Конверт, очевидно, выпал из почтового ящика и так лежал, под первой ступенькой мраморной лестницы, на грязном, давно не мытом полу. Огромный, больше обычного, прямоугольник из белой почтовой бумаги, с яркой красочной маркой и гербовой печатью.

Недоуменно хмурясь, Зина подняла его и так и застыла с конвертом в руках. Почему вообще подняла? Она не смогла бы ответить на этот вопрос. Конверт лежал даже не под ее почтовым ящиком. Просто она всегда ценила аккуратность, потому и подняла письмо. И не ошиблась — оно было адресовано ей.

Из медицинского института, знакомое название кафедры… Та самая кафедра, где когда-то Зина стажировалась. Давным-давно, в другой жизни. Вежливое приглашение зайти на кафедру для беседы с заведующей, фамилия которой была не знакома. Аккуратно отпечатанное на машинке. Абсолютно невероятное письмо!

Когда-то Евгений обещал устроить ее именно на эту кафедру. Но не сдержал обещания. Потом она снова пробовала, ходила беседовать, чтобы получить от ворот поворот. И вот теперь… Что могло это означать?

Спрятав письмо в сумку, Зина поднялась в свою квартиру, двигаясь быстро и, как всегда, стараясь не попадаться никому на глаза.

Прошло ровно восемь дней с момента того чудовищного позора, о котором Зина не могла и вспоминать. До такого позора — бить окна в чужой квартире — она не опускалась никогда в жизни. Однако вот опустилась… Что с ней произошло? Думать не хотелось, и Зине начинало казаться, что она подошла к какой-то определенной черте, сложному этапу в своей жизни, за которым придется сделать крутой поворот, чтобы изменить все. Либо ничего не менять. Но если не менять, это может быть хуже, чем полный поворот на 180 градусов. От таких мыслей ей было тошно на душе. Зина как могла старалась поднимать себе настроение. И вот теперь пришло это письмо.

На следующий день, отпросившись у начальства, она переступила порог кафедры медицинского института. Это было так близко от ее страшного места работы, но одновременно — так далеко!

Заведующая кафедрой была ей не знакома. Как узнала Зина из разговора сотрудников, когда ждала в общей комнате, новую заведующую перевели из Киева всего два месяца назад. Она сразу же начала с реорганизации кафедры, принялась полностью укомплектовывать штат. Происходили очень большие изменения, которые приветствовались не всеми. Однако кипучая энергия новой заведующей пришлась по душе начальству, и большинство сотрудников пришли к выводу, что это хорошо.

Все эти разговоры Зина слушала, даже не скрывая особо своего интереса. И тут в комнату буквально ворвалась высокая женщина, от которой просто веяло жизненной силой. Ее седые волосы были подстрижены очень коротко, а зеленые глаза, казалось, пронизывали человека насквозь.

— Вы Крестовская? Вас мне и надо! Идите в кабинет, — новая заведующая говорила резко, отрывисто. И едва Зина оказалась в кабинете, с ходу предложила ей место на кафедре. Преподавать.

Зине казалось, что она спит и видит сон. Она не поняла в первую минуту. Только сердце сжалось странной тоской — какой интересный сон. Жаль, что он так не похож на реальную жизнь.

— Преподавать? Но я… — И тут произошло то, что случалось очень редко — Зина растерялась. Заведующая нахмурилась.

— Мне нужен такой человек, как вы. Сохранились кое-какие документы, ваши разработки многолетней давности. Покойный профессор Замлынский хранил их в отдельной папке. Я ознакомилась с ними.

Все ваши работы заслуживают серьезного внимания. Я предлагаю вам продолжить научную работу на кафедре. А параллельно с научной работой будете как раз вести курс по своим разработкам, практические и лабораторные занятия. Переходите ко мне!

— Но я работаю в морге! — вырвалось у Зины.

— Я знаю, — заведующая кивнула с каким-то лукавым огоньком в глазах, — и пора эту несправедливость устранить. Вам не кажется?

— Давайте убедимся, что мы понимаем друг друга правильно. — Зина вздохнула. — Вы предлагаете мне место на кафедре и научную работу?

— С возможностью защитить диссертацию, подготовку к которой вы начнете почти сразу, — вставила заведующая.

— И вы готовы взять меня на работу из морга? — еще раз уточнила Зина.

— Вы говорите так, словно в морге работают одни прокаженные, — усмехнулась заведующая, — а это далеко не так! В морге работают самые ценные специалисты, между прочим. Лично в моей практике тоже был такой опыт. И я уверена, что и для вас он был полезен. Но мы говорим не о том. Вы готовы перейти на следующей неделе, с понедельника?

— Неделя? Меня не отпустят.

— Я поговорю с Николаем Степановичем. Все будет улажено быстро. Никаких препятствий не будет. Так что же — вы переходите? — В голосе заведующей зазвучало нетерпение, а в голове Зины вдруг загорелся красный тревожный сигнал.

Странное это было состояние! Исполнялась ее мечта, когда-то, давным-давно составлявшая весь смысл ее жизни. А она вместо того, чтобы радоваться, подозревала нечто совершенно другое. Работа в морге способствовала этому или жизнь на многое открыла ей глаза, Зина не знала. Но она прекрасно понимала, что все происходит не просто так.

— Почему, — вырвалось у нее, — почему вы предлагаете мне это? Кто за меня просил?

Краска отхлынула от лица заведующей. И, удивленная словами Зины, она даже несколько отшатнулась от нее.

— Ну да… За вас просили. Но какое это имеет значение? — В голосе ее послышалась некая враждебность, и Зина была уверена, что не ошибается.

— Кто просил? — настаивала она.

— Какая вам разница? Подобные предложения на улице не валяются! Вы или переходите, или нет! Да, за вас просили… Взять вас на кафедру. Но это ничего не меняет. Для вас это шанс изменить свою жизнь. Все хотят сбежать из морга! Вот и бегите, пока есть возможность.

— Кто просил? — снова повторила Зина в каком-то отчаянии, прекрасно понимая, что это риторический вопрос. — Николай Степанович?

— Цапко? — заведующая хохотнула. — Это не в его компетенции, поднимать такие вопросы.

Зина нахмурилась. Предложение было очень заманчивым. Но она не сомневалась, что в нем скрыты огромные подводные камни. Впрочем…

— Я перехожу, — ответила она.

— Вот и хорошо, — заведующая как будто расслабилась, — завтра я введу вас в курс дела.

Морг был рядом, и Зина прошла сразу к кабинету Цапко.

— Вы пришли сказать, что уходите, — сказал ее начальник, едва она появилась в дверях.

— Откуда вы знаете? — Зина опешила.

— Мне звонили и велели вас отпустить.

— Кто звонил?

Вместо ответа Цапко лишь пожал плечами.

— Вам повезло, — тяжело вздохнул старик, — у вас нашлись высокие покровители, которые сумели замолвить за вас словечко. А вот мне некуда уйти…

— Нет у меня никаких покровителей… — начала было Зина, но тут же осеклась под неприязненным взглядом старика.

— Перестаньте! — резко сказал он. — Вы сильно пробивная. По головам идете, действуете за спинами. Но однажды это вам боком выйдет. Попомните мое слово!

Из кабинета Цапко Зина вышла едва не плача. Радость от предложения вдруг померкла, стерлась под нагромождением всех этих темных, подозрительных намеков и неприятных подозрений, окутавших ее словно прочной, но невидимой сетью. И вместо радости, огромного душевного подъема Зине хотелось плакать.

Цапко очень быстро подписал все документы. Зина собрала свои личные вещи. Прощаться было не с кем — в морге работали новые люди, их Крестовская почти не знала и ни с кем не сошлась близко. А потому, взяв сумку со своими вещами, навсегда ушла из этого странного и страшного места, все-таки бывшего ее домом. Очередная страница в ее книге жизни подошла к концу. Оставалось смело идти дальше, что бы ни ждало ее за ближайшим поворотом.

Дома Зина улеглась в кровать, потеплей закуталась в одеяло и принялась размышлять. Она определенно чувствовала, что ее жизнь контролируют какие-то странные силы. И они обложили ее так прочно, что она не могла им противостоять.

Зина не сомневалась ни секунды, что увольнение из морга и переход в институт устроила та же самая сила, которая воспрепятствовала ее аресту.

После той ужасной истории с оборотнем ее не арестовали. Ее выпустили из отделения милиции после хулиганской выходки. А ведь после такого не выпускают — никогда. И вот теперь — увольнение из морга и перевод в институт.

Лестно было бы думать, что ее позвали потому, что она хороший и ценный специалист. Однако это было неправдой. Заведующая кафедрой лгала. Не существовало никаких разработок, никаких старых работ. Она нигде не могла с ними познакомиться. Зина прекрасно знала, что все ее работы старик Замлынский отдал своему сыну Евгению. Именно на них Евгений защитил диссертацию, ведь его отец поставил на этих работах его имя, а не имя Зины. Ни одной бумаги, подписанной Зинаидой Крестовской, в институтских архивах не было. Зина знала это абсолютно точно. Еще тогда, в те годы, доказательства этому добыл Андрей Угаров. Зачем же понадобилась эта ложь?

Зина не понимала. И на фоне этой лжи предложение показалось не таким уж и привлекательным, как на первый взгляд!

Что потребуют от нее взамен? А Зина понимала, что потребуют. И начала догадываться кто, потому что уже почти не сомневалась в том, кто за этим стоит.

И это горькое знание окутывало печалью то, что на самом деле могло было быть радостью. Но тонкая паутина смертельной лжи и хитрых манипуляций, которая опутывала ее, поглощала все яркие краски, погружая окружающий мир в черно-белые тона.

Следующие две недели Зина была так занята, что на глупые мысли больше не оставалось времени. Следовало готовиться к занятиям, оживлять в памяти забытый материал, заново учиться преподавать.

С утра до ночи она просиживала в библиотеке: писала конспекты лекций, составляла планы лабораторных работ. Ей почти сразу поручили вести группу на вечернем отделении. Перед тем, как войти в аудиторию, Зина волновалась так, что у нее дрожали руки.

Вечерники — это не легкомысленные студенты, только со школьной скамьи, это взрослые люди, очень серьезные к тому же: днем работают, вечером — учатся. Многие старше ее самой. К ним не подойдешь с шуточками и разными глупостями. Тут опасно показаться некомпетентной.

И Зина готовилась изо всех сил, перед тем, как провести свое первое занятие, бывшее для нее самой своеобразным испытанием.

Но, к ее удивлению, все прошло хорошо. Группа встретила ее доброжелательно. Студенты проявляли интерес к тому, что она пыталась им рассказать. Реагировали на ее слова, заинтересовались новым для них материалом. Словом, все страшилки жили исключительно в воображении Зины.

Впрочем, когда после двух пар, уже поздним вечером, она вышла на улицу, то вдруг почувствовала сильную боль в горле. От долгого разговора, непривычного для нее, разболелись голосовые связки. Это было профессиональной проблемой преподавателей. И, осознав, что с ней происходит, Зина поняла, что новый этап в жизни для нее начался.

Так прошло две недели. Постепенно она втянулась в новый для себя ритм. И, возвращаясь домой поздно вечером, даже успевала подготовиться к завтрашним лекциям, составить нужные конспекты и собрать необходимые книги. Ей нравилась ее новая жизнь — несмотря на то что теперь она уставала гораздо сильней, чем во времена работы в морге. Но если усталость была физической, то на душе было легко. Зине казалось, что она поднялась на новый уровень и сама выросла в собственных глазах. Как бы то ни было, теперь ей не грозили две профессиональные болезни работников морга, к которым она уже скатывалась с ужасающей скоростью: алкоголизм и цинизм.

Так прошел месяц. Затем — еще один. 1937 год сменился 1938-м. А Зине между тем казалось, что за это короткое время она успела прожить целую жизнь.

Зина тяжело поднялась по лестнице, поставила на пол сумку с продуктами и потянулась за ключом. На ее ручных часах, с которыми она не расставалась уже который год, была половина десятого вечера — Крестовская задержалась в институте допоздна.

Практические занятия у вечерников несколько затянулись. После этого Зина еще приняла пересдачу по двум лабораторным, а пересдавать приготовились сразу несколько человек.

Когда вечерники разошлись, кафедра была еще открыта. И до того момента, как появится уборщица, злобно громыхая ведрами, Зина решила остаться там, чтобы подготовить конспекты завтрашних двух лекций и начать составлять календарный план на следующий месяц. Идти домой не хотелось. Зине очень нравилось сидеть на кафедре поздним вечером — в одиночестве, в уюте и тепле. Тем более, что дома у нее было холодно, а в институте топили очень хорошо.

В обед, когда у нее было два «окна», она успела забежать на Новый базар, чтобы купить кое-что из еды — другого времени на покупки у нее не было, нагрузку на кафедре все увеличивали, но Зину не смущало это обстоятельство, скорее наоборот.

Коллектив кафедры был разношерстный, преподаватели — разного возраста и совершенно разных жизненных предпочтений и взглядов.

Три заслуженных профессора, каждому их которых было за 60, держались особняком, презирали окружающих и не снисходили до рядовых сотрудников. Время от времени они принимались интриговать, выбирая себе очередную жертву. Заведующей, как новому человеку в институте, работалось с ними очень тяжело. Но, так как профессоры составляли костяк кафедры, ей оставалось мириться с их интригами, закрывая на все глаза.

Крестовскую они невзлюбили с первого взгляда, и с тех пор всегда интриговали против двоих сразу — против жертвы, которая менялась, и против Зины. Порой она страшно скучала по моргу, в котором ее подопечные никогда не интриговали против нее, не изводили замечаниями и придирками.

Помимо профессуры, были рядовые преподаватели разного возраста — от средних лет до молодежи — и девчонки-лаборантки. Молодежь занималась сплетнями и друг другом. Преподаватели среднего возраста бегали за молоденькими лаборантками и за студентками. Все эти люди очень сильно отличались от нее, Зины.

Она чувствовала себя гораздо старше их всех, ведь у нее был колоссальный жизненный опыт, полученный в морге. А потому за все время, что уже работала в институте, Крестовская ни с кем не сошлась близко, ни с кем не подружилась. Впрочем, это ее не особо и печалило.

Зина всегда с трудом сходилась с людьми. Дружба с Кацем была в ее жизни единственным исключением, когда она нашла общий язык с коллегой и с начальством. Поэтому Зина держалась особняком, чувствуя некоторую настороженность коллег.

Впрочем, в преподавательской среде почти всегда царит та же атмосфера, что и в среде творческой — атмосфера сплетен и зависти. Поэтому дружеские связи в такой обстановке очень редки.

С заведующей кафедрой у Зины сложились двойственные отношения. С одной стороны, Крестовской импонировал ее сильный характер, четкая организованность, с которой она наладила работу кафедры. С другой — не нравилась ее авторитарность, бескомпромиссность и некая узколобость во многих вопросах. Но Зина все же старалась не идти на открытый конфликт. Впрочем, особой почты для конфликтов и не было — Крестовская очень старалась. Хотя чувствовала, что в глубине души заведующая ее, Зину, очень сильно не любит, и ей с большим трудом удается это скрывать.

Зину забавляло это лицемерие, тем более, что она не понимала причины. Но так как работать в институте ей все же нравилось, она старалась особо не копаться в этом.

Итак, была половина десятого вечера, когда Зина наконец-то вошла в квартиру. В бесконечно длинном коридоре коммуналки горела тусклая лампочка, навевающая тоску. Зина медленно шла по этому коридору к себе.

Дверь комнаты тети Вали приоткрылась, и соседка выросла на пороге так неожиданно, что Зина вздрогнула.

— Тетка к тебе приходила, — заявила тетя Валя, — смурная такая тетка.

— Кто? — не поняла Зина.

— Тетка приходила, говорю! Она до тебя в дверь позвонила. Но я услышала. Знала, шо тебя до дома нет, вот и пошла. Дверь открыла.

— Женщина? Пришла ко мне? Что сказала? — очень удивилась Зина, потому что некому было к ней приходить.

— Та ниче особо не сказала. Зина, говорит, Крестовская мне нужна. Ты кто? — спрашиваю. Зины дома нет, на работе она. Вот я и спрашиваю. Удивилась. На какой, мол, работе в восемь вечера.

— Восемь было? — уточнила Зина.

— Шо-то за то. Институт, говорю, лекции ведет. Тетка очень удивилась. Так удивилась, шо аж глазами хлоп! А потом говорит: я, мол, с Зиной в институте училась. Когда-то мы с ней близкие подруги были. Пока я из Одессы не уехала…

— Имя, имя сказала?! — разнервничалась Зина.

— Ниче не сказала, не хипишуй! Не было имени. Ну, говорит, я еще зайду — и пошла.

— А как она выглядела?

— Ниже тебя ростом. На цельную голову. Кругленькая, как шарик. Волосики темные. Но не черные, а такие, коричневые. Потемней тебя. В пальтишке она была, черном, воротник драповый. Хороший драп на пальте. А на голове шапка вязаная, белая. И ботики. Обычная тетка.

— Она не сказала, когда еще придет?

— Ниче не сказала. Привет, говорит, ей, зайду еще — и пошла.

— А почему вы сказали — смурная? — вдруг насторожилась Зина, прекрасно зная свою говорливую соседку, которая, тем не менее, никогда не разбрасывалась словами просто так.

— Смурная, — повторила тета Валя, — грустная очень. Ну такое лицо грустное — шо ни в жисть! Я потом и сама расстроилась — думаю, надо было ее хоть в кухню пустить, подождать. Но за поздно уже было. Грустная. Да за сейчас все ходют с таким лицом. Портрет времени! Ну кто за сейчас будет улыбаться?

Такой подругой Зины по институту могла быть только Маша Игнатенко — когда-то они действительно были очень близки.

Маша… Милая подруга Машка! На первом курсе они были не разлей вода. Но потом их пути разошлись. Зина стала специализироваться в педиатрии, а Маша после окончания института стала терапевтом. Крестовская осталась на кафедре при институте, а Игнатенко получила назначение в Севастополь, в какую-то больницу для военных моряков, уехала туда да так там и осталась.

Это было все, что Зина знала о жизни бывшей подруги. Разойдясь на старших курсах, они не писали друг другу. И вот теперь Маша появилась. Зачем?

Зина задумалась. В рассказе тети Вали ее сильно насторожила одна вещь. По описанию действительно выходило, что это Маша. Других близких подруг в институте у Зины не было. Но… Грустное лицо?

Маша была удивительно жизнерадостным человеком! Она просто сияла доброжелательностью к людям. Сколько Зина ее помнила, Маша никогда не была в плохом настроении. Улыбка не покидала ее лица. Чтобы ни произошло в ее жизни, Маша никогда не теряла жизнерадостности и оптимизма. Зину в свое время это очень сильно раздражало, сама она не умела так относиться к проблемам.

И вот теперь — грустное лицо! Значит, у Маши что-то случилось, и это было серьезно. Возможно, она пришла к ней за помощью и, не застав, ушла. Но куда?

Зина заметалась по комнате, она не могла не думать об этом. Где же искать теперь Машу?

Внезапно ее осенила одна догадка, и она выскочила из дома. Ноги сами понесли ее к телефонной будке-автомату на углу. Несмотря на поздний час, Зина решилась позвонить на работу, в Еврейскую больницу, своему другу Саше Цимарису — однокурснику, из той самой группы, в которой учились и они с Машей. Крестовская сохранила с ним хорошие отношения, и они перезванивалась время от времени. В отличие от Зины Цимарис был человеком очень общительным, поддерживал связи со многими. Возможно, он что-то знал о судьбе Маши?

Зине повезло — Саша был на дежурстве в больнице.

После пары общих фраз она спросила напрямик:

— Ты знаешь, что Маша Игнатенко в городе? Она приехала в Одессу.

— Приехала в Одессу? — удивился Цимарис. — Что ей здесь делать, особенно сейчас?

— Не поняла, — насторожилась Зина. — А почему она не может приехать?

— Так она же замуж собирается! Свадьба назначена на 1 марта, — хмыкнул Саша. — Что ей делать в Одессе 6 февраля?

— В смысле замуж? — Зину кольнуло неприятное чувство: оказывается, ее подруга даже не поставила ее в известность об изменениях в своей жизни.

— Ну да, за военного моряка. Он служит в Севастополе. Я точно знаю — один мой приятель был по делам в Крыму и там с Машкой виделся. Я еще попросил передать ей привет, — охотно сообщил Цимарис.

— Это точно, что она собирается замуж? — настаивала Зина. Приезд подруги перед свадьбой выглядел совсем странно. А может, она приехала пригласить ее на свадьбу? Это могло бы объяснить ее визит — если бы не грустное лицо. И потом, если бы речь действительно шла о приглашении, Маша оставила бы записку, пригласительный, в конце концов…

— Да уж точнее некуда! — воскликнул однокурсник. — Мой друг и жениха ее тоже видел. А откуда ты знаешь, что она в Одессе? — в свою очередь спросил он.

— Она пришла ко мне домой сегодня вечером, но не застала меня. Не оставила ни адреса, ни записки. У кого она может остановиться, как ты думаешь?

— Машка? Даже не знаю. Родственников у нее в Одессе нет, — это была правда, родом Маша была из Херсонской области, там жили ее родные, а в Одессе она поселилась в общежитии, — да и близких друзей тоже. У тебя могла остановиться! — засмеялся Саша.

— Ну гениально! — хмыкнула Зина. — Именно поэтому я и ищу ее, да?

— Ага… — протянул он, — ночное дежурство, что ж ты хочешь! Ну не знаю, могла остановиться в гостинице или снять комнату. На вокзале же ж много сдают.

— Как же мне ее найти? — вырвалось у Зины, которая вдруг почувствовала, остро ощутила, что в жизни ее подруги что-то пошло не так.

— Даже не знаю… — Саша заговорил серьезно. — Давай сделаем так. Я завтра всех наших обзвоню, пораспрашиваю. Вдруг что узнаю. А ты перезвони мне в больницу, может, что и обнаружится.

Повесив трубку, Зина долго смотрела в одну точку. Затем набрала номер общежития медицинского института. К удивлению Зины, вахтерша разговаривала с ней достаточно вежливо. Но надежды ее не оправдались — Маши там не было. Замерзнув и расстроившись, Зина вернулась домой.

В комнате кто-то был… Впервые в жизни Зина проснулась от этого странного, непонятного чувства — присутствия в комнате кого-то чужого. Лишь кожей, шестым чувством, напряжением каждого нерва она вдруг почувствовала чужое дыхание в помещении, которое сливалось с самыми обычными, привычными звуками, но, тем не менее, Зина могла бы поклясться, что оно — есть.

Ночь была совершенно спокойной. Промерзнув на улице, Зина натянула одеяло до подбородка. В голову лезли привычные мысли — о работе, о прошедшем дне. Изредка их разбавляли воспоминания о прошлом, но Зина старалась не акцентировать на них свое внимание. Ей хотелось просто раствориться в теплом забытьи — и все…

И вдруг сквозь сон Зина почувствовала странный запах — вонь «Тройного одеколона». Этот запах был знаком ей еще по моргу: время от времени санитары, вместо того, чтобы протереть руки обычным спиртом, поливали их этой дешевой гадостью, потому что спирт они успели выпить. И тогда даже в коридор нельзя было выйти. Почему-то считалось, что «Тройной одеколон» отлично перебивает все запахи. Зина не знала, так ли это на самом деле, не приходилось проверять на собственном опыте. Но вот теперь почувствовала эту вонь даже сквозь сон и с ужасом открыла глаза.

Она резко поднялась в кровати. Дрожащая ночная лампа за окном оставляла рваную тень на стене. Зине вдруг показалось, что в круг этой тени попало что-то неподвижное, сплошное и темное.

— Кто здесь? — хрипло прошептала в темноту, не рассчитывая, впрочем, на какой-то ответ.

Его и не последовало. Однако запах усилился. Теперь он заполнял всю комнату, приближался к ее кровати. Зина попыталась встать, но в этот момент чьи-то руки с силой схватили ее за плечи. Чувствуя отвратительную вонь совсем близко, Крестовская провалилась в спасительную темноту.

Утро 7 февраля, поселок Бугаз, побережье Каролино-Бугаз, недалеко от Oдессы.

К ночи погода испортилась. Море стало бурным. Пенные валы отсвечивали белым сквозь ночную тьму, а порывистый ветер, воя в ветках деревьев, сбивал с ног людей и поднимал тучи песка, которые, как хищные птицы, впивались острыми когтями в человеческую кожу.

Никто не спешил на берег моря. Ветер ревел вовсю, всей своей свирепостью предвещая беспощадную бурю. Несмотря на бурные валы, море казалось каменным, сплошным монолитом, единой бетонной твердью, неспособной отступить ни сантиметра назад от земли, взрываемой беспощадной яростью суровой морской стихии.

Прислушиваясь к страшным завываниям ветра, рыбаки качали головами, понимая, что к завтрашнему утру разразится страшный шторм. Еще до темноты они успели вытащить все свои лодки на берег. А те, которые вытащить было нельзя, постарались прочно закрепить, примотав цепями к сваям в пристани. Но это было ненадежной защитой — все знали, что в суровый шторм волны с силой выворачивают сваи и уносят лодки в открытое море вместе со сваями и цепями. Сила моря несоизмерима с человеческой силой, перед ней человек — всего лишь слабая смертная песчинка, которая не может противостоять вековой ярости древней стихии.

Иногда штормы разыгрывались не на шутку, бушуя по несколько дней. Тогда весь поселок, все дома, ближние к линии моря, заливало водой, подтачивая дворы и жилые постройки. Чтобы укрепить жилище и противостоять разрушению, в каждом дворе были тяжелые мешки с песком. Ими обкладывали дома, строя своеобразный буфер, способный удержать стену.

Рыбаки знали: в шторм в море нельзя выходить. Какой бы ни была рыбацкая удача, она становилась абсолютно бесполезной в бушующем очаге кипящего моря. Гибли и самые смелые, и самые удачливые, и самые храбрые — все были равны перед лицом вечности, как бы они ни сопротивлялись и как бы ни пытались покорить стихию.

Вот и оставались в своих домах рыбаки, с профессиональной точностью чувствующие приближение шторма, способного охватить все побережье.

Время ненавистной ночью шло быстро. Когда же часы пробили самое раннее утро, стало ясно, что рассвет не наступил. Белый свет не смог пробиться сквозь гряду свинцовых облаков, которые словно металлическим шлемом сковали, окружили, оградили море, такое же бурное, с пенными валами, готовое закипеть в любой момент.

К рассвету стало ясно, что шторм пока не начался. Пенные валы стали чуть менее бурными. А уже к шести утра тусклые полоски белого света упали на притихшую землю, застывшую в ожидании бури. Те, кто рискнул выйти из дома и дойти до песчаного пляжа, занялись своими делами. Всем было ясно, что погода дала небольшую передышку, и шторм разразится вечером.

А значит, еще можно успеть подготовиться к его беспощадному наступлению.

Два рыбака с трудом шли по песчаным дюнам в сторону лимана, уклоняясь от порывов ветра. В одном из них можно было узнать того, кто нашел мертвых дельфинов на пляже. Вторым был старик — местный староста, переживший гражданскую войну, бессменный глава поселка. Человек очень дипломатичный и хитрый, он умел договориться со всеми властями и бандами, чтобы местные жители не страдали, чтобы всегда беспрепятственно могли выходить в море. Он был непререкаемым авторитетом, главой местной общины, человеком, к которому испытывали настоящее уважение все местные жители.

И только большевики смогли оставить этого ценного дипломата не у дел, выбросив старика с должности местного старосты и назначив главой поселка какую-то заезжую пигалицу, комсомолку из города. Приехав в Одессу из центральной части Украины, девица никогда в жизни в глаза не видела моря и ничего не смыслила в рыбаках, и уж тем более — в рыбачьем промысле. Зато она была идейной коммунисткой, лихо продвигалась по партийной линии и была назначена в поселок на должность, ничем не умея управлять.

Но это было правилом советского строя: назначать на ответственные посты не умных и умелых людей, профессионалов своего дела, а идейных партийных работников с коммунистической идеологией, пустобрехов, как говорили в народе.

Пигалицу возненавидел весь поселок. Тем более — было за что. Ничего не понимая в местных особенностях, она только вмешивалась во все и всем мешала. А за советом и за помощью по-прежнему шли к старику, бывшему старосте, прислушиваясь только к его слову во всех важных вопросах.

— Зря ты тревогу бьешь, — сказал старик, обращаясь к рыбаку и отплевываясь песком и прикрывая глаза ладонью от ветра, — в Одессе он, помяни мое слово. В Одессу уехал. И вернется не раньше чем через год. А чего? Семьи нет, детей нет, так себе, перекати-поле. Ему и невдомек, что ты душу тут рвешь, тревогой исходишь.

— Нет, — шедший рядом рыбак покачал головой, — точно говорю — нет. Не мог Колян так уехать. Друг он мне! Не такой он человек, шоб вот так сняться и все бросить. Беда с ним, вот чувствую прямо сердцем, беда — и все. Нету его ни в какой Одессе.

Они говорили о втором рыбаке, бывшем в то страшное утро на берегу, когда нашли мертвых дельфинов. Он как-то неожиданно исчез.

И друг Коляна, партнер по рыбачьему делу — ведь лодка и сети у них были на двоих, — не находил себе места. Ну как так Колян мог исчезнуть, в никуда! Это слишком уж не вязалось с привычками, с образом жизни этих людей, суровых, но надежных, как само море.

После того, как они доложили о местных дельфинах, начался, как говорят в Одессе, гвалт. Пигалица-начальница позвала милицию. Немедленно появились важные чины из Одессы. Все сфотографировали, задокументировали, записали, опросили рыбаков. Те подписали показания. Непонятно зачем, но и с Федора, и с Коляна взяли подписки о невыезде.

Затем мертвых дельфинов увезли, а рыбаков отпустили домой. Вернее, домой ушел один, Федор, а Колян почему-то остался. Федор спешил домой, чтобы успокоить жену — она ждала второго ребенка, беременность была тяжелой, и он знал, что ей нельзя нервничать. А у Коляна не было семьи, он был холостой, поэтому и не пошел домой, а остался еще немного потереться возле городского начальства, послушать их разговоры. Он вообще был сплетник, Колян этот, да и любопытства в нем всегда было через край. Вот и решил он быть в центре событий.

К вечеру, когда жена Федора успокоилась, он решил послушать, чего Колян узнал, и пошел к нему.

Однако того дома не было, на двери висел огромный замок. А по словам старухи-соседки, которая копалась рядышком в своем огороде, она Коляна с утра не видела, сказала: как он ушел сети проверять, так больше домой не вернулся.

Федор не сильно обеспокоился — Колян мог пойти к какой-нибудь из своих баб, их у него хватало не только в поселке, но и в соседних деревнях. Но когда и утром Колян не объявился и не вернулся домой, Федор почувствовал настоящую тревогу.

Он принялся искать друга по всему селу. Заявился к вдове почтальона Семенчихе, с которой Колян крутил в последнее время. Но та его не видела уже с неделю. Ничего не знала и Катря — еще одна пассия Коляна, которая вместе с глухой матерью жила на степном хуторе, как раз по Аккерманской дороге. Тогда Федор поднял настоящую тревогу.

Бывший староста решил организовать поиски и попросил помочь нескольких местных мужиков. Те охотно согласились. В селе Коляна любили. Мужики обыскали весь поселок, заехали в соседние села — его нигде не было… И прошло целых три дня, как бесследно пропал. Когда же Федор обратился к пи-галице-начальнице, та лишь раскричалась и выставила его из своего кабинета.

И вот вечером перед штормом старику кто-то из местных принес известие, что в заброшенном доме за холмом перед лиманом видели свет. Староста рассказал это Федору, и вместе они решили проверить.

Сговорились идти после шторма. Но Федор всю ночь не находил себе места, и когда к рассвету шторм так и не начался, он бросился к старосте и уговорил его пойти в тот дом, тем более, что это было единственное место, куда мужики так и не заглянули.

Этот заброшенный дом пользовался дурной славой. Его старый владелец перебрался в Одессу, где вскоре умер. После этого в доме жили разные люди. Но когда там повесился один атаман, чья банда подбиралась к Аккерману, никто больше там жить не захотел. Дом стал разрушаться и со временем оказался совсем не пригодным для жилья. Ну а местных жителей, хорошо помнивших про атамана, и калачом нельзя было подманить к этому месту.

За холмом было поспокойней. Вблизи отчетливо виднелись темные воды лимана — густые и неподвижные, как чернила. Дорога к дому заросла камышом. Собственно, сложно было назвать домом почерневший остов строения без окон и с половиной крыши.

Несмотря на погоду, вокруг стояла какая-то пугающая тишина. Староста украдкой перекрестился. А Федор крепче сжал увесистую палку, которую на всякий случай взял с собой.

Но едва они подошли ближе к покосившейся двери, как стало понятно, что пришли напрасно. Что делал бы Колян в таком месте? Здесь нельзя было ни спрятаться, ни жить. Да и с чего бы он стал прятаться?

Мужики остановились, прислушиваясь. Вдруг тишину прорезал долгий, протяжный скрип, словно скрипнула дверь в петлице. Затем — снова. И снова.

— Пойдем, надо бы глянуть, коль уж пришли, — староста решительно шагнул вперед, в дверной проем.

Они оказались в большой комнате, заваленной мусором и заставленной обломками старой мебели. Над ней сохранились остатки крыши, поэтому здесь было не так сыро.

Осторожно пошли вперед… И вдруг оба застыли, подавив крик. Тело Коляна висело, раскачиваясь под потолком. Толстая пеньковая веревка была перекинута через прочную балку, а внизу валялась отброшенная в сторону табуретка. Эта балка и издавала тот пронзительный скрип, который отчетливо был слышен снаружи.

Первым очнулся от столбняка Федор. Издав нечто вроде рычания, он бросился вперед, попытался снять тело. Староста вынул нож. Кое-как они обрезали веревку.

Кожа Коляна была ледяной на ощупь, и было понятно, что мертв он уже довольно давно. В его широко раскрытых глазах застыло выражение какого-то детского удивления. Так смотрят дети на закрытую коробку, в которой может оказаться игрушка. Это выражение глаз никак не вязалось с трагичностью его смерти.

Обняв тело Коляна, Федор зарыдал. Староста, пытаясь его успокоить, наклонился и невольно поморщился: от трупа очень сильно несло «Тройным одеколоном».

— Но почему? — рыдал Федор. — Зачем ты так, Колян? Почему?

— А ну-ка положи его, — вдруг резко произнес староста, и Федор, подчиняясь властному тону, опустил тело друга на выщербленный пол, покрытый мусором.

Старик отогнул воротник рубашки Коляна. Голова его была неестественно согнута в сторону — веревка сломала шейные позвонки. А на шее, в том месте, где она была, виднелся багровый кровоподтек, в котором запеклись капельки крови.

Староста посмотрел, что находится в карманах покойного. Никакой предсмертной записки не было и вообще там не нашлось ничего особенного — мелочь, остатки махорки, моток какой-то бечевки… Да еще стеклянный пузырек с таблетками белого цвета, где оставалось три штуки.

— У него желудок больной был, доктор в городе прописал, — пояснил Федор, не сводя глаз с лица своего мертвого друга, на котором застыло удивительно спокойное выражение.

Снежно-белая лампа освещала стол в прозекторской так ярко, что можно было разглядеть мельчайшую трещину на металлической, блестящей поверхности. Знакомая обстановка морга теперь действовала угнетающе. Зина накинула простыню на труп, потушила лишнюю лампу. Отошла от стола. Сняла перчатки. Жесткая, сильная струя горячей воды ударила в жестяные стенки раковины. Зина подставила руки под воду, почти не ощущая ее температуры. И держала так до тех пор, пока у нее не помертвели кончики пальцев.

К своему удивлению, она справилась достаточно быстро, хотя делала все очень тщательно — так, как никогда не делала за время всей своей работы в морге. Вскрытия больше не доставляли ей интереса. Хотя это, последнее, конечно, было особенным.

Ей велели ничего не записывать. Поэтому она лишь аккуратно сложила в холодильник баночки с образцами тканей, которые собиралась отдать завтра Тарасу для анализа. Затем, выключив свет, вышла, оставив накрытый простыней труп на столе. Это тоже было велено сделать.

Зина не спешила сразу выйти во двор, сначала она зашла в бывший кабинет Каца и потянулась к его тайнику. Но ее ждало глубокое разочарование: кто-то обнаружил тайник, и он был абсолютно пуст. Кроме того, со шкафчика в стене сняли замок, и теперь все выглядело достаточно откровенно.

Бутылок с коньяком не было, как не было и старых документов, которые были отодвинуты в глубь шкафа. Как жаль, что она так и не удосужилась их рассмотреть!

Когда Крестовская вышла во двор, было уже темно. Закурив, она направилась к скамейке, стоявшей под тусклой лампочкой. Сжавшись, на этой скамейке сидел человек. Под мышку у него был засунут какой-то популярный журнал. Лицо его было бледным, застывшим, а глаза как будто смотрели в разные стороны. Это жалкое ощущение заброшенности еще больше усиливали его длинные светлые волосы, в беспорядке спадавшие на плечи.

— Вы уже закончили? — При виде Зины человек вскочил, и она вдруг почувствовала некое раздражение. А потому рявкнула зло: — Сядь! — и сама опустилась рядом с ним на скамью. Человек едва заметно поморщился: он почувствовал исходящий от нее запах — формальдегида и других медикаментов, используемых при вскрытии. Зина это поняла. Ну и пусть! Ей было на это плевать.

— Как звать-то тебя? — пренебрежительно спросила она.

— Мишка, э-э, в смысле Михаил, — ответил человек.

— Ну Михаил так Михаил, — хмыкнула Зина.

— Вы нашли что-то? — чувствовалось, что он боится ее. Но Бершадова он боялся еще больше. Зине он напоминал пойманную в капкан мышь с перебитым хребтом, которая, несмотря ни на что, пытается шевелиться.

— Да, нашла, — Зина посмотрела на него искоса, — этот мужчина не покончил с собой. Повесили уже мертвого, труп.

— Вот как! — пискнул человек, как-то враз сбросив с себя растерянность и заменив ее на удивление.

— Ну, собственно, все так и думали, — отрезала Зинаида, не желая вдаваться в подробности.

Все, что ей хотелось, только домой, спать. Она отвыкла от таких вскрытий по ночам. Но теперь все переменилось. Теперь требовалось ехать и обдумывать ситуацию, да еще, похоже, тащить за собой этого противного Михаила — Мишку. Зина со злостью отбросила папиросу и скомандовала ехать. Машина уже их ждала. В темноте еще более темная глыба с заглушенным мотором и потушенными фарами производила зловещее впечатление.

Зина села на переднее сиденье — рядом с шофером, Михаил — на заднее. Без слов шофер завел двигатель, машина тронулась.

Уставившись в темное стекло, Зина вспоминала, как все это началось.

Через три дня после разговора с Бершадовым в ее комнате раздался звонок. Было ранее утро, Зина как раз собиралась в институт. В это утро занятий у нее не было, но она собиралась посидеть в библиотеке, восстановить в памяти старый материал.

На пороге стоял молодой мужчина в штатском костюме. Без слов протянул ей записку. Там было следующее:

Зина узнала почерк — увидела в документах в том странном доме. Это был почерк Бершадова.

Без лишних слов она вышла и села в машину, которая уже стояла у подъезда. Зина прекрасно понимала, что в институте до обеда она точно не появится, а потому не задавала лишних вопросов.

Проехали вокзал, затем тюрьму на Люстдорф-ской дороге, повернули к морю, пропетляли между переулками — узкими, похожими один на другой, и остановились у одноэтажного частного дома, скрытого за глухим каменным забором.

Калитка была открыта. Ее спутник остался в машине, пробормотав напоследок, что отвезет ее домой.

В небольшой комнате, обставленной с той же скупостью, что и комната в том страшном доме на Слободке, за столом сидел Бершадов. Он подвинул Зине стул.

— Я так понимаю, первое задание? — нервно спросила она, настроенная по-боевому.

— Верно, — усмехнувшись, Бершадов вскинул на нее глаза. — Вам придется провести вскрытие одного трупа. Определить причину его смерти и рассказать обо всем, что вы раскопаете в этой истории.

— Подождите… — Зина нахмурилась. — Но я больше не работаю в морге. Где я буду производить вскрытие?

— Я же вам говорил: вы только официально сменили место работы, — ответил ей Бершадов. — Вскрытия в наших интересах вы будете производить, как и прежде. Сегодня днем тело доставят в морг, и этой ночью вы сможете приступить к работе. Цапко в курсе. Он полностью под нашим контролем и не будет вам мешать.

— Ну да… понимаю, — позволила себе ехидно улыбнуться Зина, — ведь его сын арестован. Вы держите его у себя и поэтому Цапко сделает все, что угодно.

Бершадов холодно улыбнулся, но ничего не ответил. А Зина почувствовала, как вдоль спины течет жутко неприятный холодок.

— Вы сказали, доставят в морг. Значит, труп не в Одессе? — вдруг спохватилась она, вспомнив слова Бершадова.

— Нет. Есть такой поселок возле моря. Под Одессой. На побережье Каролино-Бугаза. Называется Бу-газ. Так вот, труп сейчас находится в местной больнице. Он умер именно в этом поселке.

— Умер? И вам надо узнать от чего?

— Определить причину смерти — ваша задача.

— Можно узнать имя этого человека?

— Можно, — кивнул Бершадов. — Его зовут Николай Зинчук. Ему 43 года. Рыбак. Жил в этом поселке Бугаз, с детства ходил в море. У него было несколько лодок и рыбачьи снасти — на паях с другом. Повесился в заброшенном доме этого поселка.

— Повесился? — переспросила Зина. — Рыбак? Может, допился до потери пульса?

— Нет. Пил он немного.

— Но почему вас интересует смерть этого человека, простого рыбака? — никак не могла понять она.

— Хорошо. Я вам скажу. Этот человек был арестован незадолго до своей смерти. Но арестован по ошибке, по глупости. Поэтому его быстро выпустили. Ну а после этого он умер.

— За что его арестовали? — Зина хмурилась, все услышанное ей нравилось все меньше и меньше. — По какому обвинению?

— Тупые власти Затоки! — презрительно фыркнул Бершадов. — Арестовали потому, что в этом поселке Бугаз тупые власти! Незадолго до своей смерти этот рыбак на берегу моря, на песчаном пляже, обнаружил трех мертвых дельфинов, которые умерли непонятной смертью.

— Разве за такое арестовывают? — удивилась Зина.

— Тупые, тупые власти Затоки обвинили рыбаков в браконьерстве. Мол, сами убили дельфинов и прибежали рассказать, чтобы отвести от себя подозрения. Но почти сразу этого рыбака выпустили. Дельфины не были убиты, на их телах не было ран от гарпуна. Да и все это браконьерство было шито белыми нитками. Ну а после этого рыбак исчез. А через три дня его нашли повешенным в заброшенном доме. — Бершадов помолчал. — Итак. Ваша задача — узнать причину смерти рыбака, а также причину, по которой его убили.

— Ничего ж себе задачка! — воскликнула Зина.

— Не волнуйтесь. Вам будут помогать. У вас будет напарник, который прекрасно знает все легенды о море.

— Тоже рыбак? — не удержалась Зина.

— Нет, — серьезно ответил Бершадов. — Бывший учитель истории, а ныне — актер самодеятельности.

— Что за… — грубое слово помимо ее воли вырвалось у Зины, но она быстро прикусила язык, — …какой еще актер? Вы в своем уме?!

— Талантливый, — улыбнулся Бершадов, — вы сами увидите. А как он Гамлета играет!

— Кого?.. — Зина совсем пала духом.

— Его, конечно, на вскрытие брать не нужно…

— Гамлета? — не могла успокоиться она.

— Да. Он вас во дворе подождет. Зачем вам в морге датский принц? Но поделиться впечатлениями с ним вы сможете.

— Какая радость! И как я его найду?

— Вы его увидите. Сегодня же.

Бершадов встал, давая понять, что аудиенция закончена.

— После вскрытия, ночью, вас доставят на одну из квартир, чтобы вы могли спокойно посовещаться и продумать план действий. А также то, что о вскрытии вы расскажете мне, — с этими словами Бершадов вышел. Зина последовала за ним. И ее выпустили.

Было уже около пяти часов вечера, когда она вышла из института. Темнело. Зина провела две лабораторные работы подряд и страшно устала, вымоталась до предела. Аппаратура все время ломалась, реактивы испортились, а студенты вообще ничего не понимали, как Зина ни пыталась им объяснить. Так что настроение у нее было хуже некуда. Вдобавок ко всему ее мучили мысли о предстоящем вскрытии. Крестовской они очень не нравились, и она буквально страдала, не находя себе места.

И вот в самый разгар этих страданий, когда Зина завернула за угол, на нее налетело какое-то существо. Да еще с такой силой, что буквально выбило из ее рук тяжелый портфель.

Зина выронила портфель, едва удержавшись на ногах. Портфель раскрылся, конспекты с лекциями разлетелись по асфальту. Чертыхаясь, Зина принялась их собирать. Существо, извиняясь неприятным, визгливым голосом, ползало вместе с нею по асфальту, подбирая листки.

Только немного переведя дух, Зина обратила на него внимание. Это был молодой человек, не старше 25 лет, очень высокий, худой блондин с длинными, неопрятными волосами. Зина еще не видела таких длинных волос у мужчины! Они спускались ниже плеч, придавая всей его фигуре неряшливый вид.

Но самым уникальным в нем было то, что глаза у него оказались разного цвета! Один глаз — карий, другой — ярко-зеленый. От этого выражение лица у него было несколько жутковатое. Как врач, Зина знала, что такие глаза — редкость. Это явление свидетельствует о неких нарушениях в организме. Но вот что это за нарушения, определить достаточно сложно, нужны специальные анализы. Однако суеверные люди верят, что в людях с разными глазами есть что-то дьявольское. И сейчас Зина вполне готова была согласиться с этим.

— Простите меня, пожалуйста, еще раз, — протянул молодой человек, протягивая Зине последний из рассыпавшихся листков.

— Будьте аккуратнее! — буркнула она.

— Теперь вы должны пойти со мной в ту столовую! — заговорщически понизив голос, парень скосил свои дьявольские глаза на угловое здание.

— Что? Вы с ума сошли? — вскипела Зина.

— Ну пожалуйста… — протянул парень.

— Да пошел ты знаешь куда, урод! — Крестовская умела не сдерживать себя в выражениях.

— Меня послал Бершадов, — тихо произнес парень.

Зина оцепенела. Так вот как выглядел ее напарник! Натуральное пугало, да еще сопливое притом! Да это уже явно какое-то неуважение к ней со стороны Бершадова! За кого он ее принимает?

— Ну пожалуйста. Мы должны как бы случайно познакомиться на улице, — продолжал ныть парень.

— Откуда тебя только такого выкопали? — Зина только всплеснула руками.

Ухмыльнувшись, парень подхватил ее портфель, и они пошли по направлению к столовой. Там он взял два стакана кофе с молоком.

К счастью, людей в столовой было совсем не много. Они сели за самый дальний столик у окна. Зина забилась в угол, но все равно переживала, что может встретить знакомых.

— Меня зовут Михаил Грач, — представился парень, — можно просто Мишка. А мама называла меня Мишутка.

— Мишутка!.. — хмыкнула Зина.

— Я был учителем истории.

— Почему был?

— Меня арестовали.

— Понятно. Ты скурвился, настучал на своих и предложил стучать дальше, но уже по партийно-официальной линии, — уже не сдерживалась Зина.

— Не совсем так, — улыбнулся парень, — меня арестовали за убийство. А я помог поймать настоящего убийцу. Очень жестокого. Он детей убивал. А я помог его поймать.

— Что ты сделал? — поразилась Зина.

— Ловушку. И он в нее попал. С тех пор я и делаю такое.

— Что такое?

— Ловлю убийц, разных плохих людей. В общем, мне нравится сотрудничество.

— Ты хоть понимаешь, с кем ты сотрудничаешь? — Зина только диву давалась.

— С милицией. А что? А еще я хочу выступать в театре! И очень скоро, если появится место, меня возьмут в театр! Драматический!

— Чучело… — прошептала Зина, качая головой, — натуральное чучело.

Парень рассмеялся.

— Сколько тебе лет? — спросила Зина, — ты хоть школу закончил, учитель истории?

— Тридцать два. Я просто так молодо выгляжу.

Он был почти ее ровесником, но Зина вдруг почувствовала себя столетней старухой! Нет, на свете действительно не было никакой справедливости, если на нее свалилась эта напасть!

— Ночью я с вами пойду, — сказал Мишка.

— На вскрытие я тебя не пущу, — строго произнесла Зина, — ты в обморок грохнешься, с тобой только возни будет. Помешаешь мне во всем.

— А я и не пойду. Я знаете как боюсь такого? Вы очень храбрая!

Зине тут же захотелось стукнуть его чем-то тяжелым. Но вместо этого она встала и вышла из столовой.

Черный автомобиль привез их на очередную тайную квартиру. К счастью, она находилась на Итальянском бульваре, недалеко от вокзала.

Квартира была однокомнатной. Единственное окно выходило в глухой двор-колодец. В комнате стояла железная кровать, старое потертое кресло и посередине стол с двумя колченогими стульями.

Не долго думая, Михаил плюхнулся в кресло, словно действительно был ребенком. Солдат, сидевший за рулем, вошел в комнату вместе с ними. Положил на стол ключи и повернулся к Зинаиде:

— Мне велели отдать их вам. Оставьте на столе, когда будете уходить. Дверь не запирайте.

И ушел. А они остались.

— Мы должны составить отчет, — Зина села к столу. Несмотря на то что было уже три часа ночи, спать ей совершенно не хотелось.

— Что ты вообще знаешь об этом деле? — она с раздражением посмотрела на своего спутника, который вертелся в огромном кресле.

— Интересно, здесь чай есть? Чайник можно поставить? — вскочив с кресла, Мишка умчался на кухню.

Кухонное окно тоже выходило во двор. Посуды на кухне не оказалось вообще. Не было ни чайника, ни чашек. В этой квартире никто не жил — ею пользовались исключительно для встреч. С разочарованием Михаил вернулся в комнату.

— Отчего умер этот рыбак? — снова устроившись в кресле, он вскинул на Зину свои дьявольские глаза. — Вы знаете?

— Знаю. Его убили. Отравили.

— То есть он не повесился?

— Нет. Веревку накинули уже на мертвое тело и подвесили на балку потолка.

— А отчего он умер?

— Я же сказала. Был отравлен. Но для того, чтобы определить это точно, надо провести анализы. Я взяла ткани для анализов. Их сделает мой друг. Чем бы его ни отравили, я никогда не сталкивалась со смертью от этого яда. Там есть очень странные компоненты…

— Этот яд органический или химический? — неожиданно спросил Михаил.

— Ты разбираешься в этом? — удивилась Зина.

— Нет, — он покачал головой, — просто рассуждаю логически.

— Это химикат, — задумалась она, — похоже на какой-то медикамент. Но не типичный, не массового распространения. Я еще не сталкивалась с такими симптомами.

— А как ему дали этот яд?

— Я не знаю, — Зина покачала головой, — повреждений на его теле нет. Я смотрела очень внимательно, с лупой. Искала след от инъекции. Уколом проще было бы объяснить попадание этого яда в организм. Но следов нет. Может, таблетка, порошок… Хотя и не в еде. Содержимого желудка нет. До смерти он не ел много часов. Я бы сказала, не принимал пищу часов двенадцать, не меньше. Все ферменты полностью всосались. Пищи нет. И напитков тоже. Разве что вода.

— Значит, его держали где-то взаперти? — предположил Михаил. — Сложно представить, что человек не будет есть двенадцать часов.

— Не знаю, — Зина покачала головой, — может, и держали. А может, он так сильно интересовался мертвыми дельфинами, что не хотел отойти от интересных событий и сделать перерыв на еду.

— А ведь его убили из-за мертвых дельфинов, — вдруг произнес Михаил, и Зина поразилась его проницательности. — Это сработало проклятие.

— Какое еще проклятие? — Крестовская была настроена очень скептично.

— Дельфины считаются детьми бога моря, — сказал Михаил, — есть древняя легенда об этом. Их трогать нельзя. Считается, что тот, кто убьет дельфина, будет проклят. Но пострадает и тот, кто найдет мертвого дельфина на берегу. Он тоже попадет под это проклятие.

— Ну, несправедливо! — усмехнулась Зина. — А если человек пытался дельфина спасти?

— Так гласит легенда, — строго сказал Михаил. — В нее можно верить или не верить. Но так говорят. Интересно, от чего умерли те дельфины? Может, тот же самый яд?

— Ты думаешь, что рыбак обнаружил яд, которым убили дельфинов, и тоже пострадал от него? — задумалась Зина. — Нет это маловероятно. Там же был и второй рыбак. Насколько я помню, два рыбака нашли дельфина. И второй жив-здоров.

— Туда нужно поехать, в этот поселок, — неожиданно сказал Мишка. — Установить передвижения рыбаков, их действия. Узнать, что именно делал убитый и чего не делал второй рыбак. Если второй до сих пор жив, а он жив, значит, он не сделал и не узнал то, что обнаружил первый. А это уже серьезно. Может, он тоже под угрозой.

— Вряд ли. Его бы тоже убили, как этого, — покачала головой Зина, — а съездить можно. Только интересно, с кем говорить?

— C семьей, с другом в первую очередь.

— Поедем. Может быть… — Зина пожала плечами. Ехать ей никуда не хотелось. Но говорить об этом она не стала.

Тарас выглядел плохо. Какое-то время Зина не видела его и поразилась переменам, которые произошли в нем. Он похудел, осунулся. Под глазами пролегли темные круги. Было похоже на то, что он болен. Но Зина знала Тараса. Даже если он болен, то никогда не скажет об этом. Привык все носить в себе. Зина таких людей уважала. Но прекрасно понимала, что в мире, где нет никого, кроме тебя, очень сложно жить.

Впервые в жизни Зина была у него дома. Тарас сам предложил зайти к нему, чтобы не светиться на людях. Он прекрасно понимал, с кем связана Зина, и не хотел афишировать себя в такой связи. Это и радовало Крестовскую, и печалило одновременно.

Радовало потому, что она понимала, что уже поднялась на определенный, другой уровень, где ее даже будут бояться. Печалило потому, что становилась изгоем, и ничего сделать с этим она не могла.

Тарас жил в крошечной комнатушке огромной коммунальной квартиры на Пироговской. На этой улице было такое хитросплетение проходных дворов, что найти правильное направление в этом лабиринте представлялось настоящим искусством. Конечно же Зина почти сразу заблудилась — зашла в глухой тупик, где ход заканчивался стеной. Затем она снова свернула не туда.

Выручила ее бабка, которая, высунувшись из окна первого этажа, напустилась на Зину, что та топчет ее цветы и ходит по клумбам. Цветы! В феврале! С логикой в Одессе всегда было сложно. Зина пожаловалась, что заблудилась. И тут старуха сменила гнев на милость. В конце концов она указала ей нужное направление и даже провела до подъезда, пройдя который следовало сразу же свернуть в другой, ну а потом направо…

Через сорок минут блужданий по лабиринтам Пироговской Зина выбралась на верное место и нажала одну из множества кнопок звонка у огромной дубовой двери.

Комната Тараса была полукруглой, метров девять, не больше, и полностью лишенной окон. Дневного света в ней не было. В комнате горела лампа белого цвета. Было очень много книг. Уютный большой диван, устланный парчовым покрывалом, расшитым золотыми драконами. Сам Тарас был в золотисто-красном кимоно.

Все эти предметы роскоши не вязались с мизерностью и убогостью жилища, в которое не проникал естественный свет. Но Зина вдруг поняла, что именно в такой комнате Тарас чувствовал себя уютно — сюда не проникал не только дневной свет, но и злые людские взгляды.

Он усадил ее на диван, предложил чаю. Зина отказалась. Диван оказался слишком мягким. Ей было неуютно сидеть среди этой вызывающей роскоши, которая на самом деле свидетельствовала о бедности… О бедности, которую изо всех сил старались скрыть.

Тарас сел верхом на стул, положил голову на руки. По его лицу пробежала болезненная судорога. Он действительно был болен, но изо всех сил старался скрывать свою болезнь. У Зины мучительно сжалось сердце.

— Легкая задачка, — лицо Тараса было белым как мел, но он все еще пытался сохранить жизнерадостный тон, — совсем легкая. Как в первом классе.

— Что ты имеешь в виду? — нахмурилась Зина. Несколько дней назад она отвезла ему на анализ образцы тканей тела рыбака, и Тарас, как всегда, сделал все очень быстро, оперативно.

— Ну давай порассуждаем вместе, — улыбнулся он. — Смотри, что я нашел в образцах. То вещество, которое ты якобы не смогла определить… Знаешь, что это такое? Мочевина!

— Что? — Зина не поверила своим ушам.

— Ты не ослышалась. Мочевина. Это раз. Еще — малоновая кислота. Ну?

— Что — ну? — не поняла она.

— Ничего в голову не приходит?

— Нет. А должно? Давай так — я не знаю, что это за смесь, потому что извлекать подобные образцы из трупов мне еще не приходилось. Малоновая кислота — редкость.

— А барбитуровая? — улыбнулся Тарас.

— Барбитураты? Снотворное? — поразилась Зина.

— Именно! Препараты на основе барбитуровой кислоты — барбитураты!

— Ты хочешь сказать, что человека, из тела которого я взяла образцы, отравили барбитуратами?

— Точнее фенобарбиталом. Который иначе называется… люминал. Так что все просто. Видишь, загадка эта как дважды два. Твоя нежная, рафинированная и склонная к истерике дамочка наглоталась снотворного, люминала. Который иначе чаще называют «женское счастье». Люминал, между прочим, как раз сейчас, в 1938 году, входит в моду. И препараты на основе барбитуратов тоже. Так что твоя нежная, но чокнутая на всю голову дамочка идет в ногу со временем. Шла… Короче, она отравилась снотворным.

— Какая дамочка?! — Зина так подалась вперед, что чуть не свалилась с дивана. — Какая дамочка, ты вообще о чем сейчас говоришь?

— Люминалом злоупотребляют женщины, — как ребенку, начал ей объяснять Тарас. Это женское снотворное. Дамочки, как правило, из высших кругов, нервы себе успокаивают. Стоит оно очень даже не дешево, и так просто его достать нельзя. Еще содержанки высокопоставленных партийных бонз его любят. Я им по дешевке продаю, — хохотнул он. — Знаю несколько таких в городе. Таскаются по старикам, ну а потом спать не могут.

— Не понимаю… И этим содержанкам ты продаешь люминал? — машинально спросила Зина.

— Ну конечно! Чего ты не понимаешь? Думаешь, приятно панькаться со старикашками, хоть они и высокопоставленные большевики?

— Тарас, ты сейчас не о том… — Зина махнула рукой, — совсем не о том! Да к черту этих потаскух, при чем тут они! Мой труп не женщина!

— А кто? — опешил Тарас.

— Рыбак! Рыбак из Затоки, сорока трех лет! И он якобы повесился!

— Ну, насчет повесился… — Он все не мог прийти в себя. — Того количества люминала, что я нашел в образцах, хватило бы отравить двух человек. Поэтому ты и засомневалась, от такого количества. Я тебе точно говорю — его отравили, а затем подвесили уже труп.

— Рыбак из Затоки! Обычный, простой рыбак! — Зина никак не могла прийти в себя. — Откуда у него деньги? Да он в жизни и не слышал, что такое снотворное и как им пользоваться!

— Значит, его отравили, — твердо сказал Тарас. — Ты хочешь выяснить кто?

— Очень хочу. Но теперь вижу, что это будет не просто.

— Да уж, попалась тебе задачка… Что ж, не переживай. Лучше такой след, чем никакой.

От Тараса Зина решила пойти пешком, пройтись по Французскому бульвару, чтобы обдумать все услышанное и воскресить в памяти знания, когда-то полученные.

Когда в далеком декабре 1864 года в Мюнхене профессор органической химии при Берлинской промышленной академии Адольф фон Байер соединил мочевину с малоновой кислотой, он еще не знал, какое значение для всего человечества будет иметь его открытие. И даже не догадывался, что положил начало созданию целого ряда ядовитых медикаментов, которые окажут очень серьезное влияние на все общество.

В лаборатории получилась жидкость с очень интересными свойствами. Понюхав и лизнув кристаллики синтезированной кислоты, подопытные лабораторные мыши… тут же заснули.

Странную кислоту синтезировали 4 декабря, в день Святой Барбары. Поэтому ей и дали название барбитуровая кислота.

Препараты на ее основе испытывали восемь лет. И только в 1912 году они поступили в продажу. Изначально они использовались как успокоительное и снотворное средство. Основными были барбитал и фенобарбитал. Еще один из барбитуратов, тиопентал натрия, заинтересовал хирургов как средство для наркоза — правда, очень короткого действия. Поэтому его стали применять для усыпления животных и как смертельную инъекцию. На основе амитала натрия ученые пытались создать «сыворотку правды».

Но снотворные свойства двух основных барбитуратов были известны еще в 1904 году. Два других немецких ученых, Эмиль Фишер и Иосиф Меринг, установили, что лучшим снотворным могут быть производные барбитуровой кислоты — барбитал и фенобарбитал. Находясь в Италии, в Вероне, Фишер назвал барбитал вероналом. А фенобарбитал стали называть люминалом.

Эти два препарата стали применяться в неврологии и психиатрии. Было замечено, что люминал отлично помогает во время припадков эпилепсии, обладая сильным противосудорожным эффектом. Однако при любом применении препарата, с разными целями, существовала одна серьезная опасность.

Дело в том, что доза, которая давала бы нужный эффект, была не так уж далека от токсической. И в случае передозировки наступала мгновенная смерть.

Препараты стали кошмаром для токсикологов. С помощью люминала люди стали отправляться в мир иной — по случайности или намеренно. В первое же десятилетие после появления веронала и люминала эти препараты стали служить средством самоубийства. Эмиль Фишер пытался доказывать отравление барбитуратами, обнаруживая их в волосах пострадавших. Но когда в период с 1924 по 1931 год отравления барбитуратами участились, немецкая криминология вплотную занялась методами их обнаружения.

В Советском Союзе эти препараты были не сильно распространены. В основном они существовали в больших городах, для элиты. Поэтому в советской криминологии не было таких средств для обнаружения отравления барбитуратами, как в той же немецкой. Отправление люминалом было не типичным.

Зина мало что знала об этом. Но дала себе слово узнать больше. Прав был Тарас: лучше уж такой сложный след, чем его полное отсутствие.

Запах сбивал с ног, туманил голову, кружил, от него темнело в глазах. Он был таким же объемным, как небо, раскинувшееся над пустошью, когда они вышли из автомобиля, подвезшим их до Затоки, и остановились на глинистой грунтовке, во впадинах которой застыли грязные дрожащие болотца дождевой воды.

В бесснежном одесском феврале промозглый, сырой дождь заменял снежные заносы и белоснежный сверкающий, мягкий снег, который, казалось, был везде, но только не здесь.

Высадив пассажиров, автомобиль покатил дальше, по разбитому бездорожьем тракту, ведущему к Аккерману. А те вдвоем застыли посреди хмурого поля, где среди комьев грязи торчали оставшиеся с осени устюки.

И тогда это произошло как удар! Вдруг, захватив, закружив, сверху, со всех сторон мощной лавиной, свирепым цунами, беспощадным шквалом на них обрушился запах, и в первые несколько секунд даже дыхание словно остановилось, чтобы потом, замерев, рвануться ввысь, распрямив не только легкие, но и душу.

Это был запах моря. Зина подумала о том, что более драгоценного аромата не существует на целой земле. В чистом виде он пьянил и кружил голову. Он не был похож ни на что, знакомое прежде. Он отличался от всех, уже существующих в мире запахов, знакомых на этой земле.

И хотелось только одного — окружить себя этой необыкновенной лавиной, плыть в самом центре запаха моря, раствориться в нем, умереть, а затем возродиться вновь. Воскреснуть — так, как воскресают ангелы, очистив от грехов и страданий всю израненную душу, белоснежным флером радости окутав усталые, склоненные к земле плечи, чтобы жить — несмотря ни на что.

Зина поневоле выпрямилась в своем стареньком пальто, зажмурилась и запрокинула голову к небу, погружаясь в лавину бесконечного запаха, самого необыкновенного из всех. Запах моря всегда возрождал ее душу. Здесь, в этом приморском поселке, расположенном на самом берегу, на песчаной косе, он был чистый, без всяких примесей, и насыщенный до такой степени, что, казалось, его можно резать ножом.

Зина вдруг испытала невероятный прилив сил! Ей хотелось смеяться и плакать одновременно. Хотелось раскинуть руки и лететь — над морем, над всей землей, окружив себя этим запахом моря, чтобы больше ничего не было в целом свете. Чтобы все, абсолютно все осталось за плечами, и был только этот бесконечный полет.

Но ее спутник, казалось, совсем не разделял этой радости, этого странного, пьянящего ощущения полета. Сжавшись, уныло вдавив голову в плечи, он быстро зашагал к домам уже виднеющегося поселка, скользя по влажной, глинистой земле.

Зине ничего не оставалось, как последовать за ним. Но с каждым шагом аромат моря становился все насыщеннее, все гуще. И Зине хотелось только одного — идти так всю свою жизнь, чтобы конечной точкой стало только бесконечное море, свинцовые воды которого виднелись все ближе и ближе.

Нужный им дом был расположен в середине поселка. Здесь жил Федор — друг погибшего рыбака. Они решили сначала поговорить с ним. Идти к дому убитого было бессмысленно — Колян жил один, и дом его был либо закрыт, либо в нем уже поселились совершенно другие люди.

Зина и Михаил остановились перед покосившейся калиткой в дощатом заборе, на которой висел огромный, амбарный замок. Да и весь дом производил впечатление заброшенности — окна были закрыты деревянными ставнями, дорожка заметена песком, который давно никто не убирал. Все выглядело запущенным и мрачным. Зина вздрогнула. Они ожидали увидеть совсем другое. Впрочем, Зина уже знала на собственном опыте: начиная любое расследование, следует быть готовым абсолютно ко всему.

— Ты уверен, что это тот самый адрес? — спросила она, чтобы хоть что-то сказать, чтобы разогнать это мрачное чувство тревоги.

— Вот, — порывшись в кармане пальто, Мишка вытащил бумажку, на которой рукой Бершадова был записан адрес Федора.

— Ну да, тот самый, — нахмурилась Зина, покосившись на номер, черной краской выписанный на столбе.

— Куда они могли уехать? И месяца не прошло! Да что там месяца — двух недель… — начал было Михаил, но вдруг осекся. За спиной отчетливо раздался скрип.

Обернувшись, они уставились на нежданного пришельца. За их спиной стоял старенький дедок лет 70-ти. Он катил перед собой старую жестяную тачку, полную сухих веток, которая и издавала тот самый противный скрип, заставивший их обернуться.

— Уехали они, — сухим, каркающим голосом сказал дедок, — третьего дня съехали.

— Куда съехали? — спросила Зина.

— А я знаю? — прищурился дедок. — То ли родня объявилась у них, то ли денег кто дал. Только собрались и съехали. Телегу целую нагрузили до поезду. А дом бросили.

— Кто же теперь тут будет жить? — спросила Зина.

— А шут его знает! Пустой стоит. Небось, кому отдадут.

— А лодки? — сообразила Зина. — У него же были лодки рыбачьи. Вроде как с другом.

— Так помер друг его — сообщил дедок. — Наложил на себя руки. А лодки перед отъездом Федька кривому Матвею отдал почти за бесценок. Тот давно на них посматривал. Плохо Федька сделал. Люди теперь говорят… — Тут он запнулся и скосил глаза в сторону, словно боясь, что услышит кто.

— Что говорят? — не отставала Зина.

— Говорят, что друга он сам и порешил! А чтобы смертоубийство скрыть, тело-то его и подвесил! Э, да что тут теперь… Сбежал — и все. А чего бежал? Неспроста все это — бежать, ох, неспроста…

— Они ссорились с Коляном? — спросил Михаил.

— Да вроде и нет. Но кто знает. Хотя сильно разругались, как нашли мертвых дельфинов. Колян страсть как хотел узнать, кто дельфинов убил, все вокруг чекистов из города ошивался. А Федька сердился, мол, и так неприятность, на нас и отыграются. И точно — заарестовали-то его. Полдня продержали. А Коляна нет. Вот люди и говорят, что тогда черная кошка между ними и пробежала. Э, да разболтался я тут. Что уж лишнее говорить. Некогда мне языком чесать, — спохватился старик и, вцепившись в тележку, снова пошкандыбал по разбитой дороге, опасливо косясь за спину, словно боясь, что они пойдут за ним.

Бывший староста встретил Мишку и Зину неприветливо. Но делать нечего — отказать провести их к месту не мог. Поэтому повел через весь поселок к заброшенному дому у лимана, где нашли тело убитого рыбака.

— Как вы думаете, кто дал Федору деньги на отъезд? — спросила Зина, когда неприязнь бывшего старосты немного улеглась. Когда они отошли от его дома, Михаил дал старику денег. Тот сразу потеплел, но все еще смотрел встревоженно, косился на них с опаской.

— Никто не знает. Родственников у семьи не было. Но люди говорили, что за два дня до отъезда приходили к нему.

— Кто приходил?

— Автомобиль видели черный возле его дома. С одесскими номерами. Из него вышли двое, прошли в дом. Сколько там были — не знаю. Но после этого семья съехала. И деньги у них были, люди говорят, целая пачка — видели, как за телегу расплачивались. А больше не знаю я ничего.

Заброшенный дом производил зловещее впечатление. Внутри вместо пола была засохшая грязь. Из-за постоянных дождей все, что было внутри дома, размокло. Деревянная мебель разбухла и окончательно развалилась.

— Тут мы его и нашли, — староста провел их в ту половину дома, где сохранились остатки крыши. Взгляд Зины уперся в крупную деревянную балку.

Несмотря на поломанную крышу, балка выглядела прочной. На ней вполне можно было подвесить тело.

— Значит, Федор искал его? — спросил Михаил. Он выглядел бледным и растерянным, и Зине вдруг подумалось, что в таком месте он наверняка впервые.

— Искал! Он меня и заставил сюда прийти, — убежденно сказал староста.

— Странно… — Мишка взглянул на Зину. У обоих мелькнула одна и та же мысль: поведение Федора не было похоже на поведение убийцы. Логичнее было бы спрятать труп.

— А он волновался, что Колян пропал?

— Еще как волновался! На море все-таки ходили вместе… Друзья были — не разлей вода.

— Говорят, они поссорились до исчезновения? — осторожно спросила Зина.

— Нет, — махнул рукой старик. — Просто Николай очень знать хотел, от чего дельфины умерли. А Федор боялся и считал, что это пахнет бедой.

— Почему? — насторожилась она.

— Уж очень плохо все это выглядело. Раньше такого не было в наших краях, чтоб сразу три убитых… или мертвых дельфина. Вот Николай все и не мог успокоиться.

Зина замолчала, обдумывая слова старосты. Теперь ей было более чем ясно, что убийство рыбака связано с мертвыми дельфинами. Похоже, его убили за то, что он интересовался их смертью. Но кто? И каким образом? Может, те, кто заставил семью Федора уехать отсюда?

Раздумывая, Зина принялась расхаживать под балкой, ни на чем особо не фокусируя свой взгляд. Как вдруг… Она увидела, что в грязи что-то лежит.

Нагнувшись, Зина подняла… несколько птичьих перьев. Они даже успели обсохнуть.

— Дай-ка! — Михаил взял перья из ее рук. — Как странно… Это перья совы.

— Здесь есть совы? — удивилась Зина.

— Нет никаких сов… — нахмурился старик, — никогда о таком не слышал.

В дверь позвонили, но звонок прозвучал так тихо, что в первый момент Зине показалось, что это галлюцинация. Да и сомневаться было от чего — часики показывали ровно половину первого ночи. Обычно в это время она уже спала, но не сегодня. Лежа в кровати, завернувшись в теплое одеяло, в мягком, домашнем свете уютной прикроватной лампы она листала новый учебник по физиологии — было необходимо повторить важный материал для завтрашних занятий. Чтение увлекало, поэтому спать не хотелось совсем.

За окном шел дождь. Унылая погода действовала на нервы. От промозглой слякоти была вечная сырость. Чтобы не видеть унылую мокрую улицу с повисшими, голыми ветвями деревьев, Зина плотно задернула шторы. В квартире стояла удивительная, необычная тишина, и Зина вовсю наслаждалась этим сладким моментом спокойствия. И вдруг раздался звонок в дверь. Звонили нужное количество раз — именно к ней.

Зина больше не дергалась от ночных звонков и не паниковала. Она прекрасно понимала, что теперь ее уже точно никто не арестует, пока она не найдет убийц рыбака и мотивов убийства. А вот потом… Что будет потом, не хотелось думать. Зине казалось, что будущего вообще нет. Его просто не существует. Значит, не о чем и думать. Остается только жить тем, что есть здесь и сейчас.

Звонок повторился. Теперь никаких сомнений больше не было. Звонили именно ей. С уютом было покончено. Так всегда и бывает в жизни — все хорошее обрывается самым неожиданным образом. Нехотя встав с кровати, Зина набросила теплую шаль и пошла к двери.

Распахнув дверь, в первую минуту она ничего не разглядела в темном подъезде. Но потом… Прислонившись к стене, закрыв лицо руками, стояла Маша. Это же Маша! По ее пальто стекали струи воды, натекая в большие лужи на выщербленных плитках пола. Непонятно, сколько бродила она под этим дождем, но вымокла основательно, на ней не было сухой нитки! Более жалкого зрелища Зина не видела никогда в жизни. От неожиданности она всплеснула руками. Но быстро придя в себя, схватила Машу за плечи и буквально силой втянула в коридор.

— Маша? О господи… Что происходит? Да войди ты наконец!

— Прости, что так поздно… Но мне идти больше некуда… Прости… Я не должна была приходить, — всхлипывала Маша.

— Не говори глупостей! — рассердилась Зина. — Идем немедленно в комнату! Ты же сама врач, знаешь, что бывает с человеком, если он так промокнет! Немедленно идем!

В комнате Зина достала сухую одежду и буквально заставила Машу переодеться и протереть ноги спиртом, который всегда у нее был. Затем отправилась на кухню ставить горячий чай. Когда чайник закипел, Зина сделала бутерброды, вернулась в комнату. Тяжело вздохнув, достала бутылку коньяка еще из запасов Каца. Без этого спасти Машу от простуды казалось проблематичным.

Зина налила щедрую порцию коньяка в стакан и заставила Машу выпить его. На лице подруги появился румянец. А насквозь промокшие волосы больше не выглядели так жалко.

— Ты прости меня, пожалуйста, что я свалилась к тебе как снег на голову, вот так, — снова начала Маша, — я думала завтра прийти, по-человечески, как полагается. В нормальное время. Но просто я заплатила за комнату только до сегодняшнего вечера. А сегодня вечером хозяйка меня попросту выгнала. Вещи я оставила в камере хранения на вокзале, а потом просто ходила по городу, по улицам. Было так холодно… И я не выдержала… Ты уж меня извини…

— Дура ты последняя, что не пришла раньше! — в сердцах выругалась Зина. — Ну как можно было раньше не прийти? Довела себя до такого состояния!

— Ты уж прости… Я виновата перед тобой… Не писала столько времени… И теперь не даю спать.

— Еще и не свадьбу не пригласила! — вырвалось у Зины. — А ведь я была твоей лучшей подругой!

Очевидно, это был серьезный удар, потому что, закрыв лицо руками, Маша вдруг разразилась такими рыданиями, что у Зины едва не остановилось сердце. Похоже, сама того не зная, она задела кровоточащую рану.

Крестовская снова бросилась к коньяку и заставила подругу сделать несколько глотков. Маша прекратила рыдать, тяжело вздохнула.

— Ты из-за этого в таком состоянии, из-за жениха? Поэтому и прискакала в Одессу? — принялась допытываться Зина. — Он тебя бросил? Перед свадьбой?

— Нет, — Маша печально покачала головой.

— Что тогда? Он арестован?

— Нет, конечно… Хотя… Я надеюсь, что нет.

— Маша, не темни! — Зина уставилась на подругу. — Говори прямо, раз уж ты ко мне пришла! Что у тебя произошло?

— Беда…

— Какая именно?

— Мой жених… он исчез.

— Как это — исчез? — не поняла Зина.

— Пропал без вести. Вместе с кораблем.

— Как это? — снова повторила Зина. Она села напротив Маши, глянула ей прямо в лицо. — Как возможно такое? Я не понимаю. Объясни.

— Постараюсь. Хотя я и сама мало что понимаю. Мой жених… Его зовут Леонид Капустин. Он служил на эсминце «Лейтенант Шмидт», который должны были перегнать в ремонтный док в Севастополь из Одессы. Была выбрана команда, которая должна отправиться в Одессу и перегнать корабль. Когда читали список, Леню назвали вторым. Он направился в Одессу. И все… пропал без вести.

— Поясни, — все еще не понимала Зина.

— Эсминец не пришел в Севастополь. Но и из Одессы не ушел. По документам в военном ведомстве такого корабля просто нет! Но я сама, лично, видела приказ! Мне Леня показывал. И я видела подпись того человека, который подписал приказ об отправке эсминца в док на ремонтные работы. Я даже фамилию запомнила! А мне говорят, что такого приказа никогда не было!

— К кому ты обращалась? — нахмурилась Зина.

— Сначала в Севастополе… К начальству Лени. На меня открыли большие глаза и заявили, что офицер Капустин попросил отпуск за своей счет на несколько дней. И ему вроде позволили. Но это неправда! Впрочем, мне так в самом начале сказали… А потом…

— Что потом? — хмурилась Зина, понимая, что все эти события не предвещают ничего хорошего.

— Потом… еще хуже, — Маша снова расплакалась, в этот раз Зина почти насильно заставила ее выпить стакан воды. — Потом мне заявили, что в списках офицеров морского флота Леонид Капустин не значится, и никогда не значился! Из меня сделали сумасшедшую! И это бывший капитан Лени! Глядя мне в глаза, такое сказал. Что в списке морских офицеров такой фамилии вообще нет, и никогда не было!

— Что за бред?! — развела руками Зина.

— Тогда я поехала в Одессу, — всхлипнула Маша, — чтобы найти того офицера, чья подпись стояла под приказом об отправке корабля на ремонт.

— Кстати, чья? — поинтересовалась Зина.

— Инженер-флагман II ранга Анатолий Маринов, — четко отрапортовала Маша. — Мне сказали, что это звание во флоте соответствует званию дивизионный комиссар в сухопутных войсках. То есть это очень высокое звание. И этот инженер-флагман служит здесь, при штабе, в Одессе. Он относится к высшему военно-техническому составу. Его подпись стояла под тем приказом!

— Ты не могла ошибиться? — Зина с печалью смотрела на подругу.

— Нет, конечно! Я здесь пошла к флотским. В штаб. И мне сказали, что такой человек действительно есть.

Он имеет право отправлять корабли на ремонт и ставить подпись под приказом.

— А в каком звании был твой жених?

— Старшина. Старшина Леонид Капустин. Он так мечтал заслужить звание выше… И ему уже пообещали младшего лейтенанта дать. Мы думали, что если он поедет на этот проклятый эсминец, то это ускорит получение высшего звания, — снова расплакалась Маша.

— И что произошло в Одессе? — спросила Зина, впрочем, уже догадываясь, что Маша ответит.

— В Одессе никто не пустил меня к этому Маринову. Сказали оставить запрос. Я написала. Через два дня мне пришел тот же самый ответ, что я получила в Севастополе. Старшина Леонид Капустин в списках служащих на флоте не значится, а эсминца под таким названием никогда не существовало!

— Маша, давай предположим самое худшее, — Крестовская отвела глаза в сторону.

— Что Леня умер?

— Нет. Что он не умер. А если он просто сбежал? Такое бывает в жизни. Испугался свадьбы и решил тебя бросить. Могла быть и другая женщина. Кроме того, он мог тебе лгать, и у него совсем другое имя. К примеру, он совсем не моряк, не служит на флоте, — Зина понимала, что говорит страшные вещи, но иначе не могла.

— Нет, — воскликнула Маша, — нет! Нет, я бы все это знала. Нет, никого у него не было, кроме меня! И документы я его видела. Он такой хороший.

Он сам хотел свадьбу, не я. Нет. Такого быть не могло. Я люблю его.

— Маша, а если он действительно совсем не тот, за кого себя выдает? Если он тебя просто обманывал, а имя у него другое? — Зина не отступала.

— Да что ты! — Маша даже перестала плакать от возмущения. — Документы были настоящие! Паспорт и воинский билет. Офицерская книжка. Все это было настоящим! Как — другое имя? Зачем?

— Ну, я не знаю даже… — Зина немного смутилась. — Все бывает в этой жизни.

— Такого быть не может, — убежденно сказала Маша, — он никогда мне не лгал. Я чувствую, что с ним случилась беда. И я не могу уехать из Одессы, не узнав, что произошло с ним.

— Ты еще раз пробовала пробиться в этот штаб?

— Пробовала. Но у них сейчас происходит какая-то реорганизация. Название они меняют, что ли. Все на ушах стоят. Внутрь и не пускают никого. А у меня деньги почти закончились. Мне даже комнату не на что больше снять.

— Чепуха! — махнула рукой Зина. — Поживешь пока у меня. Конечно, ты не можешь уехать из Одессы, пока все это не выяснится. Но я не понимаю… Как мог исчезнуть человек? Был — и нет его? И никогда не было?

— А как мог исчезнуть целый корабль? — Маша вроде немного успокоилась. — Куда он пропал?

— Он выходил из Одессы?

— В штабе мне заявили, что такого корабля никогда не было. Но это неправда. Я пошла в Военную гавань в порту. И там разговорилась с одним матросиком. Он мне сказал, что эсминец «Лейтенант Шмидт» вышел из Одессы в 20 числах января.

— Значит, корабль был, — кивнула Зина.

— Был, конечно. Но такое впечатление, что он провалился сквозь землю. В Севастополь он не дошел. И в Одессу не вернулся.

— Затонул во время перехода? — предположила Крестовская.

— Тогда почему об этом не сообщают открыто? Почему этот корабль просто вычеркнули? Леня говорил, что 27 января они уже должны были быть в Севастополе. Но никто не вернулся.

— А другие родственники, жены моряков, которые были отправлены в Одессу? Ты говорила, что был целый список?

— Ну да, был. Все они в таком же положении, что и я. Им то же самое сказали.

— Но в Одессу они не приехали, в отличие от тебя, — уточнила Зина.

— Они боятся, — вздохнула Маша.

— Чего боятся?

— Что их арестуют. У них дети маленькие. Вот и боятся, молчат.

— А ты, значит, не боишься, — усмехнулась Зина.

— Боюсь, — снова вздохнула Маша, — но за Леню я больше боюсь. Он сирота, из детдома. Кроме меня, у него больше никого нет. Нету других родственников. Никому он на всем белом свете не нужен. Он так потому семью и хотел, что сам из детдома был. Как я могу его бросить?

— Хорошая ты, — Зина с завистью посмотрела на подругу, — повезло тебе в жизни.

— Ты шутишь? — у Маши от удивления распахнула глаза.

— Нет, не шучу. Был в твоей жизни такой Леня, ради которого ты вот так примчалась сюда, ничего не боясь. А я, например, очень многого боюсь. И жить боюсь. И всего вокруг.

— Ты? Да ты самая сильная на свете! Я потому и шла к тебе!

— Почему это? — не поняла Зина.

— Ты сильная, у тебя есть связи. Может, ты сможешь мне помочь хоть что-то узнать? Спросить кого-то… Или сделать так, чтобы меня к этому Маринову пустили… ты вон даже в институт сумела вернуться…

— Ничего я не сумела, — Зина отвернулась к окну, пытаясь скрыть раздражение, — и связей никаких у меня нет! Если бы были связи, стала бы я работать в морге? А институт — просто случайность, и все.

— Я понимаю, — кивнула Маша, из глаз которой снова полились слезы.

— Ты вот что… Не реви! — скомандовала Зина, сердце которой дрогнуло при виде горя подруги, — я с тобой к этому Маринову пойду. Придумаем что-то, ты не переживай. Безвыходных ситуаций нет. Уж я-то знаю. Можешь поверить.

Но в глубине души Крестовская совсем не испытывала того оптимизма, в котором пыталась убедить подругу. Достав из шкафа старую раскладушку, она уложила подругу спать. Сама же ворочалась очень долго, без сна глядя в темный угол закрытого шторами окна. Дождь закончился. На улице было тихо. Но эту тишину нарушала буря, бушующая в душе Зины. Буря, которой не предвиделось конца.

1938 год стал переломным и очень важным для военно-морского флота. Именно в 1938-м за флотом в официальных документах закрепилось новое название, которое стало использоваться все последующие годы.

30 декабря 1937 года Военно-Морские силы РККА были выделены в отдельный вид вооруженных сил — Военно-Морской Флот СССР. Было подписано постановление ЦИК и СНК СССР «Об образовании Народного комиссариата Военно-Морского Флота СССР». До этого момента сохранялось название «Морские силы Рабоче-крестьянской Красной Армии Союза ССР».

С 1 января 1938 года во всех документах морские силы стали называться по-новому. На 1 января 1938 года надводный состав ВМФ СССР был крайне невелик — 3 линкора, 3 крейсера, 1 лидер и 17 эсминцев. Зато подводный флот представлял собой более грозную силу: 10 больших подлодок, 10 подводных минных заградителей, 78 средних подлодок и 52 малые подлодки.

Все они поступили в полное распоряжение Наркомата обороны СССР. Положение о Наркомате ВМФ СССР было утверждено 15 января 1938 года. На Наркомат ВМФ СССР возлагались: разработка планов строительства, вооружения и комплектования ВМФ, развитие средств боевой техники, вооружения и берегового строительства, контроль за выполнением заказов для ВМФ, руководство оперативным применением ВМФ, его оперативной, боевой, политической и мобилизационной подготовкой и организацией ПВО, подготовка кадров для флота и другие важные задачи.

Появился совещательный орган — Главный военный совет ВМФ. Наркому ВМФ подчинялись Военные советы флотов, командующие и военные комиссары флотилий, военно-морские учебные и научно-исследовательские учреждения.

Гражданская война и иностранная интервенция принесла неисчислимые бедствия. Когда к власти пришли большевики, флота у них практически не было. Было потеряно 416 кораблей, из них 174 были боевыми, и 242 — вспомогательными. Материальная часть оставшихся судов была изношена практически до предела.

«В общем ходе революции и гражданской войны на долю морского флота выпали особенно тяжелые удары. В сумме это означает, что флота у нас нет», — писал М. Фрунзе, в то время бывший заместителем Председателя Реввоенсовета.

Необходимо было безотлагательно принимать меры к возрождению флота, чтобы обеспечить защиту морских границ. На это и был направлен ряд решений партии и правительства Советов сразу после окончания гражданской войны.

В первую очередь началась работа по восстановлению портов и судостроительных предприятий. И уже в 1922 году можно было приступить к ремонту и строительству кораблей. В короткий срок были введены в строй многие боевые корабли.

С каждым годом стало возрастать общее водоизмещение флота: в 1923 году оно составляло 82 тыс. тонн, в 1924 — 90, в 1925 — 116 и в 1926 — 139 тысяч тонн.

Оживление экономики и индустриализация страны создавали условия для более планомерного возрождения и становления флота. В июле 1933 года вышло постановление Совета Труда и Обороны «О программе военно-морского строительства на 1933–1938 годы». Выполнением этой программы закладывалась основа нового Военно-морского флота.

Задача флота состояла в содействии операциям сухопутных войск на всех приморских направлениях, обороне берега, баз и центров на побережье совместно с армией, а также в действиях на морских коммуникациях. Военно-морское строительство ориентировалось на создание легких надводных и подводных сил, укрепление береговой и миннопозиционной обороны, морской авиации берегового базирования, что вполне отвечало экономическим возможностям страны.

В результате восстановительных работ был введен в строй Черноморского флота крейсер «Коминтерн», достроены крейсеры «Адмирал Лазарев», «Адмирал Нахимов» и «Красный Крым». Все они пополнили Черноморский флот. Также в состав Черноморского флота вошло несколько эсминцев, но из них в хорошем состоянии, на плаву, было только три.

В 1932—35 годах конструкторской группой В. А. Никитина был спроектирован эсминец нового типа. Это был проект 7, получивший название «Гневный». Головной эсминец флота «Гневный» был заложен в 1935 году. Но, к сожалению, у эсминцев этого типа были существенные недостатки — они не имели активных гидролокационных средств обнаружения погруженных подводных лодок, слабым было и зенитное вооружение.

В течении 1933–1937 годов Военно-морской флот получил от промышленности 25 надводных кораблей, 137 подводных лодок, 137 торпедных катеров.

Работы по совершенствованию кораблей проходили по различным программам и в разные сроки с 1927-го по 1938 год. Модернизация сильно изменила их силуэт: они получили баковую надстройку, жестко скрепленную с корпусом и закрытую сверху прочным настилом. Был изменен комплекс «боевая труба — фок-мачта — носовая труба». Претерпела изменения и стала более совершенной носовая оконечность, что позволило уменьшить заливаемость палубы на полном ходу. Также заменены энергетические установки, переведенные с угля на нефть, улучшены бытовые условия для команды, установлены хорошие средства связи, новые оптические дальномеры в башнях.

Несмотря на значительные экономические трудности, руководство страны не забывало уделять внимания постройке и развитию флота, считая это очень важным делом.

Однако во флоте существовали и другие проблемы, о которых советское руководство не спешило рапортовать.

На фоне значительного укрепления советских Вооруженных сил, усиления могущества и престижа Красной армии подспудно зрели процессы, непосредственно связанные с укреплением режима личной власти Сталина.

Он безусловно опасался того значения и влияния, которое приобретал командный состав армии и флота в обществе, однако попытки его окружения обнаружить какие-либо реальные факты оппозиции в Вооруженных силах страны курсу генерального секретаря ЦК партии или хотя бы признаки организованного сопротивления со стороны военных вплоть до середины 30-х годов не увенчались успехом.

Рабоче-крестьянская Красная армия действительно была таковой для всего населения страны, которое, несмотря на значительные лишения и трудности, по-прежнему с энтузиазмом строило новое социалистическое общество. Командный состав Вооруженных сил, прошедший через огонь и кровь гражданской войны, был беззаветно предан партии и Советскому государству. Однако болезненная подозрительность Сталина, поддерживаемая и разжигаемая абсолютно подконтрольными ему карательным органами, должна была в конце концов обратиться и на армию…

Совершенно неожиданно в июне 1937 года советскому народу и всему миру сообщили, что несколько самых знаменитых советских полководцев (к примеру, Тухачевский) были арестованы, обвинены в измене и расстреляны. Начавшиеся с июня же 1937 года репрессии в армии приобрели массовый характер. Они не только обрушились на высший командный состав Красной армии, но и затронули все военные округа и крупные воинские формирования.

При помощи сфальсифицированных документов военных, попавших в категорию «врагов народа», и «шпионов иностранных разведок» привлекали к суду, и чаще всего их ожидала высшая мера наказания. Нередко власти даже не удосуживались провести гласные судебные процессы над обвиняемыми. Так был арестован и расстрелян без суда командующий Дальневосточной армией маршал В. К. Блюхер. Кстати, по злой иронии судьбы именно он председательствовал на процессе по делу военачальников во главе с М. Н. Тухачевским. Из первых пяти Маршалов Советского Союза (это воинское звание было введено в 1935 году) были арестованы трое — М. Н. Тухачевский, А. И. Егоров и В. К. Блюхер.

По данным следственных материалов из общего числа 733 высших командиров и политработников Красной армии (начиная с комбрига и бригадного комиссара и до Маршала Советского Союза) было репрессировано 579 человек. По другим данным, с мая 1937 года по сентябрь 1938-го подверглись репрессиям около половины командиров полков, почти все командующие войсками военных округов, большинство политработников корпусов, дивизий и бригад, около трети комиссаров полков. Были расстреляны начальник морских сил РККА, заместитель наркома обороны В. М. Орлов, начальник военновоздушных сил Я. И. Алкснис, начальник разведуправления штаба РККА Я. К. Берзин, почти все командующие и политические руководители округов. Много было расстрелянных и в Наркомате обороны, военных академиях, аппарате Вооруженных сил страны.

Репрессии вызвали огромную текучесть командных кадров. Ежегодно получали новые назначения десятки тысяч офицеров. Нередко, едва приступив к работе в новой должности, они вновь перебрасывались к следующему месту службы. Кадровая чехарда отрицательно сказывалась на уровне дисциплины и боевой выучке войск. Все это происходило в период стремительного роста численности армии, создания новых частей и соединений, увеличения числа командных должностей. Образовался огромный некомплект командиров, который год из года возрастал. Особенно страдал в этом отношении морской флот.

Температура у Маши поднялась к пяти утра. И когда она закричала, Зина в полусне вскочила с кровати, не понимая, что происходит. Резкий крик оборвался хрипом, который перешел в стон. А затем и стон смолк — Маша потеряла сознание. Тут уж Зина перепугалась не на шутку.

Тело подруги полыхало жаром. Зина всунула под руку ей термометр — на градуснике почти сразу появилось 42. Крестовская запаниковала.

Как у каждого врача, у нее был дома минимальный набор лекарств. Быстро, дрожащими пальцами Зина открыла ампулы, набрала раствор в шприц. Конечно, его следовало продезинфицировать, но времени не было. Лекарство было необходимо вводить немедленно, счет шел на минуты. И Зина пренебрегла общепринятыми правилами. В конце концов с температурой 42 это уже не имело значения.

Она очень нервничала, пока набирала раствор в шприц, поэтому несколько ампул раздавила. Осколки стекла поранили ее пальцы, но Зина не замечала порезов. Ее страшно беспокоило состояние подруги. Температура 42 была смертельно опасной. И Зина в ужасе предполагала самые плохие последствия. Если температура не упадет, есть риск не довести Машу до больницы.

Она сделала укол. Маша все не приходила в сознание. Зина сбегала на кухню, развела воду с уксусом и смочила в ней носовой платок, положила подруге на лоб. Пусть хоть так… Оставалось только ждать действия лекарства.

В коридоре послышался шум. Соседи зашевелились, просыпаясь на работу. Стали слышны хлопанье дверей, стук, голоса. Квартира наполнялась привычными звуками. Но Зине было не до обычной жизни. Ей было страшно. Ее мучили плохие предчувствия. С появлением Маши они только увеличились. И Зина никак не могла их побороть.

Сидя возле подруги и ожидая, когда лекарство подействует и Маша придет в себя, Крестовская думала обо всем, что произошло за последние дни. И о том, что рассказ Маши вызывал у нее серьезные сомнения.

Дело в том, что Зина не верила в пропажу жениха. Она не имела ввиду, что Маша в чем-то лгала, обманывала, пыталась хитрить. Нет. Маша была доброй, наивной и чистой душой. Она могла не понять, что с ней поступили подло. Маша чем-то была похожа на слабого бездомного котенка, которого ударили, а он не мог дать сдачи. Но Зина знала подлость в лицо, могла классифицировать и степень, и вид. А потому была твердо уверена, что жених просто бросил Машу, струсил, сбежал, можно как угодно назвать. А Маша, добрая душа, так до сих пор и не поняла, что с ней поступили подло.

Мужчинам свойственно пропадать. Иногда они исчезают просто так, без всяких причин. Почему? И сами не понимают этого. Происходит подмена понятий. Если уличного котенка свойственно жалеть, и не каждый способен обидеть беззащитное существо, то пинок в душу женщины никак не рассматривается как жестокость и подлость. А ведь иногда такое вот исчезновение может причинить вред больший, чем физический удар.

Трусость — это оружие подлецов, направленное в сторону всегда более сильного противника. Трус считает себя защищенным и уверенным, ведь в его руках всегда есть такое решение — внезапный уход. А потому оружие становится мучительно разрушительным, причиняя вред больший, чем пуля в висок. Пуля убивает тело, а внезапный уход — душу. А что более мучительно и страшно: не жить вообще или жить без души? А потому Зина страдала, глядя на беззащитную подругу, уже стоящую одной ногой там, где все счастливо и ровно, нет ни ухабов, ни бурь, ни печалей, ни радостей, потому что вообще ничего нет.

Маша застонала, дернула рукой, словно пытаясь перевернуться. Но для поворота на другой бок у нее не было сил. Вздохнула, приоткрыла глаза. Лекарство подействовало. Зине хотелось плакать от счастья. Подруга пришла в сознание.

— Больно… — Маша провела языком по запекшимся губам, — грудь болит… голова…

— Лежи тихонько, — Зина смочила высохший платок и снова положила ей на лоб, — ты больна. Все будет хорошо. Постарайся заснуть. Ты поправишься.

Через некоторое время она снова измерила температуру — на градуснике было 39,6. Зина вздохнула с облечением. Если температура стала падать, это хороший признак. Кризис почти миновал. Сильный молодой организм возьмет свое. Зина очень хотела, чтобы ее догадки относительно жениха Маши Игнатенко оказались неправдой. Но горький жизненный опыт подсказывал другое. Она знала по себе, что предстоит пережить подруге. И ей было мучительно ее жаль.

Посидеть с больной согласилась тетя Валя, и Зина ушла на работу со спокойным сердцем. К 9 утра температура у Маши упала еще больше и стабильно держалась на 38,2. Это было уже не опасно. Зина сделала еще один укол и оставила таблетки, которые тетя Валя должна была дать Маше после полудня. Подруга спокойно спала. Румянец стал возвращать-ся на ее лицо, и выглядела она уже не так страшно, как ночью.

День обещал быть коротким и легким. У Зины было всего две лабораторки, и она к ним особо не готовилась, потому что студенты должны были продолжить выполнять данное раньше задание. Задерживаться на работе Зина не собиралась, намереваясь поскорее вернуться домой. Ее беспокоило состояние Маши. Крестовская была уверена в том, что ее болезнь — результат долгих походов под ледяным февральским дождем. Все-таки февраль — не май. Промокнуть опасно. Зимняя влага, в одесскую зиму висящая в воздухе, самая опасная. Она проникает во все слизистые оболочки, при сильном переохлаждении становится причиной болезни. А в зимние месяцы, когда вместо снега — слякоть, в воздухе постоянно висит вода, сплошной стеной. К этому уже привыкли все жители Одессы.

Плюс инфекция, которую Маша могла подцепить где угодно. Вот и получился результат — жуткая болезнь, которая могла закончиться самым печальным образом.

Думая обо всем этом, Зина вышла из института около 2-х часов дня, чтобы купить перекусить пирожок. Отличные пирожки с повидлом и с горохом продавались неподалеку от корпусов мединститута. Как врач, Зина понимала, что должна была бы избегать купленных на улице пирожков. Но ей было на это плевать. Ее жизненный опыт, особенно циничная работа в морге подсказали ей простое правило: еда должна быть не здоровой, а счастливой. Приносить радость. А сколько же радости было от горячего пирожка — зажаренной трубочки, с другой стороны которой выдавливалась ароматная капля повидла! Восторг от такого обеда Зина не поменяла бы ни на что другое.

Однако возле института ее ждал сюрприз. Это был взъерошенный Михаил, похожий на нахохлившегося воробья. Втянув голову в воротник пальто, ссутулившись, он нервно расхаживал по переулку, мрачным видом распугивая редких прохожих.

— Наконец-то! Уже час жду! — буркнул Михаил, метнувшись к Зине с такой скоростью, что она даже немного перепугалась.

— Какого черта ты тут делаешь? — разозлилась она — перерыв был коротким, и ей очень хотелось пирожков.

— Есть новости… Понятно, от кого, — Мишка покосился на нее с таким видом заговорщика, что Зине немедленно захотелось его треснуть по лбу, чтобы выбить из него эту дурь! Дурь мальчишки, уверенного, что он играет в детские шпионские игры, и не понимающего, что на самом деле он варится в котле, в аду.

Но треснуть его Зина не могла. А потому быстро пошла по переулку, вниз, вынудив Мишку следовать за собой.

— Куда? — не понял тот.

— За пирожками! — фыркнула она. — И чтобы не терять на тебя время! По дороге и расскажешь.

К счастью, очереди не было. От пирожков Мишка категорически отказался. Зина надкусила любимое лакомство, почувствовала вкус вишневого повидла. Настроение ее улучшилось, и она скомандовала:

— Говори!

— Мне прислал записку Бершадов, — зашептал Михаил, по-дурацки косясь по сторонам.

— Что там? — нахмурилась Зина.

— Он нашел рыбака, сбежавшего из Затоки. Друга убитого. Он здесь, в Одессе, снимает комнату, один. А семья его неизвестно где. Написал адрес. Предлагает встретиться и поговорить.

— Странно это, — Зина продолжала хмуриться, — живет один в Одессе? А семья тогда где? Они выехали вроде с вещами. Куда он их спрятал?

— Ну, не знаю, — Мишка безразлично пожал плечами, — может, в селе каком-нибудь живут. А он на заработках в Одессе.

— Ладно, разберемся. Когда идем?

— Бершадов велел, чтобы я шел один.

— Что? — Зина не поверила своим ушам. — Что значит один? Как это?

— Он приказал категорически. Иначе, мол, никак. Строгий приказ.

— Я не понимаю… Почему без меня? Мы вроде вместе расследуем. Что за детские игры? — рассердилась Зина.

— Я не знаю. Может, решил, что вы будете заняты в это время.

— В какое время? Он и время указал?

— Ну да, сегодня в четыре часа дня.

— Какой адрес?

— На Бугаевке. Бугаевская улица, 15.

— Я не знаю такой улицы, — нахмурилась Зина, — впрочем, я плохо знаю Бугаевку. Это самый гиблый район Одессы, дыра. Зачем Бершадов отправляет тебя в такое место?

— Я не знаю, — Михаил и сам ничего не понимал. — Вообще-то это выглядит логично. Там жилье дешевле, чем в городе. Комнату легче снять.

— Ладно, — Зине наскучил этот крайне неприятный и непонятный разговор, — тогда иди. Но вечером сразу зайдешь ко мне. Соборная площадь. В семь я буду тебя ждать.

Распрощавшись с Мишкой, Зина заспешила в институт, так и не поняв, что происходит. В расследовании Михаил был абсолютно бесполезен, только мешал ей. Зачем Бершадов вообще навязал ей напарника? На кой этот Михаил ему сдался? Толку ведь от него никакого! Блестящих аналитических способностей Зина тоже в нем не заметила. Что же тогда? А теперь он представил его великим сыщиком! Дает ему отдельное поручение. Как будто это нельзя было поручить ей, Зине! Да что ей трущобы Бугаевки, если она на Слободке проработала несколько лет! Она прекрасно умеет постоять за себя! И не в таких ситуациях в жизни бывала, как посещение Бугаевских трущоб! Зина была раздражена до предела.

В четыре она уже была дома. Маше стало лучше, температура упала до 37,6. От еды она отказывалась категорически, и Зина была с ней вполне солидарна. После такого подъема температуры лучше вообще не есть. Еда способна сейчас причинить только вред.

Сама же Зина не находила себе места. Она металась по комнате, неспособная самой себе объяснить нервное состояние. Затем не выдержала. Попросив тетю Валю еще немного присмотреть за Машей, пока ее не будет, Крестовская выбежала из дома и помчалась к остановке трамвая. Поступить иначе она не могла.

На Бугаевку из центра города путь был не близкий. Ехать пришлось с двумя пересадками. И когда Зина наконец-то оказалась в нужном месте, уже успело стемнеть.

Как только Зина оказалась на Бугаевке, она почувствовала вонь. Здесь стоял самый отвратительный запах в городе. Бугаевка всегда считалась промышленными трущобами, здесь находились предприятия, которым не по карману было расположиться ближе к центру, а также те, работа которых была связана с отвратительным запахом — к примеру, бойни, кожевенные мастерские, цех по переработке мясных отходов… Оттого в воздухе стоял отвратительный запах гнили, забивающий ноздри, словно липкая вата. И от этого Зину сразу стало тошнить.

Улица шла под уклон. По обеим сторонам находились одноэтажные покосившиеся домики, выглядевшие гораздо беднее, чем в остальных районах или предместьях Одессы. Некоторые, как крестьянские хижины, были покрыты камышом.

Потом улица сделала небольшой поворот, и пошли двухэтажные дома. Это были здания, построенные позже. Их строили для рабочих окрестных фабрик — чтобы те получали жилье и не стремились уехать из Одессы, а значит, бросить производство.

Дома были построены тесно, впритык один к другому, и Зина с трудом нашла 15 номер — многоквартирный дом, ничем не отличавшийся от остальных.

Какая из квартир? Зина не помнила, чтобы Михаил говорил об этом. Она вошла во двор, где висели веревки с бельем, их подпирали деревянные палки. Зина вошла в первый же подъезд. Внутри было тихо. Пахло кошачьей мочой и мышами. Она вдруг подумала, что здесь наверняка живут метровые крысы. На какое-то мгновение ей стало страшно, но выхода не было. И она двинулась вперед: нужно было осмотреть все подъезды.

По скрипучей лестнице Зина стала подниматься на второй этаж. И вот как раз там… Дверь квартиры справа была приоткрыта. Не долго думая, она зашла.

Квартира выглядела так, словно в ней никто не жил. Прихожая была абсолютно голой и пустой, в ней даже не поклеили обоев — стены были кое-как заляпаны серой штукатуркой. Крестовская быстро прошла короткую прихожую и вошла в комнату. И замерла…

Посреди пустой комнаты на стуле сидел Михаил. Руки и ноги его связали простой бельевой веревкой, руки — за спиной, ноги — примотали к ножкам стула. Но самым страшным было не это. С первого же взгляда, едва только Зина вошла в комнату, она сразу поняла, что Михаил мертв.

Ему перерезали горло. Голова опустилась на грудь, а под стулом натекла страшная лужа крови. Зина бросилась к нему. Судя по температуре тела, Мишка был мертв часа два, не меньше. Очевидно, квартира эта стала для него ловушкой. Его заманили сюда, чтобы убить.

Бесполезный, наивный, с копной растрепанных светлых волос, мечтающий стать великим сыщиком и одновременно актером, он был большим ребенком, живущим в мире собственных иллюзий. Ребенком, так и не познавшим взрослую жизнь со всей ее беспощадной жестокостью. Кому могла понадобиться его смерть? Беспечный, смешной мальчишка, привыкший доверять людям и бороться со злом. Кому он помешал?

От бессилья, острого ощущения беспомощности и горя Зине захотелось кричать.

Преодолевая себя, она быстро принялась осматривать тело. Судя по отметинам на руках, Мишку связали при жизни. Привязали к стулу. Возможно, требовали в чем-то признаться. На теле не было других ран, кроме страшной раны на горле. Это означало, что его не пытали. Почему? Недостаток времени или он сказал все, что хотели от него услышать?

Времени подумать над этим не было. И вдруг Крестовская услышала стон из соседней комнаты. Она бросилась туда.

В небольшой комнатушке на полу, на матрасе, лежал молодой мужчина. У него были вырезаны глаза. Никогда в жизни Зина не видела такого страшного зрелища. Вместо глаз на его лице зияли две пугающие впадины, два кровавых проема. Ужас, который Крестовская испытала, перевесил жалость. Это было так страшно, что в первый момент она перестала понимать, где находится. Ее охватила какая-то животная паника…

Но потом это ощущение прошло. Зина бросилась к умирающему. Несмотря на эти жуткие раны, он был все еще жив.

— Помогите… — неожиданно внятно прошептал умирающий. Сейчас больше всего на свете Зина сожалела, что не взяла с собой сумку с лекарствами, и у нее под рукой не было ничего, чтобы снять болевой шок.

— Я помогу, — ответила она, в ужасе кусая губы.

Наклонившись над мужчиной, Зина разглядела, что на его груди тоже были ужасные раны. Рваные, широкие, расположенные так странно, что казалось, будто его тело терзали огромные когти. Рубашка на груди, заскорузлая от крови, была разорвана вместе с кожей. Это означало, что рвали его грудь через одежду, с какой-то неимоверной физической силой. Зина содрогнулась.

— Кто это сделал? — Она попыталась приподнять голову мужчины. Было понятно, что смерть уже близко, ему осталось жить несколько секунд.

— Кто это сделал? Кто на вас напал? Скажите, кто это сделал?!.. — повторила она в отчаянии погромче, надеясь услышать хоть что-то.

— Птицы… Они повсюду… птицы… — заплетающимся языком еле слышно прошептал мужчина. — Птицы… Они напали… Их много… все больше и больше… Берегитесь…

— Какие птицы? Кто они? — едва не закричала Зина.

— Черные… птицы… Мыс Черных сов…

Тело мужчины изогнулось дугой, на губах выступила кровавая пена. Началась агония. Его колотили страшные судороги. Смотреть на это было страшно. Агония длилась недолго — с последним рывком тело застыло, вытянувшись в струну, а потом осело вниз. Мужчина был мертв. Его страдания закончились.

Зину бил озноб. Пытаясь прийти в себя, она принялась осматривать все вокруг, стараясь запомнить мельчайшие детали. В этой квартире, где не было никакой мебели, которая выглядела так, как будто тут давно никто не жил, почему-то было проведено электричество — и в большой комнате, и в этой с потолка на шнуре свешивалась лампочка, дающая тусклый свет.

Зина снова посмотрела на мертвого мужчину — одежда на нем была обычной: серые брюки, рубашка с длинным рукавом. Серые носки. Ботинок не было. Она решила заглянуть в карманы его брюк — может, там найдутся документы.

В первом кармане ничего не было. А вот во втором… Во втором кармане были птичьи перья — перья совы. Точь-в-точь, как в том месте, где нашли повешенного рыбака.

Задыхаясь, Зина бежала по улице, не разбирая дороги перед собой. Каким-то чудом ей удалось выскользнуть из страшной квартиры незамеченной, не встретив никого по дороге. Сказывались и отдаленность, и опасность района, и зимняя темнота — местные жители предпочитали не высовывать нос на улицу с наступлением вечера.

Она бежала, и ей казалось, что она умирает. Слишком уж похоже на умирание было это жуткое чувство опасности, горя и тревоги.

Резкий гудок автомобиля, раздавшийся за спиной, прозвучал так неожиданно и так оглушил, что Зина едва не упала, споткнувшись о какую-то колдобину. Это было немудрено — вся дорога представляла собой сплошные рытвины и ухабы. К счастью, ей удалось сохранить равновесие. Автомобиль поравнялся с ней. Стекло опустилось, и оттуда выглянуло знакомое лицо.

— Быстро в машину, — скомандовал Бершадов.

Уговаривать долго ее не пришлось. Автомобиль остановился, Зина вмиг проскользнула на сиденье. Машина резко тронулась с места.

— Михаил… — полными отчаяния глазами Зина уставилась в лицо Бершадова, — Мишка… он…

— Молчите! — резко перебил ее Бершадов. — Говорить будем не здесь. Больше ни слова. Я знаю.

— Вы знаете, что он?.. — Зина не поверила своим ушам.

— Знаю, — кивнул Бершадов. — Больше ни слова! Я вас серьезно предупредил! Если, конечно, не хотите оказаться на его месте.

Зину снова начала бить дрожь — почти как там, в квартире, когда она слушала последние слова умирающего. Но теперь Бершадов, с его спокойным, словно высеченным из камня лицом, пугал ее точно так же.

Зине подумалось, что если бы она жила в средневековье, то была бы твердо уверена в том, что в этого человека вселился дьявол. Недаром Бершадов, которого в первый же момент знакомства она назвала «черным человеком», всегда оставался для нее таким.

После того, что Зина видела в квартире на Буга-евке, белая комната дома на Слободке больше не казалась ей ни жуткой, ни отталкивающей, а выглядела даже уютной, ведь в ней не пролилась кровь.

Бершадов сел к столу, почти насильно усадил напротив себя Зину, достал планшет с документами, но не стал его открывать. Он молча барабанил пальцами по столу. Звук был неприятным и резким. Зине почему-то подумалось, что он нервничает не меньше нее.

— Михаил мертв, — выдохнула она, не в силах молчать. — Его убили. В той квартире, куда вы его послали.

— Я знаю, — снова повторил Бершадов.

— Знаете? — воскликнула Зина. — Вы знали, что его могут убить, и все равно послали его туда?!

— Именно так, — спокойно кивнул Бершадов. — Я послал его туда специально, чтобы его убили. Для этого вам и понадобился напарник. Чтобы его убили вместо вас.

— Вы сделали это специально?! — Крестовская вскочила со стула так резко, что с грохотом опрокинула его и заметалась по комнате. — Вы специально послали его на смерть?! Вы чудовище! Просто чудовище! Настоящий дьявол!

— Возможно, — улыбнувшись чуть иронично, спокойно подтвердил Бершадов. — Но мы с вами не в песочнице играем. Иногда нужно поступать только так.

— Намеренно убить человека?!

— Послать на смерть, — уточнил Бершадов. — Это другое. Враг знал, что у меня появился новый агент в расследовании этого дела. Я светил этого агента, как только мог. А потом враг подумал, что устроит ловушку, и в нее попадет мой агент. Так и произошло. Мой агент попал в ловушку и погиб. Враг будет убежден в этом. Для этого и потребовался фальшивый напарник. Чтобы прикрыть вас. Мне очень жаль этого мальчика. Но другого выхода у меня не было.

— Когда-то вы и меня вот так убьете? — посмотрела в глаза Бершадову Зина.

— Возможно. Если это потребуется в интересах дела, — пожал он плечами.

— Вы… вы… — у нее просто не было слов.

— Сядьте, — резко произнес Бершадов.

Зина оглянулась, увидела возле стенки кровать и послушно опустилась нее. Теперь эта комната казалась ей тюремной камерой. Камерой смертников.

— А тот человек, второй… — прошептала она, все еще не в состоянии прийти в себя после страшных откровений Бершадова. — Он кто?

— Тоже мой агент. Враг захватил его и пытал, когда появился Михаил. Враг будет думать, что в ловушку угодили все. Что сказал вам этот человек?

— Что-то про птиц, — произнесла Зина.

Она не ожидала последовавшей реакции. Теперь уже Бершадов вскочил со стула, грохнув при этом кулаком по столу. Выругался сквозь зубы. Резко заметался по комнате. Зина с ужасом наблюдала за ним.

— Что еще он произнес? Говорите! — наконец остановившись напротив Крестовской, Бершадов сжал кулаки. Он просто полыхал яростью, словно физически горел в огне.

— Он сказал, что везде птицы, — послушно повторила Зина. — Черные. Их много, и они нападают. Еще сказал: «Мыс Черных сов».

— Что?! Что?

— Мыс Черных сов.

— Так, — Бершадов остановился у стола и снова стукнул кулаком. — Я временно отстраняю вас от этого дела. Оно становится слишком опасным. Потерять вас я не хочу, вы мне еще понадобитесь.

— Вы можете хотя бы объяснить… — начала Зина.

— Могу, — неожиданно прервал ее Бершадов. — Мы ищем международного диверсанта. Очень опасного иностранного шпиона, который затесался в наши ряды. Он интересуется нашим секретным проектом. Этот проект очень важен для нашего правительства — на фоне того, что происходит в мире.

— А что происходит в мире? — не поняла Зина.

— Международной политикой надо интересоваться! — отрезал Бершадов. — Тогда вы многое поймете. Словом, сейчас игра становится слишком серьезной. В нее могут играть теперь только профессионалы, специально обученные люди. Вы просто глупо рискнете своей жизнью, если попытаетесь сюда лезть. Я вас отстраняю.

— Он хочет сорвать этот важный проект? — уточнила Зина. — Шпион?

— Секретный проект, — поправил ее Бершадов. — Это единственное, что я могу вам сейчас сказать. Вам надо отправиться домой и постараться все забыть.

— Вы шутите? — рассердилась Зина. — Забыть смерть Михаила, человека, которого вы послали на смерть?! Забыть то, что я видела?!

— Именно, — Бершадов бросил на нее косой взгляд. — Если хотите сохранить свою жизнь.

— Вы нелогичны, — усмехнулась Крестовская.

— Так, сейчас вас отвезут домой, — Бершадов резко прервал разговор, забрал со стола планшет и вышел, громко хлопнув дверью. Этот звук очень был похож на настоящий выстрел — из-за угла.

Болезнь Маши затянулась почти на два месяца. Тяжелая простуда перешла в осложненный бронхит, а бронхит быстро перерос в пневмонию. Тут уже требовались более серьезные лекарства, которые Зина доставала благодаря своим старым связям, налаженным еще в морге.

Помог и однокурсник Саша Цимарис — когда состояние Маши стало стремительно ухудшаться, он забрал ее в Еврейскую больницу, где продолжил лечить.

Это было тяжелое время. После смерти Михаила Зина почти все время находилась в подавленном состоянии. Бесконечно обвиняя себя в том, что не пошла вместе с ним, она практически довела себя до нервного срыва.

Но поскольку некому было заботиться о ней так, как она заботилась о Маше, пришлось ей взять себя в руки и выходить из этого состояния самостоятельно. Это было нелегко, жизнь все равно оставалась окрашенной в сплошные серые тона, и Зина ничего не могла с этим поделать.

На этом фоне она как-то позабыла слова Берша-дова об иностранном диверсанте, шпионе, которого ищут. В другое время Зина обязательно отреагировала бы на это. Но сейчас ей было не до того — она никак не могла разобраться со своими собственными проблемами, давили вечное одиночество и безысходность. Ей просто не хотелось жить.

Каждый день Крестовская прилагала неимоверные усилия для того, чтобы заставить себя подняться с кровати; одеваться, разговаривать, вести занятия, выходить на улицу стоило для нее неимоверного труда. Ей изменили жизнерадостность и надежда на будущее — качества, свойственные большинству одесситов.

Наступила весна, все вокруг расцвело, но Зина с тревогой смотрела в будущее. Сотрудничество с Бер-шадовым далось ей нелегко, она чувствовала себя мышью, попавшей в мышеловку, мышью, которой по какому-то недосмотру оставили жизнь. Ей было страшно думать о будущем.

Единственное, что держало ее — забота о подруге и походы к ней в больницу. У Маши, как и у Зины, больше никого в этой жизни не было, и Крестовская не могла оставить ее на произвол судьбы.

Маше со временем становилось лучше. Лечение в больнице пошло ей на пользу. Лекарства, которые доставались Зиной с таким трудом, сослужили хорошую службу — Маша стала быстро приходить в норму, и через десять дней пребывания в больнице Зина забрала подругу к себе домой.

Все это время, пытаясь хоть чем-то себя занять, Зина читала газеты и посещала все занятия по политинформации, которые проходили у них в институте, это было неотъемлемой частью системы. Проводились они раз в неделю, и присутствие всех сотрудников было обязательным. Раньше для Зины эти занятия были крайне утомительными, скучными, пустым времяпрепровождением. Но теперь вдруг оказалось все наоборот: слова Бершадова все-таки засели у нее в подсознании, и происходящие в мире события стали частью окружающей ее жизни.

Военный пожар в мире разгорался с начала 1930-х годов — захват Японией Маньчжурии в 1931 году и вторжение в Центральный Китай в 1937 году, ита-ло-германская интервенция в Испании в 1936 году…

С приходом к власти Адольфа Гитлера Германия активно готовилась к войне. За 1933–1937 годы она потратила на военные нужды вдвое больше, чем Великобритания, Франция и Италия, вместе взятые. Производство вооружения за этот период выросло там в 12,5 раз.

В 1935 году Германия вышла из Лиги Наций, в одностороннем порядке аннулиров статьи Версальского договора, ограничивавшие перевооружение станы. В следующем, 1936 году Германия оккупировала демилитаризованную зону на левом берегу Рейна. Великобритания и Франция на словах осудили действия нацистов, но решительных мер никто не предпринимал.

В марте 1938 года произошел так называемый аншлюс — присоединение Германией Австрии. Союз в одностороннем порядке осудил эти действия, оставшись в полном международном одиночестве.

Очередным агрессивным шагом Гитлера было расчленение Чехословакии. Предлогом для разжигания конфликта послужило положение судетских немцев, проживавших в этой стране. Под влиянием нацистской пропаганды и по прямому указанию Берлина они требовали автономии Судетской области и разрыва договора о взаимопомощи с СССР.

О своих истинных целях в отношении Чехословакии Гитлер заявил немецким генералам еще в конце 1937 года. Он был намерен уничтожить Чехословацкое государство, присоединить его территорию к Третьему рейху.

Чехословакия имела хорошо вооруженную армию, развитую оборонную промышленность. А укрепленная горная граница с Германией являлась серьезным препятствием на пути захватчиков. Кроме того, существовал еще военный союз с Францией и СССР. По мнению большинства немецких генералов, если бы Чехословакия решилась серьезно защищаться, то ее укрепления устояли бы, так как у Германии не было средств для их прорыва.

Франция медлила, не решаясь предпринимать серьезных действий. СССР, не дожидаясь Франции, заявил о готовности прийти Чехословакии на помощь. Иную позицию заняла Англия, а вскоре и Франция, которая присоединилась к ней. Они предложили Чехословакии не вступать в военный конфликт с Германией, а отдать всю Судетскую область. СССР был категорически против такого действия. Западные страны уговаривали маленькую Чехословакию. Решение повисло в воздухе.

В 1938 году внешнеполитическое положение СССР было очень сложным. Советское военное присутствие в Испании серьезно ослабило армию. Кроме того, Рабоче-крестьянская Красная армия была очень серьезно ослаблена репрессиями, которые свирепствовали в стране. Репрессии уничтожали офицерский состав, настоящих профессионалов своего дела, без знаний и опыта которых усиление армии было просто невозможно. Кроме того, у армии было слабое и несовременное вооружение. Правительство направляло усилия на развитие экономики, а не армии.

Западные страны перестали рассматривать СССР как серьезного, адекватного союзника. Кроме того, на востоке Советский Союз был вынужден предпринимать постоянные шаги для сдерживания экспансии Японии, которая дружила с Германией и Италией. Заключение «Антикоминтерновского пакта» между Германией и Японией и присоединение к нему Италии сопровождались усилением агрессивности установленных в этих странах режимов. На Восточной границе с СССР Япония начала накапливать свои войска. Ситуация накалялась.

Внутриполитическое и экономическое развитие СССР в конце 1930-х годов оставалось сложным и противоречивым. Это объяснялось усилением культа личности Сталина, всевластием партийного руководства, дальнейшим укреплением централизации управления. Одновременно росли вера народа в идеалы социализма, трудовой энтузиазм и высокая гражданственность.

Экономическое развитие СССР определялось заданиями третьего пятилетнего плана, принятого в 1938 году. Несмотря на успехи (в 1937-м СССР по объему производства вышел на 2-е место в мире), промышленное отставание от Запада не было преодолено, особенно в освоении новых технологий и в выпуске предметов народного потребления. Главные усилия в 3-й пятилетке были направлены на развитие отраслей промышленности, обеспечивающих обороноспособность страны. На Урале, в Сибири, Средней Азии ускоренными темпами развивалась топливно-энергетическая база. Были созданы заводы-дублеры на Урале, в Западной Сибири, Средней Азии.

В сельском хозяйстве также учитывались задачи укрепления обороноспособности страны. Расширялись посевы технических культур — хлопка. К началу 1938 года были созданы значительные продовольственные резервы. Особое внимание уделялось строительству оборонных заводов.

Однако создание современных для того времени видов вооружений затягивалось. Новые конструкции самолетов — истребители Як-1, Миг-3, штурмовик Ил-2 — были разработаны в годы 3-й пятилетки, но наладить их широкое производство не получалось по экономическим причинам. Массовый выпуск танков Т-34 и КВ промышленность также не освоила.

В области военного строительства осуществлялись крупные мероприятия. Однако на фоне репрессий и шаткой экономики, которая напоминала гиганта на глиняных ногах, проходили они очень сложно.

Маша изо всех сил пыталась идти прямо, но вдруг пошатнулась, ухватилась за косяк двери. Зина быстро подхватила ее под руки и отвела обратно к дивану.

— Ну куда ты вот так пойдешь? — воскликнула она, уже не скрывая раздражения.

— Я должна… Он примет меня, рано или поздно, этот Маринов, — расплакалась Маша.

— Так и сказали, что примет? Прямо там? — Зина смотрела на подругу с горькой иронией.

— Нет, — плача, Маша покачала головой, — они сказали, что если я приду еще раз, они милицию вызовут. Что я сумасшедшая…

— И вызовут, — мрачно подтвердила Зина, — с них станется.

— И что же делать? — Маша была в отчаянии.

— Ладно, — вздохнула Крестовская. — Не переубедить тебя. Сиди дома. Я пойду вместо тебя.

— Как? Правда? — лицо Маши враз посветлело.

— Правда, — кивнула Зина, — мне все равно делать нечего. У меня выходной. А у всех, между прочим, рабочий день! Ура работе преподавателя. Так что посмотрю на твоего страшного Маринова. Смотаюсь по системе бикицер, — засмеялась она.

Морской штаб располагался в мрачном четырехэтажном доме серого цвета. Сразу было видно, что это воинское учреждение — над входом развевался флаг СССР и возносился портрет вождя. Люди в морской и военной форме сновали туда и сюда.

Увидев это здание, Зина помрачнела. Про такие обычно говорят: казенный дом, а это был советский казенный дом, то есть все это было еще хуже, чем могло быть.

Но обещание есть обещание. Тяжело вздохнув, Зина решительно направилась ко входу. Вошла в вестибюль, где ее сразу остановила охрана: оказалось, что вход в здание — строго по пропускам. Путь Зине перегородил дежурный — суровый молодой человек.

— Гражданка, вы по какому делу? — строго спросил он.

— Я хотела бы видеть товарища Маринова. Он у себя? — ответила Зина.

— Из какой организации? По какому вопросу?

— Я частное лицо. И вопрос… личный, — она немного запнулась.

— Тогда вы не можете пройти в штаб, — четко ответил молодой человек. — Это воинский объект. Посторонним вход запрещен.

— Но мне срочно нужно увидеть офицера Маринова! По важному вопросу! — волнуясь, воскликнула Крестовская.

— Гражданка, покиньте помещение. — Дежурный был непреклонен.

Из ближайшего коридора показался уборщик — старый дедок со сгорбленной спиной. В одной руке его было ведро, а во второй — мокрая швабра. Он с интересом посмотрел на них.

— Гражданка, покиньте помещение, иначе я вызову охрану! — строго повторил моряк.

Делать было нечего — Зине не оставалось ничего другого, только уйти. Она вышла на улицу. Порыв ветра гнал по мостовой пыль и песок. Зина зажмурилась, мотнула головой — да что же это такое, во что вляпалась дура Маша, в самом деле?

— Эй, девчоночка! — Голос, раздавшийся за спиной, заставил ее обернуться.

Старик-уборщик, с изжеванной папироской во рту, выйдя из здания, ковылял в ее сторону.

— Не повезло тебе, да? — остановился он рядом с ней. — Ну так они никого до того цугундера не пускают! Шухер там. Фраера столичные понаехали, хи-пиш на постном масле устроили. А сами тайком делают шахер-махер. Да ты не горюй! Шо, жониха ищешь? — Слова, знакомые одесские выражения так и хлынули на Зину.

— Что-что? — не поверила она своим ушам.

— Ха, — хмыкнул старик, — а тут часто такие ходют, шо жониха потеряли за бортом, — он пыхнул папиросой. — Много их таких. Велено не пускать. Этот Маринов — тот еще хмырь!

— Вы его знаете? — Зина наконец поняла, что говорит уборщик, и вся превратилась в слух.

— А то мне не знать! Или как? — фыркнул он. — Шкура, молью побитая! Но тебе, девчоночка, я помогу.

— Да как поможете?

— А знаешь ресторан «Адмирал» на Ланжероне? Вот как через парк идешь мимо желтой стены до арки, а потом до двух шаров. Так не доходя до них, будет ресторан «Адмирал». И там этот хмырь кожную ночь ошивается. С фифой своей, прости господи, позор семьи…

— Почему позор семьи, кто? — не поняла Зина.

— Эх, девонька, сопливая ты до того, шоб за такое знать! Было в Одессе знатное семейство ювелиров. Барги. Не слыхала?

— Ну что-то… — В душе Зины все обмерло, у нее замерло даже дыхание, а сердце, оборвавшись, рухнуло вниз.

— Так вот, — продолжал словоохотливый старик, — было у них два брата и еще сестра, Лора. Та еще профурсетка — мама, вырви глаз! Одно время в Москве была. А до теперь вернулась по Одессу. И с этим Мариновым ошивается. Как увидишь в ресторане рыжую козу в панбархате, за то знай, шо то он с ней.

— Лора Барг… — задумчиво протянула Зина.

— Оно самое, за такое дело ухами на обхлопо-чешься! — воскликнул уборщик. — Одно время я в лавке деда ее работал, когда он еще лавку держал. При царском режиме то было. Хорошо всех знал — и братьев, и эту рыжую. Ох, и балованная была девка! В заднице черт. Теперь вот досюда вернулась и хвосты этому Маринову крутит. Шлюшка. Так шо если надо он тебе, ты в ресторане выследи, да сразу деньги суй! Без денег ничего они говорить не будут, не приучены, шкуры офицерские. Удачи тебе, девонька!

Поблагодарив старика, Зина быстро пошла вниз по пыльной улице.

— Значит, план такой… — Зина строго посмотрела на подругу, поставив руки в боки. Ей казалось, что именно такая поза прибавляет ей решительности. — Ресторан «Адмирал», и никак иначе! Короче, мы туда идем. И все.

— Но я давно не была в дорогих ресторанах… — выдавила из себя Маша. — И потом, как это будет выглядеть?

— Да так и будет! — усмехнулась Зина. — Забацаем подставу, как говорят у нас в Одессе. И дело в шляпе! — и она подмигнула подруге.

— Терпеть не могу, когда ты говоришь так, на подобном жаргоне, — вскипела Маша. — Откуда в тебе это?

— Это не жаргон, это жизнь, — улыбнулась Зина, совсем не обидевшись. — Мы говорим так с детства.

И я очень надеюсь, что так и будем говорить. Ты представляешь, как печально и скучно было бы жить в мире, в котором все всегда говорят правильно и поступают правильно? Я — не представляю! Но пока есть Одесса, это никому не грозит! Наш язык — это часть нашей свободы. И горе тому, кто посмеет ее отнять! — как заправский оратор, Зина взмахнула рукой.

— Ты права, — вздохнула Маша, — но все-таки…

— Вот я и говорю… — перебила ее уже успокоившаяся Зина. — Мы заваливаемся в ресторан и организовываем хипиш, забацав подставу.

— А теперь нормальным языком объясни, — Маша взглянула на подругу страдальчески.

— Подстава — обман. Я должна столкнуться с этим Мариновым путем обмана, заставить его познакомиться со мной. А дальше будем действовать уже по другому плану. Поверь, их у нас есть, — Крестовская, похоже, просто развлекалась.

— Почему ты? — не поняла Маша.

— Тебе в это лезть не надо, — тут Зина заговорила серьезно. — Ты уже везде засветилась, где только могла. Это опасно. Если с твоим женихом действительно что-то произошло, и они это скрывают, ты можешь пострадать. Уж поверь. Я знаю. Поэтому тебя мы спрячем.

— Как? — перепугалась Маша.

— Это я тоже придумала. Хорошо бы спрятать тебя за кавалером. Сделать вид, что ты пришла с мужчиной. Тогда ты вроде вообще не при делах, Маринов в твою сторону и не посмотрит. Вывод: мы должны прийти в ресторан втроем.

— Не понимаю… Как ты тогда будешь выяснять о моем женихе?

— Скажу, что это мой двоюродный брат. У твоего Лени ведь нет прямых родственников, правда? Но могут быть дальние. Вот я и есть такая родственница, двоюродная сестра из Одессы. А что? Такое может сработать. Как правило, в официальных документах двоюродных родственников не указывают.

— Хорошо, — согласилась Маша, — но тогда тебе тоже грозит опасность?

— Не думаю. Хотя… Знаешь, мне опасность как-то привычнее, — вдруг, совершенно непонятно почему, Зина вспомнила убитого Михаила и второго человека и отвернулась к окну. Да, Зина сказала правду. Опасность словно преследовала ее, шла по пятам. И Зина каждый раз не понимала, как ей удается от нее уходить.

— Ну и где нам найти этого мужчину? — спросила Маша. — Это ведь должен быть доверенный человек?

— Есть у меня одна мысль, — ответила Зина, которая думала об этом все прошлые сутки, а потому смогла перебрать несколько подходящих вариантов. — Мой однокурсник Саша Цимарис, врач из Еврейской больницы. Ну ты знаешь.

Это ему Зина звонила, когда разыскивала Машу. Саша был достаточно активным и очень добродушным человеком: умел со всеми найти общий язык, сходился с людьми легко, был доброжелателен и умен. А главное — на него можно было положиться.

Стоило только попросить его откликнуться в сложной ситуации, помочь, и он тут же оказал бы помощь. Поэтому Зина остановила свой выбор на нем.

На самом деле у нее была своя, тайная мысль — она была твердо уверена в том, что жених Маши просто сбежал перед свадьбой. Ей было очень жаль подругу, ведь рано или поздно той придется узнать правду. А у Саши Цимариса при всех его положительных качествах не было семьи, он никогда не был женат. И Зина задумала свести его с Машей, чтобы он увлекся подругой. Кто знает, может, он сумеет ей помочь?

К тому же Саша был довольно приятным внешне. Высокий, светловолосый, он был сильно близорук и носил очки с толстыми стеклами, за линзами которых совсем нельзя было разглядеть глаз. Но когда он снимал очки, было видно, что глаза у Саши очень красивые — темные, как сочные терновые ягоды, и добрые. Снимая очки, он близоруко щурился и был похож на смешную подслеповатую сову, однако это совершенно его не портило. По мнению Зины, для Маши это был идеальный жених. А значит, она все придумала правильно.

На самом деле Зина лгала Маше. Ей не было никакого дела до высокопоставленного морского офицера. Все, что она хотела, — увидеть Лору Барг и, если получится, обязательно ей насолить.

Почему? В связи с прошедшими событиями Зина возненавидела всех представителей этой династии и до сих пор не могла простить Виктора. До сих пор она мучительно страдала от его мгновенного исчезновения. А потому задумала попробовать вступить хоть в какой-то конфликт с Лорой Барг — это могло как-то утешить ее. Она не хотела отказать себе в удовольствии развлечься коварным планом и попытаться вступить в игру на чужом поле, на котором раньше никогда не играла.

В назначенный день Зина пошла в парикмахерскую и осуществила то, что давно собиралась: постриглась и сделала завивку. Кроме этого, ей немного осветили волосы перекисью водорода. Когда все было закончено, из зеркала на Зину глянуло совсем другое лицо. Незнакомое — да, но оно нравилось ей больше.

В новой жизни Крестовская менялась не только внутренне, но и внешне. И это было, к ее удивлению, совсем не плохо.

Кроме прически, Зина подготовила себе и новое платье из модного синего шелка. Еще во время работы в морге она пошила его у хорошей портнихи. Платье отлично подчеркивало ее фигуру, но хотя оно ей очень нравилось, до этого дня не представлялось возможности куда-либо его надеть.

На самом деле Зина сшила это платье потому, что очень надеялась, что Виктор вернется. Ей хотелось поразить его — и одеждой, и внешностью.

Наивное заблуждение, свойственное всем женщинам, — верить в то, что человек, поступивший подло, тот, кто трусливо сбежал, вернется. Как и все женщины, Зина отказывалась верить в печальную, но верную истину: если дорожат — не уходят. И это все. Точка. Никаких оправданий нет. Если ушел без следа — не заинтересован. Зина не хотела себе в этом признаваться, однако подсознательно догадывалась об этом. Потому и повисло в шкафу на плечиках синее платье…

— Ух ты! — Глаза Цимариса расширились, когда он переступил порог комнаты Зины. — Ну прямо королева! Какое платье!

К глубокому сожалению Крестовской, Саша даже не взглянул в сторону Маши, которая была одета совсем просто: скромное серое платье с белым кружевным воротником. Как ни пыталась Зина уговорить Машу надеть что-нибудь другое, ей это не удалось. В глубине души Крестовская прекрасно понимала подругу — у Маши не было никакого настроения наряжаться и идти в ресторан. Она просто покорялась железной воле Зины и понимала, что сможет узнать что-то важное благодаря ее помощи. А потому, хоть и неохотно, согласилась на эту авантюру. Но без радости. И на Сашу, который должен был изображать ее жениха, не хотела и смотреть.

А вот с Цимарисом все было просто. Он с легкостью согласился помочь и принять участие в розыгрыше — именно так объяснила все это Зина. К тому же у него был выходной, ему было скучно сидеть дома, и он с радостью воспользовался случаем сменить обстановку, покинуть свои четыре стены.

А Зина разошлась по полной — к ресторану их подвезло новенькое сверкающее такси, на дверце которого были видны фирменные шашечки. Она двигалась к своей цели, и теперь ничто не смогло бы свернуть ее с намеченного пути.

«Адмирал» — белое одноэтажное здание кубической формы — был расположен почти на самом берегу. Когда они подъехали к ресторану и вышли из такси, в глаза сразу бросилась яркая вывеска, подсвеченная электрическими лампочками. Громкая музыка, такие же громкие голоса. Похоже, ресторан был полон, и Зина перепугалась, что им не найдут столик. Но внутри оказалось не так много людей.

Их проводили к столику в центре зала. К сожалению, отсюда плохо было видно море: все столики на стороне с видом на него были заняты, и ничего не оставалось, как сеть там, где было предложено.

Они заказали легкое белое вино и салаты. Галантный Саша предложил оплатить ужин, и Зина не стала возражать. Она внимательно разглядывала публику. Но никого, похожего по описанию старика на Лору, в зале не было.

«Яркая, рыжая» — Крестовская все время повторяла про себя эти слова. Но среди женщин не было ни одной, подходящей под такую характеристику.

Рассматривая зал, она задержалась взглядом на столике в центре, стоящем почти рядом с ними. Разница была в том, что с него открывался прекрасный вид на море. Столик был зарезервирован — на нем стояла табличка «Занято». Инстинктивно Зина почувствовала, что это могло быть как раз то, что так ей нужно — столик для Маринова и его спутницы. Она стала ждать.

Цены в ресторане были заоблачные. Конечно, ужин был не по карману трем небогатым врачам. И в душе Зина удивлялась желанию Саши, который ради них согласился пойти на такие расходы.

Публика в зале была соответствующая. Барыги и спекулянты, их спутницы — девицы легкого поведения в ярких, красочных платьях… Видно было, что они и читать могут с трудом… На небольшой эстраде оркестр из четырех человек играл модный фокстрот. Две-три пары танцевали. Официанты сновали туда-сюда. Пахло едой и вином…

Им принесли красиво нарезанные салаты. Зина и не притронулась к своему — от волнения у нее совершенно пропал аппетит. Она уже почти потеряла надежду, когда около десяти вечера музыка затихла на мгновение, и из-за окна раздалось резкое урчание автомобильного двигателя, а через минуту в зал вошла пара. Зина моментально поняла: это они — те, кого она так долго ждала.

Мужчина был не очень высок, коренаст в плечах. Он был в штатском черном костюме, который очень ему шел, его оживлял багровый галстук. У мужчины было широкоскулое, выразительное лицо, коротко стриженные черные волосы и внимательные черные глаза. Было ему лет сорок. Двигался он неторопливо, но очень уверенно. Зине нравилось, когда мужчины двигаются вот так — без лишней суеты и дерганья, словно продумывая каждый свой шаг.

Но не на мужчину сразу же обратились все взгляды посетителей ресторана. Внимание было приковано к его спутнице — яркой, рыжей девице, которая была выше на полголовы.

Высокая и тонкая, Лора Барг была ослепительно красива. Ей очень шло шелковое платье из огненно-алого шелка, через плечо была перекинута шкура настоящей рыжей лисы. Длинные рыжие волосы Лоры вились красивыми прядями.

Ее тонкое лицо сразу вызвало у Зины мучительный приступ боли. Она была очень похожа на Виктора, это сходство просто бросалось в глаза. Если бы Виктор был женщиной, он был бы точно таким — утонченным, надменным красавцем с тонким лицом и обжигающеогненным взглядом огромных миндалевидных глаз.

Но несмотря на свою красоту Лора Барг выглядела злой и, во всяком случае, скучающей. Ее лицо было искажено неприятной гримасой. В правой руке она держала букет роз, однако размахивала, как веником, — опустив вниз, похлопывала им по ноге. Да и спутник ее был мрачным. Было очень похоже на то, что они поссорились перед приездом в ресторан.

На лбу Маринова — Зина уже не сомневалась, что это он, — отчетливо проступали глубокие морщины, а губы были сурово сжаты.

Они не смотрели друг на друга, не держались за руки, а выглядели как люди, которые терпеть друг друга не могут, но по какой-то причине вынуждены быть вместе.

Лора что-то раздраженно говорила своему спутнику, небрежно помахивая букетом. Громкая, грянувшая с их появлением музыка полностью заглушила ее слова. Маринов молчал, сурово сжав губы, но вид его выражал крайнее недовольство. Пара направлялась к зарезервированному столику.

К ним мгновенно бросились два официанта. Один молниеносно убрал табличку со столика, а второй подвинул Лоре стул.

И тут Зина не выдержала. Решение действовать пришло к ней мгновенно. Нужно было импровизировать. Она выскочила из-за своего столика, подбежала к их столику и бросилась Маринову на шею. Он еще не успел сесть.

— Дорогой, как я рада тебя видеть! — Крестовская, не разжимая рук, пыталась поцеловать Маринова. — Это же я, неужели ты меня не узнаешь?

— Простите… Что это… кто… извините… — Он изо всех сил пытался расцепить руки Зины и стремительно краснел, просто покрывался пятнами, что было совершенно для нее удивительно. — Вы меня с кем-то путаете… серьезно…

— Ну как же? — громко кричала Зина. — Как путаю? Ну помнишь, в Севастополе? Мы же были с тобой вместе!

— Что-о-о?! — не выдержала Лора, поднимаясь из-за столика. — Так вот с кем ты был в Севастополе! Ты ездил туда с этой дешевкой!

— Лора, прекрати! Я вижу эту женщину впервые в жизни, — пытался оправдаться Маринов. — Она меня с кем-то путает!

— Как же путаю! Сергей, да ты что! — закричала Зина.

— Я не Сергей! — обрадовался Маринов. — Это ошибка! Видишь! Я не Сергей! — обернулся он к Лоре.

— Ну все, хватит! Ты мне осточертел, скупой старый урод! — размахнувшись, она швырнула цветы в лицо Маринову с такой силой, что даже Зина опешила. — Ты мерзавец! Скупая, жадная скотина! На мне экономишь, отказываешь в самом необходимом, а сам по дешевкам таскаешься?! Все, с меня хватит!

— Значит, тебе нужны были только мои деньги? Это все, что тебе было нужно? — воскликнул Маринов.

— А что, ты думал, мне от тебя надо, тварь старая? Думаешь, приятно с таким старым уродом? Да от тебя козлом воняет! С тобой скука смертная! — кричала, не помня себя, Лора, и тут только Зина почувствовала от нее резкий алкогольный запах и поняла, что та пьяна. — Я больше не буду терпеть твои выходки! С меня хватит!

— Это с меня хватит! Мне осточертели твои истерики и пьяные капризы! — моментально отреагировал Маринов, со всей силой наступив ногой на валяющиеся на полу цветы и сломав нежные стебли. — Пьяная истеричка! Хамка, которая просто не умеет себя вести!

— Я, я… Да пошел ты!.. — завопила что есть мочи Лора и, стремглав развернувшись, бросилась прочь из зала.

Присутствующие в зале молчали, пораженные этой сценой. Маринов стоял пунцовый как рак, руки у него дрожали.

— Как? Вы не Сергей? Не может быть!.. — В голосе Зины звучали слезы — она старалась изо всех сил. — Неужели я так опозналась?

— Вы обознались, милая девушка, — приходя в себя, ответил Маринов. — Меня зовут Анатолий. Я много раз бывал в Севастополе, потому что я морской офицер, но с вами мы и там не встречались.

— Простите меня! — Зина приложила руки к груди. — Даже не знаю, как вымолить у вас прощение! Из-за меня вы поссорились со своей девушкой.

— Никакая она мне не девушка. Так, встречались пару раз, — пожал равнодушно плечами Маринов. — Видите, какая она оказалась? Так что все к лучшему!

— Все-таки не знаю, что сделать, как исправить то, что я так ужасно натворила, — актерствовала Зина, окончательно войдя во вкус. — Вы просто очень похожи на одного человека. Вы даже не представляете как… Но я дура, глупая. Я должна была понять, ведь вы намного моложе и красивее. Ох, простите меня!

— А знаете что, — улыбнулся Маринов, не спуская с Зины глаз, — я приглашаю вас провести со мной этот вечер. Если, конечно, ваши друзья не будут возражать.

— Они? Конечно не будут! — рассмеялась Зина, оглянувшись на столик, где сидели Маша и Цима-рис. — Они же только начали встречаться, души не чают друг в друге! И будут только рады остаться наедине.

— Тогда отлично, — Маринов галантно отодвинул стул, — прошу садиться.

— Я с удовольствием. Одну минуточку, только друзей предупрежу, — с этими словами Зина ослепительно улыбнулась Маринову так, как давно уже никому не улыбалась.

— Хорошо. Тогда я распоряжусь насчет шампанского. Вы ведь любите шампанское?

— Очень! — Зина потупила глаза.

По щелчку Маринова появились два официанта. С пола моментально исчезли раздавленные цветы, на столике появились зажженные свечи и ведерко с шампанским. Зина бросилась к своим друзьям.

— Все получилось! — прошептала она, низко наклонившись к Маше и якобы поднимая со стула свою вышитую бисером сумочку. — Он клюнул! Возвращайтесь домой без меня!

— Будь осторожна! — Голос Маши дрожал от страха. — Мне он не нравится!

— Не говори глупостей! Он очень интересный мужчина. Гораздо лучше, чем я думала, — тихо рассмеялась Зина. — Вы хоть немного изобразите влюбленных. Хотя бы ради моей безопасности. А то сидите так, словно горчицы объелись.

— А если он что-то заподозрит? Что тогда? — все не унималась Маша.

— Не паникуй раньше времени! Все, я пошла. Игра началась!

И с этими словами она вернулась за столик к Маринову, чувствуя себя просто на седьмом небе! Еще бы — ощущение от игры в матерую шпионку было просто непередаваемым!

— Ваши друзья не будут на нас сердиться? — Маринов налил ей шампанское.

— Ну что вы! Как я и говорила, они в восторге, — только теперь Зина оценила, каким верным ходом было взять с собой Сашу в ресторан.

— Разрешите представиться: инженер-флагман второго ранга Анатолий Маринов.

— О, как интересно! А я Зинаида… Капустина, — запнулась Зина, вспомнив фамилию жениха Маши. Больше всего ей сейчас была интересна реакция Маринова. — Я простой врач.

— Очень приятно! — Он просто галантно поцеловал ей руку. Зина была разочарована. Похоже, фамилия Капустин ничего для него не значила, вряд ли он смог бы так умело играть. — Вы мне очень нравитесь, Зинаида Капустина! — продолжил он. — И я надеюсь, что наше знакомство разовьется во что-то большее! За нас!

— За нас! — Зина подняла бокал.

Ресторан давно опустел, а они все сидели за столиком, смеялись, пили шампанское. Зина внезапно почувствовала удивительную легкость. Ее подруга и Саша давно уехали домой. А ей все не хотелось уходить…

Было уже около трех ночи, когда Зина осторожно вошла в свою комнату, сняв туфли на каблуках. Маша, конечно, не спала.

— Ну что? — строго спросила она, приподнявшись с раскладушки.

— Подвез домой на служебной машине и назначил второе свидание послезавтра, — прошептала Зина. Маша не спускала с ее сияющего лица встревоженных глаз…

Они гуляли вдоль моря возле желтой скалы, держась за руки, как два подростка. Рука Анатолия Маринова была крепкой и теплой. Солнечные блики танцевали на воде, окрашивая бирюзовые волны весеннего моря в изумительный цвет, словно сверху донизу насыщенный воздухом и блеском.

Это был удивительный день! Редкие прохожие не заходили так далеко в глубь пляжа, туда, где под склонами в море возвышалась знаменитая желтая скала, а наверх вели старинные лестницы и глухие извилистые тропки. Зина чувствовала себя счастливой. Как далеко было от нее это пьянящее ощущение счастья, как отложено было на черный день, находясь в потаенных глубинах души, за глухими, прочными камнями обиды, безнадежности… Но вдруг оказалось, что воздух, и солнечный свет, и теплая мужская рука могут проникать сквозь эти камни, вызывая сияющий свет, в котором солнечные частички танцуют в воздухе. И мир вокруг становится абсолютно другим.

С самого детства Зина знала: для того, чтобы излечить разбитую душу, окутав ее нежным облаком чуть солоноватого, терпкого воздуха, драгоценными частичками соленой влаги оседающего на коже, нет средства лучше, чем море.

Этот день был похож на подарок — неожиданный и такой счастливый, что Зина даже немного потерялась: счастье сваливалось на нее в последнее время не часто.

Все началось с того, что Маринов приехал за ней в воскресенье. Неожиданно, когда Зина его не ждала. Поднялся в огромную коммунальную квартиру, разбудил соседей, потому что перепутал звонок, и появился на пороге комнаты Зины, когда она и Маша были еще в постели. И обе они, сонные, заспанные, в ночных рубашках, были совершенно не готовы к его появлению.

Маринов был в штатском — простом сером костюме и накинутом поверх него черном плаще. Он галантно вручил Зине три белых гвоздики и, не обращая внимания на ее испуг, предложил поехать покататься к морю. Он сказал, что ждет ее в служебной машине внизу. И пусть не спешит, собирается, сколько нужно. А он будет ждать. Галантно поцеловав Зине руку, удалился, к восторгу Маши, которая после его ухода буквально принялась плясать по комнате, хлопая в ладоши и обнимая подругу.

— Странно… — Зина чувствовала себя не в своей тарелке. — Мы ведь договаривались встретиться в среду, а сегодня воскресенье. Чего это он вдруг, а?

Но Маша не слушала, заставляла ее торопиться. Когда Зина оказалась на улице, у подъезда стоял служебный автомобиль, тот самый, в котором Маринов подвез ее домой из того ресторана, где они познакомились. За рулем был уже не солдат, а мужчина в штатском.

— Знакомьтесь, — повернулся Маринов к ней, когда Зина, ежась, протиснулась на заднее сиденье, жесткое, покрытое прессованной кожей, — это Владимир, мой ассистент и правая рука. Он практически всегда со мной. Этот неоценимый человек в курсе всех моих дел. Без него я бы не справился!

— Очень приятно, — сказала Зина. Владимир, молодой блондин с невыразительным, каким-то рыбьим лицом, скользнул по ней неприязненным взглядом. Завел двигатель, и автомобиль, урча, покатил по тихим воскресным улицам, везя Зину к самому невероятному приключению в ее жизни.

В бывшем Александровском парке они вышли. Владимир припарковал автомобиль в одном из соседних переулков, и они пошли гулять. Где-то по дороге, спускаясь к пляжу, Маринов взял Зину за руку и так держал все время, пока по узкой, извилистой тропке они спускались к склону, на котором еще оставались заросли из прошлогодней травы и сорняков.

Желтая скала была для Зины символом детства. Все оно прошло здесь, на этом пляже. Как и все одесские дети, она столько раз взбиралась на скалу, что не могла и сосчитать! А потому сейчас и не смогла сдержать крика восторга. Пьянящая радость, настоящая радость полета, появившаяся ни с того ни с сего, вдруг заполнила ее грудь. И, вдыхая этот пьянящий запах свободы, Зина понеслась по песку к кромке воды, чувствуя себя совершенно как в детстве.

Когда первый восторг спал, она снова взяла под руку своего кавалера, и они медленно пошли вдоль самой кромки воды, то приближаясь к скале, то удаляясь от нее.

— Знаешь, о чем я всегда мечтал? — Маринов улыбался, глядя на нее, и Зине вдруг подумалось, что никогда в жизни она не видела такой доброй, прекрасной мужской улыбки. — Я всегда мечтал вот так гулять с женщиной. Вдвоем, держась за руки, дышать морем. Мечтал иметь такие отношения, в которых радостью станет абсолютно все — совместные прогулки, часы досуга. Когда с женщиной связывает не только кипящая страсть, но и глубинное родство душ.

— А любовь? — усмехнулась Зина.

— Любовь? Честно говоря, я не очень понимаю, что это. Каждый вкладывает в это слово свой смысл. Но, как по мне, куда лучше любой лживой любви такие вот ровные, тихие и очень глубокие отношения, на которые способны только очень зрелые люди, когда можно идти вот так спокойно и рядом, рука об руку, вместе, по жизни, и знать, что женщина, с которой ты идешь рядом, твой самый близкий человек. Это намного ценее любви. Но понять это можно, только если душа зрелая. Люди гонятся за иллюзией. Выдумывают себе каких-то сказочных фей и принцев на белом коне. А счастье — оно строится своими собственными руками. И такие глубокие, зрелые отношения намного ценней какой-то там глупой любви, которую люди выдумали ради подростков, чтобы скрыть собственные ошибки, а еще свою трусость, безответственность и неумение отвечать за собственные поступки, прикрываясь сладкой до тошноты сказочкой, выдуманной исключительно для людей, на земле… — Он замолчал.

Зина задумалась. Еще никто, не один человек не мог так полно, так глубоко объяснить мучающие ее мысли — об отношениях двух взрослых людей, которые стоят намного дороже любви. Это как раз и мучило ее все время. Именно такие отношения были у нее с Андреем Угаровым, когда их похожие души стремились друг к другу.

Такие же отношения были и с Виктором Баргом, с которым Зина мечтала вот так, рука об руку, идти по жизни, поднимаясь над этим миром такими отношениями. Этого Крестовская и не могла простить Виктору — предательства их совместного будущего, того, что он отрекся от него. И тем обрек ее, Зину, на то, что она стала чудовищем — так она думала. Ведь только чудовище могло согласиться сотрудничать с НКВД…

И теперь ее потрясло, как глубоко, как точно Анатолий Маринов говорит об этом, так описывая ее мысли, что она испытала просто какой-то суеверный страх.

— Я шокировал тебя? — Маринов, почувствовал настроение Зины, сильнее сжал ее руку.

— Вовсе нет, — она покачала головой. — Ты просто в точности описал мои мысли. Я и сама думаю так.

— Обычно это шокирует, когда я говорю, что всегда мечтал о такой душевной близости, которая стоит над любовью, выше любви. Вот так гулять с женщиной. Дышать морем. Душа в душу. Как с тобой.

— А с Лорой Барг ты так не гулял? — не удержалась Зина, такая же, как и все женщины на свете.

— Нет, конечно, — Маринов рассмеялся и легонько поцеловал ее в кончик носа, — не ревнуй! Лора просто красивое бездушное животное, живущее ради потребления. Это человек — вещь. Знаешь, есть такие женщины. Их большинство. Их используешь как вещь — пока они не износятся. А потом выбрасываешь и берешь следующую.

— Это мерзко, — поморщилась Зина.

— Это жизнь, — парировал Маринов. — Как правило, мужчины предпочитают именно таких женщин — глупых, но красивых. Женщины, которые возвышаются над этим животным миром, их пугают. В большинстве случаев. Но я всегда делал наоборот.

— А море? — перевела разговор Зина, почувствовав, что этот разговор становится для нее болезненным, ведь она всегда была именно такой женщиной — выше животного мира, пугавшей мужчин, — морем ты тоже дышишь?

— Я живу морем, — сказал Маринов, — я ценю его больше, чем людей. Оно живое. У него есть своя душа, полная благородства. И как эта душа отличается от низкой и подлой, малозначимой людской души!

Зина устремила взгляд вдаль, далеко за горизонт, где солнечная бирюза превращалась в глубокую лазурь, обещая дальнейшую черную полосу самых глубоких вод, словно ограждающую рамку для великой мощи, которая в любой момент готова восстать и разрушить все.

— Я вырос в небольшом рыбачьем поселке возле Гурзуфа — есть такое место в Крыму, — негромко заговорил Анатолий. — Я буквально родился в море. Затем — военное училище в Петрограде, флот. И вот теперь назначен в Одессу. Вся жизнь на море. Без него и жить не могу. Когда уйду в отставку, хочу окончательно обосноваться в Одессе и никуда больше не уезжать…

— Как интересно ты говоришь о море, — Зина вдруг почувствовала какую-то странную дрожь — на нее словно повеяло холодом, — как о живом человеке! Но это опасный человек. Он делает так, что в нем навсегда исчезают корабли и люди, а это живые человеческие судьбы.

— Да, это воинствующая свирепость. Она необходима свободной и бесстрашной стихии. Но в ней все-таки гораздо больше благородства, чем в человеческой трусости или пакости.

— И ты веришь в пропавшие корабли? — вдруг решилась Зина, почувствовав, что более подходящего случая не представится. — Веришь в корабли, которые пропадают без вести?

— Ну конечно! — Маринов остановил на нее более внимательный, более пристальный взгляд. — Почему ты спрашиваешь?

— В детстве меня напугали легенды о Летучем Голландце, — сказала Зина, чувствуя, что идет по болотной топи, где одно неверное слово — и она окончательно провалится. — Но ведь такие корабли есть и сейчас, в наши дни?

— Конечно есть, — рассмеялся Маринов. — Моряки — очень суеверный народ. Каждый из них свято верит в Летучего Голландца, но ни за что в этом не признается. А знаешь, какой самый современный пропавший корабль?

— Нет, — Зина затаила дыхание.

— Ты слышала когда-нибудь о «Марии Целесте»?

— Нет, — она боялась вздохнуть.

— Этот парусник был построен в девятнадцатом веке. Он отправился с грузом коньячного спирта в Америку и пропал без вести в океане, в районе Бермудского треугольника. Это место, где исчезают корабли.

— Как пропал? — не поняла Зина.

— Исчез, не выходил на связь. Не пришел в пункт назначения. Но потом его нашли. Корабль дрейфовал достаточно далеко от места своего основного курса. Странное движение его привлекло внимание капитана судна, поравнявшегося с ним. На «Марию Целесту» была отправлена призовая команда. Когда люди поднялись на ее палубу, то увидели, что корабль абсолютно пуст. На нем не было ни единого человека!

— Куда же все делись? — ахнула Зина.

— Они исчезли без вести, и никто не мог понять куда. Ты вот послушай, я расскажу тебе подробнее. В свое время я очень интересовался этим вопросом.

И Маринов рассказал Зине совершенно невероятную историю.

Судно с грузом спирта-ректификата вышло из Статен-Айленд, Нью-Йорк, в порт Генуя, Италия. На судне, кроме капитана Бенджамина Бриггса и команды из семи человек, находилась его жена Сара Элизабет и их двухлетняя дочь София Матильда.

«Мария Целеста» была обнаружена спустя четыре недели, 4 декабря (по некоторым отчетам — 5 декабря, из-за отсутствия стандарта часовых поясов в XIX веке) бригом «Дея Грация» под командованием Дэвида Морхауза, лично знавшего капитана Бриггса, — за день до отплытия «Марии Целесты» они с женами ужинали вместе. Судно было покинуто командой: ни одного человека, ни живого, ни мертвого, на борту не было. Между переборками и палубами обнаруженного судна находилась морская вода, ее уровень в трюме достигал 3,5 футов (1 метр). Крышки люков были сняты, причем створки носового люка были сорваны с петель и валялись на палубе. В остальном судно казалось неповрежденным. Окна кормовой надстройки, где находилась капитанская каюта, были закрыты брезентом и заколочены досками. Секстант и хронометр не были найдены (что подразумевает эвакуацию команды), в часах кончился завод. Компас разрушен, предположительно, при неудачной попытке спешно его снять. В каюте капитана остались нетронутыми шкатулка с драгоценностями и две пачки денег. По полу каюты были расбро-саны игрушки, швейная машинка жены капитана стояла с неоконченным шитьем…

То, как все эти вещи находились, свидетельствовало о том, что судно не попало в сильный шторм — в частности, на швейной машинке лежала масленка, которая при сильной качке обязательно бы свалилась. Об отсутствии шторма свидетельствовали и наблюдения других судов в районе в предполагаемое время катастрофы. Сырость в жилых помещениях судна объяснялась только повсеместно открытыми люками, в том числе световым в каюте капитана, что было сделано явно не по погоде.

Еще: матросы не забрали с собой свои трубки — они были сложены в надлежащем месте в кубрике. В плавание «Мария Целеста» отправилась с одной штатной спасательной шлюпкой, вторая была сдана в ремонт. И скорее всего, шлюпка была на воду спущена, а не сорвана стихией. При этом, судя по состоянию перил, спущена с борта, который при господствующих в это время года ветрах и курсе на Геную был бы наветренным. Груз в 1701 баррель спирта оказался цел. Однако после доставки его в Геную владелец сообщил об исчезновении девяти баррелей. Нетронутым оказался полугодовой продовольственный запас. Все бумаги, за исключением судового журнала, исчезли. Согласно надписи на грифельной доске в кают-компании, в 8 часов утра следующего дня корабль находился бы в шести милях к юго-юго-западу от острова Санта-Мария (один из Азорских островов). Судьба всех членов команды и пассажиров полностью покрыта мраком. Впоследствии появлялись и были разоблачены несколько самозванцев, выдававших себя за членов экипажа и пытавшихся нажиться на трагедии. Чаще всего эти самозванцы выдавали себя за кока корабля. Обнаружение судна породило массу домыслов и слухов. Обсуждались возможности мятежа, нападение пиратов, воздействия Бермудского треугольника и даже вмешательство пришельцев из космоса. Некоторые вспоминали полуфантастические истории о якобы имевших место нападениях на корабли гигантских кальмаров, осьминогов и «морских змей»…

Однако даже такие экзотические версии не смогли свести воедино все факты. Например, версия захвата пиратами не объясняет, почему остался нетронутым весьма привлекательный для них груз спирта — точнее коньячного ректификата, — который можно было бы не только пить, но и выгодно продать. Версия нападения или мятежа не объясняет отсутствия следов борьбы или записей жертв. Версии, связанные с загадками Бермудского треугольника, инопланетянам и т. п., содержат большое количество непроверяемых предположений…

Все правдоподобные объяснения сводились к тому, что экипаж и пассажиры покинули корабль по своей воле и отличались только в толковании причин, побудивших их на такое странное поведение в относительно спокойном (по свидетельству других судов в этом районе и в это время), но холодном океане (это северная Атлантика в ноябре), при более чем приемлемом состоянии судна. Одновременно трудно объяснить, почему повсеместно были открыты световые и грузовые люки и наличие брошенных ценностей и судового журнала, порядок в капитанской каюте и кубрике, заколоченные брезентом надстройки, оставленные матросские трубки…

— Какая невероятная загадка… — задумалась Зина.

— Это самая невероятная загадка истории, — улыбнулся Маринов, — ответа на нее так и не нашли. Никто так и не узнал, что произошло на «Марии Це-лесте». Но после всего этого корабль пользовался такой дурной славой, что на него не решился наняться ни один моряк.

— А трупы? Их могло прибить к берегу, — предположила Зина.

— Нет. Ни одного трупа не было.

— Логично предположить, что эти люди погибли, были убиты ради какой-то цели, — задумалась она, — наверняка корабль был покинут не просто так.

— Есть версия, что они боялись взрыва, потому что над коньячным спиртом появились испарения. Люди могли сесть в шлюпку, а веревка, которая привязывала шлюпку к кораблю, оборваться. Малейший шторм, и перегруженная людьми лодка с легкостью пошла бы на дно. А штормы бывают в тех широтах очень часто. Трупы могли съесть рыбы, вот и они не всплыли. Эта версия выглядела наиболее логичной.

— Но в нее никто не поверил, — улыбаясь, продолжила Зина. — А что же предполагают, когда исчезают современные корабли?

— А современные корабли не исчезают! — в тон ей ответил Маринов. — Совсем.

— Но этого не может быть! — воскликнула Зина. — Должно же быть что-то… Море так опасно! К примеру, военные корабли, они постоянно патрулируют территорию.

— Ну, иногда в море происходят пожары, — сказал Маринов, — каждый моряк знает: сильный пожар — конец кораблю. В открытом море пожар затушить очень сложно. Есть горючие смеси, которые еще больше воспламеняются от воды. Они используются на военных кораблях. Плюс топливо, оружие… Если загорелся военный корабль — ему конец. Совсем вот недавно сгорел дотла немецкий эсминец, возле острова Змеиный. За считаные минуты пошел на дно.

— И его посчитали пропавшим без вести? — Зина все еще не теряла надежды.

— Нет, конечно, — Маринов легко пожал ее руку, словно ободряя. — Теперь есть самые современные средства связи, и сразу становится известно, что произошло с кораблем. С сигналом SOS пострадавший корабль передает в эфир свои координаты, и к нему спешат на помощь те, кто оказался поблизости. А почему тебя так интересует это? Ни с одной женщиной мне еще не доводилось обсуждать подобное!

— Так, просто, — сразу прикусила язык Зина и моментально перевела разговор. — А твои родители до сих пор живут в Крыму?

— Да, только теперь они живут возле Севастополя, — пояснил Маринов, — я постоянно езжу к ним. Очень часто там бываю.

Зина вернулась домой только к вечеру — уставшая, но бесконечно счастливая. Пройдя достаточно большое расстояние по песчаному пляжу, они снова оказались в том самом ресторане «Адмирал», где и произошло их знакомство. Обед плавно перерос в ужин. Потом Зина и Маринов уже открыто целовались в полупустом зале, в огромные панорамные окна которого было видно закатное море. Оно словно готовилось к вечеру, меняя свой цвет так, как женщина меняет платье — предпочитая наряд в более темных тонах.

Дверь комнаты Зина открыла своим ключом, она знала, что Маши дома нет. Щелкнула выключателем, зажигая люстру. И — застыла на месте, как вкопанная, не веря своим глазам.

На столе, стоявшем посреди комнаты, лежали деньги. Вся скатерть была просто усыпана ими! И это были крупные купюры. Их было так много, что они почти полностью закрывали всю поверхность стола…

Зина застыла, боясь пошевелиться. Сердце ее сжала липкая лапа страха. Комната, полная денег, — это было похуже, чем труп неизвестной женщины, который она обнаружила когда-то в одном из первых своих расследований. Труп еще укладывался в рамки логики. Деньги — нет. Зина почувствовала, что сходит с ума.

Еле переставляя ноги, она подошла к столу. Прикоснулась к одной купюре. Деньги были настоящими. Настоящие советские рубли. Что это такое? Зине вдруг стало так страшно, что все ее радостное настроение сняло как рукой.

Дверь сзади открылась с громким стуком. Зина подпрыгнула так, словно ее ударили. Теперь ее пугал любой неожиданный звук. На пороге возникла сияющая Маша.

— Как тебе это? Это все мое! МОЕ!!!

— Что — твое? — не поняла Зина.

— Деньги! Ну разве не здорово? Я специально так их разложила на столе, чтобы ты удивилась.

— Маша! — Зина отодвинула от стола стул и без сил опустилась на него. — Откуда у тебя такие деньги?

— Мне их дали! Просто так!

— Что это за бред? — взвыла Крестовская, схватившись за голову.

— Ох, ты просто не поверишь! — Маша плюхнулась на диван и начала свой рассказ.

Пока Зина гуляла с Мариновым, Игнатенко решила встретиться с одним журналистом, который обещал ей помочь. Но журналиста в редакции не оказалось, поэтому Маша очень расстроилась. Когда она вышла из редакции, к ней подошел мужчина средних лет в морской офицерской форме. В руках у него была белая коробка из-под обуви (Маша очень хорошо это запомнила). «Вы Мария Игнатенко?» — спросил он. Маша ответила, что да. «Ваш жених Леонид Капустин?» — Маша едва не запрыгала от восторга, надеясь услышать информацию о пропавшем женихе.

И действительно, мужчина сказал, что он служил вместе с Леонидом. И что тот был ранен и попал за границу, где находится в госпитале. Но с ним уже все хорошо, он идет на поправку и скоро вернется в Одессу. И что деньги — компенсация за ранение, Леонид получил эти деньги в госпитале. А когда его сослуживца отпустили, он попросил найти Машу и отдать ей. У моряков строго, они слово держат…

В штабе в Одессе этот офицер узнал, что Маша разыскивала жениха. А потом связался с журналистом, который сказал, что у него с Машей назначена встреча, но сам он увидеться с ней не может, потому что его отправили в срочную командировку. Пусть сослуживец жениха придет и передаст деньги. Вот он и пришел…

— Он жив, жив! — расплакалась Маша. — Он скоро вернется в Одессу! Он любит меня по-прежнему! Видишь, прислал мне деньги! Ведь только если мужчина любит, он дает деньги женщине! Он меня любит!..

— Маша, Маша!.. — Зина снова в ужасе схватилась за голову. — Это бред! Где он находится, что за страна?

— Он не сказал… У них же все секретно. Это какая-то секретная организация, — неуверенно произнесла Маша, вытирая слезы.

— Но так не может быть! Если бы это было правдой, тебе сказали бы в штабе!

— А если это государственная тайна?

— Откуда деньги? Кто их выплатил? — Зина почти кричала на Машу. — В советской стране таких денег не дают! И почему вот так, в руки? Маша, все это выглядит очень опасно!

— Ты сомневаешься в том, что Леня меня любит? — Глаза подруги вновь наполнились слезами.

— Да при чем тут твой Леня! — Зина только махнула рукой. — Это же Одесса, Маша! Одесса! Рай для мошенников всех видов и мастей! Город, в котором самое большое количество людской нечисти на душу населения, потому что эту нечисть несет к морю! Так всегда было, во все времена! И ты хочешь сказать, что на улице кто-то подойдет к незнакомой женщине и просто так, в коробке из-под обуви, даст ей большую сумму денег? Да не смеши мои тапочки!

— Ты о чем? — растерялась Маша.

— Я не знаю, что это такое, но это очень плохо выглядит! Это какая-то подстава! Тебя разводят, как золотого гуся! Как коня в пальте!

— Оставь свой жаргон! — возмутившись, хлюпнула носом Маша. — Что же теперь делать?

— Ты должна бежать из города! Это опасно. Все это опасно!

— Я всегда подозревала, что ты хочешь от меня избавиться. Что ж, это правильно. Я уже тебе надоела… — застонала Маша.

— Не неси чепухи! — Зина снова схватилась за голову.

— Поэтому я сделаю так, как сказал тот моряк… Воспользуюсь его советом…

— Что он тебе сказал? — вскинулась Зина.

— Снять квартиру на два месяца и ждать Леню! Этих денег хватит, чтобы заплатить! Он мне даже адрес подсказал!

— Адрес? Это может быть ловушкой!

— Вот. Фонтанская дорога, 69. Спросить Юну. Давай вместе поедем туда завтра и посмотрим! — взмолилась Маша.

— Послушай, тебе нужно бежать из города! — не отставала Зина.

— Ты так говоришь потому, что мне завидуешь! Леонид приедет и женится на мне, а на тебе никто не хочет жениться! Тебя все только используют! И этот твой Маринов — переспит и выбросит! И с Андреем Угаровым у тебя так было — выбросил!.. — Маша, прокричав эти ужасные слова, сама испугалась и замерла.

— Так, все, хватит, — Зина, побледнев от ярости, глубоко вздохнула. — Не хочешь меня слушать — живи своим куцым мозгом. Снимай квартиру, делай что хочешь. С меня достаточно.

— Зиночка, прости меня! — Маша бросилась ей на шею, — прости! Я не хотела!

Зина не простила, но утром пообещала поехать с Машей и посмотреть, куда ее направили. По адресу Фонтанская дорога, 69 был глухой дощатый, но добротный забор. Это был район частных домов, где ютились в основном небогатые жители города. Много было летних дач.

Они постучали в калитку. Дверь открыли почти сразу. На пороге стояла высокая женщина лет пятидесяти с суровым лицом.

— Вы Юна? Я по поводу квартиры… — проблеяла Маша.

— Комнаты, — поправила женщина, у которой был легкий прибалтийский акцент, — прошу вас, входите.

Они оказались в чистеньком, уютном дворе, вымощенном каменными плитами. Разветвляясь, каменная дорожка вела к добротному двухэтажному дому и одноэтажной пристройке, стоящей отдельно.

— Я сдаю здесь, — Юна указала на одноэтажную пристройку, — комната, летняя кухня с умывальником. Уборная за домом. Мужчин не водить.

— У меня жених есть! — вспыхнула Маша.

— Вы вдвоем будете жить? — Женщина бросила на Зину неприязненный взгляд, и той вдруг стало не по себе.

— Нет, я одна, — быстро сказала Маша.

Хозяйка кивнула с каким-то странным удовлетворением.

Комната оказалась чистой и опрятной. Широкая двуспальная кровать, трюмо, шкаф, письменный стол. Два окна с кружевными занавесками. В летней кухне вся необходимая утварь и печка-«буржуйка» с ответвлением в комнату.

— Топить сами будете, за свой счет, — буркнула Юна, — хотя весна уже. Топить и не надо.

И Маша сняла комнату. Отсчитала деньги за два месяца. Юна написала расписку и отдала два ключа: от калитки и от комнаты.

— В каменном доме живу я и другие квартиранты, — к чему-то сообщила она.

Было решено, что Маша переедет в этот же вечер.

Лампы были расположены так хитро, что огромная стена — безразмерный деревянный шкаф с открытыми полками — находился под постоянным освещением. Безразмерный шкаф — он показался Зине именно таким. В действительности же это были широкие деревянные полки, плотно пригнанные одна к другой. На полках стояли модели кораблей.

На самом деле комната была небольшой. Маринов жил в хорошей трехкомнатной квартире в крепком кирпичном доме на Софиевской. Она была обставлена старинными вещами, достаточно добротно, но без той роскоши, которую Зина видела у Баргов. Просто красивые, хорошие и очень нужные вещи. Жил Маринов один.

В этот вечер он впервые пригласил Зину к себе домой. Она волновалась так, как когда-то перед самым первым свиданием еще в институте. До этого дня они встречались всего лишь несколько раз — снова в парке возле моря, катались на каруселях в Лузановке, ели мороженое в знаменитом кафе на Дерибасовской… Зина чувствовала себя невероятно счастливой.

В первое время после переезда Маши на снятую квартиру Зина очень сильно тосковала. Сложно было научиться жить одной после того, как столько времени ты жила с кем-то. Вернее, не научиться, а вновь вернуться к тому образу жизни, который был раньше.

Невыносимо было возвращаться в пустую темную комнату, особенно по вечерам. И если бы не Анатолий, Зина совсем бы пала духом.

Она ни разу не была у подруги. Зина помнила последние слова Маши, брошенные в лицо на прощание. Это как раз и было ее особенностью, из-за которой, собственно, и распалась их дружба еще в институте.

Дружить, проявлять доброту и сочувствие долгое время, а потом сорваться и наговорить ужасных вещей, которые уже никогда не забудутся, — так вела себя Маша. Причем сама она искренне считала, что поступает так из чувства глубокой дружбы. Зина не могла понять, на чем строится это ее заблуждение. Как можно бросать в лицо человеку злые, жестокие слова, зная, что они обидят его? Ни за что на свете Зина не назвала бы такое поведение дружбой.

И теперь ей не хотелось идти к подруге, несмотря на то что Маша наверняка ее ждала. Зина как могла пыталась ей помочь. Пусть же теперь она живет как хочет.

Весна плавно перешла в раннее лето. Роман Зины и Маринова с каждым днем все больше разгорался. Наконец Зина решила отправиться к нему домой, несмотря на то что ей достаточно нелегко далось это решение.

Первое, что бросилось Зине в глаза в прихожей — чучело огромной совы, которая так сверкала агатовыми глазами, блестящими в свете электрической лампы, что она вздрогнула.

— Настоящая, — Маринов улыбнулся, увидев, что Зина испугалась. — Друг с охоты привез.

— Разве можно убивать сов?

— Это получилось случайно. Он знал, что я очень люблю сов, и когда эта красавица по нелепости попала под пулю, подобрал ее и отвез к таксидермисту. Тот сделал такую красоту для меня. Любуюсь каждый раз, когда прихожу домой.

— И перья у нее настоящие? — Зина осторожно прикоснулась к сове.

— Естественно! Красивая, правда?

— Ну, не знаю… — Крестовская передернула плечами. Это чучело красивым она уж точно не смогла бы назвать.

— Но сова — не самое важное в моей квартире! Идем, я хочу показать тебе свою коллекцию!

И Маринов повел ее в кабинет — небольшую комнату, где Зина буквально замерла от восторга. Вся стена этой комнаты представляла собой сплошной шкаф, полки которого были заполнены моделями кораблей. Все корабли были вырезаны вручную из дерева. Это была абсолютно ювелирная и очень тонкая работа!

Здесь были модели самых различных периодов — от парохода с колесами до парового красавца, а еще и современные модели советских кораблей… Особенностью этой коллекции было то, что все корабли были военными и представляли почти детальную копию оригинала.

— Ты сам сделал это? — ахнула Зина.

— Вырезаю из дерева в свободное время, — улыбнулся Маринов. — Это очень отвлекает меня и успокаивает, особенно, когда нужно решить важную и тяжелую задачу.

— Это просто невероятно! Такой труд…

— Я вырезал с дерева. И всегда корабли.

— Но почему военные?

— Те, с чем связан теснее всего. Знаю каждую модель не понаслышке. Здесь можно увидеть абсолютно все, что есть в советском флоте сейчас.

— И эсминцы? — Зина вспомнила Машу.

— Вот, вторая полка. Полная коллекция. Эсминцы — одни из любимых моделей.

— Тебе надо все это в музей отдать! — не могла успокоиться Крестовская.

— Пока мой музей здесь, — ответил Маринов.

Некоторое время Зина молча рассматривала все корабли. Действительно, подобного зрелища ей еще не приходилось видеть в своей жизни.

— Я знал, что ты будешь поражена! — Маринов с восторгом наблюдал за ее реакцией, и это явно доставляло ему удовольствие.

Зина прошла по комнате и остановилась у двух письменных столов, соединенных буквой Г. Один стол был завален бумагами, по всей видимости, документами. На другом лежали какие-то деревянные части и инструменты.

— Здесь все документы и материалы по советским кораблям, — Маринов указал рукой на груду бумаг.

— Все-все? — улыбнулась Зина.

— Абсолютно! Честно говоря, это секретные служебные документы. Многие из них даже нельзя приносить домой. Но я занимаю такой пост, что могу обойти запрет. Самые секретные, конечно, потом возвращаю на место. Никто и не замечает.

— Для чего это тебе нужно?

— Ну как же! Разве можно повторить в модели все буквально, если не знаешь подробностей, деталей? Сколько орудий, палуб, мачт… Всего и не сосчитать. Я не утомил тебя этими подробностями?

— Вовсе нет! — Зине действительно было очень интересно, хотя она мало что понимала во всех этих схемах и чертежах.

Перелистав для виду некоторые бумаги, Зина аккуратно положила их на место и повернулась к другому столу с деталями и инструментами. Полочки, планки, кусочки дерева — все это было навалено хаотично, зато потом, как она смогла убедиться, превращалось в важные детали деревянных кораблей. Тут же были какие-то ножики, дрели, сверла, ножи, щипчики и куча всяких совершенно незнакомых и непонятных ей деталей, названия которых она не знала. Все они явно служили для обработки дерева.

— Большинство инструментов — моя придумка, — с гордостью произнес Маринов, — и они очень облегчают работу. Я их сконструировал из подручных средств.

Внимание Зины привлекла небольшая овальная пилка, вставленная в ручку из слоновой кости. Ручка, похоже, сама по себе тоже представляла ценность, так как вся была покрыта какой-то резьбой.

Зина решила рассмотреть ее поближе, взяла, но тут же с криком выронила на стол. Вся металлическая часть представляла собой сплошное острие, и она больно и глубоко разрезала палец. Из него закапала кровь. Маринов вскочил, помчался куда-то и тут же вернулся с огромной коробкой, полной медикаментов.

Когда он откинул крышку и принялся что-то искать, Зина с удивлением увидела там невероятное количество пилюль, порошков, ампул, каких-то капсул в упаковках из плотной фольги… Причем большинство этих медикаментов даже не были подписаны. Странная это была аптечка!

— Это опытные, экспериментальные образцы различных препаратов, — пояснил Маринов, поймав ее удивленный взгляд, — мы сотрудничаем с одной секретной лабораторией. Сейчас ведутся серьезные разработки в области военной фармакологии, и есть очень большие успехи.

С этими словами он нашел какую-то ампулу, вскрыл ее и высыпал на рану желтоватый порошок. Он тут же зашипел и начал как будто впитываться в кожу. Кровь мгновенно остановилась, а края пореза на глазах стянулись. При этом Зина не почувствовала вообще никаких болезненных ощущений!

— Видишь? Кровь сразу остановилась, а рана начала затягиваться. Сейчас только перевяжем, — довольный Маринов ловко перевязал ее палец бинтом. — Завтра от пореза не останется и следа. Вот увидишь. И никакой йод не нужен!

— Что это такое? — удивилась Зина. — Я врач, и я не видела такого лекарства.

— И не увидишь! — рассмеялся он. — Это никогда не поступит в продажу — военная разработка. Для раненых солдат. Препарат на основе перекиси водорода и еще каких-то компонентов. Я даже и не знаю точно каких.

— Тебе разрешают брать образцы?

— Бывает. Ты же знаешь, как у нас это происходит — иногда никто ничего не спрашивает.

Зина вернулась к полкам с кораблями. Все-таки они постоянно приковывали ее взгляд. Работа над ними была просто невероятной.

— Расскажешь мне про них?

— Ну конечно! Только сначала — обед. Иначе остынет.

На кухне уже был накрыт стол. Все выглядело красиво и аппетитно.

— Скажу честно — готовить я не мастак, — признался Анатолий. — Поэтому заказал обед в ресторане. Сам я редко ем дома. В основном на работе или когда выхожу в море на корабле.

— Расскажи мне о своих кораблях, — снова попросила Зина.

— С удовольствием! — не спуская с нее сияющих глаз, Маринов принялся рассказывать ей о флоте.

Ровно два года назад, в 1936-м, Советский Союз приступил к реализации семилетней программы «Крупного морского судостроения» — одного из самых дорогостоящих и амбициозных проектов в истории советской военной техники.

Главными лидерами программы считались тяжелые артиллерийские корабли — линкоры и крейсеры, которым надлежало стать самыми большими и мощными в мире. Размеры этих кораблей были такими впечатляющими, что их стали называть «сталинскими исполинами».

Еще к 1914 году Российский императорский флот по темпам роста занимал первое место в мире. На верфях в Петербурге и Николаеве одни за другим появлялись мощные военные корабли. Россия быстро оправилась от поражения в русско-японской войне и стала претендовать на роль ведущей морской державы. Однако революция, гражданская война и страшная разруха помешали этому. От былой морской мощи империи не осталось и следа. Красному флоту в наследство от царского режима достались лишь три линкора — «Севастополь», «Гангут» и «Петропавловск». Их переименовали в «Парижскую коммуну», «Октябрьскую революцию» и «Марата». По меркам 1920-х годов эти корабли были ужасно устаревшими. Мир прекратил воспринимать всерьез советский флот.

И действительно, перспектив у него поначалу вообще не было. Правительство большевиков занимали более важные задачи, чем восстановление былой морской мощи. К тому же первое лицо государства, Ленин, смотрел на военный флот как на дорогую, громоздкую игрушку и орудие мирового империализма. Поэтому на протяжении 15 лет существования Советского Союза корабельный состав Красной армии пополнялся слабо, медленно и только катерами да подводными лодками.

Корабли были слабыми и не соответствовали своими качествами мировым стандартам. Дело в том, что любой боевой корабль представляет собой компромисс многих факторов, главными из которых считаются три: вооружение, защита и скорость хода.

Каждая из этих составляющих «съедала» значительную часть водоизмещения корабля, поскольку и артиллерия, и броня и громоздкие силовые установки с многочисленными котлами, топливом, паровыми машинами или турбинами были очень тяжелыми. И конструкторам, как правило, приходилось жертвовать одним из боевых качеств в пользу другого. Так, к примеру, итальянской кораблестроительной школе были присущи быстроходные и сильно вооруженные, но слабо защищенные линкоры. Немцы, наоборот, ставили во главу угла живучесть и строили корабли с очень мощным бронированием, но с умеренной скоростью хода и облегченной артиллерией. Стремление же обеспечить гармоничное сочетание всех характеристик с учетом тенденции постоянного увеличения главного калибра приводило к чудовищному росту размеров корабля.

Как это ни парадоксально, но появление долгожданных «идеальных» линкоров — быстроходных, сильно вооруженных и защищенных мощной броней — довело саму идею таких кораблей до полного абсурда. Еще бы: плавучие монстры из-за своей дороговизны подрывали экономику собственных стран значительнее, чем вторжения вражеских армий! При этом в море они почти не выходили: адмиралы не хотели рисковать столь ценными боевыми единицами, поскольку потеря даже одной из них приравнивалась практически к национальной катастрофе. Линкоры из средства ведения войны на море превратились в инструмент большой политики. И продолжение их строительства определялось уже не тактической целесообразностью, а совершенно иными мотивами. Иметь такие корабли для престижа страны в первой половине ХХ века было самым важным.

Необходимость остановить раскрученный маховик гонки морских вооружений осознавали правительства всех стран, и в 1922 году на созванной в Вашингтоне международной конференции были приняты радикальные меры. Делегации самых влиятельных государств согласились существенно сократить свои военно-морские силы и закрепить суммарный тоннаж собственных флотов в определенной пропорции в течение последующих 15 лет. На этот же срок практически повсеместно прекращалось и строительство новых линкоров. Единственное исключение было сделано для Великобритании — страны, вынужденной сдать на слом наибольшее количество совсем новых дредноутов. Но те два линкора, которые могли построить англичане, вряд ли имели бы идеальное сочетание боевых качеств, поскольку их водоизмещение должно было измеряться величиной 35 тысяч тонн.

Вашингтонская конференция стала первым в истории реальным шагом по ограничению наступательных вооружений в глобальном масштабе. Она дала мировой экономике некоторую передышку. Но не более того.

В середине 1930-х годов морская политика резко изменилась. К тому времени все мировые державы принялись лихорадочно заниматься своим флотом. Два международных договора, подписанные в Лондоне, пытались хоть как-то сдерживать размеры будущих военных кораблей. Но все было напрасно — никто не собирался выполнять эти условия.

Франция, Италия, Великобритания, Япония, США и особенно Германия приступили к созданию нового поколения кораблей — левиафанов. И Сталин, довольный успехами индустриализации, на этом фоне не собирался оставаться в стороне.

В июле 1936 года Совет Труда и Обороны СССР с благословения Генерального секретаря утвердил семилетнюю программу «Крупного морского судостроения» на 1937–1943 годы. Вкратце ее стали называть программой «Большого флота».

По этой программе предполагалось построить 533 корабля, в том числе 24 линкора. Для тогдашней советской экономики эти цифры были абсолютно нереальны. Но возразить Сталину никто не посмел — самоубийц не нашлось.

К разработке проекта нового линейного корабля на самом деле приступили еще в 1934 году. Дело продвигалось очень тяжело. Опыт создания больших кораблей в СССР полностью отсутствовал. Пришлось нанимать иностранных специалистов. В страну приехали сначала итальянцы, затем — американцы.

В августе 1936 года, после разработки различных вариантов, были утверждены два основных. Техзадание на проектирование линкоров типа А (проект 23) и Б (проект 25). От последнего скоро отказались. Вместо него был принят проект тяжелого крейсера 69. А вот тип А превратился в бронированного монстра, который по своей мощи превосходил всех зарубежных собратьев. Сталин, питавший слабость к кораблям-гигантам, был очень доволен.

Для начала работы над семилетним проектом решили не ограничивать водоизмещение. СССР не был связан никакими международными морскими соглашениями. Поэтому уже на стадии технического проекта водоизмещение линкора достигло 58 000 тонн. Толщина броневого пояса составляла 375 миллиметров, а в районе носовых башен — 420! Броневых палуб было сразу три: 25-мм верхняя, 155-мм главная и 50-мм нижняя противоосколочная. Корпус оснащался солидной противоторпедной защитой итальянского типа.

Артиллерийское вооружение линкора включало в себя девять 406-мм орудий Б-37 с длиной ствола 50 калибров. Советская пушка могла стрелять 1105-килограммовыми снарядами на дальность 45,6 километра. По своим характеристикам она превосходила все зарубежные орудия этого класса.

Тем временем программа крупного судостроения была пересмотрена. В феврале 1938 года был создан новый вариант программы.

Малых линкоров типа Б в программе уже не значилось, зато число больших А увеличилось с восьми до 15 единиц. К примеру, даже Великобритания и нацистская Германия, в которой вооружение шло полным ходом, рассчитывали построить всего девять новых линкоров.

Поэтому руководству СССР пришлось пересмотреть свои возможности. И в программу включили всего четыре линкора. Однако скоро и это оказалось невозможным — строительство одного из кораблей остановили почти сразу после закладки.

Головной линкор «Советский Союз» заложили на Ленинградском заводе в начале 1938 года. За ним последовали «Советская Украина» (Николаев), «Советская Россия» и «Советская Белоруссия» (Северодвинск). Несмотря на мобилизацию всех сил, строительство очень сильно стало отставать от графика.

Однако стремление создать «суперкорабль» — более сильный, чем любой потенциальный противник его класса, было у Сталина невероятным. Это стремление было понятным потому, что очень слабыми казались экономика и промышленность государства.

Поэтому кораблестроительная политика СССР была доведена до абсурда. С одной стороны, Сталин, вдохновленный успехами в области авиационной промышленности и танкостроения, считал, что так же быстро удастся решить все проблемы в кораблестроении. В другой — общество настолько было измучено репрессиями, атмосфера была такой, что проект любого другого корабля, не превосходящего по мощи и размерам своих зарубежных собратьев, посчиталась бы диверсионной и вредительской. Авторов же проекта ждала бы весьма незавидная участь.

Поэтому у конструкторов и кораблестроителей просто не оставалось выбора. Было необходимо проектировать самые быстрые, мощные корабли, оснащенные самой дальнобойной артиллерией.

На практике же это вылилось в следующее. Корабли с размерами и вооружением линкоров стали именовать тяжелыми крейсерами. Тяжелые крейсеры — легкими. А легкие — эсминцами. Это была абсолютно бессмысленная подмена классов. Смысл был бы, если б отечественные заводы могли строить линкоры в тех количествах, в каких зарубежные страны производили тяжелые крейсеры. Но это было далеко не так. Поэтому шедшие наверх рапорты о выдающихся успехах кораблестроителей были чаще всего фальшивыми.

Честно сказать, в мировой практике все сверхкорабли не оправдали себя. И ведущие страны очень скоро отказались от их строительства. Стало понятно: несколько хорошо сбалансированных кораблей вообще куда лучше одного гиганта с гипертрофированными боевыми характеристиками.

Первой это поняла Германия, что позволило ей создать хорошо сбалансированный флот. Япония же, напротив, стремилась создавать корабли более сильные, но, опять-таки, не обладающие сверхкачествами, прекрасно понимая, что эти сверхкачества никак не смогут компенсировать разницу в экономическом развитии со своими будущими соперниками.

А вот в СССР идея сверхкорабля не умерла. «Сталинские гиганты» оставались очень важным проектом еще долгое время.

Об этом Зине и рассказывал Анатолий.

А она видела макеты четырех кораблей-гигантов, которые занимали почти всю полку в шкафу.

— Если есть два корабля-гиганта, а у твоего противника — десять кораблей, то при таком соотношении сил индивидуальное превосходство уже не играет никакой роли, — закончил свой рассказ Маринов.

— Разве такая идея не опасна? — засмеялась Зина.

— Но ведь я не делюсь с ней ни с кем, кроме тебя. А ты не кажешься мне опасной.

— Разве? — с печалью спросила Крестовская, знающая всю правду про себя.

— Да, — Маринов встал из-за стола, увлекая ее за собой.

— Какой же я тебе кажусь? — Губы Зины задрожали.

— Нежной… и уставшей… привыкшей слишком долго быть сильной. Бесконечно умной, а потому немного печальной… И еще… самой прекрасной на земле… — Лицо Анатолия приблизилось к ее лицу, и Зина вся растаяла, буквально утонула в этом невероятном поцелуе, в который раз поднявшим и закружившим ее над молчавшей землей…

Позже, когда, бесконечно счастливые, они лежали на огромной кровати в спальне, и яркий уличный фонарь светил прямо в окно, Зина закрыла глаза и отдалась новым, абсолютно незнакомым ей ощущениям. Ей казалось, что она плывет по бесконечному морю.

И это спокойное море. Нет ему ни конца ни края. И Зина лежит в самых темных глубинах этой спокойной воды, которая ласково колышет ее тело на волнах, но в любой момент может увлечь на дно. И не было ничего прекрасней этой странной, но такой необъяснимой фантазии, которая, вытеснив все сумбурные мысли, вдруг накрыла ее.

Цимарис появился днем. Зина зашла на кафедру — отнести журнал. Саша уже был там. Примостившись на краешке стула у окна, рассеянно листал какой-то медицинский справочник.

— Привет. А я тебя жду, — увидев ее, Цимарис подскочил. — Мне сказали, что у тебя занятие скоро закончится.

— Меня ждешь? Зачем? — нахмурившись, Крестовская даже пропустила дежурную улыбку и прочие вступительные фразы.

— Поговорить надо, — Саша переминался с ноги на ногу. Вид у него был встревоженный.

От Маши Зина уже знала, что планы ее полностью провалились. После того вечера в «Адмирале» Цимарис вежливо проводил подругу домой — и только. Он даже не пытался ухаживать за Машей. Не заикнулся, чтобы назначить свидание. Маша совершенно его не заинтересовала, и Зина была несколько расстроена по этому поводу. Поэтому она очень удивилась, увидев Сашу в институте.

Следом за Зиной Цимарис вышел в пустой коридор. Лучи яркого солнца падали сквозь высокие окна на паркет, высвечивая грязные участки пола. Зина прислонилась к стене.

— Зачем ты пришел?

— Ночью мне звонила Маша Игнатенко. В больницу. Я был на дежурстве.

— Ну и что? — Зина пожала плечами.

— Она плакала. Была сильно расстроена. Мне показалось, что она была не в себе. И все время повторяла, как заведенная: Зина была права, Зина была права, — Саша, нахмурившись, говорил взволнованно и явно не понимал, почему Крестовскую совсем не трогают его слова.

— В чем я была права? Я много чего ей говорила, — усмехнулась зло Зина.

— Я так понимаю, Маша больше у тебя не живет. Надо съездить к ней, узнать, все ли в порядке, — Ци-марис нервно потер руки.

— Вот и поезжай! — Зина снова равнодушно пожала плечами.

— Я не знаю ее адреса.

— Фонтанская дорога, 69. У черта на рогах. Довольно далеко ехать. Она там комнату снимает, в частном доме, — с ноткой раздражения сказала Крестовская — бессмысленый разговор с Сашей начал ее напрягать.

— Зина, я не знаю, что между вами произошло, да и знать не хочу, — Цимарис не сводил с нее проницательных глаз, — но я считаю, что ты должна поехать со мной. Это твоя подруга, и она в беде.

— Ты преувеличиваешь, — мотнула головой Зина.

— Нет, не преувеличиваю. Я слышал ее голос, — настаивал он. — Она явно была на грани нервного срыва. И потом… в половине второго ночи люди просто так не звонят. Нелегко решиться в такое время на подобный звонок.

— В половине второго ночи? — насторожилась Зина.

— Именно. Поэтому я к тебе и пришел. Я считаю, мы должны поехать к ней сегодня вечером и все выяснить. И вдвоем — ты же должна понять, что будет очень неоднозначно выглядеть, если я вдруг явлюсь к ней один.

— Что за детский сад! — фыркнула Крестовская.

— Скажу тебе честно — Маша меня не интересует. Да и я ей не нужен. Но мы друзья. Мы учились вместе, а это накладывает отпечаток на всю жизнь. Ты должна поехать со мной, если, конечно, тебе не безразлична жизнь твоей подруги.

— Жизнь… — Зина вдруг вздрогнула, словно в этом душном коридоре, жарко натопленном лучами яркого весеннего солнца, появился какой-то ледяной призрак и дохнул на нее своим зловонным дыханием. — Почему ты так сказал?

— Я не знаю, — пожал плечами Цимарис. — Просто чувствую, что Машке плохо. Может быть, ей нужна помощь. Нельзя ее бросить вот так, одну.

— Ладно, — Зина больше не колебалась, — у меня еще две пары, и пропустить их я никак не могу. Приходи сюда к шести часам вечера. Соберемся и поедем. Но учти: путь не близкий.

— Спасибо тебе! — Саша с чувством пожал ее руку и, окрыленный, умчался по коридору. В нем было еще неистребимо это наивное, полудетское — всем помогать. Сама же Зина больше не чувствовала себя такой благородной защитницей, готовой броситься по первому зову. Она вообще ничего не чувствовала, кроме острой тревоги, которую вызвали в ней слова Саши. И с которой она с трудом смогла довести занятия до конца.

Когда они сели в трамвай на конечной остановке, уже стемнело. Крестовская пыталась вспомнить, сколько она не видела Машу — неделю, две? Как только та переехала, связь с ней прервалась. Зина вернулась в свою прежнюю жизнь.

Значит, за это время с Машей произошло что-то очень серьезное — настолько серьезное, что был этот ночной звонок.

Они вышли на глухом перекрестке. Вокруг была уже сплошная темнота. Вся Фонтанская дорога вдаль, подальше от города, представляла собой сплошные ухабы и колдобины. Застроена она была одноэтажными покосившимися домишками, как в глухом селе. Несмотря на поздний час, в утлых, старых хибарах, которые лепились по обе стороны от разбитой дороги, света почти не было. От мрачности и ощущения какого-то холода не спасал даже солоноватый запах моря, густо разлитый в воздухе. Зине подумалось, что это очень неприятное место. Ей захотелось домой и больше не думать ни о чем.

С трудом они нашли нужный дом. Где-то глухо, с надрывом, лаяла собака. Этот лай длинным, вибрирующим звуком разливался в воздухе, создавая особенно неприятную ноту.

Вот и калитка. Зина узнала ее по белым пятнам краски, кое-где оставшимся на заборе. Все вокруг выглядело заброшенным.

— Глухое место, — поморщился Саша, с тревогой осматриваясь вокруг, — почему она поселилась здесь?

— Ну здесь ведь дешевле, чем в городе, — ответила Зина. — И ей посоветовали.

— Кто?

— Хороший вопрос! — от проницательности Саши Зина поневоле улыбнулась. — И я спрашивала ее об этом. Но там вышла очень темная и совершенно непонятная история.

Убедившись, что на воротах действительно написана цифра 69, Зина подергала калитку. Заперто. Крестовская ударила по хлипкой древесине кулаком. Грохот прозвучал достаточно убедительно. Но единственным ответом был только усилившийся собачий лай.

— Ты бы помягче, — заволновался Саша, но Зина, не слушая его, еще сильней загрохотала кулаком.

За калиткой послышалась какая-то возня, словно кто-то сновал туда-сюда. Громыхнули какие-то то ли тазы, то ли ведра, стукнули двери. Еще звук — словно уронили что-то тяжелое.

— Определенно там есть люди, — сказал Цимарис.

Зину охватило острое чувство тревоги. Она принялась громыхать кулаком изо всех сил и кричать:

— Эй! Откройте!

В этот раз ее, похоже, услышали. Калитка распахнулась, и на пороге возникла хозяйка дома, Юна. Но выглядела она как-то странно. Волосы были взъерошены, а руки — мокрые, и на них виднелись следы мыльной пены.

— Что надо? — неприязненно спросила она с еще более резким прибалтийским акцентом. Зине подумалось, что акцент усилился из-за ее нервозности.

— Мы хотим жиличку вашу видеть, Марию, — решительно выступил вперед Саша.

— Поздно уже. Утром приходите, — женщина попыталась захлопнуть дверь.

— Ну уж нет! — Цимарис выставил ногу, мешая ей это сделать. — Мы сейчас войдем!

— Не пускаю я в дом посторонних… — снова попыталась противостоять Юна, но тут из-за Саши выступила Зина.

— Я не посторонняя. Вы меня прекрасно помните, я ее подруга. Я с ней была, когда комнату осматривала.

— А он кто? — неприязненно отозвалась женщина.

— Мой муж, — Зина решительно шагнула вперед, Саша двинулся за ней. Хозяйке не оставалось ничего другого, как последовать за ними.

Когда они вошли во двор, Зина сразу поняла, за каким занятием они застали Юну — та стирала. На табуретке стояло жестяное корыто со следами мыльной пены. А на бельевой веревке, протянутой между деревьями, раскачивалась свежевыстиранная белая простыня, с которой еще капала вода. В воздухе был остро разлит запах стирального мыла и, похоже, хлорки.

Это показалось Зине странным. Кто затевает стирку на ночь глядя? Логичнее стирать во дворе утром, когда светло, а не вот так, в полной темноте. Темнота во дворе действительно казалась полной. Двор освещал лишь свет из окон и из коридора двухэтажного каменного дома. К тому же простыня была одна. Ничего другого на веревке не было. Что за странная стирка? Плюс этот запах хлорки… Запах, сразу воскрешающий в памяти какую-то больницу. Зина принюхалась. Точно хлорка. И несло этой хлоркой из корыта, в котором стирали простыню. Что за странная идея — полоскать белье с хлоркой? Зачем проводить такую тщательную дезинфекцию? Это было совершенно непонятно.

— Проведу, — буркнула хозяйка, идя по дорожке вперед. Ей явно не понравился интерес, с которым Зина присматривалась к выстиранной простыне.

Они пошли за Юной. Окна одноэтажной пристройки были темны.

— Она, вообще, дома? — засомневался Саша.

— Дома, — глянула на него Юна, — утром как вернулась, расстроенная, так больше никуда и не выходила. Я ее вечером и не видела. Спит, наверное.

Зина с Сашей переглянулись. Обоим резануло слух слово «расстроенная». Зина постучалась в дверь:

— Маша, открой! Это свои.

За дверью была полная тишина, не слышалось ни звука.

— Маша, открывай! Это я, Зина! — она застучала сильнее. Снова ничего. Маша никак не реагировала на стук.

— Да не заперто здесь. Вы что, не видите? — неприязненно буркнула Юна и толкнула дверь, которая действительно оказалась открытой.

Внутри было темно. Хозяйка щелкнула выключателем, освещая небольшую прихожую. Затем ступила вперед в комнату. Зина с Сашей двигались следом за нею.

Вспыхнул яркий свет. Картина, которую Крестовская потом увидела, врезалась в память ее до конца жизни.

В комнате был абсолютный порядок. Сразу бросился в глаза чистый, свежевымытый, еще влажный пол. В воздухе витал запах хлорки.

Маша лежала на кровати на животе. Она была абсолютно обнаженной. Голова была повернута к стене. Одна рука свешивалась с кровати. В этой руке был зажат стеклянный пузырек. Второй пузырек, пустой, лежал на полу, совсем рядом с кроватью.

Закричав, Зина бросилась к подруге. Та была мертва. Глаза ее были широко открыты. В них застыло какое-то детское удивление. Казалось, Маша задает какой-то важный вопрос, и смерть прервала ее в тот самый момент, когда она почти получила ответ.

Тело Маши было холодным. В воздухе витал слабый трупный запах. Судя по всему, она была мертва уже несколько часов.

Зина прикоснулась к телу — оно было закостенелым. По всем признакам, Маша умерла еще утром и пролежала до вечера несколько часов.

И тут в глаза Зины бросился странный факт: Маша лежала на голом матрасе, без простыни. В памяти тут же всплыло белое мокрое пятно, раскачивающееся на ветру. Зина резко обратилась к хозяйке:

— Зачем вы постирали простыню? Это ведь ее простыня?

— Она сама меня попросила, — Юна пожала плечами и поджала губы, — утром. А руки у меня дошли только вечером.

— А где другая простыня?

— Откуда я знаю? — Юна снова передернула плечами. — В шкафу, может? Я думала, она сама постелит.

— Господи… — Саша стоял белый как мел. — Что же это… Господи… Отчего она умерла?

— Покончила с собой, — неожиданно резко повернулась к нему Юна. — Наглоталась снотворного, видите? Вон, пузырек в руке!

— Разве у нее было снотворное, откуда? — удивилась Зина.

— Я покупала. Она меня просила. Доставала по своим каналам, — все так же резко сказала Юна. — Она все время пила на ночь люминал.

Люминал… Зину передернуло от знакомого слова.

— И долго она пила снотворное? — спросил Саша.

— Да как у меня поселилась, так и стала покупать, — уже спокойно ответила Юна. — Две недели, наверное.

Зине отметила про себя абсолютное, ничем не прошибаемое спокойствие квартирной хозяйки. Обнаружив в своем доме мертвое тело, та была спокойна — ну прямо как лед! Ни слезы, ни волнения, ни дрожи в голосе… Она даже не изменилась в лице! В этом было что-то странное.

Страшное подозрение зашевелилось в голове Зины. Может быть, ледяное спокойствие этой Юны объясняется тем, что она уже видела тело? Раньше них?

— Надо милицию позвать, — вдруг заявила квартирная хозяйка. — Тут у соседей есть телефон. Я пойду позвоню. Вы никуда пока не уходите.

— Мы побудем с ней, — кивнул Саша.

Спокойная, даже величавая в этом страшном спокойствии, Юна удалилась.

— Давай поищем записку, — обернулся к Зине Саша, — где-то она должна быть.

— Ты думаешь? — горько вздохнула она.

Но, тем не менее, стала искать. Свои вещи Маша держала в абсолютном порядке, поэтому все было разложено по полочкам. Личных вещей у нее было очень мало, поэтому большинство полок в шкафах были пустыми. Записки нигде не было.

Они даже заглянули под кровать и за кровать — никаких следов. Ничего не обнаружив, Зина принялась осматривать тело.

В горле были следы рвотных масс, но незначительные, недостаточные для того, чтобы ими захлебнуться. Судя по всему, рвотные массы появились почти сразу перед наступлением смерти. Этот признак как раз и указывал на отравление снотворным. Если доза была велика, то до появления рвоты могло остановиться сердце.

Тело было абсолютно чистым. Зина тщательно исследовала каждый сантиметр: ни ран, ни порезов, ни синяков, абсолютно ничего. Ни следов уколов или каких-либо других ссадин, которые могли бы натолкнуть на мысль, что смерть является насильственной. Судя по первичным признакам осмотра, Маша действительно покончила с собой.

— Я не могу найти ничего подозрительного, — Зина была в полном отчаянии, — все выглядит так, словно она действительно наглоталась снотворного! Ни одного признака, что ее убили! Ну просто ничего нет!

— А я не понимаю, где ее одежда, — задумчиво произнес Саша, — почему она спала голой? Ведь сейчас же не жара! В комнате довольно холодно. Почему же она разделась догола?

— Сексуального насилия над ней совершено не было, я смотрела, — как бы не слыша его, говорила Зина, — судя по признакам, перед смертью у нее не было секса.

— Где же вещи? — продолжал свое Цимарис.

Переглянувшись, они начали искать вещи. Но их нигде не было. Плюс пол… Это откровенно смущало Зину. Кое-где виднелись лужицы воды. Судя по всем признакам, пол вымыли недавно. Но зачем? Зачем?

Прошло несколько часов, пока комната не заполнилась людьми. Пожилой следователь равнодушно осмотрел тело и принялся писать протокол.

— Где ее вещи? — Зина решительно подошла к Юне, которая тоже находилась в комнате. — Где ее одежда?

— Отдала мне для стирки, — равнодушно ответила та, — еще утром.

— Почему она спала голой?

— Откуда мне знать? — Юна бросила на нее презрительный взгляд. — Может, повредилась головой! Самоубийцы перед смертью совершают самые ненормальные поступки. Откуда мне знать, какой бред был у нее в голове?

— К ней приходили кто-нибудь — утром или вчера в течение дня?

— Никто не приходил. Да она и сама почти никуда не выходила. Вчера днем вышла в магазин, принесла продукты. И все. А сегодня утром ушла рано, часов в восемь. Куда она ходила, не знаю, но вернулась скоро, через полчаса, очень расстроенная. Отдала мне одежду и простыню, сказала постирать. Больше я ее не видела.

— И к ней никто не приходил?

— Абсолютно никто.

— Может, в руках у нее были какие-то вещи? Коробки, пакеты? С чем она вышла утром из дома?

— Ничего у нее не было. Только маленькая сумочка, с которой она обычно ходила. С ней ушла, с ней и пришла.

— А зачем вы помыли пол?

— Я всегда мою в этот день.

— Но вы мыли пол вечером!

— Ничего подобного. Я мыла пол в восемь утра, когда она ушла.

— Но пол не высох до вечера, а с восьми утра это невозможно! Вы мыли пол вечером, зачем?

— Пол не высох потому, что в комнате холодно, сыро. Вот и не высох, — Юна продолжала смотреть на нее с откровенным презрением, от которого Зине было просто не по себе.

— Если в комнате было сыро и холодно, то почему она разделась догола? — не отступала она.

— Спросите сумасшедшую! — Юна впервые проявила некие признаки раздражения.

— Она не была сумасшедшей! — возмутилась Зина.

— Вы просто не знаете! — парировала хозяйка. — В последние дни она вела себя очень странно. Глотала горстями снотворное и часто вслух разговаривала сама с собой, я слышала, слышала! С головой у нее было не все в порядке. Поэтому и покончила с собой.

Пожилой следователь усадил Зину на стул перед собой и дал подписать протокол. Прочитав его, Крестовская возмутилась:

— Как вы можете писать, что это самоубийство, если нет предсмертной записки?

— Судя по показаниям квартирной хозяйки… У нее были личные причины. Кажется, какие-то проблемы с женихом.

— Но записки нет!

— Не все пишут предсмертные записки. Уж поверьте моему опыту.

— Вашему опыту? И вас ничего не смущает здесь? — негодовала Зина.

— А что должно меня смущать? — не понял следователь.

— Мокрый пол! Отсутствие одежды на теле! Выстиранная простыня! Запах хлорки! — перечисляла Зина на повышенных тонах.

— А что в этом такого необычного, я вас не понимаю? — недоуменно смотрел на нее следователь.

— Не узнав правды о своем женихе, Маша не могла покончить с собой! — решительно заявила Крестовская.

— А если она все узнала, а вы просто не знаете? Когда вы видели ее в последний раз?

— Недели две назад… — голос Зины упал.

— Вот видите! Значит, вы были ей не такой уж и близкой подругой, — парировал следователь, — за две недели могло произойти что угодно. Она могла узнать что-то плохое про своего жениха. Это и было причиной.

Тело Маши упаковали в брезентовый мешок. Горечь, обида, отчаяние, слезы поражения душили Зину со страшной силой. Но она взяла себя в руки.

— Я сейчас поеду в морг, — повернулась она к Саше, — попробую добиться, чтобы Цапко прямо сейчас произвел вскрытие. Думаю, многое прояснится.

Попрощаться с ними Юна не вышла. После отъезда милиционеров хозяйка заперлась у себя в доме.

Белый свет лампы прозекторской резал пространство, как острый нож, и Зина остановилась на пороге, прикрыв глаза ладонью. Как далеко она была теперь от привычной обстановки морга! Последним она вскрывала умершего рыбака по приказу Берша-дова. Тогда еще был жив Михаил…

Но Бершадов давно уже не появлялся в ее жизни. И вот теперь — пришла беда. Нежданно-негаданно, просто выросла на пороге. И у Зины не было выхода, кроме как в рукопашную схватиться с ней.

Цапко был на месте. Он дежурил в эту ночь в морге, и Зина обрадовалась: это было хорошим признаком. Судьба словно благоприятствовала ей.

— Доброй ночи, Николай Степанович, — вежливо поздоровалась она, стоя в дверях. Цапко перебирал в шкафу какие-то реактивы.

— Крестовская, вы? Вот уж не ожидал увидеть вас в такой час! — резко обернулся он, и Зину поразило хмурое, неприязненное выражение его лица. Она не была впечатлительной натурой и давно уже разучилась доверять людям, однако ее кольнула реакция старика на ее появление. Зина прекрасно понимала его, но в чем же была виновата она, всего лишь как песок попавшая под пресс?

— Да, это я, — Зина вздохнула и решительно двинулась вперед, прикрыв за собой дверь. — Вы проводили уже вскрытие тела, которое было доставлено вам буквально полчаса назад?

— Какого тела? — В глазах Цапко появилась совсем не свойственная ему злость.

— Молодой женщины. Отравление снотворным, — спокойно пояснила Зина.

— Крестовская, вы прекрасно знаете, что по ночам вскрытия не проводятся! — резко ответил патологоанатом. — Все будет произведено утром, в положенное время, в порядке очереди. Вы думаете, это единственный труп, который мы получили за ночь? Странно! Вы проработали здесь дольше меня и уже забыли наши порядки?

— Я прекрасно помню ваши порядки, — в тон ему резко ответила Зина. — Но я прошу вас произвести вскрытие именно сейчас. Фамилия Игнатенко. Мария… Проверьте по документам.

— Что вы… — задохнулся Цапко.

— Вы слышали. Я прошу провести вскрытие этого тела прямо сейчас и допустить меня к участию.

— Вы в своем уме? — Руки старика затряслись.

— Именно! — Зина тоже старалась говорить все так же резко. — Это приказ.

— Приказ? — опешил Цапко.

— Разумеется. Вы думаете, я пришла к вам от своего имени? — усмехнулась Зина, не сумев скрыть охватившую ее горечь. — Вы прекрасно знаете, на кого я работаю! И вы тоже давали обязательство работать на нас!

— Вы ошибаетесь, — старик стал белым как мел.

— Разве? А кто давал расписку, согласие на добровольное сотрудничество со следственным органами НКВД? — наугад спросила Зина.

— Чего вы хотите? — Голос Цапко совсем упал, и она поняла, что попала не в бровь, а в глаз.

— Вы слышали! Я хочу, чтобы мы с вами произвели это вскрытие именно сейчас!

— Но я не готов… Нет подходящих реактивов… Сегодня был тяжелый день…

— Не смешите меня! Все реактивы, конечно, в наличии. А вскрытие буду проводить я. Вы будете мне ассистировать.

— Ну знаете! — возмутился Цапко.

— Знаю! — отрезала Зина. — Больше вас знаю, поэтому и сказала, что буду производить вскрытие.

— Но я все равно не готов…

— Если вы будете юлить и откажетесь подчиниться моему приказу, я велю вас арестовать, — Зине противно было произносить эти слова, но другого выхода у нее не было.

— Вы чудовище! Просто чудовище, — прошептал Цапко.

— Вы тоже, — отрезала Зина, и это было абсолютной правдой. Старик был точно таким же, как она. Он тоже подчинялся существующим законам: либо доносишь ты, либо доносят на тебя.

Зине вдруг подумалось, что все они, люди этого времени, напоминают сорную траву. Превратившись в сорняки, в мусор, они так стремятся выжить, что пробиваются даже среди камней.

— Хорошо, — голос старика прозвучал глухо, — повторите имя.

— Мария Игнатенко, — безразлично, как имя совершенно чужого человека, произнесла Зина, при этом на лице ее не дрогнул ни один мускул. — Пусть санитары подготовят тело. Я переоденусь.

Она подошла к столу, включив всю свою силу воли, мгновенно активизировавшую профессиональные качества, когда она не раз смотрела в лицо смерти. Перед ней словно лежало всего лишь одно из тел. Что бушевало в душе Зины под маской этого профессионального безразличия, не догадался бы никто и не понял бы никто. Чтобы выполнить все верно, Зина постаралась отключить сердце.

Это было возможно. Ведь единственным способом понять, что произошло с Машей, было узнать правду. А что могло показать эту правду, как не вскрытие?

Одновременно с профессиональными манипуляциями Зина брала образцы тканей, чтобы отдать их на анализ Тарасу. И ей было плевать, что Цапко украдкой наблюдает за ней.

Первоначально все шло к тому, что это была передозировка снотворного. Только к середине вскрытия Зина вдруг поняла, что что-то идет не так! В печени присутствовали следы барбитуратов. Однако они полностью отсутствовали в желудке и кишечнике. Зина несколько раз проверила себя, но ошибиться не могла!

— Что вы делаете? — не выдержал Цапко.

— Я не понимаю. Если она съела огромную дозу таблеток утром, и наступила смерть от передозировки препарата, то они не были бы усвоены печенью, а остались бы в желудке! На то, чтобы таблетки усвоились печенью, просто не было времени! Однако поражение печени налицо, а в желудке никаких следов нет.

— Зачем вы все усложняете? Смерть наступила от передозировки барбитуратов! — рассердился Цапко. — Это самоубийство!

— Я не спорю. Но я не могу объяснить этот странный факт…

— Значит, не надо его объяснять!

Вскрытие было закончено. Тщательно вымыв руки и переодевшись, Зина вернулась в ординаторскую, за свой бывший стол, вырвала из блокнота, лежащего уже на чужом столе, чистый лист и принялась записывать мучающие ее вопросы прямо по горячим следам.

1) Почему препараты усвоились печенью, если для всасывания не было времени?

2) Почему не обнаружено следов барбитуратов в кишечнике и желудке?

3) Почему в крови нет высокой концентрации соответствующих химических составляющих, если предположить, что таблетки не были проглочены, а вещество было введено путем инъекции?

4) Если сделали смертельную инъекцию, и барбитураты были введены в кровь через шприц, то почему на теле нет следов укола? Кожный покров абсолютно целый. Как были введены барбитураты?

5) Почему концентрация рвотных масс была недостаточной, и в составе нет ферментов, присутствующих в слизистой оболочке желудка?

6) Почему деформирована прямая кишка, а на входе существуют трещины и механические повреждения? Это единственное повреждение на теле, которое не поддается логическому объяснению. Как оно возникло, если, судя по составу фермента на слизистых оболочках, анальный секс перед смертью был полностью исключен?

7) Почему в кишечнике практически полностью отсутствуют каловые массы, если в желудке обнаружены следы пищи, которая была принята покойной утром, до наступления смерти?

Зина тщательно записала все эти вопросы. Затем ушла из морга. На следующее утро она собиралась поехать к Тарасу. Но и дома она не находила себе места. Обложившись книгами и справочниками, которые были в квартире, Зина принялась читать все про барбитураты.

По периоду жизни и периоду полураспада в организме и, соответственно, по продолжительности действия барбитураты делят на три группы. Первая — короткоживущие. Период их полужизни составляет от трех до восьми часов. Это тиопентал, пентотал, гексонал или гексобарбитал.

Вторая группа — промежуточные. Период их полужизни длится от восьми до 42 часов. Это аминал-натрий, барбамил, пентобарбитал-натрий, эпами-нал-натрий и нембутал. В крайнем случае, при незначительно превышенной дозе, период полужизни может длиться до 48 часов.

И третью группу составляют длительно живущие препараты. Период их полужизни — от 24 до 140 часов. Это фенобарбитал, или люминал, веронал. Предметом злоупотребления чаще всего являются препараты третьей группы. Очень редко — второй. И практически никогда — первой, так как препараты первой группы применяются исключительно в медицинских условиях.

Снотворные средства из третьей группы используются как внутрь, так и внутривенно, путем инъекции. В качестве снотворно-седативных средств производные барбитуровой кислоты были впервые использованы в 1903 году. Первым появился веронал. Затем ассортимент и сфера использования этих препаратов стали быстро расширяться. Были созданы препараты для внутривенного применения.

С 1930-х годов барбитураты стали широко использоваться для лечения психически больных, в частности, для лечения депрессий. Отдельные описания расстройств вследствие приема барбитуратов появились почти сразу, как раз в 1930-е годы. Серьезные исследования были проведены в Германии, которой принадлежало первенство по изучению новых препаратов в фармакологии и в криминологии. С приходом к власти нацистов финансирование на исследования в этой области было увеличено в несколько раз, а над изучением свойств новейших препаратов трудились лучшие ученые страны.

В СССР в первом издании учебника по психиатрии В. А. Гиляровского в 1931 году можно было найти упоминание о возможности привыкания к барбитуратам. Одновременно с этим в некоторых зарубежных странах, в частности во Франции, Германии, появились серьезные научные публикации, в которых прямо указывалось на серьезную опасность злоупотребления барбитуратами и возможность развития зависимости как от наркотических средств.

Но несмотря на это широкий спрос во всем мире на барбитураты продолжал расти. Это было связано с тем, что эти препараты очень широко применялись в общей медицинской практике.

Согласно исследованиям, проведенным в этой области, барбитуровая зависимость имеет очень много общих особенностей со злоупотреблением алкоголем. Это определялось тем, что и алкоголь, и барбитураты, обладая некоторыми стимулирующими свойствами, оказывали более выраженный седативный эффект.

Дочитав до этого места, Зина серьезно задумалась. Злоупотребляла ли Маша барбитуратами? Зина никогда не замечала за ней этого. Однако как жила под маской этого профессионального безразличия Маша в Севастополе, Зина не знала. Маша работала в больнице и имела доступ ко всем лекарствам. Возможно, она и злоупотребляла барбитуратами, считая, что они приводят в порядок расстроенные нервы. И это ее состояние могло очень сильно обостриться после исчезновения жениха. К примеру, чтобы заснуть, она могла пользоваться снотворными препаратами.

Да, и во время болезни, и в больнице Маша не употребляла барбитураты. Но это не означало, что она не могла вернуться к этой привычке, когда ее физическое самочувствие пришло в норму, а расстроенные чувства вновь взяли вверх.

Еще во время болезни подруги, Зина заметила, что организм ее очень сильно ослаблен. И это могло быть из-за постоянного приема барбитуратов. Так что исключить такую привычку полностью было нельзя.

Механизм действия барбитуратов состоял в следующем. Принятые внутрь в виде таблеток барбитураты всегда всасывались в тонком кишечнике. А вот попадая напрямую в кровь, в кровяное русло, они связывались с белками и метаболизировались в печени. Приблизительно 25 % барбитуратов выделялись с мочой в неизменном виде, что существенно важно было для диагностики барбитурового опьянения.

При передозировке барбитуратов последовательно развиваются серьезные нарушения сознания: оглушение, сопор и кома. Тяжелое отравление сопровождается падением сердечно-сосудистой деятельности, гипорефлексией. Причинами смерти становятся дыхательная недостаточность, острая печеночная недостаточность, шоковая реакция с остановкой деятельности сердца.

Все это и было причиной смерти Маши, причем — в ускоренном виде, что тоже становилось причиной вопросов, ведь принятые внутрь в виде таблеток барбитураты всасываются гораздо медленнее, чем введенные напрямую в кровоток.

Внезапно Зину осенило. Озарение пришло к ней так внезапно, что она даже захлопнула все книги. Маша была убита! Никаких таблеток она не принимала! Препараты ввели ей в кровь насильно, она была убита. И вот тут возникал самый важный вопрос.

Как именно были введены препараты, если на теле нет никаких следов насилия, и тем более — никаких следов уколов? Как убили Машу? Какой способ нашли? Теперь Зина не сомневалась ни секунды, что ее подруга была убита. И даже знала, за что.

Машу убили потому, что она искала пропавшего жениха и задавала слишком неудобные для кого-то вопросы. Очевидно, Зина ошибалась — жених не бросил Машу, не предал ее, а пал жертвой трагических обстоятельств, настолько серьезных, что из-за них Машу решили убить. А значит, все это является более серьезным, чем кажется на первый взгляд.

Стиснув зубы, Зина дала себе слово любой ценой докопаться до правды. Теперь она уже не могла оставить всю эту историю просто так.

Тарас выздоровел и расцвел пуще прежнего. Зина с удовольствием смотрела на лоснящееся лицо своего друга, на которое вернулись все прежние краски. Встретились они в маленькой кофейне на Таможенной площади возле порта.

Здесь варили натуральный турецкий кофе на песке и подавали очень вкусные трубочки со сливочным кремом. Зина с радостью видела, что после выздоровления Тарас не изменил своим привычкам. И теперь перед ним высились на большой плоской тарелке три трубочки с кремом и два сочных песочных кекса с вишневым вареньем. Сама Зина с трудом откусила кусочек овсяного печенья и тут же положила печенье обратно на тарелку.

В последние дни из-за переживаний вся еда казалась ей безвкусной, словно жуешь вату, и Зина совсем потеряла аппетит.

— Ох уж эти немцы! — Тарас с восторгом запихивал в рот трубочку с кремом. — Серьезные ребята! А какие исследования проводят, ты не поверишь! Жаль, к нам информация доходит с трудом. Но кое-что можно достать. Например, про цветные реакции для исследования барбитуратов.

— Немцы, — поморщилась Зина, — там же фашисты у власти. Кто знает, как они себя поведут.

— А мне один черт, кто там у власти! — весело проговорил Тарас. — Мне нет дела до политики! Но их исследования в фармакологии — лучшие в мире. Ты вот послушай! Цветные реакции ими были усовершенствованы. Но, несмотря на это, они не были надежными, так как, кроме барбитуратов, другие вещества тоже вызывали подобные цветные реакции. Нужно иметь большой опыт, чтобы различить оттенки цветов. Поэтому принято считать, что барбитураты мало различимы между собой. И для точности было решено использовать точки плавления! Каково, а?

— Значит, именно барбитураты были найдены в кровотоке? — уточнила Зина.

— Но и с плавлением были трудности, — не слушал ее Тарас. — Была выделена точка плавления зеконала, которая отличалась от других. Взяв ее за основу, выработали «смешанное определение», в котором помимо плавления стали использовать кристаллы.

— К чему мне это? — рассердилась Зина.

— Да ты послушай! — не давал сбить себя с толку Тарас. — Это ж как раз то, что немцы пытаются принести в современную криминалистику! Если барбитураты слишком близко располагались на фильтрованной бумаге, их нельзя было различить. А теперь можно! В смесях барбитуратов, которые используются как успокоительные и снотворные средства, путем кристаллизации по смешанному определению удавалось выделить отдельные из составляющих разных барбитуратов! Получилось разделить.

Зина вздохнула — Тарас был неисправим. Похоже, ей придется выслушать всю предысторию. Однако он довольно быстро вернулся к ее делу.

— Смесь нембутала и фенобарбитала, то есть люминала, это как раз то, что попало в твою девицу, — сказал Тарас, — прямиком в кровь.

— Подожди, — Зина схватилась за голову, — но разве есть такие таблетки, в смеси?

— Она не принимала таблетки.

— Укол? — скептично хмыкнула Зина.

— Никакого укола! Я знаю, как убили эту девушку, — Тарас сиял, как новогодняя елка. — Я знаю, как ей ввели этот препарат в жидкой смеси!

— И как же? — Зина смотрела на него во все глаза.

— Ей ввели этот препарат в клизме! Да-да! Ей сделали клизму. Ты ведь обратила внимание на незначительную деформацию прямой кишки? Это результат клизмы!

— И она дала с собой это сделать?

— А почему нет? Сейчас, например, среди модниц есть очень распространенная теория, что клизмы приводят к похудению. Может, она пыталась худеть и делала себе клизмы. Вернее, их делал убийца. Она и не подозревала, что ей вводят. А из прямой кишки препараты проникли напрямую в печень и кровь, минуя желудок и кишечник.

Клизма! Зина схватилась за голову. Ну конечно! Маша всегда комплексовала из-за своего лишнего веса! Возможно, она хотела похудеть к приезду жениха. Зина слышала эту сомнительную теорию, что клизма улучшает пищеварение и способствует похудению.

Теперь становились понятными и выстиранная простыня, и мокрый, вымытый пол, и отсутствие одежды. Срочно убирали следы клизмы! Но, выходит, Юна знала убийцу! Зина содрогнулась от ужаса.

— У меня есть еще один приятный сюрприз для тебя, — сказал Тарас, поглотив все кексы и пирожные. — Эта смесь, которую ввели девушке… Она как две капли воды похожа на смесь, которую я нашел у твоего повешенного рыбака!

— Что? — не поверила своим ушам Зина.

— Я бы сказал, что их убили одни и те же люди. Такая точность в использовании и такая редкая комбинация медикаментов! Так что связаны эти дела между собой.

— Ошибки быть не может? — Зина совсем пала духом.

— Никакой! А ты уверена, что они не были знакомы между собой, твоя худеющая красавица и рыбак из Затоки?..

В этот раз было видно все. Яркие обнажающие лучи солнца освещали каждую впадину на дороге. И в этом свете дорога выглядела совсем по-другому — не такой бесприютной и страшной, как ночью.

Когда Зина и Саша Цимарис вышли из трамвая и остановились на остановке — старой, бетонной коробке еще бельгийской постройки, местность показалась более обжитой, наверное, потому, что был белый день. Люди сновали туда-сюда среди покосившихся домишек, спускались вниз, к холмам над морем. А вдалеке от трамвайной остановки раскинулся небольшой базарчик, где бойкие местные торговки громко предлагали прохожим свой товар.

Гомон, шум, суета, блики солнца на корзинах с рыбой, распускающиеся розы на изгороди — здесь повсюду была жизнь, такая, как она есть, пестрая и шумная, полная той секретной цикличности, которую можно постичь до глубины только после очень долгих испытаний. И эта жизнь казалась сверкающим, разноцветным шаром, который, перекатываясь, творит волшебство. Но только почему-то перекатывается в чужой ладони.

Здесь тоже был запах моря. Но Зина уже не воспринимала его так остро. Ощущение этой остроты ушло, вытеснилось промозглым сумраком, который поселился в ее сердце. И сквозь этот сумрак на чужую, переливающуюся жизнь было очень больно смотреть.

Зина попросила Сашу еще раз съездить в тот дом, где нашли тело Маши. Зачем? Она и сама не могла объяснить. Ей очень хотелось поговорить с Юной. Если получится, даже надавить на нее, припугнуть. И заставить сказать правду.

Но ехать одной было опасно. Цимарис все-таки представлял собой хоть какую-никакую, но защиту. Напасть на двоих всегда сложнее, чем на одну женщину. Поэтому Зина взяла с собой Сашу, который искренне не понимал, зачем ей снова понадобилось ехать в тот дом.

— А здесь не так уж плохо, — сказал он, оглядываясь по сторонам, — смотри, сколько народу. А нам казалось, здесь вообще нет жизни.

— Исчезнут к ночи, — бросила через плечо Зина, быстро шагая вдоль трамвайной остановки, вдаль по Фонтанской дороге, не замечая людей, которые сновали вокруг.

Калитка была заперта. Крестовская была в этом доме уже в третий раз, и ее поразило ощущение безжизненности, мрачной заброшенности, которой веяло от него. Он был явно не такой, как все. А что в нем не так, Зина и сама не смогла бы сказать.

Она постучала в калитку. Тишина. Калитка загромыхала точно так же, как ночью. Но никто не откликнулся на звук.

— Может, ее нет дома? — Саша переминался с ноги на ногу, чувствуя себя не в своей тарелке.

— Там два дома! Каменный дом двухэтажный. Ты хочешь сказать, что в нем никто не живет? — огрызнулась Зина.

— Нет, но… Может, жильцы на работе…

— Люди должны быть! — Зина снова загромыхала кулаком.

Ее мрачные предчувствия стали обретать конкретную форму. Прошло всего несколько дней после смерти Маши, а в доме никого нет. Как это понять? Неужели следователь не запретил уезжать из города?

Зину вдруг осенило — ну конечно не запретил! Ведь никакого уголовного дела открыто не было. Смерть Маши списали на банальное самоубийство. Теперь, когда Зина знала правду, она буквально застонала от отчаяния. Чья злая воля, чей изощренный разум придумал убийство, которое практически нельзя доказать? Зина не сомневалась ни секунды, что в следственной практике милицейских органов еще не было убийства, совершенного посредством клизмы. Задумка была беспроигрышной. Убийство совершили с такой виртуозностью, что дело закрыли, не открыв. На самоубийства уголовные дела не открываются.

Думая так, Крестовская все продолжала колотить. Отчаяние придавало ей сил. Было странно, что никто до сих пор не откликнулся на этот грохот.

— Та ша вже об мою голову за це ворота бабахать! — вдруг раздался за спиной громкий, колоритный голос. Зина и Саша обернулись. Из дома напротив, через дорогу, им кричал пожилой лысоватый мужчина в растянутых спортивных штанах. Он стоял в воротах и с нескрываемым интересом смотрел на них.

— Простите! — крикнула Зина. — Вы не подскажете, она давно ушла?

— Хто она? — глядя на нее с явной иронией, мужчина комично склонил голову набок.

— Юна!

— Милая барышня, шо у вас за голову, или как? Какая, пардон, Юна? Вы вообсче за что?

От неожиданности Зина перестала колотить — в тот момент, когда до нее дошел смысл его слов.

— Юна. Хозяйка этого дома.

— Милая барышня, я дико рад, шо вы тут затворили такой хипиш, шо за мои бедные ухи едва не лопнулися с натуги. Однако, пардон, мадам, вы таки подвеены, как пакля в августе! За цей дом я вам так расскажу. Не хозяйка, а хозяин. И, шоб ни мои глаза на вам не смотрели за так, как вы подорвали здеся усем горло за свой хипиш, так и за него мои глаза тоже давно не смотрели! Или как?

— Хозяин? — Зина обмерла.

— Ну таки-да, мадам, шо здесь за странного?

— А женщина? Здесь была женщина, Юна!

— Мадамы завсегда путают, но шоб вот так — перепутать за кицкины лапи химины кури? Ой, мадам, шоб вы мине вырвали глаз! Ни за каких женщин досюда и сроду не было! А я здеся уже не один год живу, мадам.

— Хорошо, — Зина перевела дыхание. — А где хозяин?

— Помер. Еще прошлой весной. Как говорят, сыграл в ящик, али перепутал копыта… Ну, вроде того. За тех пор и дом стоит пустой.

— Но почему дом стоит пустой?

— Племянника ждут с-под Московии. Он где-то там обитается. Но я вам так скажу. Нету ни за какого племянника. Мабуть, посадили его или помер. А за дом давно председатель наш присматривается. Вот и никого до дома близко не подпускает! А тут вы с таким хипишем. И если б не белый день, я бы до вас запросто предположил, мадам, шо до чего-то вы так хорошо допраздновали, шо берега попутали, или как?

— Но здесь жила какая-то женщина… — все еще пыталась Зина.

— Ох, мадам, мабуть, какая-то левая халамид-ница десь ключи надыбала, да решила на шару прошвырнуться по чужим карманам. Да вышел не тот фасон. Председатель завидел да погнал, шо твои синие кури до бульона!

— Спасибо за информацию, — сказал Саша Ци-марис, видя, что Зина полностью потеряла дар речи.

— Да завсегда пожалуйста! Наше вам с кисточкой! — хмыкнул мужчина, картинно сделал им ручкой и скрылся за своей побитой жизнью калиткой, только замок хрустнул.

— Ты успокойся. Нельзя так, — сказал Саша, глядя на помертвевшее лицо Зины.

Действительно, она чувствовала себя так, словно умирает. Сил не было ни на что.

— Они убили Машу и скрылись. Они убили Машу и скрылись… — как заведенная повторяла Зина.

— Ты успокойся, пожалуйста! — Цимарис со всей силы обнял ее за плечи. — Мы разберемся!

— Нет… — Зина вырвалась резко, так, что Саша моментально опустил руки, а она этого даже не заметила. — Нет, тебе не надо сюда лезть… Я сама разберусь. Я порву их на части. Твари. Кто бы они ни были.

Закрыв лицо ладонями, Зина вдруг разрыдалась. Саша снова обнял ее, притянул к себе, нежно гладя по голове. Совсем как в юности. Находясь в черном водовороте отчаяния, Зина ничего не чувствовала.

Она не поехала в институт. Позвонила с уличного телефона-автомата и сослалась на болезнь. Никто не сказал даже полуслова. Это неприятно кольнуло Зину. То ли ее боятся настолько, что избегают, то ли она не нужна, и ее отсутствие пройдет незамеченным. И то, и другое было плохим вариантом.

К вечеру она немного собралась с мыслями, пришла в себя и пошла на Софиевскую к Анатолию Маринову. Это было единственное, что она могла сделать.

Маринов был дома. Он обрадовался, увидев ее, и у Зины потеплело на душе.

— Что-то случилось? — спросил, обнимая в прихожей. — Ты выглядишь не такой, как всегда.

Зина притянула его к себе со всей силой, с жаждой впилась в губы. Это был поцелуй страстной злости, словно символ ее протеста судьбе, ведущей огненной тропкой над пропастью, где испытания множились, росли, как снежный ком, а от надежды наоборот — оставались сгоревшие угли.

Позже они лежали в его кровати, тесно прижимаясь друг к другу. Внезапно у Зины затекла рука. Она немного отодвинулась, повернулась, уткнулась лицом в подушку… И замерла. Снизу белоснежной наволочки на кровати Анатолия Маринова прицепился длинный, вьющийся рыжий волос. Ярко-рыжий волос! И он был оставлен совсем недавно. Когда Зина в последний раз лежала в этой постели, наволочка была совершенно другой.

Зина почувствовала себя так, словно ее ударили ножом. Лора Барг. Лора Барг была здесь! Она продолжает встречаться с Анатолием. Лора Барг лежала в его постели!

Теперь Зине стал понятен запах духов, горьковатый, терпкий аромат жасмина, который она почувствовала в спальне. У Зины таких духов не было, она предпочитала более свежие ароматы, не такие чувственные и тягучие. Но Зина знала, что такие духи стоят целое состояние, они не по карману ей.

Сначала она не обратила внимания на этот запах, решив, что это может быть просто какое-то масло, или жасмин может входить в состав мужского одеколона. Но теперь ей все стало понятно. Это были духи Лоры Барг.

Отвернувшись от Маринова, Зина уткнулась в подушку лицом. Она жутко сердилась на себя саму за этот приступ почти физической боли, который обрушился на нее после такого открытия. Как она могла зайти так далеко? В конце концов, Маринов нужен ей для расследования, ради этого она с ним и познакомилась. Какое же право имеет испытывать такую острую боль?

— Что с тобой? — обеспокоился Анатолий. — Тебе плохо?

— Нет, просто голова разболелась, — Зина взяла себя в руки невероятным усилием воли и обернулась, вымученно улыбаясь, — я есть хочу! Ничего не ела целый день.

— Ах, это, — успокоился он, — ну конечно, я сейчас пойду что-нибудь приготовлю. Ты пока лежи, отдыхай.

Когда Маринов вышел, Зина накинула халат и моментально бросилась в его кабинет. К счастью, Анатолий орудовал на кухне, закрыв за собой дверь, и она могла передвигаться более свободно.

Стол, как всегда, был завален документами и всякими бумагами. Зина решила порыться в ящиках. В первом не было ничего особенного, а вот во втором ее ожидало кое-что интересно. Это был пропуск в военную гавань.

Пропуск был без фамилии, выписан просто на сотрудника штаба. Дата и подпись были действительны на два месяца. Не долго думая, Зина схватила пропуск и быстро спрятала его в карман халата. Это было очень ценной находкой.

С кухни послышался шум, и Зина метнулась обратно в спальню, где быстро перепрятала пропуск в свою сумочку. Она вспомнила рассказ Маши о том, как ей удалось пробраться в военную гавань рядом с портом и расспросить про эсминец. Кто-то даже подтвердил ей, что корабль был. Теперь Зине предстояло проделать то же самое. И пусть берегутся те, кто встанет у нее на пути!

— Готово! — Маринов вырос в дверях. Он не сводил с Зины глаз. — Отварил сосиски и сделал бутерброды. Ты выглядишь вроде получше, я рад.

— Все хорошо, — Зина поцеловала его и пошла на кухню, где он действительно накрыл стол.

— Расскажи мне о своей работе, — попросила она, впиваясь в бутерброд с паюсной черной икрой. — Чем ты сейчас занимаешься?

— Ну, вряд ли тебе будут интересны технические проблемы.

— А все-таки! — Зина призывно улыбалась.

— Проблема пожароустойчивости кораблей, если тебе это о чем-то говорит. Как укрепить и обезопасить корабли от пожаров.

— А разве пожары происходят так часто? — Она выражала горячую заинтересованность так искусно, что Маринов поддался на ее уловку.

— Пожары на море — очень серьезная проблема! Если корабль загорится, ему грозит гибель.

— Как интересно! Неужели нельзя никого спасти?

— Можно, конечно, этим мы и занимаемся. Это секретное задание нашего правительства.

— Расскажи, расскажи! — Зина по-детски захлопала в ладоши. — Обожаю секреты!

— Ну, все секреты я тебе не расскажу, но кое-что могу. Неужели тебе это интересно? Никогда не говорил с женщинами о таких вещах! — удивился Маринов.

— Разве ты еще не понял, что я очень отличаюсь от других женщин? — сказала Зина, улыбаясь так обворожительно, что Анатолий ни за что бы не догадался, что в душе она страдает от лютой злобы и разочарования.

— Конечно заметил. Ты лучшая из женщин, — почти искренне улыбнулся Маринов, а Зина едва не закричала: «Даже лучше Лоры Барг? Той самой Лоры Барг, о которой ты наговорил столько гадостей, а потом снова уложил в свою постель?!»

Но она лишь улыбнулась, чувствуя, что от внутреннего напряжения у нее побелели губы. Впрочем, Маринов этого не заметил. Воодушевившись разговором на любимую тему, он принялся рассказывать следующее.

В течение апреля-мая 1938 года произошло 15 серьезных пожаров на иностранных тральщиках в открытом море. Все эти пожары были как под копирку похожи один на другой.

Они всегда возникали в машинных отделениях кораблей. При этом страдали смежные повреждения. Их не могли потушить средствами самого корабля. Хотя количество забортной воды, израсходованной на тушение пожара, всегда было так велико, что корабль получал угрожающий дифферент на корму. Это становилось причиной потопления, так как эти пожары были очень быстродействующими.

Причиной всегда было воспламенение бензиновых паров. Бензосистема оказывалась не плотной, в ней были небольшие повреждения — отверстия, через которые вытекал бензин. Падая каплями на горячую выхлопную трубу, бензин испарялся и воспламенялся от искр, выбрасываемых из выхлопного штуцера. Это было отнесено за счет дефектного монтажа моторов, бензосистем и выхлопных труб. Только неправильным монтажом объясняли появление этих отверстий.

Было решено следить за качественным монтажом при постройке и ремонте, производить непрерывный контроль за бензосистемами, изменять расположения трубопроводов. Для тушения пожаров использовать пену, а не воду, так как от воды огонь возрастал, вызывая взрывы, от которых поврежденный корабль всегда тонул.

— Вот руководством и была поставлена задача укреплять военные корабли для предотвращения пожаров, — закончил свой рассказ Маринов.

— Интересно… Я мало что понимаю в этом. Но выходит, кто-то пробивал эту бензосистему? — спросила в лоб Зина. — Ведь отверстия, из которых вытекал бензин, это была диверсия?

— За такие разговоры начальство меня по головке не погладит! — усмехнулся Маринов.

— Не проще ли не допускать появление диверсантов на корабле? — в тон ему ответила Зина. — А где же происходили эти пожары? Что горело?

— Есть только два места на корабле, в котором возникают пожары, представляющие наибольшую опасность, — это машинное и котельное отделения, — пояснил Анатолий.

— Как это — два? — удивилась Зина. — А то место, где хранится оружие на военном корабле? Это третье?

— Это место безнадежное! — улыбнулся Маринов. — Если искры от пожара доберутся до торпед и другого вооружения, произойдет взрыв такой силы, что корабль вместе со всем экипажем моментально отправится на дно. Тут уже все будет без шансов. Поэтому так важно не допустить распространение огня по военному кораблю.

— Может ли это быть целью диверсантов — взорвать оружие и уничтожить корабль? — уточнила Зина.

— Если говорить о диверсии, конечно, это и будет конечной целью. Но к оружию так просто не подобраться. Поэтому диверсанты могут начать пожар в машинном и котельном отделении.

— Расскажи еще о причинах пожаров, — Зина устроилась поудобнее.

Маринов продолжил свой рассказ. Как он уже упомянул, пожары в машинных отделениях являлись следствием воспламенения смазочного масла и бензина при попадании на горячие поверхности турбин или трубопроводов. Рекомендовалось предусматривать такие конструкции механизмов, которые исключали бы возможность просачивания и разбрызгивания масла и бензина, а также использовать негорючие защитные покрытия, которые предохраняли бы поверхности от распространения по ним огня. Личный состав машинных отделений должен был систематически проверять и подтягивать уплотнения маслопроводных механизмов.

Более серьезными были пожары в котельных отделениях, которые приводили к взрыву паровых котлов. Такие взрывы всегда приводили к гибели кораблей.

Причинами взрыва котла являлось перенапряжение его стенок, в результате чего нарушалась их целостность. Это могло быть следствием большого давления пара в котле, понижение уровня воды в нем, недостатков котла, ошибки в расчетах, низкое качество материалов, дефекты изготовления, неправильное обслуживание и содержание его.

Вследствие воспламенения паров бензина пожары происходили на тех кораблях, где использовались бензомоторы. Из-за повреждения в бензосистемах, которые были вызваны разными причинами, растекался и загорался бензин. А бензомоторы использовались почти на всех военных кораблях, поэтому причины повреждений в бензосистемах были очень серьезной проблемой.

— Что происходит с экипажем, когда на корабле начинается пожар? — вслух задумалась Зина.

— Экипаж должен моментально мобилизоваться и сражаться с пожаром. Капитан корабля должен бросить все силы на то, чтобы как можно скорее потушить пожар, — не задумываясь, ответил Маринов. — Мы проводим такие учения по тушению пожаров.

— А если происходит взрыв котла или боеприпасов, у экипажа есть шансы спастись?

— Нет. Экипаж вместе с кораблем отправится на дно. Весь экипаж, — уточнил Маринов.

Ржавая тяжелая цепь растянулась по газону, загораживая проход. Впереди виднелся шлагбаум. Сбоку — будка часового с флагом, развевавшимся над крышей. Она сверкала свежей краской. Выглядело все серьезно.

Запах моря ощущался слабо. Его почти не было в воздухе. Зина пыталась почувствовать его изо всех сил, но ничего не произошло. Пахло мазутом, прогорклым маслом, очевидно, с кухни, и краской от сторожевой будки. Пестрая смесь запахов витала в воздухе, создавая причудливый антураж этого места, такого отличного от всех остальных. Вдалеке было море.

Оно блестело сквозь бетон дорожек, ведущих в воинскую часть, сверкало на солнце огромным сгустком драгоценного света, выступающего над бетонным плацем и домиками казарм. Но запаха в нем не было. Здесь море было всего лишь декорацией, и вызывало тревогу. Зина ощущала нервную дрожь, витавшую в воздухе, как живой организм. Потому здесь пахло не морем — пахло тревогой. И сквозь нее были видны полированные, металлические части стоящих под солнцем военных кораблей.

Зина подошла к сторожевой будке часового, где молоденький солдат в форме красноармейца скучал, опираясь на длинную винтовку, решительно протянула ему пропуск.

Накануне ночью она тщательно продумала свой визит. Идти в военную гавань означало балансировать на краю глубокой пропасти без всяких средств поддержки и защиты. С ней могло произойти все, что угодно.

Скорей всего ее могли арестовать, и было за что. Зина собиралась проникнуть на военный объект самым незаконным способом. Шестое чувство, особенно развившееся у нее в последние дни, подсказывало, что здесь Бершадов ей не поможет. Тем более, у нее вообще нет никаких полномочий от НКВД. Она как бы там не работает. А поэтому поход Зины в военную гавань был сродни самоубийству, отчаянию человека, готовящемуся спрыгнуть с высокой скалы и надеющемуся, что либо внизу мягко, либо у него вырастут крылья. А высота — оптическая иллюзия.

Зина прекрасно помнила рассказ Маши о том, что какой-то солдатик подтвердил ей, что эсминец «Лейтенант Шмидт» действительно вышел из Одессы. Крестовская собиралась сама найти подтверждение этому и разведать обстановку. В общем, без визита к военным кораблям никак нельзя было обойтись.

Поэтому всю ночь Зина думала, кем ей предстать. И остановилась на том, что самый лучший способ — отправиться в санчасть. Как медик, Зина надеялась найти общий язык с врачом. И, возможно, расспросить о многом.

Солдатик внимательно изучил пропуск, несколько раз поднимая глаза на Зину. Похоже, она не внушала ему доверия.

— Куда направляетесь?

— В медсанчасть, — сказала Зина, — я врач.

— Но гражданским другие пропуска выдают! — нахмурился солдат.

— Не знаю. Мне выдали такой. Что-то не так? — лучезарно улыбнулась Крестовская.

— Ладно, — солдатик что-то отметил в журнале, — покажите сумку.

Зина показала. Чтобы подтвердить, что она врач, предусмотрительно положила туда коробку со шприцами и лекарства.

— Проходите. Вы знаете, куда идти?

— Нет. Я у вас в первый раз.

— Впереди двухэтажное здание, видите? Обойдите его с правой стороны. С другой стороны здания — вход в санчасть, она на первом этаже.

Дорога к зданию была абсолютно пуста, и Зина не решилась под пристальным взглядом солдатика поменять направление. Она почти физически чувствовала, как он уставился ей вслед.

Санчасть сразу можно было определить по острому запаху хлорки. В коридоре направо была приоткрыта дверь. Зина заглянула внутрь — палата на четыре места. Из четырех заняты всего две койки. Двое молоденьких мальчишек, один из них с перевязанной головой, с тревогой уставились на нее.

— Почему вы без халата? Кто вас сюда пустил? — раздался за спиной строгий голос. Обернувшись, Зина увидела высокую темноволосую женщину средних лет с суровым, абсолютно лишенным улыбки лицом. На женщине был белый халат. На груди — стетоскоп.

— Простите… Я ищу главврача. У меня пропуск, — сказала Зина.

— Без халата? Выйдите немедленно из палаты! — скомандовала женщина.

Зина покорно вышла в коридор.

— Пропуск! — Зина протянула свой пропуск.

— Странно. Никогда такого не видела. Зачем вы пришли сюда?

— Я хотела поговорить с главврачом по поводу одного пациента, который поступил к нам вроде бы из вашей санчасти, из военной гавани, — вдохновенно начала врать Зина, но женщина строго перебила ее:

— Следуйте за мной!

Завела в кабинет и закрыла дверь.

— Куда поступил? Куда именно — к вам? — усевшись за стол, женщина жестом предложила Зине сесть напротив и вдруг прищурилась. Это странное выражение придало ей доброжелательности и даже какой-то женственности.

— В городской морг, — решилась Зина.

А дальше произошло невероятное. Встав с места, женщина закрыла окно, задернула его шторой, затем заперла дверь на ключ и повернулась к Зине с выражением крайней тревоги на лице.

— Кто вы такая? Как достали этот фальшивый пропуск?

— Он не фальшивый, — запротестовала Зина.

— Прекратите! Это списанный образец. Его изъяли из употребления. Мне стоит только позвать охрану, и вас арестуют! Говорите немедленно правду! Кто вы такая и зачем проникли сюда?

— Я действительно врач! И я ищу одного человека. Своего двоюродного брата, — Зина вспомнила легенду, — его звали Леонид Капустин. Он вышел из Одессы на эсминце «Лейтенант Шмидт» и пропал. Они шли в док в Севастополе. Но не дошли.

— Тише! — Женщина села напротив Зины, обхватила голову руками. — Откуда вы знаете про этот эсминец?

— Я же вам сказала — двоюродный брат…

— Ну вот, теперь арестуют нас обеих! Вы что, не понимаете, что это военная тайна?

— Нет. Я же не знаю! Что с этим кораблем? Вы можете рассказать?

— Вы Зинаида Крестовская, правда? — вдруг улыбнулась женщина.

— Откуда вы меня знаете? — опешила Зина.

— Во-первых, я видела вас в морге, когда приходила по делам к Борису Рафаиловичу. А во-вторых, Кац был близким другом моего мужа. О вас ходят легенды, между прочим! Единственная женщина-патологоанатом. Но я слышала, что вас убрали из морга.

— Это правда, — кивнула Зина, — после того, как арестовали Каца.

— Не говорите об этом! — женщина изменилась в лице.

— Мне очень жаль… — печально вздохнула Зина.

— Вы правда ищете своего двоюродного брата? — Женщина снова прищурилась.

— Это правда, — Зина не спускала с нее глаз.

— Что ж… Тогда примите мои соболезнования.

— Вы о чем? — испугалась Зина.

— Эсминец «Лейтенант Шмидт» пошел на дно где-то в глубинах Черного моря во время проведения тайной операции. Я знаю, что на корабле проводился какой-то очень секретный эксперимент, поэтому о нем запрещено говорить.

— Но хоть кто-то из экипажа выжил?

— Трое. Их доставили сюда, в Одессу, на спасательном катере. Двое умерли в тот же день. А третий… Это отдельная история. Он поправился, выжил. И, как только пошел на поправку, сбежал. Его ищут до сих пор.

— От чего умерли? — Зина вся прекратилась в слух.

— Ожоги. У них были серьезные ожоги, 85 процентов тела. Даже если бы их отвезли в больницу, все равно бы не спасли. У третьего было меньше, всего 30 процентов. Обожжены были в основном ноги. Поэтому он и выжил.

— Ожоги? — удивилась Зина, — но от чего?

— Они-то говорить не могли, — горько усмехнулась женщина, — а вот третий кое-что рассказал. Он рассказал, что на корабле был пожар.

— Пожар? — в памяти Зины всплыл рассказ Маринова.

— Да, пожар, — кивнула врач, — очень серьезный. Он унес жизни почти всех членов экипажа. Корабль очень быстро пошел на дно.

— Пожар на корабле в море — распространенное явление, — Зина снова подумала о рассказе Маринова. — Почему же такая секретность?

— Откуда мне знать? Что-то там было, на этом судне, о чем не хотят говорить, — женщина вдруг понизила голос, — учтите, сейчас я расскажу вам то, о чем никто не знает, об этом запрещено говорить. Но я просто узнала вас. Как говорят, Одесса большая деревня. Так вот, это не единственный пожар, после которого пострадавших привезли сюда, ко мне.

— Был еще пожар в море? — насторожилась Зина.

— Да. Пожар на немецком эсминце возле острова Змеиный. Точно такой же, как и на «Лейтенанте Шмидте». Корабль тоже быстро пошел на дно. Но двое немцев выжили. У них были ожоги около 40 процентов. Они совсем не говорили по-русски. С ними общался тот третий с «Лейтенанта Шмидта», он еще у меня лежал, он хорошо знал немецкий язык. Он мне и переводил их рассказ о пожаре.

— И что произошло с немцами?

— Буквально через неделю, когда они уже начали поправляться, состояние стабилизировалось, приехали НКВДисты и увезли их во внутреннюю тюрьму НКВД. А мне пригрозили, что если я скажу хоть кому-то, то мне не поздоровится.

— Почему же вы говорите сейчас мне?

— Потому что… — Женщина заговорщически понизила голос и с опаской оглянулась по сторонам, — потому что сейчас к отправке готовится третий корабль. Это старый, списанный крейсер. По слухам, на нем будет проводиться точно такой же эксперимент, как был на «Лейтенандте Шмидте». А это значит, что он больше не вернется, а вся команда погибнет.

— Почему вы так думаете?

— Я не думаю, я знаю. Ко мне часто все начальство ходит. Я им даю заграничные таблетки от похмелья. И я подслушала их разговор.

— Ужасно… — Зина содрогнулась.

— Ужасно носить это в себе и знать, что ты ничего не можешь сделать, — сказала женщина, — поэтому и рассказываю вам.

— А третий? Что произошло с третьим?

— Сбежал ночью, через окно. Мы же на первом этаже. Думаю, каким-то образом подкупил тех, кто стоит на вахте на входе. Приезжали НКВДисты, всех допрашивали. А я-то что? Он сбежал ночью. Ночью меня не было. Я же здесь не ночую. Но я слышала краем уха, тоже от начальства, что его не нашли, ищут до сих пор.

— Как его найти? Вы ведь знаете? Вы знаете то, что не сказали НКВДистам? — догадалась Зина.

— Ну… Кое-что не сказала. Он ведь у меня долго лежал. Мы разговаривали. Ничего об этом парне я не знаю. Но я знаю, где работает его дед.

— Где? — Зина буквально подпрыгнула на стуле.

— Возле зоопарка, напротив входа в Привоз, у его деда лавка. Он таксидермист.

— Кто? — не поняла Зина.

— Таксидермист. Это тот, кто чучела из животных делает. По-старому — чучельник. Набивает чучела из животных, которых ему охотники привозят. И для зоопарка, для музеев тоже делает. Этот парень говорил, что с детства помогал деду в работе. Тот его вырастил, так как у него не было родителей. И ему нравилось работать с дедом, хотя вот лично мне эта работа всегда казалась отвратительной. Впрочем, каждому свое.

— Спасибо вам! — Зина в полной мере могла оценить ценность этой полученной информации.

— А теперь уходите, и как можно быстрее! — женщина поднялась. — Пока вас еще кто-то кроме меня не увидел. Вам повезло, что парень на вахте дурак. Если этот пропуск увидит кто-нибудь, вас расстреляют. Впрочем, вы и сами это знаете. Не понимаю, где вы его взяли, но вы ввязалась еще в ту авантюру. Бегите отсюда. Спасайтесь.

Зине не надо было повторять дважды. Как можно быстрей она поспешила покинуть эту морскую базу. Ей повезло — она никого не встретила на обратном пути.

Рыбные потроха и старые тряпки, гниющие цветы и остатки свежих овощей, объедки, ошметки, шкуры, веревки, деревяшки — все это, перемешанное, сваленное в кучу, валялось за Привозом, там, где к самым трамвайным рельсам подступали торговые ряды.

Начало Эстонской улицы за Привозом всегда считалось одесской клоакой. И несмотря на попытки советской власти навести порядок в таком пестром, многонациональном и невообразимом месте, как Привоз, за Эстонской сразу начинался хаос, бороться с которым не мог никто. Подступали многие, но проваливались почти сразу абсолютно все попытки.

Точно так же, как желание властей перенести свалку в другое место. Мусор убирали время от времени, но все равно он возвращался вновь, постепенно превращаясь в страшную визитную карточку Привоза.

Здесь же, на Эстонской, было нечто вроде своеобразной биржи, где толкались рабочие всех видов и мастей, поджидая случайных нанимателей. Конечно, было все это незаконным. И время от времени власти все же разгоняли столпотворение работяг.

Но все равно — все возвращались на свое прежнее место, и те, кто хотел нанять рабочих подешевле, для небольшого объема работ, знали, что надо идти за Привоз, на Эстонскую.

Здесь же были уже понастроены жилые дома. Совсем новые, двухэтажные, они заселялись очень быстро. Новые жильцы попадали в весьма некомфортное жилье — с улицы доносился бесконечный гомон, не прекращающийся даже ночью, а в открытые окна залетал ужасающий запах — запах Привоза, места, которое по праву очень многие считали аналогом знаменитого чрева Парижа.

Пробираясь по щиколотку в строительном и прочем мусоре, который рассыпался из свалки, и толкаясь среди потных работяг, Зина пробиралась вдоль трамвайных путей по Эстонской. Здесь располагалась лавка таксидермиста. Вернее мастерская. И то, что она находилась именно в этом месте, было вполне оправданно: поблизости располагался зоопарк, самый крупный заказчик такого необычного и редкого мастера. Там больше всего использовались чучела животных — для различных отделов. Также они широко использовались в музеях и в институтах, особенно в университете на биологическом факультете.

Готовясь к этому визиту, Зина навела справки и с удивлением узнала, что услуги таксидермиста пользуются большим спросом и на Привозе. В рядах, где продавалось все для охоты и рыбалки, продавались и чучела животных. А охотники шли к таксидермисту, чтобы за отдельную плату увековечить свои самые лучшие охотничьи трофеи.

Лавка находилась на первом этаже небольшого двухэтажного дома. Рядом с ней почему-то соседствовали сапожная мастерская, ремонт мебели и частный кабинет стоматолога, работающий незаконно, без вывески. Это была пестрая смесь, весьма характерная для Привоза.

В единственном окне мастерской было выставлено чучело рыжей лисы. Пасть ее была злобно оскалена, обнажая острые желтоватые зубы, а в блестящих черных глазах застыла ненависть. Зина почувствовала дрожь вдоль спины, глядя на такое ужасающее издевательство над животным.

Дверь лавки была открыта, через окно было видно, что внутри довольно темно. Несмотря на то что был день, все это выглядело достаточно мрачно. Зина долго мялась на улице, не решаясь войти. Затем, в конце концов, все-таки взяла себя в руки.

Внутри лавки действительно было темно. Стоял устойчивый запах формальдегида — Зина узнала его сразу же, так как постоянно использовала в своей работе в морге. Кроме формальдегида, в воздухе пахло и другими медицинскими препаратами, и Зина без труда смогла бы назвать те компоненты, которые использовались для бальзамирования тел в морге. Она различала этот запах потому, что была специалистом, но всем остальным он должен был бы показаться весьма неприятной смесью из гниющих продуктов — к примеру, протухшей рыбы и подгоревших, прогорклых овощей.

На стенах были прибиты полки, на которых стояли чучела зверей и птиц. С огромным внутренним содроганием Зина увидела чучело застывшего в прыжке кота. С ее точки зрения, только психически больной человек мог сотворить такое с кошкой. Эта фигура просто вызывала ужас. Но Зина не могла не отметить, что работа выполнена мастерски. Кошка казалась совершенно живой. И от этого выглядела еще более жутко.

В глубине помещения был прилавок, на котором были разложены какие-то конторские книги — возможно, образцы работ, рисунки или фотографии. На стене тоже были полки, на которых вместо чучел стояли различные банки с реактивами и медикаментами. А за прилавком виднелась еще одна дверь, очевидно, ведущая в соседнюю комнату. В первой комнате, за прилавком, никого не было. Зина подошла ближе и вдруг застыла.

На полке, прямо над прилавком, все-таки стояло одно чучело. И оно производило особенно жуткое впечатление.

Это было чучело огромной белоснежной совы, которая когтями вцепилась в некое подобие ветки. Сова выглядела неправдоподобно живой. Белые пушистые перья блестели даже при таком тусклом свете.

Но самое жуткое впечатление производили глаза — Зина никогда не видела таких. Она даже специально подошла поближе к прилавку, чтобы разглядеть чучело.

Глаза совы были слишком огромными и… квадратными. Перегнувшись через прилавок, Зина уставилась на них. У чучела были вырезаны глаза, и кто-то вставил вместо них почти квадратные, блестящие камни яркого черного цвета, такие гладкие, что они отражали тусклый свет.

Глаза — камни… Это выглядело так жутко, что Зина содрогнулась. Ничего подобного она не видела в жизни! Ей подумалось, что если бы разглядела подобное чучело в пустом доме, то наверняка сбежала бы от ужаса.

— Нравится вам за моего Снежка? — Сзади неожиданно раздался дребезжащий, скрипучий голос, и Зина едва не подпрыгнула от неожиданности, даже больно стукнулась локтем о прилавок.

В лавку вошел старик — небольшого роста, лысоватый, в больших очках в роговой оправе на половину лица. На старике был черный кожаный фартук, а в руке он держал авоську с помидорами. Зина сразу поняла, что это сам мастер-таксидермист. Ходил на Привоз за покупками, ясно. Но почему не закрыл лавку?

— Добрый день, — вежливо ответила Зина. — Вы мастер, работаете здесь?

— Нет, жду трамвая! — хихикнул старик. — А шо, по-вашему, я забыл здесь? Вчерашний день?

— Если вы уходили, почему же не заперли двери? — вслух поинтересовалась Зина.

— А до сюда ни один халамидник без спросу не зайдет, бо местные фраеры уверены, шо я и за людей чучела делаю, или как? — снова хохотнул старик.

Несмотря на то, что он выглядел типичным старым одесситом, Зина вдруг почувствовала в нем что-то неприятное. Слишком пристальный, очень проницательный взгляд старика настораживал, вызывая противное ощущение, словно он ее изучает. И это изучение носит совсем не доброжелательный характер.

— И что милая барышня забыли в моей халабуде? Ходите до меня, шоб сделать чучело из любимой собаки? Она покусала вас в тапочки?

— Нет, — из вежливости улыбнулась Зина, хотя ей было совсем не смешно.

— Ясное дело, шо нет. Или как за то, шо нет? — старик пожал плечами. — Так шо вы скажете за моего Снежка?

— Снежок — это сова? — догадалась Зина.

— Снежная полярная сова! Редкость. Между прочим, записана за Красную книгу.

— Почему у нее такие странные глаза? — не удержалась Зина. — Почему вы вырезали ей глаза и вставили камни? И что это за камни? Они ценные?

— Галька с пляжа, — сказал старик, — на Фонтане насобирал. Это художество.

— Что? — не поняла Зина.

— Художество, говорю. Это мой внучок вырезал. Он такие поделки любит делать. Сказал, шоб за все лучше видел. Сова, мол, должна видеть за все, это же не люди. И сам глаза вырезал.

— Интересный у вас внук, — сказала Зина.

— Тот еще будет мастер! — снова невпопад хохотнул старик.

— Я как раз ищу вашего внука, — уцепилась за соломинку Зина. — Вы не знаете, где он может быть?

— Не знаю, — прищурившись, старик склонил голову на плечо и теперь смотрел на нее с какой-то ехидной ухмылкой. — А шо, вы не до пляжа?

— Простите? — не поняла Зина.

— Не до пляжа, говорю? — снова ухмыльнулся старик. — Мой внучок еще тот фраер! Он с барышнями до пляжей знакомится, а потом они сюда ходют и ходют. Вот досюда, как будто здесь Ланжерон!

— Я не познакомилась с вашим внуком на пляже, — пояснила Зина, — мне он срочно нужен по одному очень важному делу. Вы не подскажете, где я могу его найти?

— Нет, не подскажу, — старик перестал ухмыляться, и в глазах его появилась какая-то неприязнь, очень откровенная и даже агрессивная, — а если вы из органов НКВД, так идите туда, до куда шли!

— Я не из органов НКВД, — чуть смутилась Зина, — у меня другое дело.

— Моего внука я давно не видел. Подался он в моряки, вот и плавает десь-то. Да где угодно. Уже пару лет не видел. А может, подался до Москвы. Он до там учиться хотел, если сбежит с флота. Ничего не знаю я, да и знать не хочу. Нечего тут валандаться.

— Сова — это первая работа вашего внука, правда? — догадалась Зина — Поэтому вы ее так храните? С почестями?

— А шо, вам разве не за красив Снежок? Да за такого Снежка он мне полкассы делает! Красота! И мой внук руки приложил. Так шо идите, барышня, куда шли. Не светите до меня глазками, у меня и без вас работы хватает.

Старик явно выпроваживал ее вон. Зина сердилась на себя за то, что так неумело повела разговор и не сумела выпытать то, что ее действительно интересует. Но делать было нечего. Оставаться в лавке дольше казалось бессмысленным. Вежливо попрощавшись со стариком, Зина ушла. Вышла на улицу и остановилась, прислушиваясь к уличным звукам.

— Крестовская! Лопни за меня глаз! — раздался знакомый голос. С порога кабинета стоматолога ей приветливо махал ее сокурсник — рыжий Додик, который учился вместе с ней в одной группе еще на первом курсе, а потом его перевели в стоматологию. Родители Додика оба были стоматологами, и он просто вынужден был пойти по семейным стопам.

— Додик! Какими судьбами? — обрадовалась Зина.

— Так вот же мой кабинет! Ты заходи внутрь, посмотри.

Зина не замедлила воспользоваться приглашением. К ее удивлению, кабинет выглядел чистым, светлым и был оборудован по последнему слову техники. Зина разглядела новенькую бормашину и заграничные медикаменты в блестящих упаковках с иностранными буквами.

— Додик, почему такое странное место, Привоз? — спросила Зина.

— Ша, Зинуля, так это же золотая жила! Какой проходняк каждый день! И у всех, заметь, у всех болят зубы! Так шо каждый день я имею по несколько человек. А крестьяне, шо на Привозе торгуют, это не самые бедные люди.

Додик безмерно гордился своей практикой и жизнью. Слова полились на Зину как из рога изобилия. Кроме кабинета, который помог ему обустроить отец, Додик гордился своей женой и двумя сыновьями, которые учились в школе. Додик был обеспеченным, сытым, довольным, и Зина почувствовала некий укол зависти. Он был похож на ухоженную домашнюю собаку, которую каждый день выводит гулять на поводке упитанный, обеспеченный хозяин. Сама же Зина по сравнению с ним выглядела худым и лохматым уличным псом, который на помойках гоняется за костью. Может, это было и неправильное сравнение. Но сама Зина ощущала себя именно так.

— А что ты тут делаешь? — закончил Додик свой монолог, причем говорил он уже нормально, отметила Зина.

— Я была в лавке таксидермиста, — вздохнула она.

— О, этого мерзкого старика! Никто его здесь не любит. От него вонь, — с раздражением отозвался Додик.

— Ты хорошо его знаешь?

— Да уж… Та еще семейка. Больше как-то знаю его внука, Кирилла. Когда его милиция разыскивала.

— Милиция разыскивала? А за что? — Зина навострила уши.

— За драку, — сказал Додик, и Зина удивилась, ведь она была готова услышать совершенно другое, — он на Привозе подрался с грузчиками. Тот еще негодяй и наркоман.

— Почему наркоман?

— Потому, что раньше сидел на морфии. У деда ведь полно медпрепаратов. Я же видел, как врач, что с ним не все хорошо. А потом на таблетки перешел, и стал совсем неуправляемый. А как иначе могло быть? Старик сам его воспитал, в таком месте! Тут у любого психика поедет, среди дохлых животных. А про ребенка и говорить нечего. Совсем умом тронулся.

— Ты давно его видел? Старик сказал, что он уехал.

— Врет дед! Он все время тут шастает, этот Кирилл, с кралей своей. Да вот два дня назад его видел. Один приезжал. А раньше с ней.

— Это его жена?

— Нет. Просто какая-то фифа отвязная! И, похоже, она замужняя, потому что дед прямо беленится, когда внучок приходит с ней. Так что все очень непросто. Я слышал краем уха, что Кирилл с флота сбежал. Вот и колобродит.

— А где он живет, ты не знаешь?

— Почему же, знаю. Милиция сказала. На Болгарской, вместе с дедом. Там у деда квартира. На Молдаванке. Но я слышал, как дед кому-то жаловался, что Кирилл редко ночевать приходит. Все время проводит у этой женщины.

— Спасибо тебе, — обрадовалась Зина.

— Ты вот что… Я не знаю, зачем тебе нужен этот прохвост, но ты будь осторожна. Он опасен. Он наркоман, и способен на все, что угодно. Два года назад он подрезал человека на Привозе. Дело едва замяли. Я и сам видел, что он все время ходит с ножом. Не тот это тип, который будет разговоры разговаривать.

— Интересно, зачем он пошел на флот? — вслух задумалась Зина. — Мог бы спокойно работать с дедом!

— Так дед его прогнал! — неожиданно сказал Додик.

— Как прогнал? — не поняла Зина.

— Так он жестокий, охотится за домашними животными и их убивает, дед всем в округе рассказывал, — пояснил Додик. — Были случаи, которые едва удалось замять. Дед везде говорит, что делать чучела — это искусство. Ну, оно и правда. Не каждый на такое способен. Делаются ведь чучела из мертвых животных. А этот, внучок его больной, Кирилл, живых убивал, да еще с жестокостью. Вот дед его и погнал. А что дед хотел от наркомана?

— А куда делись родители Кирилла?

— Умерли оба, от испанки. Ему меньше года было. Тогда эпидемия испанки была. Война, разруха. Много людей умирало. Лекарств никаких. И вот его родители и умерли, а ребенок с дедом остался. В лавке таксидермиста. Ты представляешь, какой удар для детской психики? Вот и вырастил дед на свою голову!

Поблагодарив Додика за ценную информацию, Зина распрощалась с ним и вышла из лавки. Настроение ее улучшилось. Время все-таки не было потеряно зря.

К концу дня Привоз преображался. Темная тень ночи покрывала огромный рынок сплошным плотным облаком, обнажая то, что было скрыто днем. Тут и там зажигались костры и мелькали зловещие тени. Оживало темное нутро большого города, выпуская наружу пороки и людские душевные уродства, все то темное, скрытое и зловещее, что так тщательно прячется днем.

К ночи даже служители правопорядка избегали забредать в трущобы за Привозом. Наряды милиционеров тоже исчезали с наступлением темноты. Правили бал те, кто являлся ночными хозяевами города, темные существа из другого мира, где убийство и грабеж были обычным делом, а зло торжествовало всегда.

Ночной Привоз был страшным местом. Добропорядочные жители города не забредали в эти края с наступлением темноты. А потому, вжавшись в тесный простенок между двумя деревянными лавками, выходящими на Эстонскую, Зина тихонько тряслась, вглядываясь в безразличное, словно окаменевшее лицо Саши Цимариса, который изо всех сил пытался не подать вида, что ему тоже страшно.

Тесный простенок выходил к трамвайным рельсам, как раз напротив лавки старика-таксидермиста. И Зине, которая стояла первой, отлично было видно ярко освещенное окно лавки старика, который ползал внутри, словно зловещее насекомое.

Почему-то этот старик вызывал у Зины страшное омерзение, и она никак не могла его преодолеть. Старик явно не собирался спать. Он расхаживал по лавке, переставлял манекены, переливал жидкости в каких-то склянках. Штор на окне не было, лампа под потолком горела ярко, а потому отлично было видно все, что происходит внутри.

— Долго еще ждать? — шепотом спросил Саша. Голос у него чуть дрожал, и только по тону можно было определить, что ему страшно, он замерз, и вообще — чувствует себя не в своей тарелке.

— Не знаю, — так же шепотом ответила Зина, — похоже, он кого-то ждет. Домой он явно не собирается.

— Ты уверена, что он живет не здесь?

— Абсолютно. Судя по расположению помещений, в лавке всего две комнаты — первая, большая, сама лавка, и внутри — для работы. Живет он на Болгарской. Точно кого-то ждет, иначе давно бы отправился домой.

— Ну ладно, — покорно вздохнул Саша, и Зина бросила на него косой взгляд. Ей было очень интересно, почему все-таки он согласился? Пока она не могла это понять.

План возник в тот самый момент, когда Зина вышла от своего сокурсника-стоматолога. Ночью, вернее вечером проследить за стариком, провести его, когда он выйдет из лавки и направится куда-то. Старик мог привести в два интересных места: либо в квартиру, где он живет, тогда Зина узнала бы адрес и получила возможность обыскать жилье, чтобы найти адрес внука, либо прямиком к внуку, и тогда это было бы настоящей удачей. Подходило и то, и другое. Но для того, чтобы все узнать, нужно было проследить за стариком. И Зине на ум сразу пришел Саша Цимарис — потому что на ночной Привоз Зина очень боялась идти одна.

Слишком много ей приходилось вскрывать трупов тех, кто пострадал от ударов, ножевых ран и любого другого насилия, шатаясь ночью в окрестностях Привоза. Зина отлично помнила их тела — со множеством повреждений и ран, никак не совместимых с жизнью. А потому не было у нее глупости идти в такой ужас в одиночестве. Но сильной физически компании, способной защитить и дать отпор бандитам, у Зины тоже не было. Оставался только Саша Цимарис.

И тогда Зина снова отправилась в Еврейскую больницу, на дежурство к своему другу.

Стоя перед зеркалом, собираясь к Саше, Зина пыталась придать себе как можно больше привлекательности. С тревогой вглядывалась она в свое лицо, пытаясь понять то, что мучило всех женщин до нее, и точно так же будет мучить после. Как стать привлекательной для мужчин? Как сделать так, чтобы мужчина и не смотрел в сторону других женщин? И почему мужчины всегда смотрят в сторону таких женщин, как Лора Барг?

Как такие, как она, завлекают мужчин? Что в них настолько привлекательного, чего нет в ней, в Зине? Ей было мучительно больно думать об этом, но, тем не менее, она заставляла себя. Зина вспоминала подушку на кровати Маринова, на которой застрял длинный волос. Длинный рыжий волос Лоры Барг. Почему, встречаясь с ней, с Зиной, Маринов все-таки вернулся к Лоре?

В чем она, эта привлекательность? Лора не добра, не умна, да и внешне можно найти получше. Благородное воспитание и хорошее происхождение ей ничего не дало. Она не умеет себя вести, у нее плохой характер, и она словно вся состоит из сплошных пороков. Почему же с такой, как она, предпочитают быть все мужчины? Почему? Может, это как раз то самое врожденное свойство притягательности, из-за которого она, Зина, до сих пор не может забыть Виктора? Ведь он тоже обладает этим свойством — притягивать.

Проклятые Барги! Проклятое семейство Барг! Пропади они все пропадом! Плюнув на привлекательность и чуть не расплакавшись, Зина отправилась в Еврейскую больницу к Саше Цимарису.

К ее удивлению, Саша согласился сразу и даже обрадовался, ее увидев. Зина так и не поняла, почему он решился на такое опасное и, в общем-то, совершенно не нужное ему мероприятие, как впутаться в грязную уголовную историю в виде слежки за стариком-таксидермистом. Однако Цимарис пошел с ней.

И вот теперь Зина с Сашей жались в узком простенке, наблюдая за лавкой старика.

Прошло минут двадцать. Вдруг со стороны Преображенской на Эстонскую завернул черный автомобиль. Ехал он с трудом, лавируя среди куч мусора. А иногда лавировать не удавалось, и он давил эти кучи мощными колесами, издавая противный треск. Автомобиль остановился как раз напротив лавки старика и заглушил двигатель.

— Смотри! — Саша легонько толкнул ее локтем.

Из автомобиля вышли двое мужчин. Они достали с заднего сиденья длинный сверток, завернутый в мешковину. Под ней явно просматривались очертания человеческого тела. Нетрудно было догадаться, что этот человек мертв.

Старик явно ждал их, потому что распахнул двери настежь и жестами стал активно зазывать мужчин войти внутрь лавки. Те вошли, занося сверток с телом. Но не остались в первом помещении, а прошли во вторую, внутреннюю комнату. Было видно, как старик плотно закрыл дверь.

Внутри все находились минут пять. Затем мужчины вышли уже без свертка, сели в автомобиль и быстро уехали.

— Господи! — вырвалось у Саши. — Это ведь труп был, да? Ты это ждала?

— Признаться, нет, — Зина была мрачнее тучи. — Вот этого я точно не ждала… Кошмар.

— Но зачем ему труп человека? Что он будет делать с трупом?

— Утилизирует! — хмуро хмыкнула Зина. — Теперь мне понятно, как он зарабатывает. Он ликвидирует трупы.

— Но как?! — у Саши округлились глаза.

— Кислота, — догадалась Зина. — Скорей всего, в задней комнате у него стоит чан с кислотой. Там можно отлично растворить человеческое тело, без следов. А кислоты используются в работе таксидермиста.

— Попали мы с тобой в историю… — тяжело вздохнул Саша. — Вот же мерзкий старик!

— Смотри! — Зина нетерпеливо толкнула Сашу локтем.

Свет потух. Чучельник вышел из лавки и принялся тщательно запирать дверь ключом — один, второй… Затем, втянув голову в плечи, он пошел по Эстонской, по направлению к парку Ильича.

— За ним! — скомандовала Зина, и они выскочили из укрытия. И вовремя. Старик, к удивлению, шел очень быстро для своего возраста и уже начал удаляться от них.

Он вышел на Госпитальную, пошел вниз по направлению к Еврейской больнице, затем свернул на Болгарскую. Прошел два дома и вошел в третий, небольшой двухэтажный дом. К счастью, ворота были открыты.

Зина и Саша успели разглядеть, как старик прошел через весь двор, свернул направо и вошел в подъезд двухэтажного каменного флигеля. Они подождали минут пять, но новые окна в доме не зажглись. В доме, когда туда вошел таксидермист, свет горел только в двух окнах на первом этаже. Очевидно, именно туда он направлялся, в квартире его кто-то ждал.

Зина почувствовала себя так, словно выиграла миллион. Она потащила Сашу к окнам, заглянуть внутрь этой квартиры. Но едва они подошли, как скрипнула дверь парадной.

Зина с Сашей мгновенно метнулись за дом, вжались в стену. Увидев, кто вышел из парадной, Зина едва сдержала крик. Через двор быстро шла… Юна, та самая лжехозяйка дома на Фонтанской дороге, в котором умерла Маша Игнатенко!

— Вот это номер… — присвистнул Саша.

Когда Юна вышла на улицу, Зина быстро приблизилась к освещенным окнам. К счастью, штор не было. Старик-таксидермист расхаживал по пустоватой жилой комнате, нервно заламывая на ходу свои длинные тонкие пальцы.

— Выходит, этот старик, эта мерзкая мокрица… тоже причастен к убийству Маши? — Саша Цимарис замедлил шаг, в глазах его был вопрос.

Когда они еще следили за лавкой старика, Зина вкратце рассказала ему то, что узнала о смерти Маши. Саша был поражен.

— Значит, причастен… — кивнула она.

Они быстро шли по Госпитальной по направлению к Привозу. У обоих не выходило из головы страшное открытие — появление Юны, которая нежданно-негаданно свалилась им на голову.

— За что убили Машу? Кому она сделала хоть что-то плохое? Более безобидное существо сложно себе представить! — с возмущением воскликнул Саша.

— Поиски жениха, — в голосе Зины прозвучал металл, — Машу убили потому, что она искала своего Леню и подняла шум. Деньги, дом — все это было ловушкой. Они вернули себе те деньги, эти твари, с которыми заманили Машу на смерть.

— Надо было ее поймать, эту Юну! — в голосе Саши прозвучала злость.

— И что бы мы сделали? Как бы мы доказали, что она причастна к убийству? Да и убийства-то никакого нет! — горько усмехнулась Зина. — Нас бы самих арестовали за то, что мы на нее напали! А в такое время, как наше, в тюрьму лучше не попадать!

— Ты смерть Маши расследуешь? — Саша вдруг остановился, повернулся к ней, и Зину поразило выражение его глаз — он смотрел на нее с каким-то восторгом, трудно объяснимым восхищением, которое ну просто никак не укладывалось у Зины в голове. — Ты именно это делаешь, так?

— Да, — подтвердила Зина, ведь лгать было бессмысленно, они оба слишком далеко зашли, — я хочу узнать, кто это сделал и почему. Я хочу, чтобы смерть Маши не сошла им с рук.

— Я с тобой. Чтобы ты ни сделала сейчас, ты можешь на меня рассчитывать. Если тебе нужна помощь, я с тобой.

— Спасибо! — У Зины немного отлегло от сердца, она действительно была рада, что расставила все точки над «і». Если ей понадобится помощь Саши, теперь она сможет обращаться к нему без стеснения.

— И тогда у меня к тебе встречное предложение, — Цимарис лукаво улыбнулся. — Как ты смотришь на то, чтобы обыскать лавку этой мокрицы, этого паршивого старика?

— Что? — Зина буквально потеряла дар речи.

— Он в своей берлоге на Болгарской. Лавка в такой час пуста. Открывается наверняка простым ключом! Почему бы нам не попробовать ее обыскать? — Глаза Саши уже горели охотничьим азартом. — Мы можем найти что-нибудь интересное. И увидеть, что за труп ему принесли. Даже если он уже успел засунуть его в чан с кислотой. Ну, решайся! Второго такого шанса не будет!

— Подожди… — Зина пыталась соображать здраво, но предложение Саши привело ее в замешательство. — Ты хоть понимаешь, что это уголовное преступление? Если нас поймают, то посадят в тюрьму за грабеж!

— Да кто поймает? Ты хоть раз на ночном Привозе милиционера видела?

— Я не хожу по ночному Привозу.

— Так и я не хожу. Но ведь сегодня же мы оба с тобой все видели.

— Ладно, — решилась Зина, — предложение хорошее. Но как мы откроем замок?

— Попробую простым гвоздем. Думаю, его можно найти.

— Ты умеешь замки гвоздем взламывать? — не поверила Зина своим ушам.

— Сосед научил, — засмеялся Саша. — Мое детство прошло ведь на Молдаванке. У меня был легендарный сосед, который застал еще времена Мишки Япончика. Пацанва за ним табунами ходила. Мои родители были врачами. Как всех детей в еврейских семьях, они заставляли меня играть на скрипке. А я бросал скрипку и вылезал в окно. Мне так хотелось быть не похожим на самого себя — толстого еврейского мальчика в очках и со скрипкой, я так мечтал об уличной романтике, что научился ругаться матом и курить. Этот сосед учил пацанов воровать, вскрывать замки. К счастью, мои родители переехали на другую квартиру, и с уголовным миром было покончено.

Зина рассмеялась, представляя эту невероятную картину — Цимарис в детстве. Нельзя было придумать образ человека, меньше подходящего на уголовника, чем Саша. Однако ей было очень приятно, что он доверяет ей настолько, что рассказал вещи, которые не рассказывают первым встречным.

Саша рассмеялся вместе с ней, и так, хохоча, как два подростка, они пошли на ночной Привоз. По дороге Цимарис выломал ржавый гвоздь в каком-то деревянном заборе и распрямил его каблуком. Зина просто поражалась его действиям — получилась неплохая отмычка. Впрочем, что это такое, она представляла себе слабо, у нее ведь не было такого бурного детства, как у Саши.

Возле лавки старика не было никого. Даже возле костра не было никаких бродяг, а ведь когда чучельник отправлялся домой, они еще сидели. Теперь костер догорел, и вокруг не было ни души. Саша был прав — милицией здесь и не пахло. Их могли бы зарезать, и никто бы не заметил.

Зина прикрывала Сашу спиной, пока он ковырялся в замке. Она страшно нервничала — каждая минута шла за десять. Наконец в замке что-то щелкнуло, и дверь открылась. Оба быстро вошли в темноту, закрыв дверь за собой.

Фонарика у них не было. На прилавке Саша заметил коробку спичек. Зажигая их, они быстро пошли ко второй двери, во внутреннее помещение. К счастью, дверь в него была открыта.

Это было рабочее место таксидермиста — небольшая комната без окон. На столе со множеством инструментов и химических реактивов в банках и бутылках стояло незаконченное чучело рыжей лисы. На скелет была натянута только половина шкуры, глаз у лисы не было. Зина никогда не думала, что вблизи все это выглядит настолько страшно.

Так как окон здесь не было, а дверь казалась плотной, Зина рискнула зажечь свет. Теперь они могли рассмотреть все. Внутри комнаты стоял просто ужасающий запах. Это был запах гниющей рыбы, такой интенсивности, что их обоих сходу стало тошнить.

Труп в мешковине лежал на полу. Найдя на столе острый нож, Зина подошла, разрезала мешковину… От удивления дар речи потеряли оба — и она, и Саша.

Это не был труп человека. Это был огромный мертвый дельфин.

— Матерь Божья… — вырвалось у Зины. Она испытывала такой ужас, что едва не перекрестилась.

— Неужели из такого красавца он собирается сделать чучело? — пробормотал Саша, с трудом скрывая отвращение.

Мертвый дельфин! Зина была готова ко всему, но только не к этому. В памяти сразу всплыл рыбак из Затоки. Да, эти дела связаны. Убийство Маши, мертвые дельфины в Затоке и смерть рыбака. Теперь Зина поняла это. Но понимание не приносило ясности. Все запутывалось еще больше и больше.

Зина решила осмотреть дельфина. Саша помог его перевернуть. Ран на теле не было. Создавалось впечатление, что дельфин умер своей смертью. Но Зина прекрасно понимала, что это не так. Раздобыв на столе старика пустую стеклянную баночку с плотной крышкой, Зина взяла образцы тканей на анализ, решив снова нагрузить Тараса. Сама Зина даже не сомневалась в том, что в дельфине Тарас найдет точно такие же барбитураты, как в телах Маши и рыбака.

После этого Зина приступила к осмотру мешковины, в которую был завернут дельфин. К ее удивлению, на ней стояло клеймо.

— Что это такое? — Зина всматривалась в незнакомые буквы.

— Дай-ка я взгляну, — сказал Саша и принялся изучать клеймо. — Похоже, это Севастопольский питомник.

— Питомник? Не дельфинарий? — удивилась Зина.

— Нет. Видишь эту пометку? Она означает научно-исследовательский институт. Я уже видел такие и умею различать этот шифр.

— Что за научно-исследовательский институт в Севастополе? — вслух задумалась Зина.

— Не знаю. Возможно, это какое-то особое секретное место, где изучают дельфинов. Что-то вроде секретной лаборатории.

— Зачем им дельфины, что они с ними делают? — не понимала Зина.

— У меня есть один приятель — зоолог. Я попытаюсь с ним поговорить. В этом я могу помочь, — предложил Саша.

— Очень хорошо, — кивнула Зина, — это ведь не первый мертвый дельфин во всей этой истории. Что-то они с ними делают. Интересно что. Мне кажется, это важно.

— Я позвоню ему прямо завтра с работы. Он должен знать, — убежденно сказал Саша, — он крупный специалист. Я знаю, что его постоянно вызывают в Ялту, в Севастополь, то есть в те места, где содержат дельфинов. Думаю, что-то интересное он нам расскажет.

— Судя по состоянию трупа, его везли на машине из Севастополя, — сказала Зина, — дельфин уже начал гнить. Поэтому такой запах.

— Ужасно… — Саша поморщился.

— Ладно. Сильно уж мы увлеклись этим дельфином, — Зина отошла от трупа и принялась рыться в ящиках стола.

В столе с инструментами было три ящика. В первых двух ничего необычного не было, но вот в последнем…

Зина не поверила своим глазам! Под ворохом бумаг она увидела черный новенький пистолет. Совсем небольшой, удобно помещающийся в человеческой ладони.

— Дай-ка мне, — Саша аккуратно, взяв носовой платок, вынул из ящика пистолет. — Странно. Это вальтер. Такие пистолеты есть в карательных органах, в НКВД.

— Ты и в пистолетах разбираешься? — Зина была совершенно сбита с толку, слишком много сюрпризов ждало ее от Саши в эту нескончаемую ночь.

— Немного. Сейчас посмотрю, — Цимарис открыл обойму, проверил, — пистолет полностью заряжен. Очень странно. И все патроны на месте. Зачем такой старой мокрице оружие? В кого он собрался стрелять?

— Пистолет надо забрать, — почему-то решила Зина.

— Для чего тебе он? — нахмурился Саша.

— Сама не знаю, — Зина потупила глаза. Она действительно не понимала. Просто у нее было такое чувство, что ни в коем случае нельзя оставлять этот пистолет на месте. А потому, не вдаваясь в долгие подробности, Зина быстро выхватила пистолет из рук Саши и спрятала в свою сумочку. Больше ничего интересного в лавке не было.

Аккуратно прикрыв дверь, они покинули лавку. Саше удалось даже захлопнуть замок, который практически не пострадал.

Ночь для Зины прошла в кошмарах. Ее преследовали страшные пасти зверей, оскаленные в судорожном, последнем крике. И в жизни эти пасти выглядели ужасно, что уж говорить о сне? В снах воображение не имело границ, расплывалось в такие причудливые формы, что вариации этого смутного ужаса могли еще очень долго преследовать наяву. Именно в таком состоянии проснулась Зина. И долго недоумевающе смотрела в окно, пытаясь понять, что происходит и почему ее жизнь вдруг стала такой причудливой, завела в настолько запутанные дебри. Думать об этом было неприятно. Зина стала одеваться, чтобы идти на работу. Но вдруг передумала.

Решение возникло спонтанно. По дороге она нашла телефон-автомат, позвонила на кафедру и сказала, что не придет, сославшись на болезнь. Это было той привилегией, которую подарило сотрудничество с Бершадовым. На кафедре ее прогулы теперь воспринимались беспрекословно.

Вместо работы Зина села на трамвай и поехала на Болгарскую. Она решила проникнуть в квартиру старика так же, как ночью они с Сашей проникли в лавку. В этот раз с ней не было Саши, но Зина не сомневалась, что что-нибудь придумает.

Конечно, это была глупая мысль. Но отчаяние уже толкало ее на необдуманные поступки. И Зина не могла себя контролировать.

Двор на Болгарской был тихим и пустым. Только уличные коты, единственные обитатели дебрей Молдаванки, с неодобрением уставились на Зину, крайне недовольные ее вторжением. Котов было три. Один, совсем старый, одноглазый, тощий, со свалявшейся серой шерстью, явно командовал остальными, это был уличный лидер, он даже попытался зашипеть на Зину. Но она доброжелательно улыбнулась ему и пошла дальше, не обращая никакого внимания. Кот немного разрядил обстановку, ведь Зине было страшно.

Страх усилился, едва она вошла во двор. И больше не отпускал, как ни пыталась Зина ему приказать.

Было около 11 часов утра. Из-за туч выглянуло солнце. Яркие, просто ослепительные лучи осветили весь двор, зажгли его таким праздничным свечением, что, казалось, по стенам старых ракушняковых домов в радостном, счастливом танце пляшут хрустальные брызги. Солнце совершило невозможное — придало этому убогому, бедному двору красоту. И на мгновение Зина залюбовалась этими переливами солнечного света, которые были так не похожи на все остальное, привычное и унылое, каждый день существующее в обычной жизни.

Она подошла к парадной и вдруг остановилась, как вкопанная.

Два окна квартиры старика-таксидермиста соседствовали со входом в парадную и в них… горел свет. Сквозь мутные стекла окон было отчетливо видно электрическую лампочку, которая светилась под потолком. И несмотря на солнечные блики, то, что лампочка горит, было видно достаточно ярко.

Все в душе Зины обмерло. Она-то рассчитывала, что утром старик на работе, в своей лавке! Тем более, ему надо срочно заняться трупом дельфина. Днем уже становится жарко, и если не начать обработку и бальзамирование прямо сейчас, труп будет страшно вонять, ведь холодильника у старика нет. Именно поэтому Зина и решила наведаться в квартиру, обыскать, если получится. А выходит, старик дома. Он никуда не пошел.

Внезапно Зина решилась. Что ж, пусть будет так. Дома так дома. Она поговорит с ним по-другому! Теперь они более откровенно поговорят и про Юну, и про внука Кирилла. И горе старику, если он откажется разговаривать с ней!

Зина почувствовала в себе невероятную злость. А потому решительно шагнула в парадную, и с яростью нажала кнопку звонка. Звонок громко продребезжал в глубинах квартиры на первом этаже, как вдруг… Входная дверь стала отворяться! Она отворялась все шире и шире, с жутким скрипом. Зина стала медленно отступать назад.

Страх снова сжал ее сердце мохнатой лапой. Но все-таки его было недостаточно, чтобы Зина отступила просто так. Она решительно шагнула вперед и оказалась в очень узкой и темной прихожей, в которую из раскрытой двери комнаты падал яркий электрический свет.

Зина пошла на свет. Оказалась в убого обставленной, какой-то просто голой комнате. У стены напротив окон — кровать с металлической сеткой. Шкаф. Стол, придвинутый вплотную к стене, с двумя стульями. В углу — стопки книг, сложенные одна на другую. В противоположном углу — печка-буржуйка. И все это ярко освещает лампочка на шнуре без абажура, висящая под потолком.

Сознание Зины бегло зафиксировало эти мелочи, которые тут же отложились в ее памяти, прежде чем обратиться к самому важному… Старик на спине лежал на полу рядом с кроватью. Одна рука его была заброшена вверх, словно пыталась уцепиться за кровать. Под телом, особенно под головой, натекла огромная лужа крови.

Зина застыла на месте, пытаясь прийти в себя. Затем подошла к телу. Оно успело уже остыть, а кровь — загустеть. Судя по признакам, смерть наступила между полуночью и тремя часами ночи. Это означало, что пока Зина с Сашей были в лавке, кто-то убивал таксидермиста. Да как убивал…

В глаза Зины бросилось то, что она уже видела раньше, на Бугаевской, когда погиб Михаил. У старика были вырезаны глаза. Из этих жутких дыр натекло много крови. А на груди были видны страшные рваные раны. Именно от них заскорузла от крови старенькая байковая рубашка.

На таксидермисте была та самая одежда, в которой он вышел из лавки. Значит, он не переодевался. Чем заслужил этот человек такую страшную смерть? В своем деле он был художником. Пусть страшным художником, но мир, который он создавал из убийств и смерти, тоже ведь существовал! За что он поплатился своей жизнью, умирая в таких муках?

Зина подумала, что нельзя терять времени. В квартире в любое время мог появиться кто угодно. Она решила сделать то, за чем пришла — бегло обыскать комнату. Открыла шкаф.

В глаза сразу бросилась одежда, принадлежащая явно двум разным людям. Одни вещи были старые, потертые, советского производства. Другие — модные, с иголочки, все заграничные, купленные явно у спекулянтов. Зина догадалась, что это вещи внука Кирилла. Но кровать — всего одна. Странно. Не жил в квартире, но вещи держал здесь?

На дне шкафа были старые журналы. А вот за ними… Зина достала небольшую картонную коробочку белого цвета. В ней лежали ампулы.

Надписей на ампулах не было. Коробочка была полна доверху. Все эти лекарства были не в картонных упаковках, а просто насыпаны. В лавке старика таких не было.

Зина подумала, что это морфий. Внук Кирилл, как утверждал Додик-стоматолог, был наркоманом и мог держать свои наркотики в квартире деда. В любом случае надо выяснить, что это такое. Зина сунула коробку в сумку.

Больше ничего интересного здесь не было. Квартира состояла из одной комнаты, крошечной кухни без окна и туалета. Быстро все осмотрев и не обнаружив ничего особенного, Зина в спешке ее покинула.

— Окружили страшно, до трамвайного полотна протянули веревку, — Саша устало опустил глаза в стол, голос его дрожал, — гоняли абсолютно всех. Я чудом, дворами, подошел.

После убийства старика-таксидермиста, после того, как увидела его страшный труп, Зина пошла в Еврейскую больницу к Цимарису. К счастью, идти было недалеко. Саша был на работе. В последнее время Зина заметила одну вещь — он чаще бывал на работе, чем в собственном доме. И связано это было не с тем, что Цимарис души не чаял в своей сложной и порой очень неприятной работе. Зина прекрасно понимала, что Саше точно так же невыносимо возвращаться в пустую квартиру, как и ей.

Цимарис был на обходе, и Зине пришлось ждать в коридоре возле ординаторской. Больница была переполнена, и люди постоянно сновали туда-сюда. От Саши Зина слышала, что никто не хочет идти работать в Еврейскую больницу, поэтому здесь всегда не хватает врачей. Работа была слишком тяжелой, а платили не так много. Удерживались только такие энтузиасты, как Цимарис, которые не могли жить без своей медицины. Эту особенность Саши Зина понимала.

Только сев на стул в коридоре и прислонившись затылком к холодной больничной стене, покрытой облупленной штукатуркой, она почувствовала, как устала. Во что превратилась ее жизнь?

Почему она не может жить так, как все нормальные люди: спокойная, хорошая работа, дом, семья, любящий муж… К чему все эти трупы, загадки, кровавые кошмары, призраки, погони, которые мучают ее во сне? Зина прекрасно могла бы обходиться без них, но… Но разве смогла бы она жить так, как все нормальные люди? И разве эта пытливость ума не являлась ее проклятием? Проклятием и даром одновременно?

Докопаться до истины, заглянуть под видимую суть вещей, узнать правду, скрытую под плотными слоями лжи… Все это было ее жизнью. По-другому Зина жить не могла. Другая сторона дара всегда проклятие. Она закрыла глаза, пытаясь прогнать страшные призраки. Но они не уходили. Две одинокие слезинки скатились из-под закрытых век, оставляя на щеках обжигающий след.

— Что с тобой? Зина, что случилось? — встревоженный голос Цимариса вернул ее в реальность, и она с трудом разлепила свинцовые веки. Вот так бы рухнуть в кровать, уснуть и навсегда забыть обо всем…

— Случилось, — Зина выдержала пытливый Сашин взгляд, — мы должны поговорить наедине. Это важно. Чтоб ни одна живая душа не слышала!

— Сейчас организуем, — он хотел засмеяться, но быстро оборвал свой смех. — Ты плохо себя чувствуешь? Что болит?

— Голова, страшно, — вымученно улыбнулась Зина. Саша все-таки был очень хорошим врачом, и по ее виду сразу определил, что с ней что-то не так.

— Я сейчас, — Цимарис быстро вернулся в ординаторскую, принес две таблетки и стакан воды, — эту выпей сейчас. А вот эта таблетка поможет тебе заснуть.

— Надеюсь, не люминал? — горько усмехнулась Зина.

— Нет, конечно, — и Саша назвал распространенный успокоительный препарат, который не имел таких побочных эффектов, как барбитураты.

Зина выпила таблетку от головной боли — единственно для того, чтобы успокоить Цимариса. Сама она прекрасно понимала, что ничто не поможет ей прийти в себя.

— Идем, — Саша взял ее за руку, они пошли в коридор направо и очень скоро зашли в небольшой чулан под лестницей. Там было темно, пыльно, но достаточно просторно.

— В этом месте нас точно никто не услышит, — пояснил он, — говори.

Зина быстро заговорила, описывая все то, что пережила какой-то час назад. На Сашу ее рассказ произвел весьма тягостное впечатление.

— Боже мой! — он вцепился руками в волосы. — Тебя никто не видел? Если кто видел, тебя могут арестовать за убийство!

— Думаю, меня не видели. Не знаю, как скоро обнаружат труп. Это зависит от того, какие контакты были у старика. Может, его уже обнаружили, а может, найдут ближе к ночи. Я не знаю. Я знаю, что убийца очень спешил, потому что не стал закрывать за собой дверь. И убийца — близкий старику человек.

— Потому, что тот сам впустил его в квартиру? — Саша схватывал очень быстро.

— Да, — кивнула Зина, — и это не Юна. После того, как она ушла, чучельник был жив. Я сама видела, как он расхаживал по комнате. Это означает, что после Юны он ждал кого-то еще.

— А ведь был уже достаточно поздний час… — задумался Цимарис. — Ну да, еще одно доказательство того, что это близкий человек. Чужие в гости в полночь не ходят. Что теперь делать?

— Когда ты заканчиваешь дежурство? — спросила Зина.

— Завтра в шесть утра. Что я должен делать? — Несмотря на весь ужас происшедшего, в голосе Саши прозвучали довольно бодрые нотки.

— Думаю, к завтрашнему утру труп найдут. Это означает, что в лавке старика будет обыск. Хотелось бы, чтобы ты сходил туда и посмотрел повнимательней, что будет происходить. Появится ли там внук? Это первое…

— Я пойду, — быстро согласился Цимарис.

— И второе: ты должен как можно быстрей связаться со своим другом и разузнать все о дельфинах в Севастополе. Что это за секретная база и что там делают с дельфинами.

— Я сделаю и это, — сказал Саша, — это оказалось даже проще, чем я думал. Я уже позвонил ему с работы. Через два дня он будет в Затоке, у нас под Одессой. А потом мы можем встретиться и лично поговорить.

— В Затоке? — мгновенно насторожилась Зина. — Что он будет там делать?

— Не знаю. Мне сказал, что его вызвали для какой-то экспертизы по дельфинам.

— Опять дельфины… — Крестовская задумалась. — Видишь, насколько они важны? Это след. Его надо распутать. Ты сможешь заставить его говорить?

— Без проблем, — кивнул Саша, — напою в крайнем случае. Ты только не волнуйся.

— Хорошо, — немного успокоилась Зина. — Значит, завтра вечером я жду тебя у себя. Ты ведь мой адрес помнишь? Придешь и расскажешь, что увидел на Привозе.

Следующим вечером Саша сидел за столом в комнате Зины. И, несмотря на то, что она постаралась — заварила вкусный чай, приготовила бутерброды с сыром и колбасой, даже не прикоснулся к еде.

Саша видел следующее. Когда он приехал на Привоз, а было это как раз к полудню, потому что в больнице пришлось задержаться, лавка старика была уже оцеплена. Повесили заграждение, и на страже стояли два солдата с винтовками в форме НКВД. Подъехал медицинский автомобиль. Из лавки вынесли длинныйсверток, завернутый в черный брезент. Саша понял, что это труп дельфина.

Люди, столпившиеся у заграждения, тут же принялись комментировать.

— Старик чучелов за живых людей делал, халамидник безглазый, шоб ему густо до покрышек… — послышалось в толпе.

— Ой, да не мучьте мои ухи за ваши сопли! Лавку грабанули, а старик фраеров и замочил! Ще тот куцый был старикашка, шо бандитов лавки за фарш отправил!

— Пожар то был, пожар! За шо вытаращились? Шоб вы смотрела на меня тухлым глазом, вот таким косым, как ваш тухес, шо ни увидеть, ни посмотреть!

— Собака! Собака сдохла, от и вонь! Чучелов-то из живых собаков понаделал. Вот одна и издохла.

— Ой, не смешите за мои гланды! Понаехали тут, халамидники из Беляшовки! У старика клад нашли! Царские червонцы да бриллианты! Под полом прятал. А заложила его полюбовница, ще та фифа продохлая. Вот он ту профурсетку рядом с кладом и положил. Говорят за то, шо копал всю ночью…

Как понял Саша из этого разнообразия Привозных разговоров, толком, что произошло со стариком и почему НКВД обыскивает лавку, никто не знал. А ведь толпились возле заграждения местные старожилы. Все эти люди работали на Привозе не один год и прекрасно знали и саму лавку, и старика-так-сидермиста. Среди версий, звучащих в толпе, не было ни одной правильной, что выглядело достаточно странно. Это означало, что НКВДисты тщательно скрывают все, что там произошло.

Цимарис выбрался из толпы и пошел через двор, пытаясь обойти лавку с другой стороны и заглянуть в окно. Ему это удалось. Он успел заметить, что в лавке полно людей — и в форме, и в штатском. Все они выглядели начальственно. Среди них не было ни одного, кто мог выглядеть подозреваемым, испытывал бы хоть какую-то скорбь или вел себя так, как должен был бы вести внук старика. Из всего этого Саша сделал вывод, что его там не было.

— У меня создалось впечатление, что они что-то ищут внутри, — сказал Цимарис. — Там явно происходил обыск. И, судя по всему, весьма серьезный.

Но наблюдение Саши длилось не долго, его заприметил один из солдат, стоящих в оцеплении. Он подошел к нему и, угрожая винтовкой, отогнал за ограждение, подальше от окна. Цимарис отлично сыграл роль хитроватого торговца-еврея, и у солдата не возникло никаких подозрений. Саша вернулся в толпу. Та между тем начала редеть, смотреть было не на что. Внутри лавки не происходило ничего интересного. Больше не выносили никаких черных брезентовых мешков, значит, не было никаких трупов. Люди постепенно начали расходиться.

Примерно часа через два все, кто был внутри лавки, вышли наружу. Следователь в форме НКВД ее запер. Начальство расселось в черные автомобили. Солдаты сняли ограждение, и вся улица вокруг опустела. Саша ушел домой.

— Интересно, — задумалась Зина вслух, — а там было много начальства?

— По-видимому, много. И в штатском, и в форме НКВД.

Зина вдруг подумала, что там вполне мог быть и Григорий Бершадов. Наверняка был. Разве такое преступление могло обойтись без него? Особенно, если она идет с Бершадовым по одному и тому же следу.

Зине вдруг вспомнились его слова об иностранном шпионе — диверсанте. Значит, именно с этим шпионом вполне могли быть связаны старик, Юна, исчезновение корабля и пожары в море. Да уж, гремучая смесь…

— Вот бы узнать, как выглядит его внук! — сказал Саша. — И почему его не было во время обыска в лавке.

— Всему свое время, — вздохнула Зина. — Ладно. Со стариком разберемся позже. Теперь твоя задача — дельфины. Я чувствую, что это важнее всего.

— Ты отдала ткани на анализ? — спросил Ци-марис.

— Сегодня утром, — кивнула Зина, — результаты будут через пять дней.

Через пять дней Крестовская сидела напротив Тараса в небольшой столовой на Ришельевской и наблюдала, как тот расправляется с двойной порцией борща. Борщ был густой, наваристый, ложка в нем стояла торчком, а вокруг нее плавали густые островки жирной сметаны. Почему-то это вызвало у Зины отвращение. Но Тарас буквально был в восторге, отправляя в рот ложку за ложкой. Зина старалась на него не смотреть.

Впрочем, Тарас был в своем репертуаре. И Зина поневоле с радостью отметила про себя, что он полностью выздоровел. Кроме борща, на грязноватом подносе перед ним стояла тарелка с пшеничной кашей и шницелем, голубцы, щедро политые сметаной, салат из капусты, бутерброды с сыром и вареной колбасой и два заварных пирожных. А перед ней, как всегда, был лишь стакан кофе с молоком — она категорически не могла есть вместе с Тарасом, его обжорство всегда вызывало у нее дикое отвращение.

Он быстро расправился с борщом, с голубцами, надкусил шницель и наконец, откинувшись на спинку стула, лукаво посмотрел на Зину:

— Один в один!

— Что — один в один? — не поняла она.

— Содержимое ампул, которые ты мне дала на исследование, один в один совпадает с веществом, которое было найдено мною в тканях мертвой рыбы.

— Дельфина… — машинально поправила Зина и тут же уточнила. — Это яд?

— Смотря для кого, — Тарас снова вцепился в шницель. — Для человека — нет. Для дельфина — да. Особенно в той дозировке, в которой его накачали этим веществом.

— Барбитураты? — нахмурилась Зина.

— Совсем нет! Ничего общего, — рассмеялся он. — Но тоже очень интересное вещество. Такое впечатление, что ребята, с которыми ты столкнулась, имеют собственную фармацевтическую лабораторию и очень интересно экспериментируют с секретными и запрещенными медицинскими препаратами. Частным образом такое не сделаешь.

— Ты о чем? — не поняла Зина.

— О том, что ты столкнулась с секретной лабораторией НКВД.

— Что? — Зина подавилась кофе.

— Что слышала! — рассмеялся Тарас. — Моя дорогая, да ты попала в историю! Все эксперты, которые работают сейчас в моей сфере, знают, что секретные лаборатории НКВД в области военной медицины вовсю экспериментируют с амфетаминами! Это их страшно интересует — барбитураты и амфетамин.

— Ты можешь объяснить с самого начала? — внутри Зины все обмерло.

— Ну конечно. Давай я расскажу с самого начала, тебе понравится.

И Тарас рассказал следующее. Впервые амфетамин был синтезирован румынским химиком Лазером Еделяну в 1887 году в Германии в виде рацемической смеси. Вещество привлекло к себе внимание в 1920-е годы в качестве заменителя эфедрина при лечении астмы. Психоактивные свойства амфетамина были обнаружены американским биохимиком Гордоном Аллесом в 1929 году. В 1932-м компания Sith, Kline and French начала продажу амфетамина в форме основания дли использования под торговым названием Бензедрин.

В 1937 году в продажу по всему миру поступили соли амфетамина в виде таблеток, рекламируемые как средство для лечения нарколепсии, болезни Паркинсона, депрессии, а также как средство для похудения. Клинические случаи использования амфетамина были описаны в 1937 году.

Амфетамин химически структурно схож с адреналином, поэтому оказывает сильное возбуждающее воздействие на периферическую нервную систему. Он сужает периферические сосуды, повышает артериальное давление, ускоряет сердцебиение, вызывает расширение зрачков, повышает функциональную активность скелетных мышц, особенно при сильном физическом утомлении.

Это воздействие связано с активацией нервной системы. На центральную нервную систему амфетамин оказывает сильное и длительное психостимулирующее воздействие. Очень сильно возрастает физическая активность. Возрастает и активность гормонов — норадреналина, серотонина и дофалина, отвечающих, в частности, за регуляцию настроения и общей активности психики.

Однако основной механизм действия амфетамина — это вызывать у человека повышенное возбуждение, полностью прогонять сон. Кроме того, он блокирует обратный захват высвобожденных гормонов, в частности, серотонина, а потому действует как очень сильный антидепрессант.

Также амфетамин уменьшает чувство усталости, вызывает прилив сил, повышает умственную и физическую работоспособность, снижает потребность во сне и подавляет аппетит. Человек может не есть и не спать несколько суток и при этом находиться в очень активной физической форме.

После употребления амфетамина у человека развивается сверхбодрствующее состояние сознания. Возникает эйфория. Настроение в целом напоминает маниакальное. Человек ощущает прежде не свойственную ясность мышления, стремление к деятельности.

— Если сказать по-простому, — закончил свой рассказ Тарас, — то это наркотик, который заставляет человека бодрствовать, не спать и без страха выполнять любые приказы.

— Универсальный солдат, — вырвалось у Зины.

— Нет, — хохотнул Тарас, — это часовой, который не спит! Вахтенный дежурный на корабле, который в три часа ночи не сомкнет глаз, его даже не будет клонить ко сну. И отряд солдат, которые бодро пойдут в атаку в час, в два ночи, сохраняя активность и энергию больше, чем днем!

— Подожди, — не поняла Зина, — но ведь до этого препарата… До амфетамина мы имели дело со снотворным!

— Совершенно верно! — согласился Тарас. — Амфетамин полностью ослабляет действие всех снотворных средств. Это очень логичный секретный эксперимент: накачать человека снотворным, затем дать большую дозу амфетамина и проследить, как все это будет действовать! Я более чем уверен, что в лабораториях по военной фармакологии проводят именно такие эксперименты с людьми. В военных целях применение амфетамина бесценно. Поэтому очень логично, что у ребят, с которыми ты связалась, есть доступ и к барбитуратам, и к амфетамину. Барбитуратами хорошо травить неугодных людей, как крыс! А амфетамином их можно накачать как следует и отправить выполнять любую дурь! Чем не рай?

У Тараса было своеобразное чувство юмора, от которого Зина содрогнулась.

— То есть ты хочешь сказать, что эти лаборатории занимаются развитием сверхспособностей? — уточнила она.

— Ничего подобного! — Он покачал головой. — Не развития сверхспособностей, а их искусственной стимуляцией! Чтобы сделать сверхсолдата, использовали разные методы во все века. Кто-то пил отвары особых растений, вроде полыни и женьшеня. Кто-то ел галлюциногенные грибы. А кто-то выполнял медитативные практики. Эффект проявлялся раз от раза и был неоднородным. Но многие правители пытались заставить своих воинов стать выше, сильнее, быстрее, выносливее, терпеть физическую боль, находиться в ледяной воде, не умирать сразу от смертельных ранений, в общем, создать иллюзию всесильности. И на все это способен амфетамин.

— Именно он был в ампулах? — спросила Зина.

— Нет. Амфетамин — в таблетках. В ампулах была основа для изготовления таблеток. А вот дельфину сделали инъекцию такой дозы амфетамина, что от возбуждения у него буквально разорвалось сердце.

— Но зачем?! — удивилась Зина.

— Думаю, с дельфином кто-то проводил такие же эксперименты, как с людьми. Пытался вызвать у него активность ночью, ведь все знают, что ночью дельфины спят, как люди. Дельфины вообще похожи на людей. А вот то животное, которое сделало инъекцию, совсем не похоже на человека. Поверь моему опыту, ничего общего…

— Привет, я тебя не ждал, — Маринов посторонился в дверях квартиры, давая Зине войти, но даже не сделал попытки ее обнять. Она неуклюже переступила порог.

— Почему же не ждал? — никогда в голосе Зины не звучало столько неуверенности, как теперь. — Мы не виделись почти две недели.

— Да, я знаю. Прости… Я был очень занят, — Анатолий неловко переминался с ноги на ногу, а Зине вдруг показалось, что красивый, отремонтированный потолок в этой квартире вдруг рухнул ей прямо на плечи.

Зачем она пришла сюда? Зина и сама не смогла бы сказать. Это была тоска, та самая тоска, которая рано или поздно сжимает сердце любой женщины, — тоска о том, что однажды найдется мужчина, которому она будет очень нужна. Тот, который никогда не исчезает. Тот, который не будет мыслить без нее жизни. И что бы с ним ни произошло, все равно найдет возможность дать ей понять самое простое и самое важное: «Я тебя люблю, я тебе рад, я с тобой».

Зина страшно устала. Невыносимо было носить за собой тот груз, который она несла.

Прометавшись в кровати накануне всю ночь напролет, чувствуя себя так, словно простыни острыми лезвиями впиваются в ее тело, Зина просто не выдержала этой пытки одиночеством. Было невыносимо находиться в пустой квартире, без возможности рассказать, как ей больно, как ей страшно.

Именно ночью к ней пришла эта мысль. Мысль о том, что Маринова она не видела две недели, и все это время он даже попытки не сделал встретиться с ней. А потому утром она решила пойти к нему домой, просто так. Ей было это необходимо. Положить голову ему на грудь — и пусть весь мир пропадет.

Вечером, после работы в институте, Зина забежала домой, переоделась в красивое платье и отправилась на Софиевскую. Маринова дома не было, на звонок в дверь никто не отвечал, а окна квартиры были темными.

Напротив дома был небольшой садик, калитка в который была открыта. Зина поспешно вошла в туда, спряталась за раскидистый куст и стала наблюдать. Прошло минут двадцать, когда к дому подъехал знакомый автомобиль.

Анатолий вышел из машины. Он был в штатском. Автомобиль почти сразу уехал. Маринов вошел в подъезд. Почти сразу вспыхнули ярким светом окна квартиры. Выждав для приличия еще минут пять, Зина набралась смелости и пошла по направлению к дому.

— Две недели был занят? — Она не смогла сдержать отчетливо прозвучавший в ее словах скептицизм.

— Да, все две недели… — Маринов неловко отвел глаза в сторону. В душе Зины все обмерло. Не требовалось быть ясновидящей, чтобы понять: он совсем не рад ее видеть. Жестокие слова Маши против воли всплыли из памяти. Душа Зины начала кровоточить.

— Ты так и не пригласишь меня войти? — нахмурилась она.

— Видишь ли, у меня очень мало времени, я занят…

Зина обогнула Маринова и вошла в гостиную.

Комната была ярко освещена. На столе лежали столовые приборы, стояла бутылка вина и два хрустальных бокала рядом.

— Вижу, ты ждешь гостей, — заметила Зина.

— Нет. Это не то, что ты подумала. Гости были у меня вчера. Я просто не успел убрать со стола.

Зина села в кресло. Этого Маринов уже не выдержал. Он подскочил к ней, как игрушечный чертик из коробки. Она видела такую игрушку — давно, еще в детстве. Почему же сейчас к ней вдруг пришло это воспоминание?

— Тебе лучше уйти, — Анатолий заметно нервничал. — Сегодня вечером я уезжаю в Севастополь, в длительную командировку. И вернусь очень не скоро. А мне надо собрать вещи. Машина приедет через полчаса.

— Ты меня выгоняешь? — Зина поднялась с кресла.

— Нет, не в этом дело… Просто я уезжаю. Очень занят. Ты должна понять. Я не скоро вернусь. И… нам лучше больше не встречаться.

— Почему? — голос Зины сел.

— Видишь ли… Я не знаю, как сказать…

— Неправда. Почему?

— Я тебя не люблю, — выпалил Маринов.

— Что? Не любишь? — Зина рассмеялась истерично, с надрывом. — А как же твои слова? О том, что любовь не многого стоит? О том, что важнее искренние, зрелые отношения, чем какая-то любовь?

— Да, но… И таких отношений у нас с тобой тоже нет. Мы просто приятно проводили время. Я остаюсь твоим другом…

— Другом? — Зина почувствовала себя так, словно он ударил ее по лицу. — Когда мужчина говорит женщине, что он хочет быть ее другом, это означает, что женщина не привлекает его ни с какой стороны, и вообще это полный конец…

— Неправда! Ты не так поняла! — Маринов снова отвел глаза в сторону. — Дружба — это важно! Как раз ровная, тихая дружба и является залогом хорошей семейной жизни.

— Но ни один мужчина в мире еще не женился по дружбе! — усмехаясь, в тон ему ответила Зина.

— Извини, — Анатолий опустил глаза в пол. — Да, это так. Тебе лучше уйти. Прости меня. Но я ничего не обещал.

Зине захотелось плюнуть ему в лицо, но она подумала, как это будет выглядеть со стороны, и рассмеялась. Перед ней стояла такая смесь трусости, глупости и безответственности, что было даже как-то стыдно себя ронять. Поэтому она не плюнула. Ничего не сказав, молча пошла к выходу. Когда Зина уже была в дверях, он не выдержал:

— Я позвоню тебе, когда приеду! — глупо, как-то по-детски выкрикнул стандартную фразу всех безответственных трусов.

— У меня телефона нет, — не оборачиваясь, спокойно произнесла Зина, словно получив еще одну пощечину: она была настолько безразлична этому человеку, что он даже не помнил, есть у нее телефон или нет.

Она не пошла домой, а вернулась в садик, заняла свое прежнее место и принялась наблюдать за домом.

Прошло минут пять. Свет в окнах квартиры продолжал гореть. Вдруг из подъезда вышел Маринов. Закурил папиросу и принялся нервно расхаживать по тротуару. В руках у него не было вещей, да и на уезжающего надолго он был не сильно похож.

Докурив, он швырнул окурок на дорогу и застыл на месте, нервно потирая ладони. Из-за угла появился автомобиль. Зина узнала его почти сразу — это был служебный автомобиль Маринова. Автомобиль остановился, Анатолий поспешил открыть дверцу. Из машины, смеясь, выбралась Лора Барг. На ней было темно-синее шелковое платье с очень пышной юбкой.

Маринов обнял ее за плечи, поцеловал. Автомобиль уехал. Продолжая обнимать Лору, Анатолий повел ее к подъезду. Свет в окнах квартиры все еще продолжал гореть.

Зина так и не вспомнила потом, сколько она бродила по улицам. Час прошел или два… Помнила только то, что шла, долго шла куда глаза глядят, не различая перед собой улиц, бесконечно шла по ночному городу, словно пытаясь сбежать от погони. Но сбежать не удалось. Погоня успела настигнуть с самых ее первых шагов и разорвать ее сердце на части. И теперь требовалось идти, просто идти, захлебываясь кровью, словно это могло хоть как-то поддержать в ней жизнь.

Очнулась Зина в Горсаду на Дерибасовской, как-то вдруг резко придя в себя от холода. Она сидела на скамейке рядом с беседкой Горсада. А через две скамейки от нее расположилась какая-то компания молодежи, похожая на студентов, было слышно бренчание на гитаре. Они были не пьяными, просто веселыми. Похоже, праздновали чей-то день рождения. Зина запомнила высокую девушку с короткой стрижкой. В руках у нее был зажженный бумажный фонарик. Смеясь, она размахивала им.

Зина очнулась от холода, охватившего ее с такой силой, что больше невыносимо было находиться в этой реальности. Вскочив со скамейки, она почти бегом бросилась домой, ведь Горсад был совсем недалеко.

Дома она допила остатки коньяка Бориса Рафаил-ловича Каца и буквально рухнула в постель. К счастью, сон пришел к ней почти сразу. И Зина провалилась в черную бездну, казавшуюся спасительной пуховой подушкой.

Она проснулась от страшного сновидения, буквально подскочив с кровати, и села, притянув колени к груди. Во сне на Зину смотрела сова. Огромная белоснежная сова из квартиры Маринова, но одновременно это была сова из лавки старика-таксидер-миста! Во сне сова казалась огромной, как гора. Она заслоняла все небо, возвышалась над городом, как многоэтажный дом, буквально раздавливала Зину своей тяжестью.

И, очнувшись, Крестовская вдруг поняла самое главное, что пытался донести до нее этот сон. Сова Маринова и сова из лавки старика были похожи! Не просто похожи — идентичны. Их явно делал один человек. А это означало, что Маринов был связан с таксидермистом. Возможно, хорошо его знал.

Зина задумалась. А что, если Анатолий вообще связан со всеми происходящими событиями? Маша пыталась пройти к нему. Он не мог не знать о судьбе корабля, на котором погиб ее жених. Знал и о других кораблях. Сам рассказал о пожарах. Проговорился, что сейчас работает в этом направлении.

Чем не шпион? Живет он богато, у него много денег. Откуда? Пополняет свою коллекцию, ходит по дорогим ресторанам, содержит такую алчную любовницу, как Лора Барг, — и все это на одно офицерское жалованье? А медикаменты в его квартире? Плюс рассказ о секретной лаборатории по военной фармацевтике? А что, если Маринов и есть тот самый шпион, которого ищет Бершадов?

В конце концов и она, Зина, сошлась с ним не из-за любви. Да и, если уж совсем положить руку на сердце и сказать честно, она его не любила. Она ведь познакомилась с Мариновым ради Маши, чтобы помочь найти ее жениха. И это действительно во многом помогло. Значит, вывод только один: надо посерьезней присмотреться к нему и попытаться узнать, с чем он связан.

Чем больше Зина думала, тем яснее ей становилось, что Маринов имеет прямое отношение ко всей этой страшной истории. До утра она больше не спала, пытаясь собрать фрагменты головоломки в одно целое. И когда первые солнечные лучи позолотили комнату ясным рассветом, в голове Зины более или менее отчетливо стала складываться картина. И в ней не хватало лишь нескольких фрагментов…

Самый первый недостающий фрагмент принес ей Саша Цимарис прямо на следующий день. Под вечер он пришел к ней в институт и выглядел достаточно оживленным.

— Ты узнал, — утвердительно сказала Зина.

— Боевые дельфины, — прошептал он.

— Я подозревала что-то подобное, — Крестовская переменилась в лице и повела Сашу прямо к себе домой.

— А знаешь, мы вляпались в очень опасную историю! — сказал Цимарис, когда Зина напоила его чаем, и он немного успокоился.

— Сейчас все опасно, — усмехнулась Зина, — кому это знать, как не нам. Так где находится секретный питомник?

— В Казачьей бухте, в Севастополе. Это строго засекречено. И курирует его МВФ СССР. Это секретный проект по обучению и использованию боевых дельфинов. Ты представляешь, единственные страны в мире, которые пытаются взять на вооружение боевых дельфинов, это СССР и США.

Саша начал свой рассказ, во время которого Зина напрочь забыла об остывшем чае да и обо всем на свете.

Боевые дельфины — это дельфины, обученные в военных целях. Но прежде, чем остановиться на дельфинах, Военно-морской флот проводил множество испытаний с различными морскими животными. Пытались определить, кто лучше подходит для обучения. Испытания проводились над 19 видами животных, в том числе над акулами и птицами. В конце концов, самым подходящим животным оказались черноморские афалины.

Преимуществом афалин являлась их высокоразвитая способность к эхолокации, которая позволяла им обнаруживать корабли, подводные лодки и находить подводные мины. Было доказано, что дельфины видят под водой. Поэтому обучение военных дельфинов включало обнаружение подводных мин, вражеских подводников, поиск и уничтожение подводных лодок.

Идея о превращении морских дельфинов в солдат возникла именно в России. Еще в 1915 году в Генеральный морской штаб императорского флота обратился дрессировщик Владимир Дуров, который предложил обезвреживать подводные мины с помощью дельфинов и тюленей.

Военное министерство заинтересовалось, и за три месяца в Балаклавской бухте были обучены 20 животных. Во время показательных тренировок они легко обнаруживали под водой муляжи пробивокорабель-ных мин и помечали их специальными буйками.

Однако применить дельфинов в боевых условиях так и не удалось. Немцы были очень обеспокоены появлением необычного спецподразделения. И однажды ночью все морские «саперы» были отравлены. Военная контрразведка начала расследование этого темного преступления. Но, к сожалению, завершить расследование не удалось. Началась революция, и дело об отравлении дельфинов закрыли.

А с приходом к власти большевиков возникла опасность того, что секретная методическая литература по подготовке дельфинов-диверсантов окажет-ся у врага, поэтому большая часть документов была уничтожена. Но не вся. Часть архива оказалась в Москве. Сначала у Ленина, а затем — у Сталина.

Ленин мало интересовался флотом. А вот Сталина очень заинтересовал необычный проект. Сталин грезил кораблями-гигантами, самым мощным в мире флотом, которого боятся все страны. Боевые дельфины отлично укладывались в эту схему.

Поэтому Сталин еще в 1936 году дал старт началу этого секретного проекта. В Казачьей бухте в Севастополе появилась секретная лаборатория.

В ней дельфинов и тюленей готовили по нескольким направлениям: охрана и патрулирование местности, уничтожение диверсантов, поиск и обнаружение подводных объектов.

Обучение происходило по давно наработанным шаблонам: действие — подкрепление. У животных вырабатывали навыки нужного поведения. За правильное выполнение задания они получали рыбку. Очень скоро, поняв смысл происходящего, дельфины сами стали проявлять инициативу и предлагать варианты такого сотрудничества. Вскоре удалось добиться очень неплохих результатов.

— Мой друг присутствовал на военных учениях, когда дельфины занимались поиском диверсантов в Севастопольской бухте, — говорил Саша, — он сказал, что это было нечто невероятное! Вход в порт там очень узкий, всего 700 метров. На берегу стояли вольеры, в которых содержались животные. Афалины при помощи своего природного сонара, даже сидя взаперти, способны замечать любой подводный объект на дальности в полкилометра. Так вот, обнаружив пловцов, они нажимали на специальный рычаг. В воздух поднималась ракета, и раздавался сигнал тревоги. Потом животное нажимало на другой рычаг, и вольер открывался. Дельфин несся к нарушителю и обезвреживал его!

Саша вздохнул и продолжил свой рассказ. Однако, по словам сотрудника загадочного питомника, очень скоро столкнулись с проблемой: дельфины были активны и хорошо видели только днем. Днем они способны были обнаружить нарушителей в 80 %. А вот ночью — всего в 26 %. Это было проблемой.

Скрыться от дельфина днем было невозможно. Справиться в открытом море человек с дельфином не мог. Постоянно проводились учения: выпускали пловцов, которые должны были проникнуть на охраняемую дельфинами территорию. В результате не было ни одного прорыва.

Дельфинов не обучали убивать людей — иначе было бы невозможно проводить учения, дельфины не отличали бы чужих от своих. Поэтому, настигнув в море диверсанта, дельфины просто срывали с него ласты, маску и выталкивали на поверхность. Этого было вполне достаточно — в море выходил катер, который и подбирал обезвреженного «диверсанта».

Тем не менее боевые средства поражения в арсенале спецподразделений имелись. Были ножи, игры с парализующими или отравляющими веществами и даже пистолеты, которые цеплялись на нос дельфина и срабатывали при ударе. Однако после атаки со смертельным исходом животные переживали сильный стресс и отказывались выполнять дальнейшие приказы. Ведь доброжелательность по отношению к людям — главная черта дельфинов. Поэтому оружие было решено не использовать.

Однако боевые дельфины могли не только обнаруживать вражеских диверсантов. Способность дельфинов успешно искать потерянные предметы просто поражала. Они могли находить даже болты и гайки, показанные им когда-то, а затем разбросанные по дну. Поэтому афалины могли искать мины и утраченное оружие.

Потеряв ход и не взорвавшись, торпеда могла зарыться в глубокий ил, и обнаружить ее было практически невозможно. Здесь тоже использовали дельфинов.

У афалин имеется прекрасный акустический радар. При этом он намного совершеннее всех технических устройств подобного характера, что уже существовали в военной технике в 1938 году. При помощи своего природного эхолокатора животные могли не только находить самую мелкую рыбу в воде, но и заглядывать под землю до полуметровой глубины. И при этом они еще безошибочно определяли, из чего сделан затонувший объект: из дерева, металла, бетона, меди.

На практике это выглядело следующим образом. Дельфинам на морды надевали рюкзаки, где были буйки с якорями. Обнаружив потерянную торпеду, они подплывали к ней, тыкались носом в грунт и оставляли буек с якорем, который разматывался и поднимался на поверхность. А дальше водолазы забирали торпеду. Словом, успехи дельфинов поражали.

— Что делает в Затоке твой друг, что его туда привело? — спросила Зина в лоб, внимательно выслушав рассказ.

— Смерть трех дельфинов. Это были афалины из Севастопольской лаборатории, боевые дельфины. Они исчезли при загадочных обстоятельствах и появились здесь, в Затоке, уже мертвыми.

— Известна причина их смерти?

— Да. Мой друг установил. Дельфинов отравили амфетаминами. У них произошел разрыв сердца.

— Кто это сделал?

— Этого мне мой друг не сказал. Но, похоже, это самый важный момент во всей этой истории.

— Я знаю, — кивнула Зина, — я знаю, зачем отравили дельфинов и почему они появились в Затоке. И знаю, за что убили рыбака. Единственное, чего я пока не знаю — кто.

— Я не понимаю тебя, — Цимарис отступил на шаг назад, и в глазах его появилось выражение испуга, — вот так ты платишь людям, которые тебе помогают? Я боюсь тебя.

Зина проглотила горький комок в горле. В глазах Саши отчетливо читался страх. Он был прав, сто раз прав, она пугала людей, всех без исключения. Но сама не могла понять почему.

Что отталкивало мужчин — ее интеллект, непривычная для женщины сила, непохожесть на всех остальных? Зине вдруг подумалось, что мир устроен самым неправильным образом. Сложность пугает. Пугает, даже если ее можно объяснить. Мужчины ищут то, что попроще. Самое простое и понятное, к чему не надо прилагать усилий. А это — явно не она.

И вот теперь — Саша, страх в его глазах, непонимание. А ведь она всего лишь пыталась его спасти! Он был ее единственным другом. И вот теперь она теряла его, запутавшись в этой паутине, сотканной из чьих-то больных амбиций, ставших причиной непрекращающейся, жестокой лжи.

— Ты откроешь эту дверь и уйдешь, — Зина опустила глаза в пол, — а потом больше никогда не появишься в моей жизни. Извини, но это единственное, что я могу тебе сказать.

— Никогда не появлюсь в твоей жизни? — повторил Саша, делая упор на каждое слово. — Вот так ты платишь за дружбу?

— Ты не понимаешь, — голос ее сорвался, и она закашлялась. — Ты даже не понимаешь, чем я плачу.

— Я не буду открывать эту дверь. Я вообще не хочу больше тебе помогать.

— Ты должен, — Зина отвела глаза в сторону, она ненавидела саму себя.

— Должен? — Цимарис усмехнулся. — Ну нет. Так не просят о помощи. Так с друзьями не поступают. Мы все время были вместе, а ты даже не хочешь ничего объяснить. Не буду я ничего открывать.

— Тогда тебя арестуют, — спокойно сказала Зина. — Я напишу донос на тебя.

— Ты? Ты… — Саша грязно выругался, и для Зины это было так, словно он ударил ее по лицу, она даже вжала голову в плечи, будто спасаясь от этого воображаемого удара. — Хорошо, я сделаю, как ты хочешь. Открою дверь той квартиры, затем развернусь и больше никогда в жизни не подойду к тебе. Ты меня не увидишь.

— Прости, — вырвалось у Зины, но он уже не слышал ее, уходя прочь по коридору медицинского института.

Скверик на Софиевской стал временным прибежищем Зины. На следующее утро после того, как она пережила свой очередной, но очень ожидаемый удар, она стояла напротив парадной Маринова ровно в восемь часов. Ждать пришлось всего полчаса.

Автомобиль подъехал в 8. 30, из парадной вышел Маринов, в морской форме, с портфелем для документов в руке, и, как ни в чем не бывало, уселся в автомобиль. Лоры Барг с ним не было. Очевидно, она ушла ночью.

Маринов солгал. Он не уезжал ни в какую командировку, даже не собирался. Впрочем, Зина и не сомневалась в этом.

На следующее утро повторилось то же самое. Тогда Зина и составила свой план. Она позвонила Цимарису. Саша был единственным человеком, способным открыть дверь квартиры Маринова. Его квартиру надо было обыскать, пока Анатолий находился на работе.

Однако самым важным было обезопасить Сашу. Сделать так, чтобы он перестал лезть в эту историю. Зина прекрасно понимала, что вступает на очень зыбкую почву, и для Саши существует реальная, серьезная опасность.

Где-то в городе находился убийца, который расправлялся с жертвами с ужасающей жестокостью. Этот убийца был членом диверсионной группы, работающей в глубоком тылу. Зина не сомневалась ни секунды, что и Маринов был членом этой диверсионной организации. А значит, все было опасно, Саша был под угрозой, как и она сама.

Но если Зине на опасность было плевать, сама она даже не думала об этом, то рисковать жизнью Цима-риса не могла. А потому ей пришлось поступить так жестоко. Только вот Саша этого не понимал.

На третий день после той страшной ночи, ровно в 11 утра Зина и Цимарис стояли перед квартирой Маринова. На лестничной клетке была абсолютная тишина.

— Не уверен, что смогу справиться с таким замком, — Саша посерьезнел, рассмотрев конструкцию на входной двери.

— Ты должен, — строго сказала Зина.

Достав из кармана связку каких-то ключей странной формы, Цимарис принялся колдовать над замком.

— Что это такое? — не выдержала Зина.

— Отмычки. Самые настоящие воровские отмычки, — зло хмыкнул Саша, — позаимствовал у знакомого для сегодняшнего дня.

— Чего ты так боишься, ареста? — не выдержала Зина и, увидев, как изменилось его лицо, тут же выругала себя, что не умеет держать язык за зубами — страшная ее беда.

— Нет, — Цимарис бросил на нее крайне недоброжелательный взгляд, — боюсь, ты этого не поймешь.

В замке что-то хрустнуло. Дверь приоткрылась.

— Ну вот и все, — Саша сложил свои инструменты, даже не глядя на нее, — прощай.

— Подожди! — Зина не выдержала, когда он подошел к лестнице. — Не уходи вот так! Ты же мой единственный друг! Ты просто не понимаешь, что я тебя спасла! Лучше, если я одна войду в эту квартиру. Так надо. Ты должен жить.

Саша стоял к ней спиной, даже не обернувшись на ее слова. И Зина вдруг поняла, что сделала очень страшную ошибку, может, самую роковую ошибку в своей жизни, так обидев этого человека. Слезы задрожали в ее глазах.

— Саша, пожалуйста, — Крестовская больше не могла сдерживаться, и слезы, ничем не сдерживаемые, потекли по ее щекам, — ты мой единственный друг…

— Не звони мне больше, — не обернувшись, Цимарис стал спускаться по лестнице.

В кабинете на письменном столе Маринова был такой же беспорядок, как и всегда, но Зина не стала копаться в бумагах, которые лежали сверху. Ее больше интересовали папки, которые находились в ящиках стола.

К счастью, они не запирались на ключ. Зина вынимала их один за другим из пазов, тщательно осматривая все, что находилось внутри. А затем аккуратно ставила на пол.

Прошло около часа. Она внимательно осмотрела каждую бумажку, однако ничего интересного не нашла. Зина задумалась. Неужели она напрасно влезла в эту квартиру и поссорилась с Сашей? Такого быть не могло. Должны же существовать какие-то секретные документы!

Теперь она даже не сомневалась, что Анатолий Маринов и есть тот секретный шпион, которого ищет Бершадов. Но где же доказательства этому? Зина начала хаотично рыться в столе.

Пустые ящики лежали на полу. Зина не понимала потом, как все дальше произошло. Она просунула руку в пустые отверстия, откуда были вынуты ящики, в самую глубину стола, и принялась шарить рукой по стенке. Очень скоро ее пальцы наткнулись на приклеенную к ней папку.

Зина с трудом стала отдирать папку. Сделать это было достаточно сложно, Маринов приклеил ее плотно и крепко. Наконец это ей удалось. С трудом ее вытащив, Зина уставилась на канцелярскую папку из плотного желтоватого картона, ничем не отличающуюся от всех остальных папок, разбросанных на столе. Сверху написано ничего не было.

Чувствуя, что она нашла то самое, Зина раскрыла свою находку. Ей сразу на руки выпал карандашный рисунок совы, выполненный на простом листке в клетку, вырванном из тетрадки. Это было очень профессионально выполненное, четкое изображение. Глаза у совы отсутствовали. Вместо глаз неизвестный художник изобразил почти квадратные, пустые впадины, четко обрисованные карандашом. Под рисунком была подпись, сделанная от руки, каким-то нервным почерком: «Совы не спят».

Следующим шел листок, явно вырванный из какой-то энциклопедии или научной книги. Зина принялась читать. Никаких пояснений, к чему вообще относится этот текст, здесь не было.

«Черный — мыс на западе Крыма, на территории Черноморского района Республики Крым. Вдается в Каркинитский залив Черного моря. Расположен к западу от непосредственной близости села Межводное. Береговая линия мыса со стороны Каркинитского залива — обрывистая, абразивного типа, Ярылчагской бухты — пологая, каменистая.

На мысе — идеальное место для расположения навигационного маяка. Проект о сооружении створного навигационного знака на мысе Черный подан для утверждения специальной комиссии.

Бухта — закрытая территория, согласно существующему приказу за 1936 год. Природа — подходящая для сооружения специальной тренировочной базы. Вокруг мыс окружает поле с однолетней травяной растительностью без дорог с твердым покрытием».

Здесь печатный текст заканчивался. Дальше шел простой белый листок с записями от руки. Почерк был уже другим. Это был почерк более спокойного, уверенного в себе человека. Буквы на бумагу ложились твердо и ровно. Написано было следующее:

«Отдаленность от ближайшего населенного пункта приветствуется. Для выполнения проекта мыс Черный идеально расположен топографически. Два осмотра с замером территории: конец декабря 1936 года, июль 1937 года. Идеальное соотношение по всем пунктам, описанным в специальном предписании. После строительства первой линии береговой базы была спецкомиссия с утвержденным планом. Внесены коррективы и изменения. Так, согласно второму предписанию, лечебница с основной частью лаборатории перенесена за пределы Базы А, в пункт на основной карте в степной части окрестностей.

Тренировочная База Б расширена до морской, береговой линии. Следующая инспекция — конец 1938 года. Ответственный за инспектирование подготовки и территориальную безопасность специального пункта назначения — А. Маринов».

Зина перевернула листок. На нем была карандашная надпись. Она узнала тот же самый почерк, которым было написано о совах, — нервный, прерывистый. «Мыс Черных сов».

Мыс Черных сов. Теперь многое становилось понятным. Именно на этом мысе была устроена какая-то секретная лаборатория вместе с тренировочной базой, которой занимался морской флот. Было ясно, что в этом проекте речь шла не о дельфинах — о людях. Но, возможно, и дельфины, и люди должны были выполнять одни и те же задачи.

Очередной секретный проект. Маринов был одним из доверенных лиц. Ему была поручена часть этой секретной операции. Это означает, что если он действительно был иностранным шпионом, весь проект оказывался под угрозой.

Бершадов был прав. Все оказалось слишком серьезно. Зине было страшно. Следующим в папке снова лежал бумажный листок — с надписью чернильной ручкой, черными чернилами. Почерк снова был Маринова — твердый, уверенный, четкий. Теперь Зина отлично различала эти два почерка. Интересно было, кому принадлежал второй? Почему-то Зине подумалось, что таксидермисту.

Не было никаких оснований так думать, но Крестовская не могла справиться с ощущением, что это был почерк старика. Ему же принадлежал рисунок совы. Почему он так тесно сотрудничал с Мариновым, а значит, с иностранной разведкой?

Ответ пришел сам собой, ниоткуда, но был таким четким, что Зина даже не сомневалась в его правильности. Причиной был внук. Старик связался с иностранной разведкой из-за внука. Скорей всего, Кирилл попал к вражеским диверсантам и был вынужден с ними сотрудничать.

По словам врача с морской базы, Кирилл выжил при пожаре эсминца. Он служил во флоте. Возможно, он был одним их тех, кого готовили на этом мысе Черных сов в Крыму. Это вполне могло быть реальностью. Зина не знала этого человека, но чувствовала, что он подходил по своим качествам характера.

Потом что-то пошло не так. Кирилл связался с этими жуткими иностранцами и потащил за собой деда. Думая спасти внука от беды, старик попал на крючок. Он сотрудничал с Мариновым. Судя по этим бумагам, контактировал лично. В результате для старика все закончилось очень печально. Жуткая смерть.

Зина стала вчитываться в текст, написанный на листке: «Аптека, Степовая улица. Угол. Балковская вниз. Аптека на углу. Внутрь двора, со служебного входа. Спросить Галину. Сказать, что для курса похудения. Курс — за месяц минус 30 килограмм».

Это было что-то новенькое! Неужели Маринов добыл эту странную информацию для Лоры Барг или для кого-то еще из своих многочисленных любовниц? Женщин всегда интересовали только две вещи: аборт и вес. Как избавиться от незапланированной беременности и как похудеть. Здесь речь шла о втором.

Похудение… Зина замерла от ужаса. Нет, никаких женщин и никаких любовных отношений! Это же убийцы. Вот так, совершенно случайно, она вышла на след убийцы Маши Игнатенко!

Машу убили с помощью клизмы, с которой она проходила курс вот такого же похудения. Возможно, у этой самой Галины. Значит, в аптеке на Степовой можно выйти на след убийцы. Убийца — женщина.

Она также относится к этой диверсионной группе. Эта женщина и убила Машу.

Зина вспомнила про пистолет вальтер, который забрала в лавке старика. Что ж, он ей пригодится. Она не очень умеет обращаться с оружием, но глупо соваться безоружной в осиное гнездо. Пусть хоть так. Что ж, она возьмет дома пистолет и поедет на Степовую, в эту аптеку. А там ей все скажут. Если не ей, то пистолету — уж точно.

Дальше шли бумаги, отпечатанные на машинке. Их было достаточно много. В папке они лежали последними, больше ничего не было. Зина принялась читать их очень внимательно, не обращая внимания на время.

Речь шла еще об одной части программы подготовки «большого флота». Кроме кораблей, усиленное внимание требовалось уделить подготовке личного состава. Именно тогда появилась идея создать элитное подразделение «морских дьяволов» — морских диверсантов, действовать которые будут исключительно под водой. «Морские дьяволы» должны были стать секретной, глубоко законспирированной частью морского спецназа. Они должны были прыгать с парашютом, быстро зарываться в землю на суше, плавать на больших глубинах и дышать под водой.

В СССР с 1931-го по 1938 год шла усиленная работа по подготовке и выпуску простейших индивидуальных дыхательных аппаратов ИДА. Именно эти аппараты давали возможность морскому десанту дышать под водой. К 1938 году существовало уже несколько типов ИДА различной конструкции.

В 1934 году был создан гидрокомбинезон, изолирующий от воды голову и тело человека. На флотах были созданы должности специалистов спасательного дела и разработаны регламентирующие документы.

В делах штаба Тихоокеанского флота имелось упоминание о первом подводном выходе личного состава из подводной лодки. Выход осуществлялся с глубины 10 метров. Это учение состоялось 6 июля 1936 года в бригаде подводной лодки, которой командовал капитан первого ранга Холостяков. Целью учения было подтвердить возможность выхода личного состава из подводной лодки на большой глубине.

Однако надлежащие выводы по этому учению сделаны не были. В начале 1938 года Военным советом было предложено создать курсы по подготовке подводного десанта. Идея высадки диверсантов на берег, подрыв вражеских кораблей при помощи водолазного снаряжение ИДА стала настолько важной, что был создан специальный отдел, который должен был заниматься подготовкой военного состава на Черноморском флоте, на базе Крыма и Одессы. Была проведена огромная исследовательская и конструкторская работа, направленная на обеспечение таких действий и совершенствования имеющегося снаряжения и техники.

Был подготовлен план специального учения, который в начале 1938 года утвердил командующий ВМФ СССР.

Целью учения был выход бойцов из торпедного аппарата подводной лодки в индивидуальном снаряжении подводника с глубин 15–20 метров. Их задачами были подрезка противолодочных сетей для форсирования подводной лодкой противолодочных заграждений, замена экипажей в подводном положении подводной лодки, высадка десанта для разведки и совершения диверсионного акта на берегу с реальным применением оружия и взрывных средств. Выход осуществлялся с подводной лодки Щ-112.

Все стоящие перед участниками задачи были выполнены очень успешно. Опыт оказался бесценным. Поэтому на Черноморском флоте началась подготовка отряда морских диверсантов. Были отправлены 40 человек, которые, пройдя очень серьезную медицинскую комиссию, были отобраны на секретную базу, месторасположение которой было строго засекречено. Для водолазной подготовки спецотряда была выделена подводная лодка «Правда». Из этих 40 человек была создана рота особого назначения. Об успехах и процессе подготовки докладывали лично Сталину. Место дислокации роты было строго засекречено.

Закончив читать эти бумаги, Зина поняла очень важную вещь. Местом дислокации секретного спецотряда «морских дьяволов» и был район мыса Черный в Крыму.

Но кто и зачем переименовал «морских дьяволов» в «черных сов»? Зина не сомневалась, что «черные совы» и являются тем самым спецотрядом. Почему они получили такое название, еще предстояло узнать.

С папкой было покончено, и Зина аккуратно вернула ее на место. Вдвигать обратно ящики не собиралась — пусть Маринов видит, что в квартире был обыск. Ей было на это плевать.

Но прежде чем уйти из квартиры, Крестовская собиралась внимательно осмотреть еще одно — медицинские препараты. Она запомнила шкаф, где Анатолий держал свою аптечку, которой он воспользовался, когда она порезала руку. Именно там, в шкафу, в коробке, были лекарства. Нашла она ее без труда.

Она сразу заметила, что лекарств стало больше, во всяком случае, увеличилось количество ампул. Сверху лежала какая-то белая коробочка, доверху заполненная упаковками с таблетками. Названия на них не было, были какие-то надписи. На части таблеток коричневого цвета было написано «Panzerscho-kolade». Остальные — их было намного больше — были белого цвета и назывались «Pervitin». Не долго думая, все образцы — и таблетки, и ампулы — Зина забрала с собой.

Заколоченные досками окна не вызывали оптимизма. Одноэтажный барак покосился набок, словно боялся упасть в огромную впадину на дороге, напоминающую самодельный овраг. Поблизости вообще не было приличного жилья, ничего, кроме трущоб и одноэтажных домов с грязными стеклами, которые напоминали Зине звериный оскал какого-то хищного животного, который вглядывается в редких прохожих.

Это было самое сердце Молдаванки, неприветливое, отпугивающее, сбросившее маску каких-либо приличий и в отчаянии бравирующее собой.

Где же аптека? Зина остановилась на углу неподалеку от трамвайной остановки, стала вглядываться в одноэтажные хибары. Вдалеке истошно, с надрывом, залаял пес. Тут же раздался хор аккомпанирующих ему собачьих голосов, раздирающих воем все пространство под унылым, свинцовым небом, нависающим над городом и время от времени поливающим его дождем. И от этого Зине стало еще тоскливей, еще тревожней на душе.

Она неуклюже переминалась с ноги на ногу. Зачем она полезла в это осиное гнездо? Несмотря на то что в ее сумочке лежал пистолет старика-таксидермиста, Зина все равно не чувствовала себя защищенной.

Из-за угла вышла какая-то бабка в клетчатом платке, она несла ведро с рыбой. Похоже, это была торговка с Привоза, которая возвращалась домой, не распродав свой товар.

— Простите… — Зина кинулась к ней, — вы не подскажете, где здесь аптека?

— Шо? — бабка вытаращила на нее туповатые глаза.

— Аптека, говорю… — Собачий лай дико вибрировал в воздухе, заглушая слова.

— Так за тобой же, шмара ты конченая! — вдруг с непонятной дикой злобой ответила бабка. — Шо пялишься, как баран на новые ворота? За тобой, говорю!

Зина обернулась — это надо же! Действительно, на противоположной стороне улицы, прямо за ней, стояло одноэтажное чистенькое здание с белой крышей и вывеской «Аптека». На фоне всеобщей запущенности и разрухи крыша выглядела совсем новой.

— Спасибо… — проговорила Зина, но бабка, не дослушав, вдруг со злобой плюнула ей прямо под ноги и быстро пошла прочь, бормоча под нос какие-то проклятия. Зину передернуло.

Быстро перебежав дорогу, она остановилась напротив входа. Дверь была закрыта. Зина вспомнила то, что было в записке, — служебный вход. Быстро обогнув домик, она вошла в узкую калитку тесного, какого-то грязноватого дворика и вскоре уже стучалась в дверь аптеки. Ждать ей пришлось не долго. Вскоре дверь распахнулась и на пороге возникла миловидная полноватая блондинка лет тридцати с добродушным лицом.

— Добрый день, — поздоровалась Зина, — мне нужна Галина.

— Ты разве по записи?

— Простите? — удивилась она.

— Какой у вас срок? — спросила женщина, и Зина все поняла — и злобу бабки, и почему та плюнула под ноги. Заведение под вывеской «Аптека» специализировалось на подпольных криминальных абортах. Официально аборты были запрещены в 1936 году, и для советских женщин это стало настоящей бедой, потому что с контрацепцией было туговато. Приходилось изворачиваться, искать подпольных врачей и рисковать, ведь в случае облавы уголовный срок существовал и для врача, и для пациентки. Поэтому подпольные аборты стоили очень дорого.

Зина знала несколько своих однокурсниц, которые быстро переквалифицировались на это дело и очень скоро стали ходить все в золоте и жить на широкую ногу. Впрочем, она подозревала, что это удовольствие продлится для них не долго. У НКВД были длинные щупальца, проникающие во все сферы жизни. И если такие вот подпольные кабинеты существовали, то это не потому, что следователи карательных органов не знали об этом. А потому, что между начальством и теми, кто подобными кабинетами управлял, были совсем другие расчеты.

— Нет, — Зина покачала головой, — я совсем по другому делу. Мне переговорить с ней надо. О другом.

— Галины сейчас нет, — женщина вдруг враз потеряла доброжелательность, — но она скоро придет.

— Я могу подождать ее?

— Не знаю, — лицо ее уже вовсе было хмурым.

— А так? — Зина достала деньги и протянула ей.

— Ладно, — купюра моментально растворилась в руке, и женщина провела Зину в небольшую комнату, где стояло несколько стульев, заваленный журналами столик и шкаф с медицинскими инструментами. В стене виднелась еще одна дверь. Зина опустилась на стул. Где-то вдалеке часы пробили три часа дня. Она вздрогнула, словно ее ударили под дых. Что за жуткое место! Ей вдруг со страшной силой захотелось убежать отсюда, скрыться… Но она не могла. Вся атмосфера этой комнаты словно была пропитана отчаянием и страхом женщин, которые приходили сюда в последней надежде. Зина просто почувствовала, сколько горя знали эти стены, какой тоской они были пропитаны!

Судьба не дала ей шанса почувствовать, с чем приходили эти женщины сюда. Но она точно знала, что ни за что на свете не пришла бы в это страшное место. Сложись по-другому, она оставила бы ребенка и изо всех сил боролась бы за его жизнь. Однако она понимала, что не имеет права осуждать этих женщин, обреченных самой жизнью на невозможность распоряжаться своим телом. Против них было общество и время, когда они жили. И ей оставалось только бесконечно жалеть. А потому она с трудом переносила тоску, словно сочащуюся из этих стен, бесконечную тоску…

В коридоре раздались какие-то голоса. Они все приближались. Дверь скрипнула, и на пороге комнаты возникла… Лора Барг.

Зина была так поражена, что просто потеряла дар речи. Кого-кого, но ее Крестовская совсем не ожидала здесь увидеть! Лора вошла в комнату, аккуратно затворила за собой дверь. И Зина лишний раз поразилась тому, как эффектна эта женщина. От нее просто захватывало дух!

На Лоре была черная юбка и голубая блузка без рукавов. Длинные волосы собраны сзади в хвост. Глаза у нее были изумрудно-зеленые, точь-в-точь, как у Виктора. И Зина вдруг испытала щемящую тоску.

— Здравствуйте, Зинаида, — спокойно произнесла Лора Барг, остановившись напротив Крестовской.

— Вы меня знаете? — Зина поднялась с места, чувствуя мелкую, противную дрожь в руках.

— Знаю, — кивнула Лора, — видела ваше фото у Виктора. Вы с ним в Оперном театре сфотографировались, помните?

Зина помнила. С Виктором Баргом она несколько раз ходила в Оперный театр, но сфотографировались они только однажды. Это был их самый счастливый период, давным-давно. С тех пор словно прошла тысяча лет.

— Виктор жив? — Зина проглотила горький комок.

— Жив, — кивнула Лора, — но находится далеко. И я не думаю, что он скоро сможет вернуться в Одессу.

— Я понимаю, — вздохнула Крестовская.

— Брат Игорь арестован, — медленно произнесла Лора, — вы ведь слышали об этом, правда? Тогда вы поймете, для чего я сплю с высокопоставленным советским офицером… Чтобы спасти его.

— Этот офицер не служит в НКВД, — парировала Зина.

— Но у него большие связи. А вы мне сильно мешаете. Если вы любите Виктора, оставьте Маринова в покое, просто уйдите с моего пути, — она улыбнулась.

— Вы с ума сошли? — опешила Зина.

— Нет. Я специально заманила вас сюда. Это я положила в ту папку записку с этим адресом. Я знала, что вы будете искать документы в квартире. Я о вас многое знаю. Виктор рассказывал.

— Подождите… — Мысли в голове Зины закружились… — Это что за место? Что вы здесь делаете?

— Это подпольная клиника, — ответила Лора, — и я ее открыла. Это было моей идеей — снять помещение, нанять несколько врачей. У меня есть высокие покровители в верхах, они закрывают глаза на мой маленький бизнес, и он процветает.

— Если у вас есть такие высокие покровители в верхах, зачем вам Маринов? — не удержалась Зина.

— Покровители не могут спасти Игоря. А у меня нет на них компромата. Как только они узнают, что мой родной брат арестован, они сразу откажутся от меня. А Маринова я заставлю мне помогать.

— Как? — усмехнулась Зина.

— У меня есть документы, что он немецкий шпион и работает на немцев. Передает им подробности о всех секретных проектах, в которых участвует. Я пригрожу ему разоблачением, и он спасет Игоря, который отправлен в лагерь. Другого выхода у меня нет.

— Зачем вы говорите мне все это?

— Чтобы вы оставили в покое всю эту историю и не мешались бы у меня под ногами! Виктор не простил бы вам, если бы вы препятствовали моему плану по спасению Игоря.

— Виктору нет до меня никакого дела.

— Есть. Он вас любит. Вы для него всегда останетесь единственной женщиной. Он сам говорил мне это.

— Неправда, — Зина вдруг поняла, что не верит ее словам. — Вы лжете мне, а я не понимаю почему.

— Вам и не надо понимать. Достаточно будет и того, что вы уйдете с дороги. Вы ничего не сможете сделать с Мариновым! Так хотя бы не мешайте.

— Что вы хотите, чтобы я сделала? — искренне не понимала Зина.

— Оставьте все это! Забудьте эту историю. Не копайте дальше. И верните ампулы и таблетки перви-тина. Те самые, которые вы забрали в квартире Маринова.

— Вы о чем?

— Первитин. Это новейшее лекарство. Очень полезная вещь.

— Для чего полезная?

— Для всего. Чтобы не спать. Каждый немецкий солдат получает его бесплатно. Видите, и у Маринова он есть. Какие еще доказательства тому, что он немецкий шпион?

— Вы можете рассказать мне подробнее об этом лекарстве, и для чего оно используется? — спросила Зина наугад.

— Пожалуйста! — Лора пожала плечами и начала свой рассказ.

Когда Гитлер вместе со своей партией пришел к власти, он увеличил финансирование на все медицинские исследования и особое внимание уделил исследованиям в области военной фармакологии. Так одной из первых идей, в сфере которой проводились разработки, стали военные стимуляторы, которые должны были увеличивать, усиливать боевую выносливость и физические качества солдат. Гитлер ввел в войсках обязательное использование стимуляторов. Таблетки раздавали всем солдатам еженедельно, и они входили в их рацион.

Самым известным стал первитин — наркотический психостимулятор, в основе которого находится амфетамин. Этот препарат позволял солдатам бодрствовать по двое суток, выполняя при этом интенсивную физическую и умственную работу без потери качества.

Упаковка первитина входила в стандартный медицинский набор немецкого солдата. С ней пехота могла совершать за день марши по 60 километров. Для танкистов и летчиков стимуляторы добавляли в шоколад, и назывались они «Панцершоколад» и «Флигершоколад».

Но стимулятор был популярен не только у военных. Он находился в свободной продаже и для мирных жителей Германии. По мнению руководства Трєтьєго рейха, это должно было придать энергии простым немецким гражданам, обеспечивающим нужды вермахта.

Популярностью первитин пользовался и у вождей Третьего рейха, наряду с кокаином. Личный враг Гитлера Теодор Морель с 1936 года делал фюреру постоянные инъекции с первитином. Благодаря этим инъекциям Гитлер постоянно был общительным, энергичным, физически активным и бодрствовал поздно ночью.

Кроме первитина, немецкие ученые создали еще один препарат. Одна капсула содержала 5 мг кокаина, 5 мг морфинового болеутоляющего эвкодала, 3 мг первитина. Этот препарат положительно влиял на выносливость солдат, скорость их реакции, увеличивал их агрессивность, а также полностью сохранял их боеспособность. С ним солдат мог до получаса находиться в ледяной воде или продолжать какое-то время выполнять приказ даже при смертельных ранениях. Конечно, после выполнения этих задач солдат погибал или становился калекой, но приказ выполнял.

Однако были у этих препаратов и негативные качества — они вызывали быстрое привыкание, а при длительном применении полностью истощали ресурсы организма.

— И вот этот препарат Маринов хранил у себя, — закончила свой рассказ Лора.

— Это ужасно, — вздрогнула Зина.

— Верните мне лекарства, и я смогу завершить свой план, — Лора пристально смотрела на нее.

— Хорошо, я подумаю, — ответила Крестовская.

— Я живу на Пушкинской, в доме номер шестнадцать. Это самый центр города. Вы сможете прийти ко мне сегодня в шесть вечера и принести эти лекарства? Поймите, они для меня очень важны. Пушкинская 16, квартира 2, — повторила Лора. — Дверь вам откроет моя горничная. Придете? — Лора буквально умоляла Зину.

— Я… постараюсь, — Крестовская вдруг почувствовала себя очень неуютно.

— Хорошо, — кивнула Лора. — Я буду вас ждать. От вас зависит свобода Игоря. Как только эти лекарства окажутся у меня, я смогу прижать Маринова, и поставить ему условия.

— Я принесу, если… — Зина вдруг решилась, — если вы назовете мне город, где находится Виктор.

— Но я не могу назвать, — воскликнула Лора. — Не могу. Да и вы никогда не сможете поехать к нему. Это слишком далеко.

— Это мне решать! — рассердилась Зина.

— Хорошо, — кивнула Лора. — Виктор сейчас во Владивостоке. Видите, куда он забрался. Из Одессы его не достать.

— Во Владивостоке, — с печалью повторила Крестовская. — И там нет почты?.. Он даже открытку не мог прислать?

— Не мог! Как вы не понимаете, — рассердилась Лора, — из-за дела Игоря его ищут! Я сказала вам только потому, что рассчитываю на вашу помощь.

— Я понимаю, — вздохнула Зина.

— Тогда жду вас вечером! — поставила точку в разговоре Лора. — Вы найдете отсюда выход?

— Найду, — буркнула Зина. Подождав, когда за Лорой захлопнется дверь, она начала пробираться через узкий коридор к входной двери.

Когда до не осталось чуть меньше двух шагов, Зина услышала глухой, сдавленный стон, который отчетливо прозвучал откуда-то сбоку. В нем звучала невыносимая боль… Зина застыла, прислушиваясь.

Дверей в стене не было. Там вообще ничего не было, кроме какого-то шкафа с резной дверцей, сделанного под старину. Зина всегда любила старинные вещи. Этот шкафчик мгновенно вызвал из ее памяти воспоминания детства: красивую изящную резную мебель из красного дерева, которая когда-то давно была в их квартире. Да и шкаф у них был такой же. В детстве он казался ей сказочным замком, в котором живет заколдованный рыцарь. По ночам Зина тайком прокрадывалась в столовую, где он стоял, и, как завороженная, прислушивалась к звукам, которые были слышны в ночной квартире. Стуки, шорохи, доносящиеся с улицы голоса… Ей казалось, что она существует в заколдованном мире, и это наполняло ее душу восторгом.

Но детство давно осталось в прошлом. Как и старинная мебель из красного дерева. В этой реальности, в том мире, где Зина существовала сейчас, не оставалось ничего, кроме подозрительности, и таинственные звуки вызывали лишь тревогу и были причиной для страха, а не волшебной сказкой.

Зина попыталась открыть шкаф, но это было не так просто сделать: дверца была заперта на замок. Впрочем, так могло и казаться — самого замка Зина не видела. В дверце даже замочной скважины не было.

Ощупывая поверхность, Крестовская вдруг наткнулась на небольшую впадину, которая почему-то была заклеена липкой лентой. Аккуратно, подцепляя ногтями, Зина стала отдирать ленту.

И вдруг что-то щелкнуло. Пальцы Зины коснулись ржавой пружины, которая соскочила с такой силой, что Зина даже не успела отдернуть руку. Конец пружины вонзился в нежную кожу, и Зина едва сдержала крик. К счастью, рана была неглубокой. Зина принялась быстро слизывать кровь, стараясь остановить, она помнила, что в случае, когда под рукой нет ничего из кровоостанавливающих медикаментов, отличным способом остановить кровотечение является слюна.

Пока занималась пальцем, Крестовская даже не заметила, что дверца приоткрылась.

Наконец она это увидела и осторожно, стараясь не скрипеть, отодвинула ее в сторону. Это был не шкаф — под красивой резной поверхностью, замаскированной под старинную мебель, находился вход в подвал. Зина увидела крутые ступеньки, спускающиеся вниз. Полумрак. Из отверстия несло плесенью и сыростью.

В распоряжении ее были считаные секунды. Кто знает, может, Лора Барг пошла за ней. Принимать решение требовалось быстро, и для Крестовской не оставалось ничего другого, кроме как быстро пройти внутрь, захлопнув дверь за собой.

Замок щелкнул, Зина оказалась в темноте. Под ногами были ступеньки. Она стала спускаться вниз, держась за стены.

Идти пришлось не долго. Постепенно глаза Зины привыкли к полумраку. Даже воздух показался не таким омерзительным, как прежде. Конечно, вокруг была сырость, из стен сочилась вода. А в некоторых местах, где стены были покрыты никогда не высыхающей влагой, проросли темные островки мха, похожие на таинственных пришельцев из другого мира, а не на растительность, к которой привыкли все. Несколько раз Зина едва сдержала крик отвращения, когда ее пальцы прикоснулись к пористой, вязкой и необычно теплой поверхности, вдруг поддавшейся под ее рукой — мох был таким пористым, что создавал впечатление живого существа. И это было не просто отвратительно, но и страшно.

Зина подумала, что в этом подвале так много влаги потому, что где-то рядом проходят грунтовые воды, а возможно, находится и спуск в катакомбы, коридоры которых затоплены водой. Она слышала, что в некоторых местах под землей уровень грунтовых вод настолько высок, что они попадают в катакомбы, затапливают подземные ходы и одновременно подмывают фундаменты зданий, расположенных на поверхности. От этого здания покрываются трещинами и постепенно приходят в негодность. Очевидно, здесь было именно так.

В любом случае ей не оставалось ничего другого, кроме как идти вниз. Тем более, что в темноте появился просвет. То ли глаза Зины привыкли к полумраку, то ли внутри действительно был дополнительный источник света, который и создавал этот полумрак.

Еще несколько шагов вниз — и Крестовская оказалась в большом помещении, где под потолком виднелось небольшое окно. Это был подвал. Окно, похоже, выходило на улицу. Посередине на полу лежала женщина. Именно она издавала тот самый стон, который и донесся на поверхность. Стены в глубине подвала создавали отличную акустику.

Зина бросилась к ней. Женщина была молода, не старше двадцати пяти лет. Ее длинные светлые волосы слиплись от крови. Крестовская разглядела рану на голове, как будто женщину ударили чем-то тяжелым. Несмотря на то что лицо ее было залито кровью, можно было разглядеть, что женщина была очень красивой.

На ней было простое ситцевое платье. Ноги ее были босы. А вот на груди… Зина узнала такие же страшные раны, которые уже видела, — на груди погибшего сотрудника Бершадова в том страшном доме на Бугаевке, где погиб Михаил.

Она опустилась на колени рядом с женщиной, нащупала пульс. Разорвала платье на груди… Она была словно исполосована когтями какого-то животного…

Стоны женщины стали тише, и Зина вдруг поняла, что жизнь ее уходит, ей осталось жить не больше нескольких минут. И она ничего не может сделать! Под рукой не было медикаментов, не было и возможности позвать на помощь. Было понятно, что женщину специально заперли здесь. А это означало, что и сама Зина в беде. Стоит ей сунуться наружу, и она умрет, как умирает сейчас эта незнакомая женщина!

— Кто вы? — Крестовская попыталась приподнять голову женщины, дать отток крови, чтобы та хотя бы смогла говорить.

— Уходите… отсюда… — еле слышно прохрипела она.

— Кто это сделал? — не отставала Зина.

— Она не оставит вас… Если найдет…

— Она? Лора Барг?

— Нет… Другая… Женщина с акцентом… Это он ее привел к нам в дом, он…

— Юна? Вы говорите о Юне? — воскликнула Зина.

— Кирилл сказал, она будет помогать мне по хозяйству… А она напала на меня…

Кирилл. Внук таксидермиста. Зина приподняла голову женщины выше.

— Кто вы Кириллу? Кто?

— Жена…

— Почему он решил вас убить? Говорите, это важно…

— Я узнала… узнала… совы…

— Что именно?

— Там, в углу… Справа…

Осторожно опустив голову умирающей женщины, Зина бросилась в угол подвала… И застыла на месте как вкопанная. Там лежала деревянная палка, к верхушке которой были привязаны… когти совы. Но что это были за когти! Неестественно увеличенные, отполированные до какого-то отвратительного темного блеска, острые, как кинжалы… Это было смертельное оружие, которое мог изготовить только психически больной человек. Теперь было понятно, чем именно были нанесены страшные раны на груди женщины и сотрудника Бершадова — именно этими когтями, которые мог увеличить только человек, знакомый с искусством таксидермиста, создавая страшные, неестественные вещи из останков мертвых животных.

Зина вернулась к женщине. Та дышала тяжело, с присвистом. Глаза ее закатились. Крестовская снова попыталась поднять ей голову, но было уже поздно. По телу несчастной прошли судороги, выгибая его в дугу, она издала сдавленный хрип и так застыла, глядя в потолок неестественно расширенными, но все еще красивыми глазами, вдруг ставшими застывшими озерами, тускнеющими, как мутное стекло.

Оставаться дольше в страшном подвале не было смысла. Зина бросилась к окну. К счастью, решеток на нем не было. Подтянувшись на руках, она открыла его и выбралась наружу, при этом больно ударившись коленями о сухую землю. Крестовская оказалась в каком-то дворе, впереди виднелись открытые ворота.

Изо всех сил она побежала к ним и вскоре оказалась на Степовой улице, недалеко от входа в аптеку. Теперь самым главным было только одно — как можно скорей убраться из опасного места. А вот обдумать, что именно произошло, можно было и потом.

Вокруг по-прежнему было безлюдно. Зина пробиралась к остановке трамвая, как вдруг… Автомобиль завернул из-за угла с такой скоростью, что из-под шин посыпались искры. Она услышала позади страшный грохот, и в последний момент как-то успела отскочить к стене и прижаться к ней. Затем раздался звук выстрела, выбив фонтанчик штукатурки из-под головы Зины. Не глядя, что произошло, она метнулась в ближайшую подворотню. Автомобиль остановился, грохнули дверцы. Как загнанный зверь, Крестовская металась по узкому двору. Сзади послышались шаги. В отчаянии она изо всех сил заколотила в ближайшую дверь:

— Помогите! Впустите меня!

Шаги за спиной звучали все ближе, все глуше. Дверь открылась. Зина метнулась внутрь. И тут сзади ее обхватили чьи-то руки, а к лицу прижали что-то вонючее и мокрое. Все… Зина почувствовала, как с резкой, стремительной скоростью проваливается в темноту…

Очнулась она от запаха гари. Поняла, что лежит на полу. Через какое-то время увидела, что это тесная комната без мебели, окно которой забито досками. Зина разглядела очертания человека. Это был мужчина, который двигался по комнате какой-то странной, танцующей походкой. В руках его был предмет, похожий на большой бутыль, которым он размахивал из стороны в сторону.

С трудом Зина попыталась сесть и с огромным удивлением увидела, что сумка ее лежит под боком. Все это время она лежала на своей сумке, которую у нее никто не отобрал! Это было похоже на чудо. Зина быстро схватила сумку и засунула себе под юбку. Руки ее дрожали.

Крестовская попыталась изменить положение тела. Скрипнул пол. Мужчина обернулся. Это был незнакомый высокий парень, довольно красивый. В руках у него действительно был бутыль с какой-то жидкостью, которой он поливал все вокруг.

— Что вы делаете? — крикнула Зина.

Мужчина изогнул губы в какой-то странной ухмылке и вдруг принялся напевать:

— Совы не спят… Совы не спят… Вокруг птицы…

— Кирилл, прекрати! — громко сказала Зина, не сомневаясь, кто перед ней.

— Откуда ты меня знаешь? — от удивления он замолчал.

— Почему ты ушел от сов? Тебе же нравилось быть среди них, — продолжала она.

— Они хотели меня убить! Два раза отправили на горящий корабль. Так страшно… В первый раз было жарко… Горели перья…

— Что ты делал на горящем корабле в первый раз?

— Пробить бензонасос… Горячо… Бензин… А тут еще этот..

— Кто?! Кто?!

— Капитан! Наблюдал за мной. Следил. Пришлось поступить с ним так, как поступают совы! Было смешно. У меня не хватило камней, чтобы сделать красивые глаза… Вы видели, какие глаза я делаю?.. До меня они были пустыми, а я делаю их настоящими! Глаза должны быть как камни.

— Я видела. Очень красиво, — пробормотала Зина, с ужасом наблюдая картину этого чудовищного безумия, давшего с детства такие ужасающие всходы…

— А этот… капитан… Смотрел на меня. На меня нельзя смотреть!

— И ты убил капитана эсминца?

— Убил. И мы в шлюпку прыгнули, втроем. А корабль все горел, горел…

— Зачем совы сожгли старый корабль?

— Тренировка! Сказали — учения проводят. Чтобы как на живых людях. Они сказали.

— И ты ушел от сов?

— Сбежал! В окно.

— Зачем ты убил своего деда? — наугад спросила Зина.

— Он смотрел! Я же говорю: он смотрел на меня, а такие глаза быть не должны! — охотно ответил Кирилл.

— Что ты делаешь сейчас? — продолжала она.

— Вам нравится? — он улыбнулся.

— Очень нравится! Что ты делаешь? — закричала Зина.

— Жареных птиц очень любят совы, которые не спят! — размеренно произнес Кирилл.

И вновь, и вновь напевая, по мнению Зины, бессмысленный набор слов, принялся разбрызгивать вокруг керосин, — она поняла это по запаху. Сумасшедший внук таксидермиста собирался сжечь ее заживо. Псих, который сбежал от спецназа — с мыса Черных сов, — и теперь работал на немцев.

Только теперь Зина поняла, что ее ноги связаны. Она потянулась к сумке — это было ее единственным шансом. Ей, можно считать, повезло, что перед ней был больной человек. Кирилл действительно был болен, он не соображал, как здоровые люди, а потому не додумался обыскать ее и забрать сумку.

Все еще напевая, безумный обернулся к ней.

— Вам нравятся совы? — спросил.

— Выпусти меня отсюда! — закричала Зина.

— Ну вот… с вами скучно! А теперь будет весело! — и, обернувшись, он снова принялся разбрызгивать керосин.

Запах гари усилился. Крестовская в углу увидела ведро, из которого шел дым. Там тлели угли. Времени не оставалось… Последний рывок. Рука сжала холодный металл пистолета.

Зина выстрелила наугад. Но Кирилл вдруг широко раскинул руки в стороны, словно его распинали на кресте. Бутыль вывалился из его рук. Ведро перевернулось. Оттуда высыпались искры. Керосин на полу вспыхнул. Начался пожар. Кирилл рухнул на пол, прямиком в эту горящую лужу. Зина рывком содрала веревки с ног и, крепко сжимая пистолет, бросилась к двери. Кирилл был мертв. Она убила человека. Она, врач… Поклявшаяся спасать жизнь… Она послала пулю в живого человека. Рассудок отказывался повиноваться ей…

Дверь оказалась не заперта. Зина толкнула ее изо всех сил… За дверью стоял Анатолий Маринов и молча смотрел на нее. Глаза его были пустыми, такими могут быть глаза человека, который увидел что-то очень страшное, настолько страшное, что не может об этом сказать. В них не было ни радости, ни жизни, ни каких-то других эмоций. Зина отшатнулась, увидев эти глаза. В них застыл ее приговор.

Дым вырвался из-за спины, сзади что-то с громким треском взорвалось. Гарь забила ноздри, горло… Зина закашлялась. Отстранив ее рукой, Маринов заглянул в комнату. Увидел труп на полу.

— Тварь! — повернувшись, он больно ударил ее в плечо, и Зина отлетела к стене, ударилась о камень. Пламя вырвалось в коридор. Дрожащими руками Крестовская держалась за сумку, крепко прижимая ее к себе. Туда она успела спрятать пистолет после выстрела.

С силой схватив Зину за локоть, Маринов вытащил ее на улицу, и вовремя. В коридоре что-то с громким треском рухнуло. Входная дверь ввалилась внутрь, и вскоре вся одноэтажная пристройка, стоящая на отшибе в незнакомом Зине дворе, была охвачена пламенем.

Едкий дым, треск, грохот, звон разбитого стекла, лопнувшего в пламени пожара, все это наполнило пространство какафонией такого жуткого шума, что Зине почудилось, будто она действительно проваливается в преисподнюю. Где-то вдалеке слышались голоса людей, но во дворике не было никого. Зине казалось, что они остались одни во всем мире.

— Кто ты, тварь? — закричал Маринов, с силой трясся Крестовскую. — Ты… убийца… Кто ты?

Все в душе Зины замерло и… оборвалось, упало… А внутри заполнилось такой болью, словно лопнул кровоточащий сосуд. Все произошло именно так, как Зина представляла себе в самых страшных своих кошмарах. Она стала убийцей. Превратилась в чудовище, и теперь вечно будет носить этот смертельный крест за собой.

Собрав волю в кулак, она оттолкнула Маринова, отскочила назад на пару шагов.

— А ты — кто? Предатель и такой же убийца! Кого ты предал, посмотри вокруг? Ты всех предал! На твоих руках больше крови, чем на моих! Будь ты проклят!

— Что ты несешь, больная? — отшатнулся Маринов. — Ты сошла с ума! Ты сумасшедшая! Устроила пожар и убила человека!

— Я? Устроила пожар? — от внутренней боли Зина стала задыхаться. — Что ты вообще тут делаешь? Откуда взялся?

— Ты же сама позвонила мне, попросила прийти и назвала этот адрес! Ты плакала.

— Я? Плакала? Я не могла тебе звонить! Ты сам прислал этого Кирилла, чтобы убить меня! Ты врешь! Предатель!

— Ты звонила! Я узнал твой голос!

— Предатель!

— Зина, у тебя проблемы, ты сходишь с ума… Тебе необходимо показаться врачу!

— Лживая тварь! — Зина больше не контролировала себя. — Грязное, мерзкое ничтожество! Ты спал со мной и одновременно с Лорой Барг! Будь ты проклят!

— Прости. Я виноват, но я ни в чем тебе не лгал. Я люблю Лору.

Этого Зина уже не могла вынести. Теперь, когда она знала правду, ее мозг словно заполнила раскаленная, кипящая волна крови, в которую превратилось ее страдание. Дрожащими руками она начала расстегивать сумку.

— Зина… послушай… — Маринов направился к ней, вытянув руку вперед, — давай поговорим… Я отвезу тебя к врачу. Тебе окажут помощь…

— Не подходи, предатель! — Зина вытащила из сумочки пистолет. Руки ее по-прежнему продолжали дрожать.

— Опусти это немедленно! — закричал Маринов. — Больная дура!

Дрожащими руками Зина нажала на курок, не понимая, что делает и откуда вдруг на груди Маринова, под белоснежной сорочкой, расцвели огромные алые цветы. Он пошатнулся. Цветы, разрастаясь, вдруг заполнили его грудь, обплетая своими смертельными лепестками. Зина закричала. В глазах Маринова застыло удивление. Медленно, словно двигаясь в каком-то замедленном танце, он стал оседать вниз… Вниз… Все больше и больше… До тех пор, пока не упал лицом на землю и не остался лежать так. А Зина продолжала кричать.

Она все еще кричала, когда пистолет выпал из ее рук. Двор наполнился людьми. Рухнув на колени, Крестовская все еще продолжала кричать, зажимая рот и глаза дрожащими руками, словно для того, чтобы больше никогда не посмотреть на солнечный свет. Все вокруг нее пахло порохом и кровью.

Она очнулась, лежа на кровати в той самой комнате, которую так часто видела в своих кошмарных снах. Это была белая комната дома на Слободке, в которой Зина подписала соглашение с Бершадовым. Она лежала, подогнув ноги, лицом к стене. На белой штукатурке стены отчетливо были видны дождевые потеки. Все тело ее было вялым, лишенным жил и костей и превращенным в вязкую массу, способную только растечься по полу. Ее сковал страх. Но тут она, что-то почувствовав, резко обернулась лицом в комнату. За столом сидел Бершадов. Он изучал какие-то документы. Перед ним лежал вечный кожаный планшет.

— Вам лучше? — Бершадов повернулся к Зине. — Признаться честно, вы меня напугали. Пришлось даже позвать врача.

— И что он мне вколол? — голос ее звучал глухо, как у больной. — Первитин?

Бершадов не ответил, просто смотрел на нее ис-пытывающе. Зина села.

— Я убила его, — голос ее задрожал, — я убила двух человек.

— Знаю, — кивнул он.

— Один пытался меня убить, — попыталась она оправдаться.

— Это было допустимой самообороной.

— Второй… Я застрелила человека, — снова повторила Зина.

— Вы застрелили предателя, — сказал Бершадов, — не может человек быть предателем. Не мучайте себя этим.

— Вы знали, — у Зины уже не было сил удивляться, — вы следили за мной.

— Все время, — кивнул Бершадов, — документы, которые вы нашли в квартире Маринова, уже у нас. Все это благодаря вам.

— Он был «совой», «черной совой», внук таксидермиста… Кирилл… — проговорила Зина.

— Я знаю, — кивнул Бершадов, — и одновременно работал на немцев. Его завербовала разведка вермахта.

— Расскажите… Расскажите мне о «черных совах», — попросила Зина, пытаясь отвлечься.

— «Черные совы» — это группа морского спецназа, диверсантов, обученных действовать в первую очередь против международного флота крупных империалистических держав, таких, как Англия и Франция.

— Ну понятно, — зло кивнула Зина, — Германию вы не назвали. Значит, Германия тайно предполагалась в союзники.

— Вы проницательны, — снова кивнул Бершадов, — такой план был. Однако в «совы» попали вражеские агенты.

— Почему «совами» был потоплен старый корабль?

— Это практика, — равнодушно ответил он. — Всего лишь учение. Был выбран старый, не подлежащий ремонту военный корабль.

— А люди? — Зина подумала о женихе Маши.

— Им не повезло, — пожал плечами Бершадов, — что поделаешь. Всегда должен кто-то погибнуть ради общей идеи. Я знаю, что на этом эсминце был жених вашей подруги, Леонид Капустин. Мне очень жаль.

— Неправда, — горько усмехнулась Зина, — вам плевать.

— Впрочем, как и вам, — парировал Бершадов. — Чтобы изучить боевые качества «сов», было решено атаковать корабль ночью. Эти солдаты отличались тем, что не должны были спать, их искусственно лишали сна. «Черные совы» получали препараты, вызывающие бессонницу, притупляющие страх, увеличивающие агрессию и реакцию. Именно поэтому совы должны были действовать на море ночью — так планировалось. В ночном море, особенно зимой, очень плохая видимость, тяжелые условия. Поэтому «совы» создавались исключительно как морские диверсанты, которые будут нападать ночью. Обнаружить корабль в ночном море им помогали дельфины, которые получали те же препараты для бодрствования, что и люди.

— Первитин, — уточнила Зина.

— Именно, — подтвердил Бершадов. — В 1938 году в Германии началось массовое производство пер-витина. СССР получил об этом шпионские данные и решил заинтересоваться этим вопросом. Поэтому для тренировки и обучения «черных сов» использовался немецкий первитин.

— Который стащили у немцев, — колко вставила Зина.

— Позаимствовали, — уточнил Бершадов. — Целью диверсантов было сделать отверстие в бензосистеме корабля и вызвать пожар. Дельфины должны были вести их на запах бензина. Вторым кораблем стал немецкий. А затем все было опробовано на других иностранных кораблях. Однако вскоре стали происходить неприятности…

— Умирали дельфины… — уточнила Зина.

— Да, — согласился Бершадов, — и мы стали подозревать, что среди «сов» затесался вражеский агент. Многие разведки интересовались этим проектом. Мы вели усиленную борьбу. Агентом немцев был Кирилл, внук вашего таксидермиста, один из «сов». Как диверсант он проник на корабль, зная, что на эсминце будут тренироваться «черные совы». Однако что-то пошло не так.

— Его выследил капитан корабля, и Кирилл его убил, перед смертью пытая рассказом о мифических птицах. Он был болен, — подсказала Зина.

— Именно так, — кивнул Бершадов. — Кирилл спасся потому, что был единственным в команде корабля, кто знал правду. Он же убил агента, который пытался защитить Михаила. Мой агент понял, что Кирилл тоже был «совой», поэтому и пытался сказать вам про сов, говорил, что «совы» повсюду и среди них есть предатели. Кстати, когда вы произнесли эти слова, услышанные от умирающего, — «мыс Черных сов», я понял, что должен следить за вами, отпустив в свободное плавание.

— А рыбак из Затоки? Кто убил рыбака? — нахмурилась Зина.

— Рыбака убили люди Маринова, немецкого шпиона, но не Кирилл, — пояснил Бершадов, — за то, что рыбак случайно подслушал результаты вскрытия тел дельфинов и узнал про первитин.

— А мою подругу?

— Те же самые убийцы. За то, что она подняла шум насчет поисков жениха. Ваша подруга хотела похудеть и нашла подпольную клинику, которая занималась абортами и похудением. Что еще интересует женщин? У Марии были деньги, которые ей как приманку подкинули убийцы. Вот она и наняла некую Галину из клиники, которая делала ей клизмы. Мы уже арестовали Галину, и она дала признательные показания. Кстати, мы надавили и на вашу не случившуюся родственницу.

— Какую еще родственницу? — нахмурилась Зина.

— Лору Барг. И она выдала нам с головой Маринова. Одно время и Лора, и Маринов крутились в Ленинграде. Маринова завербовал итальянец, фашистский агент, который приехал СССР строить военные корабли-гиганты, так как в СССР не было таких специалистов. Пришлось пользоваться услугами иностранцев. А все иностранцы, приезжавшие в СССР, были агентами иностранных разведок. Итальянец-инжерен работал на немцев, Лора крутила роман с этим итальянцем и там она познакомилась с Мариновым, который часто заходил к ним в дом. Он курировал верфь. Зачем он ходил по пятам за итальянцем, спрашивается? Маринов был завербован немцами. Он был в курсе проекта «черных сов», потому что корабль выходил из Одессы, тот самый, первый эсминец. Он был тем шпионом, которого я искал. Вы правильно сделали, что убили его. Вам не стоит себя мучить.

— Произошло то, чего я боялась, начиная работать на вас, — прошептала Зина.

— Умение убить человека — простейшее из умений, — горько усмехнулся Бершадов, — только почему-то оно дается с самым большим трудом.

Зина отвернулась с к окну. На мгновение перед ее глазами промелькнул ослепительный, солнечный день, яркое море и верхушка желтой скалы в кромке прибрежного песка… «Я всегда мечтал просто так гулять с женщиной». Из глаз Зины закапали слезы. Бессмысленно было их вытирать. Не сдерживаемые, они лились по щекам.

— Вам надо отдохнуть, — Бершадов участливо похлопал ее по руке, — вы слишком устали… Не каждый сильный мужчина выдержит то, что выпало вам на долю. Отдохните. Выспитесь. Выпейте коньяка. Плюньте на все. Вам отвезут домой. Вы поймете, что надо жить дальше.

Бершадов встал из-за стола, подошел к старому шкафу и вынул из ящика картонную коробку. Поставил рядом с Зиной.

— Вот. Это ваш спецпаек. Полагается как участнику спецоперации.

— Что это такое? — безразлично поинтересовалась Зина.

— Продукты. Шпроты, колбаса, коньяк, мясные консервы. Хороший чай, кофе. Паюсная икра. Все то, чего вы никогда не купите в магазине.

— Значит, убийцам полагается паюсная икра?

— И шпроты, — в тон ей ответил Бершадов, затем насильно сунул коробку ей в руки, — поезжайте домой.

Ровно в 6 вечера Зина стояла на Пушкинской перед домом номер 16. Вечер был тихим и ясным. На улице было много людей. Они гуляли, наслаждаясь теплой погодой. Влюбленные держались за руки. Дети бегали и весело смеялись. Везде был смех и солнечный свет, медленно, и очень красиво превращающийся в закат.

Зина долго не решалась войти. Зачем она пришла к Лоре Барг? Маринов был мертв, значит, план Лоры провалился. Все было кончено. Она, Зина, убила не только Маринова, но и Игоря Барга. Лора не захочет ее видеть после этого. Но, может, она сделает одолжение и убьет ее, Зину? Каким бы это было счастьем! Но Лора Барг вряд ли станет ее убивать…

Зина все стояла и смотрела в проем ворот. Затем медленно пошла по улице, перешла дорогу напротив. Но что это? По улице шла знакомая фигура. Зина замерла. Это была Юна. Женщина вошла в ворота дома номер 16. Крестовская двинулась за ней. Юна несла две тяжелые сумки, очевидно, с продуктами, поэтому шла медленно и совсем не смотрела по сторонам. Зашла в парадную. Хлопнула дверь. До Зины донеслись отчетливые женские голоса. Она узнала оба. И у нее подкосились ноги, она абсолютно без сил опустилась на ступеньки.

Первый голос принадлежал Юне, а второй… Лоре Барг! Значит, Юна работала у Лоры!

Работала у Лоры! Что-то щелкнуло, загорелось в мозгу с такой силой, что Зина обхватила голову руками!

Ну конечно же, как она могла не понять этого раньше, ведь факты были так очевидны! Какой же дурой она была! Юна — домработница Лоры. Это значит, что иностранным диверсантом, немецким шпионом, которого искал Маринов, мог быть только один человек. И это была Лора Барг! А от Анатолия она получала всю информацию, поэтому ей необходимо было часто бывать у него дома. Маринов был нужен ей только для этого. Его квартира была настоящей находкой для шпиона. Если бы она, Зина, была иностранным агентом, сколько бы ценной информации она могла бы получить там!

Итак, Лора использовала Маринова, как последнего дурака, он не был агентом, и Зина убила его напрасно. Теперь, кстати, становилось совершенно понятно и логично, почему Анатолий появился на месте пожара. Не Зина позвонила ему, а Лора Барг, это был голос Лоры! Маринов пострадал только за свою мужскую глупость, и больше ни за что.

Это Лору Барг, а не Маринова завербовал итальянец на верфи. Она стала работать на немцев, ведь ее семья, семья Барг, так не любила советскую власть!

А Лора любила красивую, роскошную жизнь — деньги, наряды, духи, рестораны, богатых мужчин. Всего этого не было в советской стране. Поэтому она стала шпионкой и вела с Мариновым двойную игру!

Впрочем, Маринов подозревал, что что-то было не так. Он был обеспокоен тем, что кто-то отравил дельфинов, и собирался в Севастополь, чтобы это выяснить. Он хотел разобраться на месте, что произошло.

Что касается Кирилла, то он был еще одним любовником Лоры. Поэтому она с легкостью завербовала его, переманила на свою сторону. В этой компании была и Юна — коренная прибалтийка. Германия была ей ближе, чем советская власть. Юна убила Машу Игнатенко, это она делала ей клизму, а никакая не Галина. Может, этой Галины вообще не существовало в природе. А убить Машу придумала Лора, потому что услышала от Маринова, что Игнатенко его ищет, либо нашла заявление Маши о розыске жениха на его столе.

И в 8 вечера Лора Барг ждала ее не потому, что ей нужны были немецкие препараты. Кстати, и о свойствах первитина Лора могла знать так подробно потому, что была связана с немецкой разведкой! Это же была явная подсказка! Как Зина могла этого не понять? А в 8 вечера Лора ждала ее затем, чтобы убить, а потом выдать ее смерть за самоубийство. А Юна помогла бы ей инсценировать это.

Что же делать? Как поступить? Лора была сестрой Виктора, и она, Зина, любит Виктора до сих пор. Все еще продолжает любить… Зина застонала, обхватив голову руками. Это был страшный, мучительный выбор…

Бершадов явился без опозданий. Зина ждала его на одной из конспиративных квартир, назначив встречу заранее. Она отдала Бершадову немецкие препараты, в том числе и первитин.

— Я нашла это в квартире Маринова, — сказала Зина, — это еще одно доказательство того, что Маринов был немецким шпионом. Возьмите. Вам они нужнее, чем мне.

— Он что-то говорил вам о свойствах первити-на? — спросил Бершадов.

— Говорил, — кивнула Зина, — однажды я порезала руку, и он принес аптечку. Там был и первитин. Он принялся мне подробно рассказывать о его свойствах. Так странно. Ведь это было подсказкой. Только человек, который работал на немецкую разведку, мог это знать. Как же я не поняла?

— Никто не проницателен настолько, насколько думает, — загадочно улыбнулся Бершадов.

— Да, и еще. У Лоры Барг, сестры Виктора, работает некая Юна. Именно она сделала клизму Маше. Не Галина.

— Я разберусь, — кивнул Бершадов.

— Арестуйте ее, — Зина продиктовала адрес. Затем пошла к дверям. Бершадов сидел молча, продолжая загадочно смотреть ей вслед.

Черный блестящий автомобиль аккуратно пересек транспортную развязку Ярмарочной площади и остановился у обочины ближайшего переулка. С того места, где он остановился, отлично просматривался сквер.

Солнечные лучи начала сентября были жаркими, как в августе. И несмотря на будний день, в сквере за Ярмарочной площадью было достаточно много людей.

Накануне ночью шел дождь. Грозовой шквал обрушился на город, погребая все районы под потоками жестокого, шквального ливня. Стихия разбушевалась с такой силой, что казалось — сама природа хочет смыть с лица земли всю грязь.

Но уже утром, сразу после рассвета, она сжалилась, словно решив оставить в покое землю, дома и людей. Жаркие лучи солнца с самого утра начали высушивать огромные лужи, сгоняя с листвы капли сурового ночного дождя.

Коренные одесситы прекрасно знали важное правило: на следующий день после сильного ливня в море купаться нельзя — стоки сносят всю грязь и мусор, как раз к самому берегу. И после ливня морская вода опасна, как никогда.

Именно поэтому сквер за Ярмарочной площадью был полон людей. Коренные обитатели Пересыпи вместо побережья Лузановки предпочли греться на солнышке в грязноватых аллеях тесного сквера.

Уличные мальчишки гоняли мяч, издавая победные крики при каждом попадании в ворота, состоявшие из двух сломанных, погнутых уличных фонарей. С наступлением темноты Пересыпь превращалась в один из самых криминальных, неблагополучных районов города. И местные гопники, знаменитая уличная шпана, вскормленная уголовниками еще старой бандитской школы, превращали безлюдный сквер в свой штаб.

Тем не менее старый сквер был единственным местом, которое хоть как-то напоминало зеленую зону в этом районе. А потому местные жители использовали этот уголок, заросший чахлыми деревцами, как настоящий парк.

Днем, особенно при солнечном свете, в этом месте не было ничего зловещего. Дети гоняли здесь мяч, совсем крошечные малыши под присмотром заботливых и внимательных мам, копались в самодельной песочнице, которую соорудили жители окрестных домов. Старики грелись на лавочках, читали газеты. Некоторые играли в шахматы, громко комментируя и обсуждая каждый ход. Газетные статьи вслух никто не обсуждал.

Солидный мужчина лет 60-ти, ничем не отличавшийся от всех остальных, медленно шел через сквер от Ярмарочной площади. Двигался он тяжело, с трудом передвигая ноги. Было видно, что ему очень жарко и он устал.

Возможно, он и присел бы для отдыха на лавочку в сквере, хотя бы для того, чтобы на свежем воздухе почитать одну из газет, зажатых у него под мышкой. Но, как назло, все места на лавочках были заняты, и мужчине не оставалось ничего другого, кроме как идти через сквер, страдая от жары и усталости, по направлению к одному из переулков Пересыпи.

Стекло автомобиля, со стороны заднего сиденья, начало опускаться вниз. Вскоре стало видно бледное, напряженное лицо молодого солдата, который внимательно следил за происходящим в парке.

Рядом с солдатом на заднем сиденье автомобиля сидел Григорий Бершадов. Он был в штатском. На его коленях лежал вечный кожаный планшет. Он был открыт, и Бершадов неторопливо перебирал документы, совсем не глядя по сторонам. Лицо его было равнодушно-спокойным, как маска. Но это было его обычное выражение. По лицу Григория Берша-дова никто не смог бы прочитать охватившие его эмоции. Никто и никогда.

Мужчина в сквере остановился, тяжело дыша. На его лбу выступили крупные капли пота. Он вытер их ладонью, но пот все равно попадал в глаза. Тогда он потянулся за носовым платком в левом кармане рубашки. При этом газеты выпали из-под его руки на дорожку сквера. Нагнувшись, мужчина стал их подбирать.

В этот самый момент солдат, наблюдавший из окна автомобиля, облегченно вздохнул и обернулся к Бершадову.

— Все чисто! — по-военному отрапортовал он. — Хвоста нет!

— Хорошо, — безразлично кивнул Бершадов, — десять минут. Засечь по секундомеру.

Шофер машины настроил секундомер. Сцена с мужчиной в парке не привлекла никакого внимания. На него вообще никто не смотрел. Окружающие в сквере даже головы не повернули — такую обычную сценку можно было увидеть почти каждый день.

Подобрав все газеты, мужчина вошел в переулок. Стекло в автомобиле поднялось. Через 10 минут автомобиль заурчал двигателем и въехал в переулок. Затормозил у простого одноэтажного домика за обычным дощатым забором. Ничего примечательного в этом домике не было — точно такой, как и все остальные.

Остановившись рядом с забором, шофер заглушил двигатель. Бершадов вышел, сжимая планшет. Солнце уже палило нещадно.

Он остановился на улице, поднял голову, словно пытаясь взглянуть на раскаленный солнечный диск, но не выдержал, прикрыл глаза рукой. Постояв так несколько секунд, Бершадов отпер калитку забора своим ключом и вошел внутрь.

В простой комнате с белеными стенами и минимумом мебели за некрашеным дощатым столом сидел пожилой мужчина из сквера. На столе лежали газеты, стояла грязная керосиновая лампа, ненужная в солнечный день. В углу виднелись развешанные на стене рыбачьи сети.

— Садитесь, — кивнул мужчина, как только Бершадов вошел в комнату. — Вы готовы?

— Можете докладывать, — ответил Григорий, неторопливо усаживаясь на табуретку. — Операция будет завершена в срок согласно последнему плану. Маринов ликвидирован.

— Кем? — спросил мужчина.

— Моими руками, — усмехнулся Бершадов.

— Почему вы внесли изменения в план?

— Мне показалось глупым проводить операцию в точности так, как произошло в 1914 году, — снова усмехнулся Бершадов, — прошло всего 24 года. Могли остаться люди, которые знали подробности. Время должно что-то менять, особенно в разведке. Я рассудил так.

— Но ваша уверенность…

— Можете не сомневаться. Ликвидацию припишут иностранным агентам. Никто не будет знать, что решение было принято нами на самом высоком уровне.

— Хорошо, — кивнул мужчина, — думаю, будет понятно, почему мы решили свернуть спецпроект… После того, что произойдет…

— Завтра ночью, — подсказал Бершадов.

— Завтра ночью, — вздохнул мужчина, — «совы» слишком засветились для всех иностранных разведок, долой «сов». Кстати, что с ними?

— Все «совы» арестованы, до единого человека, — спокойно пояснил Бершадов, — и будут расстреляны в течении ближайших трех дней.

— А немецкий агент? Кирилл, кажется.

— Ликвидирован моими руками, — так же спокойно сказал Бершадов.

— Хорошо, — кивнул мужчина, — кстати, очень интересно узнать это, про 1914 год… Как произошло в том году. Вы говорили, были документы.

— Вот они, — Бершадов раскрыл планшет и вынул старинные, пожелтевшие бумаги, — я их нашел.

— Как вам удалось? — в глазах мужчины появилось удивление.

— Это мой секрет, — в который раз усмехнулся Бершадов.

— Вы страшный человек, — без тени иронии произнес мужчина, не спуская с Бершадова глаз.

— Вы даже себе не представляете насколько, — в тон ему ответил Бершадов, протягивая документы.

Мужчина углубился в чтение, но почти сразу вскинул на Бершадова глаза.

— Почему операцию назвали «Львиная казнь»?

— Так сами немцы озаглавили спецоперацию по отравлению боевых дельфинов в Балаклавской бухте, — пояснил Бершадов, — в документах, чтобы запутать следы других агентов, шла речь о морских львах. Но на самом деле это дельфины. Такая шифровка была принята, чтобы сбить со следа.

— Да, звучит логично, — нахмурился мужчина. — И как же отравили немцы дельфинов? Вы это знаете?

— Знаю, — кивнул Бершадов, — в воду были добавлены специальные отравляющие вещества. Человеком, который служил при секретном штабе и имел постоянный доступ к вольерам, где содержали дре-сированных животных. Это был человек из военного ведомства… Из медицинского.

— Врач? Звучит страшно! Немецким шпионом оказался врач?

— Медсестра, — сказал Бершадов, и добавил еще более спокойно: — Немецким агентом была женщина.

— Женщина, — задумчиво повторил сидящий за столом человек, — и вы все-таки гарантируете, что вся спецоперация по ликвидации дельфинов будет проведена так, что в ней обвинят немцев? Немецких агентов?

— Я гарантирую это, — подтвердил Бершадов, — особенно если вы передадите найденные мною документы.

— Откуда мне знать, что эти документы подлинные?

— Можете отдать на экспертизу.

— Вы шутите? — у мужчины округлились глаза. И действительно, слова Бершадова прозвучали странно. Людей расстреливали и за меньшее.

— Шучу, — ответил Бершадов без тени улыбки. — Документы подлинные, можете не сомневаться. Чтобы их добыть, мои люди рисковали своей жизнью. Так что никакого обмана нет.

— Ваши люди… Вы никогда не рассказывали об этом. Кто они, ваши люди?

— Вы уверены, что хотите это знать? — В глазах Бершадова появился жесткий блеск, и впервые за все время беседы мужчина смутился, несмотря на то что занимал более высокий пост. Но на лице Бершадова снова было обычное равнодушное выражение.

— Нет, — мужчина отвел глаза в сторону, — думаю, нет. Мне не следует. Я доложу о ваших успехах…

— Не трудитесь, — в глазах Бершадова появилась злая ирония, — мои успехи — это результат. А результат будет сегодня ночью. Вы увидите.

Женский голос разносился над морем из открытого окна дорогого гостиничного номера, которое выходило прямо на водную гладь.

Молодая очень красивая женщина, яркая брюнетка с модной короткой стрижкой сидела на подоконнике, подогнув под себя одну стройную ногу. Другую она опустила до пола и кокетливо покачивала ею, словно дразня. Женщина была полуобнажена. На ней была лишь комбинация из яркого малинового шелка с кружевами. С одного ее плеча свешивалась бретелька, почти обнажая соблазнительно пышную грудь. Эта небрежность в одежде была задумана специально, так как женщина явно не собиралась ничего поправлять.

Дразнила она мужчину лет 50-ти, который развалился на смятой постели, едва прикрыв простыней толстый пивной живот.

Мужчина выглядел старше своих лет. Он был морщинист и плешив. Вместо губ на лице его была уродливая узкая полоска бледной кожи, выражавшая алчность, злобность и скупость. Под тусклыми, водянистыми глазами пролегли фиолетовые круги, рассказывающие ясней любых слов о больных почках и алкоголизме. А обвисшие, как у бульдога, щеки густо покрывала багровая сосудистая сетка. Словом, мужчина был достаточно уродлив и представлял яркий контраст по сравнению с красивой женщиной.

Гостиничный номер был убран с роскошью — шелковые покрывала, зеркала, ковры. На изящном кресле, стоящем рядом с кроватью, лежала сброшенная мужчиной генеральская форма. По знакам отли-чия можно было определить достаточно высокого чина, обладающего большими полномочиями.

Женщина пела. Слова этой песни звучали странно, их его нельзя было отчетливо разобрать, потому что женщина намеренно их коверкала, искажая звучание и произношение. На самом деле это была модная французская песенка, веселый шансон, довольно популярный в Европе.

Было странно и даже страшно слышать эту модную, веселую песенку в такой сомнительной атмосфере, в присутствии советского генерала. Сама песенка была легкомысленной, веселой и жизнерадостной, однако в исполнении женщины она звучала вульгарно.

— Да замолчи ты… — поморщился мужчина, прерывая ее пение резкой репликой. — И так голова болит! А ты воешь так, что еще хуже становится.

Несмотря на то что слова эти прозвучали грубо, женщина не рассердилась. Запрокинув голову, она рассмеялась звонко, вызывающе. Вскочив с подоконника, мигом подлетела к столу, на котором стояли уже засохшие остатки роскошного ужина и бутылки из-под шампанского. Большинство из них были пусты, они валялись на полу, но в некоторых еще оставалось вино.

Женщина налила полный бокал шампанского и выпила его залпом. Затем снова оглушительно рассмеялась и налила второй.

— Что ты ржешь… — снова поморщился генерал, — сказано тебе — голова болит. Найди лучше пирамидону.

Схватив со стола полупустую бутылку, женщина подошла к постели… и вылила выдохшееся вино на простыню. Пустую бутылку отшвырнула в сторону.

— Нет, ну ты точно больная… — лениво, но совершенно без возмущения произнес мужчина.

— За это ты меня и любишь! — вернувшись к столу, женщина залпом выпила третий бокал вина и кинулась на кровать ничком. Шутливо схватилась за толстые щеки мужчины, затрясла, притянула к себе.

— Масик, мася… А ты мне купишь то платьице? Мася, ну точно купишь?

— Куплю, конечно… — поморщился мужчина, — я же сказал!

— А в Москву когда ты поедешь?

— Это что еще за вопросы? Зачем тебе знать?

— А я с тобой поеду?

— Слушай… Я не готов это обсуждать сейчас… Сходи лучше к горничной, возьми для меня пирамидону… — Мужчина резко отстранился от нее.

— Мася, а туфельки? Ты же знаешь, что к платью нужны туфельки! И новая сумочка! Как иначе я на люди выйду? В чем?

— Ну вот… Ну это как-то лучше… — Мужчина расслабился, и было видно, что к такому обращению он привык все 24 часа в сутки, подозрений оно у него не вызывало, — куплю, конечно. Поедем в магазин, и все выберешь. Что сама захочешь. Ты же знаешь.

— Мася! — Женщина уселась на кровати, выгибаясь всем телом, как кошка. — А купаться? Ты же обещал! Мася, ты сам сказал, что я смогу поплавать, как захочу! Ну мася!

— Днем нельзя! Не пустят.

— Как не пустят, ты шутишь? Ты же мне сам говорил, что можешь все!

— Днем нельзя. Ночью. Я сказал — ночью.

— Мася, ну ты же у меня самый важный! Тебя везде пустят! Ну мася!

— Ночью, сказал, — непреклонно и зло отрезал «мася». По его тону женщина поняла, что настаивать больше не стоит.

Легонько отстранившись от него, она моментально сменила тему, защебетав о какой-то ерунде, внимательно наблюдая при этом за лицом мужчины. В распахнутые настежь окна гостиничного номера вливалась жара. Под лучами ослепительного солнца как огромный драгоценный камень сверкало спокойное лазурное море.

Было далеко за полночь, когда автомобиль с военными номерами остановился возле глухих железных ворот с колючей проволокой. Рядом с воротами находился пост часового, а еще чуть поодаль была расположена сторожевая вышка, направленная, однако, не в сторону моря, а наоборот, в сторону дороги, в степь. Все это были признаки военного объекта, и не просто военного, а находящегося под усиленной охраной.

Из машины вышел мужчина в генеральской форме и коротко стриженная брюнетка в ярком платье с крупными цветами. В ушах у женщины были огромные серьги, с кулончиками и блестящими подвесками, которые позвякивали при каждом шаге.

— Да тихо ты! — окрысился генерал. — Нацепила эту дешевую гадость…

— Мася, ты ничего не понимаешь! — женщина надула губы.

Из будки вышел часовой и, проверив документы генерала, вытянулся в струнку. Однако внутрь не пустил.

— Не велено, — бледнея от ужаса, проговорил он.

— Как не велено? Ты пропуск видел? Посещение объекта в любое время дня и ночи!

— Так не велено… Правила изменились, со вчерашнего дня. Специальную комиссию ждем… Инженер-флагман из Одессы должен приехать. Он дал распоряжение.

— Какой инженер-флагман? Ты что, в рангах не понимаешь? Ты мне что несешь, сопляк ты вшивый? Не понял, кто перед тобой? — начал закипать генерал.

— Простите, но… Пропускать не велено…

— Молчать! С кем говоришь, щенок! В расход пойдешь! Я тебя в два счета на мыло отправлю, тварь ты сопливая! Молчать! А ну открывай ворота, немедленно! Я тебе устрою флагмана… — генерал выругался.

Перепуганный солдат бросился выполнять приказ. Автомобиль въехал в ворота и остановился за оградой. Дальше была лестница вниз. Генерал и женщина стали спускаться, весело болтая и посмеиваясь над перепуганным солдатом.

Внизу, с небольшим островком песчаного пляжа, находилась природная бухта, расположенная так, что получился просторный бассейн. Со стороны суши она была ограждена песчаными берегами, а со стороны открытого моря была перекрыта мощными железными воротами, идущими до самого морского дна. Ворота высились как стена, полностью закрывая доступ внутрь бухты. Таким образом вход был заперт, никто из бухты и никто со стороны открытого моря не проник бы в это странное и зловещее место.

— Дельфинчики! Дельфинчики! — женщина по-дурацки захлопала в ладоши, разглядев на блестящей, как антрацит, поверхности воды плавники.

— Можешь поплавать с ними, только недолго, — милостиво разрешил генерал.

— Мася, я тебя обожаю! — женщина быстро чмокнула генерала в щеку и стащила с себя платье, под которым ничего не было. Глаза старого генерала сверкнули похотью.

Затем она разбежалась и прыгнула в воду, сверкнув в свете вышедшей из-за облаков луны вульгарными серьгами.

— Серьги сними! — крикнул вдогонку генерал. Но женщина его не услышала. Нырнув, она ушла глубоко под воду.

Ранние лучи рассвета осветили разгром, царящий внутри роскошного гостиничного номера, окна которого выходили на море. На полу были разбросаны вещи. На столе засыхал ужин, а на полу валялись пустые бутылки из-под шампанского и крымского вина. Несмотря на открытые окна, в номере сильно ощущался прогорклый, мерзкий запах алкоголя. Казалось, даже стены были пропитаны им.

Посередине комнаты стояла женщина. Это была та самая брюнетка, которая плавала с дельфинами в ночном море. В этот раз на ней был почти мужской костюм — брюки защитного цвета и мужская клетчатая рубашка. Женщина внимательно оглядывала всю комнату и особенно постель.

Там, среди смятых простыней, на спине, широко раскинув по сторонам руки, лежал старый генерал. Он был без одежды. Глаза его были широко раскрыты и с туповатым выражением недоумения уставились в потолок. Генерал был мертв.

Женщина достала из сумки тонкий черный футляр и пинцет. Надела перчатки. Открыла футляр, достала пинцетом длинный рыжий волос. Подойдя к постели, аккуратно разложила волос на подушке, лежащей рядом с мертвым генералом. Затем достала маленький флакончик духов. Опрыскала ими наволочку, на которой лежал рыжий волос. В воздухе сразу разлился острый, пряный, чувственный аромат жасмина. Этот запах, такой прекрасный и сладкий, в комнате, где была смерть, оставлял просто жуткое впечатление. Женщина еще раз внимательно оглядела творение своих рук. Затем быстро развернулась и вышла из комнаты, не забыв прихватить духи с собой.

Белое административное здание кубической формы находилось ближе к степной части, далеко от бухты. Только из последнего окна общей комнаты, где устраивали больничную палату, когда в этом существовала необходимость, было видно часть открытого моря, но не бухта, искусственно созданный, закрытый залив, а безграничный горизонт. Впрочем, люди в этой комнате бывали редко, потому что и врач, и молоденькая медсестра находились в приемной. Там стояли столы с папками и проходила основная жизнь медсанчасти.

На работу приходили рано. В этот раз пожилая врач и медсестра столкнулись в дверях, но не успели даже пожелать друг другу доброго утра. Странный звук, вдруг заполнивший пространство, захватил их врасплох.

Над морем разносился плач. В этом странном звуке было столько тоски и печали, что на месте застыли все сотрудники секретного заповедника с дельфинами. Переглянувшись, женщины бросились прочь из комнаты, к бухте. Из сотрудников никто не мог оставаться на своих местах. Песчаный берег заполнился людьми.

— Что это? — молоденькая медсестра с тревогой посмотрела на врача, дрожа всем телом. В этом плаче было что-то настолько жуткое, что испугались и люди постарше.

— Это дельфины. Дельфины имитируют человеческий плач. Там, в открытом море, за оградой… Разве ты не знаешь, что дельфины умеют повторять человеческие звуки?

— Но почему они плачут?

— Смотри… — поджав губы, женщина-врач пропустила девушку вперед, ведь она уже успела увидеть то, что случилось в бухте.

На поверхности в бухте белым брюхом вверх плавали дельфины. Все они были мертвы. Это было жуткое зрелище отчаяния и боли. Девушка закричала. Из глаз ее хлынули слезы.

На берегу не осталось свободного места, столько людей столпилось вокруг. Все это были сотрудники секретной лаборатории. Женщины откровенно плакали, не скрывая своих слез. Мужчины стояли молча, сжав кулаки и сурово поджав губы. Вдалеке, за железными воротами, там, где была свобода и жизнь, звучал плач, перекрывающий все остальные звуки. Свободные дельфины оплакивали своих собратьев, погибших в неволе. Они плакали, как люди.

В конце сентября 1936 года в мировой политике произошло событие, которое полностью перевернуло мир. А также стало причиной просто ужасающих последствий.

29—30 сентября в Мюнхене Адольф Гитлер от лица Германии подписал соглашение с Чемберленом, представлявшим Великобританию, Муссолини из Италии и Даладье из Франции о передаче Германии Судетской области. Польше отходила Тешинская область, Венгрии — ряд районов Южной Словакии. В составе Чехословакии была образована так называемая Карпатская Украинская республика с автономным правительством.

Соглашение предписывало Чехословакии в десятидневный срок передать Германии около четверти своей территории. Чехословакия теряла четверть населения, около половины тяжелой промышленности, мощные укрепления на границе с Германией, новая линия которой теперь вплотную приблизилась к предместьям Праги. Отрицательное отношение правительства Чехословакии к этим требованиям во внимание не принималось. Ее представителей даже не пригласили в зал заседаний. Лига наций бездействовала.

Это совместное принуждение Чехословакии силами агрессивных диктаторских режимов во главе с Германией явилось знаковыми. В обмен на эту подлость Германия подписала с Великобританией и Францией декларации, которые являлись пактами о ненападении.

Мюнхенское соглашение готовилось долгое время. Но в одночасье оно полностью разрушило всю систему коллективной безопасности в Европе. Раньше основу этой безопасности составляли советскофранцузский и советско-чехословацкий договора о взаимопомощи, подписанные в 1935 году.

Советский Союз предпринял действия в защиту Чехословакии. На западных границах были сосредоточены советские войска, проводились различные дипломатические демарши. Однако все это не имело никакого успеха.

Вместе с тем советское руководство исключало принятие крайних военных мер без участия Франции и обращения за помощью самой Чехословакии, которая капитулировала полностью.

Оценивая эти события, виднейший британский историк Лиддел Гарт сделал следующий вывод: «Предложение большевиков об оказании помощи Чехословакии было игнорировано. Более того, СССР демонстративно лишили участия в Мюнхенском совещании, на котором решалась судьба Чехословакии. Это «пренебрежение» может иметь самые фатальные последствия».

Все стороны, подписавшие Мюнхенское соглашение, преследовали разные цели. Для Германии это был промежуточный маневр перед захватом всей Чехословакии, Европы и движения к необъятным просторам СССР.

Италия обретала уверенность в осуществлении при поддержке Германией своих колониальных планов. Англия и Франция рассчитывали ценой территориальных уступок в Европе задобрить нацистскую Германию, ослабить заряд ее воинствующей агрессивности, нацеленный на западные страны, и направить всю нацистскую агрессию на СССР.

В этом, последнем, пункте цели всех участников Мюнхенского соглашения совпадали. Никто не понимал, что эта дорога ведет в бездну.

В начале октября Зина стояла на Пушкинской улице перед домом номер 16. Прошло несколько недель после всех страшных событий. Зина не знала, арестовал ли Бершадов Юну, он больше не давал знать о себе, а Зина не искала с ним встреч.

Осень гнала по Пушкинской желтые листья свежим морским ветром, поторапливавшим замерзших прохожих. Закутавшись потеплее в шарф, Зина вошла в ворота дома. Нашла подъезд, поднялась на второй этаж.

Нажал кнопку звонка. Разбитое дребезжание отозвалось дрожью во всем теле. Зина и сама не понимала, почему решилась позвонить. Что сказала бы она Лоре Барг, открой та ей дверь? А если дверь откроет Юна? Зина не знала. Но какое-то шестое чувство подсказывало ей, что Юны здесь нет.

Дверь напротив открылась, из проема выглянула старуха с бумажными папильотками на голове. Молодящаяся старуха, распространенный одесский вид…

— А вы докуда, мадама? — прошамкала она, не сводя с Зины заинтересованных глаз. — До квартиры посмотреть?

— Да, посмотреть, — Зина мгновенно воспользовалась случаем. — А можно?

— Ну, а за шо и нет? Снимете — оно до всех и лучшее будет! Сколько тут можно стоять пустой.

— Пустая квартира? А давно в ней никто не живет?

— Да уж с месяц будет…

— А кто жил раньше?

— Дамочка одна, та еще профурсетка. И когти подорвала так, как и жила…

— Что это значит? — нахмурилась Зина. Страшное подозрение наполнило ее тревогой: а что, если она просчиталась, и Бершадов умеет видеть сквозь пальцы и время? Если ей, Зине, так и не удалось его обмануть? Если вместе с Юной Бершадов арестовал Лору? Что тогда будет? Ведь если Лора арестована, это значит, что она, Зина, не сумела спасти ее жизнь! Почему ей пришлось стать перед таким мучительным выбором? Как это могло произойти?

Думать об этом было больно по-прежнему. Вот уже месяц Зина не находила себе места. Выходит, она не напрасно пришла сюда.

— Ночью съехали! — хмыкнула старуха. — У дамочки той было до тьмы полюбовников! И вот ночью приехал за ней такой один… Помог снести вниз бебехи… Да и взял ее под ручку, вместе со всеми баулами. А как быстро снесли! Ну просто по системе бикицер! Каблучками прочесала по лестнице — и была такова!

— А горничная с ней уехала? У нее ведь раньше горничная раньше работала.

— Шо, до дамочки знали, или как? Была тут одна, непробетонная.

— Что? — Зина слышала такое выражение впервые.

— Непробетонная. Ну как не прошибешь башку, шо твой бетон. Вечно ходила с надутой мордой. Так пропала ее горничная. Вот как пить дать пропала.

— Откуда вы знаете?

— Так профурсетка эта ходила и досюда тоже ее искала! Говорила — мол, вышла за хлебом, и все, как под конец. Не вернулась. С концами пропала…

Зина задумалась. Это означало, что Бершадов все-таки арестовал Юну. А Лора Барг уехала одна.

— Так до квартиры будешь смотреть, или как?

— Буду, — вздохнула Зина.

Старуха появилась с ключом и впустила ее внутрь. Квартира была абсолютно пуста. Из комнат вынесли даже мебель. Было заметно, что долгое время в ней никто не жил. Лора Барг бежала в необъятные просторы другого мира. Зина не сомневалась, что она не вернется. И это сделала она, Зина. Из-за своей безумной любви отпустила на свободу страшное зло.

Она медленно пошла по пустой улицу, обдумывая одну мысль. Эта мысль преследовала Зину долгое время, а теперь она в ней убедилась полностью.

САМЫЕ СТРАШНЫЕ ОШИБКИ СОВЕРШАЮТСЯ ВО ИМЯ ЛЮБВИ.