Майлз расставлял тарелки по столу. Белый сервиз с голубым орнаментом – витиеватые цветы и затейливые изображения старых китайских деревень, в которых никто из членов его семьи никогда не бывал. Фарфор из Поднебесной, как называл его отец, достался им от бабушки и использовался только по воскресеньям и по праздникам. И хотя было воскресенье, для Майлза сегодняшний день был в то же время и праздником, так как заканчивалось его наказание.

– Впредь, сынок, постарайся сходить в туалет, прежде чем пойти к нему на урок, – сказала мама Майлза. Она открыла окно и принялась размахивать кухонным полотенцем, выветривая дым из духовки. – Иначе, клянусь, если тебя снова отстранят от занятий за нечто подобное, я отправлю в это окошко тебя.

Майлза отстранили от уроков за то, что он хотел писать. Точнее, за то, что он сказал, что хотел писать. После того как учитель истории, мистер Чемберлен, ответил «нет», Майлз начал его упрашивать. И как только мистер Чемберлен снова отказал, Майлз просто ушел. Конечно, в действительности его отстранили от занятий за то, что он без разрешения покинул класс, но суть вот в чем: на деле Майлз вовсе не хотел писать. И нет, по большой нужде ему тоже не хотелось. Майлз должен был кого-то спасти.

По крайней мере, он так думал. По правде говоря, паучье чутье в последнее время стало его подводить. Но Майлз не мог рисковать – не мог игнорировать то, что считал своей обязанностью.

– Иногда я просто не успеваю забежать в туалет перед уроком, мам, – отозвался Майлз.

Он ополоснул вилки и ножи в раковине, а его мать повесила полотенце на ручку духовки. Затем она взяла пару щипцов и вытащила куски куриной грудки из кипящего масла.

– Ага, ты каждую ночь мне это говорил, и что? Писался в кровать чаще любого ребенка.

– Парнишка мог установить мировой рекорд, – добавил отец Майлза с дивана. Он листал пятничный «Дейли Бьюгл». Он всегда покупал только пятничный выпуск. По его словам, если бы он читал газету каждый день, ему пришлось бы целыми днями сидеть дома. Повсюду ужасные твари угрожают цивилизации – и это только статьи о телевизионных реалити-шоу. – Клянусь, Майлз, ты был самым писающимся ребенком в Бруклине. Между прочим, в то время я покупал эту макулатуру каждый день, чтобы вечером было чем застелить твой матрас, – мистер Дэвис закрыл газету, свернул ее пополам и покачал головой. – А потом ты тащил посреди ночи свою обоссанную задницу к нам в спальню, воняя будто двухсотлетний лимонад и гундося, что у тебя произошла неприятность. Неприятность? Вот что, сынок: скажи-ка спасибо своей матери, потому что, будь моя воля, ты лежал бы в мокрой постели до тех пор, пока бы она не высохла.

– Перестань, Джефф, – сказала мать Майлза, выкладывая курицу на сервировочную тарелку.

– Разве я вру, Рио? Ты всегда его защищала.

– Потому что он мой ребенок, – сказала она, промакивая лоснящееся от масла мясо бумажным полотенцем. – Но теперь, Майлз, ты уже взрослый, так что научись высиживать на месте до конца урока.

Майлз уже решил, что это больше для него не проблема. Он будет спокойно сидеть на уроках мистера Чемберлена и не станет обращать внимания на улей в своей голове, даже если пчелы в нем снова примутся жужжать. Паучье чутье всегда срабатывало, когда приближалась опасность или когда кому-то нужна была помощь, но с начала этого учебного года, его предпоследнего года обучения в Бруклинской академии, паучье чутье… свихнулось. Почти как если бы его способности сходили на нет. Он снова и снова сбегал с уроков Чемберлена под предлогом похода в туалет, стремглав мчался по коридору, выходил за дверь, порыв ветра и… ничего. Ни монстров. Ни мутантов. Ни психопатов. Бруклин как Бруклин, только теперь ему приходилось придумывать очередное неуклюжее оправдание, почему он был в туалете так долго.

Быть может, у его супергеройских способностей ограниченный срок годности. Возможно, не стоит нарываться на наказания от предков, сбегать, рискуя, что его выгонят из класса или исключат из школы, если нет гарантий, что он останется Человеком-Пауком к выпускному.

Пчелы продолжали жужжать, пока он заканчивал накрывать стол на четверых. Он прошмыгнул мимо матери, когда она выкладывала рис из горшочка в миску, и высунул голову в открытое окно.

– Не понимаю, зачем высматривать, кто идет, если ты уже и так знаешь, – произнес отец Майлза, моя руки в раковине. Он чмокнул жену в щеку. – Пахнет отлично, дорогая. По правде говоря, пахнет настолько хорошо, что недалекий дружок нашего сына мог учуять запах с другого конца Бруклина.

– Будь помягче. Ты же знаешь, что у него сейчас трудные времена, – сказала мать Майлза.

– У нас у всех сейчас трудные времена – особенно с пятаками, десятками и четвертаками, – отец Майлза потер большим пальцем указательный. – Понимаешь, я люблю паренька, но нам не потянуть еще один рот за этим столом.

Мать Майлза повернулась к мужу, положила руки ему на грудь и вздохнула.

– Любовь проявляется в поступках, папочка, а не в пустых словах.

Она легко поцеловала его в губы.

– Здорово! – удивленный поведением родителей Майлз выглянул на улицу и увидел друга. – Подожди! – На другом конце комнаты парень нажал на кнопку, которая автоматически открывала парадную дверь. Затем он открыл входную, и на лестнице послышались тяжелые шаги.

– Здорово! – бросил Ганке, практически вваливаясь в квартиру. Ганке, плотный корейский мальчик, был лучшим другом Майлза, верным помощником и соседом по комнате в общежитии Бруклинской академии. Он тут же внимательно осмотрел лицо Майлза: левую щеку, правую щеку, а затем прошептал:

– Все хорошо? Я удивлен, что предки тебя не убили, – затем он прошел мимо Майлза, чтобы поприветствовать его родителей. – Здрасьте, миссис Эм, мистер Джефф. Что сегодня на ужин?

– Не знаю, Ганке, но угадай, кто может знать? Твои родители, – сказал отец Майлза.

Миссис Моралес хлопнула мужа по руке.

– А, да я и так знаю, что у них на ужин, мистер Джефф. Я уже поел, – сказал Ганке, пожав плечами.

– Э-э, Ганке, мой руки и садись. Ты же знаешь, мы всегда рады пригласить тебя на ужин, даже если это ужин номер два. Сегодня у нас chicharrön de pollo.

Ганке озадаченно посмотрел на отца Майлза, который уже стоял позади стула во главе стола.

– Жареная курица, – на его лице отразилась смесь раздражения и сочувствия.

– О, замечательно.

– Хотя вряд ли это что-то меняет, – бросил отец Майлза, выдвинул стул и сел.

– Что верно, то верно, мистер Джефф.

Майлз поставил курицу, рис и зелень на стол, а затем сел. Его мама воткнула столовые ложки в рис и миски с зеленью, положила щипцы на тарелку с курицей. После она тоже села.

– Произнеси молитву, Джефф, – сказала миссис Моралес. Майлз, его отец и Ганке резко отдернули уже протянутые к вожделенным тарелкам руки и развели их в стороны, чтобы взяться за рядом сидящего.

– Ага, да, разумеется. Склоните головы, парни, – сказал отец Майлза. – Господь, помоги, пожалуйста, нашему сыну, Майлзу, хорошо вести себя в школе. Потому что иначе эта домашняя еда может стать последней в его жизни. Аминь.

– Аминь, – серьезно повторила мать Майлза.

– Аминь, – произнес Ганке.

Майлз поиграл желваками, бросил взгляд на Ганке. Ганке потянулся за щипцами для курицы.

Воскресные ужины в семье Майлза были традицией. Всю неделю Майлз жил в общежитии Бруклинской академии, а в субботу… что ж, даже родители Майлза понимали, что во всем Бруклине не сыскать шестнадцатилетнего подростка, который хотел бы провести субботний вечер с предками. А вот воскресенье идеально подходило для раннего семейного ужина. Ленивый день для всей семьи. На самом деле, не считая того что мать будила его на раннюю утреннюю литургию, остаток дня Майлз мог бездельничать или смотреть с отцом старые научно-фантастические фильмы и умолять маму приготовить на ужин его любимые пастелес[2].

Однако это воскресенье не было таким уж спокойным – впрочем, как и все выходные в целом. После отстранения от занятий, произошедшего в четверг днем, святой отец Джейми в качестве покаяния велел Майлзу просто прочесть пару молитв и отпустил его с миром. Но «несвятой отец Джефф» сказал «черта с два» и отправил в свою комнату.

Все началось в пятницу, когда отец разбудил Майлза в шесть утра и вывел на крыльцо.

– Что мы здесь делаем, пап? – спросил Майлз. На нем была мятая футболка с надписью «Бруклинская академия», дырявые спортивные штаны и шлепанцы. Вдоль улицы стояли мусорные баки и набитые мешки. Некоторые разодрали бродячие кошки в поисках объедков, некоторые были переворошены бездомными, которые забрались сюда ночью за жестяными банками и стеклянными бутылками, чтобы обменять их на десятки и четвертаки.

Отец не ответил, по крайней мере, сразу. Он просто сидел на верхней ступеньке, держа в руках салфетку и попивая кофе.

– Итак… тебя отстранили от занятий, – пауза, глоток. – Почему? Что именно произошло? – в его голосе слышались стальные нотки.

– Ну, э-э-э, просто… в моей голове… то есть у меня возникло… чувство, – пробормотал Майлз. Отец знал его секрет и уже довольно долго скрывал его от жены. Но все-таки отец оставался… отцом. И не Человека-Паука, а Майлза Моралеса. Он всегда четко давал это понять.

– То есть речь о том, что ты опять должен был кого-то спасти, да? Ага, что ж, позволь задать тебе один вопрос, супергерой… – он сделал еще один глоток из кружки. – Кто спасет тебя?

Майлз сидел молча, пытаясь подобрать ответ, который удовлетворил бы старика, и в то же время молясь про себя, чтобы тот сменил тему разговора.

Солнце только начало всходить, золотая полоска света пробежала по красным кирпичикам домов, когда случилось чудо в виде с грохотом подъехавших мусоровозов. «Спасен», – подумал Майлз, когда они с отцом переключили внимание, наблюдая, как мусорщики медленно движутся вниз по улице – один едет, двое идут рядом с грузовиком, забрасывают мешки, вытряхивают мусорные контейнеры и бросают их обратно на тротуар. Одноразовые вилки, куриные косточки, втулки туалетной бумаги и другие отходы, которые выпали сквозь дырки в мешках, остались разбросанными по тротуару. Прошло десять минут, а Майлз до сих пор не мог понять, что он и его старик здесь делают – пока мусоровоз не уехал с их улицы.

– Знаешь, поговорим об этом позже. А пока, сынок, почему бы тебе не прибраться?

– Что ты имеешь в виду?

Отец Майлза встал, потянулся и сделал еще один глоток из кружки. Он махнул рукой в сторону тротуара.

– Видишь все эти мусорные баки? Побудь добрым супергероем и поставь их туда, где они должны быть. Помощь соседям – самый что ни на есть геройский поступок, верно?

Майлз вздохнул.

– Ах да, – продолжил отец, – и подбери все те отходы, что оставили наши замечательные мусорщики.

– Чем? – с отвращением спросил Майлз. Жаль, у него не было с собой вэб-шутеров, тогда ему бы не пришлось прикасаться или вообще близко подходить к пластиковым пакетам с собачьими какашками и рыбьими кишками. Правда, вряд ли бы он мог стрелять паутиной в пижаме.

– Придумай, сын.

И это было только началом его наказания. После ему пришлось убираться в доме, тащить кучу белья в прачечную и обратно, а также самому готовить себе ужин, который в итоге свелся к лапше быстрого приготовления с острым соусом и тостом. В субботу отец водил его по всей улице, стучался к соседям и спрашивал, не нужна ли им помощь. В итоге Майлзу пришлось вытаскивать старый матрас из подвала миссис Шайн, где раньше жил ее сын-наркоман Сайрус, вешать картины в доме мистера Фрэнки и выгуливать всех соседских собак. А это означало, что за ними нужно было убирать какашки. Гору какашек.

Снова и снова он совершал соседские «подвиги». Одно задание за другим. Одна работа за другой. Один пакет заварной лапши за другим.

Сегодня, во время воскресного ужина, Майлз содрогнулся от этих воспоминаний и потянулся за второй порцией риса и еще одним куском курицы. Впервые за долгое время он ел больше Ганке и отца. И дело было не только в отменном вкусе маминой стряпни, но и в сладком предвкушении конца его наказания, его мучений.

Однако тут отец Майлза решил разбавить ужин текущими событиями.

– Я тут прочитал в газете, что кто-то избивает школьников и отбирает у них кроссовки, – сказал он первое, что пришло в голову. Затем он засунул в рот пучок зелени, прожевал, проглотил. – Я с тобой говорю, Ганке.

– Со мной?

– Ага.

– Ну, у меня пока не возникало проблем. Я дошел от станции до вас как обычно, никто ко мне не лез, – сказал Ганке.

Отец Майлза наклонился и заглянул под стол, чтобы оценить кроссовки Ганке.

– Нет, я просто подумал, может, именно ты их воруешь.

– Ну конечно! – воскликнула мать Майлза, вставая из-за стола. Она поставила тарелку в раковину и бросила через плечо: – Ты же знаешь, Ганке и мухи не обидит. Так же как и Майлз.

Ганке и мистер Моралес бросили взгляды на Майлза. Отец состроил забавную рожу, но в этот момент мама обернулась.

– Джефф! – раздраженно выпалила она, заметив его гримасу. – Мне иногда кажется, что у меня два ребенка. Кстати, вот именно за это ты и будешь мыть посуду.

– Не, не буду, – сказал он словно непослушное дитя. Он усмехнулся и положил вилку на тарелку. – Твой малыш Майлз этим займется. Считай это наказанием на десерт. Вишенкой на торте. – Ганке показал Майлзу язык, и тот одарил его ледяным взглядом. – Хотя, сынок, мы можем поторговаться, если хочешь. Я помою посуду, а ты оплатишь все эти счета, – добавил он, указав на стопку перевязанных резинкой конвертов, лежавших на кофейном столике.

– Я знаю, – простонал Майлз. Он понял, что за этим последует.

– Как я всегда говорю: любишь есть, люби и посуду мыть, – добавил отец Майлза. – А еще ты вынесешь мусор.

Майлз натянул маску на лоб, сдвинул на глаза. На долю секунды все погрузилось в темноту. Затем он поправил вырезы для глаз, чтобы лучше видеть, и продолжил опускать маску на нос, рот, подбородок. Он посмотрелся в зеркало. Человек-Паук. Потом он снова задрал маску наверх, секунда темноты. Он проделывал это – надевал и снимал маску – несколько минут. Отец Майлза не раз рассказывал ему, как в юности, прежде чем отправиться на ограбление, они с дядей Аароном брали мамины черные чулки, натягивали их на головы, отрезали лишнюю длину и завязывали их на узел. Он говорил, это было не очень удобно, нужно было несколько секунд, чтобы привыкнуть к тому, что твоя голова словно в каком-то коконе.

– Хотя из Аарона бабочки так и не получилось, – говорил он. – Он стал кем-то другим.

Ты так похож на меня.

Дядя Аарон жил в районе Барух, в паре домов от «Пиццы Рэя». Район Барух – огромный жилой массив, растянутый вдоль магистрали ФДР. Прямо на Ист-Ривер. Если бы в пятнадцати кирпичных многоэтажках не жило более пяти тысяч человек, район можно было бы считать элитным. Все-таки недвижимость в прибрежной зоне. Майлз всегда встречался с дядей Аароном в магазинчике на углу Хаустон-стрит и Барух-Плейс, где Аарон покупал виноградную содовую. Затем, перед тем как пойти обратно в квартиру дяди Аарона через чащу небоскребов, они шли и покупали целую пиццу. Вместе, потому что по таким районам нельзя ходить в одиночку, особенно если ты там не живешь.

Если бы родители Майлза знали, что он проводил время вместе с дядей Аароном, то они бы наказали сына до конца жизни. И даже в сорок лет, когда у него появились бы свои дети, ему все равно нельзя было бы выходить из дома. Поэтому Майлз говорил родителям, что он встречается с друзьями в «Пицце Рэя». Технически… это было правдой, несмотря на то, что в Нью-Йорке были сотни таких пиццерий и его «другом» на самом деле был дядя. Кроме того, Майлз всегда выходил из квартиры дяди Аарона, когда ему нужно было позвонить родителям, чтобы отметиться. Тогда ему не приходилось врать. Он этого не умел и не любил.

В квартире дяди Аарона – номер 4D – не было ничего кроме матраса, пары складных стульев, шаткой подставки под телевизор и самого телевизора, а также маленького кофейного столика с парой упаковок женских колготок. Также на столе всегда лежали разные коробки с обувью сорокового размера. Майлз знал, что она слишком мала для его дяди, и ненавидел тот факт, что она также мала и для него. Скорее всего, просто товар, который Аарон собирался толкнуть на районе. Свалились с грузовика.

Все остальное, вроде вещей Аарона, было упаковано в мусорные мешки и свалено вдоль стен. Он въехал сюда уже давно – точнее говоря, Аарон жил в этой квартире, сколько Майлз его знал, – но, казалось, готовился вот-вот переехать.

Пока Майлз и дядя Аарон ели, усевшись на складные стулья, а пустая коробка из-под пиццы мирно лежала на свободном краю стола, они разговаривали о семье, школе и о девчонках. Ну, точнее, дядя Аарон говорил о девчонках, но он делал это так, что Майлзу казалось, будто они разговаривали о девчонках, хотя Майлзу нечего было о них сказать, кроме как «мне нечего о них сказать». Единственное, о чем дядя Аарон никогда – НИКОГДА – не говорил с Майлзом, так это о своем «бизнесе». Он никогда не рассказывал ему о банках и магазинах, которые грабил. Никогда не рассказывал, как крался по Уолл-стрит, словно нью-йоркский призрак, в надежде поймать ничего не подозревающего упакованного брокера, задержавшегося на работе допоздна. И, разумеется, он ничего не сказал Майлзу о своей крупнейшей афере. Той, что он провернул сегодня днем, прямо перед приходом Майлза. Той, что изменит жизнь Майлза и разрушит их дружбу. «ОЗБОРН Индастриз». Родина самых передовых инноваций в области обороны, медико-биологических и химических технологий. И пауков. Генетически измененных, химически улучшенных пауков.

Это случилось за сорок пять минут до того, как Майлз должен был уйти, чтобы позвонить домой. По телику шли дневные ток-шоу. Вы готовы увидеть ее новый образ? Джина, выходи! На полу, рядом со стулом Майлза, лежала большая спортивная сумка, набитая деньгами и электроникой, которую Аарон надеялся продать на черном рынке. Из этой сумки и выполз паук, взобрался по ножке стула и укусил Майлза прямо в тыльную сторону ладони, отчего будто волна электрического тока пробежала до кончиков пальцев.

– Ой! – вскрикнул Майлз и стряхнул паука на пол. Дядя Аарон вскочил и прихлопнул незваного гостя.

– Прости, приятель, – сказал он без капли смущения в голосе. Он размазал паука по деревянному полу, как жвачку по тротуару, а затем наклонился, чтобы разглядеть его кишки. Кишки, которые светились. – Но ты ведь сам понимаешь, Барух – это тебе не особняк.

В дверь ванной постучали.

Майлз тут же замаскировался под темно-розовую плитку на стене.

– Майлз? Ты скоро? – крикнула его мама.

После того как он вынес мусор и прослушал лекцию на тему «Твой дядя был такой-сякой», он оставил родителей и Ганке в гостиной. Отец открывал почту, – по большей части счета, – полученную еще вчера. Мать пролистывала каналы в поисках «Лайфтайма»[3]. А Ганке, набив пузо курицей и рисом, сидел на диване и ждал Майлза, чтобы вместе отправиться в Бруклинскую академию. Майлз потряс головой и сбросил с себя камуфляж – он был слишком напряжен.

– Э-э, нет! – крикнул Майлз. – Выйду через секунду. Сейчас только… э-э-э, причешусь.

Он знал, что мать не поверила. Впервые в жизни ему стало спокойно от мысли, что она, скорее всего, подумала, будто он… расслаблялся. Майлз стянул маску и попытался рукой пригладить волосы.

– Рио! – крикнул отец. – Иди сюда, посмотри!

– Поторопись, Майлз. Я не хочу, чтобы вы ехали слишком поздно. Ты ведь слышал, что твой отец говорил об этих хулиганах, которые грабят школьников, – мать отошла от двери в ванную, бросив мужу по пути: «Ну, что там еще?».

Майлз прислушался к удаляющимся шагам матери, а затем стремительно прокрался по коридору в свою спальню. Он запихнул маску в рюкзак и схватил со стола расческу, чтобы поддержать свою историю о причесывании в ванной.

– Ну все, я готов, – сказал Майлз, входя в гостиную с таким видом, будто он не проторчал в ванной целую вечность. Причесаться, причесаться, причесаться. Челку прямо, слева, справа, затылок. Именно в таком порядке. Мама стояла возле дивана и читала какое-то письмо, которое тут же прижала к груди, как только Майлз вошел в комнату. Майлз догадался, что это был очередной счет – они постоянно приходят. Однако, если бы он спросил, это вызвало бы еще одну лекцию о том, как важно, чтобы он хорошо учился в школе. А после трех дней наказания он не вынес бы новой нотации.

– Расческой тут не поможешь, сынок, – сказал отец и похлопал мать Майлза по ноге, чтобы вывести ее из транса. – Рио!

Все еще озадаченная, она свернула письмо, запихнула обратно в конверт и передала его отцу Майлза.

– Э-э, извини, – сказала она и подошла к Майлзу. Она провела рукой по его волосам. – Тебе пора постричься, дорогой.

– В следующие выходные, как приедешь, пойдем в парикмахерскую. Не могу допустить, чтобы ты начал лаять, – подколол его отец.

Майлз продолжил причесываться, не обращая внимания на родителей.

– Готов? – спросил он Ганке. Тот уже встал с дивана и перебросил рюкзак через плечо, на его лице появилась глуповатая улыбка. Ганке всегда любил такие моменты с Майлзом и его семьей. Больше простора для шуток.

– Ага. До свидания, миссис Эм, – Ганке обнял ее.

– Пока, Ганке. Присмотри за ним, пожалуйста.

– Я пытаюсь, но парнишка чокнутый.

– Пошел ты, – сказал Майлз, обнял мать и поцеловал ее в щеку.

– Мистер Джефф, – Ганке протянул руку. Отец Майлза крепко пожал ее. Лицо Ганке перекосилось в болезненной гримасе.

– В следующее воскресенье у нас вегетарианский ужин. Ты за?

– Как всегда! – откликнулся Ганке.

Отец Майлза посмотрел на жену и покачал головой.

– Я пытался, дорогая. Но не сработало, – он засмеялся.

– Ладно, ладно, мальчики, будьте осторожнее, пожалуйста. Ганке, передавай маме привет от меня. Майлз, позвони нам, как доедете.

– Конечно, – он засунул расческу в сумку.

– Только не забудь, милый.

– Не забуду.

– Мне жаль.

Молчание.

– Серьезно, Майлз. Мне правда очень жаль.

В ответ снова тишина.

– По крайней мере, ты вернул свой рюкзак. И деньги мы тоже забрали. Это ведь хорошо, правда?

Майлз и Ганке ехали в вагоне метро, наконец направляясь в школу. Майлз отключил телефон. Он знал, что родители будут звонить и что ему придется соврать – телефон был вне зоны доступа – поэтому нужно было убедиться, что все звонки будут переадресованы на голосовую почту.

– А самое забавное: я не думаю, что эти кроссовки столько стоят, – Ганке пересчитал деньги, разделил поровну и отдал Майлзу его долю.

Майлз сидел рядом с ним, держа рюкзак в руках. Колено болело. Руки все в синяках. Паучий укус, как всегда, чесался. Он все время смотрел прямо перед собой, не отрывая взгляд от слогана метро: ЕСЛИ ЧТО-ТО УВИДИТЕ – НЕМЕДЛЕННО СООБЩИТЕ НАМ ОБ ЭТОМ. Он не хотел ни смотреть на Ганке, ни даже говорить с ним. Он был слишком зол. По большей части зол на самого себя.

Двери распахнулись, и в вагон вошли четверо ребят. Трое определенно учились в старших классах. А один – в начальных. Ему вряд ли было больше девяти.

– Добрый вечер, дамы и господа, – объявил самый младший. – Знаете, который сейчас час? Время представления!

– ВРЕМЯ ПРЕДСТАВЛЕНИЯ! – крикнули остальные. Затем они начали танцевать: отстукивать ритмы, покачиваться, хлопать, браться за руки – в общем, привлекать к себе внимание. Они цеплялись за поручни, откидывались назад, вперед, стараясь при этом не заехать другим пассажирам в лицо. Майлз на них даже не смотрел. Большинство людей не смотрело. Зато сразу можно было выявить туристов, которые завороженно глядели на представление ребят, словно они были в цирке. Но когда ты живешь здесь, ты уже знаешь все их трюки, шутки и то, как талантливый и очаровательный малец так и приманивает к себе деньги из карманов зевак. Когда ты поздно вечером едешь в метро, когда ты раздражен, а костяшки пальцев разбиты, тебе явно не до представлений.

Ганке легонько толкнул Майлза локтем, пока ребята хлопали под разливавшуюся из переносного магнитофона музыку. Майлз смотрел прямо перед собой. ЕСЛИ ЧТО-ТО УВИДИТЕ – НЕМЕДЛЕННО СООБЩИТЕ НАМ ОБ ЭТОМ.

– Спасибо вам, дамы и господа, – повторял младший, снуя туда-сюда по вагону со шляпой в руках и собирая деньги. Когда он дошел до конца вагона, где Ганке и Майлз расположились на тесном двухместном сидении, Ганке взял один из заполученных ими на баскетбольной площадке долларов и положил его в шляпу. Майлз потянулся и забрал из руки Ганке остатки денег.

– Дружище… – позвал он. Малец обернулся, и Майлз поднял в воздух полную руку денег. Лицо паренька озарилось, и он направился обратно.

– Что ты… – начал Ганке, но не смог закончить. – Майлз… не надо… – Майлз положил свою половину и остатки доли Ганке в шляпу. – Майлз!

Затем, будто ничего не произошло, Майлз снова сел прямо и уставился перед собой. ЕСЛИ ЧТО-ТО УВИДИТЕ – НЕМЕДЛЕННО СООБЩИТЕ НАМ ОБ ЭТОМ.

– Э-э-э… здрасьте, миссис Эм. Это Ганке… Да… да, я знаю, просто понимаете… Майлз, он… он в туалете. Да… он… Думаю, это все из-за курицы. Ему не очень хорошо.

– Поезд. Скажи ей про поезд, – прошептал Майлз с другого конца комнаты.

– Ага, поэтому вам звоню я, а не Майлз, чтобы сказать, что поезд задержался. Похоже, кто-то прыгнул на рельсы или еще что… ага… а Майлзу всю дорогу хотелось в туалет, так что когда мы наконец приехали… Клянусь, миссис Эм, никогда не видел, чтобы кто-то так быстро бегал, – Ганке закрыл рот рукой, пытаясь подавить смешок. – Но мы благополучно добрались. И да… он тоже благополучно добрался. Ага. Хорошо, я скажу, чтобы он вам перезвонил, как выйдет. Ладно, до свидания, – Ганке коснулся экрана телефона, чтобы сбросить звонок. – Бум. Учись, пока я жив, – он сказал это в мобильник, поднеся его ко рту, словно микрофон.

– Спасибо, – Майлз щелкнул костяшками, медленно сжимая пальцами воздух.

– Хоть чем-то я смог помочь.

– Расслабься, чувак.

– Эй, я знаю, что ситуация на площадке немного вышла из-под контроля, но можешь ты наконец признать, что было весело? – Ганке встал, снял через голову рубашку, а затем стянул надетую под нее огромных размеров майку. Майлз не поддался. Даже не улыбнулся. – Серьезно? Хочешь сказать, тебе не понравилось? Даже то, как ты вколотил последний данк, так что стекло полопалось? Майлз Моралес, которого все в школе знают как ботаника, не подозревая, что у ботаника весьма четкие удары… ну, чаще всего… Тебе не понравилось быть мужиком? Серьезно?

Майлз сел на кровать, почесывая тыльную сторону ладони. Он скинул кроссовки и сцепил вместе большие пальцы ног. Ганке выжидающе смотрел на него. Он ждал… ждал… и ждал… пока наконец лицо Майлза не растянулось в улыбке.

– Я знал! – Ганке повеселел, увидев улыбку Майлза.

– Расслабься. Ты так говоришь, как будто мы не в баскетбол с головорезами играли, а сходили в парк развлечений. Для тебя, конечно, может, все так и выглядело, но делать всю грязную работу пришлось мне. Не говоря уже о том, что у меня чуть не украли сумку и мне пришлось драться. Это совсем не весело.

– Ну, ладно, насчет сумки и драки согласен. Но остальное – шикарно.

– Ганке, остальное…

– Шикарно.

– Чувак, серьезно. Это было…

– Шикарно!

– Ладно, хорошо, – Майлз вздохнул. – Это было шикарно. Это было, мать его, шикарно.

Ганке разразился смехом.

– Теперь, когда мы с этим разобрались, нужно закрыть еще один пункт повестки дня: я должен узнать, кто такой Брюс Брюс, – сказал он, доставая из сумки ноутбук.

– Что ж, а я, пожалуй, схожу в душ. Смою с себя Бенджи и Медведя.

Майлз обошел Ганке и направился к шкафу, где у него лежала сумка с туалетными принадлежностями. Их с Ганке комната была маленькой, можно сказать, крошечной, лишь слегка больше комнаты Майлза в доме его родителей. По бокам стояли две одинаковые кровати, перед кроватями – по письменному столу, вдоль задней стенки расположился шкаф (с дополнительным крючком для сумки Майлза), а напротив него – плакат Рианны, который висел над маленьким столиком с телевизором. Под столом была путаница проводов и валялись консоли для видеоигр. Старые: «Нинтендо», «Сега». «Атари», которую они не могли заставить работать. На всех джойстиках максимум по четыре кнопки. Изначально эти консоли принадлежали отцам Майлза и Ганке, но потом перешли к их странным детям, которые питали страсть к восьми- и шестнадцатибитным играм. Веселым играм, которые не вызывали негативных эмоций. Никаких шутеров, никаких монстров – ничего того, что и так было для Майлза частью реальности.

Играм нужен был отдельный шкаф.

Душевые были не лучше комнат. Все на их этаже делили одну большую уборную с туалетами на одной стороне, раковинами в середине и душевыми кабинками на другой стороне. Крошечные кабинки со склизкими стенками. К счастью, когда Майлз пришел в уборную, там никого не было. Они приехали поздно, так что большинство ребят – по крайней мере, те, кто действительно ходил в душ, – уже успели уйти. Майлз поставил свою сумку на одну из раковин. Посмотрелся в зеркало. На лице не было отметин – это главное, что беспокоило его. Он знал, что нужно было быть осторожным, дабы не оставить следов драки. У него слегка опухло колено, но это не страшно.

Однако когда парень выдавил зубную пасту на щетку и сунул ее в рот, он не мог перестать думать о том, что те четверо о нем сказали и почему так сильно хотели избить их с Ганке. Те стритболисты считали, что Майлз и Ганке облапошили их. Жух-жух-жух, он продолжал чистить зубы. И… это было правдой. Он понимал, что мог делать вещи, которых они не умели. Он заведомо не мог проиграть пари. У него было преимущество. Жух-жух-жух. Воспользовавшись этим преимуществом, он победил их. И это было неправильно. Они имели полное право разозлиться. Все злятся на врунов, особенно если обманывают их самих. И Майлз знал, что умение мошенничать было у него в крови. Ты так похож на меня.

«Бр-р», – подумал он, обливая лицо водой. Плевать. Он включил воду в душевой. Его тапочки скользили по полу от недельного слоя мыльной пены. Чьи-то волосы забивали слив, склизкие от валявшегося внизу обмылка. «Хотя это было забавно», – подумал Майлз. Даже эта часть. Вот почему… ладно, черт с ним.

Когда Майлз вернулся в комнату, Ганке сидел за своим письменным столом и листал школьную тетрадь. Изображение на экране ноутбука застыло на фрагменте комедийного сериала из девяностых. Майлз надел шорты, сел обратно на кровать и принялся массировать колено.

– Что я пропустил? – спросил он, указывая на тетрадь Ганке.

– Пока был в душе? Я танцевал брейк-данс, – пошутил Ганке. – Время представления! – он повертелся на месте.

– Ну же, чувак, я не могу пойти завтра на уроки, ничего не зная.

– Хорошо, хорошо, – Ганке развернул стул. – Вот твой инструктаж. Кстати, в такие моменты я чувствую себя твоим верным соратником. Или напарником, – Ганке покачал головой. – Ладно, за те два дня, что тебя не было… – Ганке на секунду задумался. – Единственная новость – мистер Чемберлен сошел с ума.

– Э-э, окей.

Они недавно начали изучать раздел учебника, посвященный Гражданской войне. Все знали, что это была любимая тема мистера Чемберлена, потому что он говорил об этом весь месяц с начала учебного года.

– В смысле, я знаю, это для тебя не новость, но он типа… совсем чокнулся. Он все говорит о том, что Гражданская война – это такое прекрасное и романтичное событие. Он рассказывает о ней как о любимой видеоигре. Но самое странное было в пятницу, когда он начал рассказывать, ну знаешь, о суровых фактах: о рабстве, о том, как конфедераты не хотели от него отказываться, и все в таком духе. Он сказал якобы, что, если посмотреть с другой стороны, рабство было для страны полезным.

– Подожди, это он так сказал? – спросил Майлз, вытащив из-под кровати один из веб-шутеров.

– Ну, это если в общем. Ты же знаешь Чемберлена. Он любит разглагольствовать и нести чушь, будто от этого он умнее выглядит, но это то, что я уловил. – Майлз выстрелил из шутера в телевизор – комок паутины включил его. Ганке покачал головой. – Лентяй.

– Что? Я утомился, пока спасал твою задницу, – пошутил Майлз и выстрелил паутиной в Ганке, словно серпантином. – Окей, ладно, Чемберлен съехал с катушек, бла-бла-бла. Что-нибудь еще?

– Ну-у, в общем, да. Сейчас, – Ганке попытался отклеить паутину от руки, но в конце концов сдался и взял ноутбук.

– И что там?

Ганке откашлялся, а затем притворно откашлялся еще раз.

– Кхе-кхе, – драматично изрек он, прежде чем наклониться и выключить телевизор.

Ганке посмотрел на Майлза, кивнул. Майлз посмотрел в ответ, прищурив один глаз, словно обдумывая то, что Ганке только что прочитал.

– Что это еще такое, Ганке?

– Тебе понравилось?

– Э-э-э… что это еще такое, Ганке? – повторил Майлз.

– Это то, что мы проходили на уроках мисс Блауфусс, пока ты был отстранен от занятий. Тебе понравилось, верно? – Ганке уверенно кивнул, глядя на ничего не выражающее лицо Майлза. – Это сиджо. Такой жанр корейской поэзии, – Ганке восторженно захлопнул ноутбук. – Это поэзия моего народа! Она у меня в крови, поэтому у меня так хорошо получается!

Майлз ждал, пока на лице Ганке появится привычная ухмылка, но ее не было. Майлз снова выстрелил в телевизор паутиной, чтобы включить его. Ганке опять наклонился и выключил. – И я назвал свое творение «Майлз Моралес – Человек-Паук», – на его лице наконец появилась улыбка.

– Уже нет, – сказал Майлз, откинувшись на кровати. Стоило ему это произнести, как у него с плеч словно упал тяжелый груз. Огромное облегчение.

– Что?

– С этим покончено, – сказал Майлз. – Все равно силы меня подводят, да и, честно говоря, быть Человеком-Пауком дорого мне обходится.

– Ты хочешь, чтобы тебе за это платили? То есть ты все-таки понимаешь, что мы – ну, точнее, ты – только что сделали.

– Я не об этом. Я не хочу быть супергероем на час или что-то в этом роде. Слушай, ты ведь знаешь, как за последние несколько лет я перестал быть… даже не знаю, как сказать.

– Я скажу. Перестал быть хулиганом? Лучше перестань быть сосунком Мини-Марио. Теперь ты большой Марио. Марио с грибом и звездой неуязвимости[10].

Майлз снова сел.

– Слушай, я не боюсь никого так, как своих родителей. Не в том смысле, что они со мной что-то сделают, нет. А из-за того, кто мы… откуда мы… – Майлз не мог подобрать слов. – Посмотри на моего отца. Он не учился в колледже. Даже школу не смог окончить. Мама школу окончила, но ей не хватило денег на колледж. Посмотри на моих соседей. Сайрус Шайн, где бы он теперь ни был. Жирный Тони, который большую часть времени проводит в ожидании подачек, сидя на крыльце и доставая своими бреднями каждого прохожего. Френчи в конце улице, которая работает за углом в долларовом магазинчике. Она хорошая, но ее сынок Мартелл идеально вписывается в нашу лигу. А Ник, который живет через дорогу? Пошел в армию, потом на войну. Сражался за родину, а как вернулся… Иногда я вижу, как он отдергивает занавеску, выглядывает на улицу, и на этом все, – Майлз встал с кровати и взял рюкзак. – Знаешь, как меня называют каждый раз, когда я прихожу в парикмахерскую? Малыш Эйнштейн, Умный Арти, и все в таком духе. Они улыбаются и делают мне скидки на стрижку. Конечно, они спрашивают о девчонках, но еще они интересуются моими оценками. Дядя делал то же самое, – он расстегнул рюкзак и вытащил костюм, черный с блестящими красными переплетениями. – Для тебя это, возможно, звучит глупо. Не знаю.

Ганке чуть наклонился вперед.

– Хорошо, Майлз, но тебе не кажется, что ты немного драматизируешь? У тебя проблемы только с одним предметом. С одним.

– Позволь задать тебе вопрос, Ганке, – Майлз скомкал свой костюм. – Ты попал сюда, выиграв в лотерею?

– Нет.

– Ты получаешь стипендию?

– Нет, – повторил Ганке, снова откинувшись на стуле и скрестив руки на груди.

– А если что-нибудь случится и тебя выгонят, у тебя есть запасной план? Есть какие-то другие варианты?

– Майлз!

– Я просто спрашиваю, – Ганке поколебался, затем кивнул. – Именно. Ты и я, мы во многом похожи. Но только не в этом, – он открыл шкаф позади кровати, бросил сумку в угол и снова захлопнул его. – Чтобы быть супергероем, нужно, чтобы твоя жизнь была распланирована. Нельзя спасать мир, когда даже в твоем районе не все гладко. Я просто стараюсь быть реалистом.

Майлз снова откинулся на кровати. Он уже все решил. С него хватит. С завтрашнего дня он начнет делать то, что давно должен был сделать. Пора перестроиться.

Но пока, за остаток вечера, он собирался просмотреть столько программ «Американского воина-ниндзя»[11], сколько сможет. Он снова выстрелил паутиной в телевизор, включая его в третий раз, а Ганке развернулся к столу и принялся что-то печатать на ноутбуке. Закончив, он отодвинулся в сторону. Текст был напечатан таким мелким шрифтом, что нормальный человек не смог бы прочитать его через всю комнату. Но Майлз мог.

И хотя Майлз мог отчетливо разобрать текст на странице, он также знал, что Ганке не мог понять, каково ему. Поэтому Майлз покачал головой и снова уставился в телевизор, где очередной человек прыгал через препятствие, чтобы доказать – в чем не было никакого смысла, – что он слегка ненормальнее обычного.

Майлз уже бывал в этом месте. Он знал его так же хорошо, как свой дом. Но это был далеко не его дом. Колонны размером с деревья из фантастического леса. Белый камень. Мрамор. Огромная деревянная дверь с медным кольцом посередине. Вход в замок. Фонтан перед лестницей. Грязновато-белые занавески на окнах, отдернутые и подвязанные. Внутри кожаные диваны, словно гигантские троны, дубовые столы, выложенный плиткой пол, почти как в Бруклинской академии, только не такой грязный. На стенах портреты пожилых белых людей. Из-за темных картин дом казался мрачным. Хрустальная люстра. Напольные часы. Клеймо и кошка-девятихвостка в качестве украшения. Знакомый запах. Запах битвы или еще чего похуже.

Влево, влево, уклонился от удара. Хук левой, снова уклонился от удара. Чистый апперкот правой прямо в подбородок Майлза. Он прикусил язык. Рот наполнился металлическим вкусом крови. Прежде чем он успел оправиться, нога прилетела в грудь, откинув его назад так, что подросток ударился спиной о массивную входную дверь. Очередная стремительная атака. Град ударов. Майлз постарался отразить как можно больше, а затем схватил лампу со стоявшего рядом столика – выполненную из красного, зеленого и сиреневого стекла – и разбил ее о голову… кого? Лицо человека, с которым он дрался, было словно размыто. Как будто между ними был невидимый толстый слой пластика, искажающий изображение. Лампа разлетелась вдребезги взрывом ярких осколков. Человек, с которым сражался Майлз, упал, и Майлз выстрелил паутиной, чтобы тот не смог подняться, но противник уклонился и снова вскочил на ноги, из его запястья тоже вылетела белая шелковистая веревка. Что? Как? Майлз присел, а затем атаковал – метающего паутину? – противника, отбросив его на старый шкафчик, полный хрустальных безделушек. С размытого лица закапала кровь прямо на выложенный мозаикой пол. Майлз снова ударил. Соперник ударил его в ответ, затем еще несколько раз, пока Майлз наконец снова не выпустил паутину, предвидя следующий шаг врага. Как он и ожидал, расплывчатая фигура уклонилась, и паутина прицепилась к старому деревянному шкафу – это было частью плана. Майлз обвил паутину вокруг запястья и сильно потянул, роняя шкаф. Комнату заполнила какофония бьющихся стекляшек. Враг быстро обернулся, чтобы удержать шкаф и не попасть под него. Майлз тут же выстрелил свободной рукой, паутина обвилась вокруг размытых ног противника. Отвлечь и победить.

– Все кончено, – сказал Майлз, глядя, как мужчина пытается освободиться. Майлз выпустил, как казалось, бесконечный поток паутины, пока враг не оказался закутан в своего рода белый спальный мешок. Он ничего не ответил, только покрутил головой. Майлз склонился над ним и поднес руки к расплывчатому лицу. В тот же миг, как будто руки Майлза прогнали тучи от солнца, лицо мужчины стало четким.

– Дядя Аарон?

– Майлз, – протянул Аарон.

Прежде чем Майлз успел сказать хоть слово, щеки Аарона впали, от носа осталась только тонкая полоска кожи и хрящ. Борода стала длинной и седой. На лице появились ожоги, а через секунду оно начало морщиться и лопаться, как сухая глина.

Майлз отпрыгнул, не понимая, что его дядя там делал и в кого превращался. А точнее, во что он превращался.

– Майлз, – прошептал Аарон, а затем чуть громче добавил: – Майлз!

Майлз ничего не ответил, лишь отвел глаза в сторону и зажмурился. Затем открыл их и снова повернулся к дяде; через слегка приоткрытый рот Аарона теперь было видно гнилые зубы.

– Майлз, – позвал дядя снова. Его голос загустел, как будто имя Майлза застряло в его горле комком грязи. Майлз наклонился. На лице Аарона мелькнула хитрая улыбка, он вырвал свои теперь костлявые руки из паутины и вцепился Майлзу в горло, сжав его изо всех сил. – МАЙЛЗ!

Нечем дышать.

Чувство падения.

Майлз рухнул на свою односпальную кровать.

– МАЙЛЗ! – воскликнул Ганке. Он стоял перед кроватью друга в спортивных штанах и футболке с зеленым принтом I like to move it, move it![12]

– А? Что?.. Что такое? – Майлз закрыл лицо руками. – Который час?

– Почти семь.

– Бр-р, – он развел пальцы и посмотрел сквозь них, как через забор из штакетника. – Я опять ползал во сне?

– Да, чувак, – сказал Ганке. – Я поднялся, чтоб сходить в туалет, а ты тут ползал прямо по потолку. Должен сказать тебе как друг, что это не круто – просыпаться и видеть над головой паука размером с человека.

– Прости, друг. Просто… дурацкий сон.

– Опять твой дядя? – спросил Ганке, усаживаясь обратно на кровать.

– Ага, – буркнул Майлз. Ганке было несложно догадаться. Майлзу снились кошмары с участием дяди уже давно. С того дня, как он стал свидетелем его смерти.

В тот день в его квартире в Барухе дядя Аарон знал, что паук, укусивший Майлза, был необычным. Майлз тоже это понял, после того как дядя наступил на паука и размазал по полу светящуюся от радиации кровь. Майлз был уверен, что, хотя дядя подсадил кусачую тварь в коробку не намеренно, паук явно был особенным, а это значит, его укус был особенным, а это значит, велик шанс, что и Майлз после этого укуса станет особенным. Больше не будет того обычного паренька.

– Наш разговор будет простым и коротким, – сказал дядя Аарон во время их следующей встречи, когда они сидели на диване. Никакой пиццы на этот раз не было. Аарон смотрел Майлзу прямо в глаза. – Я все расскажу.

– Расскажешь что? – растерянно спросил Майлз.

– О тебе. О том, что ты теперь можешь делать. О том, кто ты, – Аарон указал на маленький, не больше прыщика, круглый шрам на тыльной стороне ладони Майлза, затем откинулся на спинку дивана и улыбнулся. Он не был тупым, он все понял. Аарон объяснил Майлзу, что собирается раскрыть его секрет. – Если ты только не…

– Если я только не что?

Если только Майлз не согласится расправиться с криминальным авторитетом и бывшим другом Аарона по кличке Скорпион. У Майлза не было выбора. Он сделал, что потребовал дядя, утешая себя тем фактом, что Скорпион был жестоким преступником. Но дядя не перестал угрожать Майлзу сдать его. Вместо этого он потребовал, чтобы Майлз продолжил работать с ним. Точнее, на него. Однако Майлз знал, что это не вариант. Когда он отказал Аарону, между ними завязалась ожесточенная схватка. Аарон хорошенько отделал Майлза, который еще не успел привыкнуть к своим новым способностям. Аарон уже собирался нанести ему последний удар одной из своих электрических перчаток, но произошел какой-то сбой, и перчатка взорвалась прямо возле лица Аарона, уничтожив его взрывом, который он сам же и устроил в отчаянной попытке убить Майлза.

– Ты так… похож на меня, – произнес Аарон, весь в крови и ожогах, прежде чем потерять сознание. Это было последнее, что он сказал Майлзу.

Когда ты сражаешься с собственным дядей не на жизнь, а на смерть, от этого тяжело оправиться. Тяжело перестать видеть его лицо, остекленевшие глаза, перестать слышать, как медленное булькающее дыхание останавливается. Тяжело сохранить это в секрете. Секрете, который пронизывает всю твою жизнь: семью, школу, сны. Ганке знал это, потому что Ганке знал обо всем, но от этого пластинка в голове Майлза не прекратила проигрываться снова и снова.

Он так и не смог уснуть после ночного кошмара. Как он ни пытался, ничего не вышло. Да и будильник должен быть прозвенеть с минуты на минуту. Так что с недовольным Вздохом Майлз встал.

Ганке уже был в душе, и поэтому, лениво протопав в шлепанцах до умывальника через наполненный запахом грязных носков коридор, Майлз услышал, как Ганке тихонько разговаривает сам с собой в одной из кабинок. В отличие от коридорной вони с преобладающей нотой термоядерных носков в ванной пахло мокрой псиной и кукурузными чипсами. В воздух поднимался пар.

– С кем ты там разговариваешь, Ганке? – проворчал Майлз, открывая кран умывальника. Осекшись, он добавил: – Хотя неважно. Не хочу знать.

– Брось, чувак. Я сочиняю стихи. В каждой из трех строчек должно быть от четырнадцати до шестнадцати слогов, – пояснил Ганке через виниловую занавеску. – Так что их приходится считать.

Майлз хорошенько умылся.

– Зачем? – спросил он.

– В смысле – зачем? – Ганке выглянул из-за занавески. – Потому что так придумал мой народ.

Затем он резко задернул занавеску и крикнул:

– Это же СИДЖО!

Майлз и Ганке вернулись в комнату, оделись, причесались, помыли кроссовки, умяли пачку «Поп-тартс» и отправились на занятия. Но прежде чем они вышли из спальни, Майлз обернулся. Всего на секунду. Затем подошел к шкафу и открыл дверь, Ганке ждал его в коридоре. Майлз уставился на кучу одежды и ботинок. В темном углу был его красно-черный костюм, который он таскал с собой каждый день, а теперь он валялся в куче футболок, разномастных носков и чистых кроссовок. Он задержал взгляд еще на несколько секунд и выудил из кучи тряпья маску. Посмотрел на нее, похожую на скомканное лицо, покачал головой и запихнул обратно в кучу кожи и шнурков.

Не сегодня.

– Э-э-э-й, – Ганке вошел в спальню, держа в руках пачку конвертов в одной руке и размахивая оранжевой бумажкой в другой, и захлопнул за собой дверь. Майлз лежал на боку и пытался написать сиджо. Он поднял взгляд. Ганке замер. – Что с тобой?

Майлз отложил ручку.

– Я говорил с Алисией. Прям говорил-говорил с ней.

– Я понял, и…

– И… меня на нее чуть не стошнило.

– Погоди. Хочешь сказать, ты на нее в прямом смысле чуть не блеванул? Типа… чуть не показал, что съел на завтр…

– Да, чувак, – оборвал его Майлз.

Ганке напряг мышцы шеи, чтобы сдержать улыбку, но ничего не вышло. Тогда он бросил конверты на письменный стол и прикрыл рот рукой.

– Это не смешно, – буркнул Майлз.

– Знаю, что не смешно. Ну, то есть смешно. Но и не смешно. Потому что это… отвратительно. На всей земле не найти столько горячей воды, чтобы отмыться после этого. Если бы на меня кого-то стошнило, я бы подумал о какой-нибудь пластической операции по смене кожи, – он изобразил приступ рвоты. – Серьезно, ты только подумай…

– Эй, ты хочешь знать, что случилось, или нет?

– Да-да, прости.

Майлз начал рассказывать: про урок мистера Чемберлена, про то, как опять сработало паучье чутье, про разговор с Алисией и, разумеется, про то, как его чуть не стошнило, в результате чего ему пришлось пулей нестись в мужской туалет.

– Когда я добежал до кабинки, тошнота прошла. Паучье чутье отключилось или… не знаю, как сказать…

– Что?

– Ничего, просто… не знаю, – Майлз почесал подбородок. – Чемберлен так на меня посмотрел…

– Как – так?

– Ну, не знаю. Не могу объяснить, – Майлз попытался вспомнить, как все было. Непонятное самочувствие, обжигающий взгляд Чемберлена. – Ты же знаешь, что каждый раз, когда у меня срабатывает паучье чутье, я бегу посмотреть, что происходит, но ничего не обнаруживаю? – Ганке кивнул, и Майлз продолжил. – Что если опасность внутри кабинета?

– Хочешь сказать…

– Что если паучье чутье срабатывает из-за него?

Ганке пристально посмотрел на Майлза, слегка наклонив голову, затем закрыл глаза и недоверчиво покачал головой.

– Слушай, Чемберлен определенно выжил из ума. Причем в прямом смысле. Та чушь, что он несет на уроках, тому доказательство. К тому же сам знаешь, он ест всякую фигню типа творога, а любой, кто ест это дерьмо, должен быть жестоким, и не только по отношению к окружающим людям, но и к собственным вкусовым рецепторам, потому что я слышал, что творог делает тебя…

– Ганке, – Майлз поднял руку, оборвав его на полуслове. Он не хотел думать так о мистере Чемберлене.

– Я хотел сказать, что люблю тебя и все такое, но, чувак, ты просто тронулся. И я тебя понимаю. Тебе просто нужно оправдание, почему тебя чуть не вырвало на Алисию.

Майлз резко выдохнул, раздув ноздри, поднес ладони к лицу и стал тереть лоб.

– Наверное, ты прав.

– А может и нет, – Ганке бросил оранжевый листок на кровать Майлза. – По крайней мере, не насчет Алисии.

Ганке ехидно кивнул, когда Майлз схватил бумажку и поднес к самому носу.

Майлз откинул листок.

– Ганке, мы ни за что туда не пойдем.

– Знаю-знаю. Просто подумал, что попытаться стоит, раз уж в последнее время ты ведешь себя так, будто с супергеройством покончено. Раз уж ты решил, что людей больше не нужно спасать. И я тебя понимаю. С чего это ты должен нести ответственность за каких-то левых незнакомцев только потому, что у тебя есть суперсилы, – Ганке театрально отвернулся.

– Я знаю, чего ты добиваешься.

– Да ладно тебе, – взмолился Ганке, снова повернувшись к Майлзу. – Ты нужен городу, особенно на Хэллоуин. И хотя это могло стать отличной возможностью уладить все с Алисией, – он указал на листок, – вот кто ты. Вот что ты должен делать, – Ганке вытянул Руки ладонями вверх, делая вид, что пускает паутину. – Ты Человек-Паук, нравится тебе это или нет.

– Перестань, Ганке, – тон Майлза изменился.

Он потянулся и поднял приглашение, внимательно просмотрел его еще раз. За диджейским пультом будет Джадж, парень, выросший во Флэтбуше. Если он ответственный за музыку, можно не сомневаться, что вечеринка будет веселой. Майлз прочитал приглашение еще раз, словно оно сулило что-то клевое. Или девчонок. Или клевых девчонок. Таких как Алисия. Или… просто отлично проведенное время в качестве Майлза Моралеса, а не Человека-Паука.

Через несколько секунд он улегся на спину, приглашение на вечеринку соскользнуло с кровати и плавно опустилось на пол. Он всегда слышал только положительные отзывы о вечеринке в честь Хэллоуина. И Ганке был прав, они пропустили ее в первые два года старшей школы, а после были вынуждены неделями терпеть тонну селфи и групповых снимков в новостной ленте. Не говоря уже о том, что все без умолку твердили о ежегодной выходке на Хэллоуин. Бр-р-р. Майлз всегда делал вид, будто ему все равно, что он равнодушен ко всеобщей радости, но на самом деле его это задевало. Немного.

Но Ганке не давил на него, ни по поводу вечеринки, ни по поводу «отставки» Майлза. Он просто ждал, пока у Майлза вдруг не зазвонил будильник. Ганке вздрогнул.

– Чувак, ты ведь уже проснулся.

Сказав это, Ганке выудил из рюкзака толстенный учебник и уложил его себе на колено. Затем он скинул ботинки и понюхал их. Серьезно, зачем?

– Знаю, но я поставил его на случай, если вдруг усну, чтобы не опоздать на работу. Куда, кстати, я не особо хочу идти. Я бы лучше сходил на поэтический вечер, – Майлз сам не верил, что сказал это, но ему нужно было не только уладить все с Алисией, но и получить дополнительные баллы для зачета. Майлз снова сел, провел обеими ладонями сверху вниз по лицу, словно стирая с него усталость, затем взял с края кровати тетрадку со своими неудачными попытками написать сиджо. – Как я должен работать, чтобы предкам было полегче, и заниматься получением дополнительных баллов? В принципе сложно делать что-то дополнительное, сам знаешь… – затем после многозначительной паузы Майлз спросил: – Если я не пойду на эту вечеринку, ты пойдешь без меня?

– Смотря почему ты не идешь. Потому что должен присматривать за городом, одевшись в трико и маску?

– Нет.

– Тогда пойду.

Майлз хмыкнул и посмотрел на валяющееся на полу приглашение: топорно изображенная кровь и смайлики-призраки над текстом.

– Хорошо, – вдруг бросил он, как будто было очевидно, к чему это слово относилось.

– Что хорошо? – Ганке был явно озадачен.

– Хорошо, я согласен, – Майлз вздохнул.

– Согласен на что?

– Да ладно тебе, Ганке. Ты знаешь, о чем я.

– Вечеринка по случаю Хэллоуина? – Ганке неуверенно нахмурился. – Ты уверен, что тебе не нужно, ну, знаешь… – он повторил свою ужасную пародию на метание паутины.

– Мне нужно… перестать… быть… – неуклюже пробормотал Майлз. – Слушай, мы идем или нет?

На том и порешили.

И пока Ганке, светясь энтузиазмом, болтал об идеях для костюмов, Майлз собирался на работу. Застегнув рюкзак и втиснув ноги в кроссовки, он как можно более непринужденным тоном спросил Ганке:

– А ты, кстати, идешь на вечер поэзии?

– Не знаю пока. Ну я-то, конечно, хочу пойти, потому что у меня готов настоящий хит. Но мне еще нужно сделать домашку по химии, – он постучал пальцем по книге, лежавшей у него на коленях. – Ничего лучше химических связей и не придумаешь для завершения дня.

– Везет, – ухмыльнулся Майлз. – В общем, если ты все-таки там окажешься, извинись за меня перед Алисией, ладно?

Майлз положил тетрадь в рюкзак и перекинул его через плечо. Он направился к двери, но остановился у стола Ганке и просмотрел почту. На одном из писем было указано его имя. Майлз засунул его в задний карман.

– Да-да, я понял, – Ганке поднял вверх большой палец. – Если пойду, я скажу ей.

– Спасибо, друг.

И как только Майлз закрыл за собой дверь, Ганке крикнул:

– Скажу, что ты любишь ее!

«Кампус Конвиниенс» – скучнейший магазин. Майлз трудился в нем по программе «учись и работай», что давало ему возможность бесплатно жить в общежитии и питаться, так что его родители могли сохранить крышу над своей головой. Цены на недвижимость в их районе росли с каждым годом, и нельзя было исключать возможность, что их арендодатель – человек по имени Кесарь, которого никто никогда не видел, – продаст дом, и Майлзу с родителями придется искать новое жилье. Майлзу приходилось видеть подобное. Мужчина по имени Оскар жил в конце улицы, сколько Майлз его знал, пока однажды рядом с его крыльцом не появилась табличка «продается». К дому стали приезжать разные люди, они заглядывали в окна, записывали что-то в блокноты, звонили кому-то по мобильнику. Вскоре мистеру Оскару пришлось съехать.

Всякий раз, когда Майлз думал об этом, ему представлялось, как родители ютятся с ним и Ганке в их комнате в общежитии. Как мать по воскресеньям пытается приготовить платанос в микроволновке. Как Майлз спит с Ганке валетом на одной кровати, пока в их дом заселяется какая-то новая семья. Типа семьи Брэда Кэнби или Райана Рэтклиффа. Семьи, которая ест с хорошего фарфорового сервиза каждый день.

Все это звучало смешно, но отлично мотивировало Майлза идти на работу. Однако в «Кампус Конвиниенс» не продавали ничего из того, что было нужно среднестатистическому подростку: ни зарядок для телефонов, ни лаков для ногтей. Там были только тетрадки, обычные или на спиральках, шариковые ручки и фломастеры, карандаши, твердо-мягкие или механические, и, конечно же, консервированная колбаса. И задачей Майлза было обслуживать преподавателей и учеников, которые заглянут что-то купить. А значит – ничего не делать. Потому что никому не нужна была консервированная колбаса.

Майлз склонился над стойкой, его жизнь тонула в море однослойной туалетной бумаги и тройных дыроколов. Делать было нечего, поговорить не с кем, но хуже всего была музыка: монотонная игра саксофона – отличный саундтрек для рабочего места в стране потраченного времени.

Так что Майлз занялся тем, что обычно делал на работе, – домашкой. Он сделал химию и быстренько справился с математическим анализом еще до работы. По истории задания, как обычно, не было. Мистер Чемберлен сделал так, чтобы итоговая оценка полностью зависела от тестов. И никаких дополнительных баллов. Никаких дополнительных заданий. Просто слушай, а потом… бездумно пересказывай.

Оставалось только сиджо. Тема – легче легкого и нож в сердце одновременно: напишите о своей семье. Она тревожила его с тех пор, как он начал писать, еще несколько часов назад. Но прежде чем Майлз успел снова разбудить в себе внутреннего Эдгара Аллана По, он вспомнил о письме в заднем кармане штанов. Он вынул его и посмотрел на обратный адрес, на который даже не обратил внимания перед уходом.

Майлз провел большим пальцем по ребру конверта и медленно разорвал его. Затем он вынул письмо, развернул его и принялся читать текст, написанный карандашом и состоящий из заглавных букв.

Майлз несколько раз перечитал последнюю фразу «а это значит, что я твой кузен», в основном потому, что не знал, что у дяди были дети, и к тому же у него не было других кузенов. А это значит, что я твой кузен. У дяди Аарона был сын? А это значит, что я твой кузен. Майлз продолжил чтение, другие слова прыгали по строчкам, типа «пятнадцать», и «в тюрьме», и «если ты напишешь ответ».

В тюрьме.

Кузен.

Остин.

Дойдя до конца письма, Майлз вернулся к началу и прочитал его заново. Во рту пересохло, он тяжело сглотнул. Майлз не знал, что и думать, не знал, стоит ли вообще верить прочитанному. Поверить он не мог. Это не могло быть правдой. Как у дяди Аарона мог быть сын и Майлз о нем не знал? А отец знал? Должен был. А может, и нет, потому что они с Аароном не общались. И все же… он должен был знать. К тому же Майлз с Аароном были друзьями. По крайней мере, до… по крайней мере, раньше. Разве Аарон не упомянул бы о сыне? Разве не было бы никаких деталей, указывающих на это? Фотографии или что-то еще?

Глухой звук удара отвлек Майлза от раздумий. Наглый подросток из проходившей мимо магазина группы учеников стукнул по стеклу. Майлз инстинктивно свернул письмо, как будто держал в руках что-то неприличное. Но стоило ему разглядеть кучку придурков из Бруклинской академии, как он тут же успокоился. На фанатов поэзии они не похожи, но Майлз понял, что они направляются, скорее всего, на поэтический вечер – все любили Алисию и ее команду. Он подумал, что хотя бы один из них заглянет в магазин, может, за конфетами, водой, консервированной колбасой, дурацкой шуткой, издевками сынка из богатенькой семьи, которые обычно звучат как выпускание кишечных газов… Это хотя бы помогло развеять скуку. Но нет. Они пошли Дальше, оставив Майлза наедине с его мыслями и письмом, а также Остином и Аароном, не в Та1<т танцующими в его голове под звуки мягкого джаза.

Он снова развернул письмо. Оно было сложено втрое, причем было заметно, что Остину пришлось помучиться, чтобы вложить его в конверт, судя по многочисленным сгибам. Стоило Майлзу развернуть письмо, как по стеклу снова постучали. На сей раз это был Ганке. Он скорчил рожу, как будто до этого столкнулся с недавно прошедшей мимо компанией. Он прижался носом к стеклу, губы растеклись в улыбке, как потоки лавы. Затем он отодвинулся от стекла и открыл дверь.

– Извини, что отрываю. Знаю, ты сейчас очень занят, – сказал Ганке и подошел к прилавку, уперев руки в бока.

– Заткнись, – Майлз снова свернул письмо. – Ты разве не должен делать домашку?

– Ну да. Просто я сделал большую часть химии и начал работать над сиджо. Но тема… не знаю… я над ней подзавис.

– Про семью-то?

– Ага, – голос Ганке стал серьезным. – Ну о чем я должен написать? Мо-и-ма-ма-и-па-па- раз-ве-лись-и-мне-те-перь-груст-но? – Ганке посчитал на пальцах количество слогов. – Это, конечно, правдивая, но не самая лучшая моя работа.

– Понимаю. Я тоже работал над сиджо, и ничего не получалось. А после этого задача кажется просто непосильной, – Майлз протянул Ганке письмо от Остина.

Ганке взял письмо, развернул и принялся читать. Его глаза бегали по строчкам, становясь все шире с каждым прочитанным словом.

– От… – Ганке оторвал взгляд от листка. – От кого оно?

– Ты же прочитал. Очевидно, у моего дяди был сын. Его зовут Остин. Ему пятнадцать. И он в тюрьме, – сказал Майлз без тени эмоций в голосе.

– Ого, – Ганке свернул письмо и передал его обратно Майлзу. – Ты расскажешь отцу?

– Не знаю, – сказал Майлз, втиснув письмо в конверт. Затем он сложил конверт пополам и положил его в кармашек рюкзака. Подняв взгляд обратно на Ганке, он заметил на его лице озабоченное выражение. Майлз покачал головой. – Ладно, зачем ты пришел? Тебе что-то нужно?

– Мне что-то нужно? Ты это серьезно, Майлз? – спросил Ганке, каждое его слово было пропитано сарказмом. – Вообще-то я зашел сказать, что иду на открытый микрофон. Надеюсь, дополнительные баллы смогут компенсировать то, что я не допишу сиджо, если мне так ничего и не придет в голову насчет семьи, – по его лицу скользнула тень горечи, но она исчезла так же быстро, как появилась. – А еще хотел заверить тебя, что поговорю с Алисией. Понял? – Поговорю за тебя. Поговорю. С Алисией. На открытом микрофоне. Поговорю с ней.

– Понял.

– Молодец.

– Вали уже, а.

– Будем считать, что ты сказал «спасибо». И да, пожалуйста, – произнес Ганке, не глядя на Майлза, и вышел из магазина.

Майлз снова остался в одиночестве.

Он облокотился на прилавок, все еще пытаясь разобраться во всей этой ситуации с Остином. Он не знал, стоит ли рассказывать отцу. Не знал, стоит ли вообще отвечать или лучше просто проигнорировать письмо. К тому же откуда ему знать, правда ли все это, действительно ли автор письма был его кузеном? Он мог бы встретиться с ним. Это вариант. Хотя нет, плохая идея. Ему пришлось бы просить одного из родителей сопровождать его в тюрьму, а рассказывать отцу – хотя это тоже вариант – идея так себе. Отец не хотел иметь ничего общего с Аароном и настаивал, чтобы Майлз с ним тоже не связывался, и вряд ли он разрешит ему нарушить запрет. Но Майлз не мог перестать думать об этом. Как выглядит Остин? Как он оказался за решеткой? Что Остин знал о смерти своего отца?

Майлза накрыло чувством вины, оно наполняло каждую клеточку тела под звук саксофона из колонок. Но он ничего не мог поделать.

Единственное, с помощью чего он мог заглушить чувство вины, – и он не мог поверить, что вообще подумал об этом, – это домашняя работа.

Задание по литературе. В кои-то веки то, что в магазине было пусто и скучно, оказалось полезным.

Майлз вытащил из рюкзака тетрадку, открыл ее и уставился на строчки, которые успел написать еще в общежитии. Затем он вырвал листок, скомкал его и бросил в корзину. Промазал. Баскетбол не его конек.

Он начал писать заново. Точнее, он просто смотрел на чистый лист, надеясь, что мысли сами наполнят его голову и прольются на бумагу. Он даже ручку еще не достал.

Остин. Аарон. Отец.

Семья. Такую тему задала им мисс Блауфусс на этот раз. Напишите два сиджо о своей семье, в одном опишите то, что вам нравится, а во втором – что не нравится. Майлз продолжал гипнотизировать тетрадку. Из колонок лился саксофон, мешая Майлзу сосредоточиться на семье, потому что для нее такая мягкая музыка точно не подходила.

Наконец он взял ручку.

Путь обратно через кампус был долгим и одиноким. Всю дорогу Майлз разговаривал сам с собой.

– Нужно было просто сказать «нет», – пробормотал он. – Нет ничего такого в том, чтобы признаться, что ты немного стесняешься.

– Или ты просто мог объяснить, что написал стихотворение для нее, – добавил Майлз, подумав.

Пока он шел, некоторые ученики – опаздывавшие на открытый микрофон – резко обернулись, услышав голос из ниоткуда. Майлз совсем забыл, что он невидимка.

Дойдя до магазина, прежде чем войти, Майлз огляделся, дабы убедиться, что никто не увидит, как дверь откроется «сама по себе». Удостоверившись, что все чисто, Майлз проскользнул внутрь, зашел за прилавок к стене, вскарабкался наверх, включил камеру слежения и снова стал видимым – все, как и планировалось.

Его смена подходила к концу, и весь ее остаток он вслух вел воображаемый диалог между собой и Алисией.

– Нет, я не могу читать его при всех, ведь я написал его для тебя.

– Для меня? Майлз, ты написал его для меня? Ух ты.

– Да. Я, конечно, не Лэнгстон Хьюз или еще кто, но надеюсь, тебе нравится.

– О, Майлз! Очень нравится. Оно прекрасно.

Опомнившись, он покачал головой, стараясь выкинуть эту любовную историю из головы, взял рюкзак и закрыл магазин.

Их комната все еще была пуста. Майлз предположил, что Ганке уже, возможно, прочитал свое стихотворение и вызвался на бис. Обычно Майлз бы использовал это время, чтобы расслабиться и отвлечься от всего, улегшись поудобнее и занявшись любимым делом – видеоиграми. Игрой «Супербратья Марио», если быть точнее. Но сегодня Майлз решил помучиться. Он сел на край кровати, достал из рюкзака письмо Остина и начал читать его с середины и до конца.

Майлз сложил письмо и положил на стол. Остин полагал, что Майлз не знал Аарона, что разрыв между братьями не дал им возможности познакомиться. Но Майлз знал его хорошо. Слишком хорошо. Он знал, что получил свои суперспособности от паука, украденного дядей из лаборатории. Он знал, что Аарону был известен его секрет и что он пытался воспользоваться этим против Майлза. Он помнил, как они сражались и что именно из-за него Аарон погиб, так что именно из-за него у Остина больше не было отца.

Ты так похож на меня.

Майлз достал из рюкзака тетрадь, открыл ее на чистой странице и принялся писать.

Майлз отложил письмо в сторону – его написать было намного проще, чем сиджо, – улегся на кровать и стал ждать, пока в комнату завалится Ганке с полными карманами хвастовства и начнет рассказывать, как после его стихотворения фонтан на площади превратился в гейзер, и все заплакали и зааплодировали, когда вода опустилась на них легкой дымкой. Или что-нибудь в таком духе. Бла-бла-бла. Но Майлз не дождался. Не дождался повода посмеяться над Ганке, после чего Ганке стал бы смеяться над ним из-за того, что он снова облажался с Алисией. Потому что через пять минут после того, как его голова коснулась подушки, Майлз уснул.

– Ну давай рассказывай.

Майлз наконец вернулся в спальню, освободившись от полуденных занятий. После разговора с Алисией его желудок из тугого узла превратился в пустой колодец, в голове повторялись одни и те же мысли: Все кончено. Меня выгонят. Идиот, идиот, идиот. Ганке включил «Нинтендо», а Майлз порылся в шкафу и выудил из него свою маску.

– Даже не знаю, с чего начать, – заговорил Майлз. – Во-первых, вчера кто-то ограбил магазин, – безжизненным тоном сказал он. – Пока я пытался заработать дополнительные баллы у Блауфусс, кто-то вломился… – он поймал себя на лжи. Никто не «вламывался» в магазин, потому что он был открыт. – Кто-то зашел в магазин и стащил всю консервированную колбасу.

– Что? – Ганке поставил игру на паузу и повернулся к Майлзу, пока он все еще рылся в шкафу. – Колбасу?

– Ага. Консервированную колбасу, – Майлз бросил маску и костюм на кровать. – И они думают, это сделал я.

– Кто они?

Майлз потер подбородок.

– Декан Кушнер, мои предки. Поэтому они сюда и приезжали. Они думают, я как-то в этом замешан, – Майлз покачал головой. – Может, у них и есть для этого основания, но я даже не люблю консервированную колбасу.

– А кто любит? Она отстой, – Ганке продолжил игру, большие пальцы снова принялись давить на кнопки, а Марио – прыгать на кирпичики и головы злодеев.

– Отстой или не отстой – неважно. Все это ерунда. Декан Кушнер уволил меня из магазина и исключил из программы «учись и работай», так что теперь предкам придется из своего кармана оплачивать мое питание и роскошную жизнь с тобой в этой вонючей дыре.

Ганке снова поставил игру на паузу и повернулся к Майлзу.

– Чувак, знаю, ты злишься, поэтому так говоришь, но это место не вонючая дыра, а если и вонючая, то точно не из-за меня. Во-первых, это ты ходишь каждый день в одних и тех же джинсах.

– Я их так разнашиваю.

– Не суть. А во-вторых, я кореец. Мы почти не потеем.

– Что?

– Просто поверь мне на слово.

Майлз посмотрел на Ганке так, словно у того было две головы.

– Слушай, я просто веду к тому, что не могу позволить родителям платить за меня, за мою ошибку. Им и так тяжело, а без тех денег, что им, скорее всего, придется выложить за эту комнату, они вообще не протянут, – Майлз постучал себя по лбу. – Поэтому я должен что-то придумать.

– Умоляй Куши-Куши вернуть тебе работу.

– Я уже думал об этом, но давай оставаться реалистами. Когда ты последний раз видел, чтобы Кушнер улыбался? Он даже себе не дает послаблений, с чего бы он давал их мне? Не говоря уже о том, что это, скорее всего, не имеет значения, потому что я только что вышел из себя на уроке Чемберлена и разнес стол. Так что меня, наверное, теперь исключат за порчу школьного имущества.

– Что ты сделал? Стол? Чувак, да что с тобой такое?

– Ганке, говорю тебе, он… с ним что-то не то. Я ничего не мог поделать. Но, к моему удивлению, Чемберлен ничего мне не сказал после урока, даже не попытался меня остановить, так что посмотрим.

– Да уж, хоть он и не нажаловался, но у тебя все равно могут быть проблемы. И что ты будешь делать?

Сначала Алисия, теперь Ганке. Майлза тошнило от этого вопроса. Ганке откинулся на стуле, положил руки на живот. Он заметил костюм на кровати.

– Погоди, неужели отпуск уже закончился?

Ты все-таки станешь героем на час? Надеюсь, что да. Или ты просто собираешься поискать Чемберлену новый стол? Должен сказать, эта работа не очень подходит Человеку-Пауку.

– Нет, нет и… нет.

Майлз взял маску и встал. Между их кроватями висело зеркало. Зеркало, в которое Майлз каждый день смотрелся, проверяя, как на нем смотрятся джинсы и кроссовки. Зеркало, перед которым Ганке часто пародировал, как Майлз каждый день проверяет, как на нем смотрятся джинсы и кроссовки. Глядя на свое отражение, Майлз вывернул маску наизнанку, надел ее на голову, затем опустил на лицо. Все вокруг погрузилось в темноту.

Ты так похож на меня.

Майлз сглотнул; он смотрел в зеркало, но не видел в нем себя.

Ты так похож на меня.

– Не знаю, – Майлз стянул маску, вывернул ее на нужную сторону и снова надел. Затем он взял с кровати костюм. – Мне просто нужно проветрить мозги.

Под «проветрить мозги» Майлз подразумевал прыжки, метание паутины, раскачивание на ней и полет по городу. Он открыл окно спальни, стал невидимым и вскарабкался на стену. Его черный с красным костюм теперь стал цвета красного кирпича и цемента. Оказавшись на крыше, он снова стал видимым и оглядел кампус: величественные здания и усаженные деревьями аллеи, площадь и внутренний двор, конкурирующие с Лигой Плюща. А вдали – город, цепляющийся за небо, словно пальцами, готовыми схватить любого.

Майлз сделал несколько шагов назад, глубоко вдохнул, будто втягивая все, что его окружало, и проталкивая, то, что его мучило – декана Кушнера, родителей, мистера Чемберлена – поглубже внутрь. Затем он сорвался с места и с разбегу спрыгнул со здания.

Майлз прыгал с крыши на крышу с такой легкостью, будто перескакивал лужи на тротуаре, пока не добрался до конца кампуса. Тогда он нырнул в пустоту, выстрелил паутиной из обеих рук, цепляясь за деревья, телефонные столбы и другие окружающие его конструкции, и полетел дальше, высоко над головами людей внизу, которые рассыпались по улицам, как муравьи. Он не обращал внимания на то, куда направляется, просто пытался вспомнить, каково это – летать. Каково это – падать, зная, что все равно не коснешься земли.

С часовой башни на здание суда, с крыш роскошных многоэтажек на проектные дома. И еще до того, как он успел это осознать, как будто ему резко открыли глаза, Майлз оказался в своем районе. Он услышал какофонию звуков, сильно отличавшуюся от района Бруклинской академии. Визг автобусных тормозов. Клаксоны такси. Крики подростков, отбивающих баскетбольный мяч. Музыка, льющаяся из радио, будто из нутра самого города.

Майлз сел на крышу долларового магазина на Фултон-стрит – того самого, где работала Френчи, – и окинул взглядом весь район, прежде чем остановиться на группе школьников, выходящих из автобуса, – мешанине ярких воротников и новомодных стрижек, из-за которых они выглядели старше своего возраста. Майлз наблюдал, как они шли вниз по улице, смеясь и шутя, пока не дошли до поворота. Оказавшись в конце улицы, они тут же умолкли, проходя мимо группы старших ребят, один из которых что-то сказал младшим.

Ж-ж-ж. Ж-ж-ж.

Паучье чутье Майлза отправило импульсы в мозг. Ж-ж-ж.

Подростки не стали ждать неприятностей. Они просто разбежались в разные стороны. Один из старших парней отбился от банды и погнался за школьником – самым модным из всех, с мелированными волосами.

Майлз перепрыгнул на соседнее здание потом на следующее, наблюдая за погоней. Паренек промчался по тротуару, иногда выбегая на проезжую часть, чтобы не врезаться в прохожих, бежал зигзагом от дома к дому, пока преследующий мчался прямо позади него.

Вдруг мальчишка резко свернул с бульвара налево, на более тихую улицу. Возможно, он жил на этой улице – так подумал Майлз, все еще наблюдая за ними сверху. Когда все помехи исчезли с пути преследователя, он большими шагами догнал паренька, схватил его за плечи, а затем, чтобы тот не вырвался, обхватил его рукой за шею. Пацан не стал кричать, не стал звать на помощь. Майлз знал это молчание. Молчание от осознания, что кричать бесполезно, да и к тому же это противоречит кодексу чести. Крики только усугубляют ситуацию.

Они сделали еще пару шагов, притворяясь, что ничего не происходит, как вдруг Майлз заметил, что мальчишка наклонился и принялся расшнуровывать кроссовки.

Ж-ж-ж.

Я тут недавно прочитал в газете, что кто-то избивает школьников и крадет у них кроссовки. Голос отца эхом отозвался в голове Майлза, когда он спрыгнул вниз со здания. К тому времени, когда малец передал вору свою обувь, Майлз уже стоял прямо за спиной обидчика.

Глаза паренька расширились. Вор обернулся и уставился в красно-белые глаза маски Майлза – ничего не сказал, лишь зарычал и покачал головой.

– Иди, куда шел, – сказал вор и задрал футболку, показывая рукоять пистолета, засунутого за пояс.

– А я сюда и шел, – ответил Майлз.

Между ними завязалась потасовка, малец молча отбежал в сторону и забрался на крыльцо одного из домов.

Вор бросил кроссовки. Внезапно Майлза снова потревожило паучье чутье, предупреждая его, что враг готов взяться за оружие. Прежде чем противник успел хотя бы коснуться металлической рукоятки, Майлз крепко схватил его за запястье. Всего двумя пальцами он сломал кости, которые помогают запястью двигаться, и вор завыл и сжал больную кисть второй рукой. Как только он согнулся от боли, Майлз нанес ему апперкот, быстрый и точный, отбросив вора на спину.

– Ага, ты ведешь себя так дерзко, но ты всего лишь жалкий трус, – сказал Майлз, покачав головой, а затем запрыгнул на упавшего. Он схватил врага за ворот футболки й занес кулак. Но прежде чем ударить им парня по лицу, словно молотом, краем глаза он увидел парнишку с мелированными волосами. Тот с ужасом смотрел на него. Его взгляд заставил Майлза замереть с занесенным кулаком.

Ты так похож на меня.

Майлз остановился. Он слез с вора, который казался теперь куском грязи, размазанным по асфальту. Майлз вынул пистолет из его штанов и раздавил его ногой. Затем он перевернул парня, завел ему руки за спину. Сломанное запястье теперь было размером с грейпфрут. Вор завыл, а Майлз соединил его руки и крепко стянул их паутиной.

Затем он наклонился и стянул с вора кроссовки. Он передал их мальчишке, который трясся от страха, вместе с едва не украденными кроссовками.

– Делай с ними что хочешь.

Затем он снова склонился над вором, максимально приблизившись к его разбитому, окровавленному лицу.

– Расскажи всем, что произошло с тобой. И если ты или любой из вас попытается выкинуть что-нибудь подобное снова, я узнаю. Ты не знаешь меня, но я знаю тебя. И я приду за тобой.

Когда паренек наклонился, чтобы завязать шнурки, Майлз метнул паутину на ближайший фонарный столб и улетел прочь. Он выпускал паутину вправо и влево, вверх и вниз, позволяя ей цепляться за всевозможные конструкции: фонари, высотные здания, строительные леса. Пока он рассекал воздух, адреналин перестал бурлить в крови, и ему пришлось мириться с фактом, что он только что чуть не забил человека до смерти. Что если бы ты убил его? Прямо тут, перед мальчишкой? На глаза навернулись слезы. Что на тебя нашло? Кто ты?

Ты так похож на меня.

– Нет! – вслух сказал Майлз, и его голос приглушила маска. Хотя и без этого его вряд ли кто-то мог услышать, ведь он скользил по небу на паутине высоко над Бруклином. – Нет! – повторил он, отпустив паутину и резко приземлившись на крыше школы, отчего ему пришлось сделать кувырок вперед. Встав на ноги, он стянул маску с лица; его грудь тяжело вздымалась. Затем он заглянул через край и увидел ребят, ошивающихся у главного входа в школу – высокие, мокрые от пота, они кидали друг другу мяч, как боевую гранату. Все они были одеты в спортивную форму школьной команды. Школа была недалеко от дома Майлза. Он особо не обращал внимания, куда направляется, но, похоже, мозг на автопилоте привел его домой – по крайней мере, близко к нему. Так что Майлз понял намек и решил направиться туда.

Майлз жутко удивился этому, ведь он даже и не думал туда идти, потому что в настоящий момент домой ему не хотелось. Особенно учитывая, что случилось несколько часов назад. К тому же он не знал, поджидает ли его там новость о сломанном столе. Но на сердце у него было так тяжело, о стольких вещах ему было нужно подумать, что он предпочел бы побыть в компании расстроенных родителей в своем уютном доме, чем в вонючей комнате общежития, наполненной раздражающим звоном и противной музыкой из «Супербратьев Марио».

Начали сгущаться сумерки. Майлз спустился по задней стене школы и решил пройти остаток пути до дома невидимым. Собаки, выведенные на вечернюю прогулку, переполошились, проходя мимо него. Хозяева их одергивали, не догадываясь, что Майлз стоял прямо перед ними и корчил рожи. Затем на него уставилась белая кошка, вся ощетинилась, выгнула спину и, зашипев, бросилась под припаркованную машину, кстати, не самую обычную – на самом деле она больше служила домом, чем автомобилем. На панели управления рядом с клочками бумаги и всяким хламом выстроились кофейные стаканчики из соседнего магазина. На передних сидениях валялись мешки с мусором. Небесно-голубая краска авто была покрыта ржавыми пятнами. Эта машина была такой же частью района, как и все остальное. И хотя Майлз не знал «жильца», для него не было секретом, что на заднем сидении ночевал какой-то мужчина. Никто его не трогал, только дети каждый день набирались смелости и заглядывали в окошко, чтобы разглядеть его. А сегодня и Майлз, невидимый и преисполненный интереса, решил тоже сделать попытку, чтобы наконец удовлетворить свое любопытство. Он заглянул в заднее окошко. На сидении спящим призраком валялось полосатое одеяло. Дверь была закрыта не до конца, поэтому горел верхний свет, но внутри никого не было. Тогда Майлз захлопнул дверь и пошел дальше.

Вокруг было тихо: ни машин, ни людей, ни даже Жирного Тони и его приятелей, что странно, потому что они обычно всегда на улице, если только поблизости нет копов. Но пройдя дальше, Майлз понял, что в этом и была причина. Полицейские выводили Ника из дома. Ник, лысый и с густой бородой, выглядел сбитым с толку, как будто не понимал, за что его арестовали. Его лицо напоминало огненный шар, изо рта будто вырывались языки пламени.

– Пустите меня! Пустите меня! – хрипло вопил он. – Не дай им схватить меня! – на секунду Майлз забыл, что был невидимым, и подумал, что Ник обращается к нему. Но это было не так – тот просто кричал, нарушая кодекс чести, строго соблюдаемый пареньком, у которого чуть не украли кроссовки. Майлз догадался, что у Ника, скорее всего, опять были флэшбэки, один из симптомов его посттравматического стресса. Белая кошка – вероятнее всего, та же, что недавно щетинилась на Майлза, – терлась о нижнюю ступеньку крыльца Ника, пока копы не запихнули его в патрульную машину и не уехали.

Как только все стихло, Майлз вскарабкался по стене, затем через крышу к окошку в свою спальню. Он всегда оставлял его незапертым для подобных случаев. Он поднял обветшалую раму и скользнул внутрь с грацией балерины Майлз услышал, как родители разговаривают в гостиной, их голоса звучали раздраженно, но, по крайней мере, его успокоил тот факт, что не было новых плохих новостей.

Как можно тише он покопался в шкафу в поисках вещей, наконец надел джинсы и футболку прямо поверх костюма Человека-Паука вместе с фирменной школьной толстовкой. Каждый предмет одежды менял цвет, как только он надевал его: все сливалось со шкафом и полом. Затем он вылез в окно, перебрался через крышу, спрыгнул и встал перед домом. Только внимательно оглядевшись, он позволил джинсам снова стать синими, а коже – темной.

Он нажал на звонок.

– Кто там? – послышался из динамика искаженный голос отца.

– Э-э-э… это я, – Майлз наклонился к микрофону.

Тишина.

– Майлз?

– Ага.

Дверь запищала, Майлз открыл ее и вошел внутрь. Мама открыла входную дверь ровно в тот момент, как он подошел к ней.

– Майлз?

– Привет, мам. Прости, я забыл свои ключи, – сказал он, закрывая за собой дверь.

Отец сидел на диване в гостиной, по всему кофейному столику лежали счета, как будто родители проводили этот чудесный вечер, собирая пазлы. В каком-то смысле этим они и занимались – пытаясь решить, какой фрагмент куда положить. Пазл из счетов.

– А ведь я мог тебя не пустить. Что ты здесь делаешь? – холодно спросил отец Майлза. Майлз замер в напряженном ожидании, готовясь услышать: «Нам только что позвонили из школы. Ты сломал стол?»

Но вместо этого мать сказала:

– Ты должен быть в школе, сынок.

Майлз никогда бы не подумал, что это может прозвучать так мило.

– Мало того, что ты должен быть в школе, я, например, вообще не хочу, чтобы ты был где-то еще. Я хочу, чтобы ты был в школе, так сильно, что ты должен почувствовать себя чертовым учебником.

– Джефф, – мать Майлза села на подлокотник дивана, озадаченно и все же тепло глядя на сына.

– Я только… – начал Майлз, но слова застряли в горле, как рыбья кость. Он бросил взгляд на кофейный столик. Бумаги. Много бумаг. Цифры, напечатанные черными чернилами. К ОПЛАТЕ. ПРОСРОЧКА ПЛАТЕЖА. ПОСЛЕДНЕЕ НАПОМИНАНИЕ. Белые конверты, стопкой сложенные в дальнем углу стола. СРОЧНО. Карандаш, блокнот и калькулятор расплывались в глазах, пока Майлз пытался заговорить.

– Я просто зашел сказать… простите. Мне так жаль, – пробормотал парень, его голос надломился. Он снова посмотрел на мать.

– Я знаю, – сказала она, вздохнув. – А теперь ты и сам это сказал. Мы знаем, что тебе жаль. Но мы не можем понять, что с тобой происходит.

Ее глаза блестели, когда она подняла их на Майлза.

Смерть дяди.

Школа.

Учитель.

Недавно обнаруженный кузен, сидящий за решеткой.

Мои суперсилы.

– Ничего, – сказал Майлз. – То есть за последнее время на меня столько свалилось. Но… все в порядке.

– Ты уверен? – мать наклонилась вперед, смотря на него пронизывающим взглядом, будто пытаясь разглядеть что-то сквозь маску.

Майлз перевел взгляд обратно на кофейный столик, затем на отца, который тоже смотрел на него.

– Да, – Майлз кивнул. – Уверен, – он обнял мать. – Я постараюсь придумать, как все исправить.

– Нет, – она отстранилась. – Лучше постарайся на уроках. Исправь оценки, это важнее всего. Мы с твоим отцом позаботимся об остальном.

– Но вы не должны, – сказал Майлз.

– О, Майлз, на это подписываешься, когда становишься родителем.

– Ни на что я не подписывался, – прорычал отец.

– Не слушай его. Это правда. Сынок, мы будем голодать, если это будет необходимо, чтобы ты был сытым. Понимаешь? – в горле Майлза застрял комок. – Кстати, насчет голодать – давай я заверну тебе с собой сэндвич.

– И уже слишком поздно, так что я провожу тебя на поезд, – сказал отец Майлза, подавшись вперед. – Я же говорил, что кто-то крадет у детей кроссовки. И хотя твои не очень дорогие, – он посмотрел на обувь Майлза, – они еще хорошие.

Когда Майлз вернулся в общежитие, Ганке сидел за компьютером. На столе рядом с ноутбуком лежала пачка сырных палочек.

– Привет, – сказал Майлз, закрывая за собой дверь.

– Привет, – ответил Ганке, не отрываясь от экрана. Он сунул руку в пачку, достал палочку, кинул ее в рот и облизал с пальцев сырный порошок. Затем посмотрел на Майлза, как раз когда тот проходил мимо него. – Эй, да у нас тут Человек-Паук. Ты ушел в маске и трико, а вернулся в грязных джинсах и толстовке. Чем ты занимался? Все-таки встал на кривую дорожку и ограбил хипстера?

– Смешно, но даже и близко нет, – Майлз стянул футболку, оставшись в красно-черном паучьем костюме. – Я был у предков.

– И ты еще жив, значит, я так понимаю, второго звонка из школы после сегодняшних приключений не было, – вычурным тоном сказал Ганке.

– He-а. Но они там считают деньги и разбираются со счетами. Так что ограбить кого-то, чтобы помочь им, кажется не такой уж и плохой идеей.

Ганке снова запустил руку в лежавший перед ним пакет, выудил нечто, похожее на кусок пенопласта, и закинул себе в рот.

– Ради бога, Майлз, – сказал он. – Ты не можешь никого ограбить.

Майлз плюхнулся на кровать. Он вытащил маску из кармана толстовки и отбросил в сторону. Он хотел рассказать Ганке о том, как избил парня, который практически украл у школьника кроссовки. Как врезал ему по лицу. Как кровь брызнула на тротуар. Как стянул с него кроссовки и отдал их. пареньку в качестве акта справедливости. Майлз понимал эту жажду возмездия. Он был ею пропитан.

Но он не смог рассказать Ганке об этом. К тому же, честно говоря, друг прав: не сможет он никого ограбить.

– Потому как, что бы ты ни говорил, ты похож на меня.

Последние слова медленно втекали в уши Майлза, словно древесная смола. Перед его глазами тут же возник образ белой кошки, который следом сменился образом дяди, пытающегося, рыча, дотянуться до шеи Майлза.

Ганке продолжил:

– Похож, за одним исключением – я умею танцевать. О, а ты супергерой, помнишь? – он стряхнул оранжевые крошки со штанов.

– Чувак, просто дай мне сырных палочек. И при чем здесь вообще твое умение танцевать?

– Почему бы тебе их не украсть? – Ганке засмеялся и протянул Майлзу открытую пачку, которую тот тут же схватил. – Не, серьезно, почему бы тебе… не знаю, не потанцевать за деньги.

– Что? – Майлз скорчился.

– Не в этом смысле, чувак. Я имею в виду, как те ребята в поезде.

– Нет.

– Майлз, ты же видел, сколько зелени они заколачивают, а тебе нужно…

– Ганке, – Майлз поднял руку. – Я не собираюсь вертеть задом по всему поезду за четвертаки.

– Во-первых, тебе не придется вертеть задом, а во-вторых, с твоими способностями мы будем делать сотни баксов, а не четвертаки.

– Мы?

– Ну, я как менеджер тоже должен получать гонорар. Небольшой процент от прибыли. Плюс кто-то должен собирать деньги, – Ганке изобразил ангельскую улыбку. – Хотя бы подумай об этом.

Майлз покачал головой. Ни за что. Майлз точно не мог стать вором, но и танцором в метро он становиться не собирался. Он не умел танцевать. У него отличная координация, когда нужно прыгать с крыши на крышу или уклоняться от ударов, но двигать телом в ритм музыки – этой суперспособности у него не было.

– Может, тебе самому стоит об этом задуматься? – Майлз выстрелил паутиной через всю комнату, толстая нить прилипла к футболке Ганке, напоминая кучу спагетти.

– Да иди ты, Майлз, – Ганке покачал головой, даже не пытаясь отцепить паутину от рукава.

Майлз пожал плечами.

– Чем ты там вообще занят?

Он взял пачку с сырными палочками.

– Ищу про свое имя для домашки по Блауфусс, которую тебе, кстати, тоже нужно сделать. Знаю, тебе нужно было подышать свежим воздухом, или чем ты там занимался, когда вылез в окно, но надеюсь, ты нашел там поэтическое вдохновение. Если только ты не планируешь получить дополнительные баллы.

– Ну уж нет. Больше никаких дополнительных баллов, – но мысль писать сиджо так поздно ночью, после всего, что сегодня было, заставила Майлза почувствовать себя так, будто его голову зажали в тиски. – Это ведь фигня ПР0 значение твоего имени, верно?

– Ага. И угадай что? По-моему, мое имя вообще ничего не значит, – сказал Ганке.

Майлз сунул в рот сырный полумесяц.

– Ты уже проверил? – спросил он, пока сырная палочка таяла на языке.

– Ага, еще до того, как ты пришел. На самом деле я уже кучу имен пересмотрел. Например, Алисия, ее имя означает «благородная». О, а еще у Чемберлена было хорошее. Чувак, фамилия этого придурка означает «главный придворный офицер». Ха! Но лучшая и одновременно худшая у Рэтклиффа. Буквально означает «красный утёс». Жаль, что Райан никогда с него не скинется, – Ганке взял пачку сырных палочек и продолжил. – Так или иначе, когда я искал про свое имя, то нашел всего одно определение в словаре сленга, и там говорится, что оно значит «убивать».

– Убивать?

– Ага, типа когда ты убиваешь людей, ты их «ганке».

Утомленное лицо Майлза растянулось в улыбке. Затем улыбка превратилась в усмешку.

– Нет, чувак. Это ганк[18]. Можно кого-то ганкнуть.

– Ганкнуть? Это я знаю. Но в интернете сказано ганке, – Ганке сбавил тон. – Я хотел сказать, черт, мое имя означает «убийство»? – Майлз и Ганке засмеялись. – Но если серьезно, мое имя ничего не значит. Я даже не уверен, что оно корейское, хоть это и странно.

– Ты не звонил предкам? – спросил Майлз.

Веселье, только что царившее в комнате, тут же испарилось. Ганке посерьезнел.

– Ты же знаешь, я стараюсь им не звонить. К тому же позвоню я им и что скажу? Привет, ой, а вы не сами случайно выдумали мое имя? Не-е. Конечно, я мог бы позвонить маме, но я не хочу слушать ее грустный голос. Скорее всего, она скажет: «Это отец тебя так назвал», – и разрыдается. А если я позвоню отцу, он, вероятно, скажет: «А что, оно для тебя недостаточно хорошо?». Или: «Намного важнее, что твоя фамилия Ли[19], сынок». – Ганке поднял кроссовок и поцеловал его, пародируя отца. – А что насчет тебя? Ты знаешь, что означает твое имя?

– Странно, что ты еще не нашел.

– Что ж, настоящие друзья никогда не позволят своему другу отлынивать от домашки, – сказал Ганке. – Хотя ладно. Давай посмотрим. Майлз. Майлз. Хм-м, – Ганке повторил имя несколько раз, делая вид, что думает.

– Мне кажется, оно просто означает «расстояние»[20] или что-то в этом духе, – сказал Майлз.

Ганке искоса глянул на друга.

– Это лучшее, что пришло тебе в голову? Серьезно? Между прочим, оно означает «крушитель школьных столов».

Он повернулся в кресле обратно к ноутбуку. Его пальцы застучали по клавишам, затем взгляд стал бегать слева направо.

– Хм-м, – снова промычал Ганке. Он взял ноутбук, повернулся и поставил его на колени. – Вот, читай.

Тот отклонил экран назад.

«Майлз – мужское имя, от лат. miles – воин».

– Воин? – Майлз сощурился, он полистал страницу вверх-вниз, чтобы убедиться.

– Воин.

Ты не знаешь меня, но я тебя знаю! – веселым тоном крикнул отец в коридоре. Майлз проснулся, сердце билось, как дикое животное, пытающееся вырваться на сво-боду из его груди. – Если ты пойдешь, Рио, Майлз вернется домой с выбритой полоской на брови и несколькими проборами.

– Ха! Джефф, уже давно не девяностые. Подростки больше не выбривают полоски на бровях.

– Суть не в этом. Просто ты разрешишь парню стричься, как он захочет.

– Ну, потому что это его волосы, дорогой.

– Да, я знаю, – тук-тук-тук. – Майлз, сын, вставай. Прежде чем поехать в тюрьму, тебе еще нужно успеть подстричься. – отец пошел обратно по коридору. – Да, детка, я знаю, но он ходит в эту школу, и я не хочу, чтобы о нашем сыне говорили всякую ерунду. Так что до лета будем стричь его аккуратно, а потом пусть хоть брови сбривает, мне все равно.

– Что ж тебе его брови все покоя не дают?

«Доброе утро», – сказал Майлз самому себе, закрывая руками глаза, чтобы они постепенно привыкли к свету, заливающему спальню через окно. Однако один глаз не открывался. Он тер его и тер, пока глаз не начал слезиться, но слезы все равно не вымывали то, что в него попало. Парень пошел в ванную, двумя пальцами раздвинул веки, а второй рукой вытащил то, что мешало моргать. Он рассмотрел находку – длинный белый волос.

Затем долгий горячий душ.

Однако недостаточно долгий, потому как вскоре мать постучала в дверь ванной.

– Майлз, вообще-то нам еще платить за горячую воду, – и следом, – Майлз, твой отец уже устал ждать, а ты знаешь, что это значит.

Это означало, что отец съест завтрак Майлза. Просто из вредности.

В конце концов Майлз выбросил из головы странный сон, перестал обливаться кипятком в душе, оделся, быстро проглотил свой завтрак: яйца и приготовленные в микроволновке вафли, – поцеловал маму, посмотрел, как отец целует маму, и отправился на выполнение субботней миссии номер один: пошел в парикмахерскую.

Майлз снова надел маску зомби, прежде чем выйти через боковую дверь, ведущую на улицу. Он посмотрел влево, вправо, затем стал невидимым и начал красться за Чемберленом, который шел вдоль здания школы. Он слышал шаги Чемберлена, шуршащие как автомобильные поршни, поймал его темп, чтобы учитель не смог услышать вторую пару ног, следующую за ним. Мистер Чемберлен остановился у другой двери, в дальнем конце актового зала. Он нагнулся, закатал штанину и выудил из носка связку ключей. Он перебирал их, пока не нашел нужный, затем вставил его в замочную скважину и открыл дверь. Майлз вскарабкался на стену и проскользнул внутрь через быстро сужающуюся щель.

Мистер Чемберлен включил карманный фонарик – Майлз увидел тонкий белый луч света, будто у учителя в руках появился лазерный меч. Чемберлен рассекал им воздух то влево, то вправо, осматривая свой путь. Майлз, все еще карабкаясь по стене, подкрался поближе, чтобы лучше все разглядеть. Лестница вела вниз. Мистер Чемберлен аккуратно ступал, его ботинки цокали при каждом шаге, пока он спускался в нечто, похожее на темный подвал.

Но это была вовсе не комната. Это был туннель. Майлз знал, что идти было нельзя: на полу была вода, как в какой-то канализации, из-за которой его шаги стали бы слышны. Поэтому он продолжал ползти по склизкой стене позади мистера Чемберлена, который продолжал идти в уверенном темпе, как казалось, минут двадцать. Наконец они добрались до еще одной лестницы. Чемберлен поднялся по ней, толкнул металлическую дверь над головой – намного более небрежно, чем первый раз. Как будто он знал, что за ней никого не будет.

Майлз понятия не имел, где они вышли и куда идут, но дверь, казалось, была посреди поля. Он следовал за мистером Чемберленом по траве, пока они наконец не подошли к огромному дому с колоннами, как у замка. Майлз обернулся, чтобы посмотреть, откуда они пришли, – посмотреть, были ли там какие- то ориентиры, хоть что-нибудь знакомое – и вдруг он увидел это, прямо перед домом. Каменный блок. Огороженный забором с колючей проволокой, неприступный. На заборе была надпись: ИСПРАВИТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ. Тюрьма?

Майлз нырнул за куст, когда мистер Чемберлен подошел к огромной деревянной двери. Он позвонил в звонок. Дверь открылась, и Чемберлен вошел. Майлз пробрался к слегка треснувшему окну.

Внутри дом был прекрасен. Куча старинных вещей. Сложный узор из мозаики на полу. Молочного цвета занавески, сшитые из дорогой ткани – льна или шелка. Массивная мебель, которая выглядела так, будто ее вырезали руками какие-нибудь древние люди, жившие в древних селах. Роскошная люстра. Кошка-девятихвостка[23] висела на стене между портретами, вставленными в рамки, такие же роскошные, как одежды нарисованных персон.

Майлз почувствовал, что уже был там раньше. Он попытался избавиться от ощущения дежавю, но не смог. Где он видел это место? Он заметил старый шкафчик в дальнем конце комнаты, полки которого были заставлены хрустальными безделушками.

Подождите… нет. Не может быть. Это… нереально. Наконец он вспомнил: однажды его толкнули на этот шкафчик. Он вспомнил, как стекло разбилось и врезалось ему в спину. Он до сих пор чувствовал боль от впившихся осколков, хотя все это произошло с ним во сне. В его кошмаре. В том, где он сражался с дядей Аароном. Это был тот самый дом. Это был тот самый дом!

Майлз подобрался так близко, как смог, и внимательно наблюдал, как люди разных возрастов собирались вокруг одного очень- очень старого человека со сморщенным лицом и длинной белой бородой. В этого человека дядя Аарон и мистер Чемберлен превращались в его кошмарах. Он стоял в центре лестничного пролета, обращаясь к своим гостям. Все это напоминало какую-то пафосную тайную вечеринку.

Старик заговорил, и Майлз прислушался еще внимательнее, чтобы разобрать его речь через небольшую щелку между стеклом и рамой.

– Добрый вечер, Чемберлены.

– Добрый вечер, Уорден, – ответили они все в унисон, как зомби. Как самые настоящие зомби.

Уорден? Начальник колонии? Майлз не мог поверить своим ушам.

– Есть какие-нибудь новости? Какие-нибудь виды на будущее? – спросил Уорден.

В толпе поднялись руки.

Низенький худой мужчина с рыжими косматыми волосами и веснушками поднял руку.

– Да, мистер Чемберлен?

Да, мистер Чемберлен. Майлз слышал эти слова снова и снова, пока люди в комнате оглашали свои победы за неделю: «Благодаря моему давлению Данте Джоунс вышел на свободу». Или: «Я убедил своего директора, что чувствую угрозу от Маркуса Уилльямса. Он много шумит, ему там не место. Он не имеет права там быть». Или: «Я пытаюсь поменять маршрут автобуса, чтобы они не смогли туда добираться. Это затронет многих без особых усилий с нашей стороны». Или: «Только что узнал, что Рэндольф Данкан находится под опекой. Он ничто. У него никого нет».

– Сделайте так, чтобы его бросили за решетку уже на этой неделе, – скомандовал Уорден. – До него никому нет дела, так что будет нетрудно.

И так далее, и тому подобное. Майлз слушал. Его едва не стошнило от всего этого. Он с трудом подавил желание разбить окно и разнести все это место к чертям, но он понимал, что это была ужасная идея. Через несколько минут мистер Чемберлен заговорил. Его мистер Чемберлен.

– О, прежде чем мы услышим ваш отчет, мистер Чемберлен, позвольте мне сделать вам комплимент по поводу вашего костюма. Вы напоминаете моего старого друга, великого Джефферсона Дэвиса, – Уорден указал на один из портретов, висевших на стене.

– Благодарю вас, Уорден. Это большая честь. Я хотел бы доложить, что наблюдал за Майлзом Моралесом.

– Да, да, Майлз Моралес, – глаза Майлза расширились, когда он услышал собственное имя. – Наш супергерой, – голос Уордена был наполнен сарказмом. Супергерой? Но… как они узнали? Одна только мысль о том, что кому-то, тем более мистеру Чемберлену и остальным присутствующим в этой комнате, было известно о секрете Майлза, заставила его желудок сделать сальто. Вся комната разразилась смехом, а Уорден продолжил: – Сверхсилы должны принадлежать только сверхлюдям. И, помяните мое слово, сверхлюдьми рождаются, им свойственны чистая кровь и сильный ум. Он не виноват в том, что родился в семье отбросов общества, но он думает, что может стать лучше, и это опасно для всех нас. Да, мистер Чемберлен, я тоже за ним наблюдал. Я путешествовал по его мыслям. Разговаривал с ним в его снах, так же, как и с некоторыми другими членами его семьи. И хотя он немного более стойкий, мы должны его исправить. А чтобы сделать это, его нужно сломать.

– Да, сэр. Я пытался подставить его, украв из магазина… колбасу. И хотя ему удалось увильнуть от исключения из школы, он потерял работу, поставив родителей в еще более сложное положение, – по комнате снова прокатился низкий рокот смеха. – Короче говоря, думаю, мы близки к тому, чтобы сломать его.

Майлз поморщился. Его руки машинально сжались в кулаки.

– О, это отлично. Вы наблюдаете за кем- либо еще? – спросил Уорден.

– Не так пристально, но есть мальчик по имени Джадж.

– Джадж? – Уорден усмехнулся. – Как иронично. Что ж, мистер Чемберлен, держите нас в курсе дела, отличная работа.

– Спасибо, Уорден, – мистер Чемберлен отступил обратно в толпу.

Уорден поднес бокал к губам и сделал глоток.

– Помню, несколько сотен лет назад Америка действительно работала. Это сейчас труд является предметом сделки, а тогда он выполнялся созданиями, у которых в жизни не было смысла, пока мы не научили их служить нам. Вот к чему нам нужно вернуться. Такова наша миссия, – Уорден сделал паузу, еще раз отпил из бокала. Он сглотнул, и казалось, будто мелкий зверек пробежал вниз по его горлу. Он вытер рот. – То, что я вижу сегодня, вызывает у меня отвращение. Нам предстоит много работы, но самое приятное то, что это очень важная работа. Исправление. Помните наш девиз: Отвлекай и побеждай.

Уорден поднял бокал и произнес тост:

– За Чемберленов.

– За Чемберленов!

И началась коктейльная вечеринка.

Майлз отпрянул от окна. Он все еще был невидимым, но там было столько людей, что чувство, будто кто-то может его заметить, не покидало юношу. Он бросился через поле обратно к тюрьме, пока не добежал до металлической двери в земле. Он дернул ее, но она не поддалась. Майлз ухватился покрепче и дернул сильнее, срывая дверцу с петель. К счастью, охранники не следили за полем. Ведь если бы кому-то и удалось сбежать из тюрьмы, пройти сквозь бетонную стену и как-то перелезть через забор с колючей проволокой, беглецу бы пришлось бежать прямо к дому Уордена, а там поджидала еще большая опасность.

Майлз прыгнул в туннель и побежал по канализации, пока наконец не поднялся по ступенькам к двери актового зала. Он приложил к ней ухо – убедиться, что в зале не решила уединиться влюбленная парочка. Поняв, что все чисто, он открыл дверь, побежал вдоль здания школы и вернулся на уже заканчивавшуюся вечеринку, где Ганке все еще стоял в центре танцпола – по стойке смирно, руки сложены вместе, как у молящегося священника.

– Майлз, ты ведешь себя странно, – сказал Ганке, пока они шли с вечеринки обратно в спальню. – Мы идем с лучшей в мире вечеринки, а ты ведешь себя так, будто это был очередной субботний вечер в доме Моралесов. Или, еще хуже, ты ведешь себя так, будто это был очередной вечер в доме Ли.

– Я расскажу тебе, что случилось, когда вернемся в спальню. Не могу говорить об этом здесь, – процедил Майлз сквозь зубы.

– Ладно, могу я тебе хотя бы рассказать о ежегодной выходке? В общем, весь вечер приносили миски с пуншем, верно? И после того, как вынесли очередную миску, одна девчонка опустила в нее половник, а когда подняла – завизжала. Чувак, она прям реально заорала. С ума сойти просто. А знаешь почему? – Майлз не ответил. – Потому что подумала, что там были пальцы! Пальцев там, конечно, не было, там были сосиски! Выпускники – просто гении! – Ганке закатился смехом, но затем неуклюже замолчал, заметив выражение лица Майлза. Майлзу было невесело. Да и как он мог веселиться, только что узнав, что мистер Чемберлен украл ту чертову колбасу, чтобы подставить его? Может, выпускники и были гениями… действовавшими совместно с факультетом истории. А может, и нет.

– Хотя, знаешь, забудь. Это все равно нужно было видеть, – сказал Ганке.

Школьники были повсюду, теперь их костюмы превратились в лохмотья, а грим размазался. Они кричали и дурачились от переизбытка глюкозы из-за съеденных в этот вечер конфет. Майлз быстро прошел мимо них, хотя и посмотрел на их лица, чтобы убедиться, что среди них нет Алисии. Но ее нигде не было. И это, скорее всего, было к лучшему: Майлз был абсолютно не в состоянии говорить с ней… о чем бы то ни было.

Но как только они поднялись в спальню, Майлз попытался объяснить все Ганке.

– Значит, ты пошел за ним? – спросил Ганке, снимая розовую шапочку для плавания с головы.

– Да, чувак. Я прошел за ним до двери сбоку актового…

– Погоди, – Ганке похлопал его по плечу, словно просил тайм-аут. – Значит… ты пропустил всю вечеринку? Я подумал, может, ты пропустил только окончание. Слинял куда-нибудь с Алисией или еще что.

– Я был там, но потом ушел. Потому что, пока я говорил или… пытался поговорить с ней, подошел Чемберлен и начал на меня наезжать. Мое паучье чутье снова сошло с ума, и я же говорил, что с ним не все ладно. Что он не…

– Подожди. Тайм-аут. Тайм. АУТ! – Ганке снова поднял руки. – Так ты поговорил с Алисией? И как все прошло? – Ганке поиграл бровями.

– Ганке, я не знаю, потому что мне пришлось уйти.

– Что? Почему?

– Я же как раз пытаюсь тебе объяснить! – сказал Майлз, покачивая ногой. – Слушай. Я пошел за Чемберленом. Он пошел к другой двери актового зала. У него был ключ от нее. Дверь вела в какую-то канализацию или что-то в этом роде. Спустя кучу времени мы дошли до конца и вышли у тюрьмы.

Майлз все объяснил, хотя слова вырывались быстрее, чем работал мозг. Он рассказал Ганке, как увидел дом из своего сна, об Уордене, о том, как они настроены против определенных учеников, особенно против Майлза.

– Они знают, что я Человек-Паук, – сказал он.

Ганке сидел тихо.

Майлз бросил маску зомби на кровать и открыл дверцу шкафа. Он отодвинул ногой пару обувных коробок и потянулся в угол, откуда выудил костюм Человека-Паука.

– Что ты делаешь, Майлз? – озабоченно спросил Ганке.

Майлз положил костюм на кровать.

– Ты сам знаешь ответ.

– Сегодня? – Ганке встал с кровати, словно был готов физически остановить Майлза. – Собираешься сражаться с такой толпой? Подумай, Майлз, – Ганке постучал пальцем по виску. – Судя по твоему рассказу, мистер Чемберлен и все другие Чемберлены под контролем у того старика. Определенно тебе нужен именно он.

Майлз вздохнул, сел на кровать рядом с черно-красным костюмом и уставился на него.

– Ты прав. Просто я так… так…

– Я знаю. Но, чувак, у тебя опять такое же лицо, как в тот день, когда ты сломал стол. А в последний раз, когда ты так выглядел, ты действительно сломал стол.

– Заткнись, чувак, – Майлз успокоился.

– Я просто предупреждаю. Обдумай все хорошенько, – Ганке сел на кровать, скинул ботинки и зевнул. – Только пообещай, что будешь спать, а не ползать по потолку. Сегодня Хэллоуин, и я этого просто не переживу.

Спал Майлз отвратительно. Хоть его и вырубило от усталости, сон был отрывистый; парень просыпался снова и снова, сердце бешено колотилось, кружилась голова, к горлу подкатывала тошнота. Да и невозможно было выспаться, зная то, что знал он, увидев то, что видел он. Проснувшись в четвертый раз и осознав, что солнце уже начало согревать оранжевыми лучами небо, Майлз решил вставать. Он выбрался из кровати, затем из комнаты. Коридор был усыпан фантиками из-под конфет и обрывками костюмов, которые, скорее всего, служили воображаемым оружием для подростков, возбужденных от чрезмерного употребления сахара. Оказавшись в ванной, пустой, но все еще мокрой, он зашел в душевую кабинку и повернул кран. Ледяная вода взбудоражила его организм, прежде чем быстро стала теплой, а затем и горячей. Пар полностью окутал его, пока он стоял в кабинке и поворачивал рукоятку крана, делая воду все горячее и горячее, будто проверяя, как долго он сможет терпеть.

После душа он подошел к раковине, чтобы почистить зубы. Он выдавил пасту на щетку, затем сунул ее в рот и поднял взгляд на свое отражение. Он увидел Аарона. Закрыл глаза, снова открыл их. Остин. Он отступил, потряс головой, забрызгав пол белой пеной. Снова посмотрел в зеркало и увидел там свое отражение. Плюнул в раковину. Открыл холодную воду, подставил под нее две ладошки и облил лицо, смывая с него пасту, а заодно пытаясь избавиться от галлюцинаций. Он вытер лицо, не отрывая взгляда от своего отражения, вытер рот и подбородок, затем убрал полотенце, но кожа под ним изменилась. Темная кожа теперь была бледной и полупрозрачной. А гладкий подбородок оброс длинной седой бородой.

– Какого?.. – Майлз запаниковал, сердце рухнуло в желудок. Он снова закрыл глаза и начал повторять: – Проснись, Майлз. Проснись, Майлз, – затем медленно поднес руки к подбородку, чтобы потрогать… Ничего. Кожа как кожа. Борода исчезла.

Ганке все еще спал, когда Майлз вернулся в комнату. Он быстро надел джинсы и футболку, снова выскользнул из комнаты и побежал вниз. Было воскресное утро. Обычно в это время они ходили с матерью в церковь.

– Отец Джейми расскажет нам что-то интересное, Майлз, – говорила мать, ее каблуки цокали по тротуару. Майлз никогда не воспринимал это с большим энтузиазмом, однако в это воскресенье он очень хотел посидеть рядом с матерью на скамье в церкви. Она бы угостила его конфетой, они бы вместе пели церковный гимн невпопад. Так что он отправился туда, где еще ни разу не был с тех пор, как начал ходить в Бруклинскую академию, – в школьную часовню.

Погода была далеко не такой хорошей, как ранее на этой неделе, но она определенно была спокойной. Солнечные лучи теперь были загорожены мрачными тучами. Слегка моросил дождь, что обычно отбивало все настроение, но именно в это утро он был освежающим.

Часовня была на другой стороне кампуса, так что Майлз побрел по извилистой брусчатой тропе, между величественными зданиями из мрамора и кирпича. Он прошел мимо магазина, подумав, что Уинни наверняка была там. Сначала хотел остановиться, но потом передумал. Прошел мимо библиотеки, на белом камне над двойными дверями была вырезана надпись EX NIHILO NIHIL FIT[24]. Миссис Трипли, наверное, была там и спала. Майлз представил ее, одетую в костюм Мэри Шелли – а, по сути, в черное платье – свернувшуюся калачиком между книжных стеллажей, и улыбнулся.

Он пошел дальше, пока наконец не оказался на площади, где шумел фонтан. Майлзу вспомнился открытый микрофон. Внезапно дождь стал холоднее, его медленно промокавшая футболка стала намного тяжелее, чем несколько секунд назад. Он пошел дальше; часовня была прямо за площадью.

Это было небольшое белое здание: два этажа, ничего помпезного, никакого орнамента. Даже близко не похоже на остальные части кампуса. Двери были закрыты, но Майлз знал, что церковь всегда открыта. Возможно, он мог бы исповедоваться, сбросить с груди лишний груз, попросить прощения за то, что он хотел сделать с начальником тюрьмы – за то, что он собирался сделать. Мать гордилась бы им, если бы знала, куда он пошел. Но когда Майлз поднялся по ступенькам, подошел к двери, дернул за поблекшую медную ручку, дверь не поддалась. Она была заперта. Майлз сел на ступеньки и принялся ждать.

В скором времени стали появляться люди. Однако это не были другие ученики, пришедшие в поисках спокойного места для молитвы. Это были парни в зеленых комбинезонах и грязных ботинках с мусорными мешками и заостренными палками в руках. Дворники убирали мусор после прошедшей ночи: фантики от конфет, жестянки из-под содовой, снова фантики от конфет и еще фантики.

Майлз смотрел, как они натыкали маленькие квадратные бумажки на палки и стряхивали их в мешки. Он вспомнил, как отец заставил его делать то же самое неделю назад – собирать мусор на собственной улице. Единственная разница была в том, что этим ребятам платили за работу. И все же Майлз думал о словах отца, о том, что он ответственен за свой район и что супергеройство определяется не только серьезными поступками, но и мелочами вроде уборки мусора. Майлз встал и подошел к одному из парней.

– Доброе утро, – сказал Майлз. У парня, к которому он обратился, был капюшон на голове, а в ушах наушники. Он вынул один наушник.

– Чё ты сказал?

– Говорю, доброе утро, – повторил Майлз.

Парень кивнул.

– Доброе.

Не успел он вставить обратно наушник, как Майлз остановил его.

– Извини, можно у тебя кое-что спросить? – начал Майлз. Парень снова кивнул. – Как думаешь, я могу вам помочь?

– Помочь? – парень фыркнул. – Эй, пацан хочет помочь, – сказал он, повернувшись к остальным.

– Помочь? – сказал другой парень в оранжевой шапке. Изо рта у него торчал кончик зубочистки. – Э-э-э… ты же понимаешь, что мы убираем все это дерьмо, верно?

– Да, я знаю.

Они переглянулись, пожали плечами. Затем парень с наушниками протянул Майлзу заостренную палку.

– Я подержу мешок, – сказал он, явно с радостью перекладывая с себя часть работы. – Мы уже прошлись один раз, теперь идем в обратную сторону, до общежития.

– Окей.

Пока они шли от одной части кампуса до другой, ребята задавали Майлзу общие вопросы, но по большей части Майлз слушал, как они рассказывали друг другу о своих выходных.

– Эй, а кто-нибудь хоть раз ел сома в «Пичис»? – спросил парень в оранжевой шапке.

– В «Пичис»? – переспросил парень с бородой, короткой, но густой, будто из черного войлока.

– Да, «Пичис». Ну, знаете, ресторанчик, где Бенджи раньше обслуживал столики. На Мак- донов-стрит, – пояснил парень в оранжевой шапке. Майлз навострил уши, услышав имя. Бенджи. Бенджи. Где я мог?.. Он вытер капли дождя со лба и воткнул палку в самое сердце обертки от маленького шоколадного батончика.

– А где вообще Бенджи? Разве он не должен быть здесь? – спросил парень с зубочисткой, покачав головой.

– Его никто не видел с понедельника, когда он пришел на работу весь избитый. После этого ни звонков, ни писем, – сказал парень с бородой. Майлз поднял глаза, но тут же уткнулся взглядом в землю в поисках мусора. «Бенджи. Нет… вряд ли это тот парень с баскетбольной площадки. Не может быть», – подумал Майлз.

– Он, наверное, опять пробуется в «Никс»[25], – сказал паренек по имени Рики, коротышка в длинных штанах с подвернутыми штанинами.

– Он никогда не пробовался в «Никс», – сказал парень с наушниками.

– А мне говорил, что пробовался, – возразил Рики.

– А еще он сказал тебе, что у него самый высокий вертикальный прыжок в мире.

Все разразились смехом. Все, кроме Майлза.

– Он, наверное, просто ушел с этой дерьмовой работы, – сказал парень с наушниками, открыв мешок, чтобы Майлз мог стряхнуть в него мусор. Дождь наконец прекратился.

– И нам ничего не сказал? – спросил парень с зубочисткой. – Я звонил ему и все такое. Дважды.

– И он не перезвонил? – спросил бородатый.

– He-а. И причем это было уже давно. Он как будто испарился.

– В смысле испарился? – выпалил Майлз. Он не собирался вмешиваться, просто не удержался. Четверо парней в зеленых комбинезонах одновременно на него посмотрели.

– Ты знаешь Бенджи? – спросил Рики. Его голос был более резким, чем за секунду до этого. По его тону было понятно, что он спрашивал наполовину искренне, наполовину как бы говоря Майлзу, чтобы тот не лез не в свое дело.

– Э-э-э… нет, я просто…

И, прежде чем Майлз успел выразить слова, застрявшие в горле, парень в оранжевой шапке продолжил:

– Эй, да пофиг. Так я это к чему, если вы еще не пробовали сома в этом ресторанчике, «Пичис», сделайте себе одолжение. Они его делают в кукурузной панировке. Пальцы можно съесть, – он протянул руку и забрал у Майлза палку, сообщая, что работа окончена. Они уже дошли до общежития. – Ты тоже попробуй, пацан, – сказал парень в оранжевой шапке Майлзу. – Уверен, это намного лучше, чем то, что вы едите в своей моднявой школе.

– Доброе утро, гм… я собирался сказать «солнышко», но ты насквозь промок, так что… доброе утро, дождик, – сказал Ганке, когда Майлз вернулся в спальню. Ганке сидел на стуле, ел овсянку и смотрел телевизор.

Майлз ничего не ответил. Просто сел на кровать и закрыл лицо ладонями. Бенджи не заслуживал такой участи. Его похитили. И хотя Майлз не был в этом уверен, его мучило чувство, отдававшееся где-то в глубине живота, что именно так все и было.

– С тобой все хорошо? – спросил Ганке, повернувшись на стуле к Майлзу. Майлз не пошевелился.

– Да, – ответил он приглушенным голосом. – Я тут ходил в часовню, – Майлз наконец поднял голову.

– В школьную часовню? – удивленно переспросил Ганке. – Тебе что, во сне явилась собственная мать и приказала оторвать задницу от кровати и пойти туда?

Майлз не засмеялся.

– Там было закрыто. Наверное, я пришел слишком рано. Но я все-таки получил послание, – Майлз внезапно слез с кровати, наклонился и пошарил под ней, прежде чем наткнулся на веб-шутеры. Он бросил их на кровать, затем порылся в шкафу и снова выудил из него костюм. – А теперь я должен его передать.

– Майлз, что ты делаешь? – спросил Ганке. Майлз начал переодеваться. – Майлз, – Ганке поставил тарелку на стол, – еще и восьми утра нет.

– Слушай, я все хорошо обдумал, как ты и сказал, – Майлз стянул мокрые вещи, вытерся полотенцем, затем надел на себя костюм, обтянувший тело как вторая кожа. – И теперь я должен идти.

Он взял маску и подошел к зеркалу.

Ганке встал.

Майлз медленно опустил маску на лоб, затем на глаза. Как обычно, на секунду стало темно. Он открыл глаза, расправил маску на носу и подбородке. Снова посмотрелся в зеркало. Человек-Паук.

– Я думаю, ты правильно вчера сказал. Рыба гниет с головы. Тот старик и есть голова. И я должен остановить его. Он причиняет вред стольким людям. Людям, которых мы знаем. Людям, которых мы не знаем. Людям, которых уже даже нет в живых. Он причиняет вред моей семье, моим соседям, мне… Я не смогу ни о чем другом думать, пока не разберусь с этим. Какой толк быть героем, если я не могу спасти самого себя?

– Ты уверен в своем решении? – спросил Ганке. Он посмотрел на Майлза, в его лице не было ни намека на шутку, в голосе не звучало ни толики сарказма. Все-таки Ганке был Майлзу почти братом и по-родственному любил его.

– Уверен, – Майлз кивнул. – Я не догадываюсь, я точно знаю. А знание – сила.

– Ас великой силой…

– Приходит великая ответственность, – закончил Майлз, протянув Ганке руку. Они обменялись крепким рукопожатием, глядя друг другу в глаза, затем Майлз подошел к окну, распахнул его, слился с красным кирпичом и голубым небом и выбрался наружу. Майлз полз по стене здания, прежде чем спрыгнуть на землю и побежать через кампус к актовому залу. Оказавшись у двери, до которой он следил за Чемберленом прошлой ночью, он отогнул ее на достаточное расстояние, чтобы пролезть внутрь. Майлз снова стал видимым и побежал вниз по ступенькам, где мрак туннеля полностью поглощал свет, а под ногами плескалась вода. Он мчался по туннелю, как скорый поезд. В голове крутились одни и те же мысли: его имя, его фамилия, наказание в школе, дядя, отец, соседи, Остин, все, кто пострадал до и после него.

Все, кто пострадал после него.

Через пару минут забега по туннелю Майлз оказался у двойной двери, располагавшейся над головой. Он прислушался. Майлз мог слышать, как наверху прыгают сверчки, как гудит самолет высоко в небе, пролетающий в милях от места, где находился мальчик. Звука шагов и шуршания приминающейся травы слышно не было. Он толкнул дверь, вылез наружу и огляделся. Неподалеку стоял забор, который был выше, чем большинство зданий рядом; он ограждал заднюю бетонную стену тюрьмы.

Подросток побежал к дому, поднялся к окну, через которое наблюдал за происходившим прошлым вечером. Майлз замер, как солдат, ожидающий приказа идти в атаку. Уорден, одетый в брюки и белую сорочку, сидел на кресле и попивал что-то из кружки. Солнечные лучи, проникавшие через окно, преломлялись сквозь хрустальные безделушки в шкафу напротив и рассыпались по стене разноцветным калейдоскопом. При других обстоятельствах Майлз оценил бы получившуюся красоту. Красоту, достойную картинной галереи или музея.

Из-за дивана появилась кошка цвета свежевыпавшего снега. Она запрыгнула на диван и устроилась поудобнее на коленях старика, принявшегося нежно ее поглаживать. Майлз слышал ее мурлыкание, мягкий, довольный рокот, пока она облизывалась, затем кошка широко зевнула, обнажив длинные клыки. Майлз наблюдал за происходящим, поражаясь, как это все мило выглядело. Богатый старик наслаждался воскресным утром со своим любимым питомцем. Майлз всегда хотел иметь домашнее животное. Правда, не кошку. Ему больше нравились собаки, но отец говорил, что завести собаку – то же самое, что завести ребенка: еще один лишний рот. «И кто будет с ней гулять? А если она тебя укусит, Майлз?» – спрашивал отец. И каждый раз, когда Майлз принимался спорить, что она не укусит, отец повторял: «Если у нее есть зубы, она укусит».

У этой милой кошки тоже были зубы. И у этого, как казалось, беспомощного старика, чье дряхлое тело состояло, похоже, из папье-маше, – у него тоже были зубы. Зубы, которые только что упали в кружку, потому что он засунул в нее палец и достал их как кусок льда. Майлз наблюдал, как начальник тюрьмы вернул их на место и придавил большим пальцем, очевидно, с силой прижимая отвратительные искусственные зубы к десне.

Мерзость. Майлза передернуло. Вдруг Уорден посмотрел прямо в окно. Майлз хоть и был невидимым, все равно машинально спрыгнул вниз. Он тут же почувствовал себя глупо и выпрямился, зная, что сливается с травой, небом, камнем и воротами. Уорден поставил чашку на столик и встал с дивана, кошка спрыгнула с его колен на пол. Он подошел к окну, встал перед ним, вглядываясь в поле, окинул любовным взглядом колонию, огромный бетонный блок, стройку, предполагавшую расширение здания. Он смотрел на нее так, будто это был новенький автомобиль или ребенок, которым он гордился, – его ребенок. Майлз стоял прямо перед ним, вдыхая через стекло старческий запах Уордена. Запах пота и грязи. Но Майлз не беспокоился о старике, вместо этого он обратил свое внимание на кошку, которая, как он знал, могла видеть его. Спокойно, киса. Спокойно. Кошка смотрела на Майлза, размахивая хвостом из стороны в сторону, так же как несколько дней назад похожая кошка… если не эта же самая, которую он видел на крыльце Ника. Неожиданно кошка, наблюдавшая за Майлзом, приготовилась к атаке: выгнула спину дугой, зашипела, шерсть на загривке встала дыбом. «Успокойся, киса», – сказал про себя Майлз, приложив палец к губам. Уорден сделал шаг назад, привлекая внимание Майлза. Лицо начальника тюрьмы исказилось от злобы.

Стоп. Не может бить… он не может…

Но он мог. Каким-то образом Уорден видел Майлза.

Уорден отбежал, кошка бросилась за диван, Майлз сделал несколько шагов назад, а затем, подобно живой ракете, влетел через окно внутрь. Стекло разлетелось вдребезги, повсюду рассыпались острые осколки, Майлз перекатился через голову и тут же встал на ноги, готовый к атаке. Он добрался до Уордена быстрее, чем тот – до кошки-девятихвостки, висевшей на стене. Майлз схватил его за плечо – которое казалось деревянным на ощупь – и резко развернул старика.

В порыве паники Уорден яростно махнул кулаком, целясь Майлзу прямо в лицо. Майлз отступил, уклоняясь от удара и увеличивая расстояние между собой и стариком. Уорден тут же встал в боксерскую стойку, поднял руки и замахал кулаками, словно исполняя некий танец. Сальсу.

– Дурак. Думал я тебя не вижу, да? – сказал он, не опуская кулаки. – Но когда живешь уже несколько веков, начинаешь видеть по-другому. Начинаешь видеть то, чего на самом деле, кажется, нет, – он оскалился, обнажив обломанные, словно куски дерева, зубы. – Например, возможности, – он набросился на Майлза. Начальник тюрьмы оказался куда проворнее и быстрее, чем Майлз ожидал.

Левой, левой, уклонился от удара. Затем Уорден нанес Майлзу апперкот правой, прямо в подбородок. Человек-Паук прикусил язык. Услышал, как клацнули зубы. Рот наполнился обжигающей кровью и металлическим привкусом. Прежде чем Майлз успел оправиться, Уорден нанес ему еще два удара, мощный хук прямо в нос. У Майлза зазвенело в ушах, на глаза навернулись слезы. Уорден застал его врасплох из-за неожиданной скорости и силы. Разве ему не сотни лет? Почему он не разваливается? Однако у Майлза не было времени подумать об этом, потому что Уорден со всей силы ударил его ногой в грудь, отбросив на массивную входную дверь. Старик снова набросился на него. Обрушил шквал ударов, комбинаций, о которых большинство боксеров и мечтать не могли. Майлз блокировал столько, сколько смог, прежде чем наконец в отчаянии не схватил с соседнего столика лампу – с абажуром из красного, зеленого и сиреневого стекла – и не разбил ее о голову Уордена. Стекло разлетелось вдребезги, яркие разноцветные осколки попадали, как декоративная обсыпка на мороженом. Так же как в ночном кошмаре Майлза.

Почти так же.

Уорден упал на пол, и Майлз выстрелил паутиной, чтобы связать его, но из веб-шутера вылетело лишь небольшое количество. О, нет. Только не говорите, что… Уорден снова осклабился и одним прыжком встал на ноги. С его пепельного лица капала кровь, но она не была красной – она была голубой. И густой. Она стекала по его белой рубашке прямо на выложенный мозаикой пол.

Майлз снова попытался метнуть паутину, но ничего не вышло.

– О, какое зрелище, – с издевкой сказал Уорден, пальцем вытирая кровь с лица. – Что случается с пауком, оставшимся без паутины? Имеет ли он право дальше зваться пауком? – затем, прежде чем Майлз успел напасть на него, Уорден вытянул руки в стороны, словно крылья, и ухватился за края комнаты. Казалось, будто все: стены, пол, мебель, картины, кровь, стекло и даже сам Майлз, – было своего рода странной проекцией на огромном экране. Будто все это было ненастоящим. Будто все это можно было просто взять и свернуть. Именно это Уорден и сделал. Ухватился за края комнаты и сдвинул их, словно задергивая занавески, складывая реальность пополам. Он сдвигал мир все ближе и ближе, пока вся комната не схлопнулась на Майлзе. На секунду все погрузилось в темноту, и когда Майлз снова смог видеть, как Уорден опять широко развел руки, он абсолютно не понимал, ни где находился, ни кем он был. Он провел рукой по груди: переплетения паутины на костюме были незнакомыми. Майлз не мог вспомнить свое имя, не мог вспомнить откуда он и что делает в этом костюме неизвестно где. Казалось, будто его полностью стерли. Будто не было Рио и Джефферсона, не было Аарона, Ганке. Не было Человека-Паука. Tabula rasa[26]

.

Пока Майлз слонялся по комнате с затуманенным сознанием, Уорден воспользовался преимуществом и набросился на него. Майлз не видел его, но чувствовал каждый удар. По почкам, по ребрам, в грудь и челюсть. Под градом ударов Майлз сам размахивал кулаками, пытаясь попасть в кого-то, кого физически там не было.

К счастью, транс продлился всего секунд пятнадцать, затем Майлз снова пришел в себя. Белое пространство, ставшее его новой реальностью, развернулось, будто раскрыли веер с красивым изображением, наполненным цветом и жизнью. Вот только Майлзу это изображение не казалось красивым. Он вернулся в место, которое не покидал, – дом Уордена, с полным осознанием того, кем он был и что он там делал. Получилось так же, как с камерой слежения. Он думал, что отключит ее, потом включит и никто не заметит выпавшего промежутка времени. Но сейчас он сам застрял в белом небытии и ничего не заметил.

Кроме Уордена, который схватил кошку-девятихвостку со стены.

– Твоя жизнь – сплошной ночной кошмар! – взвизгнул Уорден, держа в руках плеть. – И ты ничего с этим не сделаешь.

Вместо того чтобы ударить Майлза плетью, он отвел ее назад и швырнул в Майлза целиком. Майлзу следовало просто отойти в сторону, он с легкостью мог уклониться. Но, прежде чем он успел это сделать, рукоятка кошки-девятихвостки прямо в воздухе превратилась в настоящую кошку с девятью хвостами. Не просто в маленькую кошку, каких Майлз часто видел, вроде той, что сейчас пряталась где-то за диваном, а в огромного зверя, в два раза больше медведя, оскалившегося на него. Она выгнула спину дугой, шерсть на загривке встала дыбом, как острые шипы. Она была такой огромной, что если бы в особняке Уордена не оказались такие высокие потолки, то от этих «шипов» остались бы дырки в крыше. Майлз стоял лицом к лицу с животным, медленно двигался, пока оно следило за ним, выжидая подходящего момента, чтобы наброситься и разорвать на кусочки. Ее девять хвостов змеями извивались по комнате, шерсть на них напоминала маленькие лезвия, а концы были твердыми и заостренными. Каждые несколько секунд хвосты поднимались над огромным зверем и пытались дотянуться до Майлза.

– Кис-кис, – усмехнулся Майлз и наклонил голову, чтобы посмотреть на Уордена. Он опять перевел взгляд на кошку, ее зубы, хвосты. Затем снова на Уордена, который теперь побежал через всю комнату к портрету Джефферсона Дэвиса. Кошка зашипела, бросилась вперед, но лишь немного. Так она просто проверяла свою жертву. Майлз машинально уклонился, изогнувшись назад, словно его тело было без костей, кошка лишь слегка задела его когтем, порвав костюм. «Следи за Уорденом», – сказал он себе и отступил в угол. Он коснулся порванного костюма. Почувствовал пальцами свою кожу, проверил, не было ли крови, – кровь была, но совсем немного. Когти слегка поранили кожу. Следи за Уорденом. Майлз, одним глазом следя за гигантской кошкой, наблюдал, как Уорден отодвинул в сторону огромную картину, за которой находился рычаг. Он опустил его вниз, и заревела тревога. Звук был такой же, как в тюрьме, похожий на удар электрошокера. Такой сигнал обычно используют, когда вызывают охрану. Майлз шумно сглотнул, зная, что ничего хорошего это не предвещает, но он также понимал: что бы это ни означало, оно также не решит проблему, стоявшую прямо перед ним.

– Кис-кис-кис, – снова позвал Майлз кошку.

Первое, что пришло Майлзу в голову, – это снова стать невидимым, но затем он вспомнил, что это бесполезно. Кошка все равно сможет его видеть. Не говоря уже о том, что и Уорден тоже. Майлз понял, что его единственная надежда – это попробовать разобраться с хвостами.

Майлз прыгнул на кошку, вынуждая ее снова атаковать, что она и сделала. Она резко бросилась на него, но Майлз быстро вспрыгнул на стену, уклоняясь от кошки, отчего на штукатурке остались огромные дыры. Майлз быстро перемещался по залу, прыгая из угла в угол, а кошка кидалась на него, словно он был фантиком, подвешенным на веревочку, но промахивалась, оставляя громадные следы разрушения на стенах. Наконец сбитая с толку кошка начала атаковать его одним из своих хвостов, но Майлз уклонился и от него тоже. Острие пробило стену и застряло в камне и штукатурке. Кошка взмахнула вторым хвостом, он тоже застрял. Третьим – тоже мимо. И еще раз, и еще. Майлз передвигался по комнате, дразнил кошку, чьи острые, как лезвия, хвосты метались туда-сюда, втыкаясь в стены и потолок, застревая в них… Через несколько минут кошка оказалась в ловушке, ее хвосты растянулись по всей комнате, удерживая животное на месте. В следующий миг чудовищный зверь издал пронзительный визг и снова превратился в обычную плеть.

– Тебе меня не победить! – крикнул Майлз Уордену, когда тот побежал к плети. Майлз спрыгнул со стены и обеими ногами ударил Уордена в грудь, возвращая ему должок. Начальника тюрьмы отбросило на портрет Дэвиса, отчего огромная рама сорвалась со стены и рухнула прямо на Уордена. Рама ударила его по шее, а холст перегнулся через голову старика. К тому времени, как тот столкнул с себя картину, Майлз уже схватил кошку-девятихвостку.

– Ты не знаешь, что с ней делать. В тебе нет этого, – начальник тюрьмы оскалился, демонстрируя щель в зубах. Он провел по ней языком и сплюнул на пол голубую кровь. – Ты даже не знаешь, кто ты, – Майлз принялся медленно раскручивать плеть, чтобы случайно не ударить самого себя. Он уставился на Уордена. – Ты даже не знаешь, кто я! – и словно переключили канал телевизора, лицо Уордена изменилось. Сначала он стал отцом Майлза. Щелк. Остин. Щелк. Джефферсон Дэвис. Щелк. Дядя Аарон. – Ты так похож на меня! – Щелк. Снова Уорден. – Насекомое, которое нужно раздавить.

Уорден захохотал и снова развел руки в стороны, схватился за края комнаты, отлепляя ее от реальности, как наклейку. На этот раз Майлз повернулся к одному из огромных окон. Его сердце бешено колотилось, голова кружилась, он пытался убедить себя, что все это реально, что это не сон, не кошмар, в котором ты просыпаешься и все равно оказываешься в кошмаре. Проснись. Нет, ты не спишь. Не спишь. В окно он увидел, как Чемберлены бегут через поле к дому. Армия, готовая к нападению. Майлз сфокусировал взгляд, переведя внимание с приближавшегося к нему полчища на собственное отражение. Он знал, что Уорден снова сворачивал реальность, и сейчас было самое время покрепче за нее ухватиться. Так что он уставился на свое размытое отражение в стекле, верхней части его черно-красной маски почти не было видно из-за пробивавшихся через окно солнечных лучей.

И вдруг… ХЛОП!

Темнота. Затем все побелело. Пусто. Казалось, будто Майлза засосало в вакуум. В герметичную среду. В ушах Майлза зажужжало, пронзительный звук звенел все громче и громче, пока внезапно не стих.

Тишина.

Ты меня слышишь? Эй! Ты меня слышишь? Ты слышишь нас? Слушай. Слушай внимательно. Нас зовут Аарон, Остин, Бенни, Ник, Сайрус, Джон, Карло, Шерман, Бенджи. Нас зовут Рио, Френчи, Уинни, Алисия. Нас зовут Майлз Моралес. Нам шестнадцать. Мы из Бруклина. Мы Человек-Паук.

Темнота.

Это все в твоей голове.

Это все в твоей голове…

Вдруг загорелся свет. Всего на долю секунды. Майлз моргнул. Он все еще был в том доме, все еще держал в руках кошку-девятихвостку, все еще смотрел в окно на свое отражение. Ничего не изменилось.

– Что? – Уорден, шатаясь, отступил, качая головой, снова пытаясь затуманить разум Майлза. Майлз улыбнулся, но его внимание тут же привлекли Чемберлены, окружившие дом. Одни пытались забраться через разбитое окно. Другие залезли на крыльцо и принялись биться в дверь, словно живые мертвецы.

Майлз знал, что не сможет одолеть их всех, поэтому он снова повернулся к Уордену и пошел к нему, крепко сжимая плеть в руках. Ее заостренные шипы раскачивались, он начал медленно ее раскручивать.

– Не делай этого, – сказал Уорден, подняв руку. Майлз сделал еще шаг вперед, продолжая раскручивать ее. – Ты не знаешь, что делаешь, парень. Ты не умеешь обращаться с такой силой! – крикнул Уорден, но Майлз раскручивал ее все сильнее, хвосты вращались как заостренные пропеллеры. Они с громким свистом рассекали воздух. Не подходя ближе, Майлз просто отпустил плеть. Раскрученные хвосты по инерции понесли плеть через всю комнату, и, как и в тот раз, когда Уорден метнул ее, прямо в воздухе она превратилась в кошку.

В этот же момент дверь распахнулась, и внутрь вбежали Чемберлены, будто войска, прорвавшиеся во вражеский лагерь. Некоторые смогли все-таки пролезть через разбитое окно. Майлз встал в боевую стойку, готовый ответить любому Чемберлену, который на него накинется.

– Помогите мне! – завопил Уорден. Но, прежде чем его охранники успели сделать хоть шаг, гигантская кошка пронзила старика хвостом.

Каждый Чемберлен замер. Кошка проткнула Уордена еще одним хвостом. Затем еще одним. Хвост за хвостом пронзали тело старика насквозь, пригвождая его к стене. К тому же месту, где долгие годы висел портрет его старого друга Джефферсона Дэвиса.

Не раздалось больше ни звука. Ни от кошки, ни от Чемберленов, ни от Майлза. Ни от старинных напольных часов. Казалось, будто в мире выключили звук. А затем громким порывом ветра Уорден испустил последний вздох.

Мех от девятихвостового монстра пролетел по комнате, словно буря, не оставив после себя ничего, кроме обычной домашней кошки. Не осталось даже плети. Чемберлены вышли из оцепенения, и Майлз машинально стал невидимым в мгновение ока. Они все озадаченно переглянулись, но не сказали ни слова. Они вышли из дома и куда-то направились через поле, а Майлз остался в дверях и смотрел им вслед, затем перевел взгляд на тюрьму вдали, а потом и на белую кошку – точнее, на двух белых кошек – ласково теревшихся о его ноги.

Майлз забрался обратно через окно их спальни и ввалился в комнату. Ганке вскрикнул, затем поставил на паузу приставку «Нинтендо», в которую играл, и бросился к Майлзу, чтобы помочь ему.

– Боже, чувак! Тебе, похоже, здорово досталось, – сказал Ганке, поднимая его.

– Ага, но явно поменьше, чем ему досталось от меня, – сказал Майлз, поморщившись, и стянул маску с лица. – Это было очень странно. Прикинь, он видел меня, даже когда я становился невидимым. Он смотрел прямо на меня. Сказал, что, когда проживешь столько лет, начинаешь видеть то, чего другие не замечают.

– Господи, значит, он и правда босс мистера Чемберлена. Нашего мистера Чемберлена. Говорить такую бредятину! Что это вообще означает?

– Он посмотрел на меня и сказал «возможности», – Майлз покачал головой. – Словно я был его возможностью.

– Что ж, готов поспорить, он не ожидал, что эта возможность надерет ему задницу, – Ганке протянул Майлзу кулак, чтобы он его отбил, но тот отмахнулся, потому что запястье болело слишком сильно. – Ты ведь побил его, верно?

Майлз кивнул. Ганке сел на стул и облегченно вздохнул. Он явно гордился другом.

Майлз рассказал Ганке всю историю до конца: о том, что Уорден сказал, о том, как он затуманил его разум, о гигантской кошке с девятью хвостами, о том, как Уорден пытался натравить на него Чемберленов, будто каких-то зомби.

– Но когда все закончилось, они просто ушли. Все будто проснулись. Словно они ходили во сне, а потом внезапно решили пойти домой. Выглядело жутко, – Майлз слегка покачал головой. – Но что действительно меня смутило и до сих пор настораживает – это то, что они ничего не сказали. Они даже не задались вопросом, как или почему оказались в этом полуразрушенном доме рядом с тюрьмой. Они просто как будто вышли из-под гипноза, в котором Уорден их держал, и ушли. Что если… что если это был не совсем гипноз? Я хочу сказать: что если они знали, где были? Они не удивились произошедшему, значит, они не были под его полным контролем, верно? Может, он их частично загипнотизировал, а частично… не знаю, они сами этого хотели.

– Или просто заклятие снялось не до конца. Может, нужно время, чтобы они окончательно от него избавились, и завтра они проснутся нормальными людьми, не помня ничего из произошедшего? – предположил Ганке.

– Хм-м, может быть, – Майлз на секунду задумался, затем сказал: – Все равно это странно, чувак.

– Это точно, – согласился Ганке и, морщась, посмотрел на раны Майлза. – Эй, кстати, – продолжил он и отодвинул кресло, – игровая приставка свалилась с него, – чтобы подойти к столу. – Пока ты там был занят всем этим, – Ганке указал на раны Майлза, – я играл в видеоигры, чтобы отвлечься от мысли, что тебя там могут убить. В общем, я тут развлекался, разбивая кирпичи и бегая по канализационным трубам, – ух… кстати, прямо как ты, чувак! Короче, я играл, как вдруг кто-то постучал в дверь. Я перепугался до смерти, чувак. Я в прямом смысле чуть из окна не выпрыгнул, которое, между прочим, ты оставил открытым.

– И кто это был? – Майлз ощупывал лицо на предмет синяков и ссадин.

– Алисия.

Майлз опустил руки и повернулся к Ганке, в его глазах заплясали искорки.

– Она попросила передать тебе это, – сказал Ганке, протянув лист бумаги.

Майлз чуть не расшибся, бросившись через комнату к Ганке и споткнувшись о приставку. Все тело болело, но ему было плевать. Он выхватил листок и развернул его, в нос ударил призрачный запах сандалового дерева.

Столько людей помогли мне и вдохновили меня на написание этой книги. Начиная с моего агента Элены Джиовинацо и заканчивая всей командой Disney Hyperion, включая Эмили Михан, Ханну Алламан и Томаса Паласиоса. Также хочется поблагодарить команду Marvel. Разумеется, создателя Майлза, Брайана Майкла Бендиса. Моих друзей: Эдриана Ма- тейку, Бонафида Рохаса, Мелиссу Бургос, Дженни Хэн, Энни Чейни и Ламара Джайлса. Брайана Джейкоба из The Ultimate Spin. Моего школьного учителя английского мисс Блау- фусс. Мою семью. Бруклин. Город Вашингтон. И всех фанатов Майлза Моралеса, которые поддерживали меня все это время. Спасибо, что вдохновили на такую невероятную часть моего путешествия через жизнь.

ДЖЕЙСОН РЕЙНОЛЬДС – автор признанного критиками романа When I Was the Greatest, за который он получил награду Coretta Scott King / John Steptoe Award в номинации «За новый талант», а также автор таких книг, как The Boy in the Black Suit, удостоившейся награды Coretta Scott King Honor hooks, All American Boys (в соавторстве в Брэнданом Кили), As Brave as You (его дебютная книга, не получившая восторженных отзывов), и книги Ghost, номинированной на Национальную книжную премию, – первой из четырех книг серии о ребятах из первоклассной команды легкоатлетов. Джейсон недавно переехал в Вашингтон, но до этого много лет прожил на родине Майлза Моралеса – в Бруклине, Нью- Йорк.

Перевод Максима Шифрина.

Традиционное блюдо стран Латинской Америки – закрытые пирожки с мясом, жаренные в большом количестве масла (прим. пер.).

Lifetime Television – американский кабельный телеканал, специализирующийся на фильмах, комедиях и драмах, где главные роли играют исключительно женщины.

Майлз Дьюи Дэвис (1926–1991) – американский трубач, композитор, легенда джаза.

От исп. abuela – бабушка, старуха.

Данк – вид броска в баскетболе (а также стритболе), при котором игрок выпрыгивает вверх и одной или двумя руками бросает мяч сквозь кольцо сверху вниз.

Дриблинг – в ряде видов спорта регламентированный правилами маневр с мячом, смысл которого состоит в продвижении игрока мимо защитника при сохранении мяча у себя.

Super Mario Bros. – одна из основных игр популярной серии от компании Nintendo, где главным героем является американский водопроводчик итальянского происхождения по имени Марио.

Лут – жаргонный термин для трофеев, найденных персонажами игроков на телах убитых монстров и в процессе обыскивания тайников в их логовах; в широком смысле означает любую награду, получаемую сразу после какой-то конфронтации.

Снова отсылка к игре Super Mario Bros.: по ходу игры герой Марио собирает монеты и бонусы, в т. ч. гриб, взяв который, персонаж увеличивается в размерах, и звезда, заполучив которую Марио становится на некоторое время неуязвимым для врагов.

American Ninja Warrior – телешоу, в котором участники проходят полосу препятствий.

I like to move it – песня 1993 года американской группы Reel 2 Real, широко известная благодаря многочисленным кавер-версиям и частому включению в саундтреки.

Татуировки в виде точки с запятой делают люди, борющиеся с депрессией и склонностью к самоубийству, а также те, кто готов помочь в их борьбе: по аналогии со знаком пунктуации, означающим, что автор мог положить конец предложению, но не стал делать этого.

Сока – латиноамериканская танцевальная музыка.

Слава богу! (исп.)

Сальса – традиционный соус мексиканской кухни, также есть танец с подобным названием.

Закуски (фр.).

Ганк – в массовых многопользовательских ролевых онлайн-играх (MMORPG) – атака противника, заведомо не готового к бою, например, намного ниже уровнем.

Фамилия Ганке совпадает с названием знаменитого бренда кроссовок.

«Майлз» созвучно с англ. mile – миля, единица измерения расстояния.

К исторической области Дикси относят те территории, которые когда-то входили в состав Конфедеративных штатов Америки.

Уилтон Нортон (Уилт) Чемберлен (1936–1999) – американский баскетболист, один из самых выдающихся игроков в истории.

Кошка-девятихвостка – плеть с девятью и более хвостами, обычно с твёрдыми наконечниками, узлами либо крючьями на концах, наносящая рваные раны.

Ничто из ничего не получается (лат.).

«Нью-Йорк Никербокерс», «Нью-Йорк Никс» или просто «Никс» – профессиональный баскетбольный клуб.

Чистая доска (лат.). Выражение в широком переносном смысле обозначает пустое место, нечто, еще не установившееся, не определившееся.