Ваши первые книжки. Про них».

Я стал рассказывать про первые давно позабытые книжки, мною в детстве прочитанные.

Что же произошло тогда со мною? Что же за дрянь они мне подмешали, если я действительно им подчинился? Стал рассказывать. Я! И про что?!

И вот странность: с каждым словом я обретал уверенность. Словно бы и не я это рассказывал, а я только слушал, причем увлеченно. Боясь пропустить. Чуть — чуть недоверчиво. Мой рассказ был помимо меня. Прислушиваясь, я узнавал о себе позабытое. Как тогда, книгочей шестилетний, все не мог разобраться, чьи эти книжки — «его». Книжки из серии «Мои первые книжки». А я думал: «Его» — не «мои».

«Мои первые книжки».

Их было просто читать. Крупными буквами. Тонкие книжки. Я читал по слогам. Я рано научился читать. Все понимал. Я не понимал только, почему они, первые книжки, — мои? Не я же их написал. Что такое «мои»? Так я думал.

Печать неподдельной заинтересованности на лицах, внимающих мне. Вижу, вижу, как слушаете. Особенно Долмат Фомич. Жест рукой: мол, спокойно, мол, тсс!.. Он меня, как Терентьева ведь, он меня, как Ивановича (увиделось вдруг), — на магнитофон. Мой рассказ.

Про то, как варил солдат кашу из топора. Про то рассказываю. «Мои первые книжки».

«А на заборах вам приходилось читать в детстве?»

Еще бы! С этим связано яркое воспоминание. Как же, как же… Только не на заборе, а на столбе. Еще до школы. Я рано научился читать. Я гостил в деревне у тетки отца, а там стоял столб. Я подошел к столбу и прочитал. Выцарапанное. Выцарапанное прочитал на нем слово. Помню, как оно меня поразило краткостью своей и таинственностью. Я ж и раньше слышал его, но не только не знал, что оно означает, а даже не умел выделить его из потока непонятных мне выражений, чтоб понять, разгадать, раскумекать, — все оно от меня ускользало, все оно мною недоулавливалось.

Несмотря на краткость свою необыкновенную.

И вот прочитал выцарапанное. И обрадовался. Пришел я к тете Даше и назвал простодушно слово, мною прочитанное. Та испугалась. (Вид, конечно, сделала, что испугалась.) Ведь нельзя, нельзя ни за что это слово вслух говорить, такое оно страшное и плохое. Запрещенное слово. А если услышат, что я произнес, будет беда: повесят меня на Доску позора.

На Доске позора висеть не хотелось. Стало страшно мне очень. А что за доска-то такая?.. А такая. Позора. Вот за клубом, если услышат, поставят Доску позора и повесят на Доску позора — меня.

И тетю Дашу тоже повесят — за меня. Мол, она научила. Как повесят? Или прибьют. Молотком.

Не сплю. Лежу, под одеялом спрятавшись. Стрекочет сверчок. Тетя Даша молится на ночь, мерцает лампадка. За меня. Я ведь знаю кому. Он распят, приколочен.

За меня.

«А теперь про вашу работу. Про новую». — «Да, да! Олег Николаевич про салат написал». — «Вы так хорошо рассказывали, Олег Николаевич. Расскажите, пожалуйста, еще про салат». — «Про какой салат?» — «Ну, салат цикорий в соусе с мадерой». — «Ваша работа последняя». — «Моя?»

«Некрасов, — подсказал Долмат Фомич. — Некрасов. Для „Общего друга“».

Кто-то из библиофилов уже цитировал:

«Сначала! Сначала!» — скомандовал профессор Скворлыгин и сам стал декламировать:

Профессор замер на вдохе. —

выдохнул сокрушенно… Но тут же к всеобщему восторгу снова воспрянул духом:

Хор голосов подхватил:

И с еще большим энтузиазмом, приглашая жестами и меня к сему присоединиться:

«Блюд», — промямлил я, принужденный отгадать рифму.

Смех. Аплодисменты. Звон бокалов. Мы выпили за Петербургское общество гастрономов, так удачно воспетое Некрасовым в поэме «Современники».

Закусывали. Сие исполнялось без шума. Библиофилы поглядывали на меня заговорщически, словно ждали от меня каких-то ответных слов, быть может, поступка. Я молчал.

«Ну так, Олег Николаевич, ответьте мне наконец, — не выдержала Зоя Константиновна, — почему же Некрасов, певец народного горя, с радостью посещал заседания Петербургского общества гастрономов?»

Я продолжал молчать.

«Там все есть, в книжке, — подсказал мне Долмат Фомич, — в примечаниях. Помните, я вам книжку дал?»

«Потому что, — за меня ответствовал до сих пор молчавший библиофил (то был казначей), — потому что, по словам Михайловского, там, цитирую, „можно, во — первых, действительно вкусно поесть; во — вторых, литератору нужно знать… и, в — третьих, это один из способов поддержать знакомство с разными нужными людьми“. Так сам Некрасов говорил Михайловскому».

«Вам это ничего не напоминает?» — спросила Зоя Константиновна. «Напоминает». — «Что?» — «Вас».

Не просто тишина воцарилась, но безмолвие. Вилки и ножи легли на тарелки.

«Ибо?» — встал из — за стола Долмат Фомич.

«Ибо, — вырвалось из меня, — ибо вы и есть гастрономы!»

Тут все встали. Стоя, мне аплодировали. Я тоже встал. Каждый подошел ко мне, обнял меня и поцеловал три раза. Каждый сказал: «Поздравляю».

А Зоя Константиновна сказала: «Вы все поняли сами».

«Да, — произнес торжественно Долмат Фомич. — Мы и есть гастрономы. Мы Общество гастрономов. Это не значит, что мы не библиофилы, о нет. Мы все как один библиофилы. Но прежде всего мы Общество гастрономов. Это наша маленькая тайна, и вы с нами».

«А вот и салат», — объявил профессор Скворлыгин. Из кухни везли салат на сервировочной тележке. С мадерой. Тот самый, рецепт которого я сдул с «Кулинарии» Всеволода Ивановича. «Салат цикорий в соусе с мадерой! Ваша идея, воплощенная в жизнь!»

Мне завязали глаза. Ударили по плечу половником.

А где Юлия, думал я, ведь ее опять не было. Я опять ее потерял.

Похолодало. У выхода из метро еще продавались грибы. Прошли белые, красные, сыроежки прошли. Шли зеленухи. Власти попугивали радиацией, но торговцев грибами не трогали — это называлось поощрением частного предпринимательства. Разложенные по кучкам на газетах реформаторского направления (иные в киоски не поступали) зеленухи смущали народ своей подозрительной зеленоватостью. Народ переставал улыбаться. Народ охватила угрюмость. Общность ощущений испытывалась в очередях — всем ясно стало: стало как-то не так. Не так хорошо, как ждали некоторые оптимисты, хотя и не так плохо еще, как если бы хуже некуда. Хуже было куда. И главное — когда. Скоро. Завтра. Послезавтра. В ближайшие дни. Будет зима голодной. Будет зима холодной. Сушите грибы.

Все возмущались талонами. Основной вопрос переходного времени звучал теперь до предела афористично: где отоварить талоны? Негодовали: почему нет сахара, если продлили на октябрь сентябрьские? Почему нет яиц, если обещан десяток на первый резервный? И нет колбасы, и нет, роптали, муки высшего сорта!

И вот совсем уж дурное предзнаменование. В октябре по булочным города прокатилась первая волна хлебного бума.

Люди думали не о том. Надо было думать о праздниках.

В октябре открыли на Петровской набережной мемориальный знак Альфреду Нобелю. Открылся первый валютный магазин в Гостином дворе. Молодой аспирант из Нигерии открыл на Невском, 82 казино с жизнеутверждающим названием «Счастливый выстрел».

сочинил, проходя мимо. Сам на себя удивился. Хотел дальше придумать — не придумалось. Отроду стихов не писал.

«Ну что, — сказала Екатерина Львовна, — будь умницей. Дверь никому не открывай. Если позвонят, спрашивай, кто». — И ушла в сопровождении своего майора — тот нес чемодан.

Я уже переставал чему — либо удивляться. Екатерина Львовна будто бы уплывала в круиз. На 26 дней. По Средиземному морю.

Несомненно, в жизни Екатерины Львовны произошло что-то существенное, что-то такое, что она пыталась до времени от меня скрыть, словно боялась, что я все испорчу. Перед отъездом избегала разговоров со мной. Мало интересуясь ее личной жизнью, я находился при убеждении, что Екатерина Львовна отчаливает к майору под Лугу.

Грех жаловаться, она не только оставляла меня за хозяина в своей квартире, но и так себя вела, как если бы была в чем-то передо мной виновата…

Когда запрещаешь себе думать об однажды очаровавшей тебя женщине, чем заполняется голова? Вот именно — всяким. О молодой жене Долмата Фомича я старался забыть. Как бы не так!.. Изгоняя из сердца Юлию, я уже потому не мог позабыть ее, что она в самом деле куда-то запропастилась. И хотя с Долматом Фомичом мы встречались теперь едва ли не ежевечерне — на всевозможных гастрономических мероприятиях, — про Юлию я не расспрашивал. Я просто ел. Ел, как неофит, — страстно, неистово, словно в самом деле хотел заглушить, нет, заесть память о ней!

А ведь я не обжора. Более того, к еде я не требователен. Еда тут вообще не главное. Если бы я оказался в обществе вязальщиков авосек, я с той же безоглядностью предавался бы и этому душеспасительному занятию или бы (для сравнения) морил себя запросто голодом, очутись в кругу профессиональных голодальщиков.

Последнее время я, что называется, плыл по течению. А мог бы и не фигурально — в натуре — по Средиземному морю. Я заметил, что некоторые гастрономы ко мне как-то странно присматриваются. Вниманием, надо сказать, я тогда не был обижен и в общем-то не находил причин не замечать хорошего ко мне отношения.

Как-то профессор Скворлыгин отводит меня в сторону и спрашивает о судьбе лотерейного билета: неужели я его потерял? Я сказал, что презентовал хозяйке квартиры. «Что вы сделали? — ужаснулся профессор Скворлыгин. — Это был ваш билет! Ваш выигрышный билет!» — На том и кончился разговор, а я, как это ни забавно, еще долго не мог сообразить, о каком таком выигрыше беспокоится профессор, или, точнее, проигрыше — моем! — средиземноморский лайнер с Екатериной Львовной на борту как-то не приходил в голову.

Как член Общества гастрономов я стал пользоваться привилегией. Мне выдали пачку бесплатных талонов на комплексные обеды в Доме писателей. С двенадцати до трех я мог удовлетворять свою физиологическую потребность в еде по индивидуальному плану, то есть не утруждая себя дружеским общением с товарищами по ассоциации. Впрочем, и здесь было с кем пообщаться, в этом небольшом сумрачном зале с таинственным витражом и дубовыми стенами. Здесь питались писатели. Правда, обедали далеко не все; ели лишь состоятельные, а менее состоятельные больше пили, чем ели; водка в те дни становилась дешевле закуски, и шло классовое размежевание. Не знаю, что связывало гастрономов с руководством Дома писателей, но как член Общества я получил талоны с печатью писательского правления, точно такие же, как работники Дома и лишь некоторые особо привилегированные литераторы. Причем, кроме меня, среди расплачивающихся талонами больше не было ни одного гастронома, по крайней мере явного, не тайного и мне, значит, не известного. Позже я узнал, что все мы были распределены по разным престижным заведениям вроде этого, где каждому предоставлялась возможность вне плановых собраний утолять возникающий аппетит в дежурном порядке.

Помню, вначале мне было ужасно неловко съедать дармовой обед (писатели-то в большинстве своем платили наличными), ведь я по природе своей все — таки человек достаточно совестливый (и не писатель), но в том-то и прелесть этого кабака — напомню, сами писатели называли кабак «кабаком», — в том-то и прелесть, что, побывав тут два — три раза, новичок переставал быть чужаком и принимался завсегдатаями уже как в доску свой, тем более если он обнаруживал склонность к употреблениям. Долмат Фомич, который весьма ревниво относился к моим посторонним знакомством и который почему-то недолюбливал, не сказать, презирал современных писателей (во всяком случае, здешних), пожалуй, недооценил мою общительность. Иначе бы он похлопотал о моем перераспределении в другой буфетосодержащий клуб, да хотя бы к тем же архитекторам или композиторам.

Парк Победы. Даже кнопка звонка, родная, фамильная, заменена на новую, не мою. Я звонил и звонил: не хер прятаться, знаю, что дома. Почему-то представил, что дверь открою я сам. Что бы было тогда? Вот открыл и стоит, не узнает, не знает — меня: «Ты кто?» «А ты?» — отвечаю с угрозой — себе — ему.

Зашебуршало.

Открывший дверь оказался широкоплечим, верзилистым и чернокожим, родом из Африки. Не ожидал. Не я. И даже не Валера. «Вы кто?» — спросил я вежливо гостя. Он сказал с характерным танзанийским акцентом: «Шилез!» «Это я Жилец», — ответил я мысленно. Но спорить с ним не стал. Побрел восвояси. То есть во дворец Шереметева, чтобы дерябнуть в кабаке 150 «Менделеевки». Я не хотел думать, что сделали они с моей квартирой. Шилез так шилез.

… За соседним столиком говорили о музыке революции. А тогда была perestroyka. Не то была, не то уже кончилась. Наверное, кончилась. От этого нерусского слова всех мутило давно, им обожралось все человечество, а мы и подавно.

У нее тоже была своя музыка. Muzika perestroyki.

«Уж лучше в Союз композиторов», — сказал я и попытался напеть то, что слышал сейчас; мелодия деформировалась, расползлась, растворилась в кабацком гуле, исчезла. Я остался ни с чем.

Некто — громко: «Ничего у нас не получится, пока мы по капле не выдавим из себя Достоевского!» Мне показалось, что произнесено это нарочно для меня, чтобы услышал; нет, конечно. Все замолчали.

«Лично я, — и тут говорящий весьма натуралистично потужился, — выдавливаю… выдавливаю… каждый день… по капле…» — и — уронил рюмку, задев локтем.

Что ли впечатлительным стал я, или что-то оно со здоровьем, или сам хватил лишнего, но «капля Достоевского» оказалась последней, переполнившей чашу… чего там?.. терпения — дармовый обед запросился наружу. Я поспешил в уборную. Вот тебе и катарсис, подумал, нагнувшись над унитазом. Смыл.

Стоя перед раковиной, глядел на себя в зеркало; на меня пялилось мое невеселое «я» с малиновым пятном на лбу.

Молодой, почти юный, ангелоподобной внешности литератор с равнодушным видом держал ладони перед гудящей автосушилкой. «Сейчас многие пытаются писать плохо, — обратился он ко мне, моющему лицо. — Писать плохо дьявольски трудно, гораздо труднее, чем хорошо».

Я сказал: «У некоторых получается».

«У немногих. Впрочем, имена на слуху. Но это, видите ли, на уровне стиля. На уровне стиля — да, бывают удачи. Иное дело сюжет…» — «Какой сюжет? Кого же сегодня заботит сюжет?» — послышался утробный голос из — за дверцы кабинки. «То-то и плохо, что никого не заботит, — прибавил громкости мой собеседник. — Или нет, скажу по-другому: оттого, что сюжет сегодня никого не заботит, как раз и не выходит по-настоящему плохо. Можно сколько угодно резвиться на полях бессюжетности, теша себя ребяческой мыслью, что ты уже достиг совершенства косноязычия, но что из того? По-настоящему плохо лишь тогда, когда сюжет, именно сюжет, заведомо плох». — Он мне подмигнул.

«Да, но где же взять плохой сюжет?» — воскликнул обитатель кабинки с такой неподдельной тоской, словно речь шла по крайней мере о пере Жар — птицы какой-нибудь. «Жизнь, сама жизнь диктует сюжеты», — произнес назидательно сушащий руки.

На сегодняшний день намечалось много хорошего. Во дворце Белосельских — Белозерских — банкет для творческой интеллигенции демократических убеждений. В Таврическом дворце — праздничный бал. На Каменном острове на одной из бывших правительственных дач обещал состояться обед с участием Великого князя Владимира Кирилловича, впервые посетившего Россию. Активисты общества «Возрождение во имя реформ» встречаются в ресторане гостиницы «Европейская». Общество гастрономов собирает своих членов под сводами бывшей Чесменской богадельни, в аудитории № 212. О чем и сообщалось заблаговременно.

Я решил не ходить. Не хотелось. Хотелось просто ходить — ходить по городу.

По Сенной блуждали милиционеры. Незаконная торговля в этот день каралась штрафом. Одну лишь бабусю не трогали: для тех, кто думал, что сегодня 7 ноября, она продавала традиционные раскидайчики.

Над Зимним пролетел вертолет…

Я пересек Дворцовую и вышел на Мойку. Плыл катер. В подъезде дома Аракчеева сидела кошка, ее глаза излучали тревогу. Скучал милиционер перед Генеральным консульством Японии. Япония — Страна восходящего солнца. Солнце восходит над Японией, оно похоже на блин. Борцы — гиганты состязаются в беге. Извергается вулкан Фугэн, молчавший двести лет. Сто тридцать домов под лавой и пеплом. Я отошел от стенда.

В комиссионный магазин «Натали» требовалась уборщица. «Натали» был закрыт, как и дом — музей, где скончался раненый Пушкин.

По Конюшенной площади шли демонстранты — колонна с красными флагами и портретами Ильича; впереди — транспарант с надписью «Справедливость». Повернув на бывшую Желябова, или на бывшую бывшую (а теперь настоящую) Большую Конюшенную, демонстранты стали скандировать: «Ле — нин — град! Ле — нин — град!» — призывая прохожих примкнуть к процессии. То были противники «Санкт — Петербурга». Они направлялись к Невскому проспекту.

Я увидел парашютистов. С трехцветными флагами и чем-то к тому ж пламенеющим (вроде факела, что ли) они падали вниз, исчезая за крышей величественного ЛЕНВНИИЭПа. Так вот зачем вертолет! Я ускорил шаг и вновь оказался на площади.

Митинг закончился, но праздничная часть еще продолжалась. Над площадью пролетела неспешная «этажерка», за ней развевалась ленточка: «Санкт — Петербург». Три самолета появились со стороны Адмиралтейства — спортивные; пролетев над Александрийским столпом, они оставили за собой ядовито — оранжевый, по-своему, декоративный след. Некий комментатор провозгласил торжественным голосом: «Дорогие санкт — петербуржцы! Мы впервые видим это зрелище. Над Дворцовой площадью самолеты! Ура!» «Урааа!» — ответили рожденные не летать и летать не рожденные.

Между тем самолеты уже возвращались. Теперь были выброшены листовки, ветер относил их за ограждения. Толпа подалась по направлению ветра — в сторону Зимнего, уплотнилась. Некоторые сумели схватить. Я — нет. Обладатели листовок, не скрывая радости, показывали обделенным:

«Сохраните эти листовки на память об этом дне!» — с необыкновенной торжественностью зазвучало над площадью.

Мне задали импульс, и через несколько минут я очутился около Марсова поля. Не дожидаясь трамвая, побрел в сторону Сенной — к дому. Какие-то люди тусовались на ступеньках Инженерного замка, стоял рядом автобус телевещательного ведомства. Я вспомнил, что тут был обещан живой Петр I в камзоле, он всех самолично сегодня поздравит.

Из булочной на Садовой высовывалась огромная хлебная очередь. Прыгал, крича, сумасшедший карлик напротив Гостиного и бил по струнам гитары ладонью. К нему привыкли. Собирали подписи. Продавали дешевые гороскопы.

Зачем-то я повернул на Невский. Какая-то все — таки сила меня все время тянула к Дворцовой. Теперь я оказался в потоке желающих послушать концерт. Погода портилась, моросило.

Прокламации за тридцать копеек я не купил, хотя и просили. Не понимаю: почему прокламации надо обязательно продавать? Тут, за аркой, стояли троцкисты. Узок был круг этих революционеров — человек пять, зато за их спинами — Маркс, Ленин, Троцкий и Че Гевара, правда, разноформатные и черно — белые.

Рядом топтались анархисты под угольным знаменем, они тоже держали что-то печатное. Один в черной папахе в порядке дискуссии наскакивал на пенсионера: «Имейте в виду, я профессиональный историк!»

Поклокатывало небольшое собрание у Александрийской колонны. Те, кто сегодняшний день считал не праздником, но днем скорби, говорили о преступлениях большевиков. Но вот грянула музыка, начинался концерт. Публика, предпочитающая развлечение трауру, переместилась поближе к Пьехе и Кобзону — напротив Зимнего дворца десятками прожекторов освещалась эстрада.

Я уходил, когда выступали куплетисты. Пели об актуальном, приплясывая. Один начинал, другой подхватывал. Вроде: «Не хватило курочек…» — «Но нашел окурочек…»

Еще посмотрел наверх, задрав голову. Ангелу в лицо светил прожектор. Стемнело.

В троллейбусе играли в молчанку.

Шарахнула шутиха во дворе. Дворничиха ответила на запуск бранью, но столь нечленораздельной, что можно было принять за приветствие. Я поднялся по лестнице и обнаружил в дверях записку: «Дорогой друг! Где вы? Надеемся, вы не забыли о нашем скромном торжестве. Ждем с нетерпением. Ваши Друзья». — Засунул в карман, скомкав.

«А я думала, ты уже там…»

Обернулся. «Три часа на подоконнике…» — Она отделилась от подоконника, от батареи, спускалась ко мне — легкий плащ и сумка на плече, и чемодан стоит на ступеньке.

«Юлия? Ты откуда?» — «С Мальты». «С чего?» — «С острова Мальта — с чего! Остров Мальта в Средиземном море, не знаешь?»

Увидел бирку «Аэрофлота».

«Ты там… что делала?» «Это ты что тут делаешь?.. Ты!.. Ты зачем ей билет отдал? Я тур в лотерею выиграла! И ты выиграл!.. Оба — по туру!.. У тебя что — нет головы?» «Спокойно!» — мелькнуло у меня в голове, словно в доказательство ее наличия.

Голос Юлии был с хрипотцой, простуженный. «Меня до семнадцатого не ждут… Я досрочно…» — И руки холодные, ледяные. А сама — сама загорелая.

А сам… а сам — головой, головой: сегодня-то будет какое?.. Седьмое!

«Ну ты откроешь когда-нибудь или нет?.. Отпусти… Ведь правда, замерзла…»

Пока, торопясь, открывал французским ключом, снизу соседка тоже открыла. Вышла под нами на лестницу выбросить мусор в бачок и громко сказала кому-то — да был ли там кто? — кому-то несуществующему последнюю новость: «Ульяновск-то переименоваться хочет!.. В Ленинград — на — Волге, блин горелый!» — и дверью хлопнула.

Ленинградский комар — мутант, прозванный в народе подвальным, потому что лишь там, в ленинградских вечно залитых водой подвалах, могло уродиться такое чудовище, — этот ночной террорист, обитатель теперь уже всех этажей, от нижнего и до мансарды, хитрый, осторожный, коварный, с каким-то диковинным кишечником, или что там внутри у него? — длинноносый, ненасытный — мелкий, зараза, но злой, — он пил ее кровь, негодяй.

Сумрак лиловый наполнял комнату, тускло светилось окно. Уже давно отгрохотал во дворе мусорщик помойными баками. Трамвай скрежетал, огибая Сенную.

Я проснулся от холода, она стянула с меня плед во сне, но не накрылась им, а сбила в комок, плед был зажат у нее между колен. Она спала ко мне спиной — на боку, съежившись; зацепила край пледа правой рукой и подтянула к самому подбородку. Эта правая — была теперь нижняя. Другая же — левая, в данном случае верхняя, — та, согнутая в локте, лежала на ее лице, словно защищала глаза от яркого света. Яркого света не было и не предвиделось.

Я не мог понять, дышит ли она. Понимал, что дышит, потому что нельзя ведь совсем не дышать, но она дышала так неприметно, что я, склонясь над ней, сам невольно затаил дыхание.

Снится ли тебе что-нибудь, красавица, в столь замысловатой позе? И не чувствуешь ли ты, как я тебя рассматриваю?

Шевельнулась. Холодно, да? Я подумал: мурашки, — но они были крупные, слишком крупные для мурашек, и я увидел, что прихотливый узор на лопатках — никакие там не мурашки, а след недавней борьбы все с тем же узорчатым пледом.

У нее почти не было родинок на теле. Были, но редкие. Рука, откинутая на лицо, весело и бесстыдно открывала подмышечные просторы, там-то и красовалось на склоне выбритой ложбинки сразу созвездие из четырех родинок… Трех! Одна была — вот я и застукал его! — мимикрирующий комар, сволочь какая … Он уже давно вонзил сладострастный нос по самое основание, он осваивал территорию, мною еще не открытую (ну а ты, ты-то неужели не чувствуешь, с нежной кожей своей?..), тулово его потемнело, набухло и едва заметно подергивалось. Наслаждаясь, он потерял бдительность.

Я боялся разбудить ее грубым прикосновением пальцев, а потому медленно поднес к негодяю руку и аккуратно взял его сверху двумя — большим и указательным. Даже не дернулся, даже не попытался вытащить нос. Капелька крови, упав, покатилась по коже и, не достигнув груди, быстро иссякла.

«Не щекочись». — Она повернулась на спину, смотрела на меня большими глазами.

«Я убил комара». Сказала: «Ревнивец».

Плед умудрился и здесь отпечататься — и на животе, и на груди. Мелкозернистая елочка, зигзагом.

Она потягивалась. Елочка расползалась, раздваивалась.

Ладонь моя еще не знала, на какую ей лечь. Выбрала правую. Мягкая кнопка податливо вжалась. Узор пледа читался пальцами. «А ведь кусаются только самки», — мелькнуло в мозгу из какой-то статьи про кровососущих. Но мысль развить не успел. Она обняла за шею меня, притянула.

Ну и вот, говорю: с толку сбитое, с ритма сбитое время — отступило на какую-то постоянную счастья, не выражаемую ни в часах, ни в минутах… Один, два — и много… Как у тех туземцев, только еще хуже: были всего-то вместе 2 (два) дня пока, а дням уже потеряли счет.

И позавчера так же было давно, как было давно шесть лет назад, когда повстречались мы шесть этих лет назад — при не до конца осмысленных обстоятельствах — у художника Б., в мастерской, в шумной и пестрой компании. Позавчера. В другую эпоху.

А вчера? День вчерашний, завершился ли он? Или все еще длится сегодня? Я боялся очнуться, боялся потерять ощущение ошеломляющей безотчетности, беспричинности, нелогичности, невозможности, ощущение веселой нечаянной бестолковости, дури, словно взял да и обманул злую реальность. За что же мне подарок такой? — но не задавай вопросов, молчи и не думай, — не за что, просто так — без мотиваций, без предпосылок, без вопрошаний — как с неба свалилась и теперь ходит по не твоей квартире в твоей длинной застиранной рубашке, переставляет стулья, что-то двигает, заваривает чай. Мало тебе, отвечай?

Нет, вполне достаточно. Потому и не было Мальты. То есть была где-то там, в Средиземном море, и чемодан тоже был, хотя и был не до конца распакован. Просто их не должно было быть, ни Мальты этой нелепой, ни чемодана, потому что Мальта, подумай — ка сам, — это уже перебор, большой перебор; быть должно, что должно быть, — оно и было.

Так же как перебор в смысле веса (и смысла) тащить за границу «Графа Монте — Кристо», причем оба тома. Зачем? Из библиотеки, поди, просвещенного мужа, ну конечно: Киргизское государственное издательство, Фрунзе, 1956, а вот и печать: «Библиотека кабинета политпросвещения, Смольный».

Первое время (часы?) мы почти не разговорили и, уж точно, избегали касаться отвлеченных тем, всяких там рискованных областей, где и шагу нельзя шагнуть, чтобы не наткнуться на причины — следствия и отрезвляющие несоответствия. Мы просто трахались, как сумасшедшие — подолгу и много. И, словно отвоевывая себе зачем-то пространство — метр за метром, бессовестно самоутверждались в разных концах чужой квартиры.

Запах чужой комнаты сразу же уступил запаху ее духов, воздуху нашей близости.

Мы не выходили из дома. На случай голодной зимы Екатерина Львовна запасалась консервами, атлантической сайрой в масле, китайской тушенкой, майор — отставник успел к тому ж натаскать вермишели, хранилась на полке между дверей в металлических банках.

Екатерина Львовна простит. Майор — отставник поймет.

Должна простить. Должен понять.

В эти дни мы были до крайности неприхотливы.

Звонок. Юлия — за руку: «Это Долмат!» — «С чего ты взяла?» — «Узнаю по звонку. Не открывай. Нас нет». Нас не было. Мы затаились.

Что Долмат, я не верил.

Шаги затухали на лестнице. «А что он здесь позабыл? Тебя ищет?» — «Ну нет. Он знает, где я». — «Где?» — «На Мальте», — неохотно ответила Юлия.

Меня чуть — чуть иногда ведет, но, когда зашкаливает, я тверд: не надо, не усугубляй. Пусть. Жизнь не должна казаться бредом. Жизнь должна казаться жизнью.

«Знаешь, я подумала, она похожа на сон… Как будто снится тебе, а потом забывается …» Я не понял: «Она?» — «Музыка… Твоя музыка… Которую ты не способен выразить».

А еще я сказал: «Да у тебя же бешенство матки, счастье мое». Она сказала: «Ты сам маньяк».

Был ли там действительно Долмат Фомич или кто другой, сама действительность позвонила нам в дверь, и я не мог ее более игнорировать. Мы сами не заметили, как вновь обрели способность выражаться иногда даже вполне распространенными фразами. Хотелось бесед.

Угрызений совести я не испытывал, но все же некоторый дискомфорт присутствовал. Получается, я любовник жены своего благодетеля. Сразу дыхнуло Х I Х веком. Будуар, трюмо, шелка…

Было что-то ненастоящее в моем «получается». Нехорошо. Несообразно. «Ты часто изменяешь Долмату?» (Разговор на кухне — за чаем.) «Постоянно». — «И с кем?» — «Ни с кем» (Расфасован рязанской фабрикой № 2. «Грузинский». С большими чаинками.) — «Ни с кем — это, наверное, мысленно, да?» — «Нет». Пьем из стаканов, обжигаемся. (Екатерина Львовна продала чашки и блюдца.) «Наверное, в ванной или как?» — я допытывался. «Много будешь знать, скоро состаришься».

Ночью она порывается рассказать мне свою историю.

«Мы жили на Васильевском острове с мужем, на Второй линии, в двухкомнатной квартире. Может быть, ты помнишь Леню Краснова? Он был у Женьки на тридцатилетии, помнишь — тогда?»

Нет, я не помнил. Я вообще плохо помнил, что было на том тридцатилетии. «И я тоже, — сказала Юлия. — Но он был. Я с ним потом и сошлась». «С кем?» — «С Леней Красновым, я тебе о муже рассказываю. Через год после Женькиного тридцатилетия». — «А», — сказал я, не сильно вникая.

О давнишнем ее муже мне было не очень интересно, просто мне нравилось, как она рассказывала. Мне все, что она делала — что бы она ни делала, — нравилось — как. Как ходила, как ела, как пела (иногда она пела), как листала своего потрепанного Дюма, как смотрела на меня (или не на меня как смотрела), как улыбалась, как хмурилась, как старательно перебинтовывала мне порезанный палец, как одевалась — изящно, как раздевалась — легко, или — как в данный момент — как рассказывала обстоятельно не важно что, накинув, потому что «у вас не топлено», одеяло на плечи, зачем-то обнимая подушку и сидя у меня в ногах, как та голая кошка, не помню, египетская, а я, значит, лежал, изогнув, должно быть, очень неестественно шею, упершись в стену затылком, и все разглядывал ее — естественно и завороженно.

«Не держи голову так, будет второй подбородок». Я повиновался — и сдвинулся.

Время бесед. «Ну так вот. Мы бы все равно разошлись, рано или поздно, я уже тогда это чувствовала. А прожили мы с ним три года».

Чуть было не спросил «с кем?». Сообразил сам, сопоставив.

«Сначала было все хорошо, потом у него крыша поехала, забросил ботанику, решил грести лопатами деньги». Ну да, муж. «У него был приятель в Москве, сейчас он в Германии, а тогда болтался между Москвой и Кельном. Матрешки для иностранцев, шкатулки, ложки деревянные, всякая чушь сувенирная, у него точка была на Арбате, сначала одна, потом две, а потом он придумал картинную галерею открыть, так ее называли… одну из первых… Снял квартиру в центре, обошел художников, они ему картин понадавали, он их там все развесил, стал ловить иностранцев. Привел одних, привел других. Все распродал. Получил кучу денег». — «Муж?» — «Приятель мужа».

Я плохо вникал.

«У мужа все круче было. Сейчас расскажу… Ну а потом ему показалось мало быть… этим… менеджером, решил сам стать художником, а сам никогда даже кисточки в руках не держал…» — О приятеле. Я понимал.

«Нанял студентов из художественного, дал им краски, сам на холсте размечал, что и где изобразить, а они ему красили. Горбачев, Ленин, Кремль, шестеренки, будильники, винтики, гайки, русалки на ветвях, муравьи всякие, бабочки, все что хочешь, цветочки, паучков особенно много было… С других картинок срисовывали. Или просто проектором наводили на холст какой-нибудь слайд — и понеслась! Такой суперкитч невероятный. Ужасно. Я видела. А он еще сам подправлял потом, своей рукой. Нарочно уродовал, залеплял, портил, пачкал, загаживал, я видела эти шедевры… И ставил подпись размашистую. И знаешь, что он сделал? Он умудрился издать каталог всей этой гадости, отправить ее всю целиком в Германию, сам туда съездил, как великий художник наших дней, да еще двух рабов с собой прихватил, которые ему прямо на месте что-то там изображали, устроил выставку и всю мазню продал оптом. Вот так. Ты меня слушаешь?»

Нет. То есть да. Да, слушаю (слушал). Продал оптом. Как раз был пик интереса к нашей стране. Арт — бизнес. В своей первобытной формации. Все тогда так и начиналось — примерно.

«Он и совратил моего Ленечку». Мужа. Ага. Заметив, что я оживился, сочла нужным добавить: «В переносном, конечно, значении».

История с ее Леонидом оказалась, и верно, невероятной. С первых же слов.

Я попросил помедлить с рассказом, нашел в себе силы встать и пошлепал босиком по холодному полу в сторону стола. У нас была не допита мадера из майорских заначек.

По правде говоря, я не ожидал, что во мне что-нибудь екнет сегодня — еще. Но, когда возвращался к Юлии (от стола) с емкостью вожделенного напитка, екнуло, екнуло характерно — ибо умудрился взглянуть на нее, на Юлию (который уже, получается, раз в эту ночь?), новым опять — таки взглядом. И себе удивился приблизительно так: «Йой, — подумал, — йой — йой». — Кошка египетская.

Она поставила стаканофужер на колено, так что он возвышался теперь на уровне ее подбородка. Стаканофужеру по физике надлежало упасть, но не падал, держался. Она продолжала. А я лег, скривив шею, как прежде. И слушал.

Итак — он — бывший ботаник — по наущению своего московского приятеля — решил — стать — скульптором. — Скульптором — sic!

Многоопытный московский приятель взялся через кого-то в Германии организовать там у них и продать (что главное: успешно продать!.. всю, целиком!) большую выставку работ из бронзы. Безумные деньги. Слишком безумные деньги! И лежат под ногами — почти. Он, разумеется, знал, многоопытный московский приятель, механизм безвозвратного вывоза, однако по бумагам возвратный — хоть костей динозавра! — чего бы то ни было! — был бы только объект. Была бы выставка только — любых работ. Из бронзы. И новое имя. Своего человека. И он убедил своего человека — Леню, бывшего ботаника, бывшего Юлиного мужа, — сделаться скульптором.

С фужером на голом колене. (Стаканом.)

А как?

Элементарно. (Отбросив подушку и увлеченно.) 1) Необходима собственно бронза (в то время у нас довольно дешевая). Обыкновенный лом — для литья. Водопроводные краны, сочленения, переходники, их делали тогда из латуни и бронзы. («Я еще, дура, сама с ним ходила, покупала у водопроводчиков на Сенной…» — «Вот как? так ты тоже сенная?») 2) Необходим воск — для болванок. 3) Необходимо с помощью папье — маше снять маски не важно с чего, хочешь — с гипсовых пионеров…

Вместо «зачем?» я спросил: «Яблоко хочешь?» — «Да». Захрустев: 4) Арендовать какую-то центрифугу. Этакая печь, страшно дорого стоит — для плавки. Их будто бы в городе две (из доступных)… 5)… 6)…

«А что должно получиться?» — «Что получится, то и должно. И чем аляповатее, тем лучше. Нечто концептуальное. С ярко выраженными дефектами. Как бы литье слабоумного».

Я представил.

«Второе дыхание бронзы». — Юлия выпила половину.

Тщетно пыталась она Леню вразумить. Он увлекся безумной идеей. Залезал все дальше в долги. Скупал у водопроводчиков бронзу. «И таскал ее домой, представляешь? Продал мою шубу, в апреле, за копейки. Ему нужны были деньги на центрифугу. Он торопился …» — «И ты разрешила?» — «А что я могла поделать? Я же говорю, у него поехала крыша».

Бедная Юлия! «Понимаешь, он всех убеждал, что он скульптор. Гениальный скульптор. В конце концов убедил в этом себя. Он был уверен, что создаст нечто необыкновенное — как только представится возможность».

Но до центрифуги дело не дошло. Леня вышел на некую общественную организацию. Показал заинтересованным членам правления фотографии якобы своих работ и, к сожалению (не к моему), не был своевременно уличен в подлоге.

Ни много ни мало ему заказали большой бронзовый бюст — требовалось увековечить память некоего авторитета. И он согласился увековечить! И получил деньги, крупные деньги — аванс и на расходы!

Потом поехал в Москву за технологическими инструкциями к своему многоопытному приятелю и, не застав его дома, отправился — куда бы я думал? — да на ипподром, где и проиграл все до последней копейки, поставив не на ту лошадь. Чужие деньги.

«Невероятно. Как же ты жила с таким, Юлия?» — «Сама не знаю. Я ведь тоже немножечко авантюристка, но все — таки не до такой степени. Слушай, что дальше». — Ставит на пол фужеростакан, потянулась через меня бросить в пепельницу огрызок, я поймал ее рукой за плечо, попытался обнять (чтобы спасти равновесие), но она легко увернулась, стремительно выпрямившись, — ей закончить хотелось историю.

«И вот приходят. За долгом. Долмат, казначей и еще трое амбалов. То, что Долмат и казначей, я потом узнала. Помню, меня поразило ужасно, что Долмат был с тростью и в тройке, а казначей в задрипанном джемпере с нарукавниками, какие-то такие киношные оба… Ленька, конечно, струсил, оправдываться стал. Казначей с амбалами его на кухню увели, „поговорить“. Я стою у окна…»

«Ты красивая, Ю.»

«Я стою у окна, — повторила Юлия, Ю. — Долмат в кресле сидит, на меня смотрит, как ты… внимательно… и спрашивает: „Вы жена Леонида?“ Я говорю: „Да“. Он: „Я вам сочувствую“. Ну что ж, пусть сочувствует. Молчим. Он: „Меня зовут Долмат. (Вот когда.) Ваш муж нас не представил. А как ваше имя?“ Говорю: „Юлия“. Он: „Вы не бойтесь, Юлия, мы люди интеллигентные“. Тут возвращаются все пятеро — казначей, три амбала и мой, вроде живой, но очень расстроенный. Казначей говорит: „Для начала опишем все, что есть“, — и смотрит на мебель. А на подоконнике лежала колода карт Ленькина. „Так вы, значит, игрок, милейший? — говорит Долмат, поднимаясь. Подходит к окну, берет колоду и неторопливо тасует. — Предлагаю игру. Вы тащите карту. Если красная масть, я беру на себя весь ваш долг и еще плачу вам от себя половину. Если черная — Юлия будет моей“. — „Это как так?“ — спрашиваю, а больше и сказать ничего не могу. Обалдела. Казначей: „Опомнитесь, Долмат Фомич, вы с ума сошли, не делайте этого!“ И тут Ленечка мой: „Я согласен, — говорит, — играем!“ — А мне: „Будь спокойна, я выиграю!“ Ну, я вышла из комнаты. Через несколько секунд он следом, белый как молоко: „Прости, я проиграл все. Включая тебя!“»

Юлия замолчала. Драматизм последних слов произвел на меня неожиданно сильное впечатление, даже слишком сильное. Драматизм долматизма. Я не выдержал и засмеялся. «Ты не веришь?» — спросила Юлия удивленно.

Тело мое лишь вздрагивало в ответ. Сначала я смеялся в подушку, отвернувшись от Юлии, но потом сел рядом с ней, хотел обнять — куда там! — спазмы не позволяли!.. Меня всего скрючило. «Но почему?» — удивлялась Юлия.

Я чуть не рыдал. Давно меня смех так не мучил. Она тоже стала смеяться. Ей стало весело — оттого что я не поверил ей. Это, наверное, действительно очень смешно: я ей не верю. Мы смеялись, то отворачиваясь друг от друга, то сталкиваясь лбами.

Наконец обнялись, насколько это могут смеющиеся. «Почему?.. почему?..» — все еще не унималась Юлия. «Извини… но я… хорошо знаю… Долмата…» — «Ты?»

Я. Я ласкал ее ухо. Я. Я знаю Долмата. Пробовал зубами мягкую теплую мочку, отнюдь не смешную.

«Ты не знаешь Долмата совсем… Он умеет быть разным». — Серебряная сережка выскользнула из моих губ, мы соприкоснулись носами.

«А ты бы хотела… чтобы я взял и поверил… что ты взяла вот так… и позволила… вот так… себя проиграть… или выиграть?» — «Что же в этом особенного?.. Почти все женщины, которых проигрывали мужья, с легким сердцем шли к победителям…»

Словно мурлыкала — приводила бесспорно достоверные исторические примеры — сбивчиво и торопясь, но все же упорно упорствуя в своем желании высказаться: героинь помянуть поименно вопреки вкрадчиво — наступательным действиям с моей стороны.

В этот раз мы были чересчур болтливы. Вместе и уронились.

«Бюст из бронзы, — спросил я зачем-то, — он чей?.. для кого?» Прошептала: «Терентьева бюст».

Мы прилипли друг к другу, сплелись и больше не занимались бессмысленными разговорами.

Под утро мне приснился сон… Скалистый остров…

Надо открыть. Итак, это случилось утром; то, что случается утром, менее всего походит на сон. Надо открыть, Юлия. Звонок. Не открывай. Нет, надо открыть, Юлия. Зачем? Ну как зачем? разве не надо? А ты думаешь, надо? А разве не надо? А ты думаешь, да? Да, Ю. Она спряталась у меня на антресолях. Меня нет. Я отворил дверь, и действительно — он.

Нет, просто если звонят, надо открыть. Вот и вся философия.

«Наконец-то, — промолвил Долмат Фомич, войдя и сняв шляпу. — Слава Богу, нашел. — Он повесил шляпу на ручку двери (перед отъездом Екатерина Львовна продала вешалку). — Я уже испугался за вас».

Я молчал. Не надо за меня пугаться. «Где же вы пропадаете? Почему не посещаете наши обеды? Зачем вас нет вместе с нами?» Молчу. «Плохо, голубчик, — стыдил Долмат Фомич, — мы к вам с открытым сердцем, а вы?.. Вы нас игнорируете… Ведь это так называется… игнорируете!.. После всего, что между нами произошло… („А что, собственно, между нами произошло?“) …так поступаете с нами?.. Ай — яй — яй. Вы же член Общества, Олег Николаевич!»

Мы стояли в прихожей. Он ждал, что я скажу. Ничего не скажу. «Ну ладно, ладно, не обращайте внимания … Это я вас, как старший товарищ… Должен ли я как старший товарищ? — засмеялся: мол, должен. И добавил серьезно: — Я ведь вижу ваш рост».

И, подумав, сказал: «Мы ведь все, Олег Николаевич, видим… Какой вы духовной жизнью живете… — Обвел взглядом прихожую. Но почему в этой квартире?»

Странный вопрос. По идее мне следовало извиниться за то, что у нас не убрано. «Нет, я не затем пришел, чтоб вас упрекать. Я к вам по делу, как вы сами, наверное, догадались. Видите ли, временно отсутствует курьер, помните нашего курьера?.. Так вот я за нее. Лично вам — из рук в руки. Никому не доверил. Сам. Сам принес». — Он достал конверт.

«Что это?» — произнеслось мною. «Приглашение. На заседание. И не говорите, что не сможете прийти!.. Мы ждем вас». Я промычал: «Мммм». — «Никаких „мммм“. Придете, вы обязательно придете. Вы нам нужны. А мы нужны вам. Вы многое поняли и поймете еще больше. Как вы все — таки похудели!.. Совсем себя не бережете!.. Вы опять ничего не едите!»

«Ем», — сказал я машинально.

Он положил руку мне на плечо, дружески сжал, я отстранился, я спросил неприветливо, почти зло: «Наверное, кофе хотите?» У нас не было кофе, был чай. Он не хотел. «Нет, не буду вас отвлекать. — Однако прошел в комнату. — А хозяйка-то где? — И, не дожидаясь ответа, Долмат Фомич выдохнул: — Ах, да! Извините».

Что «да»? Что «извините»? Мы оба смотрели на лестницу, на антресоли.

Ну? Чихни, кашляни, шевельнись, урони пепельницу, она лежит на матрасе. «У вас мыши?» — «Нет, это я, Юлия». — И вышла бы, спустилась бы вниз. — «Прости, Долмат, ты сам все видишь. Вот так». И он бы увидел. Вот так. А я бы сказал: «Долмат Фомич, хватит ломать комедию, мы не хотим вас обманывать». И: «Это любовь?» — спросил бы он. «Это жизнь», — я бы ответил.

«Послушайте, жить в этой квартире вам никак нельзя. Вы достойны других жилищных условий. — Долмат Фомич брезгливо оглядывал стены, пол, потолок. — Надеюсь, вы порадуете нас новыми кулинарными изысканиями. Общество ждет от вас изысканий. Мы вас любим и бережем. Будьте уверены, мы поместим ваш опыт в очередной номер газеты».

«А что, — не выдержал я опять, — хоть один номер газеты вышел уже?» — «Нет. Пока еще нет. Но ведь главное — не газета, а идея газеты. Мы все вместе работаем на идею. А вот это аванс».

Он достал еще один конверт, положил на стол, жестом остановил во мне безотчетный порыв осуществить высказывание и снова стал сокрушаться:

«Почему я раньше к вам не приходил? О чем я думал? Нет, нет, это никуда не годится. Значит так, милейший, вот ключи от квартиры. У нас неплохая квартира пустует, закреплена за нашим Обществом. Будете там жить и работать.

Я сейчас вам адресок напишу… Сразу бы так… Вторая линия, Васильевский остров…»

Я ощутил себя телеграфным столбом. Что это у меня в кулаке? Ключи. А вот и листок из блокнота. «Извините. Позвольте. — Он забрал, положил в третий конверт и вернул мне в конверте. — Мы должны помогать друг другу. До свидания». — Ушел.

«Васильевский остров, Вторая линия, д. 11» и даже номер телефона… Зачем-то я стал складывать цифры.

Вышла Юлия или вошла. «Эту я знаю, хорошая, с обстановкой. Весной был ремонт. — Она зевнула, не выспалась. — Мы хотим, то есть они хотят оборудовать ее под офис, под редакцию… Ты дверь не закрыл. — Щелкнула замком, закрыла входную дверь за мужем. — По секрету, Олежка: эта газета никогда не выйдет».

Мысленно я спросил: почему?

«Странно, почему же я сама не вспомнила, у меня ведь тоже есть ключи. Теперь у нас оба комплекта… А там ведь можно жить! Вот здорово!»

Я внимательно глядел на нее. У нее были желтые зрачки. Зрачки, а в них что-то желтое. Это футболка моя желтая, она отражалась в зрачках. Я подумал в желтой футболке, что совсем не знаю ее. Совсем. Я спросил: «Ты кто?» Она ответила: «Юлия».

А теперь скажи, что это не сон. И что не было разговора того, еще на этой, Екатерины Львовны, квартире: о Долмате Фомиче я расспрашивал Юлию, она отвечала, я, пугаясь ответов, просил замолчать — и опять вопрошал.

«Как ты можешь такое сказать о себе?»

Потому что она не о нем, о себе говорила.

По ее-то словам выходило сейчас, что никого у нее почти что и не было. А конкретно: я примерно четвертый — шестой. «Врешь. (Не сходилось. Ничего не сходилось. Я же помню ее у художника Б.) По тебе десятками сохли. У тебя любовников было… Ты…» — «Вот и не так».

Как же не так? Если так.

«Он хороший, он добрый, он благородный…» — Позлить захотела меня?.. Потому у Долмата она Фомича, что лишь он, благородный, один взять такую ее согласился.

«Какую такую?» — «Ну, посмотри на меня, протри глаза, я же уродина». — «Ты???» — «Неужели ты не видишь ничего? Посмотри, какой нос у меня, какой подбородок, сплошная диспропорция, посмотри, как глаза расставлены!..»

Я видел. Что-то было такое и с носом ее, и с ее подбородком, и с расположением глаз, и с тем, что она называла сплошной диспропорцией, но ведь это же все — таки шарм, разве не так?! Неординарность. Изюминка.

«Меня словно карикатурист нарисовал, таких не бывает в природе!..» — «Слушай, Ю., а ты идиотка!» — «И к тому же хромаю. Не замечал?»

Не замечал. Я: «Скажи, что еще заикаешься!»

«Во всяком случае, у меня трясется голова, — сказала Юлия очень тихо. — С детства. Синдром навязчивых движений». И верно, голова у нее в самом деле тряслась, но чуть — чуть, совсем незаметно. Если это и синдром, то не ярко выраженный, почти изжитый. Может, в детстве сильнее тряслась. А сейчас она как будто мысленно соглашалась, когда ей что-нибудь говорили, или, напротив, как будто не соглашалась, потому что как будто не слушала, а думала о своем, или как напевала про себя какую-то нехитрую мелодию. И то — когда приглядишься. Я приглядывался. Она не обманывала. Ну и что? Разве у меня самого не трясется?

«Нет. У тебя — нет. А вот руки трясутся. Когда наливаешь».

И с хромотой то же самое — едва заметно. «Зачем ты мне все это сказала, Ю., зачем?» — «Чтобы ты не думал, что я Долмату не пара. Не такой он и старый, ему сорок два. Он просто выглядит старше». — «Я бы дал ему пятьдесят». — «А мне?»

Двадцать четыре.

«Двадцать пять», — сказал я, надбавив.

«Тридцать семь, дорогой». — «Не шути». — «Возраст женщины выдают шея и руки. Посмотри…» — И она показала мне то, что выдавало ее тридцать семь.

Тридцать семь — с половиной!

«Ты ослеплен. (Резюме.) Ну да ладно. Давай поедим».

Ей есть захотелось. Она послала за хлебом меня. Я пошел. Я пошел.

Я пошел.

Удрученный, смущенный и ошарашенный, я спустился вниз на известное, но не мне, число этажей, потому что, четное или нечетное, в голове моей оно так до сих пор и не зафиксировалось. И вышел во двор. И оказался на улице, на Садовой. И задышал я ее сырым знакомым воздухом.

А на стене газета висела, и узнал я, что многое произошло, пока был я там, наверху: президент России попросил дополнительных полномочий, Украина решила уничтожить ракеты, а на территории кооператива «Улей» в Зеленогорске неизвестный маньяк зверски убил 130 кроликов, цена каждому кролику 100 рублей. И приглядевшись, обнаружил я, что газета эта несвежая и весьма, а стало быть, и события тоже весьма, и не было свежести в них, новизны, и какая мне разница, если все так, было так или не так и когда, раз не помню я точно, какое сегодня число, и если серьезно не интересуюсь ходом новейшей истории?

А еще я увидел, что живет Сенная, как и жила, пошевеливаясь, поколыхиваясь. И народ в отсутствие трамвая брел толпой по трамвайным путям, обтекая бетонный забор. И проходил я сквозь вязкую барахолку, и принадлежал я медленному людскому потоку, и предлагали мне купить то пистолет Макарова, то сковородку, то валенки, а я целенаправленно шел за хлебом.

А в булочной я узнал, что выпущена купюра 200 рублей и 200 рублей похожи на фантик. А беззубый старик у входа в метро, пьяный — пьяный, кричал: «Продаю женщину за три ру — бляааа!.. Продаю женщину за три ру — бляааа!..» — и держал ее за руку, подругу свою, чтоб не упасть, тоже пьяную — пьяную и без зубов, и никто не хотел покупать.

И подумал я о Юлии, поднимаясь по лестнице, что Юлия — это мое сновидение. И что нет ее в самом деле в природе. И понял я, что никто не откроет мне дверь, если я позвоню. И я не звонил, а достал ключи и был печален.

Но открылась дверь без меня и без всяких «кто там?», и стояла Юлия в моей на две пуговицы застегнутой рубашке, молодая, красивая — с подбородком своим, глазами и носом.

Профессор Скворлыгин: «Какой же вы все — таки молодец! Порадовали, порадовали нас, голубчик. Ваш рецепт очарователен! Надо же, миноги!.. запеченные в слоеном тесте!.. Безукоризненный вкус!»

«А литературный пример? — воскликнул Долмат Фомич. — „Граф Монте — Кристо“!.. А?! Вот эрудиция!»

«Мастер литературной подачи, — согласился профессор. — Признанный мастер».

«Положа руку на сердце, я очень боялся, что вы придете к нам с рецептом, как бы это выразиться поделикатнее… мясного блюда».

Зоя Константиновна: «Фу, фу, мясо!..» (Ее передернуло.)

Долмат Фомич: «Нет, это рыбное! Он принес рыбное!»

Кулинар Мукомолов: «Рыба — не мясо. И даже не птица!»

Профессор Скворлыгин: «К тому же миноги — не совсем рыба. Громче скажу: совсем не рыба! Всего лишь рыбообразные. Примитивные позвоночные, представители древнейшего класса…»

Кулинар Абашидзе: «У них есть кости?» — «Нет. Только хрящ. Я бы мог прочитать целую лекцию о миногах». — «Тем более я потрясен! — не переставал восхищаться Долмат Фомич. — Что же это такое, объясните мне? Врожденный такт? Интуиция? Я ведь ему не подсказывал, он сам!»

Кулинар Александр Михайлович Резник: «Если бы Олег Николаевич представил рецепт строго вегетарианского блюда, я имею в виду, по высшей категории строгости — сыромятное что-нибудь или хотя бы с допуском яиц и молока, я бы, знаете, насторожился. Но тут соблюдена непосредственность перехода, этакий жест преемственности!.. По-моему, очень изящно. Господа! — И еще громче: — Господа! Внимание! Я поздравляю Долмата Фомича от лица всего нашего Общества, вы мне предоставляете такое право, не так ли?»

Голоса: «Конечно, конечно!.. С превеликим удовольствием!..»

А. М. Резник: «Долмат Фомич! Поздравляем вас! Вы настоящий наставник!..»

Зоя Константиновна: «Спасибо, Долмат».

Долмат Фомич: «Ну что вы, друзья … я тронут… только я ни при чем… Его поздравляйте».

Со мной был особый разговор — меня обнимали. «Итак, дорогой Олег Николаевич, вы уже сами почувствовали, кто мы и с кем вы на самом деле. На самом деле вы — с нами!» Сказав это, профессор Скворлыгин обнял меня с удвоенной силой и страстно поцеловал в губы. Профессор Скворлыгин пах морковкой и огурцом. Ему надлежало сказать главное.

«Сердце вам подсказало единственно правильный путь. Вы приблизились к раскрытию тайны. Так знайте, мы не просто Общество Кулинаров, мы Общество Вегетарианцев!»

Наверное, это покажется странным, но я нисколько не удивился. Я уже ничему не удивлялся.

Торжественное молчание длилось недолго. «Мы готовы ответить на все вопросы вновь посвященного». Были ли у меня вопросы?

«Вы говорите» вегетарианцы «… Пускай… Но как же тогда… помните?..»

Молчание. Все глядят на меня. «И потом тогда, в Союзе писателей?..»

Отвечал профессор Скворлыгин: «Это вынужденно. Чтобы не выделяться из общей среды. Из общей среды кулинаров. А шире — из общей среды библиофилов. Наконец, всех смертных, из их общей среды. Я ответил на ваш вопрос?»

«Мы едим мясо, не изменяя нашим вегетарианским убеждениям, — добавила Зоя Константиновна. — Едим без всякого удовольствия, с отвращением». «Что же вас заставляет скрывать свои убеждения?» — спросил я. «Устав и Традиция», — был мне ответ.

«Видите, — Долмат Фомич показал на присутствующих, — круг избранных все уже и уже».

Мукомолов загибал пальцы: «Пифагор, Сенека, Сократ, Шелли, Томсон, Мильтон, Шопенгауэр, Ричард Вагнер в последние годы жизни… они все были вегетарианцами».

«Мы никого не едим», — сказал А. М. Резник.

Профессор Скворлыгин: «А где вы были 7 ноября, 25 октября по старому стилю?»

Я не совсем понял вопрос. Какого года где был? Этого года? А где? Нигде. Шатался по городу. Потом с Юлией — дома. Ни один мускул на моем лице не выдал волнения.

«Мы вас искали, хотели, чтоб вы пришли, у нас был праздничный ужин».

И что же они отмечали?

«25 октября 1901 года, это по старому, а по новому стилю 7 ноября, Вегетарианское общество обрело свой устав — первое в Петербурге. Этот день мы традиционно отмечаем скромной, но праздничной трапезой».

«Ах, Олег Николаевич, — сказал Долмат Фомич, — не я ли вам говорил, если б вы чаще посещали наши обеды, мы бы с вами еще дальше продвинулись!»

Кто-то из вегетарианцев предложил исполнить гимн. Зоя Константиновна села за фортепьяно. Мне дали текст, я единственный, кто не знал слов.

Музыка А. К. Чертковой. Слова И. И. Горбунова-Посадова. Для пения с аккомпанементом.

Пели:

У меня нет слуха, нет голоса. Я лишь открывал рот, изображая пение. Остальные пели воодушевленно.

Потом меня чем-то кормили. Так я стал вегетарианцем.

Мне приснился Долмат. Мы плыли на корабле, он был капитаном. Юлия на верхней палубе качалась в гамаке. Она была в черных очках. Она сказала мне: «Иди».

И я вошел в каюту к Долмату. Я решительно хотел объясниться. «Долмат, надо поставить точку над i, — сказал я. — Я не хочу больше обманывать вас. Я виноват перед вами, но…» «Никаких „но“, — прервал меня Долмат, он вращал хрустальный дынеобразный глобус, похожий на мяч для регби, — вы ни в чем не виноваты, мой друг. Напротив, Олег, это я виноват перед вами. Я».

Я смотрел на хрустальный глобус, и глобус хрустальный, не похожий на земной шар, не будучи шаром, сбивал меня с мысли. «Помните, — продолжил Долмат, снимая резиновую полупрозрачную перчатку, и по мере того, как он медленно оттягивал палец за пальцем, сон по неизъяснимой неземной логике превращался в кошмар, — помните, вы дали мне книгу с печатью массажного кабинета? Так знайте, я возвратил ее вам с фальшивым титульным листом. Я подменил, это копия, вы не заметили, ксерокс. А настоящий титул (чувствую: крик подступает к горлу)… а настоящий титул мною похищен!»

Я открыл глаза. Я не кричал лишь потому, что не хватало воздуха. Ужас, охвативший меня, не находил объяснения. (Однажды я увидел во сне обыкновенного кролика, он выскочил из комнаты отца и помчался на лестницу, кролик и все — и это был сущий кошмар.)

Я встал, включил свет. Я нашел злополучную книгу. «Я никого не ем». Я — никого. Я открыл. Титульный лист был поддельный. Была ксерокопия.

В эту ночь больше спать не ложился. Юлия.

А пока она сама еще не проснулась и пока никаких экстравагантных идей ни в ее, спящую, ни в мою, бодрствующую, не пришло головы, я сидел на просторной евростандартной кухне и, томимый бессонницей, листал «Кулинарию».

Слово «евростандарт» лишь входило в обиход. Навесные потолки, изразцовый камин с мраморной продольной плитой, суперзеркало большим оригинальным осколком… Круглый стол в комнате для гостей был на редкость стеклянным и напоминал оптический прибор изрядных размеров, этакая внутренность телескопа. Больше всего меня забавляли кресла на колесиках: не вставая, можно было перемещаться из комнаты в комнату.

Но сюда, в просторную кухню с эффектом природных материалов, я пришел пешком, чтобы не разбудить Юлию. Сидел и листал. Обложка сталинской «Кулинарии» под светло — коричневый дуб удачно отвечала поверхности евростандартной, с деревянной окантовкой столешницы.

Изучал терентьевские пометы.

Вот он картофельным крокетам, запеченным с салатом, поставил на полях три с плюсом (3+).

В заметке «Борщ на овощном отваре» подчеркнул число калорий — 204.

Или вот: «Несмотря на в., ем сало». «Что такое в.? вес?.. вера?.. Не вегетарианство же, наверное?» (или как раз вегетарианство? Тогда забавно.)

Внимание! Пудинг рисовый (паровой). На полях запись: «Можно соус из черн. смородины. Вкусно и сытно. Подоплек одобрил». О чем это?.. Меня как водой окатило. Сладкий фруктовый соус заменить соусом из черной смородины разрешил не кто иной, как доктор Подоплек, невропатолог!.. Подоплек был знаком с Терентьевым? Это новость.

«Овощная неделя. Кожа чиста. Подоплек: +». Как я понимаю, Подоплек остался доволен?.. Подоплек, как я понимаю, пользовал Терентьева?.. Ну а как же, конечно: «Подоплек рекомендует». «Рекомендовано Подоплеком».

А вот прямо — таки дневниковая запись: «25.07. Взвесился: +1,5 кг. Поздравления наших». С чем поздравления? С тем, что поправился на полтора килограмма?

Чем дольше я листал «Кулинарию», тем таинственнее представлялась мне фигура Всеволода Ивановича Терентьева.

Особенно меня привлекла страница 6. Можно сказать, начало книги.

На обратной стороне листа (с. 5) помещалось воззвание «От издательства» с призывом посылать отзывы в Госторгиздат. Собственно, первый раздел «Кулинарии», озаглавленный «Основы рационального питания», начинался лишь на 7-й странице. Страница же 6-я — между «От издательства» и «Основами» — оставалась девственно — чистой.

Однако не совсем девственно. Тем она меня и заинтересовала, что кто-то когда-то покусился на ее чистоту. Я не сомневался кто: Всеволод Иванович Терентьев, это его почерк (насколько можно судить по следам карандаша, тщательно обработанным ластиком). Лупы у меня не было, и я в помощь глазам приволок из спальни настольную лампу, кажется, разбудив Юлию.

Осветив книгу до рези в глазах, я всматривался в следы стертого текста. Судя по фактуре повреждений бумаги, страница была исписана вся — сверху донизу. Сначала я подумал, что это рецепт чего-нибудь вегетарианского — или несколько даже рецептов, потому что текст явно делился на главки, — но, разобрав слова «человеколюбие» и «интеллигентность», понял, что ошибаюсь.

Нет, не рецепт. Не рецепты.

Худо — бедно, заголовки частей поддавались прочтению. Первые два: ЯСНОСТЬ ПЕРСПЕКТИВЫ, АНАТОМИЯ ПРЕДРАССУДКА. С третьим пришлось повозиться: НАШЕ КРЕДО. «Кредо», что характерно, а вовсе не «блюдо», как мне показалось вначале!

Прочитались и два последних: МЫ ЖДЕМ ПОНИМАНИЯ и ВОПРОСЫ ПРАКТИКИ.

Статья, вероятно. Чья-то. Терентьев переписал зачем-то. Но почему же в «Кулинарию»? Основательно уничтоженный текст прочтению не подлежал. Правда, ближе к концу рука стиравшего, должно быть, устала, здесь кое — что угадывалось. Букву за буквой я все — таки восстановил четыре строки.

Выписывал: «… Но мы ценим жертвенность как одержимость… Мы ценим жертвенность как страсть… как высшее проявление преданности идее…»

Далее, как я ни бился над этим загадочным текстом, смог восстановить лишь последние три слова: «…вдохни полной грудью!» — И все.

Чтобы стереть все это, нужно потратить не две минуты — занятие трудоемкое. Я представил Всеволода Ивановича за работой: как он педантично орудует ластиком, время от времени смахивая мизинцем мелкие катышки на газету (а то и не мизинцем, а специальной кисточкой — почему бы и нет?). Уж если уничтожать, я бы эту страницу вырвал к ядреной фене, все равно не функциональная. Никто бы и не заметил. Ну кого интересует какое-то «От издательства» на обороте листа?.. Он же, Терентьев, поступил не так, и то, как поступил он, свидетельствовало об уважительном отношении к книге.

Вошла Юлия, и я поймал себя на том, что рассуждаю в духе своих коллег — библиофилов из Общества вегетарианцев. В самом деле: справедливо ли такую пространную запись относить к жанру маргиналий? По-моему, нет. Наверное, мысль моя так бы и развивалась в схоластическом направлении, но Юлия появилась на кухне, и была она завернута в простыню, потому что имела обыкновение спать без всего, а не жарко.

Я спросил ее: «Ты знала Терентьева?» — «Видела пару раз». — «Подожди. Ты же мне говорила, что вы познакомились, когда он умер… вернее, не познакомились, а…» «Бэ! — передразнила Юлия. — Ты сам-то слышишь себя? Как я могла с ним познакомиться? Я видела его на фотографиях. Зачем тебе Терентьев?» — «Интересно, отчего он умер?» — «Несчастный случай». — «Вот как? И что же с ним случилось?» — «Понятия не имею. Никогда не интересовалась Терентьевым».

Взяла хурму. Хрум — хрум. (На столе на тарелке хурма лежала.) «А почему ты не спишь?» — спросил я Юлию, представляя, как вяжет ей рот. «А ты?» — «Да вот, изучаю».

Посмотрела на терентьевскую шестую страницу и, не проявив к ней ни малейшего интереса, сказала: «Знаешь, я подумала, что будет правильно, если я вернусь. — И добавила: — Ненадолго». — «На Мальту?» — «Наоборот, с Мальты. К Долмату». — «Чего это вдруг? Он тебя даже не разыскивает. Он, по-моему, просто забыл про тебя».

Я сам поразился простоте мысли, так внезапно меня осенившей. Взял и забыл — отчего б не забыть? Во всяком случае, это многое бы объяснило. И примирило бы меня с действительностью. Хоть как-нибудь. «Как же меня можно забыть? — Юлия была уязвлена. — Тем более что я его, — тут она сочла нужным напомнить, — жена все — таки».

«Хорошо. Ты хочешь во всем сознаться? Хочешь сказать ему всю правду?» — «А ты считаешь, не надо?» — «Нет, Юлия, надо, давно пора, только давай вместе». — «Ты не понимаешь. Я должна сама. С глазу на глаз. Мы ведь все — таки муж и жена», — опять заметила Юлия. «Да, я помню. (Еще бы.) Но, по-моему, это мужской разговор. По-моему, я сам должен объясниться первым».

Благородство, когда порывами, его можно ощутить физически даже: этак в груди набегает волной.

«Все! — отрезала Юлия. — Не спорь. Я знаю, как надо. — Однако спросила: — А ты готов?»«Готов», — ответил я, не задумываясь к чему именно.

«В твоей жизни будут большие перемены, учти», — предупредила Юлия. — «И в твоей, дорогая», — сказал я учтиво (т. е. учтя). «Сейчас речь о тебе». — «Как же я без тебя? Тебе ведь труднее». — «Не думаю, — сказала Юлия. — Мне очень легко. Но надо все делать по-человечески». — «Правильно, — сказал я. — Не волнуйся, все будет хорошо. Ну придумаем что-нибудь с комнатой, снимем где-нибудь…» — «Да при чем тут комната? Чем тебе не нравится эта квартира? Нас ведь никто не выгоняет». — «Нет, подожди, так нельзя, я и сам не хочу…» — «Почему?» — удивилась Юлия. «Просто невозможно пользоваться определенными благами после всего, что случилось…» — «Ну конечно! Из Общества тоже уйдешь?» — «Естественно». — «Почему, почему ты все время общественное путаешь с личным?» — «Стой, ты меня сбиваешь своей логикой…» — «А ты ответь, ответь!» — «Но я не имею к Обществу отношения!» — «Почему?» — «Я не вегетарианец!» — «А кто ты?»

Кто я? Что за вопрос? Если я не вегетарианец, то как будет наоборот?.. Хищник?

Она бы поставила меня в тупик своим кто ты, если бы губы у нее не пахли хурмой и во рту б не вязало и если бы (не буду описывать мизансцену) — ответ явился сам собой, но вслух все — таки я не произнес (из скромности): «Плотоядный».

Правда, подумал.

И был, подумав, не прав.

Я никого не ем. Не ел и не буду, не буду.

… В эту ночь выпал снег, мокрый, противный, маловразумительный. К утру (а половина шестого — это уже утро почти) все растаяло. Удержать Юлию я не мог; ей хотелось побыстрее объясниться с Долматом. Зачем такая спешка, спрашиваю? А просто так. Просто хотелось. Сегодня. Сейчас.

Мы вышли на Большой проспект, было довольно темно, светильники на проводах горели один через два (экономия света), и, насколько взгляд различал перспективу, машин не было ни одной. Еще минут двадцать мы посвятили, собственно, их же убийству (минут), медленному, жестокому и ужасно бессмысленному, потому что ведь жизнь, она коротка — это во — первых, а во — вторых, в ждущем режиме на холодке всего-то и можно разве что приплясывать то на одной ноге, то на другой, то на двух сразу. У Юлии покраснел кончик носа. Я сказал: «Сама виновата». «Нормалек», — ответила Юлия, стуча зубами; она волновалась, я видел. Я поймал, наконец, какое-то заблудшее такси, не будучи уверенным, что поступаю правильно. Я уже было пристроился рядом с ней на заднем сиденье: вдруг передумает, — но нет, она оставалась верна своему решению: иди я домой, и жди я звонка. Вероятно, до десяти они смогут наговориться, — ну не жизнь ведь им свою вспоминать? — она позвонит сразу как только, и я в зависимости от обстоятельств… а что «в зависимости от обстоятельств»?

Что-нибудь. Как-нибудь поступлю. Приеду дообъясняться?.. Приеду и дообъяснюсь.

Возвращаясь домой, репетировал речь. В прихожей пол подметал, что на меня не похоже; стол раздвинул, из круглого сделал овальным; рисовал человечков на полях старой газеты (с 20 ноября снижены поставки муки хлебозаводам); катался в кресле на колесиках по блестящему полу; приготовил яичницу из одного яйца; ел за кроссвордом; приготовил еще, ел еще и решал еще (как жить? и роман Достоевского из пяти букв?); исследовал заменитель оконного шпингалета, отвечающий евростандарту; на диване лежал, на спине; вспоминал название шрифта;«сын отца профессора бьет отца сына профессора, сам профессор в драке не участвует, кто кого бьет?» — никто никого — нет, кто-то кого-то; кубатуру комнаты и площадь окон прикидывал; искал от данной квартиры ключи (сам положил на подоконник).

Юлия так и не позвонила, ни в десять, ни в двенадцать, ни в два, ни в четыре. Я ждал, не находил себе места. Проверял, правильно ли положена трубка. Едва не спятил.

Почему ты не звонишь? Ну почему? Ждать ненавижу. Или что-то случилось?

И опять. Мне опять стала мерещиться музыка. Прихотливое та — та барабана, нет, не болеро, конечно, во всяком случае, не Равеля — мое: та — та барабана, и тоже спиралеподобное, очень красивое, этакий просто изыск, но никогда не смогу даже пальцем отбить… Я умыл лицо, и мелодия мгновенно забылась.

От нечего делать я перечитывал терентьевские записи.

«Шестой день бескислотной диеты. Готов». К чему он готов? Знал он, что ли?

Если профессор женщина, тогда все получается: ее брат родной бьет мужа родного. Смешная загадка. И вдруг я постиг тайну Терентьева: знал!

Словно голос мне был. Вдруг — догадался. Знал! (Мурашки по коже.) Догадки такого рода у одних сумасшедших бывают, сам понимаю. Но ведь сходится все… Одно к одному… Так вот вы какие!..

«Просят не курить. Ем фрукты». Отвел взгляд от книги. Некоторое время смотрел в окно бессмысленно. Тут и заметил ключи, лежавшие на подоконнике, — нашлись.

Схватил, помчался.

«Где Юлия?»

Луночаров взмахнул расческой. «Принес что-нибудь вегетарианское? (На ты.) Но где же текст?»

«Никакие вы не вегетарианцы!..» — закричал я. «А кто?» — спросил Долмат холодно, отвернувшись от зеркала. «Я скажу кто!.. я скажу кто!..» — И все — таки у меня язык не поворачивался произнести это слово.

«Ну? Ну давай же, давай говори… Мне надо уходить. Я слушаю». «Юлия! — закричал я на всю квартиру. — Я здесь, Юлия!»

«Нет Юлии, не кричи!» — Я не поверил: «Юлия!» — «Поглядите — ка, что он делает, — произнес Долмат удивленно, обращаясь к невидимой аудитории, и, закономерно не получив ответа, вновь обратился ко мне: — Не считаешь ли ты Олег, что моя единственная супруга в опасности?»

«Да, считаю!» — «Ей кто-то угрожает?» — «Да, угрожает!» — «И кто же ей угрожает, позвольте спросить?» — «Вы!» — «Мы? Что мы можем сделать с нашей женой неудоприемлемое?»

Меня бесил его саркастический тон. Я закричал: «Схамать!»

«Как?» «Схамать! — закричал я еще громче. — Схамать!» — «Фи!.. Какой вульгаризм!.. Разве мы похожи на Синюю Бороду?.. Если бы ты, Олег, регулярно посещал наши собрания, тебе бы не пришло в го…»

Но я его не дослушал, я распахнул дверь в спальню — там не было никого. Я ворвался в библиотеку — около окна стоял Скворлыгин, перед ним холст на подрамнике. Скворлыгин, увидев меня, смутился. «Вот… живописую маленько… Хобби, понимаете ли… Так, балуюсь… Долмат Фомич попросил…» Он писал портрет, надо полагать, Зои Константиновны, вернее, пытался срисовать с фотографии, прикрепленной к подрамнику. Мне некогда было разглядывать. «Где Юлия?» — спросил я Скворлыгина.

«Олег-то наш разбуянился, — сказал вошедший вслед за мной Долмат. — Похож я на Синюю Бороду?» «Такой день сегодня… светлый… — пробормотал профессор, вытирая руки о фартук. — Двести лет…» — И запнулся.

«Или ты считаешь, — вопрошал Долмат укоризненно, сверля меня стальным взглядом, — мы тебя тоже „схамать“ хотим? Скажи откровенно. Не стесняйся».

«Такой день сегодня… а вы ссоритесь…»

«В другой бы день и при других обстоятельствах, — важно изрекал Долмат Фомич, — на моем месте потребовали бы сатисфакции. Слушай, Олег! — Он указал пальцем на художественное подобие Зои Константиновны. — Перед лицом этой святой женщины я тебе клянусь, ты заблуждаешься!»

«Зачем вы подменили титульный лист в моей книге?»

Лицо его еще сохраняло пафосное выражение, но зрачки забегали. «Ладно. Поговорим еще. Мне пора. Я — в филармонию. Надеюсь, встретимся. Объясни ему, — обратился к Скворлыгину, — расставь акценты». — Он вышел.

«Какие ж тут акценты? — промолвил, вздыхая, Скворлыгин. — Вам просто надо выспаться… и все тут. Вот сюда… пожалуйста… на диванчик…»

На меня в самом деле напала сонливость какая-то; и ноги отяжелели. Я и не заметил, как очутился в горизонтальном положении.

«Спать, спать… так утомились…»

Укладываясь, я сумел достать из кармана листок, сложенный вчетверо. «Объясните, может, вы знаете… — Я читал, с трудом разбирая свой почерк. — … Мы ценим жертвенность как страсть… как высшее проявление преданности идее… как безотчетный порыв…»

«Как предельное выражение полноты бытия, понятой любящим сердцем, — подхватил по памяти Скворлыгин, дружелюбно похохатывая, — потому что только любовь — а не злоба, не ненависть, — только любовь вдохновляет чуткого антропофага, и только на любовь, на голос любви отвечает он возбуждением аппетита…» — Он подкладывал мне подушку под голову. — «Один острячок сочинил… Из наших… Всего лишь памфлет… Не думайте… Спите, спите, бай — бай…»

«Он считает, мы Общество антропофагов». — «Но мы вегетарианцы». «Противоречие, для него неразрешимое». — «Большинство бежит антимоний. И он не исключение». — «Не кажется ли вам, господа, что мы в нем ошиблись? Прошу высказаться всех». — «Нет, мне не кажется». — «Нет». — «Да, мы допустили ошибку».

«Нет». — «Скорее да, чем нет».

«Да». — «Да». — «Нет».

«Долмат, ты сказал „нет“?» — «Да, я сказал „нет“».

«Если „нет“ говорит Долмат, я не посмею сказать „да“. Нет. Разумеется, нет».

«Нет».

«То есть он отблагодарил тебя по достоинству. Да, Долмат?»

«Нет. Вопрос некорректен. Нет. Воспитательный роман, свободный от психологических мотивировок, и не надо переоценивать или недооценивать значение перипетий».

«„Схамать“!.. Он искренне убежден, что ты способен схамать собственную супругу. Как будто мы живем в Африке…»

«Что ж. При столь стремительном духовном росте неизбежны пароксизмы сомнения».

«И все — таки он многое угадывал верно. Его интуиция поразительна». — «Он опережал сроки. Это неоспоримо». — «Слишком стремителен был разбег». — «И вот результат: бунт, бессмысленный и беспощадный». — «Будем снисходительны. Во многом мы виноваты сами». — «Мы сами навязали ему этот бешеный темп». — «Но он вел с нами двойную игру».

«Была ли это игра?» — «Он не играл». — «Нет, не играл». — «Иная игра стоит жизни».

«Он убежден, что мы съели Всеволода Ивановича Терентьева».

«Не съели, а „схамали“».

«Представляю, какие мерзостные картины рисуются его воображению». — «Надеюсь, он не считает Всеволода Ивановича Терентьева примитивной жертвой нашей жестокости?» — «Боюсь, что считает». — «Значит, он ничего не понял». — «Он понял больше, чем от него требовалось». — «Но не все. Он боится быть съеденным».

«Фобия».

«Посмотрите, его лицо одухотворено».

«Быть съеденным — слишком простой путь к самореализации». — «Однако в нем есть изюминка». — «Не надо об этом, он может услышать».

«Я повторяю вопрос. Итак, еще раз: была ли ошибка?»

«Нет».

«Нет».

«Нет».

«Нет».

«Нет».

«Нет».

Я очнулся на диване, обтянутом шелком, в белой ротонде шереметевского дворца. Была ночь. На круглом столике стоял бронзовый подсвечник. Пламя дрожало. Я сел.

«Олег! — Профессор Скворлыгин отделился от кресла. — Наконец-то!..»

Я озирался, Скворлыгин сказал: «Не обращай внимания, уже поздно, мы не должны жечь электричество, иначе нас обнаружат, а это недопустимо, ночью дом принадлежит нам и только нам. Все уже здесь и ждут тебя».

«Вы о ком?» — комком выворотился вопрос негромко. «О нас. О нас и о наших, Олег. Только никаких „вы“. Этой ночью мы все на „ты“. Попей». — Он поднес к моим губам стакан с красным вином. Я сделал глоток и отвел его руку.

«Олег! Мне поручили сказать тебе несколько слов. Между тобой и Обществом не должно быть никаких недомолвок». Я молчал. «Ты проницателен. Ты видишь то, что дано увидеть не каждому. Ты решил, мы Общество антропофагов? Я не буду тебя разубеждать, Олег, хотя мог бы без труда опровергнуть твое небесспорное открытие множеством неоспоримых доводов. Но я не сделаю этого. Напротив, я со всей ответственностью подтверждаю свое уважение к твоему правдоискательству, Олег, и говорю тебе прямо: ты недалек от истины, ты на правильном пути. Мы антропофаги. Но не в том значении слова, которым любят щеголять профаны. Послушай меня, Олег: есть антропофаги и антропофаги. Так вот, мы не те. Понимаешь, не те!.. Мы те, которые мы. Ты поймешь, у тебя светлый, критический ум. Мы антропофаги, связанные некоторой декларацией, о которой я не намерен сейчас распространяться, но ты должен знать, в какой степени мы антропофаги. Так вот, мы антропофаги более чем вегетарианцы, и еще более чем кулинары… Не удивляйся, Олег, и уж тем более — более чем библиофилы. Всеволод Иванович Терентьев мог бы стать таким же антропофагом, как и мы все, если бы жизненная стезя его и путь к самопознанию не пересеклись окончательно в предыдущем пункте: он навсегда останется для нас вегетарианцем».

Скворлыгин умолк, недвижим; казалось, он погрузился в воспоминания и забыл обо мне, я не шевелился, прошла минута, другая, где-то открыли дверь, сквозняк потянул пламя свечи, Скворлыгин заговорил снова: «Олег, мне не дано знать, как могла сложиться твоя судьба. Я не говорю о сочетаниях звезд и тому подобном, я говорю о другом: порой внешнее, казалось бы, незначительное событие, на первый взгляд совершенно пустое, определяет выбор пути человека, даже если выбирают за него другие. Ты спросишь, какое событие? Не спрашивай, не знаю. Но я постараюсь ответить тебе, почему ты наш. Хотя это непросто. Но я постараюсь. Олег, ты ценитель изящной словесности, у тебя вкус. Твой аппетит образцов. Ты не агрессивен. Жертвенность от природы присуща тебе. Прости, я говорю сумбурно. Плохо, плохо, забудь!.. Забудь все, что я только что сказал. Я сказал неудачно… Но… Олег… Про тебя говорят: в нем есть изюминка. И это так. Мне трудно объяснить, Олег… Изюминка… Музыка. Она живет в тебе… ты слышишь ее и не можешь воспроизвести… Как это? Слышать божественную музыку и не уметь выразить ее ни движением руки, ни свистом, ни пением, ни отстукиванием по столу указательным пальцем, как это, не иметь слуха, Олег? Ты ведь сейчас ее слышишь, ответь, ты слышишь ее?!»

«Нет», — ответил я и соврал, потому что где-то на краю сознания робко и неуверенно заиграл гобой. «Нет? — недоверчиво повторил Скворлыгин. — А по-моему, да».

«Где Юлия?» — спросил я. «Жива — здорова. Просто она должна отгулять свой отпуск по-человечески. Долмат отправил ее на Средиземное море, почти насильно, и я думаю, он прав». «Зачем?» — спросил я, не уловив логики.

«Вот твои ботинки, надень (действительно, я был без ботинок). — Понимаешь, Олег, я не хочу вмешиваться в ваши отношения с Юлией, ты просто должен знать, что здесь нет ни малейшего повода для волнений. А вот что касается Зои Константиновны… Боюсь, Зою Константиновну ты уже не увидишь…» — «???»

«Нет, нет, я знаю, о чем ты подумал… Но я ничего не сказал… Ты с нами, ты наш, да, но ведь это не значит, совсем не значит, что мы будем… тебя… принуждать… к…» — Он причмокнул.

Надевал не без труда, пальцы мои не слушались. Левый, правый…

«Олег, сознаюсь, ты спутал нам все карты… И хорошо. Пускай!.. Я сказал тебе, что ты недалек от истины… Именно: недалек!.. Потому что это еще не истина, друг мой, а лишь приближение… Как бы тебе объяснить… Сейчас объясню… Слышал ли ты когда-нибудь об ангидрите?.. Это безводный гипс. Я хоть и специалист по костям, но что-то смыслю в таких вещах… Идем, идем. Пора».

Он помог мне встать, взял свечу и повел меня по Дому петербургских писателей. Наш путь был замысловат. Вместо того чтобы спуститься по парадной лестнице, мы вошли в Белый зал, я еще никогда не бывал здесь ночью. Ночью Белый зал не Белый, а Черный. Черный рояль чернеет на черной сцене. Кресла: мягкая чернота подлокотников.

Скворлыгин шел впереди, свечу он держал перед собой, я смотрел ему в спину, извилистый контур сворлыгинской фигуры обозначался тусклым свечением.

Вспомнилась детская страшилка.

На секунду я поверил, что в креслах люди сидят. В Черном зале — черные люди.

Или белые люди. В Черном зале. Черно — белые люди.

Должно быть, флейта. Издалека.

Цеховые разборки, партийные проработки, литературные вечера с декламацией…

Не было никого и быть не могло.

Флейта, флейта, жалобная, задыхающаяся мелодия. Я хотел крикнуть Скворлыгину: «Слышу!» — но сдержал себя, и звуки иссякли, прошли.

Остановившись подле сцены, он вглядывался в тамошнюю темноту, словно предполагал увидеть призрак за черным роялем (верно, что-то Скворлыгину тоже почудилось). «Пойми, Олег, — почти шепотом произнес профессор Скворлыгин (и мне показалось, что у него дергается плечо), — пойми, старое русло Невы лежало не здесь, не там, где сейчас, имей в виду, Нева — одна из самых молодых рек Европы».

Теперь мы шли по узкой кишке, огибающей костюмерную. «Вдоль Шпалерной улицы расположены обширные известковые участки. Происхождение их, по-видимому, относится к ледниковому периоду… Ты слышишь меня?»

Я слышал. Огонек свечи отразился на стеклянной вывеске: «Библиотека». Мы вышли на другую лестницу. Спускались. Висели фотопортреты лауреатов Государственной премии. У одного был выколот глаз.

Я вздрогнул. Из темноты проявилась в белом костюме персона вахтера. Никакого светильника у него не было, и не было ясно, зачем он здесь притаился. Скворлыгин остановился. «Идите, идите, — сказал вахтер. — Я следом за вами».

По служебному коридору мимо кабинета замдиректора Дома, мимо иностранной комиссии и прочих комнат мы продвигались в глубь Дворца Шереметева. Путь этот неизбежно упирался в бильярдную. Там, в торце коридора, стоял Долмат со свечой. Он ждал нас. «Все уже в сборе, — без лишних приветствий сообщил Долмат. — Ты все рассказал?» «Почти», — ответил Скворлыгин, пропуская меня в бильярдную.

Он спросил: «Нет новостей?» «Так, пустяки, — сказал Долмат, — Лех Валенса позвонил Горбачеву. Завтра будет в газетах». — «А как насчет „Фрунзенского“?» — «Союз ассоциаций предлагает продать универмаг англичанам. Весь целиком. Я только что из Филармонии». «Ну?» — напрягся Скворлыгин. «Великолепно. Кантата „Кающийся Давид“. Шедеврально! Первое исполнение в Петербурге. Молодой человек, наверное, не знает, что сегодня умер Моцарт».

«Двести лет назад, — сказал мне Скворлыгин. — Великая дата».

«Я полезу первым, — промолвил Долмат и ловко нырнул под бильярд. — Посвети» «Осторожно с огнем! Дом не сожгите!» — Это вахтер появился в дверях.

Профессор Скворлыгин, присев на корточки, светил Долмату. Я не верил глазам. Там люк! Люк под бильярдом! С квадратной крышкой!..

Долмат исчезал в отверстии.

«Колодец, — сказал мне вахтер. — Идеальная маскировка».

«В карстовых слоях нередко образуются воздушные полости, — обратив ко мне лицо, произнес негромко Скворлыгин (он по-прежнему сидел на корточках). — Нечто подобное есть на улице Фурманова, дом 9. Теперь ты, Олег. Твоя очередь».

Я медлил. «Ползи, не бойся, — подбадривал вахтер, — там ступеньки».

Я наклонился, присел. Снизу повеяло холодом.

Пещера оказалась не очень глубокой и довольно сырой. Бежал ручеек, журча. Вдоль стены по правую руку тянулся деревянный настил, уже прогнивший от сырости. Долмат дал мне свечу, сам он теперь держал карбидный фонарь, такой же точно фонарь появился у спустившегося за мной Скворлыгина.

Нечто сосулькообразное полупрозрачной бахромой висело над нами.

Я мгновенно перестал ориентироваться. После третьего или четвертого поворота подземный ход расширялся. Люди стояли вдоль стен. Одни держали старинные канделябры с зажженными свечами — у кого-то свечи успели потухнуть (воздушная тяга); другие держали светильники наподобие керосиновых ламп.

С потолка свисала большая сосулька. На свету хрустальная поверхность ее играла веселыми огоньками.

«Сталактит!» — догадался я и услышал Скворлыгина: «Он!»

Нас ждали. Некоторых я узнал сразу: вот невропатолог Подоплек, он приветствовал меня кивком головы, вот депутат Скоторезов.

Долмат оглянулся: «Красиво?»

Сталактит впечатлял.

«Сказать, что мы Общество антропофагов, — сказал Долмат, — значит, ничего не сказать. Раз в году, в эту благословенную ночь, мы глядим на него затаив дыханье. Увидеть, всмотреться — вот вся наша цель». «Господа, позвольте я стану здесь». — Это подоспел вахтер.

«Объясняю, — тихо произнес профессор Скворлыгин. — Когда из воды удаляется углекислый газ, углекислый кальций, насыщающий воду, непременно выпадает в осадок. Гляди: утолщение. Ниже — это за годы Советской власти. А вот там, — он вытянул руку вперед и наверх, — там эпоха Екатерины».

Я почувствовал на себе чужие взгляды. «А ведь он слышит музыку сейчас», — кто-то сказал.

Наверное, слышал. Да, я слышал музыку. Кажется, гобой. Гобой плакал. Кажется, плакал.

Да, плакал гобой.

И так они глядели на меня, словно тоже хотели услышать, что дано было услышать почему-то лишь мне: как плачет гобой.

Я отступил в тень.

«Господа, пора начинать, — сказал вахтер. — Я созерцаю».

Больше никто не проронил ни слова.

Юлия, подумал я, ты где, Юлия, кто ты, что ты, зачем ты, куда? Юлия, все будет хорошо, Юлия, я никому не дам тебя в обиду, Юлия … Юлия, подумал я, Юлия, подумал я, Юлия, подумал я, Юлия.

Я обвел взглядом их отрешенные лица.

Я посмотрел на кристалл.

Я понял все.