Как сильно раскалывается голова! Такой боли я еще никогда не ощущал, даже после того злополучного ранения в 1997 году на таджикско-афганской границе, которая поставила крест на моей юношеской мечте сделать военную карьеру в десантуре. В результате мне пришлось поступить в медицинский и после влачить полунищую жизнь средненького хирурга.

Да, что ж это такое? Новая волна головной боли накатилась на меня, чуть не лишив сознания. Я, не выдержав, застонал.

— Вождь!!! Ты очнулся?! О-о-о, Тенгри и святые духи предков услышали мои молитвы!

Невероятная странность обращения заставила вынырнуть меня обратно из потери сознания.

Не, ну ладно «вождь», кто-то из моих горе-собутыльников мог и по пьяни «кстати может поэтому у меня и голова болит» поиздеваться надо мной, назвав «вождь». Но воззвание к Тенгри?!

Конечно, я читал о культе моих далеких предков, вере в Великое Синее Небо — Отца всех кочевников Тенгри и Богиню-Матерь Умай. Но, вероятнее всего, среди моего окружения можно было бы услышать «Слава Аллаху» или «Слава Богу».

— Вождь!

Меня начали трясти за плечи так, что я снова застонал от накатившейся боли.

— Прости, вождь! Отец ранен, он умирает. Твоя мать погибла. ханьцы изрубили ее. Внешняя стена пала, она горит. Теперь ты нас должен вести в бой.

Какой отец, какая мать? Они двадцать лет как ушли в мир иной. Тут я почувствовал едкий дым. Мысль о пожаре заставила меня открыть глаза и вскочить.

Увиденное ошарашило меня. Конечно же, горит! Все вокруг горело! Действительно, и стена горела! Какие-то люди с длинными палками (да это копья!), луками и накинутыми за спину колчанами стрел, бежали от нее в мою сторону. Вернее, под меня. Я стоял в башне над аркой ворот. Слева и справа от башни были распложены крепостные стены.

За убегающими людьми, в обвалившийся пролом стены, ворвалась огромная толпа, размахивая копьями и мечами, протыкая и рубя не успевших убежать. Нет, они и не собирались убегать. Они пытались задержать волну нападающих. Но их просто смели в десятки раз превосходящие числом бойцы и затем бросились за остальными в мою сторону.

Но тут, большой отряд, вышедший из-за ворот, быстро и без суеты построился в несколько шеренг, бросив навстречу противнику короткие копья и сомкнув щиты, встретил толпу атакующих.

«Да это же легионеры!!!» — мысль как-то сама собой пронеслась в моей голове.

Толпа обрушилась на стену сомкнутых щитов и отшатнулась, оставив лежать перед легионерами десятки тел, большинство из которых кричало от боли и пыталось отползти подальше.

Но строй легионеров под рев сотен глоток «Барра» двинулся по телам вопящих раненных к толпе, не спеша рубя их своими короткими мечами. В это же время со стен в сторону ворвавшихся воинов полетели стрелы, которые попадая, создавали широкие прорехи среди атакующих.

Толпа не выдержала и побежала назад к пролому стены. Легионеры по команде офицера в шлеме, покрытом красным гребнем, враз остановились, мгновенно перестроились в колонну и вошли обратно в ворота, которые за ними тут же закрылись.

Сказать, что я был просто ошеломлен, — это ничего не сказать. Десятки, а может и сотни мыслей о вариантах происходящего молниеносно прилетали и также молниеносно разбивались о невероятную действительность. Так, я предположил, что являюсь участником какого-то уж очень реального реалити-шоу. Но сотни изрубленных и горящих трупов, крики все еще молящих о помощи раненых, которым никто не спешил оказывать помощь, уж как-то вообще ничего не объясняли. Предположение о том, что я псих и у меня глюки… Может я переиграл и шизанулся в своих компьютерных стратегиях?

Я сел, обхватив голову руками, которые сразу стали липкими. Посмотрел на них — они были в полузасохшей крови. Может я сплю, и мне просто надо ущипнуть себя или надавать самому себе пощечин? Но мне и без этого было плохо.

Стал вспоминать, кто я вообще, надеясь, что это как-то объяснит все. Мне сорок два года, родился 19 мая 1976 года в Алматы, зовут меня Жангир. Через год после школы служил в разведывательной роте десантно-штурмовой бригады. Живу один в старенькой двушке хрущевской постройки, оставшейся мне от родителей. Сейчас я врач-хирург, специализирующийся в основном на аппендицитах и обрезаниях, так как большего мне не доверяют. Вот и все, вспомнить-то больше нечего. Почему-то вспомнил, что ставка у меня за «піштірген» — тридцать баксов.

Хотя все это не то, надо вспомнить, что было у меня последним. Так, был я в Таразе, поехал туда к служаку на свадьбу его сына. На гулянке возле реки Талас видел мавзолей святого. Там у подножья скалы была пещера, куда я и заглянул. После? А после ничего, не помню. Служак тогда еще говорил, что это место сакральное и является средоточием мощного энергетического поля.

— Коке, тебя отец зовет, — отвлек меня от моих мыслей чей-то детский голос.

Передо мной стоял пацан лет восьми-девяти, одетый в куртку и штаны из толстой кожи. На куртке были нашиты железные пластины. Несмотря на свой малый возраст, у него на широком поясе, который был украшен изображениями оленей, барсов и еще каких-то животных, сделанных из желтого металла, висел длиннющий нож, ну, или короткий меч, это как посмотреть, за спиной в колчане помещались лук и с десяток стрел.

— Коке, тебя отец зовет, — повторил он и потянул за рукав.

— Богра, прошу тебя, пойдем, — сказал человек, которого я уже слышал. Я посмотрел на него… Да-а-а уж, впечатлил. В армии у меня был «дед», один вид которого всех ужасал и погоняло у него было соответствующее «Ужас». Но по сравнению с этим, тот был просто миленьким, мохнатым щеночком. Огромный, под два метра ростом, с широченными плечами, которые казались еще больше из-за одетых на нем кожаных доспехов. В руке он держал огромный палаш с изгибом. Лицо у него было светлое, но покрытое несколькими резаными шрамами и большим ожогом на левой стороне. Верхняя губа, опять-таки из-за ожога, была вздернута вверх, оголяя клык и четыре белых крепких зуба. Глаза у него были большие и голубые, хотя в контрасте это делало его еще ужаснее. На голову надета кожаная остроконечная шапка с нашитыми на нее железными бляхами, которая едва прикрывала его высокий лоб. Из-под шлема торчала густая копна рыжих волос.

— Пойдем, — и он осторожно помог мне встать, развернулся и широкими шагами стал спускаться по кирпичной лестнице, ведущей с башни. За ним побежал пацан.

Слегка пошатываясь, я побрел за ними, думая, что может там чего узнаю. Когда спустился, они уже сидели на лошадях. Подойдя к свободной, легко вскочил в седло, практически не помогая себе руками. Мы, проехав метров тридцать, приблизились к примыкающей к стене башне, построенной из крупных каменных блоков. Я легко сошел с коня. Оба моих спутника уже стояли на ногах и озадаченно, с некоторым беспокойством, поглядывали на меня. Подумалось зачем ехать такое короткое расстояние, когда можно спокойно его пройти. Но тут пришла еще одна мысль: я живую лошадь-то видел пару раз, не говоря уж о том, что никогда не ездил верхом. А всадник я, кажется, теперь прекрасный, судя по тому, как взлетел в седло ну и как потом спустился. Да и поводья, вроде как, не держал, пока ехал.

Я оглянулся и увидел большую площадь, тянувшуюся слева от ворот, в надвратной башне которого я только, что находился, метров на триста-четыреста в глубь до большого, пятнадцати метровой высоты здания с небольшими, вертикально-прямоугольными оконцами. Вершину здания вместо привычной мне крыши покрывали боевые зубцы, на подобии тех, которые были на крепостных стенах. «Центральная цитадель», — машинально прикинул я.

На площади находилось огромное количество палаток и вооруженных людей, многие из которых смотрели на меня. Вдоль стен, через каждые пять метров, стояли большие казаны, в которых, что-то варилось.

— Коке, — меня снова настойчиво потянул за рукав пацан. Я молча вошел за ним в проход башни, затем, поднявшись по узкой лестнице, оказался в темном помещении, где на полу, покрытом в несколько слоев кошмой, лежал мужчина в чешуйчатых доспехах. На груди, на массивной цепи находилась большая подвеска в виде головы волка. На его лице, где должен быть нос, зияла дыра, соединяясь со ртом, откуда при каждом выдохе пузырилась кровь. Рядом сидела пожилая женщина, которая вытирала небольшими кусками материи кровь с лица раненного.

«Что же они его сюда притащили? Где врачи? Он же умрет с такой раной», — подумал я.

Пацан подбежал к нему, сев рядом с женщиной, сообщил:

— Аже, мы пришли.

Та обернулась ко мне и требовательно махнула рукой, чтобы и я сел рядом с ними.

Я подошел и сел у ног мужика. Ужас остался снаружи. Женщина как-то странно посмотрела на меня, хотела что-то сказать, но, заметив еще не высохшую кровь на голове, передумала и, молча, жестом указала на место напротив нее у головы лежащего. Я пересел.

И тут мужчина, посмотрев на меня, попытался сесть, ему помог подбежавший из-за моей спины воин, которого я до этого в полумраке не заметил.

Он, сев, еще раз взглянул на меня, снял с шеи цепь и протянул её мне. Я машинально взял, при этом заметил, как он испытующе посмотрел на меня. Хотел что-то сказать, но вместо слов у него вырвался стон, снова запузырилась кровь и воин осторожно опустил его.

— Теперь ты великий хан, — сказала женщина, — и ты должен отомстить за смерть своего отца. Ты должен убить Кокана и весь его шакалий выводок и только после того, как я выпью вино из чаши его черепа, ты станешь настоящим каганом гуннов, властелином Великой степи от восхода и до заката. Теперь иди, тебя ждут твои войны! А я провожу сына в последний путь, к Тенгри.

Я встал и медленно поплелся обратно к лестнице, по пути обдумывая происходящее. До этого момента все было как в тумане, как-то расплывчато и нереально.

Нет, как раз-таки все было очень реально, но мозг мой воспринимал все заторможено.

И только сейчас до меня начало доходить, что я «попал». Причем попал во всех смыслах. Попал потому, что надо кого-то убить, а я не хотел никого убивать. Попал потому, что, скорее всего, меня скоро самого грохнут, судя по тому сражению. Мы — да, пришло осознание того, что теперь «мы» это, те кто находится внутри крепости, то есть осажденные — проигрываем. Враги уже сожгли как минимум одну стену обороны, а «главнокомандующий» обороной, судя по всему, вот он, лежит при смерти. Самое главное, я понял, что попал куда-то не туда, где «по науке» я должен находиться в 2018 году. И, опять-таки, попал я в прошлое, во времена гуннов. Но как? Сейчас это не самое главное, решил я, потом можно будет разобраться. Сейчас самое главное выжить, а для этого сначала надо узнать, где это я, кто я и что вообще вокруг происходит.

То, что я уже вождь гуннов понятно. Ужас назвал меня вождем, старушка после того как мне отдали подвеску, кстати, она была из чистого золота и, видимо, является атрибутикой царской власти, назвала великим ханом. Нужно в первую очередь выяснить, где я нахожусь географически, что эта за битва, примерно какой год, немного больше о себе, то есть о бывшем владельце этого тела и все это нужно узнать по-тихому, а то еще заподозрят неладное, ну и прирежут потом, так, на всякий случай. А после «отплясывать» по обстоятельствам.

Я вышел снова на площадь. Передо мной в метрах трех от меня изогнутым полукругом стояли воины, среди которых было немало женщин. Все их взгляды были обращены ко мне. Впереди всех стоял Ужас. Он, увидев золотую цепь с подвеской волка в моих руках, подошел ко мне, вскинув вверх мою руку, стал выкрикивать:

— Богра хан! Богра хан! Богра хан! — за ним начали повторять все присутствующие в сотни или даже тысячи голосов, причем кричали даже со стен.

И я… А что я? Я упал в обморок. А что? Для меня это в данной ситуации было лучше всего. Ведь по всем известным мне правилам я должен был выступить с речью перед «электоратом». А что я мог бы сказать им? Что мы всех победим и всех убьем, а потом? Короче, с отключкой мне повезло. Сам бы я не смог так сыграть, даже если бы и додумался до этого.

Очнулся я в комнате, в проемы все тех же, к моему разочарованию, бойниц на мое лицо ярко светило солнце. Под бойницами, прислонившись к стене, сидел Ужас и накладывал перья на стрелы. Перед ним лежали две большие кучи, одна с наложенными на стрелы перьями, другая без.

— Что, очнулся? — сказал он, — ты, что там выдумал? Перед всеми сознание потерял. Ладно, не переживай. Я сослался на твою рану на голове, сказал, что много крови потерял. Хотя какая это рана, так, царапина, — бросил он раздраженно.

Я так не считал, голова продолжала болеть, хотя намного меньше. Я сел, оглянулся и обнаружил, что нахожусь в небольшой комнате без мебели, хотя на стенах между бойницами висели цветные гобелены с изображениями птиц и цветов. У стены стоял сундук, на котором аккуратно была сложена какая-то одежда и поставлен остроконечный шлем. Но тут, рядом с сундуком, увидел овальный кусок начищенного красного металла. Да это зеркало! От удивления я на четвереньках, быстро перебирая ногами и руками, пополз к нему, не обращая внимания на Ужаса, который озадачено начал наблюдать за мной, отложив незаконченную стрелу.

В зеркале, увидел немного искривлённое отражение подростка, лет тринадцати-четырнадцати, со слегка раскосыми, но большими и удивленными голубыми глазами. Прямой, некрупный нос и полные губы четко выделялись на загорелом и худощавом лице. Голова была обмотана синей шелковой тканью. Я начал трогать свое лицо, нос губы. «Да, это я», — убедился я, после того как отражение сделало тоже самое.

— Богра, ты же не с верблюда на голову упал, а так, стрела ханьца застряла у тебя в шлеме, — засмеялся Ужас, — ведешь себя, будто девоной[1] стал.

Я обернулся к нему. Он взял небольшой бурдюк и начал пить из него большими глотками.

— Ты кто? — спросил я.

От неожиданности Ужас прыснул белой жидкостью, капли которого почти долетели до меня, и он сильно закашлялся. В комнате запахло кумысом. Я действительно не знал, что делать и, спросив его, пошел ва-банк. Надежда, что не прогадаю, была, ведь он единственный человек, который все время после моего «попадания сюда» находился рядом, первый признал меня ханом, при этом свободно фамильярничает со мной. Значит он близкий, или, в крайнем случае, очень доверенный мне человек. А мне нужно было срочно получить максимум информации обо всем.

— Не понял, — сказал он, откашлявшись.

— Я не помню, кто ты, не помню, что здесь происходит. Наверное, после ранения в голову я потерял память. Только ты не говори это никому, — закончил я.

Он смотрел на меня недоверчиво, но услышав последнюю фразу, впал в некоторый ступор. Позднее я понял, что именно это фраза заставила его осознать и тогда принять факт «потери памяти», а может даже спасла меня, ведь никому не нужен прямо перед битвой полоумный командующий. А сказав «не говори никому», я выразил сомнение не только в его надежности, верности как в человеке, так как он был моим, то бишь Богра учителем, наставником, советником, телохранителем и родным дядей по матери.

— Расскажи мне все, может я и вспомню, — соврал я.

— Меня зовут Буюк, — начал он после некоторого раздумья. — Я из правящего у усуней рода дуглат и поставлен твоей матерью охранять тебя, а также учить воинскому искусству и грамоте.

Его рассказ длился около часа, но при этом он сумел уложить в него практически все, начиная от внутриполитического расклада и международных отношений гуннов, до лично моих друзей и врагов, родственных и союзных отношений.

Из всего этого я понял, что зовут меня Богра, оставшийся в живых законный наследник Шоже кагана, прямой потомок основателя империи гуннов Моде кагана, который был из рода синего волка. Шоже боролся за верховную власть среди гуннов со своим сводным братом Коканом, но проиграл ему, потому что последнего поддержали китайцы.

Да и конфликт начался в единой некогда державе гуннов, как рассказал Буюк, из-за коварства китайцев.

Так, их император Лю Ши предложил Шоже взять в жены свою дочь, китайскую принцессу Ля Цзень. Взамен попросил только признать верховенство Китая над всем народом гуннов. Любвеобильный Шоже взял бы, возможно, принцессу четвертой женой, но не на таких условиях. Поэтому отправил ответ: «Пусть де Лю Ши сам женится на своей дочери, потому как гунны никогда и никому не покорялись и никогда не будут. А на свадьбу он придет со всеми родственниками и близкими друзьями, то есть с двумястами тысячами всадников и каждый из них будет ждать ценных подарков лично от Лю Ши, так как гунны очень «дорогие гости».

Император, естественно обиделся и выдал свою дочь за Кокана. Она уговорила его поднять восстание против Шоже и самому стать каганом гуннов. Десять лет назад Шоже разбил армию Кокана, но его самого пощадил, так как считал, что потомки Великого Моде не должны проливать кровь друг друга. Эта доброта Шоже погубила его. Кокан бежал в Китай и вернулся оттуда с трехсоттысячной армией ханьцев, к которой присоединились его сторонники среди гуннов и теперь уже разбили армию Шоже.

Шоже бежал сюда, на земли канглы. Убегая, он разбил заслон, высланный усунями по приказу Лю Ши, потом сделал данниками Согдиану и приаральские племена аланов, кочевавшие на севере этого озера. Заключил союз с племенами канглы и Парфией. Парфяне выслали ему в помощь пленных римлян, а взамен Шоже обещал им, что после того, как разберется с китайцами, атакуем тохаров, которые обосновались на берегу реки Окс, захватив города Греко-Бактрийского царства и уже много десятилетий угрожавших парфянцам.

Канглы были вассальным народом по отношению к гуннам. Но в нынешней ситуации, думаю, сюзерен из нас был, мягко говоря, никакой. Хотя канглы обещали поддержать нас, так как мать Шоже, зовут ее Тураки-хатун, а значит теперь моя бабуля, старшая дочь вождя этого племени.

— Да, и после этой ханьской стрелы ты держишься на лошади хуже старой беременной ханьки, — продолжал он краткий курс ввода меня в настоящую действительность.

«Как?» — подумал я. Вроде бы ничего так проехал сегодня. Хотя откуда у меня навыки езды, я ведь никогда не умел ездить верхом. Вернее, мое сознание в прежнем теле не ездило. Ну, а тут, скорее всего, остались рефлексы старого хозяина, хотя видимо сильно заторможенные новым. Вспомнил, как озадаченно смотрели при моей езде на меня Буюк и тот пацан. Он, как оказалось, мой сводный брат от другой матери, которую тоже сегодня убили ханьцы при обороне внешней стены. Зовут его Тегын.

Кстати, от прежнего владельца тела мне достались не только рефлексы и великолепное мышечное развитие, не смотря на юношеский возраст, но и знание языка гуннов, который был похож на современный казахский. Наверное, это как при полной амнезии, ничего про себя и окружающих не помнишь, но понимаешь язык, на котором все время говорил, как держать вилку, спускать воду в унитаз, ну и тому подобное.

— Ханьцы осадили нас в этом каменном мешке три дня назад. Усуни провели их солдат незаметно мимо наших дозоров, мы не ожидали их так скоро, не успели подготовиться, — закончил он с горечью.

— А почему мы враждуем с усунями, ведь ты тоже усунь, тем более из правящего рода? — поинтересовался я.

— Сейчас у них ханом сидит Фули, ставленник императора Лю Ши. Его окружение дуглаты из сторонников союза с империей Хань. Сторонники гуннов и противники подчинению Лю Ши убиты или бежали к канглы и сюда к нам.

— А что это за город?

— Этот город построили согдийцы год назад по приказу твоего отца. Они и сейчас здесь достраивают то, что не успели. Отец твой считал, чтобы успешно противостоять Хань, ему нужны были города, много городов. Опираясь на эти города, он хотел принудить Лю Ши к покорности, вернуть власть над всеми гуннами и править степью, а потом завоевать Парфию, чтобы свободно торговать с Римом. Но, загнав нас сюда, он погубил всех нас. Мы задохнемся в этой каменной могиле еще до того, как ханьцы ворвутся сюда. Это было самой его большой ошибкой, еще большей, чем его дурацкое благородство по отношению к Кокану. Ведь крылья кочевников — это кони, а коням нужна степь, там мы непобедимы! — заключил он возмущенно.

— А сколько ханьцев, как они вооружены и состав их войска? И что имеем мы? — перебил я Ужаса, пропустив его возмущения.

Он с одобрением посмотрел на меня и ответил:

— Армию ханьцев возглавляет генерал Чен Тан. С собой он привел три тысячи тяжеловооруженных всадников и десять тысяч конных лучников, все на великолепных лошадях маргианской породы, которые им продали саки. Есть еще семь тысяч пеших щитоносцев с копьями, три тумена легких копейщиков и шесть тысяч солдат вооруженных самострелами.

«Значит, их почти шестьдесят тысяч», — прикинул я.

— Нас три тысячи гуннов из числа «бешеных», которые остались от гвардии твоего отца, две тысячи воинов канглы, двести моих усуней и тысячу вооруженных гуннок.

— А сколько римлян? — «значит у нас дела совсем плохи, что вооружают женщин».

— Ты про тех рабов, которых прислали нам дахи[2]? Да если бы они были хорошими воинами, то не попали бы в плен…

— Ты думаешь, что они в воинском деле хуже наших женщин?

— Конечно! Все те женщины, которые сегодня утром погибли и той тысяче, которой еще предстоит умереть, хорошо владеют луком, есть которые не хуже многих «бешеных», а некоторые даже лучше, с расстояния в триста шагов попадают бегущей лисе в глаз. Такой была твоя покойная мать, — печально вздохнул он.

— Но сегодня они отбили атаку ханьцев у ворот — возразил я.

— Их пятнадцать сотен. И ты прав, они стойкие воины в ближнем бою, но в степи в них ханьцы быстро понатыкают стрел из своих самострелов еще до того, как они дойдут до врага. Они бьют даже дальше наших лучших стрелков. Мы и потеряли внешнюю стену из-за того, что ханьцы под прикрытием самострелов подошли к стене и смогли поджечь ее. Наши, даже лучшие стрелки, не могут сравниться с ними по дальности стрельбы.

«Мда-а, — подумал я, — дела у нас действительно совершенно плохи. Нас почти в семь раз меньше, чем китайцев. И что же теперь делать?»

Я встал и направился к единственной двери комнаты.

— Пойдем! — резко на автомате сказал я Ужасу и произнес я это как-то властно, с не терпящей возражения интонацией. Ага, рефлексы бывшего хозяина в действии.

— Постой, — остановил меня Ужас. — Ты сапоги не наденешь? — и показал глазами на пару коричневых «бутсов», лежащих на полу.

Я посмотрел на свои ноги — и действительно был не обут. Взял сапоги — они приятно пахли выделанной кожей — одев их, к удивлению, обнаружил, что обувь плотно облегала мои ноги, при этом она была очень удобна при ходьбе.

Я на всякий случай осмотрел себя. На мне были черные кожаные штаны и шелковая рубаха синего цвета с расшитыми на ней красными драконами.

«Штаны отечественного, гуннского производства, а рубашка, видимо, импортная, из Китая», — подумал я.

— А защитное снаряжение у меня есть?

— Конечно, — ответил мне Ужас, — и оно у тебя самое лучшее. Лучше, чем у саков, да и дахов тоже.

Глупый вопрос, я же принц, а теперь уже и хан самого воинственного народа в мире.

Он подошел к сундуку, при этом качнул головой, приглашая меня подойти. Через десять минут, разглядывая себя в зеркале, видел воина, экипированного не хуже средневекового рыцаря. Я был защищен одетой на мягкую, но довольно плотную кожаную рубаху полнорукавной кольчугой двойного плетения, спускающейся до половины бедра. Поверх кольчуги, в качестве дополнительной защиты, был одет войлочный панцирь с нашитыми на нее железными прямоугольными пластинами, защищающими грудь и спину. Такой доспех позже назовут куячным. Руки от локтя до кистей поверх кольчуги были защищены толстыми кожаными нарукавниками с широкими металлическими бляшками. Бедра и ноги также были защищены поножами. На широком, без всяких украшений поясе висел меч и большой нож, тоже в простых ножнах. На голову надет бронзовый литой шлем с кольчужной бармицей, хорошо защищающей шею. В завершении всего Ужас торжественно надел на меня ту самую золотую цепь с подвеской волка, а затем подал колчан со стрелами и лук длинной примерно в сто пятьдесят сантиметров.

Я закинул колчан за спину. Лук был классический, сложносоставной, который использовали кочевники со времен саков до периода активного использования огнестрельного оружия. Сделан он был из нескольких сортов дерева, костей животных, сухожилий и бычьего рога. Взяв его в руки, я интуитивно почувствовал, что этот лук был произведением искусства, технически совершенным и изготовлен лучшим мастером. Лук этот отличался от других также используемых гуннами, как знаменитый самурайский меч Хондзё Масамунэ[3] от промышленно выкованных Японией во время Второй Мировой войны для своих офицеров.

Я хорошо знал в ходе изучаемой мной истории Древнего мира, что каждый воин гунн мог изготовить себе в течение нескольких недель хороший композитный лук. Но создать совершенный, могли только настоящие мастера с огромными знаниями, невероятным терпением и, конечно же, талантом. Такой лук при должном умении стрелял бронебойными стрелами и пробивал воина в доспехах с расстояния в пятьсот метров.

Я отметил, что все это вооружение почти не стесняло моих движений, было легче и удобней той экипировки, которую я таскал при маршбросках в десантуре. Хотя, опять-таки может все дело в том, что нынешнее тело было более привыкшим к запредельным нагрузкам, чем мое предыдущее.

Ужас, с видимым удовольствием и гордостью на лице посмотрев на меня, сказал:

— Теперь можно идти. Хан должен одним своим видом внушать уважение и вселять уверенность в сердца своих и страх в чужих воинов. Внизу тебя ждет военный совет, все тысячники и сотники признали тебя ханом и готовы идти за тобой. Завтра битва и нужно выслушать их.

«Этого еще мне не хватало, — запаниковал я. — Что я с ними буду обсуждать?».

— Не бойся, это наша последняя война, вожди примут твое решение, да и я тебя поддержу, — сказал он, увидев мое замешательство.

Мы вышли в узкий коридор, по обеим сторонам которого находились небольшие комнаты с бойницами в стенах. Дойдя до винтовой деревянной лестницы, мы спустились по моим расчетам с уровня четвертого этажа и вышли в просторный зал, где вокруг огромного дастархана располагались на войлочных коврах около пятидесяти человек, которые шумно выражали одобрение игре пожилого человека на музыкальном инструменте похожей и по форме, и по звучанию на домбру.

Музыкант, увидев меня, приветствовал легким поклоном головы, при этом продолжая динамично играть музыку, похожую на эпическое сказание битвы, от которой даже у меня, окончательно растерянного, кровь начинала вскипать в жилах.

Ужас шепнул мне в ухо, чтобы я прошел на единственное свободное место. Сам он расположился напротив меня, между двух воинов, которые быстро потеснились, освобождая ему место.

Когда я подошел к указанному мне месту, ко мне подбежали две девчушки. Позже я узнал, что они были сестренками Богра. Взяв с рук лук, отцепив меч с ножнами, сняв с головы шлем и со спины колчан, девчушки меня посадили. Когда мой взгляд упал на еду, то я почувствовал, что голоден. Дастархан был заполнен мясными блюдами, которые были разложены на деревянной и, как мне показалось, серебряной и золотой посуде, но я бы побоялся есть, опасаясь выдать себя, ведь кто знает, как должен вести себя хан за столом среди своих подданных. Но меня выручили рефлексы прежнего хозяина и сестренки. Одна подала мне блюдо, с которого я, ловко освободив свой нож от ножен, срезал большой кусок мяса, а другая протянула мне чашку с кумысом. Мясо я быстро отправил себе в рот и практически мгновенно осушил чашку.

Я оглядел собравшихся, все были сурового вида мужчины, большинство из них среднего возраста: тридцати, сорока лет, одетые в доспехи разного типа: чешуйчатые, пластинчатые, в куячные. Но ни у кого не было кольчуги. Справа и слева от меня сидели два старца похожие друг на друга. Хотя какие они старцы! Так я их назвал из-за того, что оба были лысые, с седыми, похожими на козлиные, редкими бородами. Но это было единственное их сходство со стариками. Оба были огромные, широкоплечие, с широкой дугообразной грудью. Под рукавами их кожаных курток угадывались железные бицепсы.

«И что мне говорить этим, несомненно опытным, прошедшим наверняка десятки битв воинам?» — размышлял с тревогой я.

«Да и ладно, — решил отбросить все тревожны мысли, пустить ситуацию на самотек, — будь, что будет, авось пронесет. Ужас еще обещал подстраховать. Ну, а пока надо хорошенько поесть».

Поев, я обнаружил, что захмелел от выпитого кумыса и почувствовал стеснение во всем теле.

«Зачем надо было надевать доспехи во время еды? — размышлял я. — Хотя Ужас сказал, что это военный совет, а еда — это, видимо так, приятное с полезным».

В зал в сопровождении двух довольно симпатичных девушек вошла Тураки-хатун. Музыкант тут же остановил свою игру, а все присутствующие затихли.

«Ага, вот тут кто по-настоящему правит балом», — решил я.

Но «моя» бабка, пройдя в конец комнаты, скромно села за спинами сидящих и уставилась в пол.

Ужас став с места объявил:

— Сегодня утром мы потеряли внешнюю стену, каган Шоже смертельно ранен, завтра с утра ханьцы пойдут на решительный штурм. Нужно решить, как нам выступить в бой.

Тут сидящий от меня слева «старец», встав, сообщил:

— Мы кочевники и привыкли сражаться верхом. Без коня мы на половину слабее, даже если будем находиться на стенах. Считаю, что завтра, еще до того как ханьцы начнут атаку, выйти за стены и напасть на них всеми имеющимися у нас силами.

Практически все присутствующие одобрительно загудели, молчали только Ужас, и «старец» сидевший слева. Но он встал и продолжил:

— Завтра, так или иначе, мы погибнем: ханьцев шесть туменов, нас только шесть тысяч.

«Видимо он не посчитал легионеров», — отметил я про себя.

— Выйдя за стену мы погибнем, но погибнем в бою, будучи гуннами, смело смотря вперед и несясь на врага. Оставшись под защитой стен, мы уподобимся тем же ханьцам и все равно погибнем, но тогда нам стыдно будет предстать перед нашими предками. Нужно выпустить первыми воинов Рима, на которых ханьцы отправят своих стрелков, а в это время мы под твоим командованием атакуем их основные силы, — обратился он ко мне.

«Это чего? Я что всех поведу в последний бой? — я оглядел присутствующих. Все смотрели на меня с ожиданием, кроме «моей» бабки, которая продолжала сидеть, опустив вниз голову, — Вы, что хотите, чтобы я одобрил этот самоубийственный план? Да ни за, что!»

— Хорошо, — хрипло выдавил я.

Я почему-то побоялся сказать нет. Тогда пришлось бы выдвигать альтернативный план, которого у меня не было и быть не могло.

— Хорошо, — четче повторил я.

Все одобрительно зашумели, но Тураки-хатун, услышав меня, встрепенулась и внимательно посмотрела на меня.

Кажется, она меня заподозрила. Спалила мой «треснувший» голос. Надо по-быстрому свалить с этого совещания, пока она окончательно не вывела меня на чистую воду.

Я встал и сказал:

— Завтра в бой. Всем тщательно подготовиться. Нужно забрать с собой как можно больше врагов, — и направился к большой двери, окованной железом. Ничего умнее я в тот момент придумать не смог. Все воины, включая Ужаса, встав, склонились передо мной в легком поклоне.

Ко мне подбежали «сестренки», подав «отобранное» у меня ими оружие и шлем.

Выйдя за дверь, оказался на уже знакомой мне площади. Впереди находились «родные» мне ворота с надвратной башней. Повернул направо и, пройдя метров пятьдесят после окончания передней стены цитадели, решил обойти ее. Пройдя еще столько же, подошел к противоположной от ворот стене. За стеной была река, на другой стороне которой никого не было. Я взглянул на небо, солнце уже клонилось к закату.

«Может свалить отсюда ночью, по-тихому, переплыв реку? — подумал я. — А потом куда пойду? Это не вариант. Нужно выжить и выжить любой ценой, но выжить так, чтобы потом, если и не получится возвратиться в свое время, то жить долго и счастливо».

Поднявшись на ближайшую башню, я осмотрел крепость. Она была неплохой. Стены крепости в отличие от внешних были каменными, высотой до пяти-шести метров и расположены равными длинами со всех сторон, примерно по пятьсот метров. С трех сторон находились ворота. Над стенами, помимо угловых и надвратных, через каждые пятьдесят метров возвышались башни.

По бокам и позади центральной цитадели располагались небольшие дома и еще над многими недостроенными продолжали трудиться люди. Видимо, это согдийцы. Воины-кочевники лениво посматривают на них.

Я повернул в обратную сторону и увидел за остатками внешней деревянной стены, находящейся в двухстах метров от каменной, лагерь со многими тысячами палаток. Собравшись с мыслями, начал вспоминать: что-то там было про историю кочевников? Уж историю Древнего мира я в школьные годы изучал с большим интересом.

В 40 году до н. э. вождь гуннов Чжи-Чжи, бежав от своего брата, построил на берегу реки Талас город Таласо, который через пару лет после основания авантюрный, но решительный и талантливый китайский военноначальник Чен Тан, чтобы выслужиться, своевольно собрав шестидесятитысячную армию, похерил. Раненного царя обезглавил, а его семью, включая сына, «то бишь теперь меня» и всех защитников числом в несколько тысяч, приказал казнить.

А за несколько лет до этого легионеры Красса потерпели сокрушительное поражение парфянам в битве при Каррах. Двенадцать тысяч римлян попало в плен. И вот этих легионеров, числом в несколько когорт, парфянцы вроде отправили в помощь гуннам.

Я посмотрел назад: вот река, в крепости лежит раненый хан Шоже (видимо, по-китайски Чжи-Чжи), вот внизу легионеры ножи точат, вон огромный лагерь китайцев. Осталось только погибнуть от их рук. Да и завтра вылазка, решение о которой принято сегодня на военном совете. Так и случилось в истории. Первыми из-за стен вышли легионеры, которых китайцы, посмеявшись, почти всех расстреляли еще до того, как они до них добежали. Конницу гуннов приняла на копья тяжелая пехота, а потом уж захватили почти беззащитную крепость.

Не, ну надо же было так попасть. Вот же не пруха. Не ну переместиться в какое-то более спокойное время, ведь можно же было! Кто там меня сюда отправил? Хотя, когда в степи было спокойно? Вся история моей страны вплоть до почти середины XX века — это сплошные войны, междоусобицы и голод. Причем междоусобицы гораздо кровопролитнее, чем войны с сопредельными государствами. Придя в земледельческую страну, кочевники никогда не ставили целью уничтожить ее. Да грабили, убивали тех, кто сопротивлялся, насиловали, уводили с собой пару тысяч рабов, но основную часть граждан иностранной державы оставляли живыми и города неразрушенными. Чтобы через пару лет, было куда возвращаться. Это как стричь шерсть с овцы. Да, неприятно для овцы, но ведь осталась живой, а шерсть через некоторое время снова отрастет. А вот родственные кочевые племена и роды старались уничтожать под корень с особой жестокостью. Потому как знали, что в суровых условиях степи сегодняшний победитель, завтра, после гибельного джута мог оказаться слабее побежденного и тогда месть не заставит себя ждать. По этой причине и случились известные великие переселения народов — саков, этих же гуннов, венгров, кыпчаков. Кочевники, чтобы выжить, бежали с насиженных мест под давлением других номадов.

— Завтра штурм, — услышал я за своей спиной.

Я обернулся и там стояло живое воплощение классического римского центуриона из фильма «Орел девятого легиона». Это тот самый офицер, командовавший отрядом в бою у ворот крепости. Крепкий мужчина лет пятидесяти, с загорелым и обветренным лицом, на котором вертикально от лба к верхней губе пролегал шрам, делая его еще мужественней в моих уже привыкающих к такому зрелищу глазах.

— Завтра штурм, скиф, — повторил он, — и это будет наша последняя битва, — сказал центурион на языке гуннов.

Ну да, крышка нам, кому как не мне, рожденному почти через две тысячи лет, знать про это. Но вслух сказал, хотел блеснуть своим владением «мертвого языка», который я упорно учил в ХХ веке и владел им, по моим соображениям, свободно.

— Как зовут тебя, римлянин?

На его лице отразилось такое удивление, которое могло бы быть у меня, обратись ко мне в алматинском зоопарке обезьяна: «Мужик есть закурить?».

Но затем он ответил:

— Я римский гражданин и патриций Гай Эмилий Лепид, центурион седьмой когорты третьего италийского легиона, сформированного триумвиром Марком Лицинием Крассом.

— Почему ты ответил на моем языке, я ведь понимаю твой? — спросил я.

— Ты говоришь на языке римлян хуже грязных фракийцев и поэтому не понял бы меня, — при этом в его взгляде, позе, в голосе, да во всем выражалось столько высокомерия. Ну да, а как же, обезьяна-варвар, хоть и говорит на человеческом языке. И мне нестерпимо захотелось сказать ему в ответ какую-нибудь гадость.

— Ты вступил в легионы Красса новобранцем?

— Нет, я был латиклавием легиона под командованием Гнея Корнелия Лентула Клодиана — бросил он, даже не соизволив объяснить, что значит эта должность «латиклавий».

Ого, подумал я. Насколько помню, это была вторая по старшинству должность в легионе после легата, командующего легионом, и назначалась она римским Сенатом, а позднее даже императором. А, ну да, что-ж здесь удивительного, он же патриций — золотой мальчик, был. Был, но почему он сейчас центурион? За столько лет еще до плена он должен был стать минимум командующим легионом, а то и легионами какой-нибудь богатой провинции, где-нибудь в Азии или Испании.

— Не по вине ли того самого «грязного фракийца» по имени Спартак, ты сейчас только центурион далеко не самой первой когорты?

Самой престижной в римских легионах была должность центуриона первой когорты и так далее по порядку. Ну, а уж о Спартаке мое поколение знало точно. Еще в четвертом классе школы учителя с коммунистическим энтузиазмом нам рассказывали о классовой борьбе рабов против их угнетателей римлян. А Спартак разбил легион его командира Гнея Корнелия и не его одного.

В глазах центуриона появилась боль, казалось он даже поник, хотя продолжал стоять, широко расправив плечи. Затем боль сменилась удивлением, и он задумчиво посмотрел в мою сторону.

— Прости меня, принц, за мое высокомерие. Долгие годы бедствий так ничему и не научили меня. Но прошу, удовлетвори мое любопытство. Откуда юноше, прожившему только тринадцать лет, известно о восстании рабов далекого Рима? Откуда тебе известна иерархия римских легионов. Кто научил тебя говорить на моем языке? Ты ведь приехал к отцу только несколько дней назад, и я не видел, что бы ты общался с моими легионерами? Да даже если бы я и не увидел твоих бесед с ними, уверен, никто из них не рассказал бы о позорном восстании Спартака.

Ага, значит мне точно тринадцать лет. Это уже информация. Ну, а откуда же я приехал и почему прямо перед осадой? Я бы своего сына, будь он у меня, отправил, куда подальше от таких событий.

Но вслух сказал, только начавшую формироваться в моей голове идею:

— Мне многое ведомо, Гай Эмилий.

Ну, а почему бы и нет, ведь и в мое время толпы людей ходят к гадалкам, чтобы узнать свое будущее. Ну а здесь, в прошлом, так сказать, сам Бог велел предсказывать. И можно попытаться воодушевить воинов. А хороший дух у солдат, как показывали результаты многих битв в известной мне истории, это уже половина победы, а иногда и вся.

— На мне печать Великого Синего Неба, Отца нашего Тенгри. И он мне показывает многое. Я вижу не только настоящее Рима, но и его будущее.

— И что же там происходит? — услышал я с явной иронией.

— Сейчас у тебя на родине бушует гражданская война. Гай Юлий Цезарь, объявивший себя императором, убит.

— Как убит? — прошептал он.

А ну как же, вспомнил я. Он ведь собирался воевать с парфянцами, чтобы вернуть аквилы семи легионов Красса и восстановить честь Рима, ну и двенадцать тысяч пленных заодно, с одним из которых я сейчас и беседую. Думаю, что пленным римлянам стало как-то известно об этом. А я разрушил его надежды.

— Убит толпой нобилей во главе с Марком Юнием Брутом четыре года назад, пятнадцатого марта. Следующим диктатором станет Гай Октавий Фурий. Сейчас он только триумвир. Кстати, один из триумвиров Марк Эмилий Лепид — твой брат, — сказал я, надеясь, что попаду в точку. Хотя был почти уверен в этом.

— Младший брат. Он мой младший брат, — ответил он задумчиво.

— Вот так вот, — продолжил я, — и я уверен, что завтрашний бой не последний. У нас еще впереди много битв!

Тут я увидел несколько легионеров и молодых кочевников, слышавших мою беседу с центурионом и смотревших на меня с надеждой. Среди них был «мой» братишка Тегын.

Посмотрев на них, я подумал: «Я должен выжить, и теперь, наверное, должен спасти их! Надо отменить завтрашнюю вылазку. Что же придумать?» — мучительно размышлял я.

Генерал Чен Тан сидел за столом в просторном шатре и мрачно смотрел на разложенную карту города, названного им Таласо по имени реки, на берегу которого он стоял. Его посещали горькие мысли: «Я, вельможа из древнего царского рода Инь, нахожусь в этой богом забытой пустыне, перед ничтожным городом этих ху[4]».

Да и городом нельзя было его назвать, любая даже самая захудалая деревня в Срединной Империи намного больше. Хотя эти рабы с Сутэ[5] построили на удивление хорошую крепость. Надо будет забрать их с собой, кода я уничтожу этих ху и привезу голову Чжи-Чжи в Чанъань[6] ко двору императора Лю Ши, и он простит меня», — мысленно продолжал Чен Тан.

Мысли его невольно перенеслись в прошлое: «Все началось с этой ненормальной Ля Цзень. Я ошибся, связавшись с ней. Эта дура рассказала о моих планах жениться на ней, своей служанке, а та донесла «Оку» императора. В результате она замужем за Хуханье[7] и находится в дымной, вонючей кибитке шаньюя хуннов. А я вместо того, чтобы занимать должность военного советника Лю Ши, сослан служить на границу. И сейчас нахожусь у стен этого проклятого города за десять тысяч ли[8] от столицы.

Но как взять эту крепость? Лучники кочевников бьют с дьявольской меткостью, а преимущество в дальности моих арбалетчиков и тяжелых пехотинцев сводится к нулю из-за взятой сегодня стены. Между внешней стеной и стеной крепости всего двести метров. А с такого расстояния даже дети ху попадают из лука в глаз солдатам империи. Нет, крепость я, без сомнения, возьму. Но какой ценой? Да и времени у меня мало. Кангюи[9] скоро могут прислать помощь. Хотя Чжи-Чжи сам облегчил мне задачу, убив свою жену из их племени. Так, что помощь если и будет, то небольшая. Но в любом случае, так далеко на запад армия императора еще не доходила. Мы находимся в центре враждебных или полувраждебных племен. Во всем виноват этот жирный наместник, который отправил жалобу ко двору императора, из-за чего должна была прибыть инспекция из столицы. Если бы не его трусость, я бы смог собрать втрое больше солдат и гораздо лучше снабдить и обучить их. С такой армией я бы не то, что ху, но юэчжей[10] уничтожил, прошелся бы по Аньси[11] до самых границ Дациня[12]. Тогда сам Лю Ши не смог бы отказать мне, и он вынужден был бы выдать замуж самому прославленному полководцу поднебесной одну из своих дочерей. Ну, а потом, всякое может быть. Император вдруг умрет, а армия поддержит своего лучшего генерала».

— Генерал! — прервал его мысли вошедший в шатер офицер — к нам из города прибыли перебежчики. Назвались жителями Сутэ и сказали, что у них для тебя есть важное сообщение.

— Заводи их, — сказал Чен Тан в радостном предчувствии.

Спустя некоторое время в шатер втолкнули двух человек со связанными руками, которые не дожидаясь того, что их поставят на колени сами плюхнулись ниц перед Чен Таном. Генерал, не посмотрев на них, без всякого приветствия спросил на языке гуннов:

— Что вы должны сообщить мне, рабы?

Один из согдийцев поднял голову с пола, но при этом оставался на коленях.

— Господин! — воскликнул он, — в городе находится тысячи согдийцев, и мы готовы поднять восстание против гуннов. Взамен мы просим только сохранить наши жизни и дать нам возможность вернуться на родину.

Чен Тан внутренне обрадовано содрогаясь, но ничем не выражая своих эмоций, не торопясь, нарочито лениво, добавив иронии в голосе, ответил:

— Ну и зачем нам это? Завтра непобедимые воины сына неба и без того возьмут город. Или вы собираетесь истребить всех хуннов в городе?

— Нет, у нас на это не хватит сил. Но мы можем этой ночью убить стражу и открыть ворота для ваших победоносных воинов. Тогда вы ворветесь в город, захватите его, не потеряв жизни ни одного солдата, и приобретете славу величайшего военачальника.

Чен Тан, повернувшись к ним, пронзительно посмотрев на них, от чего говоривший согдиец поежился, спросил:

— И как вы этого добьетесь?

— Мы с моим братом были сардарами у царя Согдианы. Среди согдийцев, находящихся в городе, есть много бывших воинов. Ворота ночью охраняют двадцать пеших гуннов, часовые стоят только на башнях. Ночью все остальные гунны будут отдыхать и готовиться к завтрашней битве. Поэтому мы сможем незаметно убить малочисленную стражу, затем открыть ворота за три часа до рассвета. Но времени будет мало. Стража меняется каждый час. И ворота мы не сможем удерживать долго. Поэтому мы просим вас быстрее прийти к нам на помощь после того, как мы дадим сигнал от ворот, начертив факелом знак солнца, — сказав это, он снова плюхнулся ниц.

Генерал, долго смотрел на них и размышлял. Нет, то, что раб с Сутэ говорит правду, он не сомневался. За долгое время жизни среди дворцовых интриганов он научился разбираться в людях и с точностью определял, когда его старались обмануть. А этот умолял и умолял отчаянно. Конечно, есть с чего отчаяться. Быть рабом у ху не просто, тем более рожденному свободным. А солдаты Срединной Империи их последняя надежда. Если они не помогут нам, то погибнут или, в лучшем случае, останутся уже нашими рабами.

Фарух, дождавшись сумерек, полз вдоль реки, скрываясь за прибрежными камышами к стене крепости, откуда он через прорытый узкий ход собирался вернуться к своим соплеменникам и сообщить им радостную весть, которая, наконец-то, освободит их. В возбуждении он не заметил, как добрался до стены и вполз в проход под стеной. С другой стороны стены ему уже помогли и втащили за руки в дом, где собралось около сотни согдийских рабов.

— Где Фархад? — первым делом спросил самый пожилой из них.

— Ака, его оставил генерал ханьцев у себя. Сказал, передать, что он принимает наше предложение хватит меня одного. Обещал отпустить его завтра, после того, как он расправится с гуннами.

— А нас он отпустит?

— Конечно! — закивал головой Фарух — Еще он даст каждому согдийцу коня, оружие и по пять горстей серебряных монет из кладовых гуннов.

Все присутствующие тихо зашумели.

— Тш-ш-ш, — зашипел пожилой, — рассказывай дальше.

— Я, как вы и поручили, сказал им, что сегодня за три часа до рассвета мы откроем ворота и подадим знак солнца горящим факелом. Они ворвутся в город еще до того, как проснется очередной караул.

— Хорошо, что ты убедил его напасть именно сегодня ночью. Завтра эти порождения зла собираются на свою скорую гибель сами атаковать ханьцев и тогда наша помощь будет им не нужна. Чен Тан возьмет город голыми руками.

Сейчас всем сотникам идти к своим отрядам, и быть готовыми скоро выступить, — приказал он.

Генерал Чен Тан сидел на жеребце в полной темноте в трех ли от внешней стены и внимательно смотрел в сторону осажденного им города. До рассвета оставалось чуть больше трех часов. За спиной тихо выстраивалась латная конница. Копыта лошадей были обмотаны войлоком. За конницей вставали в ровные шеренги его лучшая пехота — семь тысяч тяжеловооруженных щитоносцев. Конные лучники были высланы защищать фланги изготовленной к атаке частей.

«Навряд ли они смогут незаметно пробраться через мои дозоры, выставленные на стенах и в округе. Ну, а кангюи, по донесениям разведки, находятся в двух дневных переходах», — размышлял Чен Тан.

«Но береженного бог бережет, не хочу, чтобы какая-то случайность украла у меня столь блестящую победу. Так, что я мог упустить?» — перепроверил он себя.

«Охранять лагерь я оставил эту скотину, моего наместника, во главе оставшейся части армии. Даже в случае неожиданного нападения на лагерь с другой стороны, арбалетчики остановят врага, ну, а копейщики потом добьют его. Этот наместник хоть и трус, но не дурак и понимает, что бежать ему в случае поражения некуда, и потому будет сражаться до конца».

Чен Тан оглянулся, взглянув на лагерь. По всей его территории продолжали, как обычно, гореть тысячи костров, хорошо освещая воинские шатры, но при этом, не демаскируя приготовившихся к битве солдат. Удовлетворенно кивнув, он снова с нетерпением уставился на стену. Через некоторое время вдоль стены горизонтально пролетела горящая стрела, которая упав, сразу же потухла. Это был сигнал его солдата, наблюдавшего с захваченной стены города за крепостью, о том, что часовые на башнях обезврежены.

«Теперь осталось дождаться, когда откроют ворота», — подумал он и с нетерпением начал теребить висевший слева щит. Чен Тан переживал, что рабы с Суте не справятся со стражей у ворот и тогда ему придется штурмовать стены крепости. А его популярность в войске, итак недовольном этим походом далеко на запад, в центр страны кочевых народов и утомленное напрасным ночным бдением, может упасть до критического уровня. Ему нужна была быстрая победа с минимальными потерями. Для его далеко идущих планов нужна была популярность в армии. Поэтому он и решил самому возглавить сегодняшнюю ночную атаку на ворота. Он с удовольствием представил, как обрастет легендами при дворе императора Лю Ши, бой, в котором он лично принял участие, первым ворвавшись в крепость ужасных ху и самолично обезглавив шаньюя хуннов Чжи-Чжи.

— Генерал! — отвлек его от мыслей стоявший рядом офицер, показывая на горящую стрелу, пущенную вверх.

— Ну, наконец! — воскликнул Чен Тан и повернул коня к строю кавалерии.

— Солдаты! — громко обратился он, — сегодня погибнут наши извечные враги, опустошавшие на протяжении многих веков города и села Поднебесной. Наши деды, отцы, матери, братья и сестры будут отомщены сегодня. И это случится благодаря вам, солдаты! Мы вернемся победителями из крайних земель, населенных полчищами варваров, куда еще не ступала нога ни одного воина империи. И мы станем величайшими героями за всю историю нашей страны! Нас ждет победа!

Строй взревел в тысячи голосов. Смысла скрываться уже не было.

Конница, с зажжёнными факелами ринулась в заготовленные ранее проломы стен. За ним быстрым маршем двинулась пехота.

Чен Тан скакал в первом ряду конницы и не слышал шума боя, который по его расчетам уже должны были вести ху с рабами из Сутэ.

«Эти варвары даже не знают, что за ними пришла смерть», — презрительно подумал он, уже «влетая» в распахнутые ворота. По обеим сторонам он заметил несколько сотен согдийцев, вооруженных странными длинными копьями. Проскакав до середины городской площади, впереди он увидел солдат с большими щитами, выстроившихся в строй подобно рыбьей чешуе. Он резко остановился и посмотрел назад. За ним в ворота вливалась его конница, заполняя площадь.

Чен Тан озадачено посмотрел по сторонам. Везде была непроницаемая темнота. «Что это за воины и где ху?» — подумал он. Ну да ладно, мы в городе, уже ничто не в силах нас остановить!» — и он, прирожденный воин и полководец, отбросив все сомнения перед предстоящей битвой, ринулся на врага, увлекая за собой лавину всадников.

«Я должен выжить, и теперь, наверное, должен спасти их! Надо отменить завтрашнюю вылазку. Что же придумать?» — мучительно размышлял я. Уже начинало темнеть.

— Мы обнаружили перебежчика! — обратился он ко мне.

— Какого перебежчика? — спросил Лошан, опередив меня.

— Это раб из согдийцев. Мы увидели его, когда он возвращался со стороны лагеря ханьцев к дому рабов у восточной стены.

— Взять и казнить его и всех согдийцев в этом доме, — крикнул Лошан.

Гунн, мельком взглянув на меня уже развернулся, чтобы покинуть нас и исполнить его поручение.

— Нет, — остановил я его. — Ты узнаешь этого согдийца?

— Да, я его знаю, — ответил он, тут же повернувшись.

— Лошан, возьмешь тысячу воинов и перекроешь все дома согдийцев, — приказал я ему.

Он, зло посмотрев на меня, бегом спустился по лестнице, ведущей со стены, исполнять мое поручение.

— Ты обнаружил согдийца? — обратился я к гунну. У меня начала формироваться кое-какая догадка по поводу этого перебежчика.

— Да.

— Как зовут тебя?

— Мой хан, меня зовут Угэ, сын Тумара.

— Его отец был десятником «бешеных». Он отправил свой десяток и своего сына в крепость, а сам остался задержать ханьцев при прорыве стены, — сообщил Ужас. — Он один убил трех их пехотинцев, прежде чем сам погиб.

— Десятника назначили? — спросил я.

— Еще нет, в суматохе забыли, — сказал один из стоявших на стене пожилых кочевников, — Угэ из моей сотни.

— Какой он воин?

— Лучший в десятке!

— Угэ! Возьмешь свой десяток и приведешь ко мне перебежчика, — сказал я ему.

Гунн, прижав правый кулак к сердцу, поклонился и, резко развернувшись, тоже бегом спустился со стены.

— Пойдем, Буюк, — обратился я к Ужасу.

Мы молча, доехали до цитадели, войдя в зал, в котором недавно прошел военный совет. Дастархан уже был убран и в комнате никого не было. Я прошел в середину зала и сел на кошму. Ужас, пройдя за мной, уселся рядом и, гневно посмотрев на меня, спросил:

— Ты почему позволил себя оскорбить Лошану?

— Не понял?

— Лошан прилюдно оскорбил тебя, пустив стрелы лучше, чем ты!

— Ну, он, наверное, и владеет луком лучше, чем я, — в замешательстве ответил я Ужасу.

— Нет, ты лучше его во всем, во владении мечом, луком, копьем…

— Ну, да ладно. Попал он в этот раз дальше, чем я, ничего страшного же не случилось.

— Пойми, ты хан! Никто не должен быть лучше тебя никогда. Никогда! Да даже если он лучше, то ты не должен допускать такой ситуации, в которой он мог бы прилюдно показать это. Такой хан не будет властелином гуннов и не проживет долго. Запомни это!

— Он вроде беспрекословно побежал исполнять мой приказ? — попытался оправдаться я.

— Конечно! Не исполни он приказа признанного хана, он немедленно был бы казнен.

Тут в комнату вошли Угэ с двумя воинами, которые втолкнули перед собой, а затем швырнули на пол двух одетых в простые полотняные халаты согдийцев. Я посмотрел на них, оба были похожи на европейцев моего времени. У обоих, один молодого, другой пожилого возраста были изможденные лица, в глазах сквозило отчаяние, но губы были сжаты с непоказной решимостью. Мне стало их очень жаль. В это время один из гуннов, сев у очага, раздув костер, начал калить на нем ножи. Угэ с другим гунном принялись срывать с согдийцев одежду. Они даже не сопротивлялись.

«Что, они пытать их собрались?» — подумал я. Меня передернуло от мысли, что я буду не только непосредственным участником, а вообще, судя по всему, инициатором пыток. Но это было, так сказать, только конфетки. На самом деле ужаснейшая новость ждала меня еще чуть позже.

— Оставьте их, — крикнул я.

Оба гунна тут же остановились.

— Как зовут вас? — обратился я к ним.

Оба согдийца молчали, продолжая лежать на полу. Гунны резко подняли их, поставив передо мной на колени, при этом несколько раз четко «отработали» им по почкам.

Я не успел ничего сказать. Все произошло для меня неожиданно, быстро и отлаженно. Видимо здесь так происходит довольно часто.

Пожилой согдиец застонав, ответил:

— Меня зовут Парман, это мой племянник Фарух.

Я посмотрел на Угэ.

— Кто из них бегал к китайцам? — спросил я у него.

— Фарух, — ответил он.

— Зачем ты привел старика?

— Он сказал, что он их старейшина и за все отвечает он.

Я, кивнув, выражая этим одобрение Угэ, обратился к Парману.

— Скажи мне, старик, о чем вы договаривались с ханьцами?

Парман промолчал. Угэ ударом профессионального боксера от бедра въехал левым кулаком в ухо старика, отчего Пармана бросило на другого согдийца и оба упали на пол. Я снова не успел среагировать и это начало меня раздражать.

— Угэ, и ты! — негромко сказал я ему и второму гунну, — без моего приказа больше их не бить.

— Да, мой хан, — в один голос ответили они и снова поставили их передо мной на колени.

— Слушай, Парман! Я все равно узнаю то, что я хочу услышать. Разница только в том, что я узнаю это от Фаруха после того, как он, — я показал на гунна, калящего на костре ножи, — отрежет все, что можно отрезать твоему племяннику для того, что бы он дольше жил под пытками. А после того как умрет Фарух, он все равно начнет отрезать все тебе, несмотря на то, что мне уже все известно. Конечно, не просто так, а ради смеха, ну и для сноровки в будущем.

Я посмотрел на согдийцев, оба уставились в пол, опустив головы.

— Ты думаешь у нас нет будущего и завтра ханьцы всех нас перебьют? Здесь я могу с тобой поспорить, потому что мы не раз били превосходящих числом ханьцев, и не раз еще будем их бить. Не веришь? А поверишь тому, что все согдийцы в течение часа будут казнены?

Согдийцы продолжали молчать.

Я несколько секунд молча смотрел на них, а затем, вздохнув, продолжил.

— Парман, все равно ваши планы не исполнятся. Что вы хотели? Напасть ночью на стражу и открыть ворота? — сказал я наугад, даже не предполагая, что могу быть прав.

Фарух едва заметно дернулся. Я не заметил этого. Ужас все это время лениво наблюдая за нами и, легонько ударяя по своим сапогам камчой, недоумевая, зачем это я церемонюсь с рабами, мгновенно «заценил» реакцию молодого согдийца и сказал:

— Вы думаете, как мы узнали, что Фарух бегал в лагерь врага? Сегодня отец всех кочевников Тенгри внял просьбам святых духов наших предков и отметил особым вниманием нашего нового хана. Он показывает ему будущее. И это Он довел до нас то, что ты послал Фаруха договориться с Чен Таном взамен на свободу, открыть армии Хань ворота.

— Тогда почему же он не покажет ему все остальное? — мрачно ответил Парман.

— Кому нужны недоумки в своей армии? Ведь все мы умрем сегодня или завтра, или через много лет. Пополним небесную конницу Тенгри. Это испытание! Он учит нас, как учим мы своих детей военному искусству, и только подсказывает нам, а всего остального мы должны добиться сами, — закончил Ужас и продолжил лениво хлестать по сапогам камчой.

— Послушай, Парман, — повторил я, — ты ведь понял, что независимо от того, скажешь все остальное или скроешь, вашим планам уже не суждено осуществиться. Вы все сегодня умрете. Но я хочу с тобой договориться, и тогда у вас будет шанс не только выжить, но и получить свободу. Я обещаю это тебе своим словом хана гуннов и призываю в свидетели святых духов предков, чтобы они довели до Тенгри мою клятву.

Все с удивлением смотрели на меня. У согдийцев в глазах появилась еще и надежда.

Я стоял в «родной» мне башне в полной темноте и с усилием всматривался в сторону лагеря китайцев. Но никаких движений я не видел. Все было тихо и спокойно. В лагере горели тысячи костров, мимо которых время от времени ровным шагом проходили небольшие часовые отряды.

«Почему они не готовятся к атаке? Неужели они передумали или не поверили в возможность согдийцев уничтожить стражу и открыть ворота? Или среди нас есть предатель, который предупредил их? — тревожные мысли пролетали десятками в моей голове и снова возвращались. — Если они сегодня ночью не атакуют, вожди будут в ярости, — подумал я, — они и так еле-еле приняли предложенный мною план на военном совете».

Военный совет я собрал сразу же после беседы с Парманом. Вожди ворча, будто про себя, но так, что бы я их услышал, ругали Шоже, загнавшего их всех в этот каменный мешок, который теперь станет для них общей могилой и меня, еще более превзошедшего своего отца в тупости: «Нет, чтобы нормально умереть днем, под Великим синим небом, когда их последний бой увидят все их предки и сам Тенгри, он собирается убить всех ночью».

Тогда меня поддержал Ужас, командир легионеров и те двое «старцев», сидящих на военном совете слева и справа от меня. Это были братья близнецы по имени Иргек и Ирек, тоже прямые потомки Моде, но только из младшей ветви. С ними остальные вожди не решились спорить.

Я посмотрел на стены. Слева и справа от меня под бойницами, чтобы их не заметили раньше времени китайцы, сидели две тысячи воинов канглы. Две тысячи конных гуннов расположились в темноте равными частями вдоль левой и правой стены на площади крепости. Оставшуюся тысячу гуннов и тысячу гуннок я поставил на стенах над конницей. Двести усуней под командованием Ужаса приняли пост в центральной цитадели у амбразур и на крыше вдоль бойниц. Тысяча легионеров, которых я вооружил длинными копьями, захваченных, как я узнал, у племени аланов, стояли ровными шеренгами перед цитаделью напротив центральных ворот. По двести пятьдесят легионеров, в накинутых поверх доспехов согдийских халатах, расположились по обеим сторонам ворот.

Я, предполагая наблюдение со стороны китайцев, приказал, чтобы гунны сымитировали ликвидацию часовых на башнях. К моему удивлению, и напрасному опасению о низкой дисциплине, воины-кочевники четко, слаженно и очень тихо выполняли все команды, затем притаились под бойницами на стенах и на площади.

Я молился. Впервые за всю свою жизнь или, точнее будет сказать существование, я молился. Молился неосознанно, ни к кому не обращаясь за помощью. Молил, что бы все получилось так, как я задумал.

Ворота тихо открылись. Легионер в одежде согдийца, выбежавший за ворота, замахал горящим факелом и тут же со стороны внешней стены вверх взлетела горящая стрела. Через минуту со стороны лагеря раздался дружный рев и загорелись сотни факелов, а затем я услышал приглушённый топот тысяч копыт и ног, после чего через проломы внешней стены к воротам уверенно на полном скаку устремилась китайская конница.

Мое сердце, к моему удивлению, билось ровно, в обморок я вроде как не собирался падать, мысли и мои движения стали быстрыми и четкими.

Конники быстро входили в ворота. За ними уже выстраивалась пехота. Я ждал. И пропустив всю конницу, по моей команде, на первых врывающихся пехотинцев обрушились большие куски камней и огромные бревна, погребая под собой людей и создавая большой завал перед воротами.

Китайская конница, не обращая внимания на шум позади, обрушилась на легионеров, которые едва успели подобрать с земли копья и выставить их вперед. За несколько секунд до этого, с цитадели в сторону китайцев одновременно полетели двести стрел, сбивая всадников и убивая лошадей. Это их не остановило. По еще живым людям и лошадям, не останавливаясь, прошли следующие ряды конницы. Однако необходимые мгновения для того, чтобы поднять с земли и выставить перед собой длинные копья легионерами были получены. Следующая шеренга всадников, насадив своих коней на копья, создала перед рядами легионеров кучу подергивающихся тел.

Но я недооценил решимость и мастерство китайских воинов. Первый ворвавшийся в город всадник врубился в ряды легионеров, чудом избежав их копий, оказался почти в середине строя, рубя вокруг себя римлян. За ним, в созданную им борозду вклинились остальные, постепенно расширяя ее и уничтожая все больше и больше врагов. Длинные копья легионеров стали бесполезными в данной ситуации. Еще немного и ровные шеренги римлян развалятся.

Но тут, с обеих сторон, в китайскую конницу врубились гунны, которыми командовали «старцы» Иргек и Ирек. Гунны были всадниками намного лучше ханьцев и потому легко выбивали своих врагов из седел в бою на мечах и копьях.

Тут китайцы сообразили, что попали в ловушку и попытались развернуться обратно к воротам. Но у закрытых ворот стояли, выставив копья вперед, пятьсот легионеров. Развить темп для прорыва строя легионеров китайская конница в создавшейся тесноте уже не могла. Потому римляне под единый клич «барра», сами, двинулись навстречу китайцам, замыкая их окружение. С цитадели по китайским всадникам усуни начали стрелять горящими стрелами, которые попав в солдат, хорошо освещали еще живых. Китайцы, к их чести, несмотря ни на что не запаниковали, а продолжали яростно защищаться. Но они, будучи окруженными, не могли использовать всю мощь своей латной конницы и быстро теряли бойцов сотнями.

В это время за другой стороной стены тяжелая китайская пехота под ливнем стрел сумела расчистить завал перед запертыми воротами и, подобрав самое большое бревно, безуспешно пыталась пробиться.

К моему изумлению, несколько тысяч пехотинцев даже не потушив факелы, растерянно, за исключением тех, кто пытался сломать ворота, стояли перед стенами, беспомощно прикрываясь щитами от стрел, которые посылали в их сторону со стен тысячами воины канглы. Щиты в создавшемся исключительно плохом для китайцев положении были слабой защитой для них. С такого небольшого расстояния и почти в упор, все стрелы кочевников находили цель, попадая в голову, ноги, корпус, пробивали щиты насквозь, зачастую с их владельцами. Китайцы несли огромные и бесполезные потери.

«Вроде все складывается в нашу пользу», — подумал я.

— Гоподин, господин! — В шатер Ши Даня, наместника приграничной с усунями провинции Гансю, вбежал командующий тяжелой пехотой и, упав на колени, сообщил:

— Господин, генерал Чен Тан попал в ловушку, он в крепости со всей конницей, за ними хунны закрыли ворота. Мы не можем их сломать и оказать ему помощь. У нас нет осадных орудий для правильного штурма. Проклятые ху уничтожают лучших солдат империи безнаказанно. Я прошу вас послать нам в помощь всех арбалетчиков и, хотя бы, часть копейщиков с лестницами.

Ши Дань, услышав донесение командира пехоты, вскочил и в панике закричал:

— Я знал, что этот бешенный пес Тан ведет нас на погибель в эти Богом забытые степи. Что он из себя возомнил? Я отговаривал его от всего этого. Пусть он сам теперь выпутывается из того дерьма, в который сам же себя и загнал.

— Господин, нет времени сейчас рассуждать об этом, нужно быстро переправить туда войска. Скоро будет поздно.

— Как я отправлю туда оставшиеся лучшие части? Кто остановит кангюев, если они нападут после того, как я отдам…

— Господин! — перебил Ши Даня офицер, — император будет в ярости, когда узнает, что лучшие его солдаты так бездарно погибли. Несомненно, в этом виноват Чен Тан! Но, что он решит, когда Сын Неба узнает, что мы в простом страхе перед кангюями, бросили в отчаянном положении десять тысяч воинов Поднебесной? Да и кангюи по донесениям разведки в двухдневных переходах отсюда.

Ши Дань услышав неприкрытый намек на то, что его отказ командиру тяжелой пехоты будет обжалован перед самим императором, испугался еще больше.

— Хорошо, — согласился он. — Бери всех арбалетчиков и десять тысяч копейщиков. Отправь гонца, чтобы кавалерия стянула все свои силы для охраны лагеря.

«Вроде все складывается в нашу пользу», — подумал я. Но тут увидел множество передвигающихся теней на внешней стене. В проломы стены бежали копейщики, держа десятки лестниц.

— Тысяче Хоболая стрелять по копейщикам! Тысяче Нарана стрелять по людям на стене! Угэ, передай мой приказ, направить сюда с западной и восточной стен пять сотен гуннов.

Десятник, услышав меня, коротко скомандовал другому гунну и оба побежали от башни по разные стороны стены.

Тут на меня с силой бросило воина канглы. Его насквозь пробила огромная стрела, которая могла пробить и меня не будь на мне доспехов и не защити мою тушку своим телом этот умирающий на моих руках воин.

— На внешней стене самострельщики. Это они стреляют по нам! — доложил Наран.

«Дело принимает дурной оборот. Рано радовался, вот и сглазил я ситуацию», — начал я пенять на себя, аккуратно положив на пол молодого канглы.

Но все было не так уж плохо. Канглы прекрасные стрелки, хорошо ориентировались в ночи, высматривая силуэты на стенах, почти всегда без промаха разили их. Китайским стрелкам приходилось намного хуже. Они, в отличие от гуннов, не были защищены бойницами и стреляли по стенам крепости почти вслепую. Попадание в стоящего передо мной канглы было случайностью.

Штурмующих пехотинцев также поражали с большой легкостью и точностью. Солдаты не успевали заменить погибших товарищей, державших лестницы. Поэтому длинные и тяжелые лестницы часто ронялись, тем самым еще более замедляя их приближение к стене крепости. Бывало и такое, что за несколько секунд были расстреляны все два десятка пехотинцев, несущих лестницу.

Тут раздался душераздирающий вой. «Казалось, что в темноте одновременно завыли сотни голодных призраков, которые хотели выпить души сражающихся», — так рассказывали позже пленные китайцы. Это гунны, которых я позвал, пустили свои стрелы с приделанными к ним специальными свистульками, которые и испускали этот звук в полете. Они продолжали стрелять с потрясающей быстротой и точностью. Так, что вой продолжал звучать в темноте и забирать жизни китайских солдат.

Нервы некоторых ханьцев не выдержали, и они в ужасе побежали назад к проломам стен. Паника стала быстро распространяться на рядом стоящих, и вскоре все китайские пехотинцы бежали, давя друг друга. Кочевники продолжали поливать их стрелами в спины, внося еще большую сумятицу и панику. Арбалетчики пытались как-то прикрыть отступающих, стреляя по нашим позициям. Но большой эффективности они не достигли.

«Сейчас бы преследовать их кавалерией», — я посмотрел на площадь крепости. Там все еще продолжался бой. Китайцы дрались с отчаянием обреченных. Хотя по всему было видно, что скоро и здесь закончится сражение. Уже превосходящие силы конных гуннов смешались с китайской кавалерией, легко поражая сопротивляющихся. Легионеры продолжали тыкать копьями в тех, до кого могли дотянуться.

Я спустился с башни на стену. Все гунны и канглы при встрече со мной прикладывали правую руку к сердцу и склоняли голову передо мной. Уже начинало светать. Солнце осветило город. Зрелище было подавляющим. Тысячи мертвых и еще живых тел устилали пространство между стенами. Туда, открыв ворота, уже выбежали гунны, среди которых было много женщин. Поняв, зачем они вышшли за стены, меня это ужаснуло. Кочевники уверенно и не спеша снимали скальпы с мертвых, а иногда еще и с живых вражеских воинов. Меня начало тошнить, несмотря на то, что я был хирургом. Чтобы сдержаться, я отвернулся и увидел, что на площади происходит тоже самое. Меня вырвало.

— Каган, — обратились ко мне, отвлекая меня от моего «занятия» Иргек и Ирек, — сдались двести ханьцев. У нас около пятисот раненых. Большинство не доживет и до полудня. Среди тяжелораненых Чен Тан.

Я резко посмотрев на них, сказал:

— Пленных не убивать, запереть под сильной охраной в домах согдийцев, которых вчера убили. И отведите меня к Чен Тану.

Генерал Чен Тан был без сознания. Он лежал среди сотен других раненых на земле в пыли площади. Беглый осмотр показал, что его грудь, ноги и руки были в глубоких порезах. Раны хоть и выглядели ужасающе, но были не смертельно опасны. Если остановить кровь, зашить раны и, если в раны не попадет инфекция, то скоро он пойдет на поправку. Сейчас меня больше всего волновала огромная гематома на макушке головы, от которой он очевидно и находится в глубокой отключке. Здесь я осмотрел его внимательнее, проверил нет ли переломов черепа, цел ли позвоночник. Вроде все было в норме. Зрачки хоть и были разной величины и свидетельствовали о возможной серьезной травме мозга, но здесь я ничего поделать не мог. В этой пыли, без инструментов, не говоря уже о предварительной диагностике, и речи не могло быть о трепанации.

Посмотрев вокруг, я приказал соорудить из досок стол и положить его на него, а также принести несколько ведер чистой кипяченой воды и тряпок. Пока все это готовилось, я снял с Чен Тана доспехи и срезал одежду. Раны продолжали сильно кровоточить.

Я тщательно промыл руки в принесенной мне почти кипящей воде. Затем обработал раны генерала, очищая их от грязи белоснежными тряпками, предварительно обмочив их в кипяченой воде. Наложил швы бронзовой иголкой и шелковыми нитками, перевязав раны, я уложил его на правый бок, повернув лицо к земле.

Я снова оглянулся, зрелище, с точки зрения профессионального врача, было, удручающим. Раненые гунны и римляне, сами зашивали себе раны грязными руками и накладывали перевязку. Тяжелораненым оказывали помощь, как я узнал позже, шаманы, знахари и воины, которые осмотрев раненых, в большинстве случаев добивали их. Оставшимся оказывали такую антисанитарную помощь, что я был уверен: гангрены и заражения крови будут у всех у них. Но тем не менее за моими манипуляциями наблюдали некоторые знахари и многие воины. Я подозвал знахарей.

— Вы видели, как я его лечил? — спросил я у них, показывая на генерала.

Знахари дружно закивали.

— Вы все запомнили?

Они снова синхронно закивали.

— Теперь идите оказывать помощь точно также другим, обязательно помойте руки и чистите раны чистой материей, смоченной в кипяченой воде.

Сказав это, пошел дальше оказывать врачебную помощь другим раненым. Все-таки я давал клятву Гиппократа.

В конце дня я стоял на башне и смотрел на степь. Ко мне подошел один из знахарей.

— Великий хан, сегодня благодаря тебе выживут многие раненые воины, — сказал он и поклонился мне.

— Сейчас бы еще хотя бы простейший антибиотик, пенициллин, тогда бы выжили все, — сказал я.

Знахарь недоуменно посмотрел на меня, но добавил: «Чен Тан пришел в себя. Будет жить. Сейчас пытается понять, что случилось».

Я отвернулся, погружаясь в свои мысли: «Да, пенициллин бы не помешал. Может попробовать его изобрести. Да поначалу хотя бы госпиталь какой-никакой создать, где соблюдались бы простейшие санитарные нормы. А потом может и университет медицинский. Преподавателями поставить этих знахарей. Зря я их ругал, многие из них весьма толковые врачеватели, особенно костоправы».

Вспомнил, как ловко они вправляли вывихи и собирали раздробленные кости под кожей только на ощупь, руками.

«Вот если они начнут делиться своим опытом с другими и получать новые знания на практике, а этого здесь хватает, и если я научу тому, что знаю, то глядишь лет так через двести здесь будет прорыв в медицине. Если конечно до этого город не разрушат, а жителей не убьет какой-нибудь очередной китайский генерал или племенной вождь кочевников. Ну да ладно, это потом, если повезет. Сейчас бы разобраться с армией, которой еще осталось много».

Внезапно я почувствовал себя сильно уставшим.

Я спустился со стены, за мной шел десяток Угэ с ним во главе. Его и его десяток я назначил своими личными телохранителями. На площади до сих пор стоял густой запах смерти, крови, выпотрошенных человеческих внутренностей. Часть гуннов, изловив оставшихся в живых лошадей китайской кавалерии, расставляли их по находящимся вдоль стен конюшням. Другая часть стаскивала с мертвых доспехи, подбирала их оружие. Пленных китайцев под конвоем вели римляне за цитадель в сторону реки.

Все встречающиеся по пути кочевники продолжали приветствовать меня. Следующими я встретил Гая Эмилия и еще нескольких римских офицеров, которые сказав: «Аve princeps», — вытянули правую руку вперед.

— Блестящая победа, царь! — сказал Гай Эмилий. — Мы никогда еще не участвовали в подобном победоносном для нас сражении. На моей памяти из всех великих полководцев только заклятый враг Рима Ганибал обладал такой изумительной способностью придумывать всякого рода военные хитрости.

— Это ты про того карфагенца, который со своим измученным переходом через холодные Альпы войском разбил двукратно превосходящую числом армию римлян? — ответил я.

Центурион, слегка помрачнев, все же рассмеялся.

— Царь, сколько же ты еще будешь напоминать мне про мое неосторожное высказывание по отношению к Спартаку?

— Больше не буду. Сегодняшняя победа, это и ваша победа! — обратился я к центурионам, — вы первыми приняли на себя удар лучшей части вражеской армии. Вы, главные виновники сегодняшней победы и передайте это своим легионерам, — закончил я и пошел в сторону цитадели, не замечая, как восторженно посмотрели на меня римляне.

По пути ко мне подошел Ужас.

— Ты куда идешь? — спросил он.

— К себе в покои, спать.

— Что, устал? — спросил он с сочувствием.

— Да.

Тут его глаза загорелись от ярости, и он зашипел.

— А кто будет принимать доклады о потерях, кто будет решать об организации дальнейшей обороны, кто, наконец, проведет обязательный после боя военный совет?

— А без меня нельзя? — ляпнул я и, предупреждая взрыв его возмущения, поспешил сказать — Да я пошутил. Я как раз шел в цитадель для этого, хотел за тобой послать, чтобы ты собрал вождей и центурионов позвал тоже.

«Назвался груздем, полезай в кузов», — подумал я, вздохнув. Хотя по доброй воле я никем не назывался. Да опять-таки, кто у меня спрашивает? Вон Ужас прямо наехал на меня, чтобы я добросовестно исполнял обязанности хана.

Через час вокруг дастархана собрались вожди и трое римлян. Я сидел также на почетном месте между Иргеком и Иреком. Совет прошел на удивление легко, все больше ели, пили и громко восхваляли меня как полководца, несмотря на то, что буквально вчера они меня также активно называли болваном. Потому мой дальнейший план приняли без особого колебания и споров.

Доклад сотников был очень обнадеживающим. Все воины были воодушевлены победой, и никто не сомневался, что если не сегодня и завтра, то послезавтра они уничтожат остатки армии врага. Все были уверены, что молодому хану покровительствует Тенгри. Моя беседа с Гаем, как я и рассчитывал, получила распространение, обрастая, как это положено, новыми мистическими подробностями.

Китайцы помимо латной кавалерии, лишились почти всей тяжелой пехоты. Больше трех тысяч потеряли отряды легких копейщиков. Были потери и среди арбалетчиков. По моим подсчетам, сегодня ночью было уничтожено почти четверть китайской армии. И эта четверть была ее лучшей частью.

Наши потери были сравнительно небольшими. Легионеры, принявшие на себя основной удар, потеряли меньше двух сотен, среди потерь были и мертвые, и раненые. Гунны, атаковавшие китайцев на площади, потеряли чуть больше трехсот всадников. Канглы потеряли только сотню. Среди усуней, гуннов и женщин, находившихся на стенах, потерь не было.

На совете, представили прибывшего сегодня посланника от хана канглы, который сообщил, что в одном дне конного перехода от крепости находится их десятитысячная конница, готовая сразиться с армией врага, вторгшейся на нашу землю.

Вожди снова предложили выйти за стены и напасть на лагерь китайцев.

Я вспомнил, что одной из основных причин поражения кочевников в известной мне истории являлась несогласованность действий гуннов и канглы. Еще я вспомнил, что у Чен Тана перед нападением на гуннов в армии была только половина профессиональных воинов из числа регулярной пограничной стражи. А другая половина — ополченцы, набранные из крестьян, проживающих в приграничной провинции. Лучшую часть регулярной армии мы уничтожили, и у меня появились некоторые мысли по поводу ведения дальнейших боевых действий. Потому я отверг предложение вождей, заявив:

— Наши воины воодушевлены сегодняшней победой, ханьцы же, напротив, потеряли присутствие духа и потому победа возможна. Но вспомним, что у врага осталось еще почти пять туменов войска. Среди них несколько тысяч самострельщиков и один тумен конных лучников. Да, победить их теперь стало возможно. Я говорю, возможно! Сегодня мы потеряли убитыми триста воинов и еще триста ранены, многие из них, если и выживут, то больше никогда не смогут держать оружие. Даже если мы и победим при помощи канглы, то потеряем в десять раз больше воинов. Тогда с кем мы останемся? Следующий враг возьмет нас уже с голыми руками. И вот, что я предлагаю…

Наместник Ши Дань сидел в своем шатре и принимал доклады своих командиров. Вид у него, как и у всех присутствующих офицеров, был изможденный.

«Уже пятые сутки отряды кочевников окружали лагерь со всех сторон и не дают покоя ни днем, ни ночью. Днем они всегда находятся на видном месте: на расстоянии десяти ли от лагеря. По нескольку раз в день делая вид, что атакуют, не ввязываясь в рукопашную схватку, забросав горящими стрелами, уносятся прочь. Попытка догнать и уничтожить их окончилась неудачей. Трехтысячный отряд конных лучников попал в окружение и был полностью истреблен еще до того, как в помощь к ним подоспела пехота. Но самое ужасное это ночь, когда небольшие группы конных кочевников проникают в лагерь и, поджигая все, что успеют, снова бегут обратно в темноту. После них остаются десятки брошенных ими отрубленных голов без ушей и скальпов. Тогда мы потеряли больше двенадцати тысяч лучших бойцов. Хорошо еще то, что получилось сохранить большую часть арбалетчиков. Только они и спасают нас от общего наступления хуннов. Поэтому они и избрали эту тактику. Потери от наскоков летучих отрядов кочевников минимальные, но создают большое нервное напряжение и выматывают солдат», — мрачно размышлял наместник.

— Господин, сегодня ночью с лагеря дезертировали больше двух сотен солдат, — доложил комендант лагеря, — причем среди них были солдаты из числа дежурного караула. По лагерю расползаются слухи, что хунны свободно пропускают дезертиров и даже дают еду, хотя забирают оружие. Верные нам усуни подтверждают это. Поэтому уверен, что поток дезертиров будет увеличиваться.

— Послы вернулись? — с тяжелым вздохом спросил Ши Дань.

— Да, господин, — ответил наместнику другой офицер, встав со стула, — их снова приняли. Но условия остались теми же — выдача им всего имеющегося у нас оружия, лошадей, знамен и армейской казны. Оставить себе он разрешает только еду, а потом мы можем «катиться на все четыре стороны», так сказал шаньюй хуннов.

— Что это значит?

— Это значит, что после того, как исполним все требования шаньюя, мы можем идти, куда пожелаем, и они не будут чинить нам препятствий.

— Этому не бывать, — закричал наместник, — в поражении виноват Чен Тан! А я не могу вернуться с позором…

Я проснулся у себя в спальне на мягких корпешках полным сил и в прекрасном расположении духа. Все-таки приятно быть ханом, а ханом-победителем вдвойне. Вчера вечером я выиграл несколько партий у Ужаса в тогыз кумалак. Он сильно ругался, сетуя, что раньше я никогда не мог выиграть его, а потом, хитро прищурясь, сообщил, что теперь начинает верить той болтовне среди кочевников, что сам Тенгри помогает мне. Откуда ему было знать, что я был чемпионом Алматы по этой старинной игре кочевников. Да и благодаря тому, что я родился во времени постоянных арифметических исчислений, я просчитывал наперед все его последующие ходы. А в тогыз кумалаке использовались все четыре математических действия и без этих знаний невозможно было играть. Надо честно признать, что Ужас был серьезным противником, иногда ставя меня на грань, близкую к проигрышу.

А еще за четыре дня до этого, под моим командованием было выиграно еще одно крупное сражение.

Вожди согласились с моим планом круглыми сутками беспокоить небольшими наскоками лагерь китайцев, сменяемым каждые шесть часов четырехтысячным отрядом конницы, благодаря чему мы из осажденных превратились в осаждающих. Тогда ночью я вывел из крепости большую часть армии, оставив для обороны только римлян, вооруженных женщин и тысячу гуннов. Я полагал, что без Чэн Тана, благодаря решительности и таланту полководца которого, удалась победа над гуннами в известной мне истории, армия китайцев быстро разложится, если ее немного подтолкнуть к этому. Китайский наместник, которого Чен Тан силой принудил принять участие в этой военной экспедиции на запад, не обладает и малой толикой воинских знаний и умений плененного нами генерала и потому будет неспособен использовать численное преимущество своей армии.

Я категорически, под страхом смерти, запретил ввязываться «летучему» отряду в рукопашный бой, приказав только обстреливать китайцев небольшими группами с расстояния, тогда как остальные должны находиться с других сторон их лагеря в пределах видимости и представляя постоянную угрозу к нападению.

Как я и предполагал, в первый же день, наместник в ярости бросил в погоню трехтысячный отряд легкой китайской кавалерии за особо удачливыми четырьмя сотнями кочевников, за несколько минут до этого убивших коня под ним и чуть не убивших его самого.

Кочевники бросились наутек, но не в разные стороны, как это происходило обычно, а все вместе в проход меж двух холмов, заманивая туда китайскую конницу. В поднятой степной пыли китайцы не заметили притаившихся за холмами засадные отряды канглы, которые, пропустив врага, ударили им в бока и в спину, не давая возможности отступить. Те четыре улепетывающих до этого сотни, развернув коней, атаковали в лоб. Все преследователи были истреблены в течение часа трехкратно превосходящим числом и умением воинов. Прибывшая на помощь пехота, усиленная арбалетчиками, нашла только трупы солдат без скальпов. О том, что на этом месте за десять минут до этого были кочевники, свидетельствовала пыль на несколько километров.

Все вожди настаивали тогда на уничтожении и этого отряда. Я был уверен в нашей победе. Но не хотел терять бессмысленно воинов в сражении с китайской пехотой, у которой копья были приспособлены для ведения боя с конницей и могли не только колоть, но и стаскивать с коня всадника. Да и арбалетчики изрядно проредили бы мою армию, прежде чем она могла сойтись в рукопашной схватке. По моим расчетам, еще три-четыре дня, и китайская армия, окончательно изнуренная и упавшая духом, не сможет оказать серьезного сопротивления. Поэтому я приказал ждать. Мой авторитет удачливого полководца вырос настолько, что все безоговорочно подчинились. Узнав о первых дезертирах, я обрадовался и распорядился пропускать всех, потому что знал, что информация дойдет через усуней, поддерживающих китайцев, и в лагере поймут, что бежать и остаться живым шансов больше, чем остаться и сражаться с кочевниками, которые уже дважды разбили их. Это сильно ослабит их, и тогда наместнику придется разворачивать свои силы для атаки, в противном случае, через несколько дней он рискует потерять свое численное превосходство.

Я продолжал лежать в постели. В бойницы ярко светило утреннее солнце. Было так хорошо, что вставать не хотелось. Я продолжал думать, что все складывается вроде как неплохо и удивлялся тому, как быстро я адаптировался ко всему здесь.

Тут в мои покои зашел Ужас.

— Просыпайся. Ханьцы сняли лагерь и уходят в восточном направлении! — сообщил он.

— Как уходят? — это не входило в мои планы. Но это было лучше, чем я ожидал. Как я думал, они должны были дать еще один решительный бой, в котором попытались бы использовать свое численное превосходство. Потому я обрадовался, что теперь не придется выдержать еще одно тяжелое сражение, которое мало ли чем могло обернуться в итоге.

— Уходят в полном вооружении, с поднятыми знаменами и в правильном порядке.

— Мы победили! — обрадовался я. — пускай уходят на все четыре стороны.

Ужас поднял с пола мои сапоги и с силой бросил их в меня.

— Я сказал, вставай! Я второй раз уже слышу от тебя это странное высказывание. Но сейчас не до твоих странностей. Тебя ждут воины, оставшиеся в крепости. Канглы и тысячи Иргека и Ирека двинулись вслед за ханьцами.

— Зачем?

— А затем, что их еще осталось больше четырех туменов и ни один из них не должен вернуться к себе, а если удастся кому-то вернуться, то этот поход они должны вспоминать с ужасом, чтобы на многие десятки лет вперед даже мысли не допускали снова вернуться на наши земли..

— Слушай, Уж-ж-сс, э-э-э, Буюк, я не хочу их убивать. Дома их ждут семьи, родители, жены, дети. Пусть спокойно возвращаются.

Ужас, посмотрев на меня, ответил:

— Иногда я начинаю думать, что ты это не ты. Тебя как будто подменили. Говорить, думать начал по-другому.

— Что тебя мысли сразу заносят не туда, — забеспокоился я. — Ты же знаешь, что я потерял память после ранения в голову.

— Вот если бы не это и не шрамы на тебе, которые я сам лечил, то сильно засомневался бы, что передо мной мой племянник. Ладно, быстрее одевайся, я пока скажу Тегыну, чтобы он привел твоего коня.

Через десять минут я вышел из цитадели в полном боевом облачении. Передо мной стояла ровными шеренгами конница гуннов, которые, увидев меня, разом закричали приветствие. Я сел на коня, подведенного мне «моим» братишкой Тегыном. Молча поехал в сторону ворот, которые открыли передо мной легионеры. Рядом со мной пристроились Ужас, темник канглы Кокжал и командующая тысячей женщин Айбеке — дородная, увешанная вместо украшений оружием девица лет тридцати с кулаками не меньше, чем двенадцатиунцовые боксерские перчатки. За мной ехали десяток Угэ и дальше собственно вся конная армия, находившаяся в крепости. Легионеры остались по приказу Ужаса в городе. С нами выехал только Гай Эмилий.

Отойдя на несколько километров от города, я встал в сторону, пропуская мимо себя всадников. Разглядывая их, я увидел, что каждый из них вел за собой одну вьючную и двух, как я понял позже, заводных лошадей.

Я ехал на лошади, завтракал вяленым мясом, запивал водой из бурдюка и смотрел по сторонам. Справа от меня были небольшие горы, слева простиралась, на сколько хватало глаз, степь. Да это тот самый край между Таразом и Алматы. Степь здесь была такой же, как и в мое время. Только вот не хватало автобана «Западный Китай — Восточная Европа», электрических сетей, придорожных кафе и домов. Воздух был намного легче и наполнен весенним ароматом степных трав. Проехав несколько часов, я увидел каменную крепость. Гай также с удивлением рассматривал ее, так как она была построена по всем фортификационным правилам Рима.

— Что это за крепость? — спросил я у Ужаса.

— Это замок Акыртас, крайняя крепость Ескендира Двурогого. По его приказу его воины строили крепость здесь для того, чтобы он мог отдохнуть, перед тем как завоюет Хань…

— Но его планам не суждено было сбыться, — перебил я его. — В Индии восстали его воины, а вскоре после этого он умер сам. И почти законченное строительство прекратилось.

Я вспомнил, что в моем времени, в сорока километрах от города Тараз, сохранился фундамент этой крепости. Сама крепость сохранилась в первозданном виде почти до средины ХХ века. Но во времена строительства железной дороги Турксиба стены разобрали, а огромные, иногда весящие несколько тонн обтесанные камни, из которых были они сложены, использовали при возведении мостов под железную дорогу. Ученые историки и археологи так и не смогли решить, когда и кем были построены эти грандиозные укрепления. Многие из них сравнивали способ постройки этой крепости со способом возведения египетских пирамид. По моему мнению, разрушение стоящей в полной сохранности два тысячелетия крепости, несмотря на бесчисленные войны в степи, представляющую несомненную археологическую ценность, по меньшей мере, кощунство. Да и мало ли было искусственно разрушенных в Казахстане исторических памятников. Уникальный мавзолей, шедевр архитектурного искусства кочевников Айша-Биби, почти разрушили «срочники» по приказу советских офицеров и использовали кирпичи, из которых был построен памятник для изготовления обогревательных печек в своих казармах. Если бы не вмешательство тогда советского ученого Александра Бернштама, то памятник был бы потерян навсегда. Мавзолей великого полководца Казахского ханства Кабанбай батыра тоже разрушили «целинники» для строительства своих бараков. Примеров много…

— Да, Александр Великий, был поистине великим, — отметил Гай. — Никому еще не удавалось покорить такую тьму народов и стран. Если бы не его ранняя смерть, задумка о завоевании страны Серес[13] вполне могла осуществиться.

— Не знаю насчет Серес, но если бы его не отравили, то следующими жертвами стали бы Карфаген и Рим, — ответил я.

— Так, он все-таки был отравлен, а не умер от малярии?

— Конечно, отравлен. Если бы он умер от малярии, то почему тогда не заболел никто из его солдат и военачальников? Условия для жизни у него были намного лучше, чем у простых смертных. Его отравил один из его лучших и доверенных полководцев. Это Пердикка. Он отравил его ядом, называемый «veratrum album»[14].

— Не может быть! — воскликнул римлянин.

— Is fecit cui prodest![15] — ответил я, улыбаясь, хотя знал, что историки склонялись к тому, что Александра отравил наместник Македонии Антипатр.

— Ну конечно! Александр еще при своей жизни назначил его регентом. Но я не согласен с тобой, что он смог бы завоевать Рим.

— Почему же?

— Мы солдаты получше, чем македонцы!

— Вспомни македонского царя Пира. Сколько сражений он выиграл у римских полководцев.

— Но проиграл войну!

— Да, но только потому, что он не был Александром Великим.

В ходе беседы с центурионом я и не заметил, что к нашему разговору внимательно прислушивались кочевники, которые потом перешептывались друг с другом и соглашались с тем, что хану, Тенгри не только подсказывает как победить ханьцев, но и открывает многие тайны мира.

Тут к нам подъехал гонец, который, указав на находящиеся перед нами холмы, сообщил:

— Великий хан! Ханьцы выстраиваются за теми холмами для боя.

Мы, резко подстегнув лошадей, галопом направились на вершину указанного гонцом холма. За нами, не отставая, двинулись все две тысячи всадников.

С вершины я увидел, что китайская армия развернулась в боевом порядке в долине у подножия небольших гор. По центру изготовившейся к бою армии находились копейщики, за ними располагались арбалетчики. За арбалетчиками выстроились остатки успевших бежать от уничтожения у ворот крепости щитоносцы. Фланги пехоты защищала легкая конница.

Напротив китайской армии выстроилась вся кавалерия кочевников.

— Сколько их? — спросил я.

— Двадцать шесть тысяч легких копейщиков, четыре тысячи самострельщиков и почти две тысячи щитоносцев. По бокам по три с половиной тысячи конных лучников, — ответил тут же Угэ.

Получается тридцать девять тысяч против моих шестнадцати тысяч кавалерии, среди которых тысяча женщин. К нам уже мчались командующий туменом канглы и тысячники.

«Я буду против генерального сражения, — подумал я, — они уничтожат нас в рукопашной схватке». Но Ужас, будто прочитав мои мысли, сказал:

— Если ты будешь против этой битвы, то «потеряешь лицо» и канглы уйдут от тебя.

— Почему?

— Потому что все начали верить в то, что тебя ведет Тенгри. И отказать воинам проявить себя перед ним и святыми духами предков в открытой степи и под Великим Синим Небом это все равно, что запретить защищать себя, когда их хотят убить враги.

— Так они уже проявили себя, по меньшей мере, в бою у двух холмов! Тогда тоже над нами было синее небо, — начал злиться я.

— Да, но это была в большей степени твоя заслуга. Они только последовали твоему плану, будучи уверены в легкой победе. Сейчас же все будет наоборот. Тенгри, хоть и благодаря тебе, хочет послать еще одну победу им. Но для того, чтобы победить в этой битве, им нужно постараться. Они уверены, что Тенгри хочет испытать их храбрость и воинскую доблесть.

— А раньше, что он не испытывал их?

— Испытывал, конечно, но никто не знает точно когда. Сегодня же все уверены, что вся небесная конница, в числе которой все их предки во главе с Тенгри, смотрит на них сверху.

Я ничего не сказал, так как был уверен, что все это следствие тогдашней моей беседы с центурионом Гаем, которому я так удачно решил «предсказывать». И теперь думал, как отговорить всех от этой битвы.

Наместник Ши Дань принял решение вернуться в свою провинцию, вымолить у императора прощение, свалив всю вину на Чен Тана, ввязавшего его в эту авантюру. Он надеялся, что, если вернет в Поднебесную большую часть армии, Лю Ши смилостивится над ним. Еще он надеялся, что, сняв осаду с города, хунны не станут преследовать его все еще превосходящие силы. Какого же было его разочарование, когда спустя только два часа, несколько тысяч всадников понеслись на них, выпустив вперед тысячи стрел, а затем, повернув коней, ускакали прочь. Почти сразу на них накатилась новая лавина кочевников, но теперь уже совершенно с другой стороны. И так уже несколько раз за полдня. Арбалетчики не успевали перестраиваться и посылали стрелы уже в спины убегавшим кочевникам, нанося минимальный урон.

Наместник ехал в колеснице, запряженной тройкой лошадей, посередине войска. Тут он услышал доклад разведчика одному из офицеров.

— Что там? — крикнул он.

— Господин! — ответил офицер, — меньше чем в ста ли отсюда большая река, называемая кочевниками Шу.

«Проклятые ху, не дадут нам переправиться на ту сторону реки», — в отчаянии подумал он.

На созванном срочно наместником совете, все командиры согласились с предположением Ши Даня о том, что гунны и союзные им кангюи раньше переправятся на ту сторону реки и, выставив на том берегу конных лучников, будут спокойно их расстреливать, пока они будут переправляться. А оставшуюся часть их армии они уже без труда, и не спеша, уничтожат в течение последующих нескольких дней. Помощи им ждать не откуда. Вся западная армия империи Хань находится здесь. До ближайших союзников усуней идти двенадцать дней. Да и то, многие выразили сомнение в их надежности, потому как проводники из усуней покинули их. Так что решение о генеральном сражении было поддержано всеми офицерами, несмотря на низкий воинский дух солдат. Это их единственная надежда, что, победив, они могут добраться до усуней.

Сомнение высказал только командир остатков тяжелой пехоты Ян Чи:

— Если для нас единственный шанс — дать эту битву и победить, то для хуннов, наоборот, бессмысленно принимать это сражение, тогда как они и без того, мучая нас постоянными наскоками, каждый раз наносят тяжелый урон.

— Не думаю, — возразил командир легкой кавалерии У-Ди, — я долго жил среди кочевников и хорошо изучил их нравы и обычаи. Потому уверен, что они примут бой после двух одержанных ими крупных побед.

Военный совет прошел быстро, я под давлением Ужаса не решился отказать вождям в решающем сражении. Но отверг их план одновременной фронтальной атаки с усиленными флангами. Меня насторожило то, что китайцы поставили во фланги свою конницу. Нет, конечно, я знал, что по всем правилам военного искусства Древнего мира конница всегда защищала бока основных воинских частей. А у китайцев это сейчас были копейщики и арбалетчики. Я не верил, что китайские офицеры настолько глупы, что считают свою кавалерию сильней, чем у кочевников. Даже без Чен Тана у них должно быть много, хоть и не блестящих, но вполне опытных и умных командиров. То как они поставили конницу, выдвинув несколько вперед позиций копейщиков, как будто приглашая атаковать их, меня сильно напрягало. Поэтому отвергнув план вождей, предложил свой, который, они безоговорочно поддержали, потому что он не особо отходил от их желания порубиться в рукопашном бою.

Я стоял на вершине холма за сто метров позади от рядов девяти тысяч канглы под командованием темника Кокжала. Слева и справа от них находились три тысячи гуннов и усуней под командованием Лошана и три тысячи канглы, командующим которых я назначил Ужаса. За моей спиной расположился десяток Угэ и тысяча женской кавалерии.

Я посмотрел на солнце, до его заката было еще минимум полдня. Китайцы ждали, выстроившись примерно в километе от передовых рядов кочевников, никак не провоцируя нас. Позиции у них были лучше, они стояли у подножия гор, тем самым исключая обход к ним в спину. Я, глубоко вздохнув и пожелав самому себе удачи, дал сигнал к началу сражения.

От основных сил канглы отделился отряд в три тысячи и лавиной понесся на копейщиков, разбрызгивая стрелы, не достигая тридцати-сорока метров до первых рядов китайцев, разворачивала коней и неслась обратно. И так раз пять, но на шестую лавину канглы, предварительно навтыкав в позиции копейщиков все стрелы, двумя клиньями врубились в их ряды. Я забеспокоился, что канглы увлекутся рукопашной. Но спустя несколько минут, они, вывернувшись из строя пехоты, вернулись на свои позиции. Их сменил второй трехтысячный отряд, проделав тоже самое, что и первые. Их сменили следующие три тысячи. С вершины холма мне было прекрасно видно, что китайская пехота несет ужасающие потери после каждого такого наскока.

И тут, при следующей атаке канглы, увидел, как их первые ряды резко пали под копыта следующих за ними рядов конницы, которая теперь, не останавливаясь, сшиблась с противником. Вслед за ними ринулись остальные шесть тысяч всадников центра, глубоко войдя в ряды китайцев.

Это арбалетчики сбили первый ряд атакующих кочевников. Как я и предполагал, командующий китайской армией, не выдержав натиска, бросил арбалетчиков для защиты центра, вынужденно ослабив фланги.

По моей команде, были пущены вверх две горящие стрелы. И тут же стоящая по флангам конница рванулась вперед на легкую китайскую кавалерию, сразу же опрокинув их назад. В помощь им пришли две тысячи тяжелой пехоты, стоявшие до этого в резерве, и они совместно с остатками китайской конницы смогли остановить кочевников.

Я смотрел на поле боя. Два войска уперлись друг в друга. Китайцы, понимая, что в случае поражения в этом бою больше уже не будет шанса на выживание, дрались с невероятной храбростью, несмотря на то, что больше половины их копейщиков состояла из мало обученных крестьян-новобранцев. Кочевники же, напротив, чувствуя близкую победу и отчаяние китайцев, напирали с удвоенной яростью.

«Эта битва может и до вечера продлиться с ничейным результатом», — меня это в корне не устраивало. Во-первых, потому что я был почти уверен, что следующая битва обернется поражением. Китайцы, воспряв духом после сегодняшнего сражения, могут сломить нас. Во-вторых, это огромные потери, которые также могут привести к поражению.

Тут я увидел, что фланг под командованием Лошана отодвинула назад тяжелая пехота китайцев, при этом она показала свой бок. Еще немного и они расстроят ряды гуннов.

Я, не соображая, что творю, с криком «Ура-а-а!», бросил своего коня на щитоносцев, походу автоматически подобрав висящее с боку коня копье и прикрывшись щитом. Уже вблизи, я увидел перекошенные от ужаса лица щитоносцев, первого из которых в следующее мгновение я «нашампурил» на свое копье, других, отбросив обломки копья и выхватив меч, рубил направо и налево по их макушкам. Удивительно, но мой конь подо мной тоже бесновался, кусался, лягался и сбивал боком китайцев, норовивших сдернуть меня копьями.

Несмотря на это, через пару минут его убили. Я, соскочив с падающего коня на ноги, прикрылся щитом, увидев, что на меня бегут сразу же три пехотинца. Тут бы меня и самого надели сразу на три шампура, если бы их не размазала по земле вовремя накатившая женская конница, которая, оказывается, последовала за мной, немного отстав от моего скакуна.

Ко мне подъехал Угэ и подвел свежего коня. Сев на него, я осмотрелся. Цельной боевой единицы на правом фланге китайцев уже не существовало. Остатки тяжелой пехоты, отрезанной женской кавалерией от центра их войск, сгрудившись в одну большую кучу отступали к горе. Китайская конница бежала на восток.

— Угэ, — крикнул я, — найди Лошана, пусть оставит двести воинов добивать щитоносцев, но только стрелами, не ввязываясь больше в рукопашку, а сам с остальными гуннами уничтожит арбалетчиков.

Я, встретившись с глазами с Айбеке, махнул ей рукой следовать за мной. Вся женская конница двинулась за мной и десятком моих телохранителей и, наращивая темп, врубилась в тыл центра китайских войск. В это же самое время, изготовившихся для стрельбы по нам арбалетчиков, в буквальном смысле разнесла кавалерия гуннов. Сотня арбалетчиков все-таки успела пустить стрелы. Находящиеся рядом с Айбике несколько девушек упали пронзенные стрелами, а ей стрела воткнулась в плечо. Я приказал ей покинуть поле боя. Но она, хмыкнув, вырвала стрелу и резко бросила коня в гущу сражения.

Несмотря на ужасающие потери, которые нанесли напавшие кочевницы, центр китайских войск сумел остановить их, развернув к ним лицом часть своих копейщиков, и грозивших теперь самим опрокинуть своего врага. Но тут на них обрушились отряды гуннов. Некоторое время спустя, замыкая окружение, атаковали канглы под командованием Ужаса. Его части при помощи отряда гуннов, напавших в спину китайцев, наконец расправились с их левым флангом. Началось избиение китайской пехоты, которая побросав оружие, попыталась бежать через все еще незакрытые проходы между частями кочевников.

Победа была полной.

Спустя неделю я сидел в большом трофейном шатре, когда-то принадлежавшем Чен Тану. Мне было жутко от своей же собственной мнительности, мучая себя одной и той же мыслью, что стал невольным виновником десятков тысяч напрасных смертей.

Сразу же после сражения все кочевники разбежались: кто преследовать убегающих со всех ног китайцев, кто уничтожать последние очаги сопротивления, а кто рассыпался по полю собирать трофеи. В захваченном обозе китайской армии мы нашли много полезных строительных инструментов, оружия, чертежей катапульт, что представляло для меня особый интерес. Но обрадовало кочевников десять сундуков, наполненных серебром и золотом, а также двенадцать телег, груженных шелком, что в степи являлось невероятной ценностью. Шелк использовался в качестве обменной валюты в Согдиане и Парфии.

Мой приказ не преследовать бегущих и оставлять в живых сдающихся проигнорировали все вожди, даже Ужас. Все дружно покивав мне, единогласно решили, что хан в силу своей молодости проявляет излишнюю жалость к врагу. Тогда еще к моим ногам бросили тело и представили его как мертвого наместника провинции Ганьсю — Ши Даня. Я приказал похоронить его с почестями у подножия гор, где он и погиб вместе с другими командирами, при этом обозначив памятником место его захоронения.

Потери среди моей армии были в моем понимании тоже ужасающими. Армия кочевников лишилась почти трети своего состава. Три тысячи канглы, почти тысяча гуннов, половина всех женщин-воинов были похоронены в одном большом кургане недалеко от могилы погибших китайцев.

Я вышел из шатра, снова полюбоваться красотами гор Алатау. Вероятно, здесь, в долине, заполненной сотнями больших и малых курганов, в будущем будет находиться город Алматы. Хотя теперь уж не знаю, как оно будет в будущем, историю я уже поменял и собираюсь менять дальше. А начал я с того, что, когда, преследуя остатки вражеской конницы, мы вышли к границам усуней, отказал вождям в требовании напасть на их аулы, первая из которых находилась сразу за рекой Или. Я узнал, что еще несколько лет назад усуни, пасли свои стада по левую сторону реки и далеко на запад до реки Шу и даже Таласа. Но под давлением объединенных армий гуннов и канглы, западной границей усуней стала река Или. И вот теперь гунны и канглы снова потребовали нападения на усуней. Формальным поводом являлось то, что они укрыли у себя несколько сотен уцелевших китайцев. Особенно требовали войну Лошан и Кокжал, заявляя, что погонят их до границ Ганьсю.

Я отказал им по трем причинам.

Во-первых, потому, что усуни родственное племя, а междоусобица, как мне известно из моей истории, только приведет, если не к гибели, то уж точно к ослаблению и подчинению соседним земледельческим государствам. Вероятней всего это будет Китай, император которого первым делом прикажет казнить меня, если к тому времени я вообще останусь еще жив.

Во-вторых, я знал из истории, что скоро на землях усуней начнется внутренняя кровавая борьба за власть, которая приведет это племя к полному подчинению Китая. А я планировал использовать это в своих интересах. Правда, пока не знал, как, но был уверен, что к этому еще приду.

В-третьих, усуни все-таки были сильным и опасным кочевым племенем, которое могло выставить до восьмидесяти тысяч всадников, и тогда большой и затяжной войны было не избежать. Еще усуни кочевали вдоль северо-западных и западных границ Китая на территории называемого в моем времени Восточным Туркестаном. И нападение на них могло насторожить ханьское правительство, которое и так будет по меньшей возмущено потерей всей приграничной с усунями армии.

Я жестко пресек их требования, заявив, что отныне, пока ханом гуннов являюсь я, мы никогда не будем атаковать первыми родственные нам кочевые племена. Кокжал, услышав это, тут же унялся. Я заметил, как глубокомысленно на меня посмотрел сказитель гуннов Ноян, тот самый, который играл на домбре на моем первом военном совете. Глядя на Лошана, я сказал, что любой, кто ослушается моего приказа, будет жестко наказан. А наказание кагана в их понимании было одно — только смерть.

Я стоял и продолжал любоваться красотами родных мне гор Алатау. В этом краю я родился и, глядя на эти горы, вырос. Где-то у подножия этих гор через две тысячи лет я похороню своих родителей. На душе было тоскливо. Уезжать уж очень не хотелось. Но надо было. На мне, как я понимал и чувствовал, хоть и помимо моей воли лежала большая ответственность за будущее всего кочевого народа, которое я не разделял по племенам и родам. Для меня как представителя казахской нации, созданной великими султанами Жанибеком и Кереем из десятков племен и родов, все канглы, гунны, усуни, дуглаты и многие другие были моими предками. Кто знает, как теперь пойдет ход истории. Ведь военная экспедиция Чен Тана по осаде города хана Шоже являлась исключительно его частной инициативой. Следующее вторжение китайской армии на запад в земли кочевников должно было произойти только через почти восемьсот лет, в течение которых императоры Поднебесной ограничивались в наступательности только дипломатической и торговой активностью, умело используя противоречия среди кочевой знати и сталкивая их в кровавые междоусобные войны. И теперь, может быть этой победой, я запустил другую череду событий, которые могут спровоцировать уже скорую военную активность китайского правительства по отношению к степи к западу от своих границ. Значит, надо было возвращаться и укреплять то, что начал делать хан Шоже. Хоть и неосознанно, он начал создавать ту линию из десятков городов на пути, который позже назовут Великий Шелковый путь. И кто знает, как все повернулось бы, не уничтожь тогда Чен Тан города Таласо. Хотя теперь я, думаю, об этом узнаю.

Ко мне подошел Ужас.

— Надо решать, как быть дальше с усунями, — сказал он.

— Ты тоже хочешь напасть на них, они же твои соплеменники? — спросил я.

Ужас пожал плечами, показывая этим, что ему все равно, но при этом сообщил.

— Я встречался с Караяном, он старейшина рода, кочующего вдоль реки и мой дядя по материнской линии. Он рассказал, что в четверти дня перехода от той стороны реки собралось двадцать тысяч воинов усуней, которых возглавили вожди рода дуглат.

— Чего они ждут? Их же в два раза больше и в воинском умении они не уступают гуннам и канглы. Наше войско утомлено переходом и сражениями. Многие из них ранены. Тем более, что между нами сейчас идет война. Что же им мешает? — с тревогой спросил я. Сражаться мне больше не хотелось, тем более с усунями.

— Да война была. Но с твоим отцом. Сейчас они узнали, что новым каганом твой отец назначил тебя. Ты прямой потомок Моде-кагана, которому поклялись в верности и покорности за себя и своих потомков все роды сяньби, усуней, динлинов и, даже сарматов, не говоря уж о канглы и других мелких кочевых племен. Формально ты законный великий хан всех людей, держащих лук и сидящих верхом на лошадях.

— Законность этих прав их не особо удовлетворяла, когда они не захотели подчиниться воле моего отца и провели к городу Чен Тана с его шестью туменами солдат, которые чуть не убили всех нас.

— Ну, еще они боятся тебя, — сказал он как-то неохотно. — Со времен Моде никому еще не удавалось победить многократно превосходящую армию ханьцев. И потому они верят тем слухам, что в тебя вселился дух твоего великого предка, чтобы восстановить былую славу гуннов. Они верят, что тебя оберегает само Небо.

— А ты как думаешь, Буюк? Ты веришь этому? — спросил я у него.

— Ты сильно изменился, — ответил он после некоторого раздумья. — Говорить, мыслить стал по-другому. Но все остальное в тебе осталось прежним, как ты ешь, как улыбаешься. Я видел, как ты дрался с ханьцами у гор. Ты бился с ними именно так, как я тебя учил. Уверен Моде был более великим воином, — вдруг закончил он и неожиданно засмеялся. Затем, резко перестав смеяться, сказал:

— Караян и вожди дуглатов просят кагана гуннов и кангюев погостить у них в ауле и принять участие в празднестве, устроенном в честь прибытия высочайшего гостя.

Усуни встретили делегацию гуннов, которую возглавил я сам. В эту делегацию входили Иргек, Ирек, Кокжал, Гай и Ужас. Встретили нас радушно, как и положено встречать в степи гостей, накормив и напоив до отвала не только прибывших на переговоры вождей, но и всю мою армию. Но, несмотря на гостеприимство, они продемонстрировали нам двадцатитысячную конницу, полностью готовую к возможной битве.

В мою честь, как и обещалось, было устроено празднество, было выпито много тон кумыса и даже привезенного с Китая и Согдианы вина. Были проведены скачки, устроены чемпионаты по борьбе верхом, стрельбе из лука, в тогыз кумалак и многих других традиционных игр кочевников, в которых дружно приняли участие гунны, канглы и усуни, забыв, что только вчера готовы были с удовольствием убивать друг друга.

Официальные переговоры состоялись в большой белоснежной юрте после праздничного обеда.

Меня посадили на самом почетном месте в глубине юрты напротив дверей. По правую руку расположились усуни. Все были среднего роста и крепкого телосложения мужчины. Возрастом от тридцати до сорока лет, за исключением Караяна, который был уже, по меньшей мере, в пенсионном возрасте моего времени. С ним мы познакомились раньше и пользовались его гостеприимством. Одеты все они были празднично, в яркие шелковые рубахи и кожаные штаны. Все были без оружия, за исключением длинных ножей висящих на поясе. Не смотря на это было видно, что все они матерые воины и опытные убийцы.

Первым на правах хозяина взял слово Караян, представив всех поочередно, начиная от самого близко сидящего ко мне, младшего брата кунбека[16] усуней — Жиера, сына предыдущего кунбека Куанбека и китайской принцессы Лю Цзею — Шимыра, другого его сына — Сейшена.

Нас не представляли, потому что гостили мы в ауле усуней уже несколько дней. А Ужаса все присутствующие знали уже давно. Он был младшим сыном Куанбека от жены гуннки и, как я узнал от одной из девчушек из аула Караяна, «подсунутой» им мне прошедшей ночью, тоже имел право на верховную власть среди усуней. И если бы не его отъезд еще в детстве с «моей» матерью в ставку кагана гуннов, то вероятнее всего ханом Усуней был бы он. Конечно, если бы его еще не убили до этого.

— Мы от имени хана усуней Фули приветствуем тебя принц и законный наследник славы властелина всей степи от Великого Восточного моря и до Большого Западного моря, почитаемого всеми нами Моде кагана, — начал было Жиер после того как Караян представил их, но его перебил Ужас:

— Жиер, даже если ты настолько плохо видишь, что не заметил на груди кагана тотем волка, то хочу донести до тебя, что его отец каган гуннов Шоже передал власть своему сыну Богра хану. И теперь он законный властелин степи и всех людей, сидящих верхом и натягивающих луки.

— Уважаемый мой брат Буюк, курица не смотря на то, что я вижу у нее крылья никогда не летает над нами в небесах, — сказал Жиер, не обращая внимание на то, как вспыхнули при этом лица Ужаса, близнецов и Кокжала продолжил:

— Все мы знаем, что Шоже покинул гуннов, оставив власть своему брату Кокану, который, следовательно, и является законным властелином кочевников и он муж дочери императора Лю Ши.

— И мы, конечно же, также знаем, что после того как душа Кокана займет свое место в небесной коннице Тенгри, следующим законным властелином гуннов по праву можешь стать ты, — перебил Жиера, предупреждая вспышку гнева со стороны моей делегации, сказал Шимыр, обращаясь ко мне.

Все удивленно посмотрели на него. А потом перевели взгляды на меня. Близнецы Буюк и Кокжал увидев, что я никак не реагирую, сразу же «смастерили» равнодушные морды.

Я же сидел и не мог въехать в тему и не сразу догнал, что про курицу это оскорбление. Затем до меня дошло, что они не признают меня в качестве кагана и угрожают нам Китаем. Хотя Шимыр чуть ли не прямым текстом дал понять, что они не против, если я грохну Кокана. Интересно это решение исходит лично от него или от китайского императорского двора? На сколько мне известно, его мать вернулась в Чанъань вместе со своими выжившими детьми лет десять назад. Хотя разница какая, внешняя политика Китая по отношению к степи всегда строилась по принципу «Разделяй и властвуй», и постоянно натравливала друг на друга вождей и принцев. Временами поддерживая то одного, то другого, то третьего и в итоге почти всегда устанавливали свою власть. Так и произойдет в известной мне истории скоро с усунями. Жиер убьет Фули, потом завалят Жиера, затем убийцу Жиера, не помню как его зовут, а дальше после еще многих смертоубийств, китайцы в итоге установят свою администрацию на землях этого племени.

— У меня к тебе вопрос, — сказал я, обращаясь к Шимыру, — ты когда вернулся в степи?

Шимыр взглянул на меня недоуменно, а затем, рассмеявшись, сказал:

— Ты мудр не погодам, племянник. Но не сомневайся, император Лю Ши благосклонен к тебе, и я от его имени предлагаю его покровительство и всяческую помощь.

— Настолько благосклонен, что готов простить почти шесть туменов убитых нами солдат империи Хань? — ответил я вопросом.

— Напрасная гибель стольких тысяч подданных Поднебесной, конечно же, опечалит Сына Неба, но я готов донести до него, что вся вина лежит на генерале Чен Тане, своеволие и необдуманность действий которого, несмотря на запреты императора, и привели к таким трагическим последствиям. Наш повелитель в своей мудрости и милости простит тебя, и, если бы Чен Тан еще был бы жив, то он немедленно был бы казнен.

— А мне не нужно его прощение, — стараясь придать своему выражению лица и голосу мрачности, — тем более такого Сына Неба, которого ни во что не ставят его генералы и самовольно, вопреки его воле, ведут войны, — перебил Шимыра и уже не наиграно, по настоящему мрачно и угрожающе продолжил:

— Я Богра хан, сын кагана Шоже, прямой потомок Моде кагана сына кагана Таумана. По этому праву и правом, данным мне нашим отцом Тенгри и святыми духами предков, я каган гуннов и властелин Великой степи от Великого Восточного и до Большого Западного моря. И как ваш единственный повелитель я требую выдать нам укрывшихся у вас ханьских солдат, отослать их послов и выставить усиленные отряды вдоль границ с империей, дабы не допустить больше, чтобы нога вражеского воина топтала наши священные кочевья. Кроме того, требую принять в ставку усуней моего представителя, который будет доводить до вас мою дальнейшую волю и контролировать размер положенной мне по праву властителя подати. Взамен вы получите мое высокое покровительство, защиту, справедливость при разрешении споров и, в отличие от Лю Ши, я усуням принесу процветание и мир внутри племени.

Я отдал приказ возвращаться. Переговоры с усунями прошли без конкретных результатов. Они отказались выдавать нам уцелевших китайцев. Хотя я и не добивался этого. Признания моей власти, конечно же, я не дождался, хотя они и не отказались прямым текстом, дав понять, что пока жив Кокан, даже обсуждать этот вопрос не будут. Тогда я еще подумал, что понес околесицу: какие там требования со стороны тринадцатилетнего подростка к этим видавшим жизнь воинам, привыкшим повелевать и убивать. Но к моему удовлетворению и некоторому удивлению, усуни смутились, а мои «пацаны» одобрили.

Я отказал вождям канглы, несмотря на их настойчивые требования о разорении аулов усуней, и тем самым заставить перекочевать их еще дальше на восток. Свое желание они объясняли тем, что усуни полностью подконтрольны китайскому двору и тем самым представляют угрозу и мне, и канглы. Но, по моему мнению, их интересовали не столько их безопасность, а контроль за центром торговли городом Яркендом, где собираются караваны из многих стран и где добывается лазурит, хорошо раскупаемый на рынках Согдианы и Бактрии купцами из Парфии и даже Индии и Египта.

Ну, а старейшины расположившихся вдоль реки Или аулов оценили мое решение не нападать на них так, как я хотел, то есть правильно. Что ж начало бы положено…

Мы возвращались. До реки Шу оставалось еще несколько часов пути. А там половина дня конного перехода и мы снова в городе.

Тут я заметил, что к нам быстро, загоняя все новыми ударами камчи лошадь, приближается одинокий всадник, что-то громко и горько крича. Меня остановил Ужас, легонько тронув за плечо. Вслед за нами остановилось все воинство в полном молчании до этого бодро переговаривавшееся между собой в тысячи голосов.

В пятидесяти метрах от нас всадник, соскочив со скачущего галопом коня, побежал по направлению ко мне, не переставая что-то кричать и одновременно с этим подвывать. Добежав бросился ниц передо мной, прося прощение за принесенную им горестную весть…

Умер каган Шоже.

Каган Шоже был похоронен на труднодоступном и издавна священном для кочевников плато, называемом Землей Исцеления, которая находилась в трех днях конного перехода от города на восток. Название это дошло и до времени, в котором я родился. Еще это сакральное место, находящееся на высоте более чем в трех тысячах метрах над уровнем моря в Меркенских горах называется Сандыктас. Сейчас здесь еще нет множества каменных изваяний балбалов, поставленных над могилами своих усопших, появившимися через пятьсот лет потомками гуннов тюрками. Нет здесь построенных позже развалин храмов буддистов и последователей Заратустры.

Кагана, облаченного в полное воинское снаряжение, хоронили в золотом саркофаге, который поместили в заранее приготовленный сруб из еловых бревен, поставленный в яму на глубине пяти метров. Рядом в золотых саркофагах и также одетых в полные боевые одеяния положили двух его жен, погибших при обороне стен. Вместе с каганом, предварительно умертвив, похоронили пятьдесят его слуг и табун лошадей. В могилу были также погружены десятки кувшинов, наполненных просом, зерном, кумысом, вином и большое количество золотых и серебряных украшений.

Над могилой не стали воздвигать курган, а прогнали по натоптанной земле сотню лошадей. Непосредственно погребением занимались два десятка рабов, которыми руководили Иргек и Ирек. Рабов они сразу же после похорон убили и погрузили их тела на лошадей. Таким образом, кочевники обеспечивали тайну места его последнего пристанища. Я, разумеется, в этой резне участие не принимал. Близнецы без особого напряга их всех зарубили сами, хотя рабы пытались сопротивляться.

Когда мы спустились с гор, нас встретил десяток гуннов из числа близких родственников кагана Шоже. Но мы не направились сразу же в крепость, а двинулись на север в степь, где спустя три дня, оставили трупы несчастных рабов, скрывая даже приблизительное место погребения покойного кагана. К моей удаче все это время никто из сопровождавших меня воинов не навязывал мне своего общения, уважая скорбь, которую должен чувствовать сын, похоронивший только что отца и мать. Но это время я старался использовать с пользой для себя, постоянно тренируясь в стрельбе из лука, в фектовании и наблюдая за гуннами.

К моему удивлению, гунны использовали для охоты не свои боевые луки, а сделанные побыстрому из веток деревьев, подрубленных по пути. Использовать боевой лук для охоты среди гуннов, да и любых кочевников, считалось зазорным. Хотя эти охотничьи луки тоже, на мой взгляд, были страшным оружием, с помощью которого любой воин, неслышно подойдя к бродившим в степи множеству сайгаков, мог с расстояния пятидесяти метров пронзить шею животного или в течение нескольких секунд понавтыкать с десяток охотничьих стрел в огромного кабана, обитавшего в камышах, а потом уже добить его ножом.

Я поразился выносливости воинов. Кочевник мог в течение нескольких дней обходиться без горячей пищи, питаясь только сушеным мясом, кусками также сушеного творога, приготовленного в катышках из кобыльего или овечьего молока. Еще, преследуя остатки армии китайцев, я увидел, то есть не увидел вообще у войска кочевников отдельного обоза. Все запасные доспехи и оружие, луки, мечи, копья, колчаны с готовыми стрелами и мешками наполненных наконечниками стрел, каждый воин погружал на одну или две вьючные лошади, которых наряду с двумя-тремя заводными, он сам и вел за собой и, естественно, ухаживал за ними. Но как я узнал позже, чем дальше расстояние похода, тем больше увеличивалось количество запасных лошадей.

Я видел как многие кочевники, доверившись сторожевым отрядам, не останавливали преследования, спали, сидя на лошадях, только опустив голову на грудь. Такая армия в сутки при острой необходимости могла преодолеть расстояние до пятисот километров и, если бы не необходимость отдыха для лошадей, все таки не Тойота Ленд Крузер, и их кормления чаще всего подножным кормом, то расстояние марш-броска можно было смело увеличивать вдвое. Тогда как лучшая пехотная армия Древнего мира, римские легионы проходили в день тридцать пять километров, при марш-бросках — до пятидесяти.

На пятнадцатый день, возвращаясь в город, мы повстречали по пути аулы канглы, которые уже были наслышаны о разгроме пограничной армии Китая. Слух, который я сам же и распустил, что мне покровительствует Тенгри, оброс еще большими подробностями среди кочевников. Рядовые кочевники смотрели на меня с благоговением, а некоторые — с надеждой. Считали, что мне помогают все духи моих предков, включая кагана Моде. А как еще тринадцатилетний юнец, хоть и прямой потомок каганов, мог победить и обратить в бегство десятикратно превосходящую армию?

Старейшины встречных аулов посещали приготовленную для меня юрту и, выражая соболезнования, убеждали в своей верности верховному хану всех кочевников. Они готовы были хоть сейчас седлать коней для похода на усуней, Ганьсю и даже дальше в Чанъань. Я сообщил, что не собираюсь воевать с братским племенем, хоть и временно признавшим власть Лю Ши. А так как чтобы добраться до Ганьсу, нужно пройти через степи усуней, то и воевать с Поднебесной тоже не входило в мои ближайшие планы. Честно сказать я и не знал, какие у меня дальнейшие планы. Больше всего я сейчас хотел оказаться обратно в своем теле в XXI веке, а если уж не суждено, то хотел как-нибудь мирно пожить здесь, не привлекая ничьего внимания. Но последнее, к сожалению, в степи, в эту эпоху, да и в ближайшие почти две тысячи лет было не осуществимо. Обязательно кто-нибудь нападет, ограбит, угонит в рабство или просто убьет. Врагов вокруг хватало не только внешних, но и внутренних. Поэтому придется драться. А чтобы успешно драться и воевать, нужна большая, отлично вооруженная, обученная и спаянная железной дисциплиной армия. Если с обучением и вооружением все было в порядке, каждый кочевник виртуозно владел луком и рукопашным оружием и вооружен был, как говорится «до зубов», то с дисциплиной обстояло куда хуже. Нет, с личной дисциплиной во время боя как раз таки все было отлично. Отказавшегося выполнять приказ или своевольничавшего в военное время ждала немедленная смерть на месте. Я же думал о том, что подавляющее большинство воинов приводилось родовыми вождями и старейшинами, которые и являлись истинными властителями войска. Случайно обидишь вождя, то потеряешь часть войска. С обиженным вождем могут уйти его близкие друзья и родственники со всеми своими воинами, тем самым, ослабив армию. Пойдешь наперекор желанию большинства вождей — потеряешь все войско. Вот как сейчас: эти старейшины, уверявшие меня в своей преданности, узнав, что я не пойду походом на усуней и Китай, посидев из вежливости, немного уходили с разочарованными минами. Хотя многие все же с пониманием отнеслись к отказу от продолжения войны, считая, что основной причиной является исходящая угроза от узурпатора Кокана, с которым я должен, по их логике, как можно быстрее разобраться.

Понаблюдав и поговорив с вождями кочевников, я обнаружил, что среди них людей с государственным мышлением совсем немного. Большинство ставит родовые интересы выше государственных. Ну а как иначе? Вождь, игнорирующий интересы своего рода сразу же теряет доверие выдвинувших его на этот пост кочевников и, соответственно, лишается власти. Поэтому управлять ими будет непросто. Каждый из них стоит во главе племени и рода, из членов которых и состоит все основное войско.

Поэтому и объединение кочевых племен в одно единое государство происходило всего несколько раз за три тысячелетия. На пальцах одной руки можно пересчитать. Но объединившие их были величайшими людьми. По моему мнению, более великими, чем известные завоеватели земледельческих государств, покоривших другие страны и одержавших десятки побед. Так что, в первую очередь, пока я не найду способа вернуться, надо укрепиться. А укрепляться я начну с города, приобретая надежных союзников.

Я вспомнил мой разговор с согдийцами в осажденной китайцами крепости.

Как только Парман и Фарух рассказали мне все в подробностях о сговоре с генералом Чен Таном, в «холл» вошел Лошан и сообщил:

— Вождь! Почти половина согдийских рабов я казнил, оставшуюся часть продолжают резать.

Тут Фарух с громким криком «лжец» вскочил и бросился на меня. Я, даже не поняв как, перебросил его через себя, схватив за шею и уперев своей левой рукой лицо согдийца в пол, начал душить правой. Все произошло в доли секунды, что гунны не успели среагировать. В следующую секунду уже подскочил Парман, но его тут же скрутил Угэ.

— Господин, убей меня, прикажи убить всех согдийцев, но пощади Фаруха. Он последний потомок древнего царского рода идущего от Спитамена Великого[17]! — зарыдал согдиец.

Я взглянул на Ужаса: он, как ни в чем не бывало, продолжал полулежа нахлестывать камчой. Лошан стоял у дверей, слегка ухмыляясь. Я вскочил на ноги и, приказав Угэ охранять Пармана и Фаруха, выскочил на площадь и побежал к баракам рабов.

Увиденное меня просто ошарашило. Гунны, поочередно намеренно растягивая время для того, чтобы кошмар до конца охватил живых согдийцев, одним вскрывали горло, другим живьем снимали скальпы. На земле лежали сотни истекающих кровью тел.

— Прекратить, — тихо прошептал я, ни к кому особо не обращаясь. Но меня услышал один из моих телохранителей, последовавших за мной. Он подбежал к командовавшему казнью рабов. Тот обернулся ко мне и, слегка поклонившись, громко крикнул, чтобы оставшихся в живых снова распределили по баракам.

Когда мы вернулись в город после победы над армией Чен Тана, я вызвал к себе Пармана и Фаруха.

— Вы свободны, — сказал я, — для всех оставшихся в живых согдийцев приготовлены верховые лошади, на которых вы можете вернуться в Согд хоть сейчас. Также все получат оружие и горсть серебряных монет из казны. Простите за смерть ваших соотечественников.

Согдийцы с удивлением переглянулись. Парман, склонившись передо мной, сказал:

— Царь гуннов исполнил свое обещание и не его вина, что оно было дано после того, как начали казнить согдийцев. Пятьсот оставшихся в живых согдийцев выражают благодарность тебе и восхваляют богов о пославшем им милостивого владыку.

— Поешьте со мной перед вашим отъездом, — сказал я, показывая на места рядом со мной. Позвав стражника, я передал ему, чтобы принесли чего-нибудь съестного и никого не впускали в комнату.

Пока расстилали дастархан с блюдами, мы молча, не стесняясь прямых взглядов, изучали друг друга. У них был прямой и гордый взгляд и осанка, несмотря на годы невзгод, проведенных ими в качестве рабов, они сохранили свою аристократичность.

Я оторвал ножку от лежащего передо мной на золотой тарелке нафаршированного фазана и жестом пригласил согдийцев присоединиться. Перед ними нарезанными большими кусками лежали куски конины и баранины, с десяток тандырных лепешек. Я продолжал смотреть на то, как они отрывают зубами куски мяса. Затем я налил из поставленного специально возле меня кувшина три чашки шубата и подал две из них согдийцам. Те, пораженные, осторожно взяв, залпом осушили чаши. Я снова налил.

Согдийцы, закончив есть, снова посмотрели на меня. Парман, отложив чашу, сказал:

— Мы благодарим тебя, великий царь, — и, помедлив с секунду, добавил, — за проявленное уважение к моему возрасту и гостеприимству по отношению к нам.

— Благодарю тебя Парман и Фарух за то, что вы приняли мое приглашение и, пользуясь вашим расположением, хотел бы задать вам несколько вопросов, — ответил я.

— Конечно, мой царь, мы расскажем все, что ты хочешь знать, лишь бы глаза наши видели это, и уши наши слышали это.

Я улыбнулся про себя этой восточной витиеватой речи и спросил:

— Расскажите мне про страну Согд, ее жителей и про себя.

— Согдиана — это страна садов, поля ее плодородны, жители искусные земледельцы и ремесленники, предприимчивые купцы, талантливые музыканты и поэты. Столица этой прекрасной страны Самарканд — город по зелени своей словно небо, а дворцы его словно звезды на небесах, а река его — зеркало для просторов, а стена его — солнце для горизонтов19, — начал он.

Согдийцы рассказывали долго. Из всего этого я понял, что сейчас страна находится не в лучшем политическом раскладе. С запада предприимчивый и дерзкий царь Хорезма Артав хочет присоединить Согдиану к своему государству. Осуществить свое желание ему мешает Сапабид — правитель тохаров, обосновавшихся на территории бывшего Греко-Бактрийского Царства. Он создал Кушанское государство. С востока совершают постоянные набеги усуни. Ну, а с севера угрожают гунны вместе с канглы, то есть теперь я во главе их.

«Устоять пока в окружении стольких врагов удается с помощью племен саков, перекочевавших с севера на территорию Согдианы. Ну и, конечно же, с помощью богатства страны, которым они откупаются от нас и усуней. Но все равно Согдиана скоро будет завоевана Артавом, а после этого будет захвачена вместе Хорезмом тохарами», — вспомнил я из той истории.

Парман и Фарух являются последними потомками царя Спитамена от его дочери Апамы, который за триста лет до этого осмелился противостоять Александру Великому. Апама вышла замуж за греческого военоначальника и телохранителя Александра — Селевка I Никатора, основателя династии и империи Селеквидов. И вот три года назад, последнего царя Согдианы, потомка Селевка I, отца Фаруха и брата Пармана, в результате дворцового переворота убил сакский вождь Ишкаш. А Пармана и братьев Фаруха и Фархада с их тысячью выжившими сторонниками передали в качестве части дани «моему» отцу Шоже. Кстати, Фархада так и не нашли, ни среди убитых, ни среди живых китайцев.

Согдиана скоро будет завоевана Хорезмом и тохарами. Размышляя об этом я сказал Парману и Фаруху:

— Вы ведь уже знаете о моей способности видеть будущее?

Согдийцы одновременно ответили утвердительно и, не дав продолжить, что-то сказать Парману, я сообщил:

— Через три года царь Хорезма Артава завоюет страну. Это приведет к активности тохаров, которые будут воевать с Хорезмом на территории Согда. В результате вся ваша страна, Самарканд и все другие города будут разрушены. Все сады и поля Согда сгорят в пламене войны, а жители частью будут убиты, частью проданы в рабство. Государства Согда больше никогда не будет, а ее существование постепенно сотрется из памяти людей.

Посмотрев на их помрачневшие лица я продолжил:

— Но я предлагаю вам изменить будущее, вернуть власть в Согде по праву принадлежащую вам и возродить его былую славу и могущество.

Спустя месяц после погребения кагана Шоже и его жен, возвращаясь к своему, теперь уже к своему городу, я был удивлен тому, как преобразилась степь вокруг города. С вершины холма было видно, как вся долина далеко за горизонт была усыпана тысячами юрт и шатров. Иргек, увидев это, сказал:

— Это люди пришли почтить память твоего отца.

— Нет, скорее эти люди пришли не только на поминки, но и увидеть нового кагана кочевников. И не просто кагана, а приветствовать победителя, великого вождя, который способен объединить все племена и возродить былую славу воинов степи. Уверен, то, что ты отказался нападать на усуней, когда мог их разгромить, а они тебя боялись, длинное ухо степи донесло до каждой юрты от гуннов на востоке и до сарматов на западе. Посмотри, там есть знамена не только гуннов, канглы и усуней, но прислали своих послов сарматы, динлины, аланы, саки, тохары, хорезмицы, согдийцы и Парфяне, — возразил Ирек.

— Только вот ханьцев нет, — отметил Иргек.

Я же, рассматривая флаги, людей и всадников, снующих меж юрт и шатров, не мог разобрать ничего. Честно сказать, между гуннами, усунями и канглы я не видел ни внешних отличий, ни отличий в быте, ни даже в языке. Язык, на котором разговаривали гунны, усуни и канглы, сами эти кочевники не относили ни к гуннскому, ни к какому другому кочевому племени. Все разговаривали на нем потому, что он был их родным языком. Внешне, конечно, некоторые кочевники отличались. Одни, например, были чистыми европейцами, вторые на вид больше похожи на кавказцев, другие на монголов. Но такая разница во внешности присутствовала и среди усуней, и среди гуннов, и среди канглы. Хотя «монголы» среди гуннов и канглы встречались больше, чем среди усуней. Я вспомнил свою маму, которая внешне была похожа на татарку с большими, без восточного разреза глазами, хотя она была чистой казашкой из древнего казахского рода дулатов. Среди кочевников было запрещено создавать браки не только среди близких, но и дальних родственников. Соблюдалось правило «семи колен». Нарушившие этот негласный закон умертвлялись, а все жители аула, в котором произошло нарушение, становились изгоями. К тому же, кочевники, вернувшись из набега на Китай, Согдиану, Хорезм и даже Индию и Европу, охотно брали в законные жены уведенную в полон женщину. А крепкие мужчины-рабы почти всегда становились мужьями кочевниц и, соответственно, полноправными членами рода, который всегда нуждался в новых бойцах, погибающих тысячами в бесчисленных сражениях. Таким образом, обеспечивались здоровые гены и соответственно увеличивалась рождаемость и жизнестойкость детей, смертность которых была очень высокой в суровых условиях степи. Из десяти рожденных здоровыми детей до совершеннолетия, в понятии моего времени, доживали только трое. Большинство погибало от холода, голода и болезней еще в раннем детстве. Дети чуть постарше, с двенадцати лет, погибали в боях. Но зато выжившие были реально суперменами, не говоря уж об их воинских умениях, обладали невероятной, даже для этого времени выносливостью, устойчивостью к длительной жажде, голоду и морозам. Кстати, кочевники считали лучшим временем для начала военного похода именно зиму.

Обо всем этом я думал, спускаясь с холмов по направлению к городу. Проезжая мимо юрт, мы видели, как к нам навстречу толпами выбегали кочевники и, создавая живой коридор, склонялись передо мной, говоря слова соболезнования.

Приблизившись к городу, я увидел, что все следы пожара, разрушений и недавнего сражения были убраны. Внешняя стена была почти восстановлена. Там где еще не восстановили, занимались строительными работами римляне.

Я въехал в распахнутые ворота внешней стены. По обе стороны ворот расположился караул, состоящий из двух десятков римлян и десятка кочевников. Между внешней и внутренней стеной было поставлено множество юрт, из которых также выбегали люди, спеша приветствовать меня. Честно сказать, уважительное отношение ко мне знатных кочевников и восторженные лица воинов, одинаково громко приветствовавших меня, приятно щекотало мое самолюбие. Помню, вернее вообще не помню, что в последнее время в моей прошлой жизни не то что кто-то уважительно приветствовал меня, а вообще даже нормально поздравлял хотя бы на мой день рождения. Последние, кто искренне радовался мне, это были мои родители.

Я, наконец, въехал во внутренний город, там меня встретил Угэ со своим десятком. Выразив соболезнование, он сообщил, что в город прибыли послы соседних стран и просят покровительства несколько родов саков, перекочевавших с берегов Окса, и гуннов, недовольных правлением Кокана. Я жестом остановил его. Сойдя с коня, которого тут же подбежав, взял под узды мой братишка Тегын, я снова жестом позвал Угэ пойти за мной в тот самый «конференц-зал», где проводились военные советы.

Войдя в помещение, я уселся на кошму. За мной и Угэ никто не вошел. Иргек и Ирек остались еще между стен, встретив каких-то разодетых в шелка людей, на вид явно не кочевников.

— Ну, Угэ, рассказывай, что тут нового, — обратился я командиру своих телохранителей.

— Великий хан, — сказал Угэ, сев напротив меня, — вся степь гудит о твоей великой победе над ханьцами. В город прибыли послы тохаров, дахов, хорезмского царя Артавы, сарматов, динлинов и еще посланники от Кокана.

— А что за саки и гунны, о которых ты начал докладывать?

— Это саки-массагеты, числом в семь тысяч юрт, перекочевали с берегов Окса и две тысячи юрт усуней просят выделить им пастбища для кочевки.

«А канглы против не будут? Все земли, которые я могу предложить им сейчас, это кочевья, принадлежащие канглы. Я сам нахожусь здесь почти на птичьих правах. Объяви меня сейчас хан канглы врагом — крышка мне. И что же мне делать? Насколько я знаю, часть саков осталась кочевать в степях Южного Казахстана, со временем влившись в состав племен канглы, усуней, позднее тюрков и ставшими одними из предков казахской нации. Обижать их не хотелось. Да и семь тысяч потенциальных верных мне воинов сейчас бы не помешало. До чего же сейчас Ужаса не хватает. У него бы спросить совет. Зря я его отправил вместе с согдийцами», — посетовал я.

— Гунны числом в пять тысяч юрт, принадлежат родам, которые всегда были верными твоему отцу. Кокан пытался убить старейшин этих родов, а их членов смешать с другими родами, — продолжал Угэ.

— И что, их тоже мне нужно будет расселить на землях канглы? — сказал я, но увидев недоуменный взгляд Угэ, понял, что брякнул не то. Как Ужаса не хватает.

Тут в «зал» вошли Иргек и Ирек, за ними впорхнули с десяток девчушек, которые стали живо расстилать дастархан и заставлять его блюдами.

— Ну, что каган! Принимай своих первых иноземных послов! — сказали мне разом близнецы.

— Это невероятно! И это все придумал юнец, которому всего тринадцать лет?

— Да мой царь. Но имейте в виду, что кочевники становятся воинами и в более раннем возрасте. Его младший брат Тегын, которому всего девять лет, участвовал в сражениях при защите города, метко поражая воинов страны Чин из своего лука. Я натягивал его лук и пробовал стрелять из него. Тогда как за это же время, которые я возился с его луком и прицельно выпустил всего три стрелы, он опустошил весь свой колчан и поразил с расстояния двухсот шагов повешенную мною на столб меховую шапку. При этом он ни разу не промахнулся.

— О том, что они грозные воины я знаю. Но как он смог уничтожить многократно превосходящую армию под командованием опытного военачальника? Солдаты страны Чин вот уже триста лет ведут борьбу с гуннами. Я не думаю, что полководцы Чин были настолько глупы, чтобы не подготовиться к такому далекому от своих западных границ походу. Тем более ты говоришь, что они смогли захватить и уничтожить первую стену.

— Да мой повелитель. При этом они тяжело ранили кагана гуннов Шоже. Командование перешло к Богра, после того, как его отец уже не мог принимать участие в битве. И вот с этого началось невероятное. Кочевники говорят, что во время битвы в его тело вселился дух предка — Великого кагана и основателя Державы Гуннов Моде.

— Хм. И ты веришь в это?

— Мой повелитель, я встречался с ним и разговаривал. Что бы там ни говорили, это обычный юноша, хотя незаурядного для его возраста ума. Я видел его все еще детскую робость перед послами и вождями кочевников, хотя он успешно смог скрыть это от других. Уверен, каган Моде вел бы себя по-другому.

— Да-а, от тебя ничто не ускользнет, мой верный слуга.

— Благодарю, мой повелитель, за похвалу. Хочу добавить, что, не смотря на молодость, он смотрит далеко. Шесть тысяч кочевников по его приказу во главе с принцем усуней Буюком направились в Согд, помочь возвратить последним Селеквидам трон, узурпированный вождем саков Ишкашем.

— Это те трое оставшихся Селеквидов, которых Ишкаш передал в качестве откупа гуннам три года назад?

— Они самые. Но их теперь двое. Остались Парман и Фарух. Фархада оставили в качестве заложника в лагере солдат страны Чин. После их поражения он бесследно пропал. Каган Богра предложил им свободу и помощь в возвращении власти над всем Согдом.

— И это несмотря на то, что они хотели предать гуннов и открыть ворота ночью для армии Чин. И он все эти решения принимает сам, без советников?

— Мой повелитель, советники у него есть. Они все хотят войны. Но он отказался нападать на усуней. Послы Парфии предлагали союз против кушан, но он им тоже отказал, несмотря на то, что все требовали войны, и у его отца была договоренность об этом с царем парфян Фраатом. Кушаны тоже предложили союз против Парфии, но и им он отказал, хотя сам предложил союз против страны Чин.

— Думаешь он настолько миролюбив?

— Мой господин, я долго изучал его и увидел в нем страх. Он боится. И думаю, что сейчас его миролюбие связано с его неуверенностью в надежности канглы и страхом перед будущими поражениями. В отличие от других гуннов он боится умереть. Но я заметил в нем, что-то еще, пока непонятное для меня. Сейчас он только хочет вернуть власть над всеми гуннами, убить своего дядю Кокана, об этом требует мать его отца Тураки-хатун. После этого он сможет объединить все кочевые племена. И тогда, как только кочевники перестанут истреблять друг друга, то страшнее врага для благодатных земель Хорезма не будет. Пророчества Заратустры воплотятся в лице кагана Богра. Зло придет с ним на земли ремесленников и хлебопашцев. Он истребит нас, даже не заметив, и поведет свои орды от страны Чин, уничтожая все страны и города на своем пути до самой Индии и даже Рима. И никто уже не сможет его остановить.

— Тогда его нужно остановить сейчас и начать нужно с того, чтобы помешать укрепиться его рабам в Согде.

— Слушаю и повинуюсь мой царь, — ответил Фарасман, главный советник царя Хорезма Артавы.

Я сидел в «конференц-зале» на очередном «совещании». Несмотря на то, что в этот раз присутствовали только вожди родов канглы, усуней, гуннов, саков и темники кочевой армии, зал был битком набит этими властителями степи. Сыпались взаимные оскорбления и угрозы. Канглы наезжали на усуней и саков, занявших их степи, которые я им выделил к востоку от Таласа. Саки и усуни уже успели поссориться друг с другом, вспомнили обиды вековой давности. Гунны сохраняли молчание. Хотя один их молчаливый вид был красноречивее угроз. Меня никто здесь ни во что не ставил. На совете, собранном по случаю решения политических и дипломатических вопросов, все единодушно решили, что из меня только военачальник вышел толковый, а политик и дипломат никудышный. В принципе с ними я был согласен, судя по тому, как я, не успев начать править, умудрился сразу же нажить врагов в лице дахов, тохаров, сарматов и хорезмийцев. Все они ушли недовольные. Тохарам и дахам я отказал вовлечь себя в их разборки друг с другом. Сарматам отказал освободить от своего «покровительства» кочевавшие на севере от берегов Аральского моря племена аланов. Посол Хорезма, тот вообще крайне неприятный тип. Ничего не требовал, а только выразил свое сочувствие и приветствовал меня как нового кагана гуннов, при этом все время пилил меня взглядом и, как мне доложил Угэ, потом ходил по городу и общался с кочевниками. Сразу видно, профессиональный разведчик.

Спор среди вождей становился все громче. Громче всех кричал Сакман — вождь самого сильного у канглы рода идель. Затем он резко повернувшись ко мне сказал:

— Ты виноват в погибели моей любимой сестры. От лица всех канглы рода идель я требую…

— Сакман, — перебил я его, — я не виновен в гибели твоей сестры и не забывайся…

— Да, ты лично не убивал ее, но это ты оклеветал мою сестру перед Шоже, от чего он впал в бешенство и, изрубив мою сестру, сбросил ее в эту проклятую реку, — показал он рукой в сторону Таласа.

— Я не помню… — но тут меня самого охватила злость. И тихо, почти шепотом сказал, но услышали меня все, так как после того как я встал, все затихли:

— До каких пор, вы на радость всем нашим врагам будете продолжать убивать друг друга? — посмотрев на канглы, я продолжил. — Что вам земли мало? На много дней на север до самых лесов простираются ваши кочевья. Всего в двух переходах на север отсюда в предгорьях Улы-Тау живет племя гузов, бывшие когда-то частью великих саков-массагетов и сейчас они часть великих канглы. Ты, Сакман, носишь сакское имя и представляясь говоришь всем, что ты сак! Вы! — я посмотрел на гуннов, — среди вас живет сильный род, называющий себя кыпсаками[18]. Вы! — указал я пальцем на усуней, — были частью саков, носящих остроконечные шапки, и почти шесть веков назад вместе с массагетами защищали эти земли от шахин-шаха парсов Куруша![19] Как вы можете желать друг друга убивать, когда нас и так мало в окружении стольких врагов? Если собрать всех жителей степи от Великого моря на Востоке и до Большого моря на Западе вместе, то только ханьцев будет пятьдесят на одного кочевника.

Я вздохнул и обвел всех взглядом, постаравшись придать своему лицу суровое выражение, продолжил:

— Слушайте мою волю. Саки и примкнувшие к нам рода усуней будут пасти свой скот там, где я им разрешил. Гунны поселятся южнее от этого города. Тохары не будут воевать с нами. Им ханьцы предложили союз против нас, но они им отказали. Дахам тоже будет не до нас. Сейчас у западных границ Парфии римский военачальник Марк Антоний собирает армию вторжения. Через два года Тиридат — брат царя Парфии Фраата свергнет его и в стране начнется кровавая усобица. Усуни тоже нам не угроза. Скоро Фули будет убит Жиером и в стране усуней наступит война. Затем, по указанию императора Лю Ши убьют Жиера. Воспользовавшись отсутствием законных правителей, в страну усуней ханьцы введут войска и покорят их. Но мы не дадим им это сделать и используем все это так, как будет выгодно жителям степи.

Все молчали. «Я поразил всех своими знаниями будущего и таким крутым планом», — стал хвалить я сам себя про себя.

— Да откуда тебе знать все это, когда ты даже не помнишь, что сказал своему отцу про мою сестру две луны назад, — крикнул Сакман. За ним с новой силой зашумели вожди.

Ту-уф, они не исправимы. Я продолжал смотреть на них и думал, как они напоминают мне казахов моего времени. Те же манеры, та же речь, то же открытое демонстрирование своего мнимого превосходства, та же зависть друг к другу и желание отобрать друг у друга то, чего у него нет. Тут в зал ввалился запыханный и весь в пыли воин.

— Великий хан, — обратился он ко мне, пытаясь отдышаться. — Кунбек усуней Фули убит Жиером. Шимыр с верными ему усунями не признал его власть и при поддержке ханьцев осадил столицу усуней Кызыл-Ангар!

— Ха-ха, Гай, видел бы ты лица вождей, когда они услышали, что Фули убили. Ха-ха, Сакман вообще не смог рта закрыть. Так и уехал с открытым ртом, ха-ха, — рассказывали Иргек с Иреком римлянину.

Я лежал в юрте на подушках у дастархана и слегка захмелел от выпитого кумыса. Приподнятая кошма у основания юрты создавала приятный, теплый сквозняк в этот летний день. Иргек и Ирек оживленно беседовали с Гаем.

«Вроде все шло так, как я и задумывал. Вожди племен снова согласились со мной, пораженные моим «видением» будущего. Удачно вышло. Гонец прям вовремя доложился. Еще Ужас прислал гонца, который сообщил, что Селеквиды смогли поднять на восстание коренных согдийцев против Ишкаша. Они при помощи пяти тысяч канглы и тысячи гуннов под командованием Ужаса смогли скинуть саков и вернуть власть над Согдом. Правда, самому Ишкашу с тремя тысячами саков удалось бежать в Хорезм. Часть саков ушли дальше на юг, видимо, к своим сородичам, основавшим на территории северной Индии Государство Саков. Часть снова признало права на власть Селеквидов. Но Парман, видимо побоявшись дворцового переворота, отослал пять тысяч их семей ко мне. Так что сейчас под моей властью собралось двенадцать тысяч юрт саков, почти семь тысяч юрт гуннов и десять тысяч юрт усуней, ставших толпами перекочёвывать ко мне после начавшейся у них войны между принцами рода дуглат. Это уже двадцать девять тысяч преданных мне и боготворивших меня великолепных воинов и лучших в мире всадников.

Сакман уехал из города, сразу же, даже не дожидаясь окончания совета, что было по здешним меркам большим оскорблением и открытой демонстрацией неповиновения. Но, несмотря на это, я почувствовал какую-то симпатию к нему. Он был классическим примером молодого степняка-воина того времени. Среднего роста, но с мощным торсом и ногами, впрочем, как и у всех кочевников, привыкших с трех лет ездить верхом и пяти лет учиться стрелять из лука. У него было загорелое, но открытое, располагающее к себе лицо. Зеленые глаза во время совета вождей всегда смотрели на меня прямо и с вызовом. Во всем: в походке, жестах, речах — чувствовался характер хищника, готового в любой момент к прыжку, но при этом имеющего мудрость проявить осторожность. Ужас, как-то предупреждая меня о нем, что мне предстоит еще с ним столкнуться, сравнивал его с самым жестоким и умелым охотником во всей степи — камышовым тигром. Одного такого, кстати, убили на реке Или в конце IXX века солдаты Российской Империи. Тигр, уже, будучи смертельно раненым успел разорвать одного солдата, нескольких ранить и сломать девять штыков! Вот такой вот враг у меня есть, благодаря несдержанности «моего» отца. Что такого я, то бишь предыдущий владелец этого тела, сказал Шоже, что он в ярости самолично изрубил ее, всех ее служанок и личную охрану, а останки бросил в реку Талас?

— Ха-ха-ха, — громко ржали близнецы и Гай чему-то.

Я, погруженный в свои мысли, их не слушал. Я встал и вышел из юрты, поставленной на холме. Напротив юрты, в двух километрах стоял город, над которым образовался большой черный смок. Это уже третий день работали пятьдесят кузниц и сыродутных печей, построенных по моему приказу в городе. Так что город превращается в металлургический центр. Кстати, надо наконец дать этому городу название.

«Хуже всего то, что Сакман — вождь сильного рода идель, а его мать из сакского рода гузов, вошедшего в состав канглы», — сев на траву возле юрты, я снова погрузился в свои мысли.

«Гузы совместно с родом идель представляли серьезную военную мощь и могли выставить до двадцати тысяч всадников. У Сакмана было много друзей среди других родов канглы и все вместе они представляли еще большую серьезную боевую силу. Но еще гузы контролировали месторождение железной и медной руды, добываемой ими в предгорьях Улы-Тау. А железо мне сейчас было позарез нужно для реализации моих реформ в армии. Так, что есть вероятность того, что мне они откажут в поставке готового железа и или хотя бы руд. Еще железную руду в большом количестве добывали племя динлинов в Алтайских горах. Но сейчас они контролировались гуннами Кокана. Так что о них и думать нечего, по крайней мере пока.

Металл мне нужен был для изготовления доспехов для моей будущей тяжелой конницы. Тяжелая конница, созданная каганом Моде, уже существовала среди гуннов. Но я хотел создать кардинально новую кавалерию, похожую на рыцарей средневековья, закованных в сплошные металлические латы, которые смогут защитить от ударной силы китайцев, их арбалетов. Кстати, эти арбалеты, при непосредственном знакомстве, меня очень разочаровали. Несмотря на хорошие тактико-технические характеристики в плане дальности стрельбы и убойной силы, обладали низкой прицельностью и крайне плохой скорострельностью. Чтобы выстрелить, китайскому арбалетчику необходимо было сначала достать стрелу, затем сесть, уперев ногами в крылья арбалета, обоими руками натянуть тетиву и, положив снаряд, снова встать, прицелиться и только после этого, наконец, выстрелить. Так что китайский арбалет был грозным оружием и эффективно мог использоваться в масштабных битвах против кочевников только с принципом непрекращающейся стрельбы арбалетчиков. Когда один отряд стрелков сменят другой, второй третий и так далее, пока первые стрелявшие не будут готовы выпустить по врагу очередную порцию стрел. Для реальной эффективности и способности остановить молниеносные удары как стреляющей, так и рукопашной конницы кочевников, китайцам необходимо было иметь десятки тысяч таких арбалетчиков. А такое количество людей вооружить низко скорострельными арбалетами могли позволить себе только китайцы. Потому я сразу отказался от этого вида оружия, даже если бы смог их усовершенствовать. Однако я все же пытался это проделать, бесполезно сломав несколько трофейных арбалетов.

Для того чтобы избежать возможного военного конфликта с гузами и для создания в будущем товарно-денежных отношений, собирался покупать у них железную руду за деньги, которые уже начали чеканить в моем городе, переплавляя захваченное в казне армии Чен Тана золото и серебро. Монеты получались, конечно, не идеальных круглых форм, но вполне симпатичными. С одной стороны волк, а с другой мой профиль с моим именем, написанный руническими буквами. Меня удивило то, что письменность среди гуннов существовала. В известной мне истории все считали, что руническая письменность была придумана тюрками, но она оказывается копировала гуннскую. Писать и читать могли большинство гуннов. Письменность использовалась гуннами широко. На берегах рек я видел камни с выбитыми на них информацией о переправах и бродах. На деревянных табличках вырезались надписи с количеством скота, юрт, людей и имущества в отдельных аулах и родах. На табличках вырезались стихи, истории и даже заключались договоры.

Золота и серебра я был уверен, что будет не хватать. И вот с этим повезло. Как мне было известно из новостей, во времени, в котором я родился, в Жамбылской области, на исторической территории которого я сейчас и нахожусь, есть сотни тон месторождения золота. И вот одна из нескольких экспедиций, направленных мною, нашла золотоносные жилы всего в двадцати километрах южнее города и «в темпе вальса» уже начала добычу этого драгоценного метала. Другая экспедиция скоро должна найти по моей наводке золото в сотне километрах на северо-востоке, на территории современного мне Мойынкумского района. Помимо материальной выгоды от этого предприятия я получил еще и бонус в том, что мое знание о нахождении золота стало для кочевников новым убедительным доказательством покровительства Тенгри.

Так, что скоро Тараз (а почему бы и нет, зачем придумывать новое название городу? Пусть будет Тараз) наряду с «развитой металлургией», добычей золота и чеканки собственной монеты, можно будет превратить в центр международной торговли на Великом Шелковом пути. Но с другой стороны, может привлечь внимание любителей халявы, как своих, так и других, которые непременно захотят такой лакомый кусочек иметь под своей властью или вообще уничтожить, чтобы не создавал конкуренцию. Так что надо продолжать укрепляться политически, что пока еще слабо получается. Укреплять свою военную мощь, в том числе строя новые города и крепости для осуществления контроля за степью.

А что? Можно попробовать. Мне сейчас всего тринадцать лет. Теоретически я вполне могу прожить в добром здравии и уме еще, как минимум, лет пятьдесят-шестьдесят. А за это время можно создать мощное государство в степи с сетью городов и развитой торговлей.

— Гай! — крикнул я. Первая моя мысль была о нем как о представителе нации, создавшей Римскую Империю. Руками солдатов Рима были построены десятки городов и сотни тысяч километров дорог, существующих еще и в мое время.

— Гай! — снова позвал я центуриона. Гай вышел в распахнутые двери юрты, за ним последовали близнецы.

— Присаживайся, — сказал я ему. Иргек и Ирек тоже сели рядом, с интересом смотря на меня.

— А я вас не звал, — сказал я близнецам.

— Да ладно, нам просто стало интересно, что ты придумал в этот раз. Обычно, когда ты так неожиданно начинаешь звать кого-то, то мы сразу же начинаем побеждать ханьцев, Буюк уезжает в Согд и сажает на трон рабов, находим золото там, где его вообще не должно было быть. Вчера ты отпустил Чен Тана. И мало того, что ты отпустил его, ты отпустил с ним пять тысяч пленных ханьских солдат, ты еще дал им тысячу лошадей и вдобавок еще десять тысяч комплектов оружия и все арбалеты! А все остальное оружие отдал кузнецам на переплавку и сейчас они куют какие-то странные доспехи. Никто из вождей не стал возражать потому, что все, что ты придумывал пока идет на пользу нам. Хотя у всех возник один вопрос. Зачем отпускать и вооружать извечного врага, который хотел только недавно убить тебя? Вот и сейчас нам интересно послушать, что ты надумал снова.

Я, пропуская их слова и видя бесполезность дальнейшего спора с ними, обратился к римлянину:

— Гай, четырнадцать лет назад в битве у города Кар в Сирии двенадцать тысяч легионеров попало в плен к Парфянам. Скажи сколько сейчас вас осталось? Только не начинай кипятиться, это чисто деловой вопрос и ни в коем случае не хочу оскорбить тебя, — добавил я, увидев, как скривилось лицо Гая.

Гай, сначала задумался, потом глубоко вздохнув, покраснел, и, не выдержав, захохотал:

— Прости, царь, но твое сравнение моего плохого характера с котелком для кипячения воды показалась мне очень забавным, — сказал он, отсмеявшись, а затем продолжил, при этом еле сдерживая невольно появляющуюся улыбку на своем лице:

— Три года назад, когда я покидал лагерь, там оставалось чуть больше восьми тысяч легионеров. Больше двух тысяч умерли от болезней и мелких стычек со скифами у восточных границ Парфии. Сто двадцать четыре легионера погибли здесь, в бою с солдатами Империи Серес.

— А где расположен ваш лагерь?

— Отсюда примерно в восьмистах милях юго-западнее и в пятидесяти милях восточнее парфянского города Маргуш, в стране под названием Маргиана.

— И как, нравится вам там?

— Ты снова шутишь, царь?

— Нет, просто хочу понять, что вас может держать там? Есть ли у легионеров надежда, что они еще смогут вернуться в Рим?

— Последней надеждой было то, что Юлий Цезарь готовился отомстить за поражение Красса, но ты сказал, что он убит, а не верить тебе у меня нет оснований. Все, что ты сказал выглядит столь убедительно, что все находящиеся здесь легионеры поверили тебе. Но даже если бы и была надежда, то половина из всех легионеров предпочтет выбор остаться и погибнуть здесь, в тысячах миль вдали от родины, чем позорному возвращению в Рим и жить там изгоем. Нас, после плена в легионы не возьмут снова служить. Нас даже не каждый ланиста наймет теперь. И что нам делать? Жить на горбах своих родственников и позорить их? Я уж точно не вернусь. Тем более, как ты сказал, мой брат сейчас триумвир, а значит один из владык Рима и его враги могут использовать мой позор ему во вред. Пусть лучше я останусь здесь и в памяти римлян буду героем, погибшим во славу Рима.

— Слушай, Гай. Я не хочу тебе врать и потому сообщу. Сейчас, вот прямо сейчас, Марк Антоний во главе тринадцати легионов, десяти тысяч арабской конницы и вспомогательных войск из числа армян, переправилась через Тигр и идет скорым маршем на мидийскую столицу Фараспу, где правит вассальный парфянам царь Артвадс. Но его постигнет неудача в результате того, что его предадут армяне. Парфяне сожгут обоз и все осадные машины. Конечно, не будет такого сокрушительного поражения как у Краса и он сохранит армию, но поражение есть поражение.

— Вы не успеете на помощь к нему, — добавил я, увидев, как он встрепенулся, — даже если вы будете настолько удачливы, что пройдете через контролируемую парфянами территорию в тысячи миль на запад. Парфяне, озлобленные нападением Антония и вашим восстанием, убьют всех вас.

Центурион, глубоко вздохнув и тяжело выдохнув, согласно покивал.

— Гай, как думаешь: легионеры захотят переселиться еще дальше на восток? Поселиться здесь, в этом городе, Таразе?

На вопросительные взгляды близнецов и Гая я ответил:

— Да, я так назвал этот город. Короче, Гай, мне нужно, что бы все римляне переселились сюда, построили мне два города и достроили этот по моему плану. За это я позволю вам жить в двух построенных вами городах по своим законам, самим избирать правителей сроком на четыре года, конечно, право последнего утверждения их останется за мной, брать в жены тех, кого захотите и вести торговлю. Что даст некоторым из вас возможность снова увидеть Рим. Конечно, все легионеры будут числиться в качестве солдат моей регулярной армии и за это получать соответствующую плату, размеры которой будут не меньше, чем вы получали, когда находились в составе легионов Красса. Как думаешь, согласятся легионеры?

— Царь, думаю, что легионерам без разницы в какой части страны скифов им умирать. Там мы лишь вооруженные пленники без каких-либо прав, проливающих свою кровь только за еду. Ты предлагаешь нам стать полноценными гражданами в твоем государстве. Я правильно понял?

— Да, и жить по своим законам, которые немного будут подогнаны под законы степи. Еще правители городов будут избираться всеми постоянными жителями, включая женщин. Конкретнее мы обсудим это позже, после того, как ты приведешь легионы.

— Но Парфяне будут преследовать и уничтожат нас еще до того, как мы пройдем несколько миль. Против их кавалерии мы бессильны. Они снова просто забросают нас стрелами, не дав нам возможности вступить в рукопашную схватку.

— А сколько парфян там? — спросил я.

— В лагере легионеров, которым командует парфянец, было три тысячи конных лучников. В пяти километрах был еще один лагерь, где их пятнадцать тысяч и три тысячи катафрактариев.

«Их сейчас, возможно, будет меньше. Хотя, если мобилизуют силы для войны с Антонием, то оголят границы с тохарами. А те тогда точно нападут. Надо было заключить с ними союз против Парфян, когда они предлагали», — подумал я и взглянул на близнецов.

Те сидели и смотрели на меня как на сумасшедшего, разинув рты. Увидев, что я посмотрел на них, Иргек сказал:

— Ты что хочешь натворить? Лишить нас единственного союзника? Ты что совсем лишился разума? После того, как ты окончательно отобрал Согд из-под влияния тохаров и Хорезма, те объединятся с дахами и тогда вместо ханьской армии, здесь будет стоять их объединенная конница, и среди них будет много кочевников, и тогда уже ты не сможешь использовать наше преимущество, и никто уже не придет тебе на помощь. Глупцам духи предков и Тенгри не помогают. Мало того, еще и Сакман угрожает нам, и он может объединиться с сарматами. Ты еще забыл про своего дядю Кокана, который ждет удобного случая покончить с тобой.

— Да все нормально будет. Дахи с тохарами ненавидят друг друга и союза против нас не смогут заключить, даже если захотят. Тем более дахи заняты войной с Римом, а потом еще будут долго заняты внутренними разборками. Так, что в ближайшие пять лет им будет не до нас. Хорезмийцы сцепятся с тохарами за влияние в Согде. Сакман, если бы хотел, уже давно выступил против нас, еще когда ханьцы осадили город. Он умен и благороден, и думаю не стоит его считать заклятым врагом. Хотя мне надо будет с ним встретиться как можно быстрее. Ну, а Кокан еще долго не осмелится повести своих воинов против победителя лучшего ханьского генерала. Если он начнет войну со мной, то рискует тем, что половина его гуннов перейдет ко мне, если уже сейчас некоторые роды откочевывают от него. Так что, Гай, выбери с десяток центурионов, завтра поведешь их в Маргуш. Твоя задача проникнуть в лагерь, уговорить легионеров поднять восстание и уничтожить трехтысячный гарнизон. Вы, Иргек и Ирек выступите одновременно с легионерами. Возьмете пять тысяч гуннов, десять тысяч усуней и саков. Но пойдете только в Хорезм. Дайте несколько сражений и уходите обратно в степи. Нужно отвлечь Артава от мыслей о Согде и помочь укрепиться там Парману с Фарухом. Но только не увлекайтесь. Я последую вместе с легионерами, — сказав это, я свистом подозвал коня, вскочив на него, я помчался галопом в город. За мной последовали десяток Угэ, бдивших до этого неподалеку.

Город напоминал улей. Всюду сновали люди, таскали каменные глыбы, слышались удары кувалд о железо в десятках кузниц. По моему приказу на расстоянии в триста метров от деревянной внешней стены начали строить каменную. Центральную цитадель расширяли и строили в нем тронный зал, где я уже мечтал принимать иностранных послов. Казармы и бараки рабов разобрали. Над городом стоял густой черный дым.

«Надо будет позже перенести этот металлургический завод куда-нибудь за территорию города», — подумав это, я подъехал к стоящей толпе под большим навесом между кузниц и плавилен. Ко мне подошел сак, кузнец Кусэк, который был кем-то вроде главного инженера на этом «заводе».

Кусэк, коротко приветствовав меня и сказал:

— Великий хан, принимай первую партию заказанного тобой вооружения. Отличные доспехи вышли. Никогда бы сам не додумался до такого.

Я сошел с коня и увидел, как из-под навеса выходят десять средневековых рыцарей ведя за собой коней. Они были экипированы как рыцари из музейных экспонатов. Конечно, до изящества французских доспехов было далеко, но на вид были гораздо более практичней. Латы на них, одетых поверх кольчуги были сплошными, защищающими все тело, но при этом не стесняли их движений, так они легко, без посторонней помощи сели верхом. Их кони также были полностью покрыты кольчугой и усилены на груди и голове сплошным железным панцирем. Я был удивлен. Конечно, я в подробностях объяснил кузнецу, как должны выглядеть латы, но я не ожидал, что у него получится точная копия рыцарских доспехов с закрытым шлемом.

Кузнец, с удовольствием наблюдая за мной и видя, что я, как минимум, не разочарован, предложил проверить мне прочность лат, подав мне заряженный китайский арбалет и выстрелить в воина на коне.

— Нет, а если доспех не выдержит?

Тогда, Кусэк вырвав у меня арбалет и развернувшись, выстрелил в упор в ближайшего «рыцаря», тот чуть было не слетел с седла от удара стрелы, но выучка степняка, привыкшего с трех лет ездить верхом помогла ему удержаться.

Я в свою очередь чуть не накричал на кузнеца, но увидев, что «рыцарь» спокойно спрыгнул с коня и идет ко мне, сдержался. Я посмотрел на панцирь, там куда попала и отскочила стрела осталась глубокая вмятина.

— И как скоро ты сможешь сделать мне пять тысяч полных комплектов этих доспехов? — спросил я.

Кузнец рассержено запыхтел.

— Да не обижайся, — сказал я, — теперь я вижу, какой ты великий мастер своего дела и больше не буду сомневаться в твоей работе, — и, видя, как преображается его лицо и появляется довольная улыбка, снова задал ему тот же вопрос. На что он ответил:

— Изготовить запрашиваемое тобой количество доспехов мы сможем только к наурызу. Но у нас железа мало. Даже если переплавим все оружие ханьцев нам хватит, в лучшем случае, на двух тысяч всадников.

«Та-а-ак, почти год жать. А что, праздник наурыз здесь тоже отмечают? Хотя это естественно», — и вслух сказал:

— Пока продолжайте ковать эти две тысячи. Будет вам материал. И, Кусэк, ты смог, э-э-э, конечно же, ты сделал, что я еще у тебя просил?

Сак еще больше самодовольно заулыбался этой моей заминке и, нарочито растягивая удовольствие, махнул рукой. Через несколько секунд из-под навеса выскочили два парня, неся на руках четыре длинных свертка. Кусэк развернул первую, самую длинную, и продемонстрировал саблю в железных ножнах, украшенных золотом. Я вытащил саблю из ножен, длиной она была на глаз сантиметров сто, рукоять с гардой тоже были украшены золотом. Само лезвие было широким, с изгибом, и заострялась в конце лезвия. Сабля в руке ощущалась гораздо удобнее и была легче, чем мой палаш. Я крутанул саблю в руке. Центр тяжести был удален от эфеса сабли, что увеличивало силу удара при максимальной легкости этого оружия. Клинок был идеальным. За два с лишним месяца, которые нахожусь в Древнем мире, я ознакомился и научился владеть всеми видами рукопашного оружия, используемого здесь: от китайского меча и римского гладиуса до палаша гуннов и акинака саков. Меня сначала гонял Ужас, а после его отъезда тренировали близнецы. Последние вообще были звери, не давая мне ни дня отдыху, поочередно фехтовали со мной, а иногда нападали одновременно вдвоем, от чего я все время ходил в синяках и царапинах. Но, в принципе, я был благодарен им. Воинская наука была для меня здесь просто жизненно необходимой. Да и ученик я оказался толковый. В последнее время стал одолевать близнецов, за счет большей быстроты и ловкости, мог успешно противостоять им обоим одновременно. Видимо, все же рефлексы старого хозяина, бывшего прекрасным воином, и мышечная память этого на удивление сильного и развитого тела, несмотря на молодость, быстро адаптировались под новое сознание.

Кузнец, продолжая наблюдать за мной, предложил испробовать саблю на качество. Я посмотрел на стоящего рядом воина. Но Кусэк, громко рассмеявшись, сказал:

— Если ты не хочешь убить его, то с этим оружием не стоит рубить доспех на нем. Лучше попробуй вон на этом, — и показал на чучело, одетое в бронзовый шлем, и пластинчатые доспехи, накинутые поверх кольчуги.

Я подошел к «манекену» и, снова крутанув в руке саблю, с размаха опустил его на шлем и, не останавливаясь, на ходу перебросив саблю с правой руки на левую, крутанувшись на месте, ударил по корпусу чучела. Шлем и корпус развалились в три куска. Сабля прошла по доспехам как накаленный нож сквозь масло. Я посмотрел на лезвие и увидел там свое отражение, но не увидел ни одной зазубрины. Видевшие все это кочевники с восторгом загудели.

— Теперь таким оружием я буду вооружать всех своих воинов, — крикнул я окружающим на эмоциях.

Все дружно взревели, восхваляя меня. Я, повернувшись к кузнецу и показывая взглядом на орущих, спросил:

— Ты понял, Кусэк?

— Да, каган, — ответил кузнец.

— Давай, показывай остальные.

Вторая сабля оказалась близнецом первой. Я, осмотрев ее и убедившись, что она была не хуже первой, передал ее Угэ.

Затем изучил содержимое следующих свертков. Там тоже были клинки, так же как и сабли заостренные в конце лезвия, но с меньшим изгибом, без украшений и короче, длинною чуть больше восьмидесяти сантиметров. Я положил шашки в ножны, к которым уже были прикреплены по моему желанию ремни, и закинул их за спину так, чтобы обе рукоятки находились по обеим сторонам головы.

Я выхватил оба клинка и совершил несколько финтов, в развороте, прыжке, все время крутя шашками над головой и впереди себя.

«Ну Иргек и Ирек, теперь вам еще тяжелей будет со мной справиться, даже вдвоем», — подумал я, вкладывая клинки обратно в ножны. Оружие в моих глазах было идеальным. Такие клинки, только с моих слов и рисунков, мог выковать настоящий мастер с десятками лет опыта изготовления оружия.

— Сколько времени тебе понадобиться, чтобы изготовить еще пять тысяч сабель? — спросил я у кузнеца.

— Эти мы ковали почти тридцать дней. Теперь мы умеем и знаем, как подобрать нужную прочность стали и угол заточки, следующие будет изготавливать быстрее. Здесь по твоему велению соорудили пятьдесят кузниц и собрали сорок два кузнеца с их учениками. Но нам еще нужно выполнить предыдущий твой заказ, — он показал пальцем на стоящего рядом «рыцаря» в новеньких латах. — Вот если бы к нам еще прибыло мастеров и построить хотя бы еще сотню кузниц…

— Всего тебе мало, Кусэк. Металла мало, кузнецов мало, мастерских тоже мало. Ладно, пока пусть начинают строить кузницы. Только не в городе, а туда, куда-нибудь подальше, а то дышать нечем уже здесь. А мастеров я тебе скоро добуду, — сказал я.

Садясь на своего коня, я обратился к Угэ:

— Возьми эти два клинка и отнеси их в мою юрту, — и, хлестнув коня, помчался по направлению к юртам, где жили Иргек и Ирек, подумав: «Жалко, что я не металлург, а то можно было бы и усовершенствовать процесс изготовления здесь оружия».

Но все пошло не совсем по моему плану, хотя даже более удачно.

Мы обошли земли Хорезма мимо северных ее границ. Я отказался от первоначального плана посылать Иргека и Ирека в Хорезм. Вышли к лагерям парфянцев с той стороны, с которой они не ждали нас. Вообще-то они не ожидали того, что гунны атакуют Парфию, так как не считали нас врагами. Но я их разочаровал.

Парфяне, увидев, что с севера ни них движется тридцатитысячная орда с синими знаменами гуннов с явным намерением убивать всех встречных, снялись с лагерей и пошли под защиту стен Маргуша, оставив пеших легионеров одних. К чести римлян они не бежали, побросав оружие, а быстро перестроились с походной колонны в одну широкую шеренгу, повернувшись к армии кочевников и приготовив для броска свои пилумы.

— Ну, иди, обрадуй их, — сказал я Гаю, показывая на стоящие в пятистах метрах от нас легионы, — а то они собрались умереть.

Стоявшие рядом Иргек и Ирек, вождь присоединившихся ко мне усуней и саков Акпан и Скун, вождь аланов Батразд и Сакман, на поясе последнего висела новенькая сабля в золоченных ножнах, громко, не хуже своих лошадей, на которых они сидели, дружно заржали.

«Вот надо же быть таким придурком! Нет, ну на кой черт я поперся один на охоту в эти камыши. Еще и коня своего оставил. Мало того, что полдня бродил никого не выследив, на меня напал кабан, который чуть не порезал меня своими «бивнями». Хорошо еще, что он, сбив меня с ног в эту затхлую грязевую лужу, пронесся мимо и скрылся дальше в солончаках. С одной стороны возвращаться без добычи не хотелось, но с другой, комары и мошки скоро до смерти замучат. Да и жрать охота, ничего с собой не взял», — думая об этом я, держа в руках охотничьи лук и стрелу брел в камышовых зарослях, растущих на много километров вдоль реки Сырдарьи, называемых кочевниками этого времени Яксартом.

— Ну здравствуй, Богра, — донеслось у меня позади, — долго я ждал, пока ты останешься один. Наконец духи предков услышали…

Я, не дослушав того, что там услышали предки стоящего позади, резко прыгнул влево в боковом сальто и, приземлившись на ноги, пустил стрелу во врага.

Сакман без труда поймал пущенную мною стрелу левой рукой. Все-таки, стрелял я не боевым луком.

«Вот же сука», — подумал я. Вот он держал в правой руке лук боевой, без стрелы. Да это был канлы Сакман, вождь рода идель, сестру которого убил Шоже. Я посмотрел за его спину. Там никого не было. Затем более внимательно осмотрел его. Он был одет по-простому: в кожаные штаны, заправленные в высокие, почти до колен, сапоги, и в легкую куртку, тоже из кожи. Доспехов на нем не было, как, впрочем, и на мне. На поясе в простых деревянных ножнах висел палаш и пара ножей, за спину накинут колчан, наполненный стрелами.

— Ты пытался застрелить меня в спину? — крикнул я, выхватывая две мои шашки из-за спины.

Сакман, ухмыльнувшись, сказал:

— Если бы я хотел убить тебя стрелой, то ни какие сайгачьи прыжки тебе не помогли бы. Ты бы был уже мертв, — и, бросив лук, выхватил свой палаш.

— Сакман, я не хочу с тобой драться, давай поговорим. Не виноват я в смерти твоей сестры. Я не помню, что я говорил Шоже.

Драться с ним я действительно не хотел. Не потому, что не хотел убивать. Все-таки моя жизнь для меня дороже, чем его. А потому, как уже опытный боец, я видел и чувствовал, что он воин наивысочайшего класса, во много раз опытнее, сильнее, быстрее меня. Поэтому я хотел протянуть время. Должны же были начать искать своего кагана его телохранители. Вот же дебил! Надо же было сунуться одному в эти солончаки.

— Послушай меня, Сакман, давай сначала выясним все, а потом…

— Не думал, что потомок великих каганов и сам великий каган начнет скулить подобно щенку, — скривилось в презрительной гримасе лицо вождя рода идель.

Тут я разозлился, и у меня отключилось здравомыслие и, соответственно и инстинкт самосохранения. Я прыгнул навстречу ему, сокращая дистанцию между нами, и несколькими взмахами моих шашек ударяя его колющими, рубящими ударами, целясь ему в живот, в горло и в голову. Сакман с легкостью отбил все мои выпады и нанес в свою очередь рубящий удар сверху явным намерением расколоть мою голову, как арбуз, надвое. Я отбил этот удар шашкой, находящейся в левой руке и, направляя инерцию его палаша в сторону, одновременно уходя вправо, увидел его незащищенный бок, в который и хотел воткнуть свой свободный клинок. Но не тут то было. Сакман в стиле уаля-карате, ударом ноги, называемом в мое время «екой», долбанул меня в грудь с такой силой, что я отлетел обратно на тоже место, где стоял до начала боя.

Я вскочил на ноги еще до того, как он приблизился и снова крутанул обеими шашками. Смотря на него со злостью, я осторожно начал приближаться к нему, медленно сокращая дистанцию и внимательно наблюдая за его движениями. Меня охватила ярость.

Сакман к моему изумлению сделал два шага назад, в его вдруг расширенных глазах, смотревших до этого на меня с прищуренным спокойствием, я увидел страх. Он опустил свой палаш и сделал еще два шага назад.

— Что, Сакман? Исппууу… Тут я почувствовал, что за моей спиной кто-то стоит. Туда и смотрел с ужасом Сакман. Я повернулся.

— Твою мать! — крикнул я на русском и инстинктивно прыгнул в сторону, и, не удержавшись, снова плюхнулся в тухлую лужу.

За мной стоял огромный, выше меня, волк со странным с синим отливом шерсти, морда которого оказалась в тот момент прямо у моего лица.

Волк прошел мимо, даже не взглянув на меня, и остановился между мной и Сакманом. Глухо зарычав, он снова стал медленно приближаться к нему. Тот стал пятиться, что-то умоляюще шепча. Затем, выронив свой палаш, упав на колени, сказал:

— Прости меня, Кок Бори, прости. Я не понял, я не хотел понять твоих посланий мне, прости меня, о Тенгри-и-ии, — и, закрыв лицо руками, зарыдал.

Волк, подойдя почти вплотную к нему, снова глухо зарычал, а затем, прыгнув в камыши, исчез.

Я встал, выйдя с лужи, начал отряхивать одежду от налипших больших кусков грязи.

— Что за день сегодня? На меня дважды сегодня напали звери и оба раза повалили в вонючую лужу!

Сакман продолжал стоять на коленях, закрыв лицо руками.

— Эй, Сакман, очнись. Ушел твой Кок Бори.

Канглы, убрав руки с лица, оглянулся, а затем, посмотрев на меня, сказал:

— Он не мой, он твой! Его Тенгри послал охранять тебя. Не будь его, я бы уже убил тебя.

— Ой, да ладно, не будь так уверен в этом, — сказав это, я почувствовал тупую боль в груди, от которой перехватило дыхание и мне пришлось с трудом сесть. Я расстегнул куртку и приподнял до подбородка рубашку. На груди расползлась огромная красная гематома.

Да уж, будь я немного потяжелее, он бы сломал мне грудную клетку.

Сакман, увидев гематому, подошел ко мне и сел напротив. При этом вытащил с висевшей на поясе небольшой сумки маленькую глиняную чашку. Открыв крышку, он зачерпнул пальцами мазь желтоватого цвета и смазал мне гематому. Боль сразу же стала утихать.

— Что эта за мазь? — спросил я у него.

— Не знаю. Мама делает. Знаю только, что много хаомы добавляет, — ответил он.

«Ну да, морфин древнего мира, неплохо снимает боль», — подумал я.

В это время Сакман, аккуратно закрыв крышку, положил мазь обратно в сумку. Подобрал мой охотничий лук и лежащую на земле стрелу, которой я выстрелил в него, молча ушел в солончаки. Свой, боевой, он оставил возле меня.

Я лег, положив под голову свернутую куртку, и уснул, не обращая внимания на комаров.

Проснулся я от треска, который исходил от горевшего рядом костра. Неподалеку Сакман разделывал кабана с «бивнями».

«Не тот ли это кабан, который чуть не убил меня? Да и как он притащил его сюда? Весит кабан на вид килограммов триста» — подумал я.

Я посмотрел на небо, солнца уже было не видно. Сакман, разделав тушу, стал жарить два куска мяса, нацепив их на свои ножи, не обращая внимания на то, как я бездельничаю в это время и просто наблюдаю за ним.

От костра начал исходить аромат готовящейся еды, от чего я начал глотать слюни, вспомнив, что с утра ничего не ел.

Хорошенько прожарив мясо, Сакман сел рядом со мной и отдал один нож с большим куском, меньший взял себе. Я жадно накинулся на угощение.

Мы ели молча. Сакман сидел, нахмурившись и смотрел «в никуда». Я хотел разрушить это молчание, начать с ним разговор, но не знал как. Не найдя ничего более подходящего, спросил:

— А что за послания тебе посылал Кок Бори?

Сакман вопросительно посмотрел на меня.

— Ну, когда волк, э-э-э, рычал на тебя, ты сказал, что не понял его посланий.

Немного помолчав, он ответил:

— С того времени, как я уехал с совета вождей после поминок твоего отца, я принял решение убить тебя и отомстить за смерть своей сестры. И с тех пор каждый раз во сне ко мне приходил Кок Бори, и рядом стоял ты. Мне тогда сразу надо было понять, что Тенгри запрещает мне мстить тебе. А сейчас он зол на меня. И духи предков отвернулись от меня, когда я пошел вопреки воле Небесного Отца. И сестра моя останется неотомщенной — горько закончил он.

— Послушай, Сакман. Я не виноват в смерти твоей сестры. Я ничего не говорил Шоже. Ну, может быть, говорил, но это был не я. Ну, короче слушай…

И я рассказал ему все о себе. Точнее рассказал первому человеку в этом времени кто я, где я родился и мои предположения, как попал сюда и в это тело. Рассказал, что не попади в это тело я, Чен Тан выиграл бы сражение с Шоже и канглы, а их всех казнил. Сакман слушал внимательно, не перебивая меня. Лицо у него при этом все время было задумчивое. После того, как я завершил свое признание, он, неожиданно широко улыбнувшись, ответил:

— Тенгри отомстил за меня, убив дух Богра, и допустил бесславную гибель Шоже, умершего от гниения. Но в милости своей он не оставил своих детей и дал телу Богра новый Кут[20] — Кут великого кагана Моде. И теперь я понимаю, что Тенгри зол на меня, но он простит меня, как прощают родители нашкодившее дитя, — и, резко повернувшись ко мне, вытащив из колчана стрелу и встав напротив меня на колени, сказал:

— Великий каган! Прими мою верность и верность всего рода идель. И если кто из моего рода нарушит клятву, пусть огненная стрела Тенгри поразит его, и его дух никогда не пополнит небесную конницу Тенгри, а попадет на суд в подземный мир Эрлика.

Сказав это, он поцеловал наконечник своей стрелы и протянул мне. Я взял стрелу и положил его в лежащий рядом колчан, предварительно интуитивно вытащив из него все охотничьи стрелы. Сакман удовлетворенно кивнул и сел рядом со мной, став очень разговорчивым. Я смотрел на него и удивлялся его резко преобразившемуся настроению, буквально минуту назад бывшему мрачнее некуда и думал, что он действительно ничего не понял и серьезно уверен, что я, то есть в этом теле, дух Моде? Хотя может быть. Чтобы я понял, расскажи мне какой ученый формулу из квантовой физики? Только то, что означает слово «формула». Наверное, это то же самое для него.

— Ты идешь в набег на дахов? — сбил меня с мысли Сакман.

— Да, — ответил я ему.

— А зачем? Они были союзниками и переданные ими тебе в мощь римляне хорошо послужили тебе.

— У дахов еще восемь тысяч римлян, они мне нужны все для того, чтобы строить города и мосты через реки Талас, Шу, Или и через эту, — показал я рукой на протекающую мимо Сырдарью, — ведь жить в городах кочевники не хотят и строить мосты не умеют.

— Пока не умеем. Но мы можем научиться и будем строить.

«Ага, научитесь вы. Даже через две тысячи лет дома вашим потомкам будут строить узбеки и таджики» — но вслух сказал:

— Еще мне нужно много кузнецов. Думаю скоро война с ханьцами и нужно скорее приготовить оружие, которое защитит моих воинов от стрел их самострелов.

— Но если ты объединишь все племена Великой степи, то ханьцы будут не страшны тебе. Тебе для этого нужно только сместить Кокана. А сейчас вся степь поет о твоей великой победе над ханьцами и гунны Кокана перейдут к тебе.

— Ну посуди сам, Сакман. Сколько сейчас канглы? Где-то четыреста тысяч. И выставить смогут не больше восьмидесяти тысяч воинов. А усуни? Они соберут самое большее семьдесят тысяч. А сейчас, после начавшейся войны среди усуней, их еще меньше. Больше всего сейчас гуннов. Но сколько их останется после войны между мной и Коканом? Все племена и роды саков, гуннов, канглы, динлинов, усуней и аланов могут собрать не больше тридцати туменов воинов. Когда, как только ханьцы и только на своих северных границах на великой стене разместили больше тридцати туменов солдат. А сколько врагов вокруг еще? Сарматы на западе, сянь-би на востоке, Хорезм, тохары и дахи на юге. Даже согдийцы, после того как окрепнут, могут стать нам врагами. Потому я хочу сохранить как можно больше жизней воинов кочевого народа.

— Тебе может не хватить пятнадцати тысяч, которые ты ведешь на дахов. Если пожелаешь, через три дня я приведу тумен канглов рода идель и пять тысяч аланов, вожди которых гостят в моем ауле в дне перехода отсюда.

«Ах ты, хотел убить меня, а потом уничтожить оставшуюся без командующего армию. Да ведь могло же выйти у него», — подумал я.

Но Сакман, словно прочитав мои мысли, сказал:

— Я собрал воинов идель и аланов, так как думал, что ты идешь войной на меня. Но узнав, что ты идешь на дахов, я приказал отойти на север, а сам остался, чтобы…

— Ну ладно, — перебил я его, — кто прошлое помянет, тому глаз долой. А сейчас давай найдем наших лошадей и поедем в мой лагерь. У меня есть подарок для тебя.

— Каган, посидим еще немного. В нашу сторону уже едут твои воины, которые ищут тебя.

Я прислушался и действительно вдали слышны были голоса и похрапывание лошадей.

Гай и десять выехавших с нами из Тараза центурионов двинулись верхом навстречу приготовившимся к бою легионам. Но увидев, что к ним приближаются воины в доспехах римских центурионов, все восемь тысяч легионеров расслабились. Вообще интересно и очень завораживающе было видеть, как сотни манипул легионеров синхронно разворачиваются в боевом порядке, а затем, почти также синхронно, ряд за рядом, облегченно вздыхают и опускают свои прямоугольные щиты.

Мои центурионы смешались в толпе десятков вышедших им навстречу римских офицеров. Примерно через полчаса из толпы выехал Гай и направился галопом, подстегивая своего коня, ко мне.

— Царь, легионеры согласны принять твое предложение, — сказал он приблизившись.

— Ну еще бы, — и не спеша направил своего коня к шеренгам римлян, приказав жестом руки не следовать вождям за мной. Рядом поехал только Гай.

Я проехал мимо центурионов, сгрудившихся толпой и приблизился почти вплотную к легионерам. С минуту проехал вдоль первой шеренги, всматриваясь в суровые лица римских солдат. Все молча смотрели на меня, но почему-то отводили взгляд, когда я обращал на кого-то из них внимание. Казалось даже природа замолчала, перестав поднимать маленькие песчаные торнадо.

Я поехал вдоль рядов легионеров обратно и остановился в метре между легионами и собравшимися центурионами.

— Меня зовут Богра, — сказал я на латинском и, увидев удивленные лица стоящих передо мной легионеров, продолжил.

— Я правитель гуннов и всех жителей степи, называемых вами скифами. Мне известно, какие вы храбрые и умелые воины. Когорты ваших товарищей уже защищали мой город и с их помощью я смог одолеть армию страны Серес. И я хотел бы иметь таких воинов у себя еще больше. Поэтому я предлагаю пойти служить ко мне, и за вашу верную службу вы получите возможность строить на подвластных мне землях города, заводить семьи и жить по своим законам, в мире с моим народом. Если же откажетесь, — подождав несколько секунд продолжил, — вы можете уходить на запад, к границам своей родины.

Я взглянул на них, все продолжали молчать. Я смотрел на их лица и как будто читал их мысли, понимал, о чем они думают. Им тяжело было сделать выбор. Принять мое предложение — это навсегда отказаться от последней надежды вернуться в Рим, отказаться — это почти наверняка потерять жизнь, если и не сейчас от рук стоящих напротив скифов, то от парфян точно.

Все молчали. Тут стоящий передо мной пожилой легионер неуверенно, но затем все сильнее и сильнее стал стучать гладиусом о свой щит. Стук сначала подхватили рядом стоящие и вскоре все восемь тысяч легионеров дружно били о свои щиты.

— Что, скиф? Первый раз видишь такой город? Город твоего брата по сравнению с этим небольшая деревня, — сказал Гай, обращаясь к Тегыну.

Я посмотрел на них. Оба сидели на лошадях и смотрели на город Маргуш. Тегын ничего не ответил римлянину. Лишь привстал, опираясь руками в роговицы седла, будто пытаясь заглянуть за стены огромного города, которые как минимум метров на пять были выше стен Тараза.

Я тоже был удивлен. Нет, конечно, я видел города и побольше этого, в своей прошлой жизни. Но меня больше удивило то, что вокруг стен на многие километры вокруг были сады и орошаемые поля, границы которого упирались даже не в степь, а в пустыню. Это сколько же надо бесконечной борьбы с песками, чтобы не дать им засыпать этот оазис. Да-а-а, пески, пески и пески, заслуженно называемые и в мое время «Черными песками», через которые мы и прошли. Всего мы прошли по моим расчетам путь в полторы тысячи километров от Тараза до Маргуша за две недели. Можно было бы и быстрее, не жди мы несколько дней воинов из рода идель и племени аланов.

«И как же мы этот город брать будем?» — думал я.

Римляне изготовили несколько десятков лестниц и один крытый таран. Для постройки осадных башен материалов не хватило. Фруктовые сады я приказал не уничтожать, хотя гунны и не собирались делать этого. Сады вырубить хотели легионеры. Небольшие деревни земледельцев вокруг города были сплошь саманные или построены из сырцового кирпича. Несколько отрядов кочевников рассыпались по окрестностям, с приказом без надобности никого не убивать, а привести местных жителей, большинство которых не успели укрыться в городе, выбрать из их числа кузнецов и оружейников. Крестьян всех отпускать и пугать так, чтобы бежали в город, но с пустыми руками. Все припасы отбирать. Мастеров оружейного дела среди них оказалось немного. Всего двое, а остальные в большинстве своем изготавливали подсобные орудия труда. Но их тоже я оставил, сгодятся быть подмастерьями. Как сказали мне «пленные» в городе есть целый квартал, где живут лучшие оружейники Маргианы.

В городе правитель оказался более жестоким, чем я. Никого из крестьян с женами и детьми, которых собралось у города очень даже много, не впустили. Они так и простояли перед воротами около суток, а потом, видя, что их все равно не впустят в город под защиту стен, ну и то, что кочевники их не убивают, так и разошлись по своим домам. Так что расчет на то, что город возьму измором не оправдался.

«И как же мы этот город брать будем?» — этот вопрос уже неделю меня мучал. Парламентариев они нам не высылали. Город мы не атаковали ни разу. Обложили со всех сторон конными патрулями, чтобы никто не вырвался. Большего пока придумать не смог. Брать Маргуш штурмом я боялся, да и смысла не видел. В городе укрылись по меньшей мере двадцать тысяч профессиональных воинов, а сколько там еще может быть городской стражи? Я не советский маршал Второй мировой, что бы посылать тысячи воинов в самоубийственную атаку на город, да и людей столько у меня нет.

Я посмотрел на лагерь, точнее на два лагеря, находящихся рядом. Лагерь кочевников, огромный, где люди расположилась без всякого порядка, на разных друг от друга расстояниях. И лагерь римлян, шатры которых аккуратно были поставлены в ряды, создавая ровные улицы между ними. А у кочевников шатров не было вообще, они так и лежали под открытым небом.

Надо поговорить с центурионами. Может они что-нибудь придумают. Я направил своего коня в лагерь римлян. Хотя вчера только с ними беседовал. Ничего кроме как всеобщего штурма они так и не предложили.

За мной ехала сотня гуннов Угэ, которого я повысил до сотника, моих личных телохранителей. Воинов у меня стало больше, ну и, соответственно, телохранителей тоже.

— Великий хан! — обратился ко мне Угэ и показала рукой в сторону запада, откуда показалась сначала тоненькое, а затем все расширяющееся черное пятно, отчетливо выделяющееся на желтом песке. Со стороны «пятна» в нашу сторону скакали несколько десятков дозорных кочевников.

В шатре командующего римскими легионами Гая, которого я на эту должность назначил сразу после присоединения легионеров ко мне, так как ее до своего бегства занимал парфянец, собрались вожди всех племен, которые пришли со мной. Мы обсуждали донесение патрулей, которые сообщили, что черное пятно состоит из двадцати тысяч воинов, из которых пятнадцать тысяч пеших и пять тысяч конных копейщиков, все коренные маргианцы, то есть земледельцы, в отличие от укрывшихся в городе дахов, являющихся потомками кочевников саков. Армия прибыла из столицы Маргианы Ниссы, что находится почти в трехстах километрах отсюда и командовал ею парфянский сатрап этой страны Вонон.

Я выслушал каждого. Все единодушного согласились с предложением Сакмана ночью незаметно обойти двадцатитысячную армию маргианцев, которая расположилась лагерем в километре от Маргуша и ударить им в спину. В лагере оставить легионеров и десять тысяч кочевников, которые должны будут сделать чучела и тем самым скрыть уход двадцати тысяч воинов.

«Замысел Сакмана имел все шансы на успех. Пришедшая армия маргианцев навряд ли бы выдержала удар с двух сторон. Даже если бы из осажденного города вышла бы помощь, они бы не успели перестроиться для правильной атаки», — думал я, а вслух сказал:

— Бесспорно, последовав предложенному Сакманом плану, мы с легкостью разобьем этот отряд маргианцев. Но, что это нам даст, кроме дополнительной возможности проявить свою воинскую доблесть? — я оглядел всех. Они внимательно слушали, обратив на меня взгляды. Видимо, уже привыкли к тому, что у меня на предложенный ими план есть всегда свой. — Да, мы сможем их с легкостью одолеть. Но уцелевшая часть укроется в Маргуше и усилит их гарнизон. И что тогда? Вечно сидеть под стенами этого города? Мы итак здесь уже семь дней. Я вот, что думаю. Вонон не отправляет нам послов, чтобы предложить нам мир, а значит рассчитывает на генеральное сражение. В Маргуше укрылось больше двух туменов всадников и, сколько еще было в городе воинов, мы не знаем. Хотя не думаю, что много. Иначе бы они уже давно напали на нас. Сейчас с приходом армии из Ниссы их стало больше и так как в жилах дахов тоже течет кровь их предков кочевников, уверен, что не позднее чем через три дня они дадут нам бой.

Я сидел на вершине песчаного бархана и смотрел на Маргуш и лагерь парфянцев. Рядом сидел Тегын. Ко мне подошел Гай и, присев рядом, спросил:

— Ты уверен, что они выйдут так скоро за стены? В их лагере как будто все тихо, даже намека нет на подготовку к скорому бою. Зачем им рискованное сражение, тогда как твои кочевники не грабят и не убивают никого, ничего не разрушают, дальше на запад вглубь Маргианы не идут и не угрожают их столице.

— Уверен, — сказал я и в ответ на молчаливое сомнение Гая, продолжил:

— Ну ты же сам сказал, что мы никого не грабим и не убиваем. Так ведь обычно ведут себя кочевники? Да и не только кочевники, а любая армия вторжения. А здесь что происходит? Да, убили нескольких местных жителей и сожгли пару вил нечаянно. Ну насильничали немного над женами крестьян. А сейчас местные продолжают как ни в чем не бывало работать на своих полях, не обращая внимания на нас. Свободно торгуют с моими воинами. Даже дают за плату пользовать своих жен. И все недавно отобранное у них, им же постепенно и возвращается. Как думаешь: странно все это выглядит?

— Да, так не должно быть, когда армией вторжения командует обычный человек. А вообще это действительно странно. Запретить своим воинам получать заслуженную награду…

— Вот! Даже ты, зная меня, считаешь все это странным, — перебил я Гая. — А что думают обо всем этом парфяне?

— Не знаю, — ответил задумчиво Гай.

— А я вот знаю!

— Тебе твой Бог — Тенгри снова подсказал?

Я рассмеялся, а затем ответил:

— Нет. Шесть дней назад мне привели одного местного, который был крайне обижен парфянами. Говорил, что какой-то парфянский лучник ограбил его. Когда этот земледелец пожаловался его командиру, то тот вместо того, чтобы разобраться и наказать за беззаконие своего солдата, приказал отстегать жалобщика, его жену и детей продать в рабство, а дом сжечь. И вот он поведал, что есть скрытый проход в город, который он обещал показать.

— А почему ты не воспользовался этим? Ведь мы могли ночью пробраться в город, открыть ворота и, и-и-и… — не закончил свою мысль Гай.

— Вот, вот! Сильно похоже, да? И вот, что я подумал. Зачем убивать его, если можно использовать его с выгодой для нас. Я его поблагодарил, наградил даже и отпустил, ответив ему, что его помощь не нужна, так как через пятнадцать дней мы ждем сорок тысяч тохаров, которые помогут нам взять Маргуш. Еще я сказал ему, что города разрушать мы не будем, потому как собираемся присоединить всю Маргиану к Каганату гуннов. Ночью он из своей деревни направился в сторону города. Через час с Маргуша выехал всадник и направился на запад, откуда сегодня и пришли скорым маршем двадцать тысяч маргианцев.

— Так вот почему ты приказал не трогать тех, кто хочет войти и выйти тайком из Маргуша! — воскликнул с почти детским восторгом Гай и добавил, — ты заранее все предвидел! Теперь они должны разбить тебя, пока еще это возможно. А то после прихода еще сорока тысяч скифов твое превосходство будет подавляющим. И помощи им ждать неоткуда. На западе у них война с Римом, — засмеялся Гай.

— Вот только теперь надо подумать, как победить их с наименьшими для нас потерями, — ответил я.

— Каган, просыпайся.

Я открыл глаза. Надо мной было темное небо, хотя уже начинало светать. С обоих сторон стояли Иргек и Ирек.

Я привстал, опершись локтем в землю, и спросил:

— Что случилось? Рано же еще, даже не рассвело.

— Ворота Маргуша открылись.

«Ну началось», — подумал я, вскакивая. Рядом уже стоял в полном боевом облачении Тегын. Под узды он держал моего коня.

Молодец пацан. Всегда рядом, когда это нужно. Сильно привязался он ко мне. Хотя, что тут удивительного: после гибели его отца и матери я у него единственный брат, не считая Лошана. Но он в Согдиане, да и, как я заметил, не особо он испытывает братские чувства к своим двум младшим братьям. Жалко юнца, в девять лет лишиться родителей. Надо им поплотнее заняться.

Тегын, заметив, что я внимательно смотрю на него, смутился.

— Братишка, помоги мне одеть это, — сказал я ему, показывая на лежащие рядом мои доспехи.

Глаза Тегына блеснули, и он подошел ко мне, подобрав с земли кольчугу. Я посмотрел на него. Это был мальчишка, несмотря на его суровое выражение лица и то, что он был вооружен не хуже близнецов. У него были большие и голубые глаза, как у меня. Они смотрели на меня с той доверчивостью, как могут смотреть только дети на своих родителей. Мне стало его нестерпимо жаль, и я обнял его. Но вдруг неожиданно для меня Тегын заплакал. Заплакал навзрыд.

Это ж надо, сколько он терпел? С первого дня нашего знакомства я не видел его плачущим. Какая у меня черствая душа! Ни разу с ним даже не поговорил нормально, хотя он при любой возможности трется возле меня. Я, положив руки на его плечи, отодвинул его от себя и сказал:

— Слушай, Тегын, ты же воин! А настоящие воины не пллаа… — я замолчал. Что говорить в таких случаях я не знал и, ничего не придумав, снова крепко обнял его.

Иргек и Ирек, наблюдавшие все это время за нами, сели на своих коней и отъехали.

— Все, Тегын, хватит. Нам нужно готовиться к битве. У нас с тобой еще впереди много сражений.

Тегын, утерев кулаками слезы, молча кивнул мне и подал мою кольчугу.

Из ворот Маргуша выезжали всадники, которые выстраивались лицом к тридцати тысячам моих воинов, стоящих у меня за спиной. Их подготовку к построению прикрывали маргианцы, объективно опасаясь того, что мы будем им мешать. Командующий у парфян был толковый и выстраивал свою армию так, чтобы максимально уменьшить наше преимущество в маневренности и использовать свое превосходство в численности. А преимущество в численности у парфян, по моему мнению, было серьезным. К армии Ниссы из Маргуша вышло больше двадцати тысяч всадников и почти десять тысяч пеших воинов. Большинство из последних, впрочем, были вооружены кое-как.

— Боятся нас, — услышал я стоящего рядом Сакмана, — вон горожан даже вооружили. А вот те, несколько сотен с круглыми щитами и копьями — это гвардия правителя Маргуша Спалариса.

— Долго мы будем еще стоять, каган?

— Пока они не выстроятся полностью, Батразд, — ответил я сухо вождю аланов.

Парфяне на своем правом фланге поставили плохо вооруженных пехотинцев, которых справа прикрывали стены Маргуша. Пятнадцать тысяч пеших маргианцев из Ниссы расположились в центре, за которыми встали всадники вооруженные копьями. Все парфяне, то есть все профессиональные воины, составили левый фланг их войска, тем самым став самым мощным и маневренным их крылом.

Я дал сигнал к атаке.

Пятнадцать тысяч гуннов, саков и усуней, пустив стрелы в парфян, без обычной тактики ложного отступления врубились в ряды их конных лучников, которые, не ожидая этого, не успели даже пустить стрелы. Левый фланг парфян опасно прогнулся, грозя рассыпаться. Их поддержали стоявшие позади три тысячи катафрактов. Но полностью использовать свое преимущество тяжелой конницы без разбега они не смогли. Они так и приняли свой бой, проехав метров двадцать и смешавшись со стоящими в задних рядах парфянами. Но положение все же они смогли для себя выправить, достигнув равновесия сил.

— Тегын, сгоняй и узнай, что там с Гаем, — сказал я ему, моргнув левым глазом.

Тегын, широко улыбнувшись, сразу же рванул своего коня галопом, уносясь на бешенной скорости к лагерю римлян.

Я продолжил наблюдать за только что начавшейся, но уже шедшей полным ходом битве.

В центре десять тысяч канглы Сакмана вели бой в обычной манере кочевников. Расстреливая все стрелы во вражескую пехоту, один отряд сменял другой. При очередном наскоке канглы, маргианская пехота, расступившись, пропустила конницу, которая устремилась навстречу кочевникам, и навязала бой.

Мой левый фланг встретили лучники, расположившиеся на стенах Маргуша. Аланы, неся большие потери, но выполняя приказ, схватились в рукопашной с пехотой Маргуша. И здесь, при поддержке лучников, расстреливающих аланов почти в упор, городское ополчение начало теснить их, грозя дальше ударить в левый бок канглы.

— Что там с легионерами Гая? — сказал я вслух, ни к кому не обращаясь. Я посмотрел в сторону лагеря. Там все было спокойно.

Рядом со мной только осталась сотня Угэ.

— Ну, что? — сказал я, разворачивая коня к ним, — готовы драться?

В ответ был только рев сотни глоток.

— Не сильно ли вы преувеличили воинские способности этого нового правителя гуннов? — сказал командующий армией парфян Сурена, обращаясь к Вонону и Спаларису.

— Мы благодарим Ахура Мазду, милости и мудрости которого величайший Сурена оказался в это горестное для нас время в Маргиане, — ответил заискивающе Вонон.

— И ты более велик, чем царь этих порождений Ангра-Майнью, — добавил Спаларис, склонившись в поклоне перед Суреной.

«Двуличные твари. Теперь они меня олицетворяют с воином света, сражающегося против сил зла. А ведь только два года назад каждый из них считал своим долгом донести до Орода, что я покушаюсь на его трон. Ведь и меня мог казнить царь Ород, как моего отца пятнадцать лет назад, если бы не его внезапная смерть», — размышлял Сурена, глядя со стены Маргуша на сражение. — Да-а, я считал царя гуннов более мудрым. Наверное слухи о его победе над армией страны Чин сильно преувеличены».

Сурена продолжал смотреть на битву парфянской армии против кочевников и недоумевал: «Зачем царь гуннов так сразу бросил все свои силы в одновременную фронтальную атаку? Неужели хотел сломить внезапным наскоком?». Сурена надеялся, что сможет заставить гуннов отступить, а самому вывести армию к Ниссе, пока не прибыли союзники гуннов. Оставив Маргуш, Сурена преследовал две цели. Первая — занятые ограблением города гунны не будут преследовать отступающих парфян. А вторая — из-за владения Маргушем, союзники могут поссорится, так как тохары уже долгое время хотят захватить этот благодатный край. Тем самым дать время Сурене дождаться в Ниссе подкреплений с Тисфуна[21], куда он уже направил донесение о вторжении.

«Рано отправил я гонца с просьбой о помощи. По всему видно, что сражение сегодня закончится нашей полной победой. Кочевники увязли в моей армии, и только немедленное бегство может спасти часть из них от полного уничтожения. Но где римляне? — вспомнил с тревогой Сурена и, посмотрев на лагерь легионеров, успокоился. Легионеры продолжали сидеть у своих шатров. — Видимо Гунны тоже не доверяют воинским умениям римлян, раз они не приняли участие в этом сражении. Но, как-то все странно там». И в следующее мгновение его отвлек от мысли Спаларис:

— О-о-о, Ахура Мазда! Что творит этот безумный? — воскликнул он.

«Да-а, очень отважный этот молодой царь гуннов», — продолжал думать Сурена, глядя как повелитель гуннов с кучкой воинов атаковал пехоту и, тем самым, остановил наступление парфян. Но теперь ему грозила смертельна опасность.

— Слава Ахура Мазде, что он лишил царя гуннов разума. Еще немного и ему конец, — сказал Вонон и приказал стоящим рядом лучникам стрелять в гуннов.

— Какого возраста вы говорите он? — спросил Сурена у рядом стоящих.

— Только тринадцать лет, — ответили одновременно Вонон и Спаларис.

«Да-а, удивительный юноша. Только благодаря мастерству и верности его воинов, погибающих десятками под градом стрел, он еще жив. Да и сам он отличный воин», — подумал Сурена, увидев, как царь гуннов, воткнул копье в тяжеловооруженного пехотинца Маргуша и обломком этого же копья проткнул шею другого, выхватив странный изогнутый меч, разрубил голову третьему.

— Да это сам Ангра-Майнью, — прошептал Спаларис, видя как царь гуннов продолжает убивать его лучших солдат.

Но в следующее мгновение, находящиеся на стенах, восторженно закричали. Пехотинцы Маргуша, окружив, сбили царя гуннов с его беснующегося коня.

— Откуда они здесь? — закричал Сурена и, посмотрев на лагерь римлян, все понял. — Как я сразу не понял, что это чучела, — прошептал он, увидев как из открывшихся ворот Маргуша выбежали римляне и стремительным маршем, под единый рев «Барра», смяли правый фланг парфян.

— Да-а-а, маргианки горячие штучки, — сказал я сам себе полушепотом, лежа на огромной кровати Спалариса в его дворце.

— Вы что-то сказали, мой повелитель? — спросила лежащая слева белокурая красавица.

— Да вот думаю, какая ты у меня хорошая, — ответил я ей.

— И какая? — не унималась она.

— Самая лучшая.

— А я? — нежно прошептала мне в ухо, положив свою голову на мое правое плечо, чернокожая красавица.

Ну-у, только эти были не коренными маргианками, а в предыдущие десять дней многие были ими.

«Вообще классный гарем у Спалариса, — вспоминал я с удовольствием. — Каких только нет! На любой цвет, вкус и национальность. А эти?».

— Откуда ты родом? — спросил я у девушки с белоснежной кожей.

— Я из Галии, — ответила она, — но страну свою почти не помню.

— А как ты попала сюда? — заинтересовался я.

— Когда мне исполнилось пять лет, на деревню моего племени напали римляне. Я хорошо помню этот день, — рассказывала она после некоторого раздумья, — в тот день был какой-то праздник. Помню, что отец и мать накрывали на стол и ждали гостей. Но вместо гостей пришли римляне. Моего отца и остальных, кто сопротивлялся, убили, а оставшихся в живых продали в рабство на невольничьих рынках Сицилии. Меня и мою маму купил сириец по имени Кеней. Мама умерла от какой-то болезни на галере, пока мы плыли в Антиохию. В Антиохии Кеней продал меня в храм богини Афродиты, в лучшую школу гетер, где я почти девять лет обучалась искусству любви. И три года назад евнух Салариса купил меня в храме и подарил своему господину.

— А на языке римлян тебя научили говорить в храме?

— Да, мой господин. Еще я владею персидским, греческим и твоим родным языком.

— Неужели в храме Афродиты научилась? — удивился я.

— Нет, мой господин, — сладко улыбнулась она, — языку скифов я научилась здесь.

— А зачем он тебе?

— Я часто выхожу на рынки Маргуша. Чтобы свободно понимать торговцев, мне пришлось его выучить. Ведь торговец из страны Чин может не владеть персидским, и тем более греческим, а торговец из, например, Египта не владеет языком страны Чин. Ну, а на языке моего господина разговаривают все торговцы, прибывающие в Маргиану.

«Надо же, прямо язык международного общения», — подумал я.

— Ну, а ты откуда? — повернул я голову к темнокожей красавице.

— А я не скажу, — ответила она, сердито надув губки, — ты не ответил на мой вопрос, какая я для тебя хорошая.

— Ух, ты моя хорошая, — и, положив руку ей на изгиб ее обнаженного бедра, я в очередной раз почувствовал, что нахожусь так сказать «в полной боевой готовности»…

«Эх, хорошо быть в молодом, сильном теле с опытом зрелого мужчины и иметь при этом почти неограниченную власть», — подумал я…

Удар сотни гуннов был тяжелым. Мы глубоко проникли в тело городского ополчения Маргуша, но опрокинуть все равно их не смогли. Слишком малочислен был мой отряд. Нас встретила лучшая часть этой пехоты — гвардия Спалариса, которая и остановила нас. Лучники со стен продолжали стрелять в нас. Вокруг меня мои воины и воины врага гибли десятками от этих стрел. Лучники стараясь поскорее поразить меня не разбирались, где враги, а где свои. Меня пока спасали доспехи, от которых стрелы отскакивали, не причинив вреда моей тушке. Но через несколько минут, я отбивался сразу от дюжины копейщиков, среди которых я зарубил нескольких. Но один, особо удачливый, все же больно ткнул меня своим копьем в правый бок. Мои доспехи снова выдержали, но сама сила удара выбила меня из седла. От немедленной смерти меня спас мой конь, который продолжал бесноваться справа от меня и, сбив этого «удачливого» воина передними копытами, начал топтать его. При этом он полностью обеспечил мне безопасность с этой стороны, не подпуская ко мне остальных. Но слева, выставив копья вперед, на меня шли аж пять пехотинцев.

Я вскочил на ноги. Благо щит и саблю я не выпустил из рук даже после падения. Где-то я слышал, что пеший кочевник вдвое слабее конного. Ничего подобного. Пеший кочевник почти беззащитен перед вооруженными до зубов пехотинцами, которые уверенно напирали на меня, сомкнув щиты, не давая мне ни малейшей возможности сблизиться с ними вплотную, и воспользоваться преимуществом сабельного боя. Мельком я увидел, что Угэ с остатками моих телохранителей пытается пробиться ко мне, но их также почти облепили со всех сторон маргушсцы, убивая одного за другим, тем самым выплескивая ненависть за всех земледельцев, страдавших веками от набегов кочевников.

Я прикрылся щитом. Странно, но я не испытывал никакого страха перед идущей на меня впереди неминуемой смертью. Сердце продолжало биться в обычном ритме, и даже дыхание было спокойным. Помню, что в «срочке» меня постоянно трясло перед прыжками с вертушек, когда ложился под танк, и даже, когда просто стрелял по мишеням. Всегда думал о том, что сейчас парашют не раскроется или танкисту вздумается именно на мне развернуться. Ну, а в этом теле все было по-другому. Я спокойно ждал смерти, но при этом готов был драться до конца.

Тут, идущий прямо напротив меня копейщик, выронил копье и щит и схватился за стрелу, торчащую из его горла. Через мгновение упал второй, лицо которого тоже пробила стрела. Остальные трое остановились, прикрывшись щитами. Но я прыгнул в брешь, созданную между ними и, толкнув щитом стоящего слева, рубанул вправо пехотинца, пытавшегося развернуться ко мне, и рассек кожаный панцирь на груди этого воина. Не дожидаясь его падения, сразу же развернулся к двум оставшимся. Но копейщик, которого я толкнул, уже валился на бок. Его глаз был пробит стрелой.

«Да кто ж это такой, любитель стрелять в голову?» — неожиданно разозлился я и отыскал глазами «снайпера». Тегын, стоящий на седле в окружении сражающихся аланов, которые защищали его от наскоков копейщиков, тем самым давая ему возможность спасти меня, выстрелил в спину пятого, который за мгновение до этого, бросив копье и щит, подался в бегство.

Но уже в следующую минуту на меня снова неслись маргушцы.

— Барр-а-а-а! — раздался тут со стороны крепостных стен долгожданный боевой клич римлян, от которого бегущие на меня пехотинцы враз остановились и растерянно развернулись.

Ко мне наконец пробился Угэ с оставшимися от сотни гуннами, которые сразу же взяли меня в охранное кольцо.

— Каган, прекрасный у тебя боевой конь, — сказал Угэ, передавая поводья.

Я вскочил в седло и увидел, что легионеры находятся всего в нескольких десятках метров от меня и уверенно продвигаются в мою сторону, легко уничтожая почти не сопротивляющихся маргушцев.

Со стороны города раздался низкий, грубый и режущий по нервам звук. Я посмотрел на стены. На них вместо парфянских лучников стояли легионеры. Среди римлян был десяток трубачей, которые и дули в свои инструменты по форме, похожей на букву «С». Заунывная мелодия труб подействовало на нервы не только мне. Маргушцы, увидев на стенах римлян, почти все стали разбегаться. Остались только гвардейцы правителя Маргуша, которые, перестроившись в каре, ощетинились копьями.

— Угэ, пошли человека к Батразду. Пусть не трогает маргушцев, а поможет Сакману, — сказал я начальнику своих телохранителей. — Ты все понял?

— Да, господин, — услышал я через пару секунд за спиной голос какого-то воина. Он помчался в сторону аланов, приготовившихся к атаке на оставшихся маргушцев.

Аланы исполняя приказ рванулись с места, обтекая как река остров, пехоту Маргуша и ударили в бок центра армии парфян.

— Похоже я спас тебе жизнь, скиф? — увидел я подходящего ко мне довольного Гая.

— Еще бы не много и тебе некого было бы спасать, — ответил я ему, делая вид, что недоволен. Гай сразу же помрачнел.

— Да шучу я. Что ты сразу обижаешься? — сказал я ему и продолжил. — Пошли человека с приказом, пусть пять когорт атакуют парфян на их левом фланге, а остальные окружат этих, — показал я саблей на каре гвардейцев Спалариса, — пошли к ним парламентера, пусть сдаются, взамен я им обещаю жизнь и свободу после окончания битвы. А сам расскажи, что так долго там возились.

— Легат, впереди дверь, она заперта, — сказал легионер, освещая факелом окованную бронзовыми листами дверь в конце подземного тоннеля.

Гай подошел к двери и попробовал сам толкнуть ее. Дверь даже не шелохнулась.

— Посвети, — сказал он. Гай снова осмотрел дверь, которая стояла на косяке, сделанной из массивных бревен, вставленных глубоко в камни, которые уходили вверх и по обе стороны от дверей.

— Будем ломать? — спросил легионер.

— Эту дверь без тарана не сломаешь. Да и могут услышать, и тогда нас перебьют по одному, пока мы будем выбираться отсюда.

— Что нам делать? Будем возвращаться?

— Нет, бой уже идет. Царь скифов нас послал сюда, чтобы через этот проход мы пробрались в город и открыли ворота, у которых идет сражение, а затем всеми нашими силами ударили в спину парфян. Если мы не сумеем этого сделать, то скифы проиграют сражение и уйдут обратно в степи, а нас оставят. И как думаешь, что сделают с нами парфяне?

— Но как мы проберемся? Дверь закрыта. Может парфяне увидели нас и заперли ее?

— Вряд ли. Тот землепашец хотел провести нас через этот проход в готовую ловушку. И если бы они увидели нас сейчас, то скорее всего оставили бы дверь открытой, дали нам возможность войти в город и потом перебили. Думаю, для этого много людей не надо. Пяток лучников и десяток копейщиков хватит, чтобы расправиться с нами по одному на выходе. Ну-ка посвети сюда еще раз, — попросил Гай.

— Похоже на каменную кладку в земле какого-то дома, — сказал легионер, освещая факелом каменную стену.

Гай вытащил из ножен гладиус и начал ковырять щели между камнями в стене. Через несколько минут он вытащил камень из стены.

— Вытаскивайте остальные, — сказал он стоящим сзади легионерам, — только осторожно. Смотрите, чтобы стена и потолок не обвалились.

Двое римлян быстро заработали кирками, которые наряду с оружием и доспехами входили в обязательную амуницию легионера.

— Да тише вы, — зашипел на них Гай.

Когда вытащили очередной камень, то с образовавшейся дыры подуло свежим воздухом. Легионеры заработали активнее и расчистили проход, в который протиснулся первый из них. По ту сторону было темно.

— Подайте факел, — попросил он, — легат, да это винный погреб!

— Луций, — снова зашипел Гай, — дверь открой!

— А, отсюда этой двери не открыть. Это другое помещение, — сказал Луций, осмотревшись, — там, вдали есть еще одна дверь.

— Ладно, деваться нам все равно некуда, все заходим сюда, — сказал Гай, втискиваясь в проделанную щель и дождавшись, пока погреб наполнится легионерами, направился к двери, которая находилась в дальнем конце помещения. Она легко поддалась. Гай осторожно выглянул из-за двери. По ту сторону было освещение, которое исходило из маленького оконца вверху, куда вела деревянная лестница.

Гай поднялся по лестнице, слева снова была дверь, через щели в которой проникали лучи света. Он подошел к окошку.

— Вот ворота, — сказала Гай тихо, подзывая легионеров, — стражи только около полусотни.

— Еще вон там есть, — показал пальцем Луций на лучников, расположившихся на башнях и меж бойниц над воротами.

— Ты с двумя десятками деканов[22] Тита и Спурия уберешь тех лучников, — сказал Гай Луцию и продолжил, — Квинт, Нумерий, вы со своими десятками прикроете меня, пока я с остальными ребятами не разберусь со стражей и не открою ворота. И смотрите, чтобы никто не смог уйти. Кыран, ты со своими гуннами прикроешь Луция.

— А если нас услышат и поднимут шум? — выразил сомнение Луций. — До них отсюда только сто шагов.

— А что делать? Придется рискнуть. Времени уж совсем нет. Сражение в разгаре, судя по шуму. Может и не услышат нас. Ну все, выходим, — закончил Гай.

Римляне, открыв дверь, выбегали из помещения и сразу же занимали свои места в строю. Сорок легионеров во главе с Гаем почти мгновенно выстроившись, пробежав несколько метров и метнув пилумы в ничего не подозревающих стражников, в следующие несколько секунд уже дрались в рукопашном бою. Десятки Тита и Спурия, минуя с двух сторон рубящихся, забегали в проемы башни на лестницы, ведущие наверх. Кыран с десятком гуннов, заняв позиции позади всех легионеров, начал расстреливать стражников на стенах и башнях.

Через несколько минут все было кончено. Легионеры Квинта и Нумерия перебили оставшихся стражников, пытавшихся спастись, убегая в разные стороны.

Ворота широко распахнулись. Гай стал внимательно прислушиваться.

— Вроде все в порядке. Нас никто не заметил, — сказал он спустившемуся с башни Луцию, — как там у вас было?

— Да все было бы хорошо, если бы не они, — и на вопросительный взгляд Гая продолжил, — пока мы добрались наверх, эти не знающие промаха скифы, перебили всех стражников, а их там было тридцать.

— А мы еще отказывались, не хотели их брать. Хорошо царь скифов настоял. Эти скифы прирожденные воины. Будь тогда у Красса хотя бы тысяча таких, все могло бы закончиться в той злополучной битве совсем наоборот.

— Да уж, пусть избавят боги Рима, от войны с этими варварами. Они могут погубить нашу цивилизацию.

— Рано или поздно Риму придется иметь с ними дело, — задумчиво ответил Луцию Гай. Новый царь скифов очень энергичен и, если его не отравят шпионы страны Серес, он почти наверняка скоро сможет объединить все кочевые племена от океана, который находится в тысячах миль отсюда на восток, и до скифов, обитающих у северных берегов Понта Эвксинского[23]. А это почти у самых наших границ.

— Хм, даже если он сможет объединить такое количество племен, то контролировать огромную территорию без постоянных опорных пунктов он будет не в состоянии. Насколько я знаю, таких у скифов единицы.

— В этом и спасение всех цивилизаций. Боги, наградив с лихвой скифов воинскими талантами, храбростью, силой и выносливостью, дали им чрезмерное свободолюбие, честолюбие и чванливость по отношению друг другу. Почти каждый кочевник, став вождем даже самого захудалого племени, начинает мнить себя более великим, чем другие, начинает завидовать более удачливому соседу и при удобном случае не упускает возможностей напасть на него и ограбить. Такие, могут признать власть над собой только поистине великого вождя. А молодой царь скифов именно такой. Поэтому почти все они охотно повинуются ему. Еще ему покровительствует сам Юпитер, называемый скифами Тенгри. В это верят кочевники и даже я, — закончил Гай.

— Легат, поздравляю тебя с удачей, — сказал вбежавший в ворота центурион в доспехах высшего командного состава легиона. За ним следовали, сохраняя строй, когорты легионов.

— Настоящая удача нас ждет еще впереди. Нужно скорее пройти на ту сторону города. Сколько ты привел с собой, Самнит?

— Я оставил в лагере только три когорты, как ты и приказал. Остальные девять здесь.

— Надо разделиться, а то мы через эти узкие улочки будем до вечера идти к северным воротам, — сказал Гай.

Шесть тысяч легионеров, разделившись на три части, вышли к стене, под которой шло основное сражение между парфянами и армией гуннов. Гай, увидев на стенах лучников, стреляющих по другую сторону, крикнул:

— Фурий, Луций, вы со своими когортами на стены, пока лучники парфян нас не заметили. Остальные за мной на ворота и вон из города.

— На этом все, царь. Остальное ты знаешь, — закончил свой рассказ, улыбаясь Гай.

Я посмотрел в сторону идущего сражения. Как и ожидалось, аланы и римляне легко смяли центр парфянской армии, которая через мгновение превратилась в тысячи бегущих в панике людей. В след за центром, левое крыло парфян тоже стало отступать. Но в отличие от центра, преимущественно состоящего из пехоты, конных парфян догнать было тяжелее. Кочевники, не отвлекаясь на бегущую парфянскую конницу, занялись уничтожением пехоты.

— Царь, — обратился ко мне Гай после того, как к нему подошли несколько центурионов и безоружных воинов в доспехах парфян, — командующий парфянской армией Сурена и наместник Маргианы Вонон просят принять их.

Я повернул коня к парфянам и, посмотрев на них, сказал:

— Ну, и что же я хочу?

Парфяне, переглянувшись, склонились в глубоком поклоне.

«Да-а-а, быстро я свыкся с безграничной властью» — подумав это, я сказал:

— Ну, что застыли? Говорите, что хотели.

— О, владыка, мы не смеем хотеть, но восхваляем твою непревзойденную воинскую мудрость, благодаря которой гунны одержали сегодня, несомненно, великую победу. Но сжалься, прояви не менее великую милость, чем твоя победа, и пощади моих воинов. Клянусь Ахура Маздой и священными духами предков, я и эти воины еще верно послужим тебе в завоеванном тобой Маргуше.

— Угэ, пошли людей, пусть прекращают добивать дахов и стягиваются все сюда.

— Как зовут тебя, ага?

— Мое имя Сурена и я был командующим этой армией, — снова склонился в поклоне он.

Я посмотрел на него. Парфянцу на вид было лет тридцать.

— Не сын ли ты Сурены, который разбил и взял в плен этих римлян четырнадцать лет назад?

Сурена снова склонившись передо мной сказал:

— Да, мой владыка.

— А это кто? — Показал я рукой на второго парфянца.

— Я сатрап Маргианы Вонон, — ответил он.

— А где Спаларис? Его гвардия уже давно сложила оружие.

— Он погиб, — ответил мне Вонон, — римляне сразили его.

— М-мм, жаль. Ну да ладно, мне не нужна ваша Маргиана и ты остаешься ее хозяином. Так что принимайте гостей, и я хочу воспользоваться вашим гостеприимством и выпросить у вас кое-что.

Сурена и Вонон недоуменно переглянулись. Вонон более искушенный придворный сановник и политик, чем Сурена (все-таки был больше воином, чем дипломатом), сказал первым:

— Мы рады приветствовать повелителя гуннов и властелина Турана, друга и верного союзника царя дахов и Великой Персии Фраата IV.

— Вождь! Парман с остатками армии укрылись в Самарканде, — сообщил воин в желтом плаще, накинутом поверх золоченных доспехов.

Буюк, продолжая мрачно наблюдать за боем нескольких тысяч гуннов и канглы с девятью туменами, объединенной армии хорезмийцев и саков, махнул рукой стоящему рядом лучнику, который вскинул лук и пустил в небо горящую стрелу. В следующее мгновение все войско кочевников, повернувшись почти одновременно, вышло из боя и поскакало по направлению к городу.

Войско хорезмийцев остановилось и не преследовало отступающих. На это и надеялся Буюк, когда он с командирами армии согдийцев поняв, что сражение с двукратно превосходящей армией врага проиграно, решили вывести основные силы из боя, а кочевников оставить прикрывать их отход. Буюк надеялся, что командующим армией хорезмийцев должен быть опытный воин, прошедший десятки, если не сотни, стычек и битв с не прекращающими свои набеги кочевниками. И такой военачальник, прекрасно осведомленный о тактике кочевников ложного отступления для заманивания сил врага в ловушку, должен был побояться продолжать преследование отступающих воинов.

Буюк, уже направляясь в Самарканд в сопровождении посыльного согдийца и лучника, увидел, как от основной армии кочевников отделилось несколько сотен гуннов и, не сбавляя темпа, направились на северо-восток.

«Лошан наконец решился предать Богра, но у парня хватило достоинства дождаться окончания битвы», — ухмыльнулся про себя Буюк и, хлестнув коня камчой, ускорил его бег.

— Где Праман? — спросил Буюк у командира стражи западных ворот, в арку которых он въехал.

— В своих покоях, господин, — ответил он.

— Хоше, передай тысячникам и сотникам, чтобы они собрались в тронном зале дворца, — приказал он лучнику гунну и галопом направил своего коня по широкой улице в сторону центра города, сбивая по пути не успевших увернуться перепуганных самаркандцев. Воин в желтом плаще, не отставая, следовал за ним.

Буюк соскочил с коня у огромных парадных дверей дворца и, пробегая мимо стражи, которые едва успели открыть перед ним двери, почти рыча, спросил у них:

— Где покои Пармана?

— На верхнем ярусе правого крыла, — заикаясь, ответил стражник уже в спину спешащего вождя усуней.

При приближении Буюка два здоровенных стражника в полных доспехах гвардии царя Согдианы, у дверей спальни Пармана, скрестили копья перед ним.

Буюк, не останавливаясь, молча приблизился к ним и, правой рукой рванув одного стражника за копье к себе, встретил его левым локтем в скулу. Не успел первый упасть, Буюк припечатал затылком к стене второго стражника с такой силой, что тот тоже рухнул под его ноги.

Буюк пнул освободившуюся дверь, которая от силы удара слетела с петель, и вошел с криком:

— Парма-а-ан! Где Фарух? Где был Фарух со своими воинами? Почему они…

— Тш-ш, — услышал Буюк из дальнего конца огромной комнаты, в которой от потолка до пола свисали гобелены. А затем оттуда донеслось тихое подвывание.

Буюк быстрыми шагами направился в сторону звука и, резким движением руки сорвав гобелен и отбросив его в сторону, увидел сидящего на полу спиной к нему Пармана.

— Парман! — снова крикнул Буюк встав перед ним.

— Тш-ш! — ответил он, приставив указательный палец к своим губам, и посмотрел на Буюка безумными глазами. На коленях царя Согдианы лежала отрубленная голова Фаруха…

— Да-а, жаль Пармана, — сказал я Ужасу, слушая его рассказ о своем пребывании в Согдиане, — старик видимо сошел с ума от горя, потеряв последнего своего племянника. После него род Селеквидов исчезнет.

— Угу, — ответил задумчиво Буюк, — не знаю, что может страшнее полного угасания рода.

— А как убили Фаруха?

— Не знаю. Знаю только, что его отряд, состоял из лучших воинов Согда. Они должны были атаковать тыл армии Фарасмана. Но мы не знали, что Ишкаш присоединился к ним. Он со своими саками перехватил Фаруха и уничтожил весь его тумен. Если бы не тысяча конников во главе с Андромахом, который опоздав на сборы, спешил на битву, Ишкаш ударил бы нам в спину. Но Андромах его задержал и успел предупредить нас. Это спасло армию Согда от полного уничтожения. Голову Фаруха Ишкаш послал Парману сразу же, надеясь, что тот в ярости выведет оставшийся гарнизон из Самарканда в бой. Но духи предков уберегли нас от этого. Они отняли у него разум.

— Он совсем плох? — спросил я, сожалея о том, что потерял надежного союзника в Согдиане.

— Ему стало хуже после похорон Фаруха. Он перестал разговаривать, ничего не ест, уставится в одну точку и смотрит на нее весь день, пока слуги не уложат его спать. Когда я уезжал, он уже не мог встать без посторонней помощи. Думаю, что долго он так не проживет.

— Как ты считаешь, кто станет следующим царем Согда?

— Претендентов не много. Ишкаш позаботился об этом, когда правил этой страной. Но самый достойный из оставшихся — это Андромах.

— Андромах, Андромах, Андромах, — повторил я вслух, вспоминая где я слышал это имя. — Он грек?

— Он из древнего и знатного рода Согда, — пропустил мимо ушей не знакомое ему слово «грек», — прибыл вместе со мной, хочет, чтобы ты помог ему сесть на трон Согда и удержать его, — закончил, улыбаясь Ужас.

— Так что же ты мне сразу не сказал, зови его, — сказал обрадовано я. — Мне без разницы кто будет на троне Согдианы, благодарные Селеквиды или этот грек, главное, чтобы царь понимал, что полностью зависит от меня и от моей доброй воли.

— Я так и думал, племянник, — и повернувшись к двери юрты крикнул, — Угэ, заводи согдийца.

Почти сразу же в юрту вошел высокий и крепкий европеец на вид не старше двадцати лет. На голове был надет золотой обруч, из-под которого волнами падали на плечи густые светлые волосы. Одет он был в простую шерстяную рубаху и кожаные штаны кочевника. На плечи накинут желтый плащ.

«Вспомнил! — сказал про себя я. — Вспомнил откуда я слышал имя Андромах».

Андромах, войдя в юрту, встав передо мной на колени, сказал:

— Приветствую тебя, великий хан и спаситель Согдианы! Прими мою покорность и преданность и разреши представиться. Я, Андромах, потомок…

— Встань, Андромах, — перебил его я, — не подобает потомку Андромаха, который был другом и верным полководцем самого Александра Македонского, стоять на коленях, — и указал рукой, приглашая сесть слева от меня.

Подождав пока Андромах расположится рядом со мной и уложит свой длинный плащ, который мешал ему нормально сесть, я продолжил:

— Прими и ты мою признательность. Ведь благодаря твоей отваге спасены тысячи моих воинов, и сейчас их жены и дети радуются им и возносят хвалу Тенгри, пославшему им тебя и тысячу славных героев под твоим командованием. Ты славный потомок великого Андромаха, геройски погибшего в этих степях три сотни лет назад.

Я с удовольствием наблюдал, как раскрылся от удивления рот Андромаха. Ужас уже привык к тому, что я проявляю знание в самых сокровенных человеческих тайнах, но напрочь забыл о многих самых обычных вещах, с которыми любой кочевник сталкивается ежедневно, начиная с того, как определять по солнцу и звездам время суток, и заканчивая изготовлением стрел и правильным натягиванием тетивы на лук. Всему этому Ужас учил меня заново.

— И ты достоин носить плащ гетайра Александра, — продолжил я, посмотрев на его плащ, и, не давая ему задать уже ставший привычным для меня в таких случаях вопрос, сказал:

— Ты хочешь спросить откуда я все это знаю?

— Да, мой господин, ведь о том, что мой предок Андромах был другом Александра Великого я знал. Но больше никто не знал об этом. Это было нашей семейной легендой. О том, что он погиб в этих степях и то, что такие плащи носили гетайры не знал даже я. Я видел как мой отец, мой дед носили желтые плащи. Я считал это странным отличительным знаком нашей семьи. Теперь я понимаю, почему они в день моего совершеннолетия надели на меня плащ с таким цветом. Хотя даже они считали это просто древней традицией нашего рода.

— Наверняка ты слышал о том, что я могу видеть будущее и знаю многое из прошлого?

— Да, мой господин, — ответил он, — но я считал это обычным людским вымыслом. Сейчас я понял, что ошибался.

— Так что ты от меня хочешь, что явился в мою ставку столь далеко от Самарканда?

— Великий хан, царь Парман серьезно болен и может скоро умереть, — ответил он просто, без обычных восточных велеречивых речей о том, как ему скорбно, что его господин болен и что без него все жители Согдианы останутся, как овцы без пастуха, ну и тому подобное, — если уже не умер, пока я был в пути и нахожусь здесь. После гибели Фаруха в Согдиане не осталось законных претендентов на трон и страну может охватить гражданская война за власть. Хуже того, что в Согдиане есть сторонники того, что бы принять власть царя страны Куш — Герая.

— Война за власть в стране возможна, — сказал Ужас, — но после отступления Фарасмана и его армии обратно в Хорезм Ишкаш бежал на юг. Мы преследовали его, но на границе нас встретила армия тохаров во главе с их ханом Гераем. Я беседовал с ним. Затем он принял меня как гостя и, как положено среди степняков, устроил в честь моего прибытия застолье с участием всех моих воинов и знатных тохаров. Из разговора с ним и другими тохарами я понял, что он не будет воевать с нами за Согдиану и отдает право властвовать в этой стране тебе, — кивнул в мою строну Ужас и, не обращая внимание на то, как вспыхнуло белое лицо Андромаха, продолжил. — По крайне пока каганом в этих степях являешься ты. Еще я узнал, что они пропустили Ишкаша с остатками саков в Индию, к своему родственнику и хану саков Индии Маваку. Обратно в Согдиану они пропускать его не будут, да и не захочет больше Ишкаш искушать судьбу.

— Ну, что скажешь, Андромах? — я вопросительно посмотрел на него.

Потомок гетайра, снова встав на колени и склонившись передо мной, сказал:

— Я и народ Согдианы полностью в твоей власти, и мы покорны тебе и своей судьбе.

Бестактность Ужаса сразу же и окончательно расставило все по своим местам…

— Что скажешь, Буюк? — спросил я у него, смотря в след уезжающему в Согдиану в окружении двух тысяч воинов кочевников Андромаху.

— Ему хватит этих воинов, чтобы захватить власть в Согдиане после смерти Пармана…

— Да это понятно, — перебил я его, — думаю, что власть он захватил бы и без нашей помощи. Но эти воины послужат ему подтверждением, что он находится под покровительством гуннов как для хана тохаров Герая, так и для других претендентов на трон Согдианы. Я хотел спросить тебя о другом. Надолго ли хватит его верности?

— Знаешь, Богра, человек такая тварь, что почти никогда не довольствуется тем, что у него есть и всегда хочет большего. Ни он, ни его предки никогда не были властителями. Думаю, что после того, как он укрепит свою власть в Согдиане, его начнет тяготить твое покровительство, и он попытается избавиться от нее. Но он все же умен и понимает, что сейчас без тебя погибнет, если не от рук согдийцев, желающих основать новую династию, то его разорвут хищники Герай или Артава. Поэтому он исправно будет платить тебе запрошенную тобою дань и выполнять все твои требования.

И Ужас, немного помолчав, добавил:

— За эти шесть лун, прошедших после гибели твоих родителей, гунны возвращаются к своему величию, как это было во времена твоего великого предка кагана Моде. Сейчас вся Азия наблюдает за тобой. Хань, дахи, сарматы тохары, Хорезм, Согд и даже саки Индии сейчас страшатся тебя. И это меня пугает, племянник. Я боюсь за тебя. У нас стало слишком много врагов.

Мне стало как-то неловко и, перебив его, перевел разговор на другую тему:

— Как думаешь, куда делся Лошан?

— Тут и думать нечего, он ушел сначала к усуням, а затем к Кокану. Такому подарку Кокан точно обрадовался. Ведь Лошан внук хана народа сяньби Холяна и его приход к нему укрепит союз между племенами кочующих к востоку от Алтая, а значит усилит власть Кокана над оставшимися у него гуннами и другими племенами кочевников.

— Кокан становится опасен для нас, несмотря на то, что его покинули и перекочевали ко мне многие роды гуннов, — ответил я ему.

— Да он становится опасней, но реальной угрозы от него я сейчас не вижу. Кстати, ты наконец решился? Хан Баджанак в ярости от того, что ты медлишь с походом на усуней Шимыра.

— Едем в Тараз. Завтра соберем совет вождей и думаю не позднее чем через семь дней выступим на усуней. Да, кстати, Буюк, как смотришь на то, чтобы стать кунбеком усуней?

В ответ Ужас как-то мрачно посмотрел на меня.

Я вернулся с инспекцией в Тараз посмотреть, как уже во второй раз отстраивается этот город, которому нет и трех лет, но который уже был разрушен дважды. В этот раз я поручил Гаю и его римлянам строить по новому, по начертанному лично мной «генплану».

— Ave рrinceps, — приветствовал меня Гай у почти достроенных главных ворот.

— И ты не болей, консул, — ответил я ему, спрыгивая с коня, — как успехи?

— Не плохо. Внутреннюю стену, как видишь, почти отстроили, она как ты и приказал, стала шире и выше. Внешнюю стену и центральную цитадель отстроим к следующей осени. Жаль, что каменоломни далековато находятся. Почти двадцать миль приходится тащить глыбы. А их еще обтесать, подогнать надо. Вот если бы разрешил разобрать крепость, построенную Александром, дело бы гораздо быстрее пошло.

— Ты знаешь поговорку: «Мир боится времени, а время боится пирамид»?

— Нет, — ответил римлянин, задумавшись.

А, ну да, эту пословицу вроде арабы придумали после того, как обосновались в Египте. А до завоевания арабами Египта еще как минимум семьсот лет. Если, конечно, теперь будет это завоевание. Но вслух сказал:

— Нельзя разбирать этот памятник. Он подобно пирамидам простоит еще тысячи лет. Да и крепость эта небольшая, камней хватит разве что только на четверть внешней стены.

— Нельзя, так нельзя, — пожал плечами Гай. — А как быть с поселением для двух тысяч оружейников и кузнецов?

— А что там такое?

— По твоему приказу их мастерские поставили на восточной стороне Таласа, а там нет укреплений, и они обеспокоены возможным нападением армии Сереса и подвластным им скифам.

«Ну, совсем обнаглели, они же военнопленные», — подумал я. А вслух сказал:

— Что, права качают о своей безопасности?

— Я не совсем понял, что значит «права качают», но ты же сам приказал следить за их разговорами, знать чего хотят и даже о чем они думают.

Я передал уздечку подскочившему ко мне Угэ и вошел под арку будущих ворот, осматривая их. Стены арки построены из огромных плотно подогнанных друг к другу каменных блоков.

— И что же они думают? — спросил я у него. Я прошел арку, насчитав в ширине одиннадцать шагов.

— Все думают, что ты собираешься воевать со своим дядей Коканом. И пока ты будешь в походе, солдаты Серес снова нападут на город и снова разрушат его, как это случилось, когда ты совершал набеги в Парфию и Хорезм.

— С чего это они взяли, что я собираюсь воевать с Коканом?

— Но ведь ты же поклялся Юпитером своей покойной бабке Тураки, что отомстишь за смерть ее сына и своего отца. Все скифы об этом говорят.

— Мне, кажется, ты тоже обеспокоен этим?

— Да, принцепс. В прошлый раз, защищая этот город, погибло тысяча моих легионеров, и я не хочу, чтобы напрасно погибло еще восемь. Прости, но ты сам приказал говорить тебе только правду, ничего не скрывая обо всем, что я думаю, — закончил он после того как я резко к нему повернулся.

— Мне очень жаль. Но смерть их была не напрасной. Благодаря мужеству этих воинов спаслось большинство жителей этого города. А остальные легионеры разве не воины или не знали, что могут погибнуть?

— Я не об этом. Не надо думать, что мы струсили! — вспыхнул Гай, — Но если мы полноправные граждане этой сраны, то имеем право знать, что может ждать нас в будущем для того, чтобы мы смогли подготовиться.

— Я совсем не думал обвинять вас в трусости. Это будет очень сложно после тех сражений, в которых именно вы помогли одержать победу. Но и ты не думай, что я хочу что-то скрыть от тебя и от моих легионеров. Завтра после восхода солнца будет военный совет, и ты с командирами когорт должен будешь присутствовать там. А теперь покажи мне город и где мой братишка? — сказал я с деланным раздражением.

— Вон он, — показал Гай пальцем в сторону одной из ближайших башен, — с самого начала твоего приезда ждет, пока ты соизволишь вспомнить про него.

— Коке, коке! — обрадованно закричал Тегын после того, как увидел, что я смотрю в его сторону.

Я помахал ему рукой, давая ему понять, что он может спуститься и присоединиться к нам.

— Ну, пойдем, посмотрим, что там у наших оружейников, — сказал я Гаю.

Мы прошли через строящийся город, в котором повсюду вели свои работы строители из числа легионеров, маргушсцев, хорезмийцев и небольшого числа кочевников, которых я специально приставил обучаться к римлянам и пленным профессиональным строителям. Затем вышли к берегу Таласа, через который был проложен деревянный мост.

Идя по мосту, я почувствовал его прочность.

— Мост довольно прочный, — угадав мои мысли, сообщил Гай, — следующим летом начнем строить каменный.

— Это хорошо. А для защиты поселения оружейников необходимо вокруг хотя бы временные укрепления построить, — ответил я, увидев, насколько большой стала «промышленная часть» будущего города. Во все три стороны на несколько сот метров от меня аккуратными прямоугольниками были поставлены оружейные мастерские и жилые помещения для мастеров. Над «промзоной» стоял непрекращающийся звон сотен молотов и густой дым от доменных печей.

«Не зря я перенес промзону на другую сторону реки», — подумал я после того, как у меня запершило в горле от дыма.

— А где Кусэк? — спросил я у Гая.

— А вон он, уже спешит к тебе.

— Ну, наконец-то! Каган соизволил посмотреть, что для него мы приготовили, — выкрикнул главный оружейник еще на подходе.

Я направился навстречу к нему и, приблизившись вплотную, сказал:

— Рад, что ты выжил, Кусэк, и смог вывести своих людей.

— Это благодаря его храбрым воинам, — ответил он, посмотрев на Гая, — мы смогли выйти из города. Да и многие другие жители смогли выжить благодаря им. Жаль, что Тураки-хатун не было в это время в городе, и она попала под копыта коней усуней.

Я промолчал в ответ на соболезнования Кусека. Честно сказать, я и не знал: радоваться мне или нет. Никто во всей степи кроме нее (если не считать Сакмана, но он решил, как и многие другие кочевники, что в теле Богра поселился дух Моде) не знал, что в теле кагана Богра живет дух, вернее сознание совершенно другого человека. Ее смерть избавила меня от лишних опасений. Но с другой стороны, Тураки-хатун была очень умной женщиной и пользовалась огромным уважением, как рядовых степняков, так и их вождей и старейшин. С ее смертью я лишался немаловажной части влияния на вождей канглы.

— Каган, — осторожно прикоснулся ко мне Кусек, приняв мое молчание за скорбь, — прости, но я хотел быстрее показать тебе заказанное тобой оружие.

— Ты куда-то торопишься? — удивился я, все-таки я был каганом, а он простым оружейником, хотя мастера кузнецы пользовались в степи большим уважением и были по социальной лестнице на уровне старейшин аулов или даже армейских сотников.

— У меня сын болен, я должен его отнести до заката к святому целителю. Если не успею, он закроется в своей пещере и уже не впустит меня.

— Что за пещера? — резко спросил я у него, услышав про пещеру святого, в голове сразу же начали складываться параллели.

Кусэк, удивленный моей реакцией, но подумав, что я рассержен, ответил:

— Каган, уже готовы почти две тысячи заказанных тобой доспехов и пять тысяч палашей новой формы…

— Ладно, показывай, — перебил я его.

Мы прошли почти в центр «промышленной части» города, где мастера продемонстрировали мне сабли и доспехи. Они получились не хуже, а может даже и лучше тех, которые они выковали в первый раз. Все-таки руку набили.

— Что думаешь об этом, — спросил я у Гая и у Угэ, показывая на несколько «моделей», продемонстрировавших нам «рыцарские доспехи», садясь и сходя с лошадей, которые также были защищены железом. «Рыцари» помахали саблями, имитируя бой, разрушая мнение многих людей моего времени о том, что средневековый рыцарь, упав, не может подняться без посторонней помощи, не говоря уж о том, чтобы самостоятельно сеть на лошадь.

— Уверен, что даже парфянские катафрактарии не выдержат удара конницы, защищенной такими доспехами, — ответил Гай с восхищением.

— А ты что думаешь, Угэ?

Угэ, сняв с головы бронзовый шлем, посмотрев на солнце, которое несмотря на то, что был октябрьский день, сильно пекло, и демонстративно вытерев пот со лба, наконец, ответил:

— Я думаю, что летом воины сварятся, как мясо баранов, в этих казанах, — и, немного помолчав, добавил, — мы в таких доспехах потеряем свое преимущество в скорости и ханьцы, легко нас догнав, могут перебить всех.

Я взглянул на него. Угэ смотрел в сторону, как будто не сомневался в идее своего кагана. Хотя его, как кочевника, можно было понять. Для любого степняка панцирь и шлем служили лишь дополнением к мастерству и умению воина. Легкие доспехи кочевников предназначались лишь для защиты от случайных ударов и не мешали быстро двигаться в бою. Одновременно с этим необходимо было использовать и лук, и палаш, и копье, и при этом еще управлять лошадью. Поэтому его недоверие к этому странному для него тяжелому защитному снаряжению было вполне понятно. Но он не знал того, что знал я о рыцарях крестоносцах и их войнах в жарком климате Ближнего Востока и Египта с потомками гуннов сельджуками и мамлюками.

— Ты сомневаешься? Думаешь, что воины, защищенные этими доспехами, станут легкой добычей?

— Я не сомневаюсь ни в тебе, ни в твоих решениях, великий хан. Тем более все, что ты задумывал до сих пор заканчивалось победой. Но ты спросил мое мнение. И я ответил правдиво.

— Ладно, — сказал я ему, — скоро ты увидишь, что был не прав.

Угэ склонился в поклоне, приложив правый кулак к сердцу.

Я отвернулся от него и увидел Тегына, который в нерешительности стоял в трех шагах от меня. Я позвал его. Он бросился ко мне, крепко обняв, и проговорил:

— Коке, я сильно соскучился.

— А ты где бегал, я ведь тебя давно позвал, еще на том берегу.

— Он нас еще перед мостом догнал, — ответил вместо него Гай, — вился все время возле тебя, не решаясь отвлечь.

«Вот же блин, все время забываю о нем».

— Как твои успехи в изучении языка римлян? — спросил я у него.

— Спроси у моего учителя, — ответил мне Тегын.

Я посмотрел на Гая, который улыбнувшись, сказал:

— Он очень способный ученик, через два-три месяца будет говорить лучше тебя, и совсем скоро не хуже любого римлянина.

— Ты обучи его всему, что знаешь. Расскажи историю Рима, расскажи о демократии и управлении Римской Республикой. Знаешь, у меня есть еще одна мысль насчет тебя, но об этом потом, — сказав это Гаю, я снова повернулся к Кусэку:

— Кода будут готовы десять тысяч комплектов защитного вооружения?

— К зиме будет сделано, каган, и тридцать тысяч новых палашей, выкованных по твоему образцу.

— Хорошо, можешь идти.

Кусэк, коротко поклонившись, вскочил на рядом стоящего коня, приготовленного одним из его подмастерьев и, рванув с места в карьер, ускакал в сторону реки.

— Что это за пещера со святым целителем и где она находится? — спросил я у Угэ.

— В двух фарсангах[24] выше по реке, прямо на ее берегу есть плоская на вершине скала. У подножия этой скалы в пещере живет шаман. Вот туда и поехал Кусэк. Сын у него очень болен, кашляет кровью. Говорят, что этот шаман может вылечить его. Но лечит он не всех, некоторых даже не впускает в пещеру. А кто и пытается зайти к нему самовольно, то начинает болеть и вскоре сам умирает без причины. Странно, что ты не слышал о нем. Даже вон, римляне лечатся у него.

Я посмотрел на Гая. Тот утвердительно покивав, сказал:

— Да, многие легионеры, узнав про целителя, лечили разные болезни и раны у него. Никому из римлян он не отказал. И все исцелились. Многие из них должны были умереть, но не только выжили, а готовы хоть сейчас идти в бой. Я видел у одного легионера руку, полностью пораженную гангреной после ранения в битве у Маргуша. Он не хотел, что бы ее отрезали, отказывался жить без руки. Еще бы день, два и он умер бы. Мы решили отнести его к этому целителю. И он не только вырвал его душу из подземного царства Плутона, но и исцелил ему руку. Я такого никогда не видел за все три с половиной десятка лет службы в легионах.

— И давно он здесь живет?

— Говорят, что, когда канглы пришли в эти степи, отобрав их у саков, шаман уже жил в этой пещере, — ответил мне Угэ.

«Ого, это почти двести лет, — подумал я, — похоже на фантастику. Хотя мое путешествие в прошлое тоже ведь ординарным событием не назовёшь. Надо бы завтра после того, как проведу этот совет вождей, съездить к нему, может, что узнаю, и вдруг получится вернуться домой, в мое время…» — и меня от этой мысли аж начало трясти.

— Еду к шаману! — сказал я и, вскочив на своего коня, ударом камчи отправил его в сторону реки. Угэ с полусотней моих телохранителей хотели направится за мной, но я взмахом руки приказал им остаться.

Я ехал вдоль реки. Талас был шире той реки, которая была в моем времени. Я уже проехал знакомую скалу, возвышавшуюся на другой стороне берега, и теперь искал переправу на ту сторону реки. Проехав еще несколько километров выше, я, наконец, нашел камень с начерченными на них рунами, указывающих на то, что в этом месте находится брод. Конь уверенно вошел в реку и быстро, брызгая водой, проскакал на другой берег.

Пещера также, как и в моем времени, находилась у подножия скалы, но вход в нее тоже был шире. Я сошел с коня и направился к входу. Рядом стояла лошадь, на которой уехал Кусэк. Я уже подходил к пещере, как из нее выбежал Кусэк. В руках он держал завернутого в одеяло ребенка. Увидев меня, он от удивления или возбуждения дрожащим голосом сказал:

— Каган, он исцелил моего сына, прости, но мне надо ехать, — и, даже не дождавшись моего ответа, вскочил на коня и ускакал по направлению к городу.

Я посмотрел ему вслед и, повернувшись к пещере, остановился у его входа, не решаясь войти. У меня возникло такое ощущение, что через меня пропускают волны тока или энергии, которые я ощущал еще в моем времени, стоя на вершине этой скалы, но тогда это ощущение было заметно слабее, чем сейчас.

— Ну, что встал? Долго мне тебя еще ждать, Жангир? — услышал я хриплый голос из пещеры, от чего у меня внутри все похолодело и возникло спонтанное желание бежать отсюда.

— Да не бойся ты, заходи, — снова проскрипело из пещеры уже с ноткой раздражения.

Я, больше повинуясь голосу, чем осознанно, шагнул под своды пещеры и, пройдя метров три, оказался в небольшом зале, тускло освещаемом маслеными лампами. На стенах пещеры вперемешку висели шкуры, сушеные травы, на земле у стен лежали какие-то мешки и оружие. В центре зала горел костер, дым от которого почему-то уносило дальше в глубину пещеры.

«Это пещера не такая, в которую я заходил в моем времени», — начал припоминать я.

— Совершенно верно, не такая, но та же — услышал я скрип, а затем увидел его источник.

Из темноты вышел сгорбленный старик, одетый в обычные для кочевника кожаную рубаху, штаны и сапоги. На голову был надет остроконечный войлочный колпак. На вид старик был настолько стар, что определить его возраст я не смог. Как сказал Угэ, когда канглы пришли в эти степи, шаман уже жил здесь. Наверное, так и должен выглядеть человек, который прожил больше двухсот лет.

— Просто за тысячи лет пыль и земля, занесенная сюда ветром, уменьшили пещеру, — продолжил он приближаясь ко мне.

— Как ты узнал мое имя? — до меня не сразу дошло, что он читает мои мысли.

— Ну-у, настоящий провидец в отличие от тебя это я, — ответил он с усмешкой, — я видел, как ты входил в эту пещеру в грядущем, через две тысячи пятьдесят четыре года. Твое тело так и лежит во-о-он там, — показал он пальцем после того как швырнул в костер каким-то порошком. После чего от костра пошел густой дым сразу же заполнивший всю пещеру. Там, куда указал шаман, я сквозь дым увидел на земле вдоль стены лежащего и свернувшегося калачиком человека, в котором я сразу же узнал себя.

— За все это время, которое я здесь нахожусь, меня так никто и не нашел? — мне как-то стало очень жалко себя, то есть мое бывшее тело, так беспомощно лежащее на голой земле пещеры.

— То время, из которого пришел твой дух, еще не наступило, поэтому тебя там нет, это только грядущее, которое теперь не наступит никогда.

— Что-то я ничего не понял. А как ты смог тогда показать мне эту картинку?

— Это уже было. Твой дух был перенесен, и ты появился здесь в образе сына кагана. До твоего появления я четко предвидел все, но ты изменил будущее. И теперь, если я пожелаю снова узнать, что нас ждет, я не смогу. Я вижу, но вижу уже множество возможных вариантов будущего, и все они перемешались.

— Все равно не понял. Если я изменил будущее, то как же ты смог увидеть, как я вошел в эту пещеру, и почему ты тогда сказал, что я, то есть мое тело, еще там?

— Я это сказал, насмехаясь над тобой, а видел я тебя еще до того, как ты начал менять будущее.

— Получается, что ты сохранил это будущее как видеозапись и теперь можешь показывать в любое время, — сказал я, совершенно забыв, что до изобретения магнитных носителей еще две тысячи лет. Но, к моему очередному удивлению, он просто кивнул и сказал:

— Я запомнил и теперь могу по желанию показать в любое время, но только здесь, в этой пещере.

— Ладно, эти временные парадоксы все равно не разберешь, — сказал я, присев на большой мешок, прислоненный к стене пещеры, — но скажи, как я попал сюда?

— Понимаешь, еще до того как твой дух перенесся сюда, что-то стало происходить в этой пещере. Ты чувствуешь, как живая сила проходят через тебя? Так вот эта сила взбесилась, и я увидел, как твой дух появился и поселился в теле Богра, после того как его дух покинул его тело. Такое за триста лет моего пребывания здесь произошло впервые!

— А ты можешь сделать так, чтобы мое сознание снова оказалось в моем теле и в моем времени? — спросил я с начинающим меня охватывать сильным волнением.

— Могу, — ответил он с усмешкой и дальше спросил с интересом, — а меня там не было? Мне интересно, сколько я еще могу прожить. Ведь то, каким ты меня видишь сейчас, я был и триста лет назад. Я уже тогда прожил почти девяносто.

— А ты разве не интересовался своим будущим? — спросил я.

Шаман вздохнув, произнес:

— Мое будущее для меня закрыто.

— Не было тебя тогда в этой пещере, — ответил я машинально, — разве, что… — Тут мне в голову пришла одна мысль, и я спросил — А на вершине этой скалы нет могилы святого?

Он, внимательно посмотрев на меня, коротко ответил:

— Нет, — и продолжил с легким раздражением, — я могу исполнить то, о чем ты просил, но только сначала реши, хочешь ли ты действительно этого?

Я хотел было уже крикнуть «Конечно», но, увидев прищуренный взгляд шамана и его скривившиеся губы в ехидной улыбке, вдруг задумался: «А что и кто меня там ждет? Старенькая квартирка, требующая капитального ремонта. Работа с мизерной зарплатой. И? Ну и все! Правда друг у меня есть, армейский служак, которому я жизнь спас в Таджикистане, на свадьбу сына которого я и приехал в Тараз. Но у него своя жизнь, своя семья. У меня даже любовницы постоянной нет: не могу позволить себе такой роскоши. А здесь я молод и уже один из сильных мира сего! Может даже стану самым могущественным человеком в эту эпоху, если не убьют, конечно, в какой-нибудь очередной битве, если не отравят китайские шпионы, если не замочат наемные убийцы Хорезма или Парфии, если не заболею в суровых условиях степи, если, если, уж очень много если. Я вспомнил, что всего за семь месяцев моего пребывания здесь меня несколько раз чуть не убили. Вначале китайцы во время штурма, а затем в ходе битвы с ними у подножия гор, парфяне в бою у Маргуша. Сакман тоже мог бы запросто убить, если бы не тот странный волк. Кстати, мне Угэ сообщал о каких-то сходках вождей гузов и некоторых родов канглы. Он подозревает их в заговоре против меня и возможном сговоре с Коканом. Вокруг заговоры, смерть, постоянно нужно что-то активно предпринимать, чтобы не просто нормально жить, а элементарно выжить. Уж лучше быть второсортным врачом, тем более, что многие другие мои коллеги почти ничем не отличаются в профессионализме от меня, жить простой, но спокойной без всяких явных угроз быть убитым и умереть своей смертью от старости пусть даже в своей хрущевке».

— Возвращай меня обратно, — сказал я уверенно, не обратив внимания на то, как внимательно смотрел на меня шаман и его последующую презрительную усмешку.

— Не пойму, почему Тенгри выбрал тебя? Наверное, и боги ошибаются. Хотя, чему тут удивляться. Многие великие воины и настоящие ханы не оправдывают ожиданий.

Шаман подошел к висевшему на противоположной от меня стене бурдюку и, сняв его, подал мне.

— На, выпей это, — проскрипел он.

— Что это? — спросил я у него, откупорив бурдюк.

— Пей! Это поможет освободить твой дух от тела Богра.

— А что будет с ним, когда я покину его? — спросил я у шамана, принюхавшись к бурдюку. Из бурдюка почему-то пахло прокисшим молоком.

— Дух Богра давно уже находится среди своих предков. Поэтому его тело, скорее всего, умрет, как только ты покинешь его, — сказал он, одновременно с этим рассматривая развешенные на стенах сушеные травы и выбирая из них некоторые. Подойдя ко мне, по пути подобрав валявшуюся на земле чашу, он легонько толкнул меня, приказывая встать. Шаман открыл мешок, на котором я только что сидел, набрал из нее в чашу что-то похожее на черный песок, посыпал туда предварительно измельченные травы. Все это перемешал своей костлявой рукой.

Он, увидев, как я наблюдаю за ним, проскрипел:

— Закрой оба входа.

Над входом и выходом пещеры висели прибитые к скальной породе куски кошмы, которые с нижней стороны были подвязаны к металлическим кольцам, торчавшим из стен.

Я подошел и развязал веревки, кошмы сразу же плотно закрыли входы.

— Ты выпил? — спросил шаман, взглянув на бурдюк.

Я вместо ответа резко, выдохнув, сделал глубокий глоток. На вкус жидкость в бурдюке была обычной несвежей водой, налитой к тому же в не помытый бурдюк, где до этого хранилось прокисшее молоко.

Шаман, удовлетворенно кивнув, высыпал содержимое чаши в костер.

Пещеру сразу же наполнил еще более густой дым, что был до этого, и я ощутил незабываемо душистый запах конопли.

Меня, по понятным причинам, сразу же покинула тревожность. Хотя воздействие было чересчур быстрым, почти мгновенным, если сравнивать с тем, когда я в свои школьные годы курил шалу, нещадно убивая свои легкие и мозг. Но вот полагающегося в таких случаях для моей нервной системы беспричинного веселья и эйфории не было. Наоборот, я почти физически стал ощущать всю серьезность и ответственность проводимого мероприятия.

Тут из дыма, прямо на меня, выскочил этот старик, держа в одной руке предмет, похожий на огромную деревянную ложку, а в другой бубен, в который он начал ударять «ложкой», приплясывая вокруг меня под издаваемый им же мелодичное жужжание, похожее на горловое пение.

«О, все в лучших шаманских традициях: бубен, горловое пение, пляски и наркота. Только вот видений не хватает», — подумал я и тут что-то случилось с шаманом. Он застыл на месте со вскинутой в пляске ногой и «ложкой», вот-вот собирающейся в очередной раз ударить в бубен. Но его горловое пение продолжало звучать все громче и громче, сначала вокруг меня, а потом изнутри меня, будто кто-то внутри меня жужжал голосом шамана. Вибрирующая энергия пещеры, раньше исходившая из земли к ногам, теперь была во мне. Затем зал пещеры стал двигаться вокруг меня, причем шаман так и остался стоять напротив меня. Зал стал крутиться быстрее и быстрее, все больше ускоряясь и через несколько, по моим ощущениям, секунд вокруг были только сплошные разноцветные полосы и застывший шаман. Тут все вспыхнуло яркими цветами и сразу же потемнело.

Ох, что-ж у меня голова так сильно болит?

Я с трудом открыл глаза и обнаружил, что лежу на земле пещеры. Я сел, обхватив голову руками, и они сразу же стали липкими. Я посмотрел на свои руки.

— Е-мое! — вскрикнул в удивлении я.

Руки были в крови, но меня удивило другое. Я повернул левую руку. На запястье были одеты часы «Победа» с надписью «Сделано в СССР», которые мне подарили на мое шестнадцатилетние родители. Я осмотрел себя. На мне были новенькие джинсы и туфли, которые я купил по случаю свадьбы сына служака, и синий пиджак. Я пошарил в кармане и вытащил свой бумажник. Открыв его, обнаружил пять тысяч тенге, оставленные мной на обратный путь в Алматы и удостоверение личности.

— Все правильно, удостоверение мое, — убедился я, прочитав свои данные на нем.

— Неужели получилось? Или это был сон?

Я снова дотронулся до места, где особенно сильно болела голова и нащупал большую шишку, продолжающую вздуваться.

— Что это было? Глюки? Какие-то странные последствия, вызванные сильной травмой головы? — продолжал размышлять вслух я сам с собой.

Я посмотрел на часы. Секундная стрелка передвигалась по кругу в своем обычном режиме. Другие стрелки часов показывали семнадцать минут восьмого. Я четко вспомнил, что перед входом в пещеру время показывало десять минут восьмого.

— Так, минуты три-четыре я протискивался до этого зала, еще минуты три я сижу и болтаю сам с собой. Значит, я в отключке был не больше минуты!

Я посмотрел на выход из пещеры. Оттуда пробивался яркий свет.

«Надо выбираться отсюда, пока что-нибудь еще не свалилось мне на голову», — подумал я и направился к выходу.

Девона — в Средней Азии, а также у других тюркских народов странный, сумасшедший, юродивый, одержимый духами.

Дахи — одно из сакских племен. В III веке до н. э. завоевало Империю Селеквидов и вошло в историю как парфяне.

Меч Хондзе Масамунэ — символ сегуната Токугава. Меч считается одним из самых лучших клинков, которые когда-либо создавались. Своим офицерам правительство Японии выковывало несколько сотен тысяч армейских мечей для возрождения самурайских традиций и поднятия духа армии.

Ху — рыжеволосы варвары.

Сутэ — Согдиана.

Чаньань — столица Китая в эпоху династии Хань

Хуханье — Кокан

Ли — 576 метров.

Кангюи — Канглы.

Юэчжи — Тохары.

Аньси — Парфия.

Дацинь — Римская империя.

Серес — Китай, лат. от слова sericum — шелк.

Veratrum album — яд изготавливаемый из ядовитого растения белая чемерица.

Is fecit cui prodest! — лат. сделал тот, кому выгодно.

Кунбек — небесный бек, верховный правитель у усуней.

Спитамен Великий — 370–327 гг. до н. э., военачальник Державы Ахеменидов, глава восстания в Согдиане против Александра Македонского.

Кыпсаки — отделившиеся/оставшиеся саки

Так описывал Согдиану участник завоевательного похода арабского военачальника Кутейбы ибн Муслима.

Кут — согласно древне-тюркским легендам Кут — это дух, разум, воля, счастье, удача, поэтому и желают казахи Кутты болсын.

Тисфун — Кстесифон, столица Парфии.

Декан — командир 10 легионеров, с которыми он жил в одной палатке.

Понт Эвксинский — Черное море

Фарсанг — около 8534 метров