О. Генри КОСМОПОЛИТ В КАФЕ <emphasis>(Из сборника «Четыре миллиона»)</emphasis>

К полуночи в кафе яблоку было негде упасть. Столик, за которым я сидел, по какой-то причине ускользнул от внимания посетителей, и теперь два свободных стула с небескорыстным гостеприимством простирали клиентам свои деревянные объятия.

То, что на один из них уселся космополит, меня весьма обрадовало, так как у меня была теория, в соответствии с которой на земле после Адама не существовало ни одного истинного гражданина мира. Мы постоянно слышим о них, мы видим дорожные сумки с иностранными наклейками, но в итоге нам всегда встречаются простые путешественники, но не космополиты.

Позвольте описать вам всю сцену — покрытые мрамором столики, обитые кожей сиденья, веселая компания, дамы в почти вечерних туалетах, голоса, сливающиеся в изящный хор, преисполненный вкуса, лаконичности и искушенности, garsons[1], усердные и не пренебрегающие дарами посетителей, музыка, равно услаждающая всякий слух, mélange[2] разговоров и смеха — и, если угодно, «Вюрцбургер» в высоких фужерах, который манит ваши губы так же, как спелая вишня, покачиваясь на ветке, манит клювик сойки-воровки. Скульптор из Мо-Чанка[3] сказал мне, что зрелище это — в истинно парижском стиле.

Моего космополита звали Э. Рашмор Колан, и вскоре он должен был отправиться на Кони-Айленд[4], где намеревался устроить новый «аттракцион», который, как он мне сообщил, обеспечит королевское веселье. Дальнейшая беседа презрела границы географических широт и долгот. Он держал на ладони огромный земной шар до того фамильярно и с таким пренебрежением, что тот размером казался уже не больше косточки мараскиновой вишни, украшавшей грейпфрут с table d'hote. Без всякого уважения он говорил об экваторе, перескакивал с континента на континент, высмеивал пояса, осушал салфеткой моря. Небрежно взмахнув рукой, он оказывался на базаре в Хайдарабаде. Раз! И по его воле вы уже рассекаете на лыжах снежные просторы Лапландии. Два! И вы скачете на дикой лошади вместе с канаками по Кеалайкахики. Три! Он протащил вас через арканзасские болота, дал вам обсохнуть на солончаках у своего ранчо, а потом как ураган унес вас в общество венских предводителей аристократии. Вскоре он уже рассказывает, как его продуло на чикагском озере и как старуха Эскамила в Буэнос-Айресе вылечила простуду горячим отваром из корней растения chuchula. Если вам нужно отправить ему письмо, то адресовать его следует «Э. Рашмору Колану, эсквайру, Вселенная, Солнечная Система, Земля». Тогда вы можете не сомневаться, что его доставят ему прямо в руки.

Я был почти уверен, что наконец-то встретил первого космополита со времен Адама и слушал его кругосветную сагу в страхе, как бы какая-нибудь мелочь не обнаружила в нем ординарного путешественника. Но он не допустил ни одной промашки; он был так же беспристрастен в отношении городов, стран и континентов, как ветер или сила тяготения.

И пока мистер Э. Рашмор Колан щебетал о нашем мирке, я с ликованием вспомнил о великом почти-космополите, который писал для всего мира и посвятил себя Бомбею. В своих стихах он говорил, что города полны гордыни и ревности друг к другу, но «То города, плодящие людей, тех, что дороги пыль не стряхивают с платья, но для которых город-колыбель милей, чем матерей родных объятья». И когда эти люди ходят по «незнакомым улицам ревущим», они вспоминают, что кроме своих «не знали городов глупей, милей — беззвучно имена их прошептав, связали узами себя любви прочней»3, и ликование только увеличивалось оттого, что мне удалось уличить мистера Киплинга[5] — поймать его на «зевке». Здесь я нашел человека, сотворенного не из праха; того, кто не кичится местом своего рождения или страной, того, кто если и будет хвалиться, то лишь своей планетой перед марсианами и жителями Луны.

Все эти излияния Колана обрушивались на некоего оппонента, незримо присутствовавшего за нашим столиком. Когда Колан описывал мне топографию земель вдоль Транссибирской магистрали, оркестр незаметно заиграл попурри. Заключительной мелодией стала «Дикси»[6], и когда начали затихать последние бодрые звуки, музыка потонула в шквале аплодисментов, раздававшихся почти из-за каждого столика.

Следует целый абзац посвятить тому примечательному факту, что эту сцену можно наблюдать каждый вечер во многих нью-йоркских кафе. В долгих раздумьях о природе этого явления были поглощены литры разнообразных напитков. Многие довольствовались поспешным выводом, что в сумерки все южане слетаются в кафе. Овации «повстанческой» мелодии в северном городе действительно могут озадачить, но и у этой задачки есть свое решение. Война с Испанией, обильные урожаи арбузов и мяты, несколько неожиданных побед на скачках в Новом Орлеане и великолепные банкеты, которые устраивали члены Общества Северной Каролины из Индианы и Арканзаса, сделали Юг модной причудой на Манхэттене. Маникюрша непременно тихо пролепечет, что ваш левый указательный палец так напоминает ей палец джентльмена из Ричмонда, штат Виргиния. Ах, конечно; но многим леди сейчас приходится работать — война, знаете ли.

Когда играли «Дикси», откуда-то с воплем партизана Мосби[7] выскочил темноволосый юноша и начал неистово размахивать своей фетровой шляпой. Потом он продефилировал через дым к нашему столику, плюхнулся на свободное место и достал сигареты.

Вечер уже подошел к тому моменту, когда всякая сдержанность постепенно улетучивается. Один из нас заказал официанту три стакана «Вюрцбюргера». Темноволосый юноша улыбнулся и кивнул, подтверждая, что присоединяется к заказу. Я поторопился задать ему один вопрос, чтобы проверить мое предположение.

— Простите, — начал было я. — Вы случайно не из…

Кулак Э. Рашмора Колана обрушился на стол, и я замолчал.

— Нет уж, позвольте! — сказал он. — Вот именно этот вопрос я просто терпеть не могу. Какая разница, откуда человек родом? Разве можно судить о человеке по его почтовому адресу. Ради Бога, я видел людей из Кентукки, которые ненавидели виски, жителей Виргинии, которые не произошли от Покахонтас, выходцев из Индианы, которые не написали ни одного романа, мексиканцев, которые не носили бархатных штанов со вшитыми серебряными долларами, забавных англичан, расточительных янки, хладнокровных южан, недалеких уроженцев Запада и ньюйоркцев, которые были слишком заняты, чтобы остановиться на часок и посмотреть как однорукий зеленщик заворачивает клюкву в бумажные пакеты. Судите человека как он есть и не спешите обкорнать его по мерке какой-то там страны.

— Прошу прощения, — ответил я. — Но я спросил исключительно из праздного любопытства. Я знаю Юг, и, когда оркестр играет «Дикси», мне нравится наблюдать за людьми. Я постепенно пришел к выводу, что если человек аплодирует после этой мелодии с таким неистовством и не скрывает своей привязанности к Югу, то он неизменно либо из Секокоса в Нью-Джерси, либо отсюда, из квартала между лицеем на Мюррей-Хилл и рекой Гарлем. Я собирался проверить правильность моего наблюдения, потому и спросил этого джентльмена, когда вы прервали меня и изложили свою — надо признать более внушительную — теорию.

Теперь со мной заговорил темноволосый молодой человек, и мне сразу стало ясно, что его мысли шли по совсем иному пути:

— Мне хотелось бы стать береговичком, — таинственно начал он, — сидеть на веточке над долиной и петь «ту-раллу-раллу».

Это была полнейшая бессмыслица, так что я повернулся к Колану.

— Я двадцать раз объехал вокруг света, — рассказывал он. — Я знаю эскимоса из Упернавика[8], который заказывает галстуки в Цинциннати[9], и козьего пастуха из Уругвая, который выиграл пищевую викторину в Баттл-Крик[10]. Я круглый год снимаю квартиру в Каире, в Египте и в Йокохаме. На пороге чайного домика в Шанхае уже стоят мои тапочки, а в Рио-де-Жанейро и в Сиэтле знают, как приготовить мою любимую яичницу. Мы живем на чудной крошечной планетке. Зачем бахвалиться тем, что вы родились на Севере, или на Юге, или в старой усадьбе в долине, или на Эвклид-авеню в Кливленде, или на пике Пайк, или в графстве Фейрфакс в Виргинии, или в Хулиганс-флэтс, или еще где-нибудь. Мир станет только лучше, если мы перестанем трястись над каким-нибудь затхлым городишком или десятью акрами болота только потому, что нас угораздило там родиться.

— Вы, похоже, истинный космополит, — восхитился я. — Но, по-моему, вы недооцениваете патриотизма.

— Пережиток каменного века, — веско заявил Колан. — Мы все братья — китайцы, зулусы, англичане, патагонцы и жители излучины реки Ка[11]. Скоро мы истребим эту мелочную гордость своими городом, государством, областью, страной, и все станем гражданами мира, кем и должны быть.

— Но когда вы путешествуете по чужой стране, — упорствовал я, — неужели ваши мысли не возвращаются все время к какому-нибудь месту — дорогому вам и…

— Отнюдь, — небрежно прервал меня Э. Рашмор Колан. — Сферическое небесное тело, слегка приплющенное на полюсах и известное вам под именем Земля, — вот мой дом. За границей я видел достаточно американцев, которые были слишком привязаны к Америке. Как-то я встретил двоих чикагцев в Венеции — лунной ночью в гондоле они с гордостью говорили о своем дренажном канале. Еще я видел южанина, который, когда его представили королю Англии, и глазом не моргнув сообщил монарху, что его тетушка со стороны матери в замужестве породнилась с фамилией Пекинсов из Чарлстона. Я знал ньюйоркца, которого похитили ради выкупа какие-то бандиты из Афганистана. Его люди выслали необходимую сумму денег, и он вернулся с сопровождающим в Кабул. «Афганистан? — спросили его местные через переводчика. — Ну, вовремя ваши поспели, вам не кажется?» — «Ох, это еще что!» — ответил он и начал рассказывать про таксиста на Шестой авеню и Бродвее. Это не по мне. Я не привязан ни к чему, что не имело бы 8000 миль в диаметре. «Э. Рашмор Колан, гражданин земного шара», — так и запишите.

Мой космополит сделал широкий прощальный жест и покинул меня, ибо в сигаретном дыму заметил своего знакомого. Так что я остался в компании с будущим береговичком, который полностью ушел в общение со стаканом «Вюрцбюргера» и уже не мог словами выразить своего стремления к пению и веточке над долиной.

Я сидел и размышлял о своем космополите, удивляясь, как же это поэт умудрился его пропустить. Он был моим открытием, и я в него верил. Как там было? «То города, плодящие людей, тех, что дороги пыль не стряхивают с платья, но для которых город-колыбель милей, чем матерей родных объятья».

Но не таков Э. Рашмор Колан. Ведь целый мир…

Мои размышления были прерваны громким шумом потасовки, доносящимся с другого конца кафе. Поверх голов посетителей я увидел Э. Рашмора Колана и незнакомого мне человека, сцепившихся в жестокой схватке. Они сражались друг с другом среди столов подобно Титанам: разбивались бокалы, люди хватали свои шляпы и оказывались на полу, брюнетка кричала, а блондинка затянула «Тизинг».

Когда официанты расцепили участников схватки своим знаменитым журавлиным клином и начали выводить их из помещения, мой космополит, все еще продолжая сопротивляться, изо всех сил поддерживал честь и репутацию Земли.

Я подозвал Мак-Карти, одного из гарсонов-французов, и спросил, из-за чего началась драка.

— Один тип нелестно высказался по поводу загаженных тротуаров и системы водоснабжения в городе, где родился господин в красном галстуке (это был мой космополит), — ответил гарсон. — Вот он и разошелся.

— Но, — произнес я в замешательстве, — он ведь гражданин мира — космополит. Он…

— Родом из Маттавемкеага, штат Мэн, — продолжил Мак-Карти. — И отвинтит башку каждому, кому не нравится этот городишко.