Воскресенье, октябрь. Мы уставшие и не особенно нежны друг с другом. Мне очень мало удалось поспать, поскольку Иван опять всю ночь просыпался и требовал грудь. Пока что я не научилась засыпать в кратких перерывах между бесконечными кормлениями, и, учитывая, что Ивану скоро восемь месяцев, это начинает сказываться. Я совершенно измотана. Сегодня я раздражена, мне жалко себя. Ты в стрессе, стараешься все успеть. Ты не рассказал своим работодателям, что уже через неделю возьмешь отпуск по уходу за ребенком и будешь работать на полставки. По этому поводу мы часто ссоримся. Я хочу, чтобы ты уменьшил свою нагрузку, чтобы у тебя оставалось время – и силы – на нас, нашего ребенка, наш мирок. Ты этого не хочешь. Вернее, ты говоришь, что хочешь, но это невозможно. Объясняешь, что у фрилансеров жизнь не такая. Многие годы ты нарабатывал клиентскую базу, и, если теперь ты на полгода исчезнешь с горизонта, тебя тут же забудут. Заменят другим. Ты тоже устал. Вид у тебя расстроенный, когда ты позволяешь себе расслабиться. Ты даже не в состоянии думать о том времени, которое уже не за горами – когда ты будешь половину дня проводить дома с Иваном, а оставшееся время суток работать. Я тоже в стрессе. Обижена. Встревожена. Совсем не так я себе представляла нашу семью. Ты говоришь, что я знала, на что шла, когда заводила от тебя ребенка. Я отвечаю – я надеялась, что все будет по-другому. Никто из нас не хочет огорчать другого. В последнее время это становится все более невыполнимой задачей. Однако мы не сдаемся.

Три недели назад мы переехали – на самом деле у нас не было времени на переезд, но мы его все же осуществили. Упаковывались по ночам в те краткие промежутки, когда Иван спал один. В полном молчании, не имея тем для разговора, где дело не закончилось бы обидами или ссорой, мы укладывали вещи. Так же и переезжали. Теперь мы уже почти все распаковали, а сегодня вынуждены сделать перерыв, потому что машина забарахлила. Придется поехать к твоим родителям, чтобы папа взглянул на нее. Мы сажаем Ивана в детское креслице на заднем сиденье, ты сидишь рядом, а я за рулем. Не могу удержаться, чтобы в тысячу первый раз не сказать веселым голосом, который никого не может обмануть, что было бы неплохо, если бы у нас обоих имелись права. Стиснув зубы, ты отвечаешь, что скоро займешься этим вопросом. Я не спрашиваю, когда – у меня нет сил опять ругаться по этому поводу. Меня уже мучает совесть из-за моего комментария. В машине становится тихо. Иван в хорошем настроении, и, чтобы оно не испортилось, ты развлекаешь его всякими звуками и игрушками. Я становлюсь плохим водителем, когда Иван плачет, а никто не может развеселить его так, как ты. Когда я слышу, как вы играете на заднем сиденье, а Нюнэсвеген переходит в Тюресёвеген, которая приведет нас в Вендельсё, и дом твоих родителей уже близко, я думаю, что все равно очень люблю вас. Просто у нас сейчас немного трудный период.

Ты помогаешь отцу чинить машину. Я пью чай с твоей мамой. Она расспрашивает меня, деликатно и уважительно, как у нас дела. Я отвечаю – менее деликатно, но все же уважительно, что сейчас на нас свалилось так много всего. Мы недосыпаем, и ты в стрессе. Переезд дался нам тяжело, Ивана мучают кошмарные сны, он просит грудь по ночам. Мы даже не успеваем ничего чувствовать, говорю я, – но это ложь.

К дому подъезжает твой брат. Он не предупреждал, что приедет, и я вижу через окно кухни, как вы оба обрадованы внезапной встречей. Вы смеетесь и обнимаетесь. Он хлопает тебя по спине – ты буквально исчезаешь в его объятиях. Брат всегда был гораздо больше тебя. Ниже ростом, но шире и сильнее. Я вижу, как лицо твое сияет, когда по пути к дому он рассказывает тебе что-то смешное. Твои быстрые шаги по лестнице – ты торопишься в кухню, желая показать Ивана. Твой старший брат видел его всего один раз. Встретиться как-то не получалось – в последнее время все были слишком заняты. Он разговаривает с ними, говорит, что Иван очень вырос и так похож на тебя. Он называет тебя братишкой. Пьет кофе большими глотками. А ты выпиваешь стакан колы. Потом вы возвращаетесь к машине. Я выхожу с вами во двор. Иван сидит в слинге у меня на животе. Достав из кармана телефон, я фотографирую вас, стоящих у нашей машины. Оказывается, какая-то проблема с дворниками. Вам не удается ничего починить. На фотографии вы стоите спиной к камере, один из вас чешет в затылке. Два брата и отец, которые видятся в последний раз в жизни, не подозревая об этом.

В канун Вальборга[1] 2009 года я собираюсь на вечеринку в старинное школьное здание в Адельсё, которое мои друзья сняли и оборудовали по своему вкусу. Вечеринки у них всегда потрясающие. Они приглашают по нескольку сотен человек, и те, что успевают ухватить билеты, пока они не раскуплены, получают билет на автобус в подарок. В актовом зале школы, пахнущем старым деревом, с высоким потолком и скрипучим полом, продают пиво и вино по закупочной цене. Поскольку сами хозяева – музыканты и деятели культуры, на их вечеринках обычно играет живая музыка и выступают группы, которые я люблю. На такую вечеринку я отправляюсь в четвертый или пятый раз. Настроение у меня приподнятое.

Мне тридцать, но в моей личной жизни пока царит полный беспорядок. Несколько дней назад я дала от ворот поворот парню из Норрланда[2], который поначалу показался мне мужчиной моей мечты – но я слишком быстро поняла, что это совсем не так. Тут я осталась верна себе. Выкрутилась из ситуации при помощи текста – послала ему сообщение по электронной почте о том, что никакой его вины тут нет, просто я сейчас не на том жизненном этапе. Не понимаю, почему мне всегда так сложно говорить людям «нет». Мне страшно кого-то ранить, мне чудится, что я порчу им не только дни и недели, но и отнимаю у них веру в себя и радость жизни. Такое чувство вины наваливается на меня в тот момент, когда я прерываю нагоняющие тоску отношения, что я уж не раз и не два откладывала этот момент дольше, чем мне бы того хотелось. Пообещав самой себе и своему психотерапевту покончить с этим, я порываю все быстрее и раньше. Но, как всегда, меня мучает совесть. Сколько себя помню – всегда я была такой. И тут все то же самое.

Впрочем, на этот раз все прошло не так уж плохо. Возможно, дело в том, что мы встречались всего несколько недель – или в том, что он тоже не особо был в меня влюблен. На самом деле, все прошло настолько легко, что он решил сохранить свой билет на вечеринку – купленный по моему настоянию – и в любом случае поехать туда. С другом. Как друг.

Увидев его в автобусе, я испытываю неприятное чувство, но приветствую его, обнимаю и делаю вид, что все прекрасно. Словно я не испытываю никакой вины. Свободная женщина, знающая, чего она хочет. Правда же заключается в том, что я понятия не имею, чего хочу. И давно уже пребываю в этом состоянии. Смутного желания перестать встречаться с кем попало и найти того, кто окажется единственным, на практике оказалось недостаточно, чтобы все это претворить в жизнь. Уже несколько лет все идет через пень-колоду. Но парню из Норрланда не обязательно это знать. Все равно нам вместе не жить. В автобусе я начинаю пить вино, и по мере того, как пустеет бокал и удаляется Стокгольм, на душе становится легче. Все – по крайней мере в общих чертах – так, как надо.

Я танцую до упаду – ноги сами несутся в пляс. А губы сами отхлебывают вино. Забравшись в глубокую оконную нишу в актовом зале старой школы, я танцую там одна, наслаждаясь своей недоступностью, хотя многие следят за мной. Этим я прославилась в кругу друзей – всегда залезаю на мебель, барные стойки, стулья, колонки, сцены или подоконники и танцую. Обычно одна. Это уже стало темой. Так же и в этот вечер. То я на танцполе, то на подоконнике высокого окна, то забегаю в будочку диджея, где сидят хозяева вечера, проигрывая диски. Иногда отбегаю пописать в лесок, если очередь у туалета слишком длинная. Время от времени я замечаю среди людского моря отвергнутого бойфренда, и каждый раз он смотрит прямо на меня. Он кивает мне, но взгляд у него печальный. Мои друзья начинают называть его «Грустные собачьи глаза». Я смеюсь. Мы жестоки к нему, но меня это не волнует. Я танцую, я уже напилась, и все именно так, как надо.

В половине седьмого я просыпаюсь рядом с Иваном. Отмечаю, что мы неплохо поспали. Вернее, все относительно, но для нас это довольно неплохо. Ивана, которому скоро девять месяцев и у которого появилась отдельная комната в новой квартире, куда мы переехали три недели назад, по ночам мучают кошмары. И он требует грудь от трех до шести раз за ночь. Поэтому по большей части я сплю рядом с ним, на матрасе на полу, хотя задумка была, что здесь мы снова будем по ночам одни – только ты и я. Вчера, после бесплодных попыток укачать его с десяти до одиннадцати, я приложила его к груди, от которой он уже не пожелал оторваться, и послала тебе эсэмэску – ты сидел и работал в кухне. Я написала, что сегодня мне опять придется ночевать у Ивана, а ты ответил: «о’кей» и «спокойной ночи». Вскоре я услышала твои шаги в коридоре. Погасив все лампы в гостиной, ты почистил зубы в ванной и собрался идти ложиться.

Заснула я не сразу. Вместо этого я стала искать информацию в интернете, забив в поисковик «ночные кошмары у маленьких детей», и прочла пару медицинских сайтов, несколько статей в газетах и ссылки на сайте «Семейная жизнь». Перелопатив несколько источников и глубоко поразмыслив над тем, могут ли Ивана мучить ночные страхи, – похоже, это обычно бывает с детками постарше, – я пришла к убеждению, что Ивана действительно мучают кошмары, именно поэтому он так безутешен по ночам. Почти всегда это начинается примерно через час после того, как он заснул. Все совпадает с теми описаниями, которые я нашла в интернете. Я сделала скриншот одного из них и снова послала тебе эсэмэску. «Мне кажется, у Ивана ночные кошмары, взгляни», – написала я и приложила описание. Ты не ответил. В твоей спальне было тихо. Я подумала, что ты спишь. Или лежишь читаешь, и тебе лень отвечать. Вскоре после этого я заснула.

Когда мы просыпаемся, я чувствую, что почти выспалась. Кошка не выла под дверью комнаты Ивана, как она иногда делает, а Иван прикладывался к груди всего два раза – после того приступа страха около полуночи. Он в отличном настроении и готов выбраться из нашей временной постели на полу, чтобы отправиться по квартире навстречу приключениям. Я беру его на руки и говорю, что сейчас мы пойдем разбудим папу. Когда мы открываем дверь, нас уже поджидает недавно проснувшаяся кошка, которая позволяет себя погладить – и мы идем дальше в спальню, где лежишь ты.

Я сажаю Ивана на постель, чтобы он мог подползти к тебе – пусть это будет первое, что ты увидишь, когда откроешь глаза. Произношу: «Доброе утро, папочка!» – тем тоном, которым я говорю, когда на самом деле обращаюсь к Ивану, хотя и разговариваю с кем-то другим. Обычно с тобой. Иван берет курс на изголовье кровати, но едва он начинает ползти, как я замечаю: что-то не так. Ты лежишь в такой позе, в какой никогда обычно не спишь. Согнувшись, на боку, подавшись вперед, уткнувшись лицом в подушку. И цвет кожи у тебя какой-то не такой. Он светлее, чем обычно. И какой-то безжизненный.

Я боюсь прикоснуться к твоей лодыжке, торчащей из-под одеяла в ногах кровати, где я стою. И все же заставляю себя это сделать. Она холодная. Светлая. Не отзывается на прикосновение моих пальцев. В ней не пульсирует кровь. Тебя уже нет. Ты мертв.

– Я никогда не изменю, – говоришь ты и смотришь на меня, приподнявшись на локте. Твое лицо всего в нескольких сантиметрах от моего, и я ломаю голову, имел ли ты в виду конкретно меня или просто поделился морально-этическими установками. Это неочевидно. С тобой часто выходит именно так. Ты что-то говоришь – без всякого пафоса, просто констатируешь факт, и это звучит так просто, но вызывает у меня множество вопросов, которых я пока не решаюсь задать. Мне все это кажется увлекательным. Ты такой странный, и ты мне нравишься. Очень нравишься.

Мы лежим в постели в твоей безликой, почти пустой квартире на Лонгхольмсгатан возле заставы Хурнштуль. Здесь очень жарко, все окна на одну сторону, и невозможно устроить сквозняк. На окнах нет занавесок, солнце весь день бьет в окно. Но мы у тебя, потому что здесь тебе более комфортно. А я не мелочусь. Мы часто проводим здесь время. В твоей квартире, в твоей постели, без одежды.

На следующий день после нашего знакомства мы оказались здесь после очередной вечеринки, на которой опять просидели, обнявшись – на этот раз под пледом, на диванчике на открытой веранде. Откладывать дальше было невозможно – мне вполне хватило суток, чтобы доказать то, что я там хотела доказать, и тебе тоже их вполне хватило. И вот мы лежим здесь, и ты говоришь, что никогда не изменишь. Пробормотав: «Да? Ну вот и отлично», я думаю обо всех тех случаях, когда сама изменяла. Мне кажется, трудно давать такие обещания, но твой подход мне нравится. Это многое говорит о тебе. Мы знакомы две недели. Меня мучает любопытство – очень хочется узнать о тебе побольше, но я сдерживаюсь. Стараюсь задавать не больше вопросов, чем ты задаешь обо мне. А ты мало о чем спрашиваешь. Так что и я не пристаю с расспросами.

Впервые попав к тебе домой, я спросила, давно ли ты переехал. В квартире было так мало мебели. Пустая прихожая, в гостиной только диван, телевизор и маленький письменный стол в углу. На столе – твой компьютер, с которого ты работаешь, и множество клейких листочков со всякими заметками. У тебя красивый почерк, буковки мелкие – даже большие буквы кажутся маленькими. Тогда я этого еще не понимала, но на бумажках – названия продюсерских компаний, которые являются твоими клиентами. На одной могло быть написано «BackupCallboy», на другой – «Починить почтовый ящик Аннели». А на третьей – «Сервер CampDavid». На одной бумажке просто было написано большими буквами «НИКОГДА». Когда я спросила, что это означает, ты ответил, что это напоминание самому себе больше не брать так много работы, как в прошлом году. Ты рассказываешь, что чуть не помер. Работал круглосуточно, исхудал, как скелет. Такого ты решил никогда больше не повторять. В ответ я сказала, что не понаслышке знаю, что такое много работать, и добавила, что моя работа часто предполагает занятость вечерами и ночами. На что ты ответил: «Так брось ее», словно это так просто. Словно моя работа не произвела на тебя никакого впечатления. Кажется, в тот момент я влюбилась в тебя еще больше.

Приехала «Скорая», и добродушный мужчина, вылезший из нее, пробыл в нашей квартире всего несколько минут. Он возвращается ко мне и Ивану – мы ждем его, по-прежнему сидя на скамейке у двери подъезда, – и говорит, что я была права, мой муж действительно мертв. Добавляет, что если это как-то может утешить, то, похоже, он умер без мучений – тихо и мирно, во сне. Меня это ничуть не утешает.

Мужчина из «Скорой» просит меня подняться с ним в квартиру. Я понимаю, что должна это сделать – мне нужно, по крайней мере, поменять подгузник Ивану, но я не могу сдвинуться с места. Я больше не хочу переступать порога этой квартиры.

Завтра у тебя день рождения, но ты не желаешь даже говорить об этом. Утверждаешь, что для тебя дни рождения не важны и что мне абсолютно не следует покупать подарок. Рассказываешь, что дни рождений вызывают у тебя лишь тоску – как напоминание, что время идет, а тебе за последние годы не удалось сделать ничего выдающегося. Ты считаешь, что дни рождений, как маркеры времени, лишь напоминают тебе о твоих человеческих недостатках. Я спрашиваю, какие недостатки ты имеешь в виду, но тебе эта тема неприятна, и ты стремишься закончить разговор. Отвечаешь, что ты слишком долго занимался одним и тем же делом, жил в одном и том же месте, делал примерно одно и то же много лет подряд. Я думаю, хотя и не произношу этого вслух, что ты странный. Большинство моих знакомых живут так, как ты. Тем не менее они празднуют дни рождений. К тому же теперь у тебя есть я. Ведь мы почти что вместе, разве нет? Это ли не новое, важное событие в жизни? Почему же ты сейчас об этом не упоминаешь?

Мы встречаемся уже четыре недели, и я расстроена тем, что не знаю, что тебе подарить. Странно было бы в самом начале отношений не дарить друг другу подарков на дни рождения. Про себя я решаю, что обязательно должна тебе что-нибудь подарить, но не могу определить, каким должен быть подарок для человека, который, с одной стороны, утверждает, что не хочет поздравлений, с другой – представляет собой самое лучшее, что произошло в моей жизни за последние десять лет. Найти золотую середину непросто, и я ищу намеки на то, что могло бы тебя порадовать, чего тебе не хватает, что тебе нужно. Что-нибудь такое – в меру.

Твоя квартира ничего не говорит о том, чего тебе не хватает или хотелось бы иметь. Похоже, тебя вполне устраивает минимализм во всем. Дарить тебе произведение искусства я не решаюсь. Мебель тоже не подходит – слишком большой размах после нескольких недель знакомства. Может быть, какую-нибудь кухонную утварь? Боже, какая тоска! Привет, вот я, вся моя любовь и… чугунная сковорода. Кошмар. Я взвешиваю вариант с одеждой, однако подозреваю, что ты разборчив и, скорее всего, вернешь мне подарок, если я ошибусь в выборе, – я же восприму это как личное оскорбление. В шкафу у тебя почти так же пусто, как и в квартире – за время нашего знакомства я наблюдала, как ты носишь три клетчатые рубашки, пару белых футболок, темно-синюю толстовку с капюшоном и пару-тройку джинсов. Как часто я думаю о том, что у тебя в джинсах потрясающе красивые ноги. Пожалуй, самые красивые ноги, какие я когда-либо видела. Просто не понимаю, почему ты с такими ногами не стал фотомоделью, рекламирующей джинсы. Я теряюсь в догадках. Решаю подождать с одеждой, пока не узнаю тебя поближе.

Я тайком заглядываю в шкафчик у тебя в ванной и без всякого удивления обнаруживаю, что он почти пуст. Зато бутылочка одеколона почти полная. Мыло и шампунь у тебя ничего не говорящие. Я задерживаюсь у тебя в ванной. Здесь ты проводишь немало времени.

Ты обожаешь принимать душ – залезаешь под него несколько раз в день. Говоришь, что под душем тебе лучше думается. Там ты находишь решение проблем, связанных с работой, и других, более экзистенциальных. Ты можешь вдруг заявить, что пора принять душ, и оставить меня, когда я лежу или сижу, в кровати или на диване, и мое тело все еще повторяет форму твоего. Ты никогда не предлагал мне залезть под душ вместе, а я не хотела навязываться. Однажды я приоткрыла дверь ванной и увидела, как ты стоишь, отвернувшись, совершенно голый, так что мне прекрасно видны твои идеальной формы ноги и ягодицы, направив струи воды себе в грудь, устремив взгляд на белую кафельную стену. Ты не заметил меня, и я бесшумно удалилась, вернувшись на свое место на диване, где страстно ожидала тебя. Рассеянно листала книгу или копалась в мобильном телефоне, чтобы не показывать, как я изнываю в ожидании твоего возвращения. Теперь мне приходит в голову, что тебе хотелось бы иметь занавеску для душа. Или роскошное дорогое мыло. Я тут же отбрасываю эти идеи, сочтя их нелепыми.

Полицейские уехали, а мужчина из «Скорой» передал нас как эстафетную палочку судмедэксперту, который должен подтвердить причину смерти. По крайней мере, я полагаю, что в этом состоят его обязанности. Лишь обрывки того, что мне говорят, достигают сознания: слова проплывают у меня над головой, и как бы я ни старалась слушать и понимать, мне это не удается. Однако врач приехал, зашел в твою комнату, чтобы осмотреть твое тело и определить, когда ты умер. Почему ты умер.

Твоя мать, отец, старший брат и племянник сейчас с нами. Моя мачеха с Иваном тоже рядом, в любую минуту готовая прийти на помощь, если она мне понадобится. Время от времени она плачет – она потеряла моего отца, когда моей младшей сестре было столько же, сколько сейчас Ивану, и она прекрасно помнит, что это такое. Несмотря на это, – или, возможно, именно поэтому, – она ведет себя оперативно и практично. Делает то, что более всего нужно. Она полностью сосредоточена на Иване. Развлекает его, следит за тем, чтобы он был сытый и сухой. Отдает его мне, когда он просит грудь. Забирает его у меня и продолжает свою тихую работу.

Твой папа то и дело срывается на вой – какой-то первобытный вопль отчаяния. В остальное время он непрерывно говорит, повторяя одно и то же, его голос заполняет все пространство, он ходит кругами по комнате, садится, снова встает, снова бродит, пытаясь понять. Мне хочется выключить его и его голос. «Невозможно поверить, – раз за разом повторяет он. – Совершенно невозможно поверить». Я хочу тишины. Твоя мать сидит молча. Ее глаза смотрят куда-то вдаль. Мои тоже. Мой взгляд останавливается в разных точках комнаты, но ни одна из них ничего для меня не значит. Мои чувства почти ничего не регистрируют. Твой брат взял на себя роль руководителя проекта, моего защитника. Он обнимает меня за плечи, говорит со мной шепотом, от которого не режет в ушах, поит меня водой. Но вот из твоей спальни – из нашей спальни! – выходит врач. Меня тошнит, я совершенно не хочу слушать того, что он собирается сказать. Свистящим шепотом я заявляю твоему брату, что не намерена заходить в спальню. Знаю, врач будет на этом настаивать.

Врач начинает разговор именно об этом. Он садится рядом со мной, говорит медленно и отчетливо. Вид у него такой, словно он разговаривает с ребенком, или с глухим, или с тем, кто его не понимает, – он преувеличенно четко артикулирует слова, и я понимаю, что он пытается проникнуть в те двери, которые я захлопнула. И ему уже не раз приходилось делать это раньше.

– Каролина, послушай меня, и я расскажу тебе то, что пока известно по поводу того, что произошло. Ты слышишь меня? Ты можешь задать мне любые вопросы, и я постараюсь ответить, чтобы тебе все стало ясно. Аксель умер сегодня ночью во сне – вероятно, за несколько часов до того, как ты вошла в комнату. На сегодняшний день я не могу точно сказать, почему он умер. Его тело ничего об этом не рассказывает. Предположительно, его сердце перестало биться. Нам нужно провести дополнительные исследования, чтобы установить причину смерти. Но, Каролина, послушай внимательно, он умер без мучений, ему не было больно, когда он умер. Это произошло во сне – он заснул как обычно, как спал каждую ночь. Важно, чтобы ты сейчас меня послушала – потом, когда все немного уляжется, обычно бывает легче от того, что это знаешь. Он умер без мучений и, вероятно, даже не просыпаясь. И я хочу, чтобы ты поняла это, Каролина, – ничего бы не изменилось, если бы ты находилась рядом, когда это произошло. Ты все равно не смогла бы его спасти. Когда сердце внезапно останавливается, как это случилось с Акселем, мы обычно ничего не можем сделать, даже если пациент уже находится в больнице – нет никаких гарантий, что мы можем спасти его при такой остановке сердца. Не могу сегодня сказать, почему его сердце остановилось, но такое иногда случается. Это называется внезапная остановка сердца. По нему не заметно, чтобы он страдал. И ты ничего не могла бы сделать, чтобы изменить ситуацию – даже если бы лежала рядом и вызвала бы «Скорую» раньше. Скоро придет машина, которая отвезет тело Акселя в Центр судмедэкспертизы, – тебе лучше этого не видеть. Думаю, вам лучше всего поскорее уехать отсюда. В Центре судмедэкспертизы врачи проведут вскрытие и установят точную причину смерти. Тебе назначат контактное лицо в полиции, которому ты сможешь позвонить и задать все возможные вопросы. Но прежде чем мы заберем тело Акселя, я хочу, чтобы ты вошла в спальню и попрощалась с Акселем, это обычно дает чувство…

Нет.

Нет.

Нет.

Нет.

Этого я не вынесу.

Весь день мы гуляли по городу, и вскоре после обеда ты заявил мне, что это лучший день рождения в твоей жизни. В парке Тантулунден мы устроили пикник, и ты все время держал меня за руку. Там ты впервые обратил внимание, что я кусаю ногти. Ты посмотрел на них – на ту часть моего тела, которой я более всего стыжусь, которая выдает всю мою нервозность и отсутствие самоконтроля, но у тебя это, похоже, не вызвало отвращения. Ты гладил, целовал, проводил кончиками пальцев по неровным краям моих коротких ногтей и через некоторое время произнес, словно констатируя факт, а не осуждая, что у меня пальцы как у гитаристки.

Сердце у меня стучало от стыда, и я почувствовала, что краснею. Ненавижу, когда кто-то изучает мои пальцы вблизи, но на этот раз это делал ты, и это было необходимо. В мои намерения входит довольно часто фигурировать в твоей жизни с этими своими пальцами. Собственно говоря, мне хотелось бы, чтобы с нынешнего момента мои пальцы постоянно контактировали с твоим телом.

Во второй половине дня настроение у тебя резко меняется. Я не понимаю, что происходит. Ты больше не смеешься моим шуткам, а твой взгляд все чаще зависает в облаках. В разговоре ты участвуешь все меньше. Похоже, ты о чем-то размышляешь. Ты перестал обнимать меня на ходу. Я же изо всех сил пытаюсь казаться веселой, говорю больше, чем раньше, смеюсь больше, чем раньше, но ты уже не со мной. В попытке спасти ситуацию я предлагаю поужинать и выпить вина на веранде ресторана, который относится к любимому нами обоими ночному клубу. Там сегодня играет группа, солиста которой я знаю – и надеюсь, что он тебе понравится. Я начинаю рассказывать о его потрясающем голосе, упоминаю Нила Янга, рассказываю парочку историй из личной жизни певца. Внезапно включившись, ты смотришь на меня и прерываешь мой словесный поток.

– Если ты не возражаешь, я хотел бы пойти домой и побыть сегодня вечером один, – говоришь ты.

– Конечно, само собой, я не возражаю, – отвечаю я с преувеличенным энтузиазмом. На душе у меня совсем другое.

Потом все происходит быстро – окончание вечера уже определено, мы решили, что расстанемся, так почему бы не сделать это немедленно. Похоже, именно так ты рассуждаешь. Кажется, ты испытываешь облегчение. В том месте, где улица идет вверх, на возвышении, ты наскоро целуешь меня в щеку – и вот я вижу, как твои идеальные ноги быстро уходят от меня в сторону твоего дома. Я вижу, как ты вставляешь в уши наушники и на ходу натягиваешь на голову капюшон. Мне даже чудится, что твои шаги стали легче, твоя спина кажется почти счастливой. Я стою неподвижно и смотрю тебе вслед, готовая помахать, если ты вдруг обернешься. Ты не оборачиваешься. Твой силуэт удаляется прочь по Хуншгатан, и когда ты становишься таким маленьким, что тебя заслоняют от меня другие пешеходы, спешащие по тротуару, я поворачиваюсь и иду прочь. Я понятия не имею, что именно только что произошло, и ломаю голову, когда ты мне снова позвонишь.

Я подхожу к кровати и глажу тебя по щеке. Такое ощущение, что это не ты. Там лежит тело, твое тело, – а тебя уже нет. Наверное, врач выровнял тебе лицо – на щеках у тебя как будто бы слой пудры. Глаза у тебя теперь закрыты, и все тело лежит под одеялом. Нога уже не торчит у изножья кровати. Ты лежишь в постели, ты мертв, и я понимаю – все это задумано для того, чтобы мое последнее воспоминание о тебе осталось красивым. Но я знаю, что этого не будет. Теперь от тебя осталось только тело. Тело, которое врач приукрасил, чтобы подарить нам возможность попрощаться.

Ты не похож сам на себя. Ты похож на всех остальных, кого я видела мертвыми. Ты выглядишь так, как выглядели папа и бабушка, когда умерли. Ты лежишь в постели, плоский и неподвижный. Приведенный в порядок, холодный, бледный… но тебя там нет. Я знала об этом еще тогда, когда открыла глаза, когда твой брат подвел меня к кровати – что ты будешь выглядеть именно так. И я знаю, что не таким буду тебя вспоминать. Я уже видела тебя мертвым. И тогда нас было только трое – ты, я и Иван.

Мне не хватает тебя такого, каким ты был ранним утром. Мне не хватает твоей помятой щеки, полуоткрытого глаза и твоей странной позы, когда ты лежал, уткнувшись в подушку. Мне не хватает тебя такого, каким ты был только что. Мне не хватает того последнего момента интимности, когда мы еще были только втроем.

Я глажу тебя по щеке и шепчу свое «прощай». Вижу себя со стороны, стыжусь того, что плачу недостаточно. Твой брат плачет – впервые с тех пор, как он вошел в квартиру, слезы ручьями текут по его щекам. Он глотает их, обращаясь к тебе, но голос все равно звучит неестественно. Он наклоняется к тебе. «Прощай, братец», – произносит он. Целует тебя в лоб. «Братик мой», – шепчет он и осторожно обнимает тебя, не приподнимая одеяла и не двигая твои руки. Его лицо утыкается в подушку рядом с твоим. «Дорогой мой братик», – доносится до меня из подушки.

Я отвожу взгляд, чувствую себя лишней, словно человек, невольно ставший свидетелем интимной сцены. Мне хочется поскорее уйти. Я знала, что так и буду себя чувствовать. Все это я сделала из чувства долга. Теперь все кончено. Твой брат в последний раз гладит тебя по щеке. Мы выходим из комнаты – это был последний раз, когда я видела тебя.

Мы пересекаем луг и проходим мимо лошадиного пастбища. Кажется, мы в деревне, однако мы всего лишь проехали восемнадцать минут на автобусе от метро «Гульмарсплан». Ты намереваешься показать мне дом, где ты вырос, и с энтузиазмом рассказываешь о каждой кочке, канаве или холмике, мимо которых мы проходим. «Вон там жил странноватый старичок, когда мы были маленькими», – рассказываешь ты, указывая на развалюху на горе. «А вот здесь я однажды прилег и заснул, возвращаясь с вечеринки», – говоришь ты, указывая на обочину у глубокой канавы. По другую сторону канавы расположено лошадиное пастбище. Я останавливаюсь, перепрыгиваю через канаву, встаю у электрической изгороди и подзываю одну из лошадей, которая пасется чуть в стороне. Она не идет к нам. Начало июня, трава на пастбище нежно-зеленая. Ни одна лошадь не видит никаких причин приближаться к электрической изгороди, где я стою и подзываю их. Я разочарована. Как приятно было бы погладить лошадиную морду – к тому же я хочу собраться с силами и растянуть последние минуты, пока мы одни. Вскоре мне предстоит знакомство с твоими родителями. Я немного нервничаю.

Меня удивило, когда ты спросил, не хочу ли я поехать с тобой к ним. Мы не так давно встречаемся. Насколько мне известно, ты пока не называешь себя моим бойфрендом. И меня не считаешь своей девушкой. Я – человек, с которым ты «тусуешься». Я тебе «нравлюсь». Однако ты высказываешь желание взять меня с собой к своим родителям, представить меня им. Такое поведение сбивает меня с толку. Мне трудно вычислить размеры инвестиций с твоей стороны. На эпитеты ты скуп, а с родителями уже готов познакомить. Расчеты не сходятся, я не могу понять, что у тебя на уме. Подозреваю, что от этого я влюбляюсь еще больше.

Кстати, ты мало что рассказываешь о своих родителях. Уже на раннем этапе нашего знакомства ты заявил, что у тебя нет травматических переживаний детства – о нем тебе вообще нечего особо рассказывать. Я автоматически подумала, что те, кто так говорит, обычно имеют самые серьезные душевные травмы. У меня самой их воз и маленькая тележка. Мои родители развелись, когда мне было восемь лет, и я была совершенно убита, когда мама переехала из нашего дома в близлежащую квартиру. Когда мне было девять, папа влюбился в маму моей подружки по переписке – по этому поводу я тоже была совершенно убита. В новом составе семьи мы покинули Стокгольм и поселились на хуторе в Вестманланде, когда мне было двенадцать. В подростковые годы я все больше отдалялась от мамы. Когда мне было семнадцать, папа заболел раком – он умер, когда мне было восемнадцать. Не без кокетства я представляла полный набор своих травматических переживаний детства, если кто-нибудь спрашивал. Я ношу их как маленькие украшения и недоумеваю, почему ты не делаешь так же. Разве возможно, чтобы ты не перенес никаких душевных травм?

С тех пор я пыталась хоть что-нибудь выяснить. Откуда ты родом? Кто твои родители? Неужели они и вправду прожили вместе столько лет, поженившись еще в подростковые годы и родив четверых детей с разницей в двадцать четыре года между старшим и младшим? Как выглядел твой протест в подростковые годы? Или у тебя его не было? Чем ты занимался в свободное время? Каким ты был в средней школе, в старших классах, в гимназии[3]? Кого больше всех любил среди братьев-сестер и почему? Кто впервые разбил твое сердце? Кто тебя воспитывал, как ты сформировался, о чем вы говорили за семейным ужином? Как ты стал таким, каким стал?

Все чаще находясь рядом с тобой, я в последние недели сделала вывод, что тебе ближе всех мама. Вы часто разговариваете по телефону – почти каждый день. Когда вы разговариваете, ты обычно отвечаешь односложно, ведешь себя непочтительно. Говоришь ей, чтобы она перестала курить в трубку, просишь ее перейти к делу и заявляешь, что ты заранее знаешь, что она собирается рассказать. Иногда создается впечатление, что она помешала тебе своим звонком, хотя ты сам ей позвонил. Случалось, ты сам ей звонишь – и уже через минуту начинаешь на нее шипеть. Однако ты заканчиваешь все разговоры словом «целую», а иногда добавляешь «люблю тебя», прежде чем закончить разговор. Иногда ты перезваниваешь, едва положив трубку, и просишь прощения за то, что разговаривал с ней таким тоном. От всего этого я совершенно сбита с толку. Мне очень любопытно познакомиться с твоими родителями. Скоро я все узнаю – но вдруг у меня возникает желание оттянуть момент встречи.

Все еще утро, но мне кажется, что я не спала всю жизнь. На часах четверть двенадцатого, и врач только что посоветовал нам покинуть квартиру, чтобы не видеть, как катафалк заберет твое тело, чтобы увезти его в Центр судмедэкспертизы. Скоро над тобой произведут вскрытие. Они хотят установить причину смерти. Исключить, что ты умер иначе, нежели естественной смертью. Что в такой ситуации считать естественной смертью… Точно не знаю. Однако понимаю, что ты теперь – часть полицейского расследования, что так всегда бывает, когда молодой человек внезапно и необъяснимо умирает, что полицейское расследование является стандартным алгоритмом и направлено на защиту умершего и его близких. Нужно установить все точно. Это может занять до нескольких месяцев. Возможно, я теперь тоже под следствием? Может быть, я главная подозреваемая в преступлении в связи с твоей смертью? Не знаю. Не понимаю. У меня нет сил об этом думать.

Медленно и неуклюже мы бродим по квартире – твои мама и папа, твой старший брат и я. Пытаемся понять, куда нам деваться. Не в силах думать о будущем более чем на несколько часов вперед, мы решаем собраться на вилле у твоего брата, до которой всего пятнадцать минут езды. Осталось только понять, как нам туда добраться. Могут ли твой брат и отец сейчас вести машину? Решусь ли я ехать с кем-нибудь из них вместе с Иваном? Какие у меня варианты? Мысль о том, чтобы сесть в метро или на автобус, кажется невыносимой. Я начинаю собирать вещи.

Подгузники Ивана. Несколько баночек детского питания. Запасную одежду мне и Ивану. Я понятия не имею, где буду ночевать сегодня ночью. Мысли движутся невероятно медленно, то и дело я зависаю, глядя в одну точку, в комнатах, по которым брожу. В спальню я избегаю заходить. Иван по-прежнему гулит на руках у моей мачехи, которая делает один звонок за другим, чтобы добыть детское кресло для своей машины, поскольку понимает, что с сегодняшнего дня оно ей понадобится – а она не из тех, кто долго раздумывает, прежде чем что-либо предпринять. Двое моих друзей уже едут на заправку, чтобы купить для нее автокресло. До меня доносятся отрывки телефонных разговоров и фраз, обращенных ко мне, но я не могу собрать все это в единое целое. Я в стрессе от того, что санитары вот-вот могут войти в нашу прихожую. Не хочу их видеть, не хочу видеть машину, пытаюсь поторопиться.

Мама у тебя очень красивая. На фоне твоего эксцентричного отца она кажется сдержанной. У нее ясные голубые глаза – как и у него, и у тебя. Я невольно задумываюсь – не глаза ли они первым делом заметили друг в друге, когда встретились еще подростками. Две пары голубых глаз, встретившиеся где-то в начале шестидесятых. Как красиво, если подумать!

У твоей мамы высокие скулы, красные губы, черные волосы, уложенные в высокую прическу, и длинные темно-красные ногти. Фигура у нее стройная, и я успеваю подумать, что такое тело могло бы принадлежать женщине моего возраста, а не почти пенсионерке, родившей четверых детей. На ней черное платье и длинная темно-серая кофта до щиколоток. Выглядит она по-настоящему элегантно. На ее фоне я смотрюсь как студентка в походе. По сравнению с твоим папой она кажется степенной, респектабельной, загадочной. Она тоже разглядывает меня, но куда более деликатно, чем твой отец, и я вынуждена выйти из роли пассивного наблюдателя. При встрече с твоей мамой я хочу показать себя. Доказать, что я могу. Хотя – что я там могу? Быть достойной ее сына, например.

Атмосфера в кухне, когда твой папа возится с кофе, твоя мама ведет вежливую беседу, а ты сам беспокойно бродишь туда-сюда между столом и холодильником, наводит меня на мысль, что ты впервые привез сюда свою девушку. Или «ту, с которой ты тусуешься», говоря твоим языком. Все ходят друг вокруг друга на цыпочках – и более всего вокруг меня. Иногда повисает пауза, и когда кто-то начинает говорить – чаще всего твой папа – он прерывает кого-то другого – обычно твою маму, которая только что набрала воздуху в легкие, чтобы прервать молчание и что-то сказать. «Скажи ты». – «Нет, сначала ты». – «Нет, ты скажи, мое было не так важно». Смех.

Мы покидаем кухню, чтобы осмотреть дом, и мне рассказывают всю историю о том, как семья переехала сюда, когда тебе было шесть или семь лет. До того вы жили в потрясающем доме – в большой коммуне возле озера. Но в восьмидесятые муниципалитет потребовал здание и землю обратно, и вы нашли вот это. Тоже сгодится. Твой папа подчеркивает, что это ничто в сравнении с той коммуной, ерунда рядом с тем огромным домом у озера, но вы так и остались здесь. И вам тут жилось очень неплохо.

Сотни растений заслоняют свет из окон, а по стенам и вовсе будто настоящие джунгли. Полки так забиты книгами, словно стены в гостиной состоят из одних книг и ничего более. Шесть кошек небрежно бродят по комнатам, запрыгивают на мебель и снова спрыгивают на пол, лежат на диване и используют окно на кухне как выход на балкон, а затем в сад. Твои родители рассказывают, как их зовут и какие у них характерные особенности, и, хотя это безнадежный проект – у меня ужасно плохая память на имена, – я все же пытаюсь запомнить. Твои родители обожают своих кошек, это очевидно. Описывают их характеры, словно речь идет об их собственных детях.

И еще они обожают литературу – судя по стенам. Скосив глаза на полки, я нахожу там впечатляющее собрание из тысяч томов. Там теснятся романы, детективы, исторические мемуары, политические книги, биографии и книги моей любимой тематики – психология. Там очень много книг по психологии. Вероятно, это связано с тем, что твоя мама работает психотерапевтом. Я начинаю листать одну из них, и твой папа исчезает в кухне, чтобы продолжить варить кофе. Ты уходишь вслед за ним. Я слышу, что вы заговорили о политике. Что-то о Пере Альбине Ханссоне и «Доме для народа». «Volkgemeinschaft»[4], – произносит твой папа, перекрикивая кофеварку в кухне, и дальше я урывками слышу, как вы доходите до национал-социалистической рабочей партии Германии. Я уже отметила твой интерес к политике и истории, всегда заставляющей меня чувствовать себя необразованной и тупой, так что я старалась поскорее сменить тему, когда мы были вдвоем. Сейчас вы с папой что-то обсуждаете на кухне. Я еще некоторое время провожу у полки с книгами по психологии.

Твоя мама остается со мной. Мы заводим разговор о книге, которую я держу в руке. Она спрашивает, интересна ли мне эта тема, и я отвечаю, что да. Признаюсь, что мечтаю когда-нибудь в будущем выучиться на психолога. Она кивает, с искренним интересом расспрашивая меня о том, чем я занимаюсь сегодня. Я даю ей краткое резюме своего профессионального пути: рассказываю о годах работы в книжном магазине и кратких гастролях в киноиндустрии, о газетах, для которых я писала, и о том, как я сейчас занимаюсь организацией концертов. Много работы, приходится задерживаться допоздна. «Не смогу остаться в этой отрасли до пенсии», – произношу я и понимаю, что так оно и есть. У нас уже установились доверительные отношения. Вернувшись к началу разговора, я спрашиваю, чем она занимается в области психиатрии. Она рассказывает. Когда мы с ней вдвоем, разговор течет легко, и, выходя из комнаты, мы уже прониклись симпатией друг к другу. Она хорошая слушательница и рассказчица, и вскоре она осторожно выспрашивает меня, как мы с тобой познакомились. У меня возникает ощущение, что ей все уже известно, однако я отвечаю на ее вопросы. Рассказываю о вечеринке, о наших общих друзьях, о том, как давно мы встречаемся. Твоя мама слушает, кивает. Интересно, утвердит ли она мою кандидатуру? Похоже, что да.

В доме твоего брата мы начинаем срываться, по очереди разражаясь рыданиями. Начинаю я, сидя за кухонным столом. Не могу сдержаться, чтобы не зарыдать в голос, как маленький ребенок, и объясняю собравшимся – твой младший брат тоже присоединился к нам, как и моя мама, а также две мои ближайшие подруги, – какой ужасной спутницей жизни я была в последнее время. Я убеждена, что именно я тебя убила. Именно я виновата в твоей смерти – если не прямо, то косвенно. Твое сердце не вынесло такого напряжения, как жизнь со мной. Я все время подгоняла тебя, навязывая тебе темп, в котором тебе было некомфортно. Ты не раз давал понять, что совершенно измотан. А я продолжала торопить тебя. Твое сердце разбилось, потому что я заставила его разбиться. В буквальном смысле слова. Во всем виновата я. Никогда себе этого не прощу. Я убила человека. Убила отца Ивана. Ивану уже не дано вырасти с обоими родителями. И во всем этом моя вина.

Твой папа прерывает меня, перекрикивает меня и говорит: «Перестань, Карро, не смей так думать». Он говорит, что я – самое лучшее, что у тебя было в жизни, что самой мне сложно сейчас это понять, но они-то знали своего сына тридцать четыре года, так что мне придется их извинить, но они знают, о чем говорят. «Мы видели, как он ожил благодаря тебе, – произносит твой папа. – С тобой он был счастлив. Просто все так и есть, что тут спорить. Ты пробудила в Акселе жизнь, вы с Иваном наполнили ее смыслом». «Перестань обвинять себя», – снова говорит твой папа, но тут его голос прерывается, наступает его черед принять эстафету плача. Я умолкаю. Внезапно у меня начинает болеть голова. Волосы у меня сальные, на лице слой жира и слез. Я говорю, что мне надо принять душ, однако выясняется, что запасную одежду для себя я все же забыла. Жена твоего брата, которая до сегодняшнего дня была моей невесткой, но теперь я даже не знаю, как ее назвать, помогает мне подняться на второй этаж, выкладывает пару чистых носков и дает мне полотенце. Предлагает мне лечь в их постель и немного отдохнуть, когда я помоюсь. Они позаботятся об Иване. Она заверяет меня, что Ивану хорошо. Тут я осознаю, что давно о нем не вспоминала. Где он? Как себя чувствует? Где моя мачеха?

Их я нахожу в гостиной. Иван ползает по полу, она сидит рядом. Я спрашиваю, когда он ел – совершенно не помню подробностей этого дня. Она напоминает мне, что я покормила его грудью как раз перед тем, как мы покинули нашу квартиру и отправились сюда. Мы высчитываем, что с тех пор прошло не меньше двух часов. Я беру Ивана на руки и кормлю его. Он жадно сосет. Я разглядываю его крошечные щечки, когда он глотает мое молоко, которое еще не пропало, но скорее всего вот-вот иссякнет. Знаю, что это типичная реакция на шок и травматические события. У моей мачехи молоко пропало в тот же день, когда умер мой папа. Смотреть на Ивана становится невыносимо. Его невинное личико, его уши – точная копия твоих. Он лежит у меня на руках, не подозревая о том, что произошло и как это навсегда изменит его жизнь. Он еще не знает, что ему предстоит расти без отца и что вероятно – более чем вероятно, – в смерти его папы виновата его мама. Он ест, причмокивая, сжимая одной ручкой мой свитер, который сбился в подмышке, поскольку я задрала его, чтобы покормить. Я ощущаю, что от меня пахнет по́том.

Я должна уйти. Резко прервав кормление, я выхожу из комнаты, снова в слезах. Моя мачеха принимает у меня Ивана, продолжает свое дело, защищая его от всех невзгод. Я поднимаюсь по лестнице в доме твоего брата. По стенам развешаны портреты членов семьи. На одном из них ты. Тебе лет семь-восемь. Фотография черно-белая. Ты улыбаешься прямо в камеру. Я отворачиваюсь, силы на нуле. Надо поспать.

Меня раздражает то, что ты все время держишься на расстоянии. Мы встречаемся уже два месяца, а ты пока не строишь никаких планов на будущее. Ты бдительно охраняешь свое личное время, говоря, что оно тебе необходимо. По поводу праздника середины лета ты высказался туманно, сказав, что мы, возможно, что-нибудь придумаем. Наверное. Я не строю никаких планов на праздник середины лета. Я хочу быть с тобой. Но сегодня ты передумал, на улице идет дождь, и ты говоришь, что вообще ничего не хочешь делать, что у тебя есть срочная работа, которую надо закончить, и более всего тебе хочется побыть дома в одиночестве.

Сегодня я очень зла на тебя. Мне просто необходимо выплеснуть свой гнев, и я прошу разрешения зай-ти к тебе в середине дня. Ты все равно дома. У меня все равно нет никаких планов. «Нам нужно поговорить», – заявляю я. Ты отвечаешь: «Конечно. Приходи», и уже сидя в автобусе по пути от меня к тебе, я размышляю, что же хочу сказать. Ведь ты ничего плохого не сделал. Может быть, мой гнев – всего лишь выдумка моего мозга, чтобы найти повод прийти к тебе, вторгнуться в твою сферу? Может быть, то, что я называю яростью, на самом деле нечто совсем другое? Не знаю, а автобус уже подъехал к твоей остановке. Мне все больше становится не по себе.

Когда я звоню в твою дверь, злость уже улетучилась, и мне приходится сдержаться, чтобы не начать ворковать, как голубка, когда ты обнимаешь меня, проводишь в гостиную и держишь мою руку в своей. Ты спрашиваешь, о чем я хотела поговорить, и пульс у меня мгновенно учащается. Все это очень странно. Сделав глубокий вдох, я пытаюсь собраться с мужеством. Пытаюсь объяснить тебе, что мне хотелось бы встречаться чаще, чем сейчас, что мне трудно справляться с твоим желанием держать дистанцию и временами совсем закрываться от меня. Ты слушаешь и киваешь и говоришь, что понимаешь, о чем я, но что ты – это ты. Ты всегда был таким. Говоришь, что я тебе очень нравлюсь, и тут мое раздражение пробуждается с новой силой. «Ты имеешь в виду, что я тебе просто нравлюсь?» – думаю я, не решаясь, однако, спросить напрямую. Кто говорит о другом взрослом человеке «она мне нравится»? Почему я тебе только нравлюсь? Почему ты не влюблен в меня по уши, как я в тебя?

Не решаясь критиковать слова, которые ты употребляешь, я сижу молча. Изображаю понимание, киваю в ответ на твои слова, поскольку у меня вдруг возникает чувство, что многое поставлено на карту. Разговор получается коротким и натянутым, и когда я ухожу от тебя на вечеринку в нескольких кварталах от тебя, то пытаюсь убедить себя, что наш первый серьезный разговор прошел хорошо. С некоторой натяжкой это даже можно назвать нашей первой ссорой. Хотя никто не ссорился. Хотя я даже не сердилась. «Но ведь это хорошо, – думаю я. – Я показала, что чувствую и кто я есть, а ты… вовремя остановил меня».

Ночью ты присылаешь мне эсэмэску, что я могу приехать и переночевать у тебя, и хотя я хочу казаться гордой и ответить «спасибо, конечно, но нет», у меня это не выходит. Каждый раз, когда ты меня зовешь, я с радостью прибегаю, а ты зовешь меня слишком редко.

В конце дня я оказалась в доме своей мачехи в Упсале. Здесь я и нахожусь сейчас. Снова вместе с Иваном, лежа в темноте на чужой двуспальной кровати, не в силах заснуть. Может быть, сейчас восемь или полночь – я понятия не имею.

Мне стало известно, что мои друзья и мой брат находятся сейчас в нашей квартире. Совместными усилиями они делают то, что считают нужным, и заодно присматривают за нашей очень общительной кошкой. Кошка – еще одна проблема, о которой у меня нет сил думать, однако она всплывает в моем мозгу в темноте. Как я смогу после всего этого заботиться об Иване и кошке? Откуда мне взять силы? Как мне о себе-то самой позаботиться?

В нашей квартире в Эншеде идет перестановка, и по моей просьбе они уже вынесли твою кровать в помещение для сбора крупного мусора во дворе дома. У меня язык не повернулся спросить, остались ли на ней пятна после твоей смерти – пятна мочи и испражнений, но я где-то читала, что в момент смерти человек обычно выпускает мочу, и решила не рисковать. Попросила их выбросить кровать и все, что там лежало, когда ты умер – матрас, одеяла и подушки. Я не хочу, чтобы мне пришлось все это снова видеть. Мои друзья съездили в мебельный магазин и купили все новое. Из эсэмэски я узнала, что они убираются и создают уют, чтобы мне легче было вернуться домой. Хотя не совсем понятно, когда это произойдет. Не знаю, когда я снова вернусь домой. Даже не знаю толком, где мой дом.

Лежа в темноте рядом с Иваном, я впервые за несколько часов беру в руки телефон. Там сотни эсэмэсок, которые у меня нет сил даже открыть, не то чтобы отвечать на них, но я вижу по первым строчкам, что почти все они сформулированы примерно одинаково. В них полно сердечек и разбитых сердец. В начале дня я сама разослала несколько эсэмэсок, на которые последовала разная реакция. Некоторые друзья – вероятно, сами в состоянии шока – ответили: «Ты шутишь?», на что я поначалу даже отвечала: «Нет». Другие в своих ответах заполнили весь экран словами, подтверждающими их любовь ко мне, и заверениями, что они всегда готовы протянуть руку помощи мне и Ивану. В некоторых сообщениях предпринимались попытки меня утешить, выражая убежденность, что я справлюсь, что у меня для этого есть все необходимое и что я не останусь одна, если только захочу. В середине дня я перестала читать. Новость распространилась стремительно, и, судя по количеству непрочитанных сообщений, уже не осталось никого, кто был бы не в курсе. Одноклассники по начальной школе, дальние знакомые – все написали мне. Твои коллеги, мои коллеги, приятели, с которыми я веселилась в другой жизни. В списке отправителей мелькают также имена тех, с кем я спала в годы до того, как повстречала тебя. Плохие новости распространяются с завидной быстротой.

Закрыв сообщения, я еще некоторое время смотрю на дисплей телефона, который светится в темноте голубым светом, грозя разбудить Ивана, спящего рядом со мной. Я не знаю, что мне делать. Меня тошнит. В горле все сжалось, сердце отчаянно стучит. Иконки на дисплее телефона кажутся угрожающими – за ними таится огромная волна реакций других людей, с которой я не в состоянии встретиться лицом к лицу. Разговаривать я ни с кем не хочу. Жалею, что с самого начала рассказала о случившемся.

Однажды летом ты послал мне эсэсмэску с вопросом, не хочу ли я поехать с тобой в Исландию в ноябре. Написал, что в Рейкьявике проходит музыкальный фестиваль, там будет выступать твой друг, может получиться неплохо. Прочтя эсэмэску в первый раз, я быстренько подсчитала в уме – до поездки четыре месяца – это явно показывает, что ты намерен встречаться со мной по крайней мере до того времени. Я так обрадовалась, что начала прыгать на месте. Позвонила тебе и сказала – да, ясное дело, я хочу поехать, как здорово! Ты тоже был полон энтузиазма. Сказал, что возьмешь на себя бронирование билетов и отеля.

Положив трубку, я не смогла сдержаться, чтобы тут же не посмотреть авиабилеты и не найти отличный отель в центре Рейкьявика. Хотя я находилась в командировке в Гётеборге и по сути дела должна была работать, и хотя ты предложил позаботиться о бронировании и, возможно, сделал бы это с удовольствием. В приливе энтузиазма я просто не могла сдержаться.

Как оригинально, думала я, что в первый совместный отпуск мы отправимся именно в Исландию. Так круто. Никаких скучных поездок на курорты. Мы рванем в Исландию, пойдем на музыкальный фестиваль, может быть, арендуем машину, залезем на гору, искупаемся в горячем источнике, увидим водопад, покатаемся на исландских лошадках. Нам это подходит как нельзя лучше, это про нас.

Я послала тебе ссылки на самые лучшие рейсы, – сравнив цены и время вылета разных авиакомпаний, – и на тот идеальный отель, – обсудив это в чате с подругой, которая родом из Исландии, – менее чем через полчаса после того, как мы закончили разговор. И написала, дескать, вот – вот все, что тебе нужно, тебе даже не надо ничего самому сравнивать, я уже все два раза перепроверила. Забронируй, если хочешь. Я сейчас переведу тебе деньги. Ты ответил: «ой, ок», и я решила интерпретировать твой ответ как «ой, как я благодарен и приятно удивлен, что ты взяла на себя бронирование», а не как «ой, я вообще-то думал, что любопытно было бы покопаться во всем этом самому, но ок, ты уже все сделала за меня, пусть так и будет».

Я сижу в машине по пути из Упсалы обратно домой. Иван заснул на переднем сиденье рядом с моей мачехой в повернутом задом наперед детском кресле, и я безгранично благодарна ему за это. В данный момент я не очень понимаю, как быть мамой. Не в состоянии подключиться, когда он плачет, не в состоянии развлекать и утешать – единственное, что мне до сих пор удается, это кормить грудью. А потом снова отдать его мачехе.

В последние сутки Иван плакал необычно мало. Я ломаю голову, почему. В свои восемь месяцев он вряд ли в состоянии понять масштаб катастрофы. Или он все же ощущает утрату? Или ему так спокойно рядом с бабушкой, что он не видит оснований плакать? С ней ему всегда было хорошо. Она всегда давала ему чувство защищенности. С того самого дня, когда она ворвалась в палату в роддоме, запрыгнула на мою койку и приняла его в свои объятия, залившись бурными слезами, она его просто обожала. Она называет его «мой маленький принц». Мне не нравится это название, но я не спорю. Ее любовь к Ивану важна для него. И для меня. И сейчас она важнее, чем когда бы то ни было.

А сейчас мне менее всего хочется дойти до того момента, когда она отправится домой, чтобы вернуться к своей собственной жизни. Мне хотелось бы, чтобы мы жили вместе, чтобы она могла позаботиться об Иване в течение дня. Во всяком случае, пока я не пойму, как это – вставать по утрам, включать голову и тело, начинать что-то делать. Пока во мне словно все отключено. Мысли текут вяло, не приходя ни к какому выводу.

В машине тихо, я смотрю на пейзаж за окном. Стараюсь ни о чем не думать. Мобильник продолжает вибрировать в кармане. Мне приходит по нескольку эсэмэсок в минуту. Большинство я проглядываю, но отвечать нет сил. Я уже решила, что надо написать автоответ – типа, спасибо за твою заботу, созвонимся попозже и сердечко в конце. Надо будет попросить кого-нибудь отправить это всем адресатам. Попозже вечером.

Прошло почти полгода с того дня, как я заявила тебе – дескать, ау, к твоему сведению, мы с тобой вместе, ты и я. Я твоя девушка. Ты мой парень. Все об этом знают, пора и тебе понять, как обстоит дело.

Я сказала это полушутя, полусерьезно. Мы находились на лужайке за сценой на фестивале в Даларне. Было так поздно, что вокруг уже опустилась тьма. Часов одиннадцать-двенадцать. Мы были не совсем трезвые. Сидели на траве вместе с друзьями, пили дорогое пиво из пластиковых бутылок, и вдруг ты поднялся, попросил внимания и заявил, что хочешь кое-что сообщить. «Мы вместе, я и Карро», – с важным видом провозгласил ты. Наши друзья вопросительно посмотрели сперва на тебя, потом на меня, потом снова на тебя. Кто-то засмеялся. Кто-то сказал «да» – со знаком вопроса в конце. Да? Расскажи нам то, чего мы не знаем. Ты произнес это снова, словно пробуя слова на вкус – казалось, тебе понравилось их произносить. Ты снова уселся. Поцеловал меня. Назвал своей девушкой. Помолчал, словно что-то обдумывая. И добавил: «Но я всегда буду праздновать Рождество у своих родителей. Просто чтобы ты знала. Чтобы не делать из этого проблему. Я никогда больше не захочу нигде находиться на Рождество. Вот и все».

В прихожей стоит запах кофе, и мой брат, мой любимый брат и лучший друг, раскрывает мне свои объятия. На некоторое время я исчезаю в его объятиях, закрываю глаза, плачу, хриплю, заливаюсь соплями, не хочу вылезать. Все же заставляю себя выбраться, и там, позади него, стоит его девушка. А за ней – одна из моих лучших подруг. Все они обнимают меня, разговаривают со мной мягко и негромко, пытаясь не раздражать, желая облегчить ситуацию, но не знают, как это сделать. Мне плохо. Кажется, меня вот-вот вырвет. Брат дает мне в руки чашку кофе. Указывает в сторону кухни, где на столе стоят хлеб, сыр, сладости и булочки. В животе у меня все переворачивается. Я отвожу глаза. Я оглядываю наш дом – с этого момента принадлежащий только нам с Иваном.

В квартире и вправду сделана генеральная уборка. Полы сияют. Все мелочи убраны, в прихожей никаких следов твоего пребывания – твои куртки, шапки и ботинки убраны подальше небольшой бригадой, работавшей в квартире со вчерашнего дня. Мне говорят, что вещи сложили в коробки, но пока оставили их в кладовке в ожидании моего решения, что я хочу с ними сделать. Я не знаю, чего я хочу. Не могу принять никакого решения по поводу вещей – помимо того, что их необходимо убрать из поля моего зрения. Начинаю формулировать предложение, но не могу его закончить. Типа – я хочу, чтобы они исчезли, но на время. Брат кивает и начинает выносить коробки на чердак еще до того, как я успеваю заглянуть в кладовку.

Я же хочу заглянуть в спальню, где ты умер.

Я движусь в том направлении. Дверь приоткрыта, и из комнаты в прихожую льется свет – солнце сияет прямо над балконом. Мне хочется зайти в комнату, но я не решаюсь. Я хочу не бояться там находиться, думаю о том, что должна вернуть ее себе. Образ твоего тела в постели, твоей лодыжки, торчащей из-под одеяла, настойчиво стучится в сетчатку. Мое сердце стучит в такт. Я захожу внутрь. Сутки назад ты все еще лежал здесь. Сейчас здесь без тебя невыносимо пусто.

Комната совершенно преобразилась. Вся обстановка изменилась. Половина от двуспальной кровати стоит теперь у другой стены, а там, где она стояла раньше, теперь красуется кресло с торшером. Возле стула лежит новый ковер, а с подлокотника свисает новый плед. На окнах новые шторы. Комната та же, что и вчера, – и уже совсем другая. Я тронута до глубины души при мысли, как самоотверженно они потрудились, как они любят меня и не знают, что еще придумать, чтобы сделать мою жизнь хоть мало-мальски выносимой. Я плачу, потому что я так благодарна им. И потому, что ты только что умер в этой самой комнате.

Я думаю, что должна спать здесь – прямо сегодня ночью. С сегодняшнего дня в этой комнате живем мы с Иваном, и это надо как-то осуществить. Должно получиться.

Мы встречаемся уже больше года. Я успела сменить работу, оставила музыкальный бизнес и перешла в издательство. Теперь мне редко приходится работать по вечерам и в выходные. Мы с тобой общаемся почти каждый день. Как я и хочу. И, как я надеюсь, ты тоже хочешь.

После трех месяцев ты согласился называть себя моим парнем и меня своей девушкой. Хотя ты произносишь это не так уж часто. Терпеть не можешь ярлыки. И упорно по-прежнему говоришь, что я тебе нравлюсь, когда хочешь выразить свою нежность, но к этому я уже привыкла. Я решила, что это значит то самое, что мне хочется услышать. Просто у тебя более суровый язык, чем у большинства людей.

Во всяком случае, я теперь твоя девушка, а ты мой парень. Мы часто куда-нибудь ходим вместе – в бары и рестораны, в клубы и на концерты. Я выучила, что ты заказываешь в ресторанах – кусок мяса с жареной картошкой или фрикадельки с картофельным пюре и брусничным вареньем, – и знаю, какую музыку ты включаешь дома, когда хочешь поднять самому себе настроение. Знаю, что тебя мучают кошмары, если ты спишь под слишком теплым одеялом, и выучила номера автобусов, которые идут к дому твоих родителей. Знаю, как тебя рассмешить, выучила, какие фильмы ты любишь, чем предпочитаешь заниматься в выходные и какие комиксы нам обоим нравятся. Я знаю, что мы редко можем прийти к согласию, был ли фильм, который мы смотрели в кино, хорошим или плохим, и знаю, что когда ты говоришь, что не возражаешь, если я иду куда-то сама или с подругами, то и вправду не обижаешься. Я знаю, чем ты пахнешь, когда ты только что проснулся, а ты научился держаться в стороне, когда у меня ПМС. Теперь мы почти все делаем сообща, и наша жизнь течет спокойно и просто. Меня поражает, как легко может быть с другим человеком, и рада, что пробилась сквозь твои барьеры, когда ты сомневался вначале. Похоже, ты тоже этому рад, но ты не говоришь об этом вслух. Кое о чем мне приходится догадываться самой, но в этом я преуспела. Не все надо произносить вслух.

Заснуть я не могу. Мое тело не понимает, как расслабиться. После вечера, который вопреки всему получился довольно уютным – относительно небольшой компанией друзей и родственников мы вместе готовили, накрывали на стол и убирали после ужина – я в конце концов осталась одна, и теперь меня трясет, как от холода, хотя на мне два одеяла. В комнате темно. Иван очень чувствителен к свету и звукам, и я стараюсь лежать неподвижно, чтобы не разбудить его. Порой хватает шороха одеяла, чтобы разбудить его. Он только что заснул снова – на этот раз после длительного бодрствования с кормлением и сменой подгузника. Стихло в соседней комнате, где спят моя мачеха и младшая сестра. Мой брат с невесткой уехали домой около десяти вечера. Обещали приехать завтра сразу после завтрака. Завтра вечером мачеху сменит моя мама. О дальнейших планах мне неизвестно.

Уже повалили цветы. Сегодня прислали штук десять букетов. Я не считала, но они стоят по всей квартире. У меня для них не хватает ваз, я использую графины, а скоро придется достать и ведро. Твои коллеги прислали цветы. Твои друзья прислали цветы. Мои друзья прислали цветы. Коллеги, бывшие коллеги, близкие друзья и дальние знакомые. Когда на телефоне высвечивается незнакомый номер, я уже знаю, что это посыльный с цветами, пытающийся проникнуть в подъезд, потому что домофон иногда зависает. Я не в состоянии отвечать, это делает кто-то другой, и через несколько минут появляется очередной букет. Многие из них приносят из цветочного магазинчика, расположенного всего в нескольких сотнях метров от нас, но некоторые присланы из других сетевых магазинов в пригородах и в центре. Ко всем букетам приложены карточки с нежными приветами различной длины. Мой брат запихивает их в папку. Моя подруга составляет схему дежурств, когда родные и друзья будут со мной в ближайшие недели. Пару часов назад я чувствовала себя растроганной и спокойной, исполненной почти что оптимизма. «Мне не придется проходить через все это одной», – думала я. Я не одна. Чтобы вырастить ребенка, нужна целая деревня родственников – и у нас она есть. Если нас в этой деревне так много, то мы как-нибудь выберемся.

Но потом наступила ночь. Стало тихо. И вот я лежу в постели, и от оптимизма не осталось и следа. Меня трясет, Иван спит, и я не знаю, что мне делать с самой собой. Не понимаю, что во мне происходит. Не знаю, как дождаться утра. Разбудить кого-нибудь? Выплакаться в чьих-то объятиях? Не знаю. Я не хочу рыдать в чьих-то объятиях, я хочу спать. Я хочу, чтобы Иван поспал. Не знаю, что я скажу, если пойду кого-нибудь будить. Я лежу неподвижно. Чувствую, как сдавливает грудь, как трясутся руки, как трепещет сердце, и думаю: вот так, вот так и ощущается тоска. Теперь я знаю, каково это.

В один прекрасный день мне надоело жить на два адреса, я позвонила маклеру, и после этого события начали разворачиваться стремительно. Примерно месяц спустя моя квартира продана, бумаги подписаны, и однажды вечером небольшой грузовичок доставляет к тебе домой мои вещи. Собиралась я в соответствии с тем несентиментальным отношением к вещам, которое выработала в себе за последние годы. Перетрясла. Отрезала. За исключением нескольких дневников и фотоальбомов, я выбросила, сдала в переработку и передала в Красный Крест почти все. Ты освободил мне место в шкафу в твоей по-прежнему пустой квартире у заставы Хунштуль. Переезд к тебе кажется на редкость обыденным, как практическое решение, промежуточная посадка перед настоящим переездом, который мы позднее осуществим вместе. Скоро. Когда ты будешь готов. В последние месяцы тебе приходилось много работать. У тебя нет сил думать о будущем. Пока мы поступаем вот так.

Сегодня вечером, когда мы ляжем спать, нам не надо будет думать, где мы оставили еду, закупленную во время последнего визита в супермаркет, или где находится твоя жидкость для линз. Нам больше не надо спорить, у кого из нас мы будем ночевать, больше нет нужды использовать цифры и статистику в качестве оснований для аргументации, кто из нас в большей степени заслужил право ночевать у себя дома. С сегодняшнего дня мы будем проживать по одному адресу. Мы сказали, что вскоре, хотя и не прямо сейчас, мы найдем нечто, объединяющее нас. До тех пор я буду жить у тебя. Так проще всего. На детали я внимания не обращаю.

Мои предчувствия меня не обманули: шествие посыльных с букетами только началось. Часов в десять утра снова начались звонки. Сломанный домофон вызвал бесконечное количество пробежек вниз с шестого этажа, чтобы впустить посыльных. И вновь на меня посыпались цветы и открытки. Вчера мне так и не удалось заснуть, и я встречаю новый день в ужасающем состоянии.

Всю ночь я посвятила тому, что обдумывала момент твоей смерти. Рассматривала со всех сторон, как это могло произойти, как все это выглядело, как получилось, что я не проснулась, что кошка не отреагировала и не разбудила нас, спящих в соседней комнате. «Должно быть, все произошло очень тихо», – подумала я. Но ты лежал в такой странной позе. Словно скрючившись, подавшись вперед, уткнувшись лицом в подушку. Почему ты так сделал? Ты ощущал спазмы? Тебе было больно?

Мне очень хочется прийти к выводу, что все произошло быстро, очень тихо, что не было того момента, когда ты осознал – все, я умираю. Мысль о том, что ты умер в одиночестве, так невыносима, что я убеждаю себя – ты спал, когда это произошло, все это прошло мимо твоего сознания. Мне так хотелось бы, чтобы я была рядом, чтобы ты мог держать меня за руку. Желаю, чтобы я была рядом. С другой стороны: меня пугает мысль о том, что я могла лежать рядом, когда все это произошло. Как бы я отреагировала, будь я там? Попыталась бы я спасти тебя – и у меня бы это не получилось? Смогла бы я делать тебе искусственное дыхание, пока Иван плакал бы рядом? Выдержала бы я? А что, если бы не выдержала? Как бы я смогла потом жить дальше после такого?

В долгие часы второй ночи для меня было важно, что ты так и не узнал, что умираешь. Мне хотелось бы, чтобы можно было что-то сделать, заплатить кому-нибудь, чтобы он заверил меня в этом. Мне казалось – убедись я, что ты так ни о чем и не узнал, и все это станет менее невыносимым. Тогда, может быть, я смогу все это пережить. Тогда тебе не пришлось лежать и умирать в одиночестве. Я ломала голову, покажет ли это вскрытие. Ломала голову, получим ли мы заключение вскрытия. Кажется, врач сказал, что на это могут уйти месяцы. Как это – месяцы?

Вторая ночь медленно продвигалась вперед. Часы проходили, мысли вертелись в голове, потом подступил рассвет, и тоска немного отступила. Скоро новый день, новый свет, новые люди рядом, мне помогут с Иваном, помогут держаться в вертикальном положении. Просто день. Надо жить сегодняшним днем. Плюс все остальное, что говорят в таких случаях.

Мы живем вместе уже полгода, по-прежнему обитая в твоей квартире со скудной меблировкой и крошечной кухонькой, и временами мне кажется, что я умру от жары. Превращусь в лужу пота и утеку. На Стокгольм обрушилась жара. Яркое солнце и удушающий зной днем, душные ночи и липкие тела. Анонсы вечерних газет только и делают, что возвещают – кричат огромными буквами – о шокирующей жаре и температурных рекордах. В социальных сетях – сплошные фотографии из отпуска. Люди купаются, читают книги, дети плещутся на мелководье – оранжевые надувные рукава на пухленьких ручках, взрослые ноги торчат из шезлонгов и гамаков. Все хвалятся, какие книги читают, а бокалы с вином запотевают от контраста между жарой и прохладой. Такое выпало лето. Ничего особенного. Помимо того, что мне все это уже поперек горла.

Этим летом мы никуда не уехали. Наши расплывчатые отпускные планы ушли в песок, и вот мы сидим и потеем среди рекордной жары. Я ненавижу все это, мне бы хоть тучку, немного тени, хоть небольшой фронт холодного воздуха, но его все нет и нет. Дни по-прежнему жаркие. Ночи тоже. Не имея власти над погодой, я сливаю всю свою фрустрацию и раздражение на тебя и твою квартиру.

«Как квартира может быть такой душной, это же просто невозможно!» – жалуюсь я по вечерам. Ты вздыхаешь, встаешь из-за своего письменного стола, где сидел за компьютером, пытаясь работать. Ты стараешься помочь мне спастись от жары – в первую очередь потому, что у тебя нет сил снова выслушивать очередной куплет моей жалобной песни. Она звучит, не переставая, уже несколько недель. Ты открываешь нараспашку все окна, и тут же в комнату врывается шум с улицы. Такое ощущение, что мы сидим посреди оживленного перекрестка. Я морщусь, но не решаюсь больше жаловаться. Ты подкладываешь под дверь толстую книгу, выходишь, я слышу, как ты открываешь балкон на лестнице, пытаясь устроить сквозняк. Снова заходишь в квартиру, видишь мои нахмуренные брови и ту жалость к себе, о которой они свидетельствуют. Смотришь на меня, словно хочешь сказать: что я еще должен сделать? Больше я ничего не могу. Возьми себя в руки, хватит уже.

Я замолчала, но в душе не перестала ныть. Прохладнее не стало. Эта квартира нам не подходит. И она такая безобразная. Такие безобразные обои. И кухня такая маленькая, что в ней невозможно готовить. В приступе жалости к себе я упускаю из виду тот факт, что никогда не готовлю – ни в какой кухне, какого бы она ни была размера, но эта кухня все равно плохая. Нам надо как можно скорее перебираться отсюда. В другое место, где можно дышать по ночам. В квартиру, которая будет твоя и моя. А не твоя, куда я въехала. Ведь так мы решили с самого начала, почему же этого не происходит, почему мы все еще живем здесь?

Ответ на этот вопрос я знаю – и ты тоже знаешь. Нам обоим известно, что моя злость по поводу твоей квартиры на самом деле объясняется совсем другим. У нас нет сил обсуждать это каждый день. Иногда проще справиться с ситуацией, пытаясь устроить сквозняк.

Я жалуюсь потому, что не нахожу себе места, потому что хочу куда-то двигаться – чтобы мы куда-то двигались, переехали, сделали что-нибудь новое, затеяли проект, работали в команде. Ты вздыхаешь потому, что ты не хочешь – ты предпочел бы остаться здесь, где мы сейчас, во всяком случае, еще чуть-чуть, а может, и не чуть-чуть.

Опять наш темп не совпадает.

Когда мы время от времени все же поднимаем эту тему, ты начинаешь ерзать на стуле, глаза у тебя бегают, ты стремишься поскорее закончить разговор. Говоришь умоляющим тоном: обязательно, скоро, но не сейчас, сейчас никак. У меня сейчас так много работы. Я не в состоянии думать о переезде. Нам ведь и так хорошо. Я отвечаю: нет, нам не хорошо. Эта квартира нам не принадлежит. И она плоха еще по тысяче причин. Здесь слишком жарко. От этой кровати у меня прострел в спине. На улице за окном дикое движение. Соседи сверху сумасшедшие. Сосед снизу тоже. В кухне невозможно готовить.

Ты уже знаешь, что я думаю о твоей квартире. Слышал это слишком много раз. Внезапно вспомнив об этом, я прерываюсь на полуслове. Меня мучает совесть. Я стыжусь того, что сказала по поводу места, которое ты десять лет называл своим домом, – места, которое тебе не пришло бы в голову ненавидеть и называть худшей квартирой в городе. Я стыжусь своего бурного темперамента, своей несговорчивости, упорства и эгоизма. Я думаю: так нельзя. Такой я быть не хочу. Ты такого не заслужил. Я должна взять себя в руки. Прямо сейчас. Должна стать милой и доброй. Перестать пилить. Набраться терпения.

И мы перестаем говорить о квартире, миримся, решаем уже в следующие выходные купить новую кровать, и если не считать того, что меня мучает совесть, несколько дней все идет прекрасно – но потом я больше не могу сдерживаться, и все начинается сначала.

На третий день я встаю с постели, опять проведя бессонную ночь, и спрашиваю себя, как долго человек может обходиться без сна, чтобы это не стало угрозой здоровью. Вспоминаю, как после родов я пролежала без сна четыре ночи напролет, глядя на Ивана, – преисполненная адреналина и паники. Может быть, сейчас со мной то же самое? Только другой адреналин. И другая разновидность паники.

На рассвете я приняла решение избавиться от кошки. После очередной ночи, когда она бродила по квартире и мяукала в тишине, зовя тебя, мне стало ясно, что дальше так продолжаться не может. У меня не хватит сил думать о ней, об Иване и самой себе. В этом списке кто-то лишний. И это кошка. Твоя кошка.

Все начинается с мысли, – следом возникает решение, которое ведет к эсэмэске знакомой, что, в свою очередь, приводит к положительному ответу. Знакомая готова взять на себя заботы о кошке. По крайней мере, сейчас, когда мне особенно тяжело. А может быть, и потом. Она может приехать и забрать кошку прямо сегодня вечером.

По выходным мы с тобой ничего особенного не делаем. У нас редко что-то запланировано, и чаще всего мы проводим время неподалеку от того места, где живем, – а живем мы по-прежнему в твоей квартире. Иногда мы отправляемся в дальние прогулки. Иногда мы отправляемся на бранч с друзьями. Иногда выпиваем с друзьями пива или вина. Бывает, друзья приглашают нас к себе. Мы же редко кого-то к себе приглашаем. Тут все дело в кухне. И в квартире. Все это как-то не располагает к званым ужинам.

По воскресеньям я хожу в школу верховой езды в Эншеде, и случается, что ты сопровождаешь меня в конюшню. Не потому, что тебе это интересно, а потому, что я пристаю к тебе до тех пор, пока ты не согласишься. Ты мерзнешь, сидя на трибуне, пока я катаюсь, и когда я, сидя на лошадиной спине, поднимаю глаза в надежде встретиться с тобой взглядами, ты обычно сидишь, уткнувшись в светящийся дисплей телефона. У тебя горячая пора, ты много работаешь, нередко по вечерам и в выходные. Сама же я провожу вечера за просмотром глупых сериалов по телевидению или болтаю в чате с подругами.

Снова ночь. Я по-прежнему считаю минуты и часы с того момента, как ты умер. Врач сказал «на рассвете», и я решила для себя, что это примерно в пять утра. Через три часа будет трое суток. Через три часа и четверо суток можно будет сказать, что прошла неделя. Я хочу, чтобы прошла неделя. Хочу, чтобы прошло полгода. Хочу, чтобы прошел год. Отчаянно тоскую по тому состоянию, когда в один прекрасный день все это будет казаться не таким ярким и свежим. Когда я додумаюсь, каким образом двигаться вперед, где найти силы заниматься Иваном, когда у меня возникнет ощущение нормальной жизни, а не ужасно дурацкой и печальной шутки.

С тех пор, как ты умер, я не спала ни часа. Иван, которого не обошли хаотичные события последних дней, спит только в присутствии наличия моего тела рядом с собой. Возможно, таким образом он пытается компенсировать внезапное отсутствие меня и тебя рядом с собой днем. Я где-то рядом, неподалеку от него, но на самом деле далеко. Моя мачеха кормит его и меняет подгузники. Я держу его на руках, кормлю грудью, пытаюсь играть с ним, а когда выхожу с подругами сделать круг по кварталу, беру его с собой в слинге. Я запахиваю пальто, укрывая нас обоих. Он гулит и смеется. Но мне приходится часто делать перерывы. Тут снова подключается моя мачеха. А ночью мы с ним остаемся вдвоем. И он практически все время висит на моей груди. Если я пытаюсь незаметно улизнуть, он просыпается и плачет. Снова засыпает лишь тогда, когда мой сосок снова оказывается между его губ. Сама я не сплю совсем. Уже настала среда – или четверг, смотря как считать.

Как вчера ночью, как и позавчера, мысли без конца вертятся в голове. В отличие от первой ночи я захожу в своих рассуждениях гораздо дальше. Я не так часто пробуксовываю, не леденею, как в первую ночь. Но мне так и не удается додумать до логического конца. Мысли бегут параллельно и одновременно, перескакивая друг через друга, бессистемно и хаотично. Многие – с восклицательным знаком. Ты умер! Ты умер! Не могу поверить, что ты умер! Просто так взял и умер! Внезапно оказалось, что ты мертв! Мертв!

Подозреваю, что в крови гуляет адреналин. Частое сердцебиение сменяется дурнотой и ноющей болью в верхней части груди. Тяжело глубоко вздохнуть. Тело, которое, похоже, дает мне команду бежать, раз за разом сталкивается с мозгом, который не знает, куда податься. Я не знаю, куда бежать. Не могу до конца осознать ситуацию. Так что остаюсь еще на некоторое время в темноте рядом с Иваном. Переполненная восклицательными знаками.

Сегодня вторник, и у тебя очень болит живот. У тебя спазмы, еда не задерживается в желудке. Идти работать ты не можешь, лежишь пластом на диване, никакого аппетита. Без конца бегаешь в туалет. Щеки у тебя побледнели. Уже неделю мы живем в нашей новой квартире, и с тех пор ты плохо себя чувствуешь. Я волнуюсь за твое здоровье. Прошу тебя сходить к врачу и выяснить, что с тобой. Через несколько дней нам предстоит лететь в Токио. А что, если тебе не станет легче? А если это что-нибудь опасное? Поначалу ты хотел подождать, пока зараза выйдет сама, но теперь соглашаешься пойти к врачу. Я выясняю, где наша новая поликлиника и в какое время можно прийти без записи. Посылаю тебя туда сразу после завтрака, который в тебе тоже не задержался. Брожу по квартире, не находя себе места, пока тебя нет.

Тревога по поводу твоего желудка и состояния твоего здоровья легла пеленой на всю атмосферу дома, я не испытала ни минуты счастья по поводу того, что переезд остался позади. В основном стресс. Выяснилось, что метро до города ходит совсем не так часто, как я думала. Мне пришлось стоять на перроне в пригороде, который я еще не сделала своим, мерзнуть и задаваться вопросом, что я здесь делаю. А тут еще твой желудок. Во время переезда ты, стиснув зубы, таскал на четвертый этаж коробку за коробкой, работая остервенело, молча и эффективно. Когда я купила пиццу и пиво друзьям, которые помогали с переездом, ты не мог ни есть, ни пить. Пошел в спальню и лег. В тот вечер ты больше не выходил к нам – только совершал краткие вылазки в туалет. Мне стало не по себе, я отправила гостей домой. Бесцельно бродила среди коробок, начала распаковывать их одна. С тех пор прошло пять дней.

Проходит несколько часов, прежде чем от тебя приходит СМС. Поликлиника направила тебя в Южную больницу. Там у тебя взяли анализы и попросили дожидаться результатов в отдельной комнате. В ней ты заснул на кушетке и снова проснулся. Когда пришли результаты анализов, тебе сообщили, что никаких болезнетворных бактерий у тебя не обнаружено. Врач высказал предположение, что у тебя катар желудка, связанный со стрессом. Его предписания: отдых, покой, есть осторожно, беречь желудок, купить лекарства от расстройства, которые продаются без рецепта, и прийти снова, если в течение двух недель ситуация не улучшится.

Я посылаю тебе эсэмэску с вопросом, в состоянии ли ты ехать в Токио с таким желудком. Ты отвечаешь мгновенно – да, конечно, мы едем, авось до того времени все пройдет. Ты пишешь, что мечтаешь сменить обстановку, в последнее время было много забот, что так здорово будет запрыгнуть вместе со мной в самолет, летящий на другой конец света. Шутишь, что Япония особенно подходит – там же во всех туалетах бидэ. Заканчиваешь сообщение поцелуйчиком и так редко используемыми у нас словами «люблю тебя». Такого ты почти никогда не делаешь.

Увидев твое сообщение, я чувствую, что у меня словно гора с плеч упала. Я тоже мечтаю поехать с тобой далеко-далеко. Мы едем в Японию! Наше с тобой будущее только что началось! Мы самая красивая пара в мире. Я так тебя люблю. Нет никого прекраснее тебя.

«Возвращайся домой, я позабочусь о тебе!» – пишу я, достаю большой чемодан и начинаю собираться.

«Осторожно, двери закрываются». Я слышу, как они закрываются, но мой взгляд прикован к серому полу вагона метро. Затылок Ивана, находящийся в центре моего поля зрения, – поскольку сын сидит в слинге у меня на животе, – все время в движении, малыш с любопытством поворачивает голову на звук. Сама же я смотрю в пол. И на своего ребенка. Мои ладони обхватывают его крошечные ножки в шерстяных носочках, связанных моей мамой. Его ножки дают мне определенный покой, дают занятие моим рукам, активно дрыгаясь и покачиваясь вместе с ним в слинге.

Я покинула свой квартал впервые с того момента, как вернулась домой после твоей смерти. Моя мама и мой брат едут со мной в метро, направляясь в торговый центр «Фашта Сентрум». Мне кажется, что в полупустом вагоне все смотрят на меня. Скоро мы приедем. Осталось совсем немного. Только проехать Талькруген, Губбэнген и Хёкарэнген. Пол серый. Иван радостно смеется, когда мой брат играет с ним в прятки. Минуты медленно текут вперед. Поезд метро движется как в замедленной съемке.

Сегодня у меня встреча с психологом, которая помогла мне в первое время с Иваном, когда он кричал (видимо, от колик) каждый вечер в течение шести недель, а я оказалась куда более невротичной мамашей, чем полагала. Психолог – женщина моего возраста, и, на мой взгляд, она замечательная. Она уже так помогла мне. Как я рассчитываю, поможет мне и теперь.

Одна из моих подруг – та самая, что создала расписание для посетителей у меня на дому, позвонила ей в тот же день, когда ты умер. Посоветовалась с ней, знающей меня и Ивана, и к тому же специалистом по привязанности между маленькими детьми и их родителями, что теперь делать. Они обсудили, какого рода кризисная помощь мне необходима, и пришли к выводу, что проще всего было бы вернуться к ней, хотя мы только что закончили курс психотерапевтических встреч. Она пересмотрела свое расписание, чтобы принять меня сегодня. Моей подруге она объяснила, что важно встретиться как можно быстрее. Сказала, что готова продолжать встречаться со мной, если я этого захочу – начиная с сегодняшнего дня и так долго, как мне это понадобится.

Моя психолог нравится мне больше всех психологов, с которыми мне довелось иметь дело. Она разговаривает больше, чем остальные. Возражает, когда не согласна со мной, и смеется, когда я шучу. Она помогла мне пережить первое трудное полугодие после рождения Ивана, с моими переживаниями по поводу его плача, невозможности утешить, с моими порывами передать ответственность кому-то другому, кому-то взрослому, кто справится с задачей лучше, чем я. Она показала мне, какой уникальный малыш у меня родился, какая я прекрасная мать или могу ею стать, если только попытаюсь. Я добилась немалых успехов с тех пор, как познакомилась с ней, и полностью полагаюсь на нее. Думаю, если кто-то и может помочь мне разобраться в моих мыслях, то это она.

Это наше первое лето в Эншеде, и по сравнению с прошлым оно чудесное. В этом году наша жизнь окрашена тихим умиротворением. Мы редко ссоримся. Часто смеемся. Снова регулярно занимаемся сексом. Реагируем на нашу непохожесть желанием находить компромиссы, а не обидой, плохо скрываемой злостью и взаимными упреками. Мне трудно сказать точно, что именно изменилось, однако подозреваю, что наш совместный переезд сыграл определенную роль. Как с практической стороны, так и с эмоциональной.

В этом году мы живем в квартире, где можно устроить сквозняк, где в спальне прохладно даже в тропическую жару. В этом году у нас есть свое парковочное место позади дома и маленькая машина, на которой мы совершаем одну вылазку за другой. В этом году у нас нашлись силы строить планы на лето, так что в результате мы покатались на яхте, навестили друзей на их дачах и посетили несколько пляжей на окраинах Стокгольма, куда можно добраться, не растеряв по дороге хорошее настроение, только на машине. У тебя весна прошла хорошо, ты заработал много денег. У меня есть отпускные. Мы можем не экономить. Позволяем себе ужинать в ресторанах, ночевать в гостиницах в соседних городах, время от времени оказываемся дома, смотрим кино, читаем книги, переводим дух. Ты начал бегать по вечерам. Уходишь на пробежку вокруг Лесного кладбища, возвращаешься потный и румяный, показываешь в приложении на телефоне, какой маршрут пробежал сегодня. Ты гордишься собой за то, что бегаешь. Я горжусь тобой за то, что ты бегаешь. Сама я на пробежки не хожу. Но тоже вполне довольна жизнью. Именно так мне хочется проводить лето. Вот именно так.

Я не могла решить, пойти мне сегодня в конюшню на занятия или нет, так что не отказалась от своего места в группе, с которой уже несколько лет хожу по воскресеньям на занятия по верховой езде. Я только вернулась к занятиям после родов, когда ты умер. Наслаждалась тем, что снова могу сесть на лошадь. Получала удовольствие даже от мышечной боли после тренировки.

Более всего мне нравилось входить в то особое состояние, в которое меня приводит верховая езда – то, которого другие, похоже, достигают, рисуя, медитируя, занимаясь сексом или йогой. На спине у лошади я прихожу в такое состояние, когда настроение как бы нейтрализуется, для меня существует только то, что здесь и сейчас, и все мысли о проблемах, будущем и окружающем мире… исчезают. Какой бы рассерженной, расстроенной или взволнованной я ни была по пути в конюшню, я всегда возвращаюсь назад с более спокойным пульсом и смотрю на то, что отягощало меня, как бы издалека. Такое со мной происходит от верховой езды – сколько я себя помню. Поэтому после некоторых размышлений я решаю пойти туда и сегодня. Хотя прошло всего шесть дней с тех пор, как ты умер, и я даже не уверена, что дойду. Я надеваю свои брюки для верховой езды, отмечаю, что они сидят куда свободнее, сапоги тоже не облегают ляжки, как обычно. И все же надо попробовать. Я иду. И будь что будет.

В конюшне никто не знает, что случилось со мной и моей семьей. По крайней мере, я так думаю. Девушки из группы приветствуют меня, как обычно, спрашивают, как дела. Я не поднимаю глаз, делаю вид, что я очень занята лошадью, которую готовлю к занятиям. В ответ на прямые вопросы я бормочу, что все в порядке, но не задаю встречных вопросов, продолжаю расчесывать лошадь, которую мне выделили на сегодня. Я чешу, оседлываю, взнуздываю и чищу копыта. Ощущаю, что это тоже меня успокаивает. Когда часы показывают без трех минут одиннадцать, я выхожу с лошадью на манеж, где наша тренер как раз закончила занятие с предыдущей группой. Завидев меня, она весело меня приветствует, и тут от ее веселых слов я как по команде изменяю взятый было курс на середину манежа, сворачиваю и подхожу к ней, стоящей в углу большой арены. Лошади приходится идти со мной. Я спрашиваю: «Можно вас на пару слов?» Она отвечает: «Конечно», вопросительно глядя на меня. Я чувствую, как голос изменяет мне уже на первом слоге, но все же продолжаю:

«В общем, дело такое, мой муж, это самое, Аксель, он несколько раз приходил со мной сюда, это самое… он умер шесть дней назад, во сне, просто взял и умер, и мы не знаем, что произошло, и я не знаю. Правильно ли я сделала, что пришла сюда сегодня, но я подумала, что мне полезно будет покататься верхом. Но, может быть, я не смогу. Возможно, у меня и не получится. Я просто хотела попробовать. Надеюсь, вы не возражаете».

Я умолкаю, с облегчением от того, что мне удалось выжать из себя все эти слова в более-менее понятной последовательности. Тренер выслушала меня, нахмурив брови. «Боже мой, Каролина, что ты такое говоришь, что ты такое говоришь», – произносит она. Но потом она умолкает, как и я. Она протягивает руки и крепко обнимает меня, и у меня кончились все слова, так что я плачу, уткнувшись в ее грязную кожаную куртку, потому что это представляется самым нейтральным действием. Черт! Я не собиралась рыдать в школе верховой езды. Не хотела, чтобы кто-нибудь знал. Не планировала устраивать сцену. Предпочитала оставить себе место, где я могла бы продолжать притворяться прежней Каролиной. Все пошло не так. Теперь мы стоим в углу и плачем, привлекая внимание всей группы. Девушки из моей группы косятся на нас, не спрашивая, что случилось. Может быть, они уже слышали, может быть, слухи долетели и до них, или же они только в этот момент поняли, что что-то не так. Некоторое время я плачу, уткнувшись в ее куртку, шепчу, что все это так ужасно. Тренер говорит мне, что я могу ездить ровно столько, сколько хочу, и прерваться в любой момент, если понадобится. Когда она отпускает меня, я вижу, что тушь размазалась у нее по щекам. Я размышляю, должна ли я сказать ей об этом, но не решаюсь и предпочитаю промолчать. Вместо этого иду со своей лошадью на середину манежа, сажусь в седло и начинаю движение, ни с кем не встречаясь глазами.

Во время урока тренер не дает мне никаких указаний. Не кричит, как обычно, что я криво сижу в седле, не указывает, как обычно, чтобы я повернула руки. Вместо этого она время от времени спрашивает меня, все ли в порядке, все ли хорошо, – я киваю в ответ. Борюсь с лошадью, которая мне досталась на сегодняшнее занятие, изо всех сил стараюсь сосредоточиться на выполнении задания, потея от усилий. Тело устало, я ослабела, но сидеть верхом так приятно. Когда занятие подходит к концу, я ощущаю странное спокойствие. На некоторое время мне удалось полностью выключить реальность. Я сосредоточилась на том, что происходит здесь и сейчас. Верховая езда в очередной раз помогла мне, как помогает всегда.

Когда мы расседлываем лошадей и я вешаю на место уздечку и седло в теплом и влажном амуничнике, ко мне приближаются мои одногруппницы. Я смотрю на их строй – они идут неестественно тесно друг к другу, движутся нервозно, сразу ясно, что им уже известно о случившемся, и теперь они хотят подойти ко мне. Добравшись до своей конечной цели – то есть до меня, одна из них нарушает молчание, спросив, можно ли меня обнять. Говорит, что она слышала, что произошло. Я отвечаю «да», разрешая себя обнять, но мне бы хотелось найти в себе силы и сказать «нет». Плакать я сегодня больше не хочу. Не хочу рыдать в объятиях людей, которых знаю только по имени. Не хочу стоять, зажатая в групповых объятиях, в пыльном амуничнике, где подростки, болтающиеся на конюшне, постоянно открывают и закрывают дверь, и рыдать на руках у других взрослых женщин. Но я иду на это. Во второй раз за эти сутки я выбираю то, что кажется мне наиболее утешающим. Обращаю внимание, как по-разному разные люди обнимаются – одни крепко, почти удушающе, другие мягко и ласково. Слез у меня больше нет.

Сейчас я уже мечтаю пойти домой. Я соскучилась по Ивану. Меня интересует, как он уже почти два часа обходится без меня. Я проголодалась. Вернувшись домой, я впервые полноценно поем с тех пор, как ты умер. Наши групповые объятия размыкаются, и мы возвращаемся к лошадям – готовим их к обеду и времени, которое они проведут в загоне. Потом я отправляюсь домой. Думаю, что это была хорошая мысль – пойти в конюшню, несмотря на объятия и слезы. В следующий раз надо опять пойти. От верховой езды мне становится лучше.

Она прибыла как раз к твоему дню рождения – белая кошечка из Норрланда породы Девон Рекс, за которой в доме скоро закрепилось ласкательное прозвище Бусинка. С тех пор прошло уже два месяца, но я по-прежнему вздрагиваю при воспоминании о перелете, когда она так истерично вопила в переноске у моих ног, что я не раз и не два опасалась, как бы она не умерла со страху. Она не умерла. Прекратив выть в ту секунду, когда ее выпустили в нашей квартире, она забилась под нашу кровать, просидела там двое суток, а на третьи выглянула оттуда и начала с любопытством изучать окружающий мир.

С этого момента она стала полноправным членом семьи, и я очень ее люблю, хотя она часто и отчетливо показывает, кто ее любимый хозяин: ты. Теперь у нас вошло в привычку обсуждать, кто будет «ублажать кошку» в течение получаса перед тем, как лечь спать. Если мы это сделаем, может статься, что наградой нам станет полноценный сон. Если мы поленимся, то можем быть уверены – нас разбудят засветло. Кошечка нам попалась бессовестная и громкоголосая. Внезапно нас в нашей маленькой семье стало трое. И мне кажется, на нас это влияет благотворно. Кошка добавляет в наши будни новую тему для разговоров – а эту тему мы оба, похоже, готовы обсуждать вечно. Твою любовь к кошке невозможно не заметить. Она легко может тебя рассмешить, ты готов играть с ней часами, пока проходят недели и осень сменяется зимой. Несколько раз за день ты посылаешь мне отчеты в виде фотографий и крошечных видеоклипов. Все они очень украшают мои дни в офисе. Когда часы показывают пять, я спешу домой, чтобы воссоединиться с вами обоими.

Утро понедельника. Сегодня прошла неделя. Мой организм отметил этот рубеж, наконец-то отключившись сегодня ночью. Проснувшись, я ничего не помнила о последних часах. Не помнила ночного кормления, пробуждения и плача Ивана, никаких мыслей или снов. Должно быть, это хороший признак. Когда я проснулась, было пять утра, и я сразу же поняла, что теперь – вот теперь прошла неделя. Ровно неделя. Возможно, с точностью до минут. Теперь я буду считать не дни, а недели. Началась вторая. Недели будут складываться в месяцы, а месяцы в годы. И где-то на этом пути жизнь снова начнет казаться мне нормальной. Когда-нибудь я перестану ощущать, что каждый вздох дается с болью, требует усилий, на которые я не вполне способна. До этого мы еще не дошли. Мы пережили всего неделю. Это немного, но и не то чтобы совсем ничего.

В комнате рядом с той, где спим мы с Иваном, на смену моей маме, ночевавшей там все выходные, пришли мачеха и младшая сестра. Мои друзья и близкие тихо и сосредоточенно взяли на себя все, от чего могли меня освободить. Совместными усилиями, без особых разговоров они стали для меня искусственными легкими, сердцем, ногами и руками. Они занимаются бумагами и календарем, почтой и встречами, мебелью, закупкой продуктов и приготовлением пищи. Я и не вспомню, когда в последний раз убирала за собой тарелку. Или вынимала посуду из посудомоечной машины. Развешивала белье. Готовила еду. Варила кофе. Все происходит как бы само собой.

Единственное, что мне остается, – это дышать, вставать по утрам и пытаться прожить очередной день. Всегда быть рядом с Иваном. Я знаю, что мне ужасно повезло. Даже не представляю себе, что б я делала, будь я совсем одна. Похоже, моих запасов энергии хватает ровно на то, чтобы вести себя более-менее как обычно с Иваном, а когда он спит, воспользоваться моментом, чтобы поплакать, или поговорить, или посидеть в тишине, предаваясь размышлениям. И благодаря всему этому искусственному дыханию, которое мне обеспечивают мои близкие, дни каким-то непостижимым образом проходят. Вероятно, потому, что меня ни на минуту не оставляют одну. Вероятно, потому, что я всегда могу сделать паузу, передать Ивана бабушке и посидеть в одиночестве за кухонным столом, уставившись в одну точку. Вероятно, потому, что жизнь с почти девятимесячным ребенком оставляет мало вариантов для выбора.

Не подозревая о трагических событиях, только что предопределивших его жизнь, он пачкает один подгузник за другим. Ползает и спотыкается. Плачет и снова успокаивается. Смеется и играет, плещется в ванной и пробует новые звуки. Учится вставать, держась за край дивана, падает и сердится, стучит своим маленьким кулачком по столу и пробует снова. Его жизнь идет своим чередом, а моя вертится вокруг него. Он заставляет меня следовать его распорядку дня. Иногда он даже может меня рассмешить, и это не кажется дикостью.

Постепенно подкрадывается смутное ощущение непоправимости того, что произошло. В книгах, взятых в библиотеке, о травматических переживаниях и выходе из кризиса, я читаю о четырех стадиях горевания. По-прежнему решительно настроенная побыстрее прокрутить стадии шока, я отметила и подчеркнула, что после стадии шока наступает стадия реагирования. Затем наступает переработка. И, наконец, новая ориентация. О более поздних стадиях я читала как бы авансом. Когда читаешь о том, что будет позже, это очень вдохновляет. Туда я и хочу прийти – и как можно скорее. Четвертую стадию я воспринимаю как цель. К сожалению, книги не оставляют особой надежды пройти стадии быстрее, как я надеялась. Похоже, пройдет не меньше года, прежде чем я доберусь до четвертой. А то и больше. С тревогой я отметила, что в книгах иногда отмечается – горе может быть отодвинуто, поскольку жизнь не дает возможности прожить его сразу. Я надеюсь, что ко мне это не относится. Стараюсь прочувствовать все, что успеваю – авось это со временем принесет мне пользу.

Одновременно я все больше ощущаю предвестники чувства, которое, похоже, постепенно берет верх. Во мне все отчетливее звучит голос. Жалобный, недовольный, скрипучий голос, который, несмотря на всех ангелов вокруг меня, несмотря на всю помощь и любовь, которой меня окружают, говорит: «Спасибо, но тут какая-то ошибка, я хочу делать все это с тобой, все остальные могут идти по домам. Спасибо, что вы все пришли, это очень мило, но в этом нет необходимости. Я просто хочу, чтобы ты вернулся домой. Я не хочу учиться жить без тебя. Я отказываюсь. Если только ты вернешься, если все это окажется диким и нелепым сном, то я все исправлю. Вот увидишь. Я больше не буду подгонять тебя, буду давать тебе больше отдыхать, никогда больше не стану жаловаться на твой темп – дам тебе возможность быть таким, какой ты есть и каким должен быть. Дай мне вернуться назад, и я все сделаю по-другому. Я знаю, что смогу. Я знаю – у меня получится».

А вместо этого я уже через несколько часов должна явиться в похоронное бюро поблизости, чтобы вместе с твоими родителями обсуждать похороны. Эту встречу забронировала для меня подруга. Пока я буду там, мой брат будет гулять с Иваном. Та же подруга, которая забронировала встречу, пойдет со мной, чтобы поддержать меня. Все четко запланировано и продумано.

Сама я не понимаю, как они себе это представляют – как я успею принять душ и надеть верхнюю одежду к тому моменту, как пора будет идти. Еще меньше я представляю себе, как выйду из дверей и дойду до похоронного бюро, расположенного в десяти минутах ходьбы от нашего дома. Задача кажется мне непосильной. Ведь я даже не знаю, как накрыть на стол к завтраку. Единственное, что я в состоянии делать, – это сидеть неподвижно, смотреть на Ивана, играть с ним и кормить его. Все остальное мне хотелось бы поставить на паузу – сказать, что это подождет, пока я не соберусь с силами, но именно сегодня, боюсь, так не выйдет. Встреча начинается через два часа.

Как бы я ни пыталась сдержаться, это ничего не дает. В конечном итоге все равно побеждает моя непоседливость, моя навязчивая потребность к изменениям и развитию – вопреки всем доводам разума о том, что надо отдохнуть, подождать, жить сегодняшним днем и не торопиться. После временного затишья я просто не могу справиться с импульсивным желанием все порушить, взорвать, сорваться с места, встряхнуть нас до самого основания, так, что мы стукнемся лбами, упадем, приземлимся – и посмотреть, что из всего этого выйдет. Я сама этого не понимаю. Мне самой это не нравится. Однако именно это я делаю раз за разом.

Порой создается впечатление, что мы единодушны только в те минуты, когда находимся в поездке – что, возможно, и объясняет, почему мы так много путешествовали вместе. После той первой поездки в Исландию мы посетили США, Японию, европейские курорты, провели уикенды в столицах, летние месяцы на Эстерлене, западном побережье и в Норрботтене. Отвлекаясь от каждодневных распрей, мы расслабляемся и позволяем себе пожить как бы в виде исключения. Читаем по вечерам книги, пьем за ужином вино и пиво, не экономим деньги, с готовностью ищем компромисс между тем, чтобы посетить какие-то интересные места – на чем настаиваю я, – или спокойно посидеть на одном месте – за что ратуешь ты. В обозримом будущем у нас почти всегда запланирована очередная поездка. Мы радуемся им, вместе с нетерпением ждем их, вместе строим планы, а когда возвращаемся домой, кажется, что наши отношения на какое-то время окрепли. Естественно, вскоре мы спешим забронировать новую поездку.

Но сейчас на дворе 2013 год, и мы только что вернулись домой, проведя две недели на Занзибаре. Мы загоревшие, вспотевшие, измочаленные джетлагом, и я вдруг понимаю, что мне надоело – я насытилась и больше не хочу путешествовать. Не может быть, чтобы поездки были единственным источником радости в жизни. Должно существовать что-то еще. Мы должны найти его. Я ощущаю это каждой клеточкой тела. Предчувствие, что вот опять начинается, что сейчас я опять все испорчу, стучит в мозгу с такой силой, что не успела я и глазом моргнуть, как все уже случилось. Вопрос, который я откладывала весь последний год, уже просто невозможно дальше игнорировать. Предстоит серьезный разговор.

Я стала клиентом похоронного бюро, и в бумагах, которые мне дали с собой после встречи, я читаю, что теперь называюсь «заказчиком». Заказчиком похорон являюсь я. Также я отдаю себе отчет в том, сколько стоит церемония погребения с последующими поминками, – эта сумма будет высчитана из наследства.

Небо было темным, по дороге в похоронное бюро на меня обрушился дождь. Едва мы пришли – на четверть часа раньше условленного времени, – я увидела машину твоих родителей на парковке. Твою маму с сигаретой в руке, опущенными плечами, плотно запахнувшуюся в пальто. Фигура ее была напряжена – казалось, она мерзнет. Твоего папу, нетерпеливо вышагивающего от машины до указателя на углу парковки и обратно к машине, а потом к дверям похоронного бюро.

В последние дни я мало общалась с твоими родителями. Нам почему-то не удалось объединиться в наших переживаниях горя. Они часто звонят мне, и в каждом разговоре твой папа повторяет, что он любит меня и Ивана, что они всегда будут рядом и что мы навсегда часть их семьи. Я говорю, что хочу того же самого, потому что это так и есть, но конкретно сейчас я не знаю, как это будет. В данный момент я вообще не понимаю, как могу быть частью какой бы то ни было семьи – даже своей собственной. Твои родители, кажется, хотели бы встречаться чаще, чем я – не знаю, объясняется ли это заботой обо мне или их тревогой по поводу того, что их вытеснят из жизни твоего сына. Вероятно, они думают, что я в них нуждаюсь. Проблема лишь в том, что у меня нет сил. Я безумно устаю от взаимодействия с другими людьми, в особенности с теми, кто тоже оплакивает тебя. Я не в состоянии слушать, мозг выключается – я не знаю, как утешать, не в силах даже закончить начатое предложение. Мне хочется запереться и побыть одной, когда кто-то еще в комнате начинает плакать. Трудно понять, что мне делать с этим импульсом, поэтому я отключаюсь от окружающего мира, насколько это возможно. Иногда, когда звонят твои родители, я прошу подругу ответить им, что я занята с Иваном или сплю. После этого меня мучает совесть. Когда мы видимся, встречи получаются краткими, а когда я вижу их спины в дверях, когда они снова уходят, мне опять стыдно. Но факт остается фактом. Мы не можем утешить друг друга. Никто из нас не может понять того, что произошло, и мы бродим кругами, борясь каждый со своими демонами. Я думаю, что они, по крайней мере, есть друг у друга. И когда я не в состоянии общаться с ними, они могут находить утешение в объятиях друг друга, в словах, в своей долгой совместной истории. Но сегодня мы встретились, чтобы поговорить о твоих похоронах. И этой встречи никто из нас не ждал.

Войдя в похоронное бюро, мы знакомимся с нашим агентом. Я узнаю, что это называется «советник». Это невысокая женщина, имя которой я забываю, едва она его произносит. Меня раздражает то, как она смотрит на меня, кладет руку мне на рукав и выражает соболезнования. Все это кажется наигранным и неискренним. Слишком много раз она так говорила и делала – за этим не стоит никакого чувства: такие, как мы, стали частью ее повседневной жизни. Она думает о чем-то своем. О том, что она сегодня приготовит на ужин, или о тех местах, где она сейчас предпочла бы находиться. Я презираю ее и ее вежливые слова. Решаю провести встречу как можно быстрее и потом уйти отсюда, чтобы, если это возможно, никогда больше не возвращаться.

Советник проводит нас в помещение. Нас просят сесть за круглый стол, потом она извиняется и снова исчезает. Говорит, что только захватит еще одну бумагу. Твои родители и я садимся напротив друг друга, и меня охватывает ощущение нелепости ситуации. Столько раз я проходила мимо этого похоронного бюро во время вечерних прогулок с тобой и Иваном. Никогда не решалась заглянуть в окно, когда внутри сидели люди. Их спины, которые я различала сквозь стекло, портили мне настроение, и мне казалось неуважением таращиться на тех, кто сидел внутри. Их ссутуленные спины заставляли меня поскорее отводить взгляд. Сегодня я не могу этого сделать. Сегодня моя ссутуленная спина заставит прохожих отвести взгляд.

Дверь открывается, к нам присоединяется моя подруга, прибежавшая прямо с работы в темном платье и на высоких каблуках. Она запыхалась, я понимаю, что она бежала от парковки до дверей похоронного бюро. Возможно, в эту минуту она пропускает важное совещание у себя на работе. Меня мучает совесть, когда я думаю, что она отпросилась с работы ради всего этого – ради нас, ради меня и Ивана в нашей беспросветной ситуации. Когда я одними губами произношу: «Спасибо», она шипит на меня: «Хватит, перестань». Обожаю свою подругу и ее грубоватые манеры. Кратко похлопав меня по спине, она садится на стул рядом со мной. Встреча может начаться. Теперь не хватает только исполнителя. Я смотрю в одну точку, стараясь ни с кем не встречаться глазами. Сегодня я точно не намереваюсь рыдать.

На круглом столе стоит упаковка бумажных платков рядом со стопкой бумаги формата А4. На верхнем листе написано твое имя. Совершенно незапланированно и неожиданно что-то во мне надламывается, когда я его вижу. Без всякого предупреждения твое присутствие и одновременно отсутствие в комнате становится невыносимым. Все происходит так внезапно – я и сама удивлена, но не могу сдержать слезы. Твои мама и папа смотрят на меня, твой папа плачет вместе со мной, раз за разом произнося мое имя. Никто не встает, чтобы обнять меня, и я благодарна за это. Моя подруга гладит меня по спине и кивает агенту, которая с извинениями снова появляется в дверях. Я пытаюсь глубоко дышать, чтобы успокоиться и начать встречу. Нужно поскорее покончить с этим делом.

Однако же успокоиться мне не удается – во всяком случае, в первые пятнадцать минут. Каждое слово, произнесенное агентом, вызывает новые потоки слез. «Стало быть, тебя зовут Каролина», – произносит она, а я так рыдаю, что могу лишь кивнуть в ответ. «И вы с Акселем проживали вместе», – продолжает она, а я киваю и плачу, и нет конца моим слезам. «У вас есть маленький сын… Иван», – говорит она, заглядывая в бумажку, чтобы подсмотреть его имя, и тут я просто превращаюсь в огромную лужу и растекаюсь по всему круглому столу. Как раз к тому моменту, как закончены формальности и я подтвердила адрес проживания, слезы внезапно кончаются.

Мы переходим к практическим вопросам по поводу церемонии, и как-то сразу становится легче. Список вопросов, которые нам предстоит обсудить, напоминает мне, что у этой встречи будет конец. Мои опасения, что твои родители и я будем иметь разные представления о твоих похоронах, оказались необоснованными. Судя по всему, ты известил и их, что не хочешь быть похороненным в могиле, если умрешь. Тебе хотелось бы, чтобы твой пепел развеяли по ветру, но мы единодушны, что Роща памяти на Лесном кладбище – разумный компромисс. Само собой разумеется, что панихида будет гражданская, а не церковная – ты не принадлежал к Шведской церкви и никогда не согласился бы на похороны в ней. По поводу объявления в газете мы также единодушны – ты бы такого не пожелал, лучше мы сами разошлем приглашения. Мы представляем себе скромные похороны узким кругом, но, когда начинаем составлять список коллег, друзей и родственников, которых следует пригласить, вдруг осознаем, что соберется не менее сотни человек. Возможно, еще больше. Мы решаем, что панихида пройдет в часовне Святого креста на Лесном кладбище. Она вмещает до двухсот человек. Церемониймейстера, который будет вести церемонию, мы выбираем по рекомендации женщины из похоронного бюро. Не успела я опомниться, а мы уже добрались до последнего пункта. Мы как раз собираемся подняться со стульев, когда звонит мой телефон. Неизвестный номер.

Моя подруга отвечает, даже не спрашивая моего согласия. Она прекрасно считывает мое настроение – знает, что меня охватывает тоска, едва окружающий мир хоть как-то напоминает о себе. Посыльные с цветами все еще не угомонились, каждый день мне приносят по нескольку букетов. Все они вынуждены звонить, чтобы их впустили в подъезд. Я ненавижу их. У меня не хватает ваз, чтобы поставить все цветы. Не выношу запаха, когда вода застоится. Подруга извиняется, встает и выходит из помещения, где мы как раз завершаем сегодняшнюю встречу. Я слышу, как она обсуждает какую-то доставку и называет адрес, где мы находимся сейчас. Я мысленно ругаюсь, думаю: «Опять эти гребаные цветы», но тут же раскаиваюсь. Какое я имею право сердиться на цветы? Они присланы с заботой – потому что тебя любили, а не для того, чтобы отравить мне жизнь. Я должна об этом помнить. Нужно взять себя в руки.

Месячные задерживаются на пять дней, но рассказать тебе об этом я не решаюсь. Меня по-прежнему гложет совесть, что я вынудила тебя к этому решению. Подчеркивала – вероятно, слишком много раз, – что наверняка пройдет немало времени, прежде чем мы забеременеем. Если у нас это вообще получится. Многим парам нашего возраста требуется год или, как я читала, даже больше. Я говорю так, чтобы утешить тебя, поскольку ты, похоже, недоволен тем, что мы делаем, – тем решением, которое мы приняли «вместе». Нашу интимную жизнь в последние месяцы никак нельзя назвать радостной. Когда тест на овуляцию показывал, что я фертильна, ты занимался со мной сексом – из чувства долга, нередко глядя в сторону. После этого я подавляла в себе желание поблагодарить тебя. Вместо этого я повторяла, что наверняка понадобится время. А ты ворчал в ответ, что наверняка все произойдет мгновенно. Каждый месяц после овуляции меня охватывало радостное головокружение. Может быть, все уже произошло? И теперь получится малыш? Прошло три месяца с тех пор, как мы начали прилагать усилия, и я не решаюсь рассказать тебе о задержке. Не говорю и о том, что собираюсь сделать тест на беременность. Думаю, что не решусь рассказать тебе, если тест даст положительный результат, – но тут же понимаю абсурдность этой мысли.

Апатия сменилась другим чувством – теперь я не нахожу себе места. Мне нужно что-то делать, мысленно ставить галочки, но я не справляюсь даже с самыми простыми задачами, потому они совершенно меня изматывают и отбрасывают обратно, в полную апатию и горизонтальное положение на диване. Это проблема. Сегодня я вышла на прогулку с Иваном. У меня есть дело в библиотеке, и еще надо купить марки. Такая программа должна быть мне по силам.

В одной из книг о горевании – которую я скоро верну в библиотеку – я прочла, что скорбящие часто так поступают. Воплощают свои иррациональные поиски того, кого он потеряли, придумывают себе одно дело за другим. Подсознание пытается найти смысл, вернуться в исходное положение, а сознание отправляется по делам, придумывает себе занятия.

Другая проблема, в которой, судя по книгам, я тоже не одинока, – теперь я вижу тебя везде. На дорожке между продуктовым магазином «Ика» и нашим домом нам навстречу идет долговязая фигура в толстовке с капюшоном. Солнце слепит глаза, я вижу только силуэт. Все тело реагирует инстинктивно: это же ты. Это ты идешь мне навстречу, чтобы помочь донести тяжелый пакет из магазина, как ты делал много раз до этого.

Или нет.

Ах да, конечно.

Это не ты.

Это никогда уже не будешь ты.

Теперь я буду таскать свои пакеты сама. От этого осознания мне так больно, что на какое-то время все тело немеет. Я механически двигаюсь вперед. Пакет висит на запястье, лежащем на ручке коляски, от тяжести на руке потом останется след, но я ничего не замечаю. Сейчас я не чувствую ничего. Мозг собирается с силами, снова настраивается на практическую сторону жизни. Что мне нужно сделать? Куда пойти? Чем я только что занималась?

Потом проходит несколько часов или минут. Я забываю, что мне нужно напоминать себе не искать тебя. И тут я вижу тебя снова, и все повторяется. Вот же ты! Нет. Это не ты. Это кто-то другой, кто по-прежнему жив.

Внезапно все оказываются такого же роста, что и ты. Все по метр девяносто ростом, носят синие толстовки с капюшоном и идут мне навстречу точно так же, как это делал ты.

Вот снова ты. И вот. И вот. Нет. И это тоже не ты.

Снова настало лето, и я снова потею. Возможно, все дело во мне – но разве лето не становится с каждым годом все жарче? Не помню, чтобы в детстве мне приходилось так потеть летом. Может быть, у меня что-то не в порядке со щитовидкой? Или я просто беременна.

На Стокгольм опять навалилась тропическая жара, и именно в этот день пот льет с меня ручьями, когда мы едем в машине. Пока мы пробираемся мимо Турильдсплан, потом Кристинеберг, Альвика и Стора Моссен, я проклинаю себя за то, что не сообразила добавить еще пару-тройку тысяч и купить машину с кондиционером. В апреле, когда мы покупали наш подержанный «Фольксваген Поло» двухтысячного года выпуска, казалось разумным сэкономить и купить машину старой модели. В ней было вполне прохладно в апреле и в мае. Мы ведь собирались ездить разве что в магазин, да еще я в конюшню. Простенькая машина, которую, по словам твоего папы, проще будет починить, если что. Но потом настало лето, а с ним – обязательная жара, и в нашей машине невозможно передвигаться иначе как рано утром и после заката солнца. Тем не менее сейчас, в середине дня, мы едем – машина забита так, что я ничего не вижу в зеркало заднего вида со стороны пассажирского сиденья – на дачу, которую мы сняли на две недели, начиная с сегодняшнего дня.

Вчера я вступила в двенадцатую неделю. Пока беременность протекала почти незаметно. Пару раз я ощущала легкую тошноту, в остальном же все как обычно. Живот пока не виден, и пока никто, кроме ближайших подруг и семьи, не знает о моем положении. Думаю, ты не рассказал никому, кроме своих родителей, братьев и лучшего друга. Ты говоришь, что хочешь подождать. К тому же сейчас время отпусков, почти все наши знакомые разъехались, и сами мы едем на дачу, которую сняли на Фэрингсё. За рулем, как обычно, я – поскольку у тебя нет прав, а ты сидишь на переднем сиденье с кошачьей переноской и воющей кошкой на коленях. Я еду так осторожно, как только могу. Меня раздражает обилие красных светофоров на участке между Фридхемсплан и Броммаплан, где нам предстоит свернуть в сторону Экерё. Как светофоры могут всегда быть красными? Как их может быть так много? Как кому-то вообще удается куда-то доехать по этой дороге? В машине не меньше тридцати градусов. Меня раздражает все: жара, машина, кошка, недовольно пищащая в переноске, – я хочу поскорее добраться до места.

На девятый день Иван просыпается поздно, и мы валяемся в постели до девяти часов. Эта возможность поспать приходит так неожиданно, что на мгновение я испытываю муки совести перед братом, который, вероятно, уже несколько часов ждет, пока мы встанем. Мы нередко поднимаемся еще до шести. Всегда в сопровождении того, кто в эту ночь спал в соседней комнате. Похоже, нас стараются не оставлять одних – кроме того времени, когда мы спим.

За окнами нашей спальни давно взошло солнце, мы встаем и выходим из комнаты, обнаруживаем моего брата в гостиной, где он пьет кофе перед телевизором с утренней программой новостей. Это уже стало привычным зрелищем, он словно бы поселился у нас. В каком-то смысле поднял эстафетную палочку, которую ты уронил. Он сидит на твоем месте на диване, откинувшись, как ты, раскрыв на коленях ноутбук. Как и ты, он может при необходимости работать дома – как переводчик на вольных хлебах, он не привязан к конкретному месту работы, и в точности как у тебя загруженность у него разная – то никакой работы, то наступают периоды, когда ему приходится работать днем и ночью, чтобы успеть к сроку. Мне спокойно, когда он со мной. Мы можем часами находиться в одной комнате, не разговаривая друг с другом. Он считывает мое настроение лучше, чем кто-либо другой, – во многом мы понимаем друг друга без слов. Я очень ценю его присутствие, как и его умение не говорить все время обо всем на свете. Он не спрашивает по сто раз, как я себя чувствую, не лучше ли мне, не хочу ли я поесть, не нужно ли мне чего-нибудь. Он верит, что я сама скажу, если он мне понадобится – так я и делаю. Я говорю ему, когда мне нужно принять душ или уединиться. Прошу его посидеть с Иваном, если мне нужен перерыв. Но в целом мне просто нравится, что он рядом, даже когда он ничего не говорит. Он не спрашивает, чего бы мне хотелось на ужин, – но покупает, готовит и ставит на стол. Рядом с ним я расслабляюсь и временами чувствую себя почти комфортно.

Я говорю ему «доброе утро», констатирую, что мне удалось выспаться, и спрашиваю, как давно он не спит. Он говорит, что встал пару часов назад, что работает над договором, который надо перевести с английского на шведский – я прохожу мимо него и иду в ванную. «Там кофе еще не остыл», – слышу я его голос, закрывая дверь туалета за собой и Иваном. Когда я снимаю с Ивана ночной подгузник, меня вдруг осеняет мысль, что я не купала сына с тех пор, как ты умер девять дней назад. Эта вечерняя традиция как-то затерялась, и я даже не задумывалась над тем, чтобы возобновить ее. Сегодня впервые задумалась. И я решаю немедленно изменить ситуацию. Снимая с сына пижамку, я нюхаю его, целую его в мягкий животик, так что он начинает хохотать, и с удивлением обнаруживаю, что он так вкусно пахнет – несмотря на девять дней без купания. Как это возможно – чтобы от ребенка так чудесно пахло.

Закончив купание, я выхожу из ванной и вижу, что на коврике у двери лежит письмо. Это безликий официальный конверт с логотипом налогового управления в верхнем углу. Я на ходу поднимаю его, захожу в гостиную, чтобы посадить Ивана на колени своему брату, наливаю себе кофе и, сидя за кухонным столом, открываю письмо.

Сегодня ты пошел со мной в женскую консультацию. Ты здесь впервые – первые визиты я осуществила без тебя. Тебе нужно было работать, и вид у тебя был угрюмый, когда я спрашивала, не хочешь ли ты пойти со мной. Я перестала спрашивать, не хотела насильно вести тебя к своей акушерке. Возможно, мне просто было стыдно. Скорее всего, из всех, кто к ней ходит, мы единственная пара, о которой нельзя сказать, что оба будущих родителя воспринимают беременность радостно и полны ожиданий. Я думаю, что пока эта информация сохраняется внутри семьи, мне легче все это переносить. Окружающим необязательно об этом знать. В том числе и моей акушерке. Лучше уж пусть ты будешь работать, переваривать свои мысли в своем темпе, я буду пока ходить в консультацию одна – а там посмотрим.

Но сегодня особый, почти торжественный день – сегодня мне будут делать УЗИ. Сегодня мы узнаем, жив ли наш малыш, хорошо ли он себя чувствует, по пять ли у него пальчиков на ногах и руках, растет ли он, как ему положено. Кроме того, мы узнаем пол ребенка. Сегодняшнего визита в консультацию я жду с особым нетерпением. Отчасти потому, что надеюсь – хотя и не признаюсь тебе в этом, – что в тебе что-то произойдет, когда ты увидишь на мониторе малыша, растущего у меня в животике. Я так хочу, чтобы это вызвало у тебя чувство радости. Надежду на будущее. Этот маленький зародыш завоюет твое сердце, заставит твой страх смениться радостным ожиданием, верой в будущее. Я понимаю, что ожидаю слишком многого, но не могу не надеяться.

В холле столпилось множество беременных пар. Некоторые женщины такие огромные, что им, кажется, тяжело даже дышать, тем более вставать со стула или садиться. У других нет никаких признаков живота – возможно, они пришли вставать на учет. У кого-то с собой ребенок – будущий старший брат. Некоторые пары держатся за руки, другие сидят молча, листая каждый свой журнал. Некоторые – и я мысленно фыркаю от презрения – держат все свои четыре руки на беременном животике, словно его любой ценой нужно от чего-то защищать.

Внезапно я ловлю себя на том, что остро завидую парам, болтающим друг с другом, – тем, чья беседа течет свободно и без остановки, хотя они сидят в переполненном холле и понимают, что их слышат другие. Одна из таких пар разговаривает – они прерывают друг друга, досказывают друг за друга фразы, начинают смеяться в унисон, когда беседа приобретает юмористический характер. Я хочу, чтобы мы были такой парой. Мне так хочется, чтобы мы сидели в ожидании в холле, разговаривая друг с другом, смеясь вместе, держась за руки. Но это не про нас. Мы – та пара, которая не держится за руки. Мы – та пара, где будущий отец сидит и листает журнал, а будущая мама сидит и завидует любовной динамике других пар. Интересно, заметно ли это со стороны. Может быть, кто-нибудь сидит и разглядывает нас – так же, как я разглядываю других. И этот кто-то думает: «Бедняги, им не о чем разговаривать друг с другом. Что у них, собственно говоря, за отношения? Так ли уж правильно они сделали, что завели ребенка?» Я мысленно двигаюсь к запретным мыслям, которые не приносят никакой пользы и которые я уже давно сама себе запретила. Не завидовать другим парам. Не сравнивать себя. Никто не может сказать, что делается у других, только взглянув на внешние признаки. Это всего лишь проекции и мелкая зависть. Я должна немедленно прекратить.

Ситуация разрешается сама собой. В дверях появляется моя акушерка и на весь холл выкрикивает мое имя, прерывая тем самым мои проекции и мою мелочную зависть. Я тут же вскакиваю с места. Пока мы идем через холл, я беру тебя за руку. Держу ее демонстративно и как можно более нежно, пока мы приближаемся к паре, которая все время болтает и смеется. Скосив на них глаза, я жду от них подтверждения, хочу, чтобы они увидели нас, но они не поднимают глаза, увлеченные своим разговором. Мы для них не существуем. Я не могу смириться с тем, что мы для них не существуем. Совершенно импульсивно, не успев даже проанализировать, зачем я это делаю, я задеваю ногой женщину, проходя мимо. Она поднимает глаза, еще сияющие от смеха, смотрит на меня любезно и говорит: «Ой, извините». Я улыбаюсь ей и говорю, что это я должна извиниться. На мгновение я существую, мы существуем – две беременные женщины, мы улыбаемся друг другу в тайном взаимопонимании, потому что нас ждет светлое будущее. В следующую секунду это чувство исчезает. Мы проходим мимо них, направляясь в кабинет акушерки, они возвращаются к своему разговору и скорее всего больше не уделят нам ни единой мысли. Твоя ладонь холодная и вспотевшая. Или это моя такая.

Я сижу в холле в поликлинике в моем квартале. Ивана я оставила дома с подругой, которая сейчас дежурит у меня. Я настояла на том, чтобы пойти к врачу одна. Сказала, что хорошо бы подышать воздухом и немного отдохнуть от Ивана. Дежурная подруга согласилась, но с подозрением посмотрела на меня в прихожей, где я надевала верхнюю одежду. Стоит ли мне идти одной? Хватит ли у меня сил? Я успокоила ее, как могла. Сказала, что все в порядке. Ведь я вернусь через полчаса. Бросив взгляд в зеркало в прихожей, я поняла, что мне не в чем упрекнуть подругу, которая волнуется за меня. Мое тело, как и моя душа, переживают не лучшие времена.

С тех пор, как я принимала душ, прошло уже несколько дней. Волосы у меня ужасно жирные. Под глазами у меня выросли мешки, из-за которых я выгляжу лет на десять старше. Мне наплевать. Я хочу лишь одного – чтобы визит к врачу остался позади. Поцеловав Ивана в щечку, я выхожу за дверь, закрываю ее за собой. Прислушиваюсь, стоя на лестнице. Не плачет ли он? Все ли в порядке? В квартире тишина. Я спускаюсь вниз по лестнице.

С тех пор, как ты умер, я перестала пользоваться лифтом. От одного взгляда на него меня охватывает клаустрофобия, и, поскольку Иван предпочитает сидеть в слинге, мы редко пользуемся коляской и прекрасно обходимся без лифта. Сегодня, без Ивана на животе, я почти бегом спускаюсь по лестнице. На полпути ощущаю, как закружилась голова, заставляю себя замедлить темп. До приема у врача осталось пятнадцать минут. У меня еще масса времени.

От подруги я получила указания пойти к врачу и рассказать, что произошло, с целью получить больничный. Я не до конца поняла, зачем мне, сидящей в отпуске по уходу за ребенком, нужен больничный, но я не спрашиваю, просто делаю, как она сказала. Это как-то связано с тем, чтобы сэкономить дни родительского отпуска в страховой кассе. С тем, что я нахожусь в состоянии острого кризиса. С тем, что я сейчас неработоспособна, и поэтому должна находиться на больничном, даже если я в отпуске по уходу. Я полагаюсь на свою подругу. Она говорит, что по телефону врач показался ей любезным – я надеюсь, что она права.

Послеобеденное время, я только что проснулась, лежа на диване с кошкой, накрывшись пледом. Очертания моего тела напоминают горную цепь с вершинами и долинами. Сначала грудь, потом долина. Затем огромный живот, за ним еще одна долина. В конце – кошка, которая спит, свернувшись у меня на ногах, и после нее – последняя долина, после которой мои стопы замыкают ряд возвышенностей и низменностей под пледом. Там начинается твое тело. Ты полулежишь у меня в ногах с компьютером на животе и наушниками в ушах. Они пропускают звук – я могу услышать, что именно ты слушаешь, а твои движения говорят: ты не подозреваешь, что я уже проснулась и рассматриваю тебя. Твоя голова движется вверх-вниз в такт музыке, ноги постукивают в такт музыке, ты расслаблен, в отличном настроении и исполняешь своеобразный танец, полулежа на своем конце дивана. Я тоже рада.

Воскресенье, я только что проснулась после часа сна, и сейчас мне кажется, что я готова ходить беременная до конца жизни. Это чудесное время. После того, как лето сменилось осенью и УЗИ показало, что во мне растет здоровенький маленький мальчик; после того, как с деревьев за окнами нашей спальни в Эншеде облетели листья и вечера стали такими длинными, что, казалось, они начинаются сразу после обеда, в нашей жизни воцарился покой. Беременность развивается, как ей положено, и по мере того, как проходят месяц за месяцем, я все более прихожу к душевному состоянию и темпу, напоминающему твой. Впервые я не ощущаю навязчивой потребности что-то запланировать на каждый свободный день. Впервые в жизни я могу заснуть в середине дня и не переживать по этому поводу. Впервые мне кажется, что пролежать целые выходные на диване, лучше всего за просмотром сериалов и фильмов вместе с тобой, с небольшими перерывами на еду и поход в близлежащий универсам, – лучший способ провести время.

Кажется, и тебе нравится наш жизненный ритм. О том, что нас ждет, мы по-прежнему почти не разговариваем. Лишь изредка прошу тебя послушать информацию, которую сама жадно глотаю – по поводу того, что происходит с малышом у меня в животике. Когда он толкается так, что это заметно, случается, что я поднимаю джемпер, показываю, прошу тебя посмотреть. Иногда ты похлопываешь меня, но отдергиваешь руку, когда он толкается, – говоришь, что это выглядит жутковато. Спрашиваешь меня, не больно ли мне от этих толчков. Я говорю, что чуть-чуть, но это не страшно. Ты отводишь взгляд. Я достаю фотоаппарат, снимаю животик, который движется и выпячивается. Думаю, что эти клипы так приятно будет посмотреть потом. Может быть, со временем наш ребеночек тоже их посмотрит. Смотри, сыночек, вот здесь ты шевелишься у мамы в животике. Я наслаждаюсь, представляя себе эти моменты.

На двери холодильника я повесила список дел, которые, если верить журналу для родителей, должны быть выполнены до того, как начнутся роды. Я методично помечаю галочкой пункт за пунктом. Я купила детские вещички размера 50 и 56, поскольку неизвестно, какого размера будет малыш, когда родится. Купила пеленальник, подстилку на него и влажные салфетки. Упаковала сумку, чтобы взять с собой в роддом. Написала письмо для акушерки со своими пожеланиями. Закупила кроватку, гнездышко-кокон и автомобильное кресло для малыша. Изучила информацию о колясках, провела тест-драйв и наконец купила коляску. Бо́льшая часть уже выполнена – список на холодильнике почти весь украшен галочками.

То ли я уже привыкла к тому, что занимаюсь всем связанным с беременностью и появлением младенца одна, то ли мне просто нравится полностью контролировать ситуацию. Меня все устраивает. Мы движемся в одной фазе – пока я не требую от тебя слишком активного участия, все хорошо. По ночам ты снова обнимаешь меня. Засыпая, я держу тебя за руку и думаю, как мне повезло с тобой.

Потянувшись на диване, я беру свой компьютер, лежащий на столике. Смотрю, какие фильмы на этой неделе в кино, и размышляю, какие мне посмотреть. Надо пользоваться, пока малыш не родился, – это я поняла из статей в журнале для родителей. Через месяц я перестану работать, а через шесть недель предполагается, что он уже прибудет – наш новый член семьи. От этой мысли по всему телу пробегают мурашки. Я спрашиваю, не мог бы ты сделать мне бутерброд – поначалу ты вздрагиваешь, удивляясь тому, что я уже проснулась, но потом отвечаешь: «Конечно». Уходишь в кухню и возвращаешься с двумя большими бутербродами, которые мы поедаем, уткнувшись каждый в свой компьютер, но в приятном контакте моих ног с твоим бедром.

Я сижу за кухонным столом и смотрю на белую бумажную папку, в которую мои подруги в течение всех этих дней складывали открытки, приложенные к цветам. Вид у нее такой, словно она вот-вот лопнет – еще одно письмо или открытка могут стать последней каплей. Большинство букетов давно завяло и отправилось в помойку, но гора писем и открыток, пришедших по почте, не уменьшилась. Хотя я еще ни разу не открывала папку, она раздражает меня одним своим видом – пухлая, требующая моего внимания. «Открой меня, прочти меня», – словно бы говорит она мне. Я решаю взять быка за рога – прочесть все открытки единым махом и больше к ним не возвращаться.

На меня обрушивается море рукописных слов. Они рассказывают о мыслях – все думают обо мне, и еще они говорят о любви. Все любили тебя, по-прежнему любят меня и всегда готовы помочь, если понадобится. Один коллега положил в конверт конфеты. Подруга детства пишет, что понимает – все вокруг сейчас кажется беспробудным мраком. Подруга по конюшне пишет о том, как я сейчас прокладываю себе путь по «бурному морю». Мама приятельницы связала парочку голубых носочков для Ивана, которые приложены к открытке. Перебрав десяток сообщений, я прерываю чтение. Это бесполезно.

Слова не приносят утешения, открытки не воздействуют так, как задумано – или это во мне что-то не срабатывает так, как задумано? Когда я читаю открытки, ничего не происходит. Я не плачу. Не скорблю. Не испытываю тепла и благодарности. Это всего лишь кусочки бумаги с написанными на них словами. Они ничего не меняют.

Похоже, все считают, что это так несправедливо – то, что случилось со мной. Кажется, это слово – в каждом разговоре, каждой встрече с друзьями, в каждой эсэмэске. «Как несправедливо!» – говорят они. Я не знаю, что отвечать, когда они так говорят. Раздражаюсь, но пытаюсь это скрыть. Думаю, что жизнь вообще никогда не отличалась справедливостью. Ведь никто всерьез не верит, что существует справедливое распределение добра и зла, горя и радости в жизни каждого человека. Кто в это верит? Вы что, верите? Мир устроен не так. И жизнь тоже. Внезапно мне вспоминается, как мой папа умер от рака, – мне было восемнадцать, и у всех моих подруг родители были живы-здоровы. И тогда все крутили ту же пластинку. Как все несправедливо. Ты этого не заслужила. Так они говорили из самых благих побуждений. Тогда, как и сейчас, я понятия не имела, как реагировать на их участие. Я молчу вместо того, чтобы сказать, что я думаю. Это звучит зло и грубо даже в мыслях.

«Да уж, – думаю я. – Это несправедливо – то, что случилось со мной, но знаете, что еще несправедливо? То, что случилось с тобой. Ты не заслужил того, чтобы умереть. Из нас двоих ты был лучше. Ты должен был остаться жить, а я – лучше бы я умерла. Так я это ощущаю. Если уж говорить о справедливости. Что, по сути, бесполезно. Там, где я нахожусь теперь, меня совершенно не интересует справедливость. Мне кажется оскорблением по отношению к тебе говорить, что со мной поступили несправедливо. Я существую. Со мной Иван, я жива. Я выиграла, ты проиграл – меня незачем жалеть. Никакой несправедливости по отношению ко мне. Они все неправильно поняли. Это несправедливо по отношению к тебе. И больше ни к кому».

Другой комментарий, который часто слышу, – что людей «потрясла» моя судьба. Она их потрясла, напомнив им о хрупкости бытия. Некоторые говорят, дескать, сегодня вечером обниму мужа и детей особенно крепко. Не понимаю, зачем они сообщают об этом мне. Не понимаю, что мне делать с этой информацией – она лишь напоминает мне, что я не смогу этого сделать. Я не смогу обнять тебя особенно крепко сегодня вечером, я не обняла тебя особенно крепко в последний вечер две недели назад, и готова побиться об заклад, что все те, кто сейчас пойдет домой и обнимет своих близких особенно крепко, встретят с ними еще один восход. Потому что жизнь несправедлива.

Кажется, во мне говорит горечь. Я становлюсь озлобленной. И мне плевать.

Уже неделю я сижу дома, а младенец все еще не родился. Мне ужасно скучно. Вчера я обошла пешком вокруг залива Оштавикен – около четырех километров по пересеченной местности по снегу и слякоти, в обуви на слишком тонкой подошве. Проходя мимо Южной больницы, я прибавила шагу, словно надеясь за счет физического напряжения запустить роды, но ничего не произошло. Организм, похоже, привык быть на сносях, а ребеночку внутри комфортно. Слишком комфортно.

Я продолжала идти, в конце концов добралась до дома, еще раз прислушалась к своим ощущениям: началось? Есть хоть какие-нибудь предвестники? Все произойдет сегодня ночью? В одиннадцать я пошла и легла с легкой болью в паху и такими регулярными спазмами, что у меня возникла надежда – может быть, все произойдет уже сегодня ночью? Затем я заснула и проспала долго-долго. И проснулась на рассвете – по-прежнему беременная и совсем не роженица. От спазмов остались одни воспоминания. Зато разочарование стало еще более очевидным. Казалось, никогда ничего не сдвинется с мертвой точки. Мне надоело ждать ребенка. Приятно было этим заниматься восемь с половиной месяцев, но теперь я устала. Хочу перейти на следующий уровень. Хочу ребенка – хочу держать его на ручках, хочу разделить эти ощущения с тобой, это наш с тобой ребенок, которого мы будем любить до конца наших дней. Пусть уже вылезает.

Сегодня утром я приняла душ. В последнее время я делаю это далеко не каждый день, я уже привыкла ходить с сальными волосами, привыкла к запаху пота из подмышек. Но сегодня у меня важный визит – ко мне едет церемониймейстер. Она уже написала мне и предупредила, что немного задерживается. Пояснила, что несколько дней назад порвала сухожилие, гуляя с собакой. Извинилась и сообщила, что движется в мою сторону так быстро, как только может. Я ответила, что ради меня ей вовсе не обязательно спешить, даже предложила встретиться в другой день. На эту удочку она не клюнула. «Увидимся через двадцать минут», – написала она мне, и я почувствовала, как дверь запасного выхода захлопывается у меня за спиной.

«Ну и ладно», – думаю я. Встречи с ней я жду, однако хочу закончить беседу как можно быстрее. Общаться с незнакомыми людьми мне тяжело, ситуация лишь усугубилась после неудачного визита к врачу несколько дней назад. Каждая встреча высасывает из меня все соки, оставляет меня измочаленной, нуждающейся в отдыхе. Советник из похоронного бюро имела в виду, что этот церемониймейстер подходит тебе и мне как личность. Интересно, откуда она взяла информацию о нас и о том, с какими людьми мы лучше взаимодействуем. Она описала ее как простую, практичную, добрую, культурную женщину, прекрасного оратора, а также упомянула, что именно она когда-то давно обучала ее саму. Тогда я еще понятия не имела, кто такой церемониймейстер, но исходила из того, что это нечто вроде пастора для неверующих. Быстрый поиск в сети показал, что так оно и есть.

В кухне уже давно готов кофе. В гостиной сидит мой брат, готовый принять на себя Ивана, когда раздастся звонок в дверь и мне надо будет побеседовать с церемониймейстером. Я пока не очень себе представляю, о чем пойдет речь, но догадываюсь, что это связано с похоронами – как все это будет, что именно будет происходить. Интересно, я сама должна это знать? Мне следует иметь заранее заготовленный план? Сколько у нас времени? Никто другой не может взять это на себя?

До той даты, которую нам назвало похоронное бюро, осталось еще немало времени – между твоей смертью и похоронами успеет пройти целых шесть недель. Это связано с тем, что в часовне, где мы будем находиться, все расписано. Многие хотят проводить там свои церемонии. Когда мы поняли, что помещения на сто человек нам недостаточно, оставалась только большая часовня. А чтобы получить ее, придется подождать. Когда мы бронировали дату, казалось, что до нее целая вечность. Сейчас время внезапно понеслось вскачь. Скоро твои похороны. Скоро я буду сидеть на стуле и смотреть на урну с твоей фотографией. В компании еще ста человек. Голова идет кругом, у меня сосет под ложечкой, стоит мне подумать об этом. Мои мысли прерывает звонок в дверь.

Час спустя, когда мы сидим за кухонным столом, мне становится ясно, что цель первого визита церемониймейстера – составить себе представление обо мне и о тебе, о нашей совместной истории, описанной моими словами. Все это время она слушала и кивала. Записывала и задавала вопросы. Ее не смущали мои слезы, даже тогда, когда мне пришлось прервать разговор, чтобы пойти в туалет и умыться ледяной водой. Излишнего сострадания она тоже не выказывает. Не похоже, чтобы моя история казалась ей самой ужасной и трагической из всего, что ей доводилось слышать. Мне это очень нравится.

После двухчасовой беседы она, хромая, в гипсе и пластиковой сандалии, покидает квартиру, оставив мне домашнее задание. Я должна продумать несколько музыкальных произведений, которые будут исполняться на твоих похоронах, и попытаться написать тебе письмо, фрагменты из которого она, с моего согласия, зачитает на похоронах. Кроме того, я собираюсь – и эта идея принадлежит мне – попросить нескольких твоих друзей и коллег написать мне, описывая тебе своими словами. Как они тебя воспринимали. Каким они тебя запомнят. Сама же она пошлет мне несколько стихотворений, которые я прочту и что-нибудь выберу для церемонии.

Внезапно до меня доходит, что у нас с ней прошла первая встреча по подготовке мероприятия. А как организовывать мероприятия, я знаю. В роли организатора я чувствую себя уверенно. Теперь, получив задание на ближайшие недели и договорившись о следующей встрече, на этот раз совместно с твоими родителями, через девять дней, я ощущаю себя практически гармонично. Наконец-то мы занялись делом.

Единственное, что меня огорчает, – я знаю, что ты ненавидел оказываться в центре событий так, как это будет на этот раз. Ты никогда не согласился бы на церемонию с несколькими сотнями гостей. Ты чувствовал бы себя неуютно в роли хозяина мероприятия, целиком посвященного тебе. Даже свой день рождения ты не хотел отмечать с друзьями. Такое ты никогда бы не одобрил. Мне это известно, но я не понимаю, как можно это обойти. Все любили тебя. Все хотят попрощаться с тобой. И мне кажется, что будет лучше, если не только я и твои родители выступят на церемонии. Прости меня, что я все это устраиваю. Альтернативы я не вижу. Вечером я пищу по электронной почте двум твоим лучшим друзьям и двум коллегам по работе. Спрашиваю, готовы ли они написать несколько предложений по поводу тебя и вашей дружбы. Все отвечают мне в течение пятнадцати минут. Все отвечают, что с удовольствием это сделают. Это минимум того, что они готовы сделать.

Ивану несколько недель, и каждый вечер он кричит в течение нескольких часов. Обычно это начинается в половине восьмого, а продолжается, по ощущению, до бесконечности, но в реальности он отрубается в полном изнеможении часов в десять-одиннадцать. К этому моменту я тоже совершенно измотана. Не раз рыдала от бессилия и отчаяния. Иногда я почти в панике, так что тебе приходится встать, одеть и уложить нашего ребенка в коляску, выкатить его на улицу – под его душераздирающие вопли – на позднюю прогулку, несмотря на снег и слякоть. Для того чтобы я могла успокоиться. Потому что я не справляюсь с теми чувствами, которые пробуждают во мне его многочасовые крики. Не так мне представлялось первое время дома с ребенком. Вовсе не такие картины рисовались мне в моем воображении. Совсем не такие.

Выяснилось, что мои резервы на случай непредвиденных событий куда меньше, чем мне думалось, что у меня нет той выдержки и уверенности в себе, которые, как я думала, будут присущи мне как молодой матери. Я думала, что быстро освоюсь с новой ролью. Что родительская ответственность покажется мне такой естественной. Что как только ребеночек родится – здоровый и нормально функционирующий, то все остальное приложится. У меня всегда все отлично получалось. Я всегда была непревзойденным руководителем проектов. У меня был высокий порог стрессоустойчивости. Я бесконечно разочарована в себе. А той всепоглощающей любви, которая, как я рассчитывала, станет моим топливом и путеводной звездой во всех тревожных ситуациях, я пока не испытываю.

Испытываю я в основном стресс и тяжесть ответственности, которая оказалась мне не по плечу. Стресс – от того, что я не в состоянии утешить нашего сына, когда он начинает кричать. Сколько бы я ни напевала, ни качала, нашептывала, кормила, меняла подгузник, качала снова – ничто не помогает. Все безрезультатно. Он извивается у меня на руках, словно от спазмов, и с каждым разом я все больше теряю уверенность в себе – чувствую себя бестолковой, бездарной матерью, не справляющейся со своими обязанностями. Я хочу лишь одного – чтобы кто-то спас меня из этой ситуации. Когда прошла неделя и никакого просветления нет и в помине, я выпаливаю: «С ним что-то не так, ведь у него что-то болит, у него что-то нехорошее, давай позвоним доктору!»

Ты отвечаешь, что мы ведь уже звонили сегодня в детскую консультацию. Повторяешь их слова, что приступы вечернего плача у младенцев – это совершенно нормально. Может быть, это колики или слишком чувствительный кишечник или что-то другое – но это не опасно. Во всяком случае, пока он ест, спит и в целом чувствует себя хорошо. Однако все же это опасно – для меня самой. В этой ситуации я теряю самообладание и веру в себя. Консультант в детской консультации напоминает мне, что для ребенка выход в большой мир после девяти месяцев в животе – большое изменение, потрясение. Она говорит, что надо дать ему время и что все образуется. «Вы все делаете правильно», – повторяет она, но ее утешений хватает ненадолго. На следующий вечер снова наступает приступ плача, и я опять на грани срыва. Испытываю ранее незнакомое мне желание сбежать куда глаза глядят. Тебя, похоже, не выбивает из колеи плач нашего сына, ты пытаешься успокоить меня, одновременно укачивая его и разговаривая с ним. «Помнишь, что сказала тетенька из консультации? Мы все делаем правильно», – повторяешь ты по вечерам, когда я снова рвусь кому-нибудь позвонить, поехать с ним куда-нибудь – возможно, в больницу, передать ответственность кому-то другому, тому, кто знает, что делать. Когда сын безутешно плачет, у меня по всему телу бегают мурашки. Они начинают бегать еще до того, как он заплачет. В моей душе поселился страх – с каждым днем он только нарастает. Все начинается после обеда, по мере того, как стрелки часов приближаются к половине восьмого. Все совершенно ужасно, но я не знаю, как с этим справиться – не знаю, на что я согласилась, как мне теперь из этого выкрутиться. Я стыжусь своих мыслей, своей несостоятельности.

Прошло около двух недель после выписки из роддома, и тебе пока удавалось справляться с работой из дома. Иногда ты ненадолго уходил, чтобы купить еды. Тогда я сильно нервничала. Смогу ли я справиться с нашим ребенком одна? А вдруг он опять начнет кричать без остановки? Лучше ты поработаешь дома еще один день, а потом еще один. Я говорю, что скоро буду готова оставаться дома одна, но пока еще не совсем. Ты остаешься дома еще на один день. Потом еще на один.

Но когда подходит к концу третья неделя, ты говоришь, что скоро тебе придется снова начать ездить к своим заказчикам. Ведь не все можно делать удаленно. Ты говоришь, что пока речь идет о небольших отрезках времени – всего несколько часов! Я в ужасе: несколько часов – это же так много! Ты отвечаешь, что все будет хорошо, а если что-нибудь случится, ты немедленно приедешь домой. Ты спрашиваешь, какой вариант для меня лучше. Я предпочитаю, чтобы ты уехал утром или после обеда? Может быть, я хочу заранее договориться с подругой или поехать в Упсалу погостить у мачехи? Ты настроен на решение, спокоен и сосредоточен, сама же я неуверенна, напугана, зациклена, на грани паники. Мы поменялись ролями, и мне это совсем не нравится. Нехотя я отвечаю, что лучше ты уедешь в первой половине дня. В это время Иван поспокойнее. Заставляю тебя еще раз пообещать приехать домой, если он будет безутешно плакать. Если он будет орать часами, ты приедешь домой? «Да, – отвечаешь ты. – Приеду. Обещаю тебе».

Итак, мы решаем, что с понедельника ты начинаешь работать, а я остаюсь в отпуске по уходу за ребенком одна. Ивану уже почти месяц. Тебе я в этом не признаюсь, поскольку стесняюсь этого чувства, однако втайне я мечтаю о том дне, когда Ивану исполнится девять месяцев и я смогу снова вернуться на работу – туда, где я все знаю и чувствую себя уверенно, к задачам, с которыми я справляюсь, к делам, которые умею делать хорошо. Я завидую тебе, потому что в понедельник ты пойдешь на работу.

По ночам, когда ты спишь, а меня разбудил Иван, который обмочился или требует грудь, я обычно не могу снова заснуть. Вместо этого я гуглю «послеродовую депрессию», ломая голову, не она ли со мной случилась. Как-то странно я мыслю. Как-то непривычно ослабела. Может быть, у меня депрессия? Это было бы сейчас очень некстати. А ведь я обещала, что в первое время возьму на себя бо́льшую часть забот о ребенке. Обещала, что я все вынесу, что я все сделаю, что от тебя требуется только согласие – а остальное я беру на себя. Взваливать на тебя свои чувства я не могу. Так что я продолжаю гуглить по ночам. Ставлю галочки в анкетах, размышляю – все же у меня, похоже, послеродовая депрессия. В таком случае мне придется держать ее при себе. И справляться с ней в одиночку.

Я решаю переговорить с нашей медсестрой в детской консультации, когда мы пойдем туда на следующей неделе для осмотра. Мы знакомы всего несколько недель, но я звонила ей уже много раз – практически каждый день, – чтобы спросить по поводу плача Ивана или красных точек у него на животике. Я решаю на следующей встрече рассказать ей, как я себя чувствую, – пусть она решит, действительно ли у меня депрессия, или же я очень, очень чувствительная новоиспеченная мамочка. Что бы это ни было, я должна решить проблему. Срок исполнения – вчера.

Моя новая докторша очень любезна. У нее не вызывает сомнений, зачем мне нужен больничный, она не рассказывает мне, что горе – не болезнь, не говорит, что это называется «острая кризисная реакция». Она не спрашивает, с чем в повседневной жизни я не справляюсь, – понимает, что для меня сейчас не существует повседневной жизни. Вместо этого она спрашивает меня, как я себя чувствую. Слушает, записывает, задает вопросы, обсуждает со мной мое настоящее и будущее. Моя новая докторша работает на другом конце города. Добираться мне до нее час в один конец, но это не имеет значения. Все равно мне никуда не надо спешить.

Сегодня моя новая докторша взяла у меня анализы крови. Она хочет убедиться, что мое резкое похудание в последние недели не связано с чем-то другим, помимо горя, и хочет проверить, все ли в порядке со щитовидкой. Она доходчиво объясняет, что со щитовидкой по причине беременности и родов могут произойти изменения. Она выяснила, какие автоиммунные заболевания имеются среди моих ближайших родственников, спросила, как я сплю по ночам, – и я ответила ей, что не сплю вообще. Мы приходим к тому, что, поскольку я сейчас одна с Иваном, которого я к тому же кормлю грудью, то мне не стоит принимать снотворное. Во всяком случае, в нынешней ситуации. Однако мне следует подумать, как организовать себе сон. Она считает, что сон играет куда более важную роль в моем восстановлении, чем я думаю. Сегодня она выписала мне лекарство – своего рода антигистаминный препарат, который снимает страх и мягко успокаивает, но не вызывает зависимости и не повлияет на Ивана через грудное молоко. Я по-прежнему смогу просыпаться и вставать к Ивану, если это потребуется, но, возможно, буду быстрее засыпать снова.

По пути домой я захожу в аптеку и забираю свои новые таблетки. Фармацевт спрашивает меня, знаю ли я, как они действуют, и я отвечаю, что нет. Она рассказывает мне, что от них я могу стать вялой и сонливой. Я отвечаю – спасибо, в том и фишка, плачу немыслимо малую сумму за сто таблеток и иду дальше в сторону дома. После визита к врачу я чувствую себя в приподнятом настроении. Словно я движусь куда-то – в другое место, туда, где мне лучше.

Понятия не имею, как она это делает, но я твердо решила стать такой, как она. После очередного звонка в детскую консультацию, получив тот же ответ, что и во все прочие разы, когда я звонила – что все нормально, что младенцы кричат иногда по вечерам, что это просто надо принять, – я окончательно срываюсь и звоню своей мачехе. Она умеет обращаться с младенцами. Я наблюдала, как она одна воспитывала мою сестру, которая на восемнадцать лет моложе меня, и видела, как она легко и естественно окружает себя детьми – своими и чужими. Когда речь идет о ней и младенцах, никаких проблем не существует. Сейчас мы призываем ее помочь нам справиться с нашим собственным ребенком. В пятницу вечером – это пятая пятница в жизни Ивана, потому что ему уже пять недель – она появляется у нас в прихожей с полными пакетами продуктов и румянцем на щеках. Она взяла отгул на работе, чтобы провести два дня с нами. За это я ей безгранично благодарна. Похоже, тебя тоже не очень напрягает ее присутствие. Напротив, ты словно вздохнул с облегчением, когда она переступила порог. Подозреваю, что твое облегчение скорее связано с моим состоянием, чем с самочувствием Ивана, но это не имеет значения. Главное – она здесь.

Не обняв ни тебя, ни меня, она проходит прямо в гостиную, где я укачиваю Ивана, с ужасом ожидая ежевечернего приступа плача, и осторожно берет его у меня из рук. «Ну вот, – говорит она ему, – сейчас мы с тобой немного пообщаемся. Это будет очень весело». Она спрашивает, не хочу ли я заняться приготовлением ужина, и я ощущаю, как спокойствие разливается по всему телу, которое было зажато в течение нескольких недель. Иван ворчит, но не плачет, так что я ухожу на кухню. Распаковываю пакеты с едой и, разглядев содержимое, делаю вывод, что на ужин предполагаются лепешки такос с начинкой. Ты присоединяешься ко мне – спрашиваешь, не надо ли мне помочь. Я отвечаю: «Нет, я хочу сама приготовить ужин, я правда этого хочу». Порезать огурец, помыть зеленый салат, пожарить фарш – в жизни не встречала более успокоительного и гармоничного занятия. Ты быстро похлопываешь меня по спине, чмокаешь в щечку и уходишь из кухни – возвращаешься на диван, где ты сидел после обеда за работой со своим компьютером. Я слышу, как ты разговариваешь с моей мачехой. Слышу, как ты рассказываешь – не без гордости в голосе, – как Иван пописал на тебя, когда ты сегодня утром менял ему подгузник. Голос у тебя спокойный и довольный. Она смеется твоим словам. Я слышу, как она рассказывает, что купила несколько пустышек для грудничков. С сегодняшнего дня Иван полюбит пустышку – в этом она твердо убеждена. Я окликаю их из кухни – спрашиваю, не рановато ли для соски, я слышала истории о детях, которые путали соску с грудью, если знакомство с соской происходило слишком рано. «Ерунда, – кричит она в ответ. – Иван прекрасно знает, как сосать грудь. А с соской во рту он будет меньше на вас кричать». Я решаю довериться ей. Наконец-то в нашем доме появился профессионал.

Когда мы поужинали, моя мачеха учит нас носить Ивана по-новому – положив на плечо. Она поясняет, что деткам обычно нравится это положение. Там он сможет лежать, смотреть вокруг и философствовать. Она показывает, как это делается. И мы тренируемся под ее чутким руководством, слушая возгласы поощрения. Поначалу мне кажется, что все это как-то неустойчиво. Я никогда не носила ребенка на плече. А вдруг он дернется и упадет?

Но вот она снимает Ивана с моего плеча. Продолжает шествие в сторону детского развивающего коврика. «Он не любит там лежать, это бессмысленно», – поясняю я ей. «Сейчас посмотрим», – отвечает она и ложится на пол. Она укладывается рядом с Иваном, который теперь лежит на спине, разглядывая мягкие игрушки, подвешенные на дугах у него над головой, – никогда ранее они его не интересовали. Я растеряна, потрясена и одновременно слегка уязвлена. Почему он вдруг взял и решил там полежать? Сейчас он кажется вполне довольным младенцем без намека на спазмы или несчастья. Мне уже просто неудобно, что моя мачеха взяла отгул, чтобы помочь нам в беде. В данный момент кажется, что у Ивана все прекрасно. В ее глазах я, наверное, выгляжу ужасно невротичной и беспомощной. Иван продолжает изучать подвешенные игрушки, размахивая своими маленькими ручками. Ухватить игрушки он не может, но иногда задевает. Соску он выплевывает раз в две минуты. Мачеха тут же поднимает ее и засовывает ему обратно. Когда он начинает хныкать, она смеется и разговаривает с ним, на удивление спокойно. До плача дело так и не доходит.

Когда время приближается к десяти, я понимаю, что прошел первый вечер за последние четыре недели, когда Иван не кричал несколько часов подряд. Я кормлю его грудью в кровати, и он засыпает. На самом деле мне хотелось бы попросить мачеху лечь с нами и показать, как мне поступать, когда Иван просыпается ночью, но я понимаю, что это уже перебор. Да и не думаю, чтобы ты обрадовался перспективе разделить кровать со своей тещей. Так что я ничего не говорю. Около одиннадцати мы желаем друг другу доброй ночи, и ночь действительно проходит тихо и мирно. Когда наступает утро субботы, я просыпаюсь в отличном настроении и ощущаю себя вполне способной мамочкой. При поддержке своей компетентной мачехи я, возможно, и справлюсь с родительской ролью. Когда я вспоминаю, что уже завтра утром она уедет к себе домой, в животе начинает тревожно покалывать. Однако у нас есть еще целые сутки, чтобы поучиться у нее, перенять ее маленькие хитрости.

Сегодня утром я перерыла твои вещи, чтобы выбрать, какие из них последуют с тобой на кремацию, чтобы потом оказаться в урне вместе с твоим прахом. Мне трудно представить себе, что станет с одеждой. Эта мысль вызывает у меня отвращение, я гнала ее от себя, сколько было возможно. Когда она все же пробивалась в сознание, я видела перед собой, как кучку одежды бросают прямо в горящую печь. Ведь не могут же они надеть целый комплект одежды на тело, которое пролежало несколько недель и подверглось вскрытию?

Я не нашла в себе сил задавать вопросы, когда мне давали указания доставить в похоронное бюро целый комплект одежды. Вернувшись с той встречи, я никак не могла вспомнить, надо ли мне укладывать носки, трусы и майку – или только наружную одежду. Решив не рисковать, я думаю, что лучше ты заберешь с собой слишком много, чем слишком мало. Сегодня был последний день доставки мешка с одеждой в похоронное бюро. Мне разрешили просто оставить его на стойке администратора. Никаких встреч, никаких сочувственных взглядов, рукопожатий, просто войти и выйти.

Я все откладывала момент, когда надо будет перебрать все твои вещи, которые по-прежнему лежат, аккуратно свернутые, в коробках на чердаке и в нашем платяном шкафу. Но сегодня дело уже не может ждать. Сегодня похоронное бюро требует пакет, и это заставляет меня думать, что тебя скоро кремируют. Хотя они и не хотели сообщать, когда именно это произойдет. Хотя они и утверждали, что это, к сожалению, точно неизвестно, просто приходит сообщение, когда это произошло, и все. Процедуры. Процессы. Алгоритмы, о которых я не знаю, которых не понимаю, в которые не посвящена и не хочу быть посвящена. Так что я не задаю вопросов. Открываю твои ящики, послушно собираю и сдаю вещи, не зная, для чего, кому и зачем.

Когда я открываю верхнюю коробку, в нос мне ударяет твой запах – от неожиданности я на краткое мгновение теряю рассудок. В этих коробках еще жив твой запах. Он не растаял. Ты не исчез. Твои рубашки пахнут, как ты, хранят запах твоего одеколона и твоего тела. Меня вдруг потрясает, как приятно от тебя всегда пахло. Потрясает, что я никогда не говорила тебе, как от тебя приятно пахнет. Это было так привычно. Теперь твой запах живет в коробках, и вскоре он улетучится. Это я хорошо знаю, потому что пыталась сохранить запах папы. Спала на его подушке, в первое время после его смерти носила его свитер в надежде, что от свитера всегда будет пахнуть папой. В его запахе таилось спокойствие и что-то еще, чего не выразить словами. Вероятно, чувство того, что я его дочь. Но сохранить его таким образом не удалось. С каждым днем запах ослабевал, и через несколько недель от свитера, который я так бережно хранила, уже не пахло ничем, все выветрилось, никакого запаха папы, и как бы я ни старалась почувствовать хотя бы намек на тот запах, от него не осталось и следа. Но эта коробка по-прежнему пахнет, как ты. Запах пока не улетучился.

Я беру верхнюю рубашку – фланелевую, клетчатую, сине-черную, и прикладываю к лицу. Закрываю глаза. Снова открываю. Прикладываю нос к воротнику рубашки. Снова закрываю глаза. Делаю глубокий вдох. Кажется, ты здесь. Такое ощущение, словно я обнимаю тебя, словно ты обнимаешь меня, словно ты рядом. Долгое время я сижу, уткнувшись носом в твою рубашку, но голос Ивана, который начинает хныкать в гостиной, где его развлекает моя подруга, резко возвращает меня к реальности. Я должна сделать дело. Закончить с этим.

Я выбираю рубашку, которая была на тебе в день нашего знакомства. Выбираю потертые джинсы, в которых ты ходил, сколько я тебя знала, где на обоих коленках дырки, а задний карман прохудился от твоего бумажника. Выбираю пару нейтральных трусов, белую майку и черные носки. И твою шапку. Твою черную трикотажную шапку, которую ты отказывался называть хипстерской и за которую я так много раз поддразнивала тебя. Ты ведь не хипстер. И не рекламщик. Тебе просто нравятся вязаные шапки до ушей. К тому же они тебе идут. И в этом я с тобой согласна. Ты очень хорош в этой шапке. Ты самый красивый человек в вязаной шапке, которого я встречала. Однако я не сдавалась. Такие шапки нынче в моде, в них ходят хипстеры и рекламщики по всему городу, почему ты не можешь просто это признать? Мне хотелось, чтобы ты это признал. Что тебе нравится нечто модное. Но ты отказывался это признать. Ты ведь всегда любил именно такие шапки. Твои ботинки и шерстяные носки с заправленными в них джинсами – тоже случайность. Ты обижался, когда я дразнила тебя этим. А я не могла удержаться, чтобы тебя не поддразнить. Эта дискуссия могла продолжаться месяцами. Однажды ты послал мне сообщение по электронной почте, в котором собрал ссылки и картинки, объясняющие, кто такой хипстер. В письме ты подчеркивал, как мало тех критериев, которым ты соответствуешь. Вот так мы развлекались. Мелкий вопрос – даже и не вопрос, строго говоря, в котором ни один из нас не желал уступать. Полушутя, полусерьезно. И вот я сижу с твоей вязаной шапкой в руках и понимаю, что мы так и не пришли к единому мнению – хипстерская она или нет. А теперь это уже не имеет значения. Теперь твою черную шапку сожгут вместе с твоим телом. Все остальное было бы нелогично.

Я складываю твою одежду в пакет, вытираю слезы одной из твоих рубашек, нюхаю ее в последний раз, потом снова закрываю коробку и возвращаюсь к реальности, к Ивану и одиночеству и предстоящей прогулке до похоронного бюро с пакетом твоих вещей в руке.

Прошло уже три месяца с тех пор, как я стала мамой, и сегодня вечером я отлучусь от Ивана – впервые за его жизнь. Я полна ожиданий. Встревожена. Возбуждена. Полна противоречивых чувств. Я хочу этого, но не хочу этого. Как бы там ни было – в половине седьмого это произойдет. Цель – побыть вне дома три-четыре часа. Выпить шампанского с подругами на девичнике. Отвлечься ненадолго он бессонных ночей, беспокойных вечеров, чувства вины и изоляции.

У одной из моих лучших подруг девичник. День мы провели катаясь на пони, я – с Иваном в слинге на животе, вспотевшая и все время немного отстающая. Когда подруги состязались на ипподроме, я сидела в сторонке и кормила грудью. Радостно махала в камеру, пытаясь скрыть тоску и желание снова принадлежать к компании взрослых. Я тоже хотела выпить алкоголя из пластмассовых стаканчиков. Я тоже хотела сидеть в кабриолете. Но не могла. Я кормлю грудью. Я за рулем. Я ответственно отношусь к своей родительской роли. Я делала вид, что меня это не огорчает. Но на самом деле дико завидовала тем, кто участвовал в состязаниях без младенца на животе. От зависти мурашки бегали по телу.

В последнее время я все чаще испытывала почти навязчивое желание отдалиться от Ивана – если не разорвать, то хотя бы растянуть связывающие нас узы. Всего лишь ненадолго. Всего лишь чуть-чуть. Всего лишь очень даже прилично. Естественно, я ни с кем об этом не говорю, даже с тобой. Но меня это волнует. Меня огорчает, что я не стану естественным образом той теплой любящей мамой, какой я себя представляла. Меня тревожит, что я, возможно, вообще не пригодна, чтобы быть чьей-либо мамой. Боюсь, что во мне это не заложено, я не справлюсь. Я переживаю по поводу того, что все то, из-за чего ты переживал до того, как мы забеременели, на самом деле касается не тебя, а меня.

Я испытываю панику от того, что я – единственная, кто может его утешить, когда он плачет, меня душит мысль о том, что с нынешнего момента и навсегда он будет привязан ко мне. Я жаловалась и выражала свое недовольство, четко выражая свое желание уйти и встряхнуться, и ты пытался мне помочь. Подбивал меня куда-нибудь пойти, попить кофе с подругой, прогуляться или съездить в конюшню. Я говорила, что обязательно, скоро я этим займусь. Но почему-то из этого ничего не выходило. Всегда находилась причина отложить. У Ивана был насморк. Или он осваивал новый навык. Или у него болел животик. Или его ничто не могло утешить, кроме моего соска во рту. Казалось, я не справляюсь ни с тем, ни с другим отношением к нему. Я мечтаю побыть отдельно от него, но не могу быть отдельно от него. Я чувствую себя, как в плену, но начинаю нервничать, стоит ему отдалиться от меня всего на несколько метров. У меня гнетущее предчувствие, что так теперь и будет. Я никогда не смогу быть спокойной без него, никогда не смогу расслабиться рядом с ним.

С равноправием между родителями дело до сих пор обстояло неважно. Я стыжусь этого, чувствую себя феминисткой-неудачницей. До рождения Ивана я была совершенно уверена: мой ребенок уж точно будет чувствовать себя одинаково защищенно с обоими родителями. Он будет питаться и молоком, и смесью из бутылочки, а его папа и мама смогут ощущать спокойствие и свободу и вместе с ним, и отлучаясь от него. Ночные дежурства мы справедливо поделим между собой, каждому выпадет возможность сладко поспать в убеждении, что второй в этот момент держит ситуацию под контролем. Каждый будет отдыхать не реже, чем через день. Потом он появился, и все смешалось. Полный облом – вот что это такое.

Иван не пьет молоко из бутылочки, он плюется и шипит, а плач усиливается по мере того, как усиливается голод. А я не выдерживаю, когда он плачет – что у меня на руках, что у тебя. Стремительно, как ветер, я подскакиваю, беру его у тебя и засовываю ему в ротик сосок. Когда ты спокойно указываешь мне на то, что ситуация не улучшится, если я не дам тебе возможность хотя бы попробовать справиться самостоятельно, все во мне разрывается на части. Я знаю, что ты прав, но я не могу. Это просто не получается. В те редкие моменты, когда я уходила из дома, я посылала тебе эсэмэски каждые десять минут. И когда ты честно сообщал мне, что он плачет, я тут же со всех ног кидалась домой. С отчетливым чувством провала и обещанием самой себе никому об этом не рассказывать. Все было задумано не так. Я вижу, как мои подруги с детьми того же возраста спокойно передвигаются за пределами дома, встречаются с друзьями, приходят на совещания на работе, а некоторые даже решаются выпить вина. Сама же я без конца кормлю грудью и борюсь с дополнительным стрессом, который охватывает меня даже при попытке прогуляться до мусорного контейнера во дворе. Все это совершенно постыдно. Все вышло совсем не так, как я планировала.

Впрочем, тебе, похоже, тоже не по себе, когда он плачет. Ты не сердишься, когда я беру его у тебя из рук, – обычно я уже с расстегнутым лифчиком и закинутым на плечо сорванным в спешке джемпером, готовая к кормлению. Кажется, кормление грудью – единственное, по поводу чего мы точно знаем, как это делается. Остальное взаимодействие невозможно предсказать заранее, так что я в основном нахожусь дома. А ты все больше берешь на себя все практические заботы. Ты ходишь в магазин и готовишь еду, моешь пол и прибираешься, меняешь песок в кошачьем лотке, играешь с позабытой всеми кошкой, меняешь Ивану подгузники и носишь его на руках, когда он в благодушном настроении. И еще ты работаешь. Ты снова начал работать в полную силу. Сама же я еще не отлучалась из дому более чем на полчаса.

Но сегодня я буду отсутствовать долго. И теперь, когда пора собираться, я кормлю и кормлю, пока Иван не показывает, что больше не хочет. Например, отрыгнув мне на плечо. На платье, которое я собиралась надеть на эту вечеринку, теперь красуется липкое белое пятно младенческой отрыжки. Я отмываю его влажной тряпкой в надежде, что следов не останется. Убеждаю себя, что у младенческой отрыжки нет особого запаха. Как бы там ни было, сегодня я буду красоваться именно в этом платье. Переодеться я все равно не успею, к тому же у меня и нет другой подходящей одежды.

Я сцедила молоко и поставила в холодильник четыре маленьких бутылочки с грудным молоком, стерилизованные и прокипяченные несколько раз. Несколько недель мы учили Ивана сосать из бутылочки, готовясь к этому вечеру. Это проходило с переменным успехом. На все, кроме груди, он плевался и шипел. Лишь несколько раз открывал рот и проглатывал содержимое бутылочки. Перспективы не особо радужные, но поскольку надежда оставляет человека последней, а этот человек очень хочет пойти на вечеринку без сына, то я все же хочу попытаться. Только один-единственный вечер. Всего лишь несколько часов.

На лестнице я справляюсь с желанием тут же послать тебе встревоженную эсэмэску. Напоминаю себе, что мы не раз и не два обговорили все детали. Ты знаешь, где хранится молоко. Знаешь, до какой температуры его следует погреть. Знаешь, как засунуть соску в ротик Ивану. Знаешь, как поменять подгузник. Нет ничего нового, что я могла бы рассказать тебе сейчас, между тем от волнения по всему телу бегают мурашки, когда я запрыгиваю в такси, ожидающее меня у подъезда. По пути до города я нервно верчу в руках телефон. Наконец сдаюсь и посылаю тебе эсэмэску, спрашиваю, все ли в порядке. Подчеркиваю, в сто первый раз за последний час, что ты совершенно точно можешь позвонить мне и вернуть меня домой с вечеринки. Прошу тебя пообещать, что при малейшей проблеме ты позвонишь мне. Ты отвечаешь, что все будет хорошо, чтобы я веселилась, что с вами все прекрасно. Я убираю телефон в карман. Решаю, что должна хорошо повеселиться. Размышляю над тем, помню ли я, что значит веселиться. Кажется, это было давным-давно, в другой жизни.

Добравшись до места, я бегом поднимаюсь по лестнице и вбегаю в зал. Задыхаясь, обнимаю гостей, которые начали праздновать еще с обеда. Как ни странно, вид у них отдохнувший. Они сияют и смеются – в своих блестящих платьях, мерцающими тенями на веках. У меня же блевотина на плече и темные круги под глазами. Думаю, что и взгляд у меня загнанный, но такое трудно оценить самому. Возможно, мне так просто кажется.

В баре я беру себе бокал шампанского. Продолжаю обходить всех, обниматься и обмениваться приветствиями. Мой бывший начальник спрашивает, как у меня дела. Я отвечаю, что хорошо. «Сколько малышу? Полгода?» Я отвечаю, что три месяца. Он громко смеется. «Ой-ой, три месяца. У тебя много еще впереди. Этот младенческий период – просто ужас. Поспать почти не удается». Я киваю, смеюсь, стараюсь показать, что тоже воспринимаю свою ситуацию со стороны. Отхлебываю слишком большие глотки шампанского. Оно уже кончилось. Покосившись в сторону бара, я раздумываю, не взять ли мне еще бокал. Если я сделаю это ненавязчиво, никто и не заметит. Не так часто я выхожу в свет. Проскользнув к бару, я беру еще один.

Музыка в помещении звучит так громко, что мне трудно расслышать, что мне говорят друзья. Мне бы хотелось, чтобы кто-нибудь убавил громкость. Разве не предполагается, что люди будут разговаривать друг с другом? Я изворачиваюсь изо всех сил, подыгрываю и на ходу импровизирую в процессе разговора. По большей части разговоры касаются Ивана и моего нового положения в родительской роли. Все в один голос утверждают, что Иван такой хорошенький на тех фотографиях, которые они видели. Похоже, он такой веселый и милый. Я подтверждаю, не углубляясь в тему. Не хочу сейчас думать об Иване. Напротив, я делаю все возможное, чтобы не думать о нем. Расспрашиваю остальных гостей, что они делали после забега на пони. Как прошла школа по приготовлению напитков? Какие процедуры они выбрали в СПА? Когда тема исчерпана, я движусь дальше, твердо решив переговорить с максимальным количеством людей, пока не настала пора ехать домой. Я слишком быстро перехожу от одного к другому, не нахожу сил задерживаться на каком-то разговоре. Даже не помню точно, как это – болтать с друзьями, да и о чем мы вообще говорили. Все мои мысли дома, с тобой и Иваном. Фоновая музыка грохочет слишком громко. Моя улыбка не искренняя.

Внезапно рядом со мной возникает моя подруга. Я сама ощущаю, как я, просияв, расслабляюсь. Моя лучшая подруга, моя тихая гавань, в которой я хотела бы отдохнуть. Я обнимаю ее и говорю, что я так скучала по ней. Она тоже обнимает меня и говорит, что должна показать мне эсэмэску, она от тебя и пришла только что.

«Привет! Если ты поблизости от Каролины, попроси ее позвонить мне. Ничего страшного, просто тут кое-что с Иваном. Обнимаю. Аксель».

Я возвращаю подруге телефон. Понимаю, что мой собственный лежит в кармане куртки, которую я повесила у входа. Как я могла быть такой дурой? Как давно я здесь нахожусь – вне доступа для тебя? Что там могло произойти у вас дома, если ты, не дозвонившись до меня, посылаешь эсэмэску моей подруге? Я идиотка. Не говоря ни слова, я разворачиваюсь, хватаю куртку и выбегаю из помещения, сбегаю по лестнице, вверх по которой вбежала сорок пять минут назад. Звоню тебе по дороге, ты не отвечаешь, я впадаю в панику. Мне нужно домой. Я не могу остаться на вечеринке, все испорчено, мне все равно не было весело. Ошибкой было вообще прийти сюда. Я ужасная мать, что вообще попробовала отправиться на вечеринку. Мне так стыдно, что слезы текут у меня из глаз, когда я, остановившись перед домом, машу рукой, подзывая такси. Выпалив свой адрес, я прошу водителя ехать как можно быстрее. Поясняю, что ситуация критическая.

Когда мы переезжаем мост Сканстульсбрун по пути в сторону Эншеде, домой к тебе и Ивану, я посылаю тебе эсэсмэску, что будут дома через пять минут. Прошу прощения за то, что уехала. Когда мы въезжаем на нашу улицу, я получаю ответ от тебя.

«Черт, прости, он заснул. Тут был небольшой кризис, когда он отказался сосать из бутылочки, но все утряслось. Все спокойно. Может быть, вернешься? Прости, что потревожил тебя!»

Расплатившись с таксистом, я вхожу в свой подъезд. Ни единая клеточка меня не желает вернуться на вечеринку. Я сожалею, что пошла туда. Более того: мне стыдно, что я пошла туда. Стыдно, что оставила тебя дома с Иваном, который явно не был к этому готов. Стыдно перед друзьями, что я появилась в таком нервическом состоянии, провела на празднике сорок пять минут и уехала, что я теперь стала той сумасшедшей мамочкой, которая не в состоянии оторваться от своего ребенка. Мне становится еще более стыдно, когда я понимаю, что даже не успела поздороваться с главным действующим лицом вечеринки – подругой, которая собирается замуж и которую я прежде всего должна была найти в толпе. Со стыдом в груди и парадоксальной легкостью во всем теле, я открываю входную дверь и на цыпочках проскальзываю в квартиру, домой. Решаю отныне избегать подобных ситуаций. Все равно ничего хорошего не получается. Ни для тебя, ни для Ивана, ни для меня. С таким же успехом можно сразу капитулировать и остаться дома.

Прокравшись в гостиную, я нахожу тебя полулежащим на диване. На коленях у тебя компьютер, на подлокотнике дивана рядом с тобой – стакан колы. В коконе-гнездышке рядом с тобой спит наш сын. Он спит совершенно тихо, лежа на спине, подняв вверх подбородок, – кажется, даже улыбается во сне. Когда я приближаюсь, бесшумно ступая босиком на цыпочках по полу гостиной, ты поднимаешь глаза. По твоему взгляду я вижу, что ты пытаешься как можно скорее понять, в каком я настроении – сержусь ли, огорчена ли, выяснить, будет ли сегодня очередная ссора. Но я не сержусь и не огорчена. Я мечтаю лишь сесть к тебе на колени, уткнуться лицом тебе в шею, вдохнуть твой запах, смотреть на нашего спящего ребенка и никогда больше не покидать вас. Так я и поступаю. Ты раскрываешь мне объятия и принимаешь меня в лоно семьи.

Не могу точно сказать, когда это случилось, но в последнюю неделю мне удавалось многое делать самостоятельно. Я выносила мусор, открывала почту, заполняла и разбирала посудомойку. Ходила в магазин и готовила еду Ивану. Под «приготовлением еды» я имею в виду, что я разогревала баночки со спагетти и мясным фаршем для малышей – единственной едой, которую он признает, помимо грудного молока – однако это не так уж и мало. Уже что-то. Уже шаг вперед. Подруги больше не находятся рядом со мной круглосуточно, обычно я одна утром и во второй половине дня, но около четырех-пяти появляется очередной дежурный – брат, мама или подруга. Самостоятельно приготовить ужин или пережить целый вечер в одиночестве – на такое я пока даже не покушалась и не жду, когда этот день настанет. Лучше бы все так и продолжалось всегда.

Психотерапевт сказала мне, что я должна научиться справляться с собой, когда Иван кричит. Она называет это контейнированием: я должна научиться контейнировать и свои чувства, и чувства Ивана, когда он плачет. Когда это происходит, я должна сделать глубокий вдох и напомнить себе, что это не опасно. Я должна думать о том, что для грудного ребенка крик – это способ коммуникации, и то, что я делаю, утешая его – это все, что может сделать мама или папа. Не моя вина, что он кричит. С ним все хорошо. Проблема не в Иване, проблема во мне, но путем тренировок я буду справляться с ней все лучше и лучше. Мы поговорили о моих ожиданиях и о моем собственном детстве. О моих собственных родителях и о том, что мне довелось пережить. Какой мамой я хочу быть и чего не желаю повторять. Мы поговорили о реальности и моих мечтах. Более всего – о моем чувстве собственной ничтожности и моей тревоге. Главное – с этой женщиной я разговариваю более открыто, чем с другими психотерапевтами, с которыми мне доводилось встречаться. Может быть, это потому, что я чувствую себя сейчас такой уязвимой. Как бы там ни было, мне хорошо и легко от того, что я могу поговорить с человеком, который не является моим другом, – и, главное, это не ты.

Я безгранично благодарна нашему психологу, которого я посещаю раз в неделю с тех пор, как сходила в детскую консультацию и наконец призналась, как мне плохо. Раз в неделю я получаю подтверждение, что все делаю правильно. Раз в неделю мы обсуждаем, что я чувствую, когда Иван начинает орать и его невозможно утешить. Раз в неделю я решаюсь рассказать о своем желании бежать, переложить ответственность на кого-то другого, кого-то взрослого, который знает, что делать. Раз в неделю я плачу, потому что мне грустно от того, до чего дошли наши отношения. Как ей это удается, понятия не имею, но каждую неделю я покидаю ее кабинет более легкой походкой, чувствуя себя радостнее, сильнее. С конкретными заданиями, что мне тренировать, и верой в свои способности. «В тебе это есть», – утверждает она. «У тебя получится», – заверяет она. И я верю ей, я стараюсь верить ей.

Но сейчас – перерыв на лето. Последнее указание, которое я получила, – ни в коем случае не реализовывать мои планы посадить тебя и Ивана на поезд на два часа, чтобы добраться до дачи, которую мы сняли в этом году. Я совершенно не должна поддаваться страху, что Иван разрыдается в машине на скоростной трассе, и строить планы по поводу других транспортировочных решений. Вместо этого мне следует сесть в машину, усадив семью на заднее сиденье, и ехать на снятую дачу. Всем вместе. Я должна думать о том, что Ивану хорошо на заднем сиденье, что у него есть двое родителей, что он сидит с одним из них и что я не одна. Вот так я буду думать, и так я буду делать. Всего-навсего.

Поэтому сейчас мы все трое, плюс кошка у тебя на коленях, сидим в машине, собираясь ехать на дачу. В этом году нас больше, чем обычно, машина кажется еще более тесной, чем в прошлые годы. Время отъезда мы спланировали тщательно: Иван обычно засыпает около десяти утра, в этот момент мы и тронемся в путь. Я помолилась богам погоды, попросив переменную облачность, и, поскольку мы в Швеции в середине июня, они меня услышали – небо серое, и температура в машине терпимая. Все необходимое мы загрузили еще с вечера. Все тщательнейшим образом подготовлено.

Еще до того, как мы покидаем коттеджный поселок Эншеде с его маленькими улочками, у Ивана начинают слипаться глаза. Со своей позиции на заднем сиденье ты регулярно докладываешь обстановку. В зеркало заднего вида я могу встретиться с тобой взглядом, когда ты, с полузакрытыми глазами и указательным пальцем у губ, показываешь, что мы должны сидеть тихо, что скоро наш сын уснет на заднем сиденье. Когда мы выезжаем на скоростную трассу, в машине стоит гробовая тишина. Иван спит, кошка молчит, твоя голова склонилась над дисплеем телефона, а я, не отрывая глаз от дороги и рук от руля, успешно маневрирую, везя всю нашу маленькую семью в наше шестое совместное лето, первое с Иваном. Я уже думаю о том, как будет гордиться мной моя психолог, когда мы снова увидимся через месяц и она услышит о моем подвиге. Я с нетерпением жду, когда же наконец смогу рассказать ей об этом.

Теперь и твои родители повстречались с нашим церемониймейстером. Встреча произошла у нас дома, теперь мы встречаемся здесь, поскольку я не могу заставить себя куда-либо пойти. Церемониймейстер тоже живет поблизости. Поэтому показалось логичным провести встречу у нас.

Пока они беседовали с ней, я находилась в соседней комнате, но слышала каждое слово. Я ползала по полу вместе с Иваном, и его путь то и дело пролегал на кухню, где они сидели. Я слышала, как церемониймейстер попросила их рассказать о тебе, каким ты был в детстве, каким они помнят тебя. Я слышала, как твоей маме тяжело было ответить на этот вопрос, как она долго молчала, как голос ее звучал почти с возмущением, когда она снова заговорила, спрашивая церемониймейстера, что та имеет в виду. Зачем ей нужна подобная информация? Церемониймейстер терпеливо ответила, что она хочет получить как можно более полную картину, чтобы наилучшим образом почтить твою память во время церемонии. Снова воцарилась тишина. Потом заговорил твой отец.

Из жизненных историй, которых я никогда раньше не слыхала, я узнала, что ты был осторожным ребенком, куда более замкнутым, чем твой экстравертный старший брат. Я слушала, когда твой папа рассказывал, как он не мог заинтересовать тебя теми же делами и занятиями, которые так нравились твоему брату. Он рассказал, как ты плакал, когда он вез тебя с горки на багажнике своего велосипеда, как ты хотел слезть и вернуться домой к маме. Я слышала, как твой папа рассказывает о симбиозе между тобой и мамой. «Он был маминым сыном, у вас всегда были особые отношения», – сказал твой отец, вероятно, обернувшись к твоей маме за кухонным столом. Я узнала, что ты сидел с ней дома до пяти лет. Твоя маленькая кроватка стояла у них в спальне, в ногах их кровати. Ты и твоя мама обычно пекли вместе печенье, читали сказки Туве Янссон о Мумми-троллях, проводили больше времени дома, чем на улице. Я узнала, что ты порой начинал плакать, когда тебя в раннем детстве сажали на газон возле дома. Я услышала, как ты временами боялся отца, его буйного темперамента и громкого голоса – ты никоим образом не походил на своего старшего брата. Ты был самым тихим из детей, мыслителем, много о чем-то размышлял и всегда прекрасно играл один. Ты был умным – «он был умнее нас всех», – сказал твой папа, и я слышала, как он то и дело прерывался, чтобы поплакать, и потом громко сморкался в бумажные полотенца, стоящие на столе.

Твоя мама просидела молча большую часть разговора. Сейчас она стала молчаливее, чем раньше. Ее горе не переливается через край, как у твоего отца, но меня не покидает чувство, что оно разъедает ее изнутри. Вид у нее измученный, и с каждой нашей встречей она становится все тоньше. Раз за разом, извиняясь, выходит на балкон покурить. Стоит там в темноте и думает о чем-то. Я сочувствую ей, мне хотелось бы найти способ если не утешить, то хотя бы поддержать ее, но я не знаю, как. Дать утешения я не могу, самой завести разговор мне трудно. С твоим папой проще. Он говорит почти беспрерывно. Плачет и говорит, иногда смеется, снова плачет. Жесты его по-прежнему размашисты. Из всех нас он более всего похож на самого себя даже в горе. В кухне, сидя с церемониймейстером, которая слушала и записывала, он, кажется, на мгновение ожил, рассказывая о тебе и твоем детстве.

В нарисованной ими картине я так отчетливо увидела тебя перед собой. Тоненького мальчика в очках с мышино-серыми волосами, по-простому подстриженными дома, и большими синими глазами. Задумчивый и любопытный малыш, который не желал ложиться по вечерам, хотел сидеть рядом со взрослыми, когда у них был праздник, который много читал и много размышлял. Обо многом тревожился. И более всего хотел тишины и покоя.

Так странно, что мы с тобой совсем не говорили о твоем детстве иначе как фрагментарно. Слушая слова твоего отца, я недоумевала, как это могло пройти мимо меня за годы нашей совместной жизни. Меня потрясла мысль, что я, возможно, никогда не спрашивала тебя о твоем прошлом. Или просто ты не хотел об этом говорить?

Вспоминаю первую неделю нашего знакомства, которую мы по большей части провели в постели в твоей по-спартански обставленной квартире возле заставы Хунштуль. Вспоминаю, как ты однажды ни с того ни с сего стал утверждать, что у тебя нет травмирующих переживаний из прошлого, – я еще тогда подумала, что ты, вероятно, живешь в отрицании. Помню, ты рассказывал об очках, которые ненавидел – и как ты был счастлив, когда в шестом классе смог носить линзы. Помню, ты упоминал мимоходом, как в старших классах продавал друзьям самогонку, которую прятал в своей комнате, помню твои слова о пьянках и о той канаве, в которую ты упал по дороге домой, о драке, которую тебе удалось предотвратить. Больше я ничего не помню. Мы просто не разговаривали об этом, или все дело во мне? Что тебе было известно о моем детстве? О разводе и переезде, о скандалах, болезни и смерти? Я не могу вспомнить ни единого разговора о моем детстве. Потому ли, что я считаю – оно не повлияло на мою взрослую жизнь? Сегодня я чувствую себя из-за этого полной идиоткой. Что все это говорит о нас – о тебе и обо мне, – что мы просто опустили эту часть нашей истории, когда познакомились. Возможно, это говорит о том, что мы больше жили настоящим, чем прошлым и будущим. Может быть, это говорит о том, что никого из нас не радовала эта тема для разговора? Или это вообще мало о чем говорит.

Теперь мне хотелось бы, чтобы мы больше успели общаться об этом. Чтобы не провели эти последние годы в таком молчании. Когда я слышу рассказ твоих родителей о тебе, ты так отчетливо рисуешься перед моим внутренним взором. Кажется, я внезапно вижу тебя – всего тебя, каким ты был, каким ты стал. Все кажется куда более логичным сейчас, когда уже поздно. Как бы мне хотелось обрести новый шанс любить тебя. Всего тебя. Мне хотелось бы переделать всю нашу историю, быть с тобой другим человеком. Той, которая бы больше спрашивала, больше слушала, больше понимала, имела бы больше терпения. Но это невозможно. Вместо этого я слушаю фрагменты твоей жизни, которые упустила.

Сегодня моя лучшая подруга выходит замуж. Я называю ее Малышкой, потому что она моложе меня, и, когда мы познакомились, она была практиканткой на моей бывшей работе, но в речи, подготовленной для торжественного ужина, я намерена расстаться с этим прозвищем и признать ее взрослой. Еще не подозревая об этом, она сидит спиной ко мне, пока приглашенный парикмахер укладывает ей волосы. В прическу будут добавлены цветы и веточки. Я вижу ее лицо в зеркале и понимаю, что она счастлива, потому что знаю, как она выглядит, когда несчастлива, а сегодня она лучится. Она лучится, сияет, смеется и поднимает свой бокал, чтобы чокнуться с нами – подругами, которые находятся с ней весь день, пока не настанет время венчания и банкета. Сама же я сижу в мягких домашних штанах на двуспальной кровати в номере-люкс, который она сняла по случаю сегодняшнего события, и рассматриваю ее. В руке у меня бокал шампанского, передо мной на кровати лежат два платья, между которыми мне предстоит сделать выбор, а горло у меня сдавило спазмом от слез, которые я пытаюсь скрыть, поскольку не уверена, что они от счастья. Я улыбаюсь, когда фотограф, документирующий этот день, без конца щелкает затвором камеры, однако не уверена, что улыбка выглядит натурально. Слишком быстро допив свой бокал, я поднимаюсь и иду в туалет. Смотрю на свое отражение в зеркале, вижу мешки под глазами, приказываю себе немедленно взять себя в руки. Так нельзя.

Неужели человек, смотрящий на меня из зеркала, полон зависти? Неужели я испытываю зависть – самое отвратительное из всех чувств? Неужели я такая эгоистка, не способная радоваться чужому счастью? На фоне счастья Малышки моя собственная жизнь кажется убогой, пустой и даже горестной. С тех пор, как она познакомилась со своим будущим мужем, мы с ней не успевали общаться так часто, как мне бы того хотелось. Не знаю, удалось ли мне быть рядом, как это ожидается от лучшей подруги. Не знаю, удалось ли это ей. По мере того, как мы с тобой все больше удалялись от города и дружеских вечеринок, переехав в пригород и обзаведясь ребенком – которому сейчас полгода и который остался с тобой дома в Эншеде, – я все больше следила за ее жизнью на расстоянии. Благодаря эсэмэскам и соцсетям я наблюдала, как она путешествует по всему миру со своим избранником и будущим мужем. Она продолжала заниматься организацией концертов и ходить на вечеринки – теперь вместе с ним. Когда они поднимали бокалы со своими друзьями по случаю помолвки, я поучаствовала, выложив сердечко под фото в Инстаграме, беременная, сидящая, как на привязи, на диване с телефоном в руках. Я поняла, что она встретила свою большую любовь. Раньше мы с ней путешествовали вместе. Раньше мы с ней всегда брали друг друга с собой на все мероприятия. Раньше мы говорили обо всем на свете. Сейчас уже начинает казаться, что это было давно.

Давно это было, когда она валялась на моем диване в воскресенье вечером, поедая еду из коробочки, поскольку нам обеим было лень готовить ужин. Давно это было, когда мы с ней каждое утро по заведенному ритуалу встречались на углу наших улиц – мы жили каждая в своей маленькой однушке на расстоянии одного квартала друг от друга – в половине восьмого, чтобы вместе целый час идти пешком до самой работы. Кажется, прошла целая вечность с тех пор, как мы ездили в командировки и жили в одном номере, рассказывая друг другу ночи напролет о своих любовных неудачах и предметах воздыханий, – которые редко вели себя, как нам бы того хотелось, так что все обычно кончалось разочарованием и поеданием очередной порции готовой еды на диване воскресным вечером. Если кто-то обращался с одной из нас плохо, то наживал себе сразу двух заклятых врагов. Когда я оказалась в больнице, сломав ногу, она примчалась ко мне и катала меня на каталке по бесконечным коридорам между рентгеном и отделением травматологии. Когда она переезжала с одной съемной квартиры на другую, я помогала ей таскать коробки. С тех пор минуло уже десять лет. Сегодня она выходит замуж, и мне хотелось бы, чтобы мы были ближе друг к другу, как в те годы, которые уже остались позади. Найти способ продолжать присутствовать в жизни друг друга. Я понимаю, что мое горестное чувство – вариант ощущения потери. Это, пожалуй, лучше, чем зависть, так что я разрешаю себе немного всплакнуть. Но только чуть-чуть. Я не имею права испортить ей день своей сентиментальной ностальгией. Она встретила свою большую любовь, а я – свою, у меня есть Иван и ты, и все как положено. Вот так бывает, когда человек взрослеет. Пора взять себя в руки.

Я умываюсь ледяной водой и посылаю тебе эсэмэску, спрашиваю, как у тебя дела. Иван по-прежнему отказывается пить молоко из бутылочки, и меня это тревожит. Нам так и не удалось его к этому приучить, и сейчас мы практически отчаялись. Я кормлю грудью целыми днями и ночами. На сегодня у нас составлен целый план, по которому ты через час прибудешь в отель – и я накормлю Ивана обедом. Потом приедет моя мачеха и посидит с ним, когда начнется церемония. Прогуляется с ним по близлежащему кварталу, чтобы снова повстречаться со мной, когда гости будут переправляться с одного места на другое. Тут мне придется кормить грудью на скамейке в парке. Плевать, что мою грудь увидят прохожие, – я давно уже привыкла к этому чувству. Когда Иван насытится, они отправятся домой. Там мы сделали запас всех видов баночной еды, которую Иван хоть однажды изволил попробовать. Бутылочки с грудным молоком и овсяной смесью стоят наготове в холодильнике. Моя мачеха совершенно уверена в своих способностях няни, она отказывается слушать про мои тревоги и планы на случай катастрофы. Однако я их, тем не менее, составила – в виде рукописных листов с большими буквами, прикрепленных на дверь холодильника. Я убедилась также, что она готова при необходимости прыгнуть в такси и приехать в банкетный зал – в самом худшем случае мне придется покормить грудью еще раз в разгар праздничного ужина. Все спланировано до мельчайших деталей, мы дважды и трижды перестраховались перед первым вечером, когда мы намерены отлучиться от Ивана – и все наверняка пройдет прекрасно. Тем не менее на душе у меня неспокойно. Почему никто не предупредил меня, что быть мамой – это вот так? Смогу ли я когда-нибудь снова почувствовать себя свободной?

В момент пробуждения в то утро, когда прошел ровно месяц, моя мачеха все еще спит в соседней комнате. Не глядя на часы, я знаю, что еще рано – в семь она обычно всегда бесшумно встает и выходит гулять с собаками. Прислушавшись, я слышу, как они поскуливают за стенкой. Скоро их скулеж начнет нарастать, и моя мачеха, поспешно одеваясь, зашипит на них, чтобы они замолчали. Собаки находятся в доме, когда моя мачеха здесь. Я ничего не имею против их присутствия. Иван, похоже, тоже, хотя это два бордер-колли с характерными для этой породы резкими движениями и внезапными приступами лая.

Прежде, чем улечься вчера вечером, мы с моей мачехой поговорили о наших судьбах. Впервые за этот месяц мы решились затронуть эту тему. Мы обсудили, какое это ужасное совпадение – что она потеряла моего отца, когда моя младшая сестра была младенцем, и как теперь я, два десятилетия спустя, оказалась в такой же ситуации. У моей мачехи слезы выступили на глаза, когда она рассказала мне, что словно перенеслась на двадцать лет назад, когда я позвонила ей утром после того, как нашла тебя мертвым. В машине она так рыдала, что моя сестра, которой сейчас двадцать лет, стала кричать на нее и заставила остановиться на обочине. «Не хочу еще и тебя потерять», – сказала она. Вчера вечером я спросила свою мачеху, как она вынесла все, что ей пришлось пережить в связи со смертью папы, с грудным ребенком на руках, и она ответила немногословно: «Как-то выдерживаешь – ради ребенка». Вслух я об этом не сказала, но мне подумалось, что ее сила и мудрость – не про меня. Мачеха всегда казалась мне человеком, который вынесет все. Я не такая.

В последнее время, когда Иван спит, мы с тобой все чаще оказываемся на диване за обсуждением нашего ближайшего будущего. Эти минуты никак нельзя назвать приятными. Никому из нас эти разговоры не доставляют удовольствия, однако от них никуда не денешься: в нашей жизни грядут изменения, и мне кажется, что ты не понимаешь до конца их масштабности. Скоро тебе предстоит выйти на полдня в отпуск по уходу за ребенком, а ты еще не рассказал об этом своим работодателям. Похоже, ты воображаешь, что сможешь работать на полную ставку и к тому же полдня проводить с Иваном. Ты формулируешь это так: это должно получиться, и у тебя должно хватить сил. Меня все это тревожит.

«Я буду возвращаться домой к ужину, мы немного пообщаемся, а потом я буду продолжать работать ночью», – говоришь ты. Я спрашиваю: как ты считаешь, это реалистично? «Я вынужден так сделать, – отвечаешь ты. – У меня нет постоянного места работы, с которого я мог бы уйти в отпуск по уходу. Если я исчезну на полгода, мои работодатели заменят меня, найдут кого-то другого. Я нарабатывал эту клиентскую базу всю свою взрослую жизнь», – поясняешь ты и ожидаешь моего понимания того, что ты теперь будешь постоянно работать и никогда не отдыхать. Я спрашиваю, собираешься ли ты брать с собой Ивана на работу, оставлять его на диване в холле, попросив администратора за ним присмотреть. Ты вполне оправданно сердишься на меня за то, что я задаю этот вопрос. Спрашиваешь, неужели я о тебе такого мнения. Я не отвечаю. Вместо этого я спрашиваю: неужели ты сам не понимаешь, какое это безумие – работать на полную ставку и одновременно присматривать за ребенком. «Прости, но я не верю в успешность такого расклада, – говорю я. – Раньше мы не об этом договаривались». Ты что-то бормочешь себе под нос. Я переспрашиваю, что ты говоришь. Ты отвечаешь, что мы и раньше не могли договориться о раскладе, но я тогда тебя не послушала. Я замолкаю.

Ты вздыхаешь и сидишь, уставившись в одну точку где-то перед собой. У тебя нет никаких аргументов, чтобы возразить мне, ибо ты сам слышишь, что это звучит абсурдно, однако ты полон решимости работать дальше. Ты не собираешься отказываться от своих работодателей – они слишком большие и важные, чтобы поставить их на паузу. Ты не намерен идти на компромисс. Все будет происходить в ущерб твоим силам, в ущерб твоему отдыху. Ты так решил.

Послезавтра твои похороны. Мы ждали больше месяца. Все чаще я не находила себе места, ощущала нетерпение – ну когда же наконец похороны, чтобы мы могли перейти на новую стадию? Я вступила в несколько групп в соцсетях, где молодые люди, переживающие горе, общаются, делясь мыслями и опытом. Сама я не написала ни одного поста, однако внимательно прочитывала то, что пишут другие. Часто повторяющаяся тема – как друзья и окружение исчезают после похорон, возвращаются к своим делам, и в жизни воцаряются пустота и одиночество совершенно иного типа. Другая тема – что похороны это рубеж, настоящее прощание, а до того все как бы не по-настоящему. Все это в сочетании с моим желанием быстро промотать первый год и сразу перейти на четвертую стадию горевания приводит к тому, что я с нетерпением жду похорон. Я жду – и боюсь.

Я уяснила себе, что мы – самые близкие родственники – будем сидеть в большом зале впереди, возле самой урны. Взгляды всех гостей будут направлены на нас. Судя по принятым заявкам, я насчитала, что придет человек сто пятьдесят. Я нервничаю, когда думаю обо всех этих людях. С тех пор, как ты умер, я общалась с людьми лишь в небольших группках. Мне нехорошо от одной мысли, что придется сидеть на первом ряду. Держать Ивана, пытаться дышать. При мысли о том, что наша судьба будет выставлена на всеобщее обозрение, у меня начинают трястись руки. Во всем теле начинается зуд, стоит мне подумать, как они все будут жалеть меня, как я буду сидеть там, воплощая собой все их самые кошмарные сны. Как они будут крепко сжимать друг другу руки, сидя на скамьях, думать о том, как они благодарны, что моя участь не постигла их. Я отбрасываю мысли о том, чтобы отменить церемонию, и пытаюсь думать о более насущных проблемах. Думаю о том, во что одеть Ивана. Кто будет сидеть рядом со мной и возьмет на себя Ивана, если он раскричится или я потеряю над собой контроль. Как мы доберемся до часовни. Как мы доедем обратно. Что мы будем есть на ужин в тот день. Кто останется ночевать.

Все чаще я нахожу покой в обдумывании практической стороны дела. Оказалось, это помогает мне развеяться. Занимаясь этим, я меньше чувствую горе. Дела, которые раньше сводились к покупке продуктов или сдаче книг в библиотеку, сейчас все больше сводятся к планированию нашего будущего. Нашему с Иваном. Я думаю о нашей квартире и о том, что хочу уехать отсюда. По вечерам, лежа в постели, я ищу подходящие объекты на рынке обмена. Отвечаю на чужие объявления. Оттачиваю собственное. Думаю о том, насколько маленькая квартирка нужна нам с Иваном – однако чтобы там хватило места, когда он подрастет, когда начнет ходить, когда у него станет больше игрушек и книжек. Сможем ли мы жить в двухкомнатной? А в однушке?

Кроме того, в последнее время я все чаще находила утешение в том, чтобы прагматично рассматривать наши с тобой отношения. В каком-то смысле мне становится легче, когда я думаю, что они были обречены – еще до того, как ты умер. Я думаю, что мы, возможно, расстались бы, если бы продолжали жить вместе. Рано или поздно я все равно осталась бы одна с ребенком. Я думаю о том, что у нас плохо получалось делать друг друга счастливыми, что я плохо умела делать тебя счастливым, что я надоела бы тебе, и ты рано или поздно положил бы конец отношениям. Возможно, ты был бы счастливее с кем-нибудь другим. Я утешаю себя, говоря себе, что давно уже была одна – даже тогда, когда ты был жив, даже тогда, когда мы еще были вместе. На недолгий момент эта мысль дает мне утешение. И тут же ее сменяют другие, в которых нет ни капли утешения, сколько я ни ищу.

В такие минуты я думаю о тебе – о том, какой ты уникальный человек. Тогда я признаюсь сама себе, как плохо я умела это видеть в тебе, как даже пыталась задавить в тебе то, что делало тебя таким особенным. В такие минуты я думаю, что больше никогда не встречу такого человека, как ты, никто никогда не будет ко мне так добр. Никто не будет так безоговорочно любить меня. Никто никогда не даст мне такого чувства покоя. Никто и никогда не заменит мне тебя.

Я думаю о том, как влюбилась в тебя, но вскоре после этого начала жаловаться именно на те качества, за которые тебя полюбила. Думаю о том, как я постоянно пыталась изменить тебя. И что же я за личность, если меня привлекает человек с определенным набором качеств, с которыми я тут же начинаю бороться. Думаю обо всех тех случаях, когда я давила на газ, хотя ты хотел притормозить. Я не заслуживаю быть тем из нас, кто остался жить.

Я написала тебе письмо. Оно началось как набросок для церемонии, но когда я начала писать, то уже не могла остановиться. Я и не подозревала, что мне так много хочется тебе сказать, слова буквально полились на бумагу, и, пока я писала, в комнате почти физически ощущалось твое присутствие. Письмо получилось на четырех листах. Я пыталась описать тебя – каким ты был, когда мы повстречались в первый раз, пыталась осветить те твои черты, которые делали тебя таким удивительным и уникальным. Твою бескомпромиссность, твою прямоту, твое неумение смягчать и приукрашивать – то, что ты никогда не лгал. Твою преданность. Твою доброту. Твое спокойствие. Твое доверие.

Письмо получилось хвалебное, его невозможно было сделать по-другому – каждое твое качество, о котором я говорила, отбрасывало темную тень на меня, мою личность. Все твои прекрасные качества, которыми я не обладала, лишь подчеркивали мою неспособность дать тебе жить в гармонии. Я отредактировала, приглушила тон, прочла еще раз. Отложила в сторону, снова взяла в руки. Процесс написания письма растянулся на два дня. А потом я вдруг почувствовала, что оно окончено. Послала его мачехе и двоим нашим общим друзьям. Все трое позвонили мне в слезах, говоря, что я так прекрасно описала тебя. Под конец третьего дня я отослала письмо церемониймейстеру. Написала, что она может поступать с ним по своему усмотрению, но его необходимо дополнить словами твоих друзей и коллег.

Теперь все отослано, и церемониймейстер написала окончательный сценарий. Мне показали, и я одобрила отрывки из своего письма и писем твоих друзей, которые будут прочитаны. Наш общий друг разработал дизайн программок. Их я тоже одобрила. Мелодии отобраны, список отослан в часовню. Твой младший брат написал речь, которую намеревается произнести во время церемонии. Как у него на это хватит сил – понятия не имею. Церемониймейстер готова принять у него эстафету, если это потребуется. Она успокаивает мою тревогу, говорит, что все будет хорошо и красиво, что теперь осталось лишь отдыхать и ждать. Пусть пустота будет пустотою, а грусть грустью. Так звучит строка в одном из стихотворений, с которых начнется церемония, и они преследуют меня в течение двух последних дней, оставшихся до того момента, как мы похороним твой прах в самой большой часовне Лесного кладбища декабрьским утром 2014 года. Пусть пустота будет пустотой. И грусть, тоска. В ожидании света.

Я стою на нашем новом балконе, разглядывая задний двор во всех его разнообразных оттенках серого, и размышляю, понравится ли Ивану эта крошечная площадка с двумя качелями и песочницей, когда мы познакомим его с ней. Возможно, это произойдет уже сегодня во второй половине дня. Здесь будет расти наш Иван, этот двор станет двором его детства. Как он будет вспоминать его, став постарше, – как несоразмерно большой? Будет ли он лазить по небольшой лесенке, качаться на качелях, играть в песочнице? Будет ли учиться ходить, играть в прятки, смотреть на поезда, пролетающие позади двора, научится ли игнорировать, насколько часто они там проходят и сколько шума создают? Найдет ли здесь себе друзей, станет ли подростком, стоящим вместе с приятелями, курящим тайком в одном из соседних дворов? Здесь ли состоится его первый поцелуй – или дальше от этого места, в центре города? От мыслей об Иване, который старше своих восьми месяцев, голова идет кругом. Это кажется отдаленным будущим, такое трудно себе представить, но я все же пытаюсь. Не могу придумать ничего лучше. Здесь мы будем жить. Здесь у нас жилая площадь больше, чем нам нужно, у нас на руках выгодный контракт и собственное парковочное место прямо под балконом.

Сегодня в квартире звенящая тишина, в ней не пахнет домом. На потолке пока нет люстры, а в ванной капает из крана. Вид из окон с одной стороны – на оживленную улицу, где то и дело проходят красные автобусы. По другую сторону – задний двор, в основном состоящий из бетона. Если стоять на балконе, то можно увидеть поезда метро, проезжающие каждые пять или десять минут – смотря в какое время ты там стоишь. Сейчас на часах два часа дня. Иван сидит в слинге, повернутый лицом вперед, – он не спит и постоянно в движении. Сама же я брожу из комнаты в комнату, покачиваясь тем характерным способом, который рано или поздно перенимают родители, носящие ребенка в слинге. Каждый шаг сопровождается несколькими легкими приседаниями, так как это успокаивает ребенка. Покачиваясь, я захожу в гостиную, останавливаюсь посреди комнаты, продолжая покачиваться на одном месте. Прислушиваюсь к звукам в квартире, констатирую, что звукоизоляция на окнах хорошая – с оживленной улицы за окнами почти ничего не слышно. Захожу в комнату, которая скоро станет комнатой Ивана, оглядываюсь по сторонам. Когда мы смотрели на нее в наш последний визит, она не казалась такой маленькой. Тогда тут стояла мебель. Сейчас пусто. Стоит мне кашлянуть, и от стен отскакивает эхо.

Менее чем через час прибудут наши вещи, которые вы с моим братом сейчас загружаете в грузовик по нашему прежнему адресу. Когда вы приедете, я буду стоять наготове, с Иваном на животе, подняв в воздух указательные пальцы. Дирижировать грузчиками, следить за тем, чтобы каждая из шестидесяти коробок попала в нужную точку квартиры. В первой половине дня, пока вы готовились к этому дню и предстоящим физическим усилиям, я покинула вас, чтобы зайти в офис владельца дома и получить наши новые ключи. Затем пришла сюда.

Отчет о том, как у вас дела, я получаю в эсэмэсках. Брат рассказывает мне, что ты спрятался в подвале – видимо, важный звонок с работы, сам он помогает грузчикам с диваном. Он посылает мне фотографии грузовика – такой большой! И почти полностью забит. Когда мы с тобой успели накопить столько вещей? Как они помещались на наших прежних шестидесяти квадратных метрах? Положив телефон обратно в карман, я выхожу в кухню. Отбрасываю мысль о том, что квартира довольно уродливая и совершенно неуютная. Пытаюсь подбодрить себя тем, что она, по крайней мере, практичная. Убеждаю себя, что вместе мы придадим ей уникальность. Здесь нам всем хватит места – тебе и мне, Ивану и кошке. Мы будем подниматься в просторном лифте на шестой этаж. Мы живем всего лишь в ста метрах от ближайшей станции метро, а на метро можно всего за восемь минут доехать до Сёдермальма. Где мы жили когда-то. Куда мне хотелось бы однажды вернуться.

Часовня до краев заполнена народом. Не осталось ни одного свободного места. Очередь к твоей урне тянулась бесконечно, задерживая начало церемонии. Далеко не всех пришедших я знала в лицо. Но сейчас эта часть мероприятия позади. Колени у меня дрожат, когда я встаю. Из динамиков звучит одна из твоих самых любимых песен, но из-за нее я уже выплакала все глаза еще до начала, когда до прибытия гостей проверяли звук. Проплакав два часа без остановки, я уже больше не в силах плакать. Единственное, на чем сейчас сосредоточены все мои усилия, – держаться прямо, пока не нужно будет уйти отсюда. Поскольку колени у меня дрожат, задача не из легких.

Мне хотелось бы перемотать вперед эти последние минуты и сделать так, чтобы гости уже ушли – чтобы мне не пришлось пожимать им руки, смотреть им в глаза и принимать их соболезнования. Но я должна, так что я стою на месте. Моя мачеха ушла вместе с Иваном, они обследуют помещение рядом с часовней. В течение почти всей церемонии Иван пребывал в хорошем настроении, но когда часовню заполнили звуки последней мелодии, так что эхо отдавалось из каждого угла, и все гости одновременно встали, он испугался и заплакал. Похоже, он не разделяет твоих музыкальных вкусов – во всяком случае, пока.

Сама же я стою и принимаю объятия. Сотни рук тянутся ко мне, меня обнимают, плачут, благодарят, говорят, что было так красиво. Просят звонить, если они что-то могут сделать для меня. Я говорю «спасибо», «спасибо, что пришли», «спасибо за ваши слова», «спасибо за вашу заботу». Кажется, этот поток людей – друзей и знакомых, родственников и коллег – никогда не иссякнет. И вдруг все заканчивается. Ближайшие члены семьи стоят одни в часовне, и теперь остается лишь попрощаться друг с другом. И с тобой – в последний раз, если мы этого хотим.

В течение всей церемонии я не решалась взглянуть на твоих близких. Косилась иногда на твоего брата, когда он встал и прочел свою речь. Он единственный из родственников выступил сам, и я слышала, как гости в часовне начали всхлипывать, пока он говорил. Он рассказал о том, каким ты был старшим братом и каким он тебя запомнит. Рассказал, как ты учил его бросать летающую тарелку, когда он был маленьким, подбадривал его, призывая перестать ныть и попробовать еще раз, если не получается. Сказал, что хочет стать для Ивана примером для подражания – каким ты всегда был для него. Судя по реакции собравшихся, это звучало очень красиво. Мне кажется, твоему брату стоило немалых сил встать и произнести эту речь. Голос у него дрожал, но не изменил ему, и пространство заполнилось звуками сдерживаемых рыданий. Я мигала, чтобы смахнуть слезы, они катились по щекам и падали Ивану на затылок. Я думала о том, что через несколько дней ему исполнится десять месяцев. Надеялась, что он, как и пообещал его дядя в своей речи, будет окружен в своем детстве любящими людьми – теперь, когда тебя нет рядом.

Теперь твои близкие стоят потерянные, как и я. Никто не знает, как закончить такой день. Нас заранее предупредили, что мы останемся в часовне, когда все гости уйдут. Но что теперь? Музыка смолкла. Наши шаги по каменному полу отдаются эхом. В полной растерянности мы обнимаем друг друга. Твой брат становится возле урны, кладет руку на твой портрет, который прислонен к ней. Судя по его вздрагивающим плечам, он плачет, но это трудно знать наверняка. Может быть, он что-то шепчет тебе. Как бы то ни было, я не собираюсь туда подходить. Это все равно что пересечь невидимую границу. Без Ивана на руках я чувствую себя беззащитной. Он стал для меня защитой от реальности, щитом между мной и другими. Его присутствие заставляет людей быть осторожными в словах и жестах в моем направлении. Без него я стою как голая. Люди могут сказать все, что думают. Вывалить на меня все как есть. Мне это не нравится.

Столик, на котором стоит урна, усыпан сотнями роз, еще там есть белые лилии и другие цветы, названий которых я не знаю. Много открыток. Несколько венков. Ко мне подходит церемониймейстер, и я судорожно ищу иную тему для разговора, чем ту, что лежит на поверхности. Успеваю упредить ее вопросом, должна ли я запомнить тех, кто купил венки для похорон. «Наверное, их надо особо поблагодарить», – говорю я. И перевел ли кто-то деньги в научный фонд, данные которого были указаны в приглашении? Это мне тоже нужно отслеживать?

Церемониймейстер говорит мне, чтобы я не думала об этом сегодня. Заверяет меня, что сейчас мне ничего не надо запоминать и отслеживать. Она не понимает. И никогда не понимала. Ей невдомек, что мне это нужно, мне нужно за чем-то следить, нужна поставленная задача. Я говорю ей об этом. Она отвечает, что понимает, но не дает мне никаких заданий. Вместо этого она сообщает, что вся информация будет прислана мне на дом по почте. Потом она кладет руку мне на плечо и говорит то, чего я не хочу слышать.

«Получилась такая красивая церемония, – говорит она и смотрит в мои глаза, в которых на сегодня уже не осталось слез. – Ты все сделала хорошо». Я киваю, лицо мое искажается гримасой, которая должна изображать смирение и благодарность. Я благодарю ее. Не знаю, что она имеет в виду, что именно я сделала хорошо, но на разговоры у меня больше нет сил.

В комнатке позади часовни я нахожу Ивана, ползающего по полу. Просияв при виде меня, он ползет ко мне, и я беру его на руки. Моя мачеха тоже обнимает меня. Она тоже говорит мне, что я молодец. Мне так хочется раствориться в ее объятиях, но я все же высвобождаюсь из них. Нам надо как-то выбираться отсюда. Она спрашивает, как я планирую ехать домой. Идти пешком минут пятнадцать, но мы можем вызвать такси. Я отвечаю, что хочу прогуляться, может быть, купить по дороге чего-нибудь из еды. Моя мама тоже пойдет с нами. И мой брат. И моя младшая сестра. За ужином нас сегодня будет много, и у меня вдруг возникает желание отметить. Выпить вина. Поднять бокалы за то, что этот день прошел. Что дело сделано. Еще одна веха, еще один день, отделяющий меня от того события. Все вместе мы выходим из часовни. Прощаемся с твоей семьей, обнимаемся в последний раз за сегодняшний день, говорим, что скоро созвонимся. Затем выходим в декабрьские сумерки. Я иду, не оборачиваясь, не глядя на часовню с огромным крестом на фасаде. Устремляю взгляд вперед, вниз, на дорожку, которая ведет сначала через кладбище, потом к моей площади и моему продуктовому магазину. Начинаю думать о том, чего бы мне хотелось на ужин. Вспоминаю, есть ли у меня в холодильнике бутылка вина.

Переезд дался тебе тяжело. Ты устал. Почти все время хочешь спать. У тебя ни на что нет сил. Играя с Иваном, ты часто делаешь это лежа на полу. Когда он уползает, ты не всегда следуешь за ним. Тогда Иван поворачивается, ползет обратно к тебе – никто кроме тебя не может заставить нашего сына так сиять. Даже когда ты устал. Несколько раз я находила тебя на полу на его одеяле, когда Иван уползал куда-то по квартире навстречу собственным открытиям. Когда ты поднимаешь его, кажется, тебе приходится прилагать все силы, словно он вдруг стал тяжелым. Я волнуюсь за тебя и ломаю голову – ты заразился каким-то вирусом или это психологическая реакция на переезд? В прошлый раз, когда мы переезжали, ты тоже заболел. Может быть, тебе тяжело снова вырывать все с корнем, покидать еще одно место, которое ты считал своим домом, и сейчас ощущаются последствия? Или у тебя выгорание? В последнее время ты очень много работал. Осталось всего пять дней – и начнется твой отпуск по уходу за ребенком на полдня.

Чтобы как-то компенсировать и облегчить твою нагрузку, а также заняться делом и развеять неприятные мысли, я сама распаковала почти все коробки. Когда Иван засыпал по вечерам в своей новой собственной комнате, я вкалывала как ненормальная. Одежду в шкаф, книги на полку. Кухонную утварь на кухню, а вещи россыпью – в одну из многочисленных кладовок, которых в нашей новой квартире полно. Здесь много места для хранения.

Вечерами, когда я распаковывала вещи, а ты сидел в кухне за работой, между нами установилась новая тишина. В ответ на мои слова ты только произносил «ага» и «угу» и что-то бормотал себе под нос. Между бровями у тебя пролегла морщинка. Однажды, зайдя на кухню, я увидела, что ты лежишь, уронив голову на руки, сложив компьютер, словно спишь. Я осторожно положила руку тебе на плечо. Спросила, все ли с тобой в порядке. Ты вздрогнул, сел прямо, сказал, что просто решил немного отдохнуть. С тобой ничего страшного. Дальше я расспрашивать не стала. Отогнала мучительную тревогу, продолжала распаковываться, наводить порядок, использовать свои запасы энергии на то, чтобы создать для нас дом.

В понедельник я возвращаюсь на работу. С половины девятого до часу я буду в офисе, а ты останешься дома с Иваном. Когда я вернусь домой, ты уедешь на одну из своих работ. Вернешься к ужину, мы поужинаем вместе. Как семья. Уложим Ивана. Потом ты будешь работать дальше. Так решено. По ночам Иваном, как и прежде, буду заниматься я. В своей новой комнате он пока ни разу не спал один. Примерно через час после засыпания он снова зовет меня. Сосет грудь, пока не заснет. Потом спит беспокойно, пытаясь засунуть ноги мне под живот или под ляжки. До сих пор мне ни секунды не удалось поспать в нашей спальне, но я убеждаю себя, что это время настанет. Мы живем здесь всего несколько недель. Все опытные родители рассказывали мне, что в один прекрасный день я буду тосковать по тому времени, когда мой ребенок хотел спать со мной.

По нашему плану, ночи на мне, но ты возьмешь его на себя утром. Когда Иван просыпается, я приношу его к тебе. А сама иду и ложусь, отдыхаю еще часик, если слишком рано. В половине восьмого мне нужно вставать, чтобы успеть на работу к половине девятого. А вы останетесь вдвоем, ты и Иван. Я нарисовала для тебя карту, где отметила те открытые детские сады[8], которые мы обычно посещаем. Обвела адреса, написала часы работы, отметила, где Ивану больше всего нравится. Ты еще не успел посмотреть на карту. Говоришь, что займешься этим, когда придет время. А это будет менее чем через неделю. Сейчас ты просто отстаешь по работе, надо догонять. Сейчас ты просто устал после переезда. Сейчас ты не в состоянии строить планы на будущее. Но ты обещаешь мне – раз за разом ты обещаешь мне, что все будет хорошо. Я заставляю себя поверить тебе – в основном по причине отсутствия других вариантов.

Скоро будет восемь недель с тех пор, как ты умер. Мы приближаемся к последнему дню второго месяца. У Ивана теперь в два раза больше зубов, чем было, когда ты исчез из нашей жизни. С каждым новым достижением Ивана – в последнюю неделю, например, он начал самостоятельно вставать – у меня возникает острое желание сообщить тебе. Послать эсэмэску или позвонить, сообщить о новых успехах в развитии нашего сына. Не раз я брала в руки телефон и сидела, уставившись на дисплей. С кем я могу этим поделиться? Кому это интересно? Кто, если не ты, должен первым узнавать новости развития нашего маленького сына?

Обычно я выбираю твоих родителей, мою мачеху или мою маму. Иногда рассылаю общее сообщение всем, иногда – личное каждому. Они всегда отвечают очень быстро. Они интересуются Иваном, гордятся его успехами, выкладывают его фотографии на собственных страницах. Они испытывают к нему сильные чувства – куда более сильные, чем к другим своим внукам. Они участвуют, как могут. На самом деле они все делают так, как надо, однако я раздражаюсь на них. Они раздражают меня уже одним тем, что они – не ты. Они прекрасные родственники, помощь и поддержка, но не могут заменить папу. Не могут заменить мне спутника жизни. При полном отсутствии партнера и папы для Ивана, я все же продолжаю сообщать им о его развитии. Лучше это делать, чем не делать. На этой неделе они аплодировали его новым зубам и смотрели клипы, где он сам встает, держась за мебель.

В душе я продолжаю разговаривать с тобой. Делюсь с тобой успехами в развитии сына, ругаю тебя за то, что ты не со мной, и прошу прощения за наши последние месяцы вместе. Раз за разом я прошу у тебя прощения за то, как у нас все было под конец – за то, что я не только допустила такое, но и способствовала нашему молчаливому и безрадостному сосуществованию. Ты заслуживал чего-то другого. Не умея оценить того, что у меня было, я допустила, чтобы это утекло у меня между пальцами. Не знаю, смогу ли я когда-нибудь простить себя за это.

Солнечный субботний вечер, и мы едем на метро в сторону Сёдермальма, чтобы пообедать с нашим другом из Гётеборга, приехавшим в Стокгольм на выходные. Изначально это был мой друг, но очень вскоре он стал и твоим, вы сразу понравились друг другу – с первой встречи пять лет назад. Он простой, добросердечный, веселый и начисто лишен снобизма. Тебе это нравится. За последние годы мы вместе побывали на многих попойках, продолжавшихся до утра, на концертах и фестивалях, в барах и ресторанах, не упуская случая встретиться, когда у нас случались дела в городах друг у друга. Несколько лет назад мы прожили целую неделю на даче у его родителей в Чёрне, и те непонятные постороннему шутки, которые зародились поздними ночами в гостевом домике, по-прежнему живы и являются обязательным ностальгическим моментом при каждой нашей встрече. Однако встречаемся мы все реже. С тех пор, как появился Иван, мы нечасто проводим вечера вне дома. Собственно говоря, сегодня мы встретимся с нашим другом впервые за целый год, поэтому мы оба в приподнятом настроении, пока поезд метро несет нас от Сандборга до станции «Медборгарплатсен».

На тебе сегодня твоя черная шапка. У Ивана почти такая же. Рубашка у тебя в черно-синюю клетку, и джемпер у Ивана в такой же цветовой гамме. Он сияет, когда ты несешь его в слинге. Похоже, ему очень нравится обозревать мир с такой высоты. Пораженная вашим сходством, я фотографирую вас на перроне метро. На фотографии Иван смеется, и у него на левой щеке ямочка. Ты улыбаешься, и ямочка у тебя такая же. Мне кажется, что вы такие симпатичные, и я не без гордости шагаю рядом с вами, когда мы выходим из метро на «Медборгарплатсен» и пересекаем маленький парк, идя на встречу с нашим другом. Я спрашиваю, надо ли тебе спешить домой, чтобы работать, и ты отвечаешь, что нет. В работе возник неожиданный перерыв, и ты хочешь немного расслабиться. Меня это очень радует. Я жду возможности расслабиться вместе с тобой. Мы обсуждаем, не посмотреть ли сегодня вечером сериал, когда Иван заснет. Размышляем, стоит ли досмотреть старый, который мы поставили на паузу несколько месяцев назад, или же начать новый. Договариваемся, что начнем новый. Решаем купить на обратном пути говяжье филе на ужин. Продолжаем строить планы на завтра, когда поедем к твоим родителям, чтобы починить сломавшийся дворник. Меня вдруг настигает мысль, как давно мы ничего не делали вместе и как мне этого не хватает. Когда мы проходим мимо «Мельницы», я беру тебя за руку. Она прохладная. Иван гулит в слинге у тебя на животе. Когда наш друг встречается с нами, я думаю – заметно ли по нашим лицам, как мы счастливы в эту минуту?

Настало первое Рождество. Мои обе мамы, сестра, брат, невестка и пара близких друзей собрались у меня в Эншеде. Такого сборища на Рождество я никогда раньше не наблюдала – сколько себя помню, Рождество состояло из бесконечных разъездов на поезде и продвинутой логистики, чтобы втиснуть в расписание как можно больше визитов к членам семьи. Но в этом году все собираются у нас дома, мы стали центром Рождества, и вся наша разномастная компания едет к нам. Я почти в приподнятом настроении. На кухне моя мама готовит еду, делает горчичную корочку на ветчине и печет пирог с цветной капустой. В гостиной моя мачеха играет с Иваном, который только что научился ходить, держась за мебель. Из динамиков звучит подборка классических американских рождественских мелодий, сделанная моим братом. Сама же я сижу на диване, потягивая глинтвейн в таком темпе, что это вряд ли можно назвать потягиванием. Квартира украшена от пола до потолка, в углу гостиной даже красуется елка. Под ней целая гора подарков. Скоро мы пообедаем все вместе, потом посмотрим Дональда Дака[9], а затем будем открывать подарки. Вечером к нам присоединится мой двоюродный брат с сыном.

Праздники – самый тяжелый момент, так говорят все, потерявшие близких. Об этом говорили еще тогда, когда умер мой папа, а я, новоиспеченная студентка, оглядывала свою семью, лишившуюся смыслового центра и объединяющего начала. Праздники надо просто пережить, так говорят. Во время них всегда как-то по-особенному трудно, но со временем они переносятся легче. Один раз, другой, третий – потом полегчает.

Умудренная опытом своей первой потери, я знаю, что так и есть. На праздники отсутствие тех, кого нет, особенно заметно. Но именно канун Рождества – праздник, который мы никогда не отмечали вместе, не отзывается пустотой и тоской по тебе больше, чем остальные дни. Даже в каком-то смысле меньше. Наши традиции празднования Рождества предполагали, что мы расстаемся накануне Сочельника и встречаемся только на второй день Рождества. В это время ты обычно находишься у своих родителей, а я сижу здесь, и мало что отличает это Рождество от предыдущих. Кроме того, что все мои близкие собрались здесь и мне не надо ехать к ним. Кроме того, что на этот раз у меня есть ребенок. Кроме того, что ты не у своих родителей. Кроме того, что ты не вернешься на второй день Рождества, мы не возвратимся к повседневной жизни, не начнем планировать, как будем праздновать Новый год. Кроме того, что в этом году ты умер. Помимо этого, все почти как обычно.

Я пытаюсь не думать о том, каково сейчас твоим родителям. Я послала им эсэмэску, и они мне ответили. Мы пожелали друг другу хорошего Рождества – насколько это возможно «при данных обстоятельствах», а потом отложили телефоны. Я вижу перед глазами, как сейчас выглядит их дом. Вероятно, там довольно темно. Твои родители, похоже, не любят слишком яркого освещения, в комнате и на кухне у них почти всегда полумрак. На Рождество они зажигают свечи на люстре, висящей над обеденным столом. Твой младший брат сейчас, наверное, там – они празднуют тихо, как обычно. Или – в каком смысле празднуют? Думаю, сегодня они ничего не празднуют. Тоска по тебе, отсутствие тебя должно быть невыносимо для них в тот день года, когда ты принадлежал им, а не мне. Я думаю о том, что сегодня, должно быть, один из самых тяжелых дней в их жизни с тех пор, как ты умер. Сама же я с бешеной скоростью поглощаю глинтвейн и стараюсь все время быть занятой. Иван активно помогает мне в этом.

После обеда по телу начинают бегать мурашки. За окном падает снег, подкрались ранние сумерки. Друзья уехали дальше еще к кому-то в гости, мама достала свое вязание – теперь она сидит на диване с бокалом красного вина перед собой, в ее руках ритмично постукивают друг о друга спицы. Мой брат прибирается в кухне. Вероятно, скоро он наварит еще один кофейник кофе. Он всегда варит кофе. Иван хнычет все громче. Ему скучно, он устал. Сама же я не нахожу себе места. Думаю, как мне убить остаток дня – внезапно кажется, что до ночи еще так невероятно много долгих часов.

У меня возникает идея. Начавшись с «а что, если…», она скоро превращается в «почему бы и нет», а затем в «само собой». Не пойти ли мне на кладбище и не зажечь ли тебе свечу? Разве не прекрасное переживание – мы с Иваном под снегопадом, наше первое Рождество без тебя? Почти без грусти, просто красиво и с чувством. Если я надену черную шапку, снегопад окрасит ее в белый цвет. Под ногами у меня будет поскрипывать снег. Иван сладко заснет на свежем воздухе. Я говорю семье, что ненадолго выйду на прогулку, чтобы Иван заснул в коляске, потом молча одеваюсь и одеваю его, выкрикиваю радостное «пока!» и успеваю выйти из квартиры, прежде чем кто-либо что-либо заподозрил и стал настаивать на том, чтобы пойти с нами.

Наш продуктовый магазин по-прежнему открыт, и я констатирую на ходу, что после Рождества им придется устроить распродажу своей рождественской ветчины. Пройдя мимо прилавка с заморозкой, я ищу ту полку, где стоят погребальные свечи. На кассе меня приветствует улыбающаяся девочка-подросток в шапочке Деда Мороза. Когда я расплачиваюсь, она желает мне счастливого Рождества, я отвечаю «спасибо, и вам того же», выхожу на опустевшую площадь и движусь дальше к своей цели.

Чтобы дойти до Лесного кладбища, мы должны пройти мимо другого, поменьше. Там прогуливаются несколько семей. Они прогуливаются в обнимку, стоят, наклонившись к свечам, мерцающим рядом с памятниками, – наверное, пришли, по традиции, навестить могилку бабушки или дедушки. Я отмечаю, что все, мимо кого я прохожу, перемещаются группами по три-четыре человека. Многие разговаривают, некоторые смеются. Женщина среднего возраста в мохнатой шубе поддерживает под руку пожилого мужчину, чтобы он не упал, – они медленно движутся вперед в снегу. Внезапно я чувствую себя странноватой, что иду вот так одна, без сопровождения, и прибавляю шагу, стремясь обогнать даму в шубе с пожилым мужчиной на дорожке. Передние колеса коляски проскальзывают в снегу, маневрировать ею сложнее, чем обычно. Я бормочу «извините», когда мой локоть касается шубы женщины, но она улыбается мне и желает счастливого Рождества. Сегодня, похоже, все настроены благодушно.

В коляске стало тихо. Иван заснул. Возможно, это все же была не самая лучшая идея. Все совсем не так красиво, как я себе представляла до того, как вышла из дома. Снег не легкий и пушистый, а мокрый и тяжелый. Дороги развезло, под ногами серая каша, у меня озябли пальцы на ногах. Здесь ходят целыми семьями, зажигают свечи на могилах тех, кто успел прожить целую жизнь, прежде чем умереть. И тут я – иду одна к роще памяти, где несколько недель назад развеяли прах, оставшийся от тридцатичетырехлетнего тела. Мне холодно. Под ногами у меня не скрипит. Шапка у меня промокла, а не побелела от снега. Я раздумываю над тем, не повернуть ли домой, но понимаю, что прошла больше половины пути. Ладно, дойду.

Лесное кладбище все сияет зажженными фонариками. Я не единственная, кому пришло в голову зажечь сегодня свечу в Роще памяти, но вдруг выясняется, что я единственная, кто все еще здесь. Куда делись все остальные? Я смотрю на часы – три минуты четвертого, по телевизору только что начались мультики про Дональда Дака.

Фонарики мерцают вдоль дороги к небольшому возвышению, где находится Роща памяти Лесного кладбища. Они обрамляют дорожку, их мигающие огоньки в глухой зимней темноте придают всему торжественное, почти сакральное настроение, и трудно сказать, от чего – то ли от низкой температуры, то ли от всей этой атмосферы – по спине у меня пробегает холодок. Я останавливаюсь на дорожке и озираюсь, внезапно утратив ориентиры. Нужно ли подниматься на холм или я могу остановиться здесь? Где кончается дорога и начинается сама Роща памяти? Где мне поставить свечи? Где найдется место для моих фонариков?

В магазине свечи продавались по две в упаковке, и я подумала, что могу зажечь их обе – одну за тебя и одну за папу, но сейчас я не знаю, куда их поставить. Вокруг так много других свечей. Везде все заполнено. Кажется, для моих свечей просто нет места. Присев на корточки у коляски и бросив быстрый взгляд на Ивана, который по-прежнему спит, я достаю свои фонарики. Зажигаю свечи, ставлю их прямо в снег, бок о бок, некоторое время сижу перед ними. Убедившись, что они разгорелись и продолжают гореть во влажном воздухе, я поднимаюсь. Поворачиваю коляску и иду быстрым шагом, стараясь не бежать вниз с холма. Окруженная мерцающими свечами на внезапно опустевшем кладбище, я вдруг думаю, что никогда в жизни не чувствовала себя такой одинокой. Слезы жгут глаза, и, поскольку у меня нет причин их сдерживать, я даю им волю.

Мой плач, поначалу тихий, стремительно набирает силу и сопровождается всхлипываниями, которые я прячу в шарфе, чтобы не разбудить Ивана. Какая идиотская идея! Я не хочу брести одна по кладбищу в Сочельник со спящим ребенком в коляске. Я прибавляю шагу, почти бегу, дышу быстрее, и плач отступает. Коляска постоянно зарывается колесами в слякоть, мне приходится полностью сосредоточиться на дороге, чтобы не разбудить Ивана.

Добравшись до другого кладбища, я слышу, как кто-то впереди на дорожке выкрикивает мое имя. «Это же Каролина!» – восклицает женский голос, который кажется мне знакомым, но я не сразу его узнаю. Я раздумываю над тем, не продолжить ли мне свой путь, сделав вид, что я не расслышала, пройти мимо нее, глядя себе под ноги, но понимаю, что это не выйдет. Мы просто столкнемся друг с другом, если я не буду смотреть вперед. Я нехотя поднимаю глаза. Оказывается, голос принадлежит моей приятельнице из прошлого, бывшей девушке одного моего друга. Мы не встречались несколько лет. Мне пришлось бы объяснять тебе, кто она такая, если бы мы с тобой шли сейчас вместе. Она – из моей жизни до тебя. Сегодня она идет по кладбищу с мамой и пожилой дамой, которая, как я думаю, ее бабушка, и снова окликает меня, прежде чем наши глаза встречаются и она видит, что я плачу. Я пытаюсь улыбнуться, но мои приветствия звучат скомканно, голос не повинуется мне.

Проходит несколько секунд, потом она шагает ко мне, обнимает меня и крепко сжимает. «Я слышала, что произошло, так тебе сочувствую», – шепчет она. «Прости», – шепчу я. Мы стоим молча. Через ее плечо я вижу, как ее мама и бабушка, потоптавшись на месте, идут дальше, не желая нам мешать. Я всхлипываю, уткнувшись в ее куртку, а она продолжает меня обнимать. Она говорит, что так сочувствует мне. Что жизнь – чертово дерьмо. Я продолжаю плакать, не могу разобраться в своих мыслях, тем более сформулировать их в словах.

Через некоторое время мы расстаемся. Желаем друг другу счастливого Рождества и говорим, что созвонимся. Я прошу прощения за свой вид, а она отвечает, что я не должна извиняться. Тем не менее щеки у меня горят от стыда, когда я продолжаю свой путь. Я думаю о том, что утратила контроль над собой в ситуациях общения с другими людьми. Интересно, пошлет ли она эсэмэску своему бывшему, сообщая, что встретила меня плачущей на кладбище в Сочельник. Интересно, ответит ли он: «Ах, черт, как тяжело!» Это было бы так похоже на него. Наверное, это было самое печальное и нелепое зрелище, какое они только могут себе представить. Я стала той, кого другие жалеют. Той, которая идет одна, захлебываясь слезами, по кладбищу в канун Рождества. Это просто шаблон и клише. В последний раз проклиная свою дурацкую затею пойти сюда, я даю себе слово никогда больше не реализовывать подобных мыслей и иду домой. «Рождество Дональда Дака» по телевизору почти закончилось. Мое тоже. Скоро можно будут сказать, что первое Рождество я пережила.

В последний день твоей жизни мы возвращаемся на машине в Эншеде от твоих родителей в полном молчании. Ты подавляешь вздох, когда я нервничаю по поводу пробок на Нюнэсвеген. Я вижу в зеркало заднего вида, как ты подавляешь вздох. Иван все громче хнычет на заднем сиденье рядом с тобой. Я прошу тебя придумать что-нибудь, чтобы занять его, подчеркиваю, хотя это совершенно лишнее, что я ничего не могу поделать с пробками, из-за которых мы стоим. Ты отвечаешь, что все в порядке. Подавляешь вздох. Просишь меня сосредоточиться на дороге, а не на том, что происходит на заднем сиденье.

В последний день твоей жизни мы паркуем машину у дома и вместе заходим в продуктовый магазин в нашем квартале, прежде чем пойти домой. У прилавка с заморозкой я спрашиваю, устроит ли тебя сегодня на ужин пудинг с кровью и брусничное варенье. Ты говоришь «конечно», у тебя нет других предложений. Положив пудинг в корзину, я иду к кассам, героически минуя полку с чипсами. Не оборачиваясь, я знаю, что ты останавливаешься у полки с развесными конфетами, на ходу бросая четыре Фокс-колы и столько же Тути-Фрутти в пакет, который слишком велик для этой цели. Когда я выкладываю на ленту пудинг и молоко, пакет со сластями чинно стоит рядом. Я расплачиваюсь, ты несешь Ивана в слинге на животе, и мы молча идем домой.

В последний день твоей жизни мы едим на ужин пудинг с кровью и брусничное варенье. Когда часы показывают семь, я начинаю укладывать Ивана. Пока я кормлю его грудью на диване, ты включаешь в кухне свой компьютер. Я слышу, как ты шуршишь упаковками от колы. Свои сласти ты съедаешь прямо за компьютером. Спина у тебя сгорбленная. Я кричу тебе, что хорошо бы ты немного поиграл с кошкой, пока я укладываю Ивана. Ты отвечаешь, что уже думал об этом, что ты собираешься это сделать перед тем, как лечь спать.

В последний вечер я говорю тебе «спокойной ночи» от имени Ивана в восемь вечера. Ты отрываешь взгляд от компьютера, раскрытого на кухонном столе, и целуешь его в головку, прежде чем я уношу его в его спальню. Я кормлю его грудью, пока он не засыпает, и еще долго лежу в темноте. Думаю, что мне надо бы принять душ, но сил у меня на это нет. Вместо этого я лежу, прислушиваясь к тишине. Ты все еще сидишь в кухне. Навострив уши, я даже могу разобрать, как клацают клавиши под твоими пальцами. Меня раздражает, что ты не поиграл с кошкой, хотя обещал – меня мучает совесть за то, что у нее сегодня выдался такой скучный день. Весь день она просидела одна в квартире, пока мы ездили к твоим родителям. Осторожно поднявшись, я выскальзываю из комнаты, захожу к тебе.

На восьмой день нового года по почте приходит письмо. В нем сообщается, что твой прах развеян в Роще памяти Лесного кладбища. Я читаю письмо, развернув его на кухонном столе. Оно краткое, содержит лишь одно предложение, не похоже на официальное письмо – словно бы написано пенсионером, который решил поэкспериментировать шрифтами и размерами. Никакого адреса отправителя, личного обращения или подписи внизу. Я читаю письмо еще раз, потом еще раз, сидя за кухонным столом. Пытаюсь понять, что я чувствую, читая его. Пытаюсь понять, что мне делать с этой информацией. Я откладываю письмо. Делаю круг по кухне. Ставлю в посудомойку грязный стакан. Включаю кофейник. Провожу тряпкой по столешнице у мойки. Ищу в себе чувство окончания, точки, облегчения или хотя бы особо острого ощущения горя. Ничего не нахожу. Думаю о твоих словах – что ты вообще не хочешь, чтобы тебя хоронили. Ты хотел, чтобы твой прах развеяли в лесу или у воды. Чтобы не было места, куда другие будут чувствовать себя обязанными поехать, навестить. Не надо всей этой ерунды. Так ты сказал. В результате ты покоишься на Лесном кладбище в Эншеде. Меня не покидает чувство предательства.

Я сижу в холле, листая журналы по психологии. Скоро мне предстоит встреча с психотерапевтом, к которому меня записали, когда я позвонила сюда – в психологическую консультацию, которая специализируется на переживании горя и предлагает бесплатную терапию тем, кто скорбит. Молодые с маленькими детьми, потерявшие близких, имеют преимущество в очереди – поэтому меня приняли относительно быстро. Мне пришлось ждать всего месяц. За это я бесконечно благодарна. Я не могу ждать до бесконечности. У меня маленький ребенок, которого надо воспитывать. Мне нужна помощь, чтобы двигаться дальше, – и как можно скорее. В отсутствие собственных идей, как этого можно добиться, я обращаюсь за помощью к профессионалам.

Холл в консультации выглядит так же, как и большинство холлов у психологов, которых я посещала. За долгие годы мне их доводилось посещать немало. Десять лет назад я позвонила своему первому психотерапевту, которая должна была помочь мне разобраться, почему я не умею быть одна. Не могу сказать, что она мне очень нравилась, однако я проходила к ней два с половиной года. По окончании терапии я научилась осознавать, что во мне происходит, когда я остаюсь одна, и почему я раньше убегала от этого. Я до хрипоты рассказывала ей о своих отношениях с умершим отцом, о своих подростковых годах, окрашенных ссорами с мачехой и немногословными отношениями с биологической мамой. Я вывернула наизнанку свои первые любовные отношения и научилась понимать разницу между себялюбием и самооценкой. Я устала от разговоров о себе, устала от расходов и от своего психотерапевта. Я почувствовала, что готова закончить терапию задолго до того, как мой психотерапевт согласилась со мной в этом. Когда мы наконец договорились, я уходила с последней сессии в убеждении, что все, что надо было выяснить, выяснено, и теперь я чиста, мудра и сознательная – готова встретить будущее. Мне было двадцать шесть.

Затем последовал двухлетний перерыв. Я крутилась между работой и поездками, танцами и пьянками, переезжала с места на место, окунаясь в любовные отношения, которые почему-то не хотели складываться. Собственно, единственное, что не складывалось, – это любовь. Тем, кто меня привлекал, не нравилась я. Тех, кто хотел меня, я не желала видеть рядом. Зудящая тревога по поводу того, что со мной что-то не так – несмотря на всю ту работу, которую я проделала в кресле психотерапевта, все чаще напоминала о себе, Я заглушала ее теми же способами, что и раньше: развлечения, работа и бегство от реальности.

Затем я повстречала тебя, и мы стали встречаться. Я была так влюблена в тебя и настолько сбита с толку, что в панике связалась с новым психотерапевтом. На этот раз я взяла цель повыше. Не очень надеясь на успех, я написала психологу, чьи книги читала и вдохновлялась. Я спросила, найдется ли у него время поработать со мной – и оно у него нашлось. В процессе так называемой краткосрочной терапии мы с ним углубились в мои страхи потерять близких. Я уяснила для себя, что я, в результате тех потерь, которые мне довелось пережить в юности, выработала в себе парадоксальную потребность в контроле в близких отношениях, одновременно боясь сближения, и потому, вероятно, находила твою манеру держаться на расстоянии хорошо знакомой и привычной. Мой новый психотерапевт разъяснял мне такие термины, как навязчивое повторение и проецирование, имея в виду, что именно этим я занималась в своих неуклюжих любовных отношениях в последние десять лет. Мне нравилось ходить к этому психотерапевту, нравились его консультации, запах в холле, нравилось говорить с ним и слушать его. Его я посещала три месяца. Прочтя пару лет спустя в газете, что он умер, я очень расстроилась.

Потом родился Иван, и я попала к психологу, который по-прежнему помогает мне разобраться в своей родительской роли. Она поддерживает меня, когда я чувствую, что сделана не из того теста, чтобы воспитывать ребенка, успокаивает меня, когда мне кажется, что я не справлюсь, утешает, когда я плачу. Раз за разом она напоминает мне, что у Ивана все хорошо, что он прекрасно себя чувствует, что у него прекрасная мама, которая все делает правильно.

Когда мой новый психолог открывает дверь в свой кабинет, приглашает меня войти и указывает на стул, на котором, как предполагается, я буду сидеть, меня немного забавляет эта ситуация. Разглядывая ее, я думаю, что она выглядит как типичный психолог. Четко произносит и «п», и «с» в названии своей профессии, общается в основном с другими психологами – может быть, даже замужем за психологом. Ее прическа с редкой оранжевой челочкой заставляет меня улыбнуться. Невольно думаю о том, почему многие психологи, с которыми мне довелось встречаться, рыжеволосые, с прической под пажа и челочкой. Люди становятся психологами, потому что они рыжие, или начинают краситься в рыжий цвет, когда становятся психологами? Она прерывает мои размышления, начав говорить. Ее голос тоже звучит точно так, как я и ожидала. Мелодично, но ненавязчиво, глубоко, но не авторитарно, негромко, но в то же время четко. Кратко представившись, она просит меня рассказать, почему я пришла к ней. Теперь моя очередь. Я готовлюсь начать говорить. Это я уже делала столько раз. У меня все отработано.

Но тут я почему-то сбиваюсь, еще не начав, потому что мне вдруг становится неясно, с чего начать свой рассказ. Все уже не кажется мне забавным. Теперь речь идет обо мне, а не о ней.

Откашлявшись, я начинаю говорить – поначалу связно, но, поскольку она не задает наводящих вопросов, я теряюсь, не знаю, в каком порядке рассказывать. Я перепрыгиваю в хронологии, прерываю сама себя, голос не слушается. Пытаюсь глубоко дышать, но это не получается, меня заносит, и, сама не поняв, как это произошло, я совершенно бессвязно выпаливаю, что я – злой и слабый человек, по сути дела являющийся причиной смерти отца моего сына, и теперь стою перед невыполнимой задачей воспитывать сына одна, понятия не имея, как это осуществить. Потом я рыдаю еще пятьдесят минут, и, покидая ее кабинет через час после того, как я туда вошла, я уже не могу вспомнить, что мне поначалу казалось таким забавным.

Днем я почти полностью справляюсь сама, а вот ночи по-прежнему ненавижу. Когда становится тихо и я уложила Ивана, я знаю, что в моем распоряжении ровно сорок пять минут, прежде чем последует первый приступ. С тех пор как я перестала кормить его грудью, он с небывалым аппетитом глотает смесь из бутылочки, а в перерывах я докармливаю его детским питанием из баночек. Ни разу мне не пришлось среди ночи подогревать бутылочку, и все по сути складывается так, как я и надеялась. Кроме этих его ночных страхов. В последние месяцы дело ухудшилось, и по мере развития его моторики я все больше испытываю фрустрацию, поскольку не в состоянии утешить по ночам истерично орущего ребенка.

Днем мы как любая другая семья. Ходим в открытые детские сады, встречаемся с друзьями. Ходим в кафе. Общаемся. Много двигаемся. Иван стремительно развивается, начал ходить, говорить и наслаждается жизнью, как все другие годовалые малыши, с которыми мы встречаемся. Мы часто смеемся вместе. В общении с ним я нахожу радость и стараюсь держаться как можно дальше от мыслей о том, насколько его травмировало то, что произошло. Но вот наступает вторая половина дня, приходит вечер, и с приходом сумерек нарастает страх. Мой мозг начинает искать пути бегства. Могу ли я поехать ночевать к подруге? Может ли кто-нибудь переночевать у нас? Не сможем ли мы как можно скорее переехать отсюда?

Мечта выбраться из квартиры, в которой ты умер, жила во мне с тех пор, как тебя не стало. Каждый день я думаю об этом. Каждый вечер эта мысль крутится у меня в голове. Я не хочу здесь оставаться. Я хочу переехать, начать сначала где-то в другом месте. Здесь атмосфера, в которой я не могу находиться. Я по-прежнему избегаю заходить в нашу бывшую спальню. Ненавижу поездки на метро от друзей обратно в Эншеде. Ненавижу пахнущий мочой лифт, на котором мы спускаемся с перрона на нашей станции. Ненавижу улицу под нашими окнами и вечно опаздывающие автобусы, которые по ней ездят. Ненавижу наш задний двор и все его оттенки серого. Когда вечер сменяется ночью, я думаю о том, что надо скорее переезжать. Мне здесь никогда не нравилось. Когда мы въезжали сюда, уже было трудно, но тогда предполагалось, что мы все преодолеем вместе. Мы собирались вместе строить дом. Без тебя у меня нет сил. Я должна вырваться отсюда.

Нас регулярно навещают твои мама и папа. Иван радуется их приходу. В последнее время мы встречаемся один-два раза в неделю, чаще у нас, но иногда мы с Иваном садимся на автобус и едем к ним. В первый раз я попросила подругу о моральной поддержке, поскольку сама мысль о том, чтобы находиться у твоих родителей без тебя, естественного связующего звена между мной и ими, была почти невыносима. Та же подруга, которая помогла мне на похоронах, подвезла нас туда на своей машине, извинившись перед твоими родителями за то, что она – и, стало быть, мы тоже – может остаться только на час. Об этом мы договорились заранее. Я не могла ранить их, сказав им, как есть: что из всех мест на земле в их доме острее всего ощущается пустота после твоего ухода. В точности так все и получилось.

Едва переступив порог кухни твоих родителей, я расплакалась. Первый момент пребывания у твоих родителей всегда казался мне торжественным при всей своей простоте. Он всегда выглядел одинаково, за исключением небольших технических вариаций – каждый раз, когда мы приезжали к ним. Словно существовал некий первичный конфликт, с которым вы должны были разобраться, прежде чем все расслабятся и мы сможем пообщаться. В тот момент, когда ты должен был бы подойти к холодильнику и с нахмуренными бровями налить себе стакан кока-колы, чтобы в следующую секунду раздраженно прокомментировать то, что тебя бесит в их кухне – пепельницу под вытяжкой, кошачью еду, лежащую за пределами кошачьей миски, или непорядок в мойке – а я, в свою очередь, должна была бы тихонько подойти к тебе, когда я думала, что они не видят, положить руку тебе на плечо и попросить тебя успокоиться и вести себя прилично: в этот момент я не выдержала. Без тебя наши разговоры казались такими убогими. Такими вежливыми. Такими неуверенными и совершенно бессмысленными. Сидя за желтым столом в кухне твоих родителей, я плакала навзрыд, одновременно извиняясь перед всеми собравшимися. Через некоторое время я взяла себя в руки, и вскоре первый визит остался позади. Только когда мы уже сидели в машине по пути назад, я поняла, что о тебе мы не говорили вообще. Я утешала себя тем, что все оказалось, по крайней мере, не страшнее, чем я себе представляла. В какой мере это касалось того, насколько я навострилась представлять себе самое ужасное, я решила пока не анализировать. Как бы там ни было, второй визит пройдет легче. А в следующий раз еще легче. И в конце концов мы с Иваном сможем ездить в гости к бабушке с дедушкой так, чтобы у меня не разрывалось сердце, – такова моя цель. Это нужно твоим родителям. Это нужно Ивану. По поводу себя я сейчас вообще ни в чем не уверена – но я думаю, что и мне тоже.

Я в очередной раз пакую вещи, когда приходит сообщение из Судебно-медицинского управления. После интенсивных переговоров с банками и беготни по показам мы наконец нашли квартиру, которая скоро станет нашей. Переезд через несколько недель, и теперь я работаю с новой энергией, чтобы приблизиться к цели: нашему новому адресу, месту, где мы начнем все с начала. Дни кажутся теперь почти что осмысленными – у меня есть четкие задачи и еще более четкая цель. В свете надвигающегося переезда будущее видится почти увлекательным. По пути из гостиной, где Иван спит после обеда на диване, в ванную, где я сортирую и упаковываю гигиенические принадлежности, в глаза мне бросается письмо, лежащее на коврике у двери.

Почти ровно через полгода после того, как ты умер, приходит это письмо. Меня предупреждали, что это может занять время, до полугода, и я недоумевала, как это возможно. Как может потребоваться полгода, чтобы прислать сообщение о причине твоей смерти, когда твое тело было сожжено и развеяно по ветру в Роще памяти на Лесном кладбище через несколько недель после твоей смерти? «Не может быть, почему так долго! – стонала я. – Нам так важно узнать! Здесь замешан маленький ребенок. Мы должны узнать, чтобы идти дальше». Полицейский, отвечавший за твое дело, оказался очень добрым – прекрасный полицейский, который понимал, насколько болезненно не знать, что же случилось. Он любезно объяснил мне, что не знает подробностей, однако делаются генетические пробы и результаты изучаются в микроскоп. Возможно, пробы отправляют в другие страны, в различные генетические лаборатории. Он заверил меня – долго получается не потому, что они ленятся.

Со временем меня все меньше волновала медицинская причина твоей смерти. Поначалу это было очень важно, я размышляла ночами напролет, что именно в твоем организме вызвало смерть. Постепенно эти мысли затухали. Сейчас я думаю почти исключительно об Иване. Мне уже плевать, от одной болезни ты умер или от другой. Это ничего не меняет. Так или иначе, ты мертв, по какой бы причине это ни случилось. Но если у тебя была болезнь и если эта болезнь окажется генетической, тогда я буду жить до конца своих дней в страхе, что Иван однажды тоже умрет во сне. Такой жизни я не вынесу.

Я стою, склонившись над ковриком, и смотрю на конверт, не решаясь взять его в руки. За секунды все тело заполнилось адреналином, и я замечаю, что у меня дрожат руки, когда я поднимаю письмо и начинаю вскрывать конверт. У меня мелькает мысль, что я, наверное, не должна читать его в одиночестве, однако мои пальцы продолжают свое дело. Ждать я не могу. Ответ на мои вопросы в этом письме, и я должна их получить. Позвонить кому-нибудь я смогу и потом.

Скоро три часа утра. В нашей новой спальне полумрак. Жалюзи пропускают свет от фонарей из аллеи под окнами.

В комнате тишина, лишь тихо шелестит в трубе отопления. Здесь ощущается легкий запах дерева от нового шкафа, который двое моих друзей собрали несколько часов назад. Теперь он прочно стоит у стены. Я принюхиваюсь, прислушиваюсь, вглядываюсь в комнату. Так странно лежать тут одной.

Это первая ночь в нашей новой квартире. В последние недели я – с помощью друзей, твоих родителей, твоих братьев и моего брата – работала не покладая рук, чтобы подготовить ее к нашему переезду. Твой старший брат и младший брат покрасили стены во всех комнатах, уложили ковровое покрытие на полу в спальне, пробили дыру в стене в ту комнату, которая изначально была задумана как гардеробная, но теперь станет комнатой Ивана. В отверстие они вставили дверь со стеклом, которая пропускает свет из моей спальни в его. Мои подруги наклеили обои в спальне и помогли мне упаковываться. Многие из них пришли к нам, несмотря на болезнь Ивана, заворачивали в газеты посуду, сортировали вещи на чердаке. Помогали мне принять решение, что из твоих вещей стоит выбросить, а что сохранить. Гуляли с Иваном в парке, когда я заразилась от него ротавирусом и должна была полежать. Некоторые из них сами заразились и заболели. И для меня, и для моих близких это были очень напряженные недели. Но мы все делали сообща. Вкалывали днем и ночью. И сегодня переезд состоялся. Точно в намеченные сроки. У нас получилось.

Когда грузовик с нашими вещами в последний раз выехал из Эншеде – я почему-то заказала слишком маленький, и ему пришлось делать несколько заходов, – в животе у меня защекотало от возбуждения и эйфории. Прощай, проклятое Эншеде! Прощай, проклятая квартира, в тебя я больше не вернусь! Если бы дело происходило в кино, я до половины высунулась бы из машины и стала бы кричать с развевающимися на ветру волосами. В реальности же я тихо сидела на своем сиденье, законопослушно пристегнувшись ремнем безопасности, и мысленно ругалась. Я не обернулась, когда мы отъезжали, не стала смотреть в зеркало заднего вида, с радостью встречая каждый метр, приближающий нас к нашему новому дому. Когда грузовик в последний раз преодолел мост, соединяющий южные окраины Стокгольма с Сёдермальмом, я позволила себе издать тихий радостный писк.

Потом мы снова вкалывали весь день. Собирали новую мебель, распаковывали коробки, вешали на стены картины – я к тому же еще и подавала пиццу и подливала вина своим напряженно работающим друзьям. Почти не думала об Иване. Знала, что он прекрасно проводит время у своей бабушки в Упсале. Предвкушала завтрашний день, когда он вернется домой – ко мне, в свой новый дом. Визуализировала картину, как он впервые переступит порог и увидит квартиру, где все вещи стоят по местам и где у него будет собственная комната. С новым приливом энергии я продолжала работать, пока день не сменился вечером, а потом ночью.

Было уже за полночь, когда последние помощники покинули квартиру. Даже интернет нам удалось подключить. Мы действительно поработали на славу. Осталось распаковать лишь несколько коробок – этим я займусь завтра, когда проснусь. Если мне вообще удастся заснуть сегодня ночью.

Я подавляю в себе желание послать эсэмэску своей мачехе и спросить, спит ли Иван, поскольку рискую разбудить их обоих этим сообщением. Вместо этого я выскальзываю из постели и еще раз прохожусь по квартире. Поскольку штор нет, фонари за окном заливают комнаты оранжевым светом, подчеркивающим силуэты предметов. Глаза быстро привыкают к полумраку. По пути в кухню, где мусорные мешки с газетами и картоном ожидают моего завтрашнего похода на помойку, я прихватываю из гостиной несколько пластиковых стаканчиков с остатками вина. Я выхожу на балкон, куда мы сегодня вечером выставили пластиковые стулья и где мои курящие друзья заполнили окурками целую банку из-под колы. Я поеживаюсь от холода. Ночи все еще холодные, хотя на смену весне уже вот-вот придет лето. Встав у перил балкона, я смотрю вниз на аллею, которая с сегодняшнего дня будет видна изо всех окон нашей квартиры. Огромная площадка с лесенкой, горками, качелями и круглым футбольным полем утопает в холодном свете прожекторов. В это время суток никто не играет в парке. Аллея тиха и пустынна. Я ломаю голову, будет ли Ивану не хватать возможности смотреть из окна на машины и автобусы. Понравится ли ему играть на этой площадке? Попытается ли он залезть на перила балкона и перебраться через них? Решаю для себя, что он никогда не будет находиться на балконе один. В последние месяцы Иван стал лазить совершенно виртуозно. Из своей кроватки он вылезает с легкостью, в результате чего мы вообще перестали ею пользоваться. Теперь он снова спит в моей постели, бессмысленно раз за разом запихивать его в кровать, в которой он не желает спать. Какой смысл, если у меня такая большая кровать? Какой смысл, если я скучаю без него, когда он отдаляется от меня больше, чем на метр.

Первое лето без тебя идет под девизом «по пути наименьшего сопротивления». Осуждение родителей, которые позволяют своим детям слишком много пялиться в экран, не прошло мимо меня, однако для меня экран часто является единственным спасением. Не в последнюю очередь при кормлении Ивана. В последние месяцы Иван открыл для себя «Телепузиков» и теперь принимает пищу, не отрывая глаз от Тинки-Винки, Дипси, Ляли и По. Он следит за ними, запихивает в рот кусок еды, смеется, съедает еще кусок, тычет пальчиком в своих разноцветных друзей, повторяет звуки, которые они издают, съедает еще. Процесс приема пищи проходит как по маслу, когда он увлеченно смотрит на экран компьютера, и я уже давно капитулировала перед невыполнимой миссией удерживать его за кухонным столом при помощи уговоров, посулов или на одной силе воли.

Сама я стою, склонившись к полу рядом с его стульчиком, и вытираю пятно кетчупа, возникшее в результате падения куска сосиски, выскользнувшей пару минут назад из его ручки. Я не могла себе этого представить, когда въезжала сюда, но пол в кухне – серый с разводами линолеум конца восьмидесятых – оказался в списке тех вещей, которые я более всего ценю в своей новой квартире. Планы по его замене давно вычеркнуты из списка. Бесконечное количество пятен от кусочков мясного фарша, каши, кетчупа и варенья, падающее на пол под стулом Ивана, легко убрать одним движением. И в этом аспекте нашей жизни функциональности отдается предпочтение перед формой.

Комната Ивана полна емкостей, ящиков и баночек, что делает ежевечернюю уборку минутным делом. На большом пространстве пола в гостиной достаточно места для поезда и рельсов, книг и пазлов. Вечером, когда Иван засыпает, мне требуется пятнадцать минут, чтобы прибраться. Светлое ковровое покрытие в спальне пока остается незапятнанным. Здесь легко поддерживать чистоту. Кроме того, я позволила себе нанять уборщицу, которая приходит раз в две недели. Стиральная машина в ванной постоянно крутится, а возвращение домой после долгого дня в парке и на площадках – если не наслаждение, то, по крайней мере, приятное и уже хорошо знакомое мне ощущение. Деревья на аллее за нашими окнами уже давно зазеленели, огромная площадка не раз спасала нас от скуки и уныния, и мы выяснили, что детский сад, расположенный в нашем внутреннем дворе, чаще всего оставляет трехколесные велосипеды на улице, чтобы соседские дети могли кататься по вечерам. Вся моя жизнь по-прежнему вертится вокруг Ивана, мне трудно найти время для себя, но это не имеет особого значения – все равно я не знаю, чего хочу и какова цель моего существования. Помимо забот о нем.

Погода, по крайней мере, замечательная. Наконец-то наступило лето, наше последнее свободное лето, прежде чем Иван начнет ходить в садик, а я вернусь на работу после полуторагодовалого перерыва. Недели по-прежнему кажутся длинными, многие дни не содержат никаких планов и встреч, однако мы уже вошли в некий ритм, и наша жизнь куда более упорядоченная, чем в Эншеде. Там каждая улица, каждый магазин, каждая площадь, библиотека и площадка напоминали о тебе. Там каждый квадратный метр квартиры указывал на твое отсутствие. Там ночи казались длиннее, и между стен проносилось в темноте грозное эхо. Там будущее и все предстоящее детство Ивана казались невыполнимой задачей. Здесь у нас появились повседневные дела и заботы, мы постепенно привыкаем к ним – вероятно, мне еще предстоит научиться лучше с ними справляться, но, по крайней мере, они не пугают меня до смерти каждую секунду. Переехать – это был гениальный поступок.

С тех пор, как мы переехали, ночные страхи Ивана заметно уменьшились. Он по-прежнему просыпается по нескольку раз за ночь, но приступы страха продолжаются не более пятнадцати минут. Ни разу с тех пор, как мы переехали на новую квартиру, он не застревал в том состоянии, когда он не узнает меня и кричит еще более дико и испуганно, когда я пытаюсь его утешить. Здесь меня не мучает страх, когда вечером пора идти ложиться спать. Я пока не решаюсь надеяться, что произошел перелом, но втайне все же надеюсь. Моя точнейшая статистика, занесенная в телефон, – сколько у Ивана приступов, как долго они продолжаются и как часто случаются, – показывает, что отметки попадаются все реже. Может быть, это связано с тем, что уменьшились мои собственные страхи – возможно, все началось с меня и лишь потом передалось Ивану? А может быть, все очень просто – переезд сделал свое дело? Как бы там ни было, Ивану, похоже, больше нравится жизнь в новой квартире, и мне тоже.

Днем мы ходим в открытые детские сады и на площадки. Мы уже выучили, какие площадки лучше подходят для младших и для старших детей, где есть краны с водой для пополнения бутылочек и где нет деревьев, дающих тень, когда становится слишком жарко и одежда прилипает к телу. Мы знаем, в каких парках есть пруды для детей, и я привыкла брать с собой запасную одежду, когда мы идем туда. Иногда мы ходим на залив Оштавикен кормить уточек, Иван радостно пищит, когда они принимают брошенные им крошки, и я, наученная горьким опытом, всегда беру с собой побольше свежего хлеба, поскольку иногда большая часть его оказывается у него в животе. По привычке я всегда укладываю в корзину коляски лопатки и ведерко, знаю наизусть, какие песочницы Иван предпочитает и на какой скамейке лучше остановиться для обеда или перекуса. Я выучила наизусть коды от домофонов проживающих в округе подруг, которые регулярно открывают нам свои двери и приглашают нас на чашечку кофе во время передвижения по нашему маршруту.

У моих работающих подруг приближается время отпусков, и я слушаю с плохо скрываемой завистью, когда они рассказывают о своих планах. Они поедут на дачу, отправятся навестить родственников на другом конце страны, будут наслаждаться пляжами Готланда, Эланда и западного побережья. Многие из них говорят, что мы можем к ним присоединиться, что мы точно должны приехать их навестить, но поскольку я по-прежнему избегаю длительных поездок в самолете или поезде с Иваном в одиночку, то благодарю и отвечаю уклончиво, думая, что это придется оставить на следующий год. Вместо этого я запоминаю, в какие дни подруги планируют находиться в Стокгольме между своими поездками.

Я засыпаю и просыпаюсь под звуки лошадей, которые пасутся, фыркают, скачут рысью и галопом, ржут и бьют хвостами мух. Все это – под аккомпанемент нудного жужжания мух. Сотни мух, эландских мух, за нашим окном и около моих ушей в спальне. Лето идет к концу. Мы находимся в домике на восточном берегу Эланда, который сняли вместе с мачехой и сестрой, и я с утра до вечера занята тем, что раздражаюсь на них. Я стыжусь того, что раздражаюсь, и дни тянутся в смутной смеси разных чувств, где я то огрызаюсь, то ухожу, то начинаю любезничать, чтобы загладить свои приступы плохого настроения.

Четвертый день отпуска, последний выезд этого года, первое лето без тебя, и сегодня мы собираемся на пляж. Я сижу с Иваном на заднем сиденье машины и одновременно подаю ему игрушки, которые он тут же швыряет, и обмениваюсь эсэмэсками с подругой. В разговоре, идущем в машине, я не участвую, когда ко мне обращаются, я отвечаю односложно, и все попытки моей мачехи поддерживать отпускное настроение на высоком уровне раз за разом проваливаются. В эсэмэсках я пытаюсь объяснить подруге, что именно меня так раздражает, но вижу еще до того, как отправить сообщение, что я несправедлива. Во мне говорит упрямый подросток, когда я описываю, как моя мачеха с какой-то навязчивостью ставит под сомнение все, что б я ни говорила. Не говоря уже о том, какой избалованной я выгляжу, когда жалуюсь, что они совсем не помогают мне с Иваном. Несмотря ни на что, они помогают. Несколько раз за день меня освобождают, чтобы я могла принять душ или полежать на диване с книгой. Пару раз мне даже удалось избежать все более затягивающейся процедуры укладывания сына. Тем не менее я раздражена. Меня бесят взаимоотношения между моей младшей сестрой и мачехой. Еще больше меня бесит то, что я все время занята, когда у них, похоже, настоящий отпуск. Мне кажется, что это так несправедливо. Они играют в карты и загорают, едят сладости и шутят, не имея никакого распорядка дня, который надо соблюдать. На этом фоне контраст особенно разителен. В отличие от них я постоянно стою, ползу, бегу, продолжая свою круглосуточную вахту рядом с Иваном.

Рядом с их отпуском моя жизнь кажется мне еще более унылой, чем обычно. Каждое утро, когда Иван будит меня в шесть утра и я пытаюсь занять его тихими играми, чтобы не разбудить остальных, подкатывает раздражение. Каждый раз, когда они смеются, это напоминает мне, как редко смеюсь я сама. Пока они загорают и решают кроссворды, я ползаю с Иваном в тени и даже в доме. Кидаю в их сторону злые взгляды, отвечаю «ничего», когда они спрашивают, что со мной. Когда я готовлю Ивану обед, они только заканчивают завтрак. Когда мне выпадает пятнадцать минут передышки, я бегу в дом, чтобы принять душ. Когда они готовы отправиться на прогулку, у Ивана тихий час в тени и он абсолютно не в состоянии никуда ехать в нагретой солнцем машине. Когда они напоминают мне, чтобы я не забыла панамку Ивана, когда нам предстоит дойти от машины до магазина, я могу лишь прошипеть в ответ, что знаю. Наши жизни идут в противофазе, и все, что для них само собой разумеется, – всего этого я лишена, и это меня бесит. Рядом с ними я превращаюсь в настоящую мученицу.

Я понимаю, что срываюсь. Нельзя сердиться на тех, кто помогает тебе, кто берет тебя с собой в отпуск, кто хочет поддержать. Недопустимо дуться и хотеть большего от людей, которые помогают, поддерживают, пытаются что-то для тебя сделать. Между тем именно этим я и занимаюсь. Я дико сержусь на родных, на подруг, на всех вокруг, – я ненавижу их за то, что у них есть то, чего я лишилась. Я в ярости на весь мир и на ту судьбу, которая мне выпала. Смириться с ситуацией я не в состоянии, и где-то в глубине души я ненавижу и саму себя, потому что я стала такой, какой обещала себе никогда не становиться.

Я сижу в метро, направляясь в центр, чтобы встретиться с невесткой после работы. Настроение у меня необычно приподнятое. Сегодня среда, и сегодня мой брат и невестка приедут к нам ужинать – это означает, что сегодня лучший вечер недели. Наше общение стало традиционным. В нем мало неожиданного, однако оно приятно, спасает меня от одиночества и следует выверенному алгоритму. Мы с братом обмениваемся эсэмэсками, решая, что приготовить на ужин. Иногда покупаем бутылку вина, иногда пьем воду. Обычно мы встречаемся около пяти, и Иван сияет при виде дяди. Пешком мы добираемся до нашей квартиры, где мой брат играет с Иваном, а потом перемещается в кухню. Пока он готовит ужин, я разговариваю с ним, играю с Иваном, накрываю на стол, разливаю вино, убираю со столешницы лишние предметы. Ужинаем мы рано, и Иван по большей части пребывает в отличном настроении. После ужина брат варит целый кофейник кофе, спрашивает меня, буду ли я, я отвечаю, что буду, хотя на самом деле не хочу. Мы переходим в гостиную, и он постоянно отхлебывает из своей чашки. Сама же я из своей чашки не пью, но то и дело подношу ее ко рту. Кофепитие является последним совместным действием, потом наступает момент, когда мне пора укладывать Ивана, а брату с невесткой – отправляться домой. Наши совместные вечера заканчиваются рано, в половине восьмого. В целом мы проводим вместе менее трех часов. Но эти встречи регулярны. Они привносят в нашу жизнь устойчивую традицию, на которой сейчас держится все мое существование.

Сегодня погода солнечная, и мы с невесткой решили прогуляться пешком через Старый город до Сёдермальма, купить продукты и вино по дороге и дожидаться моего брата, едущего с работы, у меня дома. В последние годы невестка стала полноправным членом семьи. В первое время после твоей смерти она находилась рядом с братом, а тем самым рядом со мной и Иваном, почти круглосуточно. Но и до того, как ты нас покинул, мы провели вместе немало вечеров и ночей. Общаться с ними легко. Мы редко беседуем о серьезных вещах. Сегодня, когда мы идем, толкая впереди коляску с Иваном, я спрашиваю ее, как прошел день на работе. Она рассказывает о клиентах, с которыми общалась, и о новой продукции, которую я обязательно должна попробовать. Она работает в области косметологии. Эта тема мало меня интересует, однако я жадно ловлю каждое слово. В моей жизни не часто имеют место беседы со взрослыми людьми.

Адаптация окончена. Инцидент с табличкой давно забыт, по крайней мере, я делаю вид, что это так, когда привожу и забираю Ивана, преувеличенно благодаря воспитателей за их потрясающий вклад в воспитание. Сама же я скоро вернусь на работу. Запланированные мною две недели восстановления между отпуском по уходу и работой истекают через пару суток. Между тем я вовсе не ощущаю, что восстановилась. Долгожданное чувство свободы так и не наступило. Вместо этого меня снедает тоска из-за того, что я весь день в разлуке с Иваном. Когда он плачет по утрам в садике и воспитательница обнимает его, пытаясь утешить, а я ухожу, хотя все во мне кричит, что это неправильно, никакого чувства свободы я не испытываю. Случается даже, что я останавливаюсь в одном квартале от садика и тоже плачу. В такие минуты мне так хочется позвонить тебе. Мне так не хватает того второго родителя, которым ты наверняка стал бы, если бы все было по-другому.

Годовщина твоей смерти выпадает на вторник – самый обычный вторник, когда я отвожу Ивана в садик и сажусь в метро, чтобы ехать на работу. Я решила сделать вид, что в этом дне нет ничего необычного. Не хочу, чтобы меня обнимали, выражали сочувствие, и абсолютно не хочу снова плакать. Я хочу работать, зарывшись в дела, высидеть необходимые часы и сделать вид, что все как обычно. Хотя это совсем не так. Когда я открываю дверь в здание и бегу по лестнице в свой офис – как всегда, опаздывая после долгого и слезливого прощания в садике, – мне хочется надеяться, что никто из сотрудников не отметил эту дату в своем календаре. Все идет прахом еще до того, как я подхожу к своему компьютеру.

На моем рабочем месте стоит блюдце, на котором красуется булочка с корицей и написанная от руки карточка. Булочка восхитительная, огромная и роскошная, наверняка испеченная со щедрой порцией масла и закупленная в кондитерской, а не в обыкновенном продуктовом магазине. Прежде чем взять в руки карточку, я оглядываюсь по сторонам в открытом офисном пространстве, но никто не поднимает глаз. Я беру открытку и сажусь за компьютер, спрятавшись за монитором. На открытке написано красивыми буквами:

«Дорогая Каролина! Тебе не нужно ни о чем говорить, я просто посылаю тебе булочку и обнимаю в этот день. К.»

Послание от коллеги, которую я не очень хорошо знаю, но она, видимо, внимательный и заботливый человек и каким-то образом запомнила день твоей смерти. Ее жест тронул меня до слез, однако я изо всех сил стараюсь сдержать их. Только не плакать на работе. Не устраивать сцену, не создавать неловкость, не пробуждать сочувствие. Только не сегодня. Мои внутренние призывы, кажется, срабатывают, потому что слезы не вытекают из уголков глаз – вместо этого я сосредотачиваюсь на том, чтобы открыть в компьютере почтовую программу. Я пишу сообщение по электронной почте коллеге, которая сидит в соседней комнате, и формулирую горячую благодарность крупными буквами с множеством восклицательных знаков. Она сразу же отвечает словом «обнимаю». Больше мы ничего друг другу не пишем. Никто другой не заводит разговор об этом, даже моя соседка не спрашивает, от кого булочка, что наводит меня на мысль: все знают, но молчат.

Когда наступает время обеда, другой коллега приглашает меня на обед. Нейтральным тоном он сообщает, что ему пора меня пригласить. Поскольку я хорошо к нему отношусь, а других планов у меня нет, я соглашаюсь.

Когда мы сидим, каждый над своей пиццей, он затрагивает тему, сказав, что нам необязательно об этом говорить, но что он всегда рядом, если мне что-нибудь понадобится. Он рассказывает, что у него умер один из близких родственников, когда он был еще подростком, – говорит, что знает, что такое горе в семье. Он подчеркивает, что нет правильных и неправильных способов переживать горе, что каждый делает это по-своему. Не знаю, как ему это удается, но в его присутствии я чувствую себя спокойно. Нет необходимости об этом говорить. Тем не менее мы немного говорим об этом. Затем мы доедаем пиццу, разговаривая о других вещах. Несколько раз я смеюсь.

Сгибаясь от ветра и метели, я иду через поле в местах твоего детства – мне надо торопиться, чтобы успеть на автобус, который отвезет меня обратно в город. Я только что передала спящего ребенка твоему папе, который констатировал, что сегодня в первый раз будет гулять с Иваном в коляске один – без меня и без твоей мамы. Вид у него был гордый, когда он говорил об этом. Он как-то даже приосанился. Он весело помахал мне рукой, когда мы прощались, в очередной раз повторив, чтобы я не волновалась, пожелал мне расслабиться и хорошо повеселиться на корпоративе. «Справимся, не забудь – мы сами четверых детей вырастили. Это нам по плечу».

Оглянувшись и глядя им вслед, я искренне надеюсь, что он прав. Ощущаю укол совести. Можно ли мне отправиться на корпоратив, если Ивана не далее как вчера утром вырвало на пол в ванной и весь день в подгузнике образовывалось нечто ужасное? После угрызений совести накатывает тревога: а что, если твои родители не проверят перед сном подгузник? А что, если он не сможет заснуть, когда рядом нет меня? Уместно ли впервые отправлять ребенка на ночевку к бабушке с дедушкой, когда он только что маялся животом? Как бы то ни было, сейчас уже поздно передумывать. Через несколько минут автобус увезет меня в город на работу, где меня ждут коллеги, чтобы отправиться на ежегодный рождественский корпоратив.

Когда я уже сижу в автобусе, меня охватывает пьянящее чувство свободы. Чувство, что мне удалось сбежать. Чувство, что мне теперь плевать, что там произойдет в деревне у твоих родителей, – все равно меня там нет, и я не могу менять ему подгузники и подтирать его рвоту. Мне нужна передышка.

По дороге на работу я успеваю заскочить в магазин одежды и купить себе переливающийся свитер. Тема праздника – «блестки и гламур», а я никогда еще не была менее гламурной, чем сейчас. У меня и нет одежды с блестками. До нынешней минуты я намеревалась наплевать на все и прийти, как я есть, но тут я увидела свое отражение в витрине, и оно мне не понравилось. Усталое лицо, бледные щеки и невероятного размера мешки под глазами, шапка с катышками и куртка не по размеру – если быть более точным, то твоя. В магазине я хватаю первый попавшийся свитер с блестками, расплачиваюсь и бегу дальше. Каждая минута на счету. В любой момент меня могут сдернуть звонком.

На празднике роскошное угощение. За столом со мной оказались мои самые любимые коллеги, из которых одному так же хочется выпить, как и мне. Мы без конца чокаемся белым вином, выпиваем целую бутылку на двоих. Уровень шума в зале неуклонно повышается. Я смеюсь, пользуюсь случаем оторваться. Скоро пора садиться на автобус и ехать домой. Твоим родителям я пообещала вернуться до одиннадцати.

В половине десятого я получаю эсэмэску от твоей мамы. Она сообщает, что Иван спокойно спит и что с животом у него получше. Я праздную эту новость, откупорив еще одну бутылку вина и поднимая тост с коллегой. Теперь настало время музыкального квеста. Вопросы не сложные, и годы работы в музыкальной индустрии очень кстати. Моя команда выигрывает бутылку шампанского. Ее мы тоже тут же откупориваем, снова чокаемся. Время приближается к половине одиннадцатого, и я знаю, что мне скоро пора уходить. Но праздник только начался. И мне так весело. Домой мне не хочется. Я оттягиваю уход. Вступаю в разговор с коллегой, с которой редко общаюсь. Спрашиваю ее, в чем секрет – как ей удается быть замужем за одним и тем же мужчиной двадцать лет? Разговор переходит на семейную психотерапию, и мы приходим к выводу, что любовные отношения временами превращаются в тяжкий труд. Кажется, она понимает меня лучше, чем кто-либо другой. Я думаю, что хотела бы с ней подружиться. К нам присоединяются еще несколько человек. Одна из них сообщает, что у нас забронирован зал караоке в баре поблизости. В одиннадцать уже надо быть там, пора идти. Я мыслю вслух: «Я точно не смогу пойти». Коллеги пытаются уговорить меня. Часом раньше, часом позже – какая разница? Ясное дело, я должна пойти. Я этого заслуживаю. Я обсуждаю сама с собой. Может быть, лишний час дела не испортит? Если я возьму такси до дома твоих родителей, то могу попасть туда около полуночи. Мой начальник говорит, что я должна пойти и что фирма оплатит такси. Я посылаю эсэмэску твоей маме и спрашиваю, можно ли мне остаться. Она отвечает сразу: «Оставайся, Иван крепко спит». Я иду со всеми в бар-караоке.

Случается, что я просыпаюсь по утрам раньше Ивана. Это случается куда чаще, чем нужно, учитывая, насколько плохо он – а с ним и я – по-прежнему спит по ночам. Мне следовало бы воспользоваться случаем и поспать, пока есть такая возможность, – тем не менее почти каждое утро я просыпаюсь очень рано. И бывает, что я не делаю того, что должна была бы сделать. Я не встаю и не иду в душ, чтобы привести себя в порядок перед началом нового дня, – вместо этого я лежу и смотрю на сына. У него очень красивые черты лица, когда он спит, вид у него спокойный, что с ним редко бывает в состоянии бодрствования. На подбородке у него маленькая ямочка, которая не видна, когда он бодрствует. Он так похож на тебя, когда спит. На его губах играет улыбка. Выглядит он довольным, точно знает что-то, о чем мне неизвестно. Он лежит на спине, забросив руки за голову. Ночные кошмары остались позади, под утро он не плачет во сне. Я смотрю на него во все глаза – порой мне бывает даже странно, что он не просыпается от моего пристального взгляда. Глядя на него, я думаю о том, каким же он станет. Когда я смотрю на него, внутри отзывается болью любовь, которая далеко не всегда прекрасна, – в ней все тревоги мира и бессилие, которые с самого начала не дают мне спокойно спать. Глядя на него, я так хочу, чтобы он поскорее проснулся. Скоро ему исполнится два года.

Разноцветные шарики украшают стены и потолок в нашей квартире. Булочки, пирожные, кофе и торт теснятся на столе. Твоя сестра, твои братья, родители, кузены, невестки, племянники и племянница заполонили нашу квартиру. Где-то на полу находится Иван, по случаю праздника одетый в клетчатую фланелевую рубашку и совершенно новые брючки, занятый сбором игрушечной железной дороги вместе с твоим папой. Подарки, последовавшие за железной дорогой, так и остались лежать в стороне неоткрытыми. Уровень звука в квартире высокий, шумно, много разговоров ведутся одновременно, и большинство из них – в кухне. Сама же я пытаюсь убедить гостей взять себе угощение, расставленное на столе, и распределиться по квартире, ища, куда бы пристроиться.

Сегодня праздник по случаю двухлетия Ивана, и в этом году мы празднуем у нас, на наших шестидесяти квадратных метрах, только с ближайшими родственниками. Ближайших родственников оказалось, при более точных подсчетах, более двадцати взрослых, сгрудившихся на довольно малой площади. Моя собственная родня отсутствует: брат в Умео, сестры заняты своими делами, а у мачехи теперь работа связана с постоянными разъездами, и к величайшему разочарованию для меня и Ивана, она редко бывает поблизости от нас. Моя мама придет поздравить Ивана на неделе, когда будет потише. На самом деле это удачно – никак нельзя сказать, что на празднике мало народу. Люди стоят в очередь, чтобы поиграть с Иваном, вручить ему подарки или сфотографировать его своими фотоаппаратами. Большая часть разговоров вертится вокруг него – его красоты и ума, и многие отмечают, как он похож на тебя. Так трогательно видеть такое внимание. «Вот это и есть настоящая популярность», – думаю я, бегая между кофеваркой и термосом на столе. Как много людей, которые любят его, хотят отметить его праздник! В отсутствие тебя он получил двадцать штук твоих родственников в качестве компенсации. Это что-нибудь да значит.

Хотя к этому моменту мы хорошо знаем друг друга, я все же не привыкла видеть их всех в одно время в одном месте. Так много людей, много звуков, много практических задач. Моя способность делать несколько дел одновременно проходит суровую проверку, и, хотя я и понимаю, что несправедлива, ситуация меня немного раздражает. Шумовая завеса мешает мне прислушиваться к Ивану, следить, чтобы с ним все было в порядке, хотя он и не все время находится в поле моего зрения, и это вызывает у меня стресс. С меня градом течет пот, я постоянно перевожу взгляд с пола гостиной на тех, кто обращается ко мне в кухне. Постоянно контролировать состояние Ивана и все, что с этим связано – менять подгузники, поднимать настроение, организовывать прием пищи, оттирать грязные ручки, поднимать его с пола, когда он споткнется, отделять полезные стимулы от избыточных, – обычно это моя постоянная работа, на полную ставку, занимающая все мое свободное время. Сегодня я к тому же еще и хозяйка дома. Когда мне кажется, что меня никто не видит, я бросаю взгляд на часы, чтобы выяснить, сколько времени осталось до конца двухчасового празднования. Полтора часа.

Но вот твой брат задает тон в гостиной – пора спеть «с днем рождения» для Ивана, который растерянно смотрит вокруг, ища меня среди сборища хорошо знакомых лиц, окружающих его. Когда его глаза встречаются с моими, все происходит без слов – в три прыжка он оказывается возле меня, раскидывает ручки, и я поднимаю его, так что его лицо оказывается на уровне лиц родственников, которые уже поют во все горло. С музыкальностью у них так себе – попадать в ноты ни у тебя, ни у твоих близких никогда особо не получалось, однако они поют от всей души. Я держу Ивана на руках, повернув его к ним, смотрю на твоих поющих родственников, переводя взгляд с одного на другого.

Зима еще не закончилась, но дни стали длиннее. Теперь, когда я забираю Ивана из садика, на улице светло. Иногда даже светит солнце, когда мы катимся по аллее в сторону дома, чтобы готовить ужин – примерно пятисотый по счету с тех пор, как ты умер, который будет съеден перед телевизором с Детским каналом, где зеленый дракончик выполняет роль сигнала в опытах Павлова – увидев его, Иван засовывает в рот очередную ложку.

Возможно, это все от света – или всему виной долгая зима, но я опять не нахожу себе места. В первую очередь, я устала быть одна. Все чаще мои мысли, в том числе запретные, горькие и проникнутые жалостью к себе, приходят к тому, что новые отношения могли бы стать решением всех проблем. Моего одиночества. Нашей изоляции. Неуверенности Ивана. Моего беспокойства. Все чаще я ловлю себя на мысли, что я, пожалуй, готова с кем-нибудь познакомиться. Я отмечаю, как горе все больше переходит в фрустрацию, а в ней скрывается неуемная энергия. Если бы только я нашла себе нового спутника жизни, все мои проблемы разрешились бы. Улетучилось бы ощущение бессмысленности. Одиночества. Как и чувство изоляции и отчуждения от подруг и родственников. Все бы исправилось, а у Ивана появилась бы новая фигура отца – еще до того, как он осознает, что потерял.

К сожалению, я понятия не имею, как знакомятся. Не знаю, как люди встречаются, когда они взрослые и не бегают по выходным на концерты и в ночные клубы. Мне неизвестно, как флиртуют, к тому же я сильно подозреваю, что моя ценность на брачном рынке сильно упала с тех пор, как я стала одинокой мамой на полную ставку. К тому же мне кажется, что я подурнела от горя. Или все дело в желчности. Или в недосыпе. Или просто возраст. Кроме того, логистика против меня. Я практически никогда не приглашаю никого посидеть с Иваном – за исключением тех случаев, когда мне надо поработать подольше, и я по-прежнему ставлю стабильность в жизни Ивана выше возможности провести вечер на свободе. Помимо этого, потенциальный партнер должен быть готов к тому, чтобы разделить жизнь не только со мной, но и с моим двухлетним сыном. Мне очень трудно представить себе, что это мог бы быть за человек. Меня грызут сомнения – похоже, удача не на моей стороне.

Однако мои подруги не желают выслушивать мои опасения. Они излучают энтузиазм, стоит мне затронуть эту тему, и заверяют меня, что люди знакомятся все время, каждый день, разными способами. Ясное дело, у меня тоже получится. Хорошее начало – тем или иным способом заявить о себе на рынке. Во время краткого похода в кафе после работы одна из моих подруг берет дело в свои руки. Она загружает на мой телефон приложение и доходчиво, со знанием дела, объясняет мне, как им пользоваться. В приложении – куча мужских лиц, по словам моей подруги, там их тысячи на выбор. Я чувствую себя как технически отсталая пенсионерка, когда сижу рядом с ней и смотрю, как она тычет пальчиком в экран моего телефона.

Когда я познакомилась с тобой, мы не использовали для знакомства программы – во всяком случае, ни я, ни мои друзья этого не делали. В те времена мы встречались на праздниках в клубах, на концертах и вечеринках, часто через общих друзей. Если кто-то понравился, случалось, что мы посылали запрос на добавление в друзья на Фейсбуке. И все. В большинстве случаев процедура происходила одинаково – во всяком случае, у меня. Я выпивала чуть побольше бокалов вина, выбирала в общей массе объект, который находила привлекательным, пристально смотрела на него – а дальше все обычно происходило само собой. Помнится, когда-то у меня это отлично получалось. При отсутствии классической красоты и выдающихся женских атрибутов, я применяла своего рода артистическую уверенность в себе и своеобразную харизму, которые привлекали и выполняли свою функцию. Однако это было давно. Прошло почти десять лет. Ты стал последним, на ком я опробовала свои навыки, а затем в игру вступили жизнь и смерть. Мы зацепились друг за друга, остались друг с другом, прошло время. Иван родился. Ты умер. Ситуация изменилась. От моей прежней уверенности в себе осталось лишь воспоминание, которое я только с усилием могу воскресить в памяти. К тому же у меня большие сомнения по поводу того, что фотография на дисплее телефона может стать разумным основанием для построения того рода отношений, которых я ищу. Но моя подруга настаивает. Это место не хуже других подходит для того, чтобы начать. Может быть, даже лучше других. Сейчас все так делают. Мне пора перестраиваться.

С тех пор как Иван начал ходить в садик, а я вернулась на работу, я никогда не расстаюсь с телефоном. Даже на минуту. В обеденный перерыв он лежит на столе, рядом с тарелкой. Он со мной и во время перерывов на кофе, и когда я иду в туалет. Если я в какой-то момент забываю телефон на рабочем столе, меня охватывает паника. Если телефон звонит во время совещания, я извиняюсь и говорю, что должна посмотреть, кто это меня ищет. Случается, я лгу, говоря, что жду звонка от врача. На самом же деле я панически боюсь пропустить звонок из садика. Если с Иваном что-то случится в тот момент, когда он не со мной, я хочу примчаться к нему как можно скорее. Одна мысль о том, что он может удариться или заболеть, а садик не дозвонится до меня, вызывает у меня сердцебиение. В тех случаях, когда на дисплее высвечивался номер садика, я прерывала любое совещание и отвечала, запыхавшись, после первого же звонка.

И сегодня, когда звонит телефон, я как раз собираюсь пойти с коллегой на обед. Мы только что закончили обсуждать, куда пойдем, когда в кармане у меня начинает вибрировать телефон. На дисплее возникает неопознанный номер, и, хотя это против логики, я думаю, что звонят из садика. Хотя номер садика занесен у меня в контакты, я предполагаю, что кто-то из воспитателей звонит со своего личного телефона. А что, если с Иваном что-то случилось? А что, если я должна срочно лететь к нему? Те времена, когда я не отвечала на звонки с неизвестных номеров, закончились два года назад. И на этот раз я взволнованно отвечаю.

Звонят не из садика. И не по работе. Вместо этого в трубке раздается голос мужчины, который представляется, произнося название фирмы, совершенно мне незнакомое. Говорит он быстро, и прежде чем я успеваю его остановить, он говорит, что сожалеет по поводу того, что произошло с тобой. В полном недоумении я благодарю его, и он продолжает. Он говорит, что ему нужен номер моего счета – его фирма хочет внести деньги мне и моему сыну. Теперь я совсем ничего не понимаю. Внести деньги? От кого? За что?

Разум возвращается ко мне, я останавливаю мужчину в трубке, прошу его повторить свое имя и название фирмы, из которой он звонит. Он тут же прерывает поток слов и извиняется. Откашлявшись, он начинает сначала, говоря на этот раз куда медленнее. Объясняет, что является владельцем фирмы, которая занимается тем же, чем когда-то занимался ты, и когда ты умер, они взяли на себя большинство твоих крупных клиентов. В течение первого года они откладывали часть своих доходов, и теперь ему нужен мой номер счета, чтобы перевести деньги мне и Ивану. Как жест, как обещание – они приняли это решение в конце того года, когда ты умер. Он спрашивает, на этот раз осторожнее, известно ли мне, о чем он говорит. Утверждает, что сообщил об этом моей подруге, которая взяла на себя заботу обо всех бумагах и телефонных разговорах после того, как ты умер.

Теперь все встает на место. Я вспоминаю разговор, состоявшийся в тот день, когда мы хоронили тебя. Перед тем, как в часовне начали собираться гости, меня вдруг посетила мысль – вероятно, потому, что многие из них были связаны с тобой по работе, – что я понятия не имею, как они будут справляться без тебя. Кто будет обслуживать их почтовые серверы, обновлять их программные продукты, оплачивать их лицензии, контролировать домены – делать все то, что делал ты и в чем я ничего не понимаю? Неужели мне придется вникать в твою работу, сортировать твои файлы, разбираться в информации на всех твоих жестких дисках? Может быть, это надо сделать срочно? Я обсудила свою внезапную тревогу с подругой, которая тут же успокоила меня и заверила, что об этом мне даже думать не стоит. Все уже устроено. Затем она рассказала мне, что нашла фирму, которая смогла быстро взять на себя всех твоих крупных клиентов. Владелец этой фирмы, как она рассказала мне в часовне, очень милый человек, которого тронула наша судьба, и он захотел нам помочь. Он пообещал ей в течение первого года откладывать небольшую часть полученного за каждый час работы вознаграждения в качестве подарка мне и Ивану, а моя подруга, в свою очередь, пообещала ему сообщить мне об этом. Я восприняла информацию, была тронута его инициативой, а потом забыла и больше не вспоминала об этом. Все это было ровно год и четыре месяца назад.

И вот сейчас он здесь, у меня в телефоне, и хочет номер моего счета. Не успеваю обдумать и потому не знаю, что отвечать. Этого человека я не знаю, я не заслужила денег его фирмы. Он не должен ничего вносить на мой счет. Он мне ничего не должен. В растерянности я благодарю его за его заботу, но заверяю, что в этом нет необходимости. Однако он настаивает. Какое-то время я отговариваюсь, но он продолжает настаивать. В конце концов я даю ему номер своего счета. Извиняющимся тоном я сообщаю ему номер и говорю, что не знаю, как его благодарить. Он отвечает, что благодарить его не нужно. Нам обоим этот разговор дается непросто. Когда я сообщила ему номер счета, никому из нас не приходит в голову, что еще сказать. Я говорю «спасибо» еще несколько раз. Он говорит «не стоит» еще несколько раз. Затем мы прощаемся, я так и остаюсь стоять посреди комнаты – в том положении, в котором находилась, когда раздался звонок.

Только теперь я осознаю, что коллеги с любопытством смотрят на меня. «Что это было?» – осторожно спрашивает один из них. Я объясняю. Описываю, хотя вроде бы никто не заставляет, как глупо я себя чувствую, приняв деньги от человека, которого даже не знаю. Коллега спрашивает, о какой сумме идет речь. Я отвечаю, что понятия не имею. Надеюсь, что не очень много. Пара-тройка тысяч, не более. Коллега призывает меня проверить счет – может быть, деньги уже поступили? Я слушаюсь его совета. Захожу в мобильный банк и вижу, что никакого поступления там нет. Возможно, на перевод средств уйдет несколько дней. Мы надеваем куртки и идем на обед.

Я сижу на скамейке в парке, глядя на залив Оштавикен. Передо мной стоит коляска, в которой спит Иван. Я понимаю, что сегодня вечером у меня возникнут проблемы с укладыванием, сейчас он редко спит днем, но у меня не было сил его развлекать, не давая ему заснуть. Мне дико скучно. Сегодня мы посетили уже три площадки, а на часах еще нет и часу. Я постаралась связаться с кем-нибудь из подруг – в первую очередь, с теми, у кого есть дети, чтобы договориться о встрече и убить пару часиков этой субботы – поболтать с другим взрослым, пока дети играют. Ничего не вышло. Мои друзья заняты своими делами. У некоторых дачи, куда они выезжают на выходные. У некоторых другие планы. Кто-то приглашен на праздник, кто-то идет в музей, про нескольких я не знаю, чем они заняты, – они даже не ответили на мои эсэмэски. Типичные выходные в нашей с Иваном жизни – выходные без всяких планов, когда я мучительно пытаюсь убить время, заполнив его тем, что интересно Ивану. Сама я скоро сдохну от скуки.

На самом деле мне давно уже пора привыкнуть. Но я все еще не свыклась с чувством, что я отличаюсь от других, что я за бортом, что я одна. Это особенно остро ощущается перед праздниками и долгими выходными, но и обычные выходные проходят тяжело. Когда в пятницу во второй половине дня коллеги заканчивают рабочую неделю и переводят дух, я словно заступаю на новую вахту. Впереди двое суток с Иваном, которому уже исполнилось два года и который остался таким же неугомонным, каким был с самого рождения, однако стал куда подвижнее и научился четче формулировать свои желания. Если я тщательнейшим образом не спланировала, чем мы заполним эти часы, то они окажутся долгими, тягучими и мучительно одинокими. Мне не нравится чувствовать себя одинокой, тем более говорить об этом.

Когда я связываюсь с друзьями и спрашиваю, какие у них планы на выходные, то стараюсь делать это радостным тоном. Словно меня ничто не беспокоит. Спрашиваю, что у них намечается, и надеюсь получить в ответ приглашение. Когда же начинают поступать ответы и они рассказывают, на какие вечеринки собираются, или что они поедут с семьей на дачу, или что они приглашены на день рождения, я отвечаю как можно веселее. Здорово! Созвонимся позже! Подайте сигнал, если захотите пересечься! Я не хочу быть обузой для своих подруг, человеком, которого приглашают из жалости, – и в то же время мне хотелось бы, чтобы они приглашали меня почаще. Если бы я не чувствовала себя такой одинокой! Трудная комбинация желаний, в которой сложно разобраться. Я решаю проблему, продолжая в том же духе, – рассылаю радостные эсэмэски, продолжаю проводить дни так, как того хочет Иван. Соглашаюсь на любые предложения пообщаться, пробиваюсь через выходные час за часом, пока они не закончатся и пора будет снова бежать по заведенному маршруту. С буднями у меня полегче.

На данный момент мы посетили все музеи в городе. Провели не одно и не два воскресенья у бабушки и дедушки Ивана. Все парки в нашем районе мы выучили назубок. Поскольку одинокие вечера тянутся долго, я стараюсь держаться на улице и двигаться, насколько позволяет погода. Мы обедаем на скамейках в парке и в летних кафе. Я меняю Ивану подгузники под деревьями и на тротуарах. Мы кружим по городу, пытаясь найти цель – хотя бы одно дело в день. Но сегодня я устала от всего этого. Сегодня мне не удается прогнать чувство, что я – изгой. На сегодня у нас нет никаких планов, и ни одна моя эсэмэска не дала результата.

Он мой ровесник, но куда опытнее, чем я. Он дольше, чем я, прожил один. Его ребенок старше моего. У него были более долгосрочные отношения, чем у меня. Он говорит обо всем прямо, не подбирая нужные слова. Не боится использовать размашистые жесты, эмоциональные выражения, когда речь заходит о любви, и горе, и мечтах о совместном будущем. Когда он начинает говорить, то говорит быстро – словно выплевывая слова и мысли в бешеном темпе. Когда он пишет, язык у него поэтический и преисполненный выражений, от которых он кажется старше, чем на самом деле. Он пишет «этакий», когда хочет сказать «такой», и «завершая», когда хочет показать, что пора закрыть тему и идти дальше. К самому себе он относится серьезно и считает, что мне тоже надо это делать почаще. Он считает, что я прячусь за иронией и сарказмом. Называет меня «женщиной-кошкой», и я всегда смеюсь, когда он так говорит. За всю жизнь меня никто не называл женщиной-кошкой. Он считает, что я самое сексапильное существо, которое он встречал, и не стесняется сказать мне об этом. От его слов я смущаюсь, пытаюсь отшутиться, но он не отвечает на иронию. Смотрит на меня, пока я не перестаю шутить, и говорит, что он серьезно. Темперамент у него более горячий, чем у меня. Куда более горячий. И сам он куда более горячий, чем я. Временами его охватывает бездонное отчаяние. Порой он сердится. Раздражается на людей и явления вокруг, впадает в ярость по поводу идиотизма, шипит и плюется. Говорит, что ненавидит всю рекламу и индустрию развлечений. Если он сердится, то на полную катушку. Я очарована его гневом и втайне вдохновляюсь его темпераментом. Мне кажется, полезно иногда вот так разозлиться. Хотя по большей части он пребывает в радостном настроении. Но сам он не говорит «я радуюсь», он говорит: «я счастлив». Судя по всему, он из тех, кому либо все, либо ничего, и я подозреваю – нет, надеюсь, – что я как раз и становлюсь для него всем. Он говорит: он счастлив от того, что встретил меня. Он давно меня искал, ждал встречи с такой, как я, во мне есть все, что он мечтал обрести в женщине. И в этом он сильно отличается от тебя. Он называет меня женщиной, а не девушкой. Говорит, что любит меня, а не что я ему нравлюсь. Я впитываю его слова как губка. Кажется, я всю жизнь ждала, чтобы меня полюбили именно так – словно я всегда ждала именно его. Все мои стихи в последних классах школы были о таком, как он. С таким человеком, как он, я совместима лучше всего. Буйным, не боящимся трудностей, который хочет жить здесь и сейчас, а не ждать другого случая. Человеком, живущим в таком же темпе, как и я. Подумать только, я наконец нашла такого!

Если в повседневной жизни для нас с Иваном мало что изменилось, то внутри произошли большие изменения. Мысленно я создаю образы нашего с ним совместного будущего. В этом будущем он занимает стул за нашим обеденным столом, со всей мощью своего жизненного опыта становится новой отцовской фигурой для Ивана – живой фигурой. В этих фантазиях он заполняет пустоту, оставшуюся после тебя, являя собой ответ на вопросы, которые я не смогла ни задать, ни осмыслить с тех пор, как ты исчез. Он – ответ на то, как мне жить дальше, в чем смысл жизни, какое детство и какое будущее будет у Ивана, какова моя сфера и моя арена. Он спаситель и спасатель в одном лице, он заполняет мои вечера смыслом, теплом, мыслями и разговорами, которым, кажется, нет конца. В моих фантазиях он исправляет все, что пошло не так, создает осмысленность всего, что случилось, – там строится красивая сказка о том, как жизнь повернулась ко мне лицом, и все закончилось хорошо. В своих фантазиях я не знаю никакого удержу и понимаю это, но не мешаю сама себе, поскольку подозреваю, что мои фантазии рассказывают о стремлениях, которым я давно не позволяла существовать. Мне кажется, мне будет полезно познакомиться с этими моими стремлениями, раз уж они стали такими ощутимыми.

Похоже, ему живется гораздо легче. Он уверен в себе, в своей родительской роли, в профессиональной роли и в роли человека вообще. Я тоже хочу стать такой. Хочу научиться у него, я хочу прислониться к нему и прожить с ним весь остаток дней, если это получится. Вчера, когда мы говорили по телефону, он впервые сказал, что любит меня. Просто взял и сказал, словно в этом нет ничего интимного и сокровенного, словно этого не надо стыдиться или отшучиваться. Скорее просто констатация факта, чем робкое признание. На меня его слова произвели сильное впечатление. И еще я смутилась. У меня возникло желание прикрыть трубку рукой и убедиться, что никто не слышал. Но я была одна в комнате – как и во все прочие вечера, я сидела одна на диване. Иван спал в нашей спальне, а в гостиной лежала на диване я, его мама и твоя вдова, прижав трубку к уху, с бьющимся сердцем, потому что человек, с которым я нафантазировала совместное будущее, только что сказал, что любит меня. Сказать что-либо в ответ я не решилась, но я улыбнулась и продолжала улыбаться всю оставшуюся ночь.

Иван ест мороженое, сидя в коляске. Он в прекрасном настроении. Желает выпрыгнуть у каждого клочка травы, поиграть на каждой площадке, мимо которой мы проезжаем. Я иду ему навстречу. Растягиваю прогулку, которая, как я теперь знаю, занимает восемнадцать минут, если идти быстрым шагом, и двадцать две, если идти медленно. Я нервничаю и переживаю из-за пятен пота на рубашке – от июльской жары они проступают на спине и в подмышках. Ужасно жарко, и я ужасно нервничаю – эти два фактора мешают мне выглядеть свежо, как я планировала. Я забираюсь в тень, останавливаю коляску, к восторгу Ивана, сажусь на траву, пока Иван изучает найденную под деревом палочку. В его руках она превращается в электропилу. Он гудит, размахивает ею в сторону куста. Я же жду, пока высохнут пятна пота. Сейчас мы всего в нескольких сотнях метров от его дома. Нам нет необходимости торопиться. Но от этого я нервничаю не меньше.

Мы идем к нему домой. Мы будем ужинать все вчетвером, дети впервые встретятся, и если все пойдет хорошо, мы останемся ночевать. Он купил надувную кровать для Ивана, которую поставил рядом со своей двуспальной кроватью. В морозилке ждет мороженое, а на плите готовится детский вариант бефстроганов с колбасой. На полу в спальне стоит кукольный домик, готовый к исследованию любопытными пальчиками Ивана. В сообщениях я получаю фотографии всех приготовлений и заверения, что все будет хорошо.

Прошло пять недель с тех пор, как мы познакомились. За это время мы провели огромное количество часов в ночных телефонных разговорах, поделились друг с другом тайнами, о которых никогда никому раньше не рассказывали, брали долгий обеденный перерыв на работе, чтобы повстречаться в середине дня, и использовали всех нянь, каких смогли привлечь, чтобы иметь возможность заснуть в объятиях друг друга. Мы стали зависимы друг от друга физически и психически и убеждены, что встретили свою большую любовь. Слова, которые поначалу непривычно было слышать и странно произносить, теперь текут потоком каждый день. Мы говорим друг другу, что любим друг друга – об этом никто, кроме нас, не знает. Никто не подозревает, что мы строим планы по поводу семьи, которую скоро создадим, о будущих совместных детях и о той квартире, которую купим, когда съедемся. Его имя у меня в контактах сопровождается словом «любимый», а у него на дисплее появляется фото моих губ, сложенных поцелуем, каждый раз, когда я звоню. Звоним мы друг другу часто. Час без общения – и я уже не нахожу себе места, не могу сосредоточиться, верчу в руках телефон и начинаю оттачивать формулировки. Где он? А что, если он исчезнет? Однако он никогда не исчезает. Он присутствует постоянно. Похоже, потребность во сне у нас обоих исчезла начисто.

Но тут начинается вся эта логистика в нашей жизни родителей-одиночек. Необходимость подогнать графики нянь привела к тому, что мы не могли встречаться так часто, как хотели бы. Одного или двух дней в неделю со временем стало маловато. Четыре-пять дней врозь тянутся слишком долго. Мы привязались друг к другу и все время хотим еще, нас не удовлетворяют те жалкие крохи, которые нам перепадают. Мы удалились от реальности, так что это стало превращаться в проблему. Я скрываю наши отношения от своего окружения, словно в них есть нечто неприличное, с твоими родителями я не встречалась целый месяц. Бесконечные ночные разговоры по телефону привели к недосыпу, в общении с близкими и на работе мы рассеянны и как бы отсутствуем.

Не говоря уже о тоске по детям, когда мы оставляли их с нянями, чтобы иметь возможность встретиться. О чувстве вины, которое каждый раз неизбежно возникает, когда мне удается урвать несколько часов, чтобы побыть рядом с ним. Побывав у него, я очень скучаю по Ивану и стыжусь того, что отказалась от сына ради удовлетворения своих потребностей. Я стала чувствовать себя плохой матерью. Не хочу быть в разлуке с сыном. А он говорит, что готов познакомить детей, говорит, что уверен – все будет хорошо. Всю нашу предыдущую совместную ночь мы взвешивали плюсы и минусы. Пришли к единой убежденности, что мы достаточно уверены в своих чувствах друг к другу, чтобы начать общаться вместе с детьми. И вот этот день настал. И вот я сижу под деревом, обливаясь по́том.

И вдруг – словно у меня снова целая семья, с двумя родителями и двумя детьми. Мне должно быть странно, а мне ни капельки не странно. Дни слагаются в своеобразный медовый месяц, где все, что мы делаем – все наши вылазки, ужины, ночи на балконе, проходят как по маслу. На этот раз ребенок у меня побольше: в отличие от того момента, когда ты умер, Иван теперь человечек с речью и выраженной собственной волей. Человечек, который умеет спеть любую мелодию, которую услышит, и с невероятной точностью находит на своем айпаде приложения и игры. Человечек, с которым случаются припадки ярости, если все выходит не по его желанию, и который категорически не желает раздеваться – даже чтобы купаться. Человечек, который терпеть не может ложиться спать по вечерам и предпочитает сидеть со взрослыми, пока не отключится на диване. Человечек, который говорит о тебе как о своем папе на небе и моей новой любви как о своем папе на земле. Я думала, что все будет сложно – по крайней мере, местами, но все вышло так просто. Невероятно просто.

Моя тревога по поводу того, что дети друг другу не понравятся, оказалась совершенно необоснованной. И мне выпало пережить это чувство – увидеть, как Иван впервые в жизни влюбляется в другого ребенка. В старшую девочку, которая показывает, как строить конструкции из «Лего», и которая берет его за руку на переходе через улицу. Девочку, которая вдохновляет его пробовать больше, смеяться больше, хотеть большего. Иногда они ссорятся, но уже через минуту снова мирно играют. Просыпаясь поутру, Иван теперь первым делом лезет не ко мне в постель. Впервые в жизни я начинаю понимать, что имели в виду другие родители, заявляя, что братья и сестры – лучшая в мире штука. «Они заботятся друг о друге», – говорили они. Теперь я вижу, что они имели в виду. Невозможно не заметить, сколько радости и стимулов Иван получает от своей новой круглосуточной подружки по играм. Моя изначальная тревога – что я, отдавшись своим эгоистическим мечтам о любви и общении с другими взрослыми, подвергаю сына травматическим переживаниям – улеглась в течение того летнего месяца, который мы провели вместе.

Это лето мне не пришлось проводить наедине с сыном. Этим летом мы все время были вчетвером. Мы ездили купаться на пляжи и совершали вылазки в мебельные магазины, чтобы купить детские кроватки – теперь у каждого из нас в квартире их по две. Мы жили в отелях, похожих на дворцы, и общались с родителями друг друга. Мы осыпали детей друг друга подарками, стремясь завоевать их расположение, и нам это удалось. Мы играли на площадках в бесчисленном количестве парков. Мы обсуждали совместную заграничную поездку, до которой пока не дошли руки. Внезапно мы находимся прямо посреди той утопии, которую издалека наблюдали в других семьях, где родителей с самого начала было двое и где все это считали само собой разумеющимся. Мы обожаем это почти так же упоенно, как любим друг друга. Он говорит, что хочет иметь со мной детей, и я смеюсь в ответ. Он повторяет это снова, и я снова смеюсь. Тогда он говорит, что он серьезно, и я отвечаю, что мы, само собой, заведем совместных детей. Через некоторое время. Когда привыкнем к тем детям, которые у нас уже есть и из которых мы сейчас пытаемся создать семью. Он довольствуется таким ответом, но назавтра снова спрашивает. Мне дико нравится жить с человеком, который хочет строить со мной будущее – и настаивает на этом.

Пьянящее ощущение счастья от того, что нас стало вдвое больше, вызывается такими простыми ситуациями, что человек, не побывавший в нашей шкуре, никогда этого не поймет. Вспомнить, что забыл что-то купить в магазине, – и сбегать в него еще раз, не беря с собой упрямых деток. Разделить на двоих приготовление еды, стирку и мытье посуды. Давать друг другу возможность отоспаться. Прервать процедуру укладывания, когда силы исчерпаны, и передать дело другому. Закрыть дверь в ванную, чтобы побыть в уединении в туалете или в душе. Две пары рук, которые поднимают и носят, утешают и играют, обнимают и щекочут. Две пары ног, которые ходят и ползают, бегают и догоняют. Вот так все и было задумано. Вот так все и должно было быть.

Когда под вечер дети засыпают, мы продолжаем разговаривать, пить вино, заниматься любовью и снова разговаривать. И лишь когда часы показывают три, мы констатируем, что пора спать. Скоро дети проснутся. Мы должны поспать хотя бы несколько часов. И мы ложимся, измочаленные, но переполненные эндорфинами, еще какое-то время переговариваемся шепотом в темноте. Наконец мы все же замолкаем. Он засыпает первым, лежа на спине, и его губы издают звук «пфф» на границе между сном и реальностью. Я прислушиваюсь к ним. Думаю о том, что это самые прекрасные звуки «пфф», которые я когда-либо слышала. Моя рука лежит между его ладоней, посреди башни из ладоней на его обнаженной груди. Взглянув на него в последний раз, я закрываю глаза. Скоро настанет новый день в семье, которой мы стали, хотя и не верили, что это когда-либо с нами случится.

Отпуск подходит к концу. Стокгольм снова заполняется людьми. Вагоны в метро уже не такие пустые, как раньше, на парковочных местах на моей улице полно машин, а на площадках в парках снова стали играть дети, живущие в нашем квартале. В моем телефоне все чаще звякают сообщения от друзей, возвращающихся из отпуска. Они предлагают встретиться, но я избегаю называть конкретные даты. Осталась неделя до того, как откроются садики и я вернусь к своей работе. Эту неделю я хочу провести с семьей, не строя никаких планов. Мне хочется, чтобы в календаре было пусто, – только те дела, которые мы придумаем себе все вместе.

Подруги убеждены, что я вступила в секту. Во всяком случае, одна из них употребила это слово, когда я вскользь упомянула, что мы собираемся обручиться и съехаться. В последний месяц я не успевала встречаться с ними так часто, как раньше, лишь докладывала о своей жизни эсэмэсками. Извинялась, ссылаясь на то, что сейчас очень много всего, недели проносятся мимо, но обещала, что мы скоро увидимся. Они говорят, что рады за меня, но все чаще подчеркивают: странно, что они до сих пор не познакомились с ним, с моим новым избранником. Говорят, что это удивительно. Что им хотелось бы познакомиться. Указывают – слишком часто, чтобы я могла это просто игнорировать, – что перемены в моей жизни произошли невероятно быстро. Когда они пишут мне об этом, со мной что-то происходит – это подозрительно напоминает чувство стыда, и я поскорее выключаю дисплей телефона, где их сообщения висят в самом низу беседы, оставшись без ответа. Я думаю, что скоро возьмусь за это дело.

Твои родители тоже говорят, что все произошло слишком быстро. Говорят, что они не успевают за развитием событий, и в разговоре за ужином, после нескольких часов со мной и Иваном, они просят меня рассказать все начистоту. Чуть раньше Иван заявил, что у него теперь есть новая сестричка. Гнетущую тишину, воцарившуюся после этого сообщения, трудно было не заметить. Я, намекавшая, что мы иногда встречаемся и не планируем создавать семью, почувствовала себя пойманной с поличным. Неуклюжий смешок, которым я пыталась разрядить обстановку, прозвучал в комнате очень одиноко. За ужином на меня сыплются вопросы. «Кто этот человек?» – спрашивают они. «Вы с ним вместе, это всерьез?» – интересуются они. «Похоже, все завертелось слишком быстро», – комментируют они. «Нам просто важно понять – где во всем этом Аксель?» – выпаливают они наконец. Затем повисает неловкая пауза. Твой папа откашливается. «Мы, конечно же, желаем тебе добра, – подчеркивает он. – Ничего другого. Просто пойми, что это для нас очень трудно. Становится так ощутимо, что его… нет». На слове «нет» голос изменяет ему, последние звуки он произносит шепотом. Снимает очки, мокрые от слез. Больше ничего не говорит. Твоя мама тоже молчит. Мне кажется, настал мой черед что-то сказать, но я понятия не имею, что говорить.

С пылающими щеками я проклинаю себя за то, что настолько не готова к этому разговору. Секунда утекает за секундой. Не решаясь поднять глаза на твоих родителей, я сижу, уставившись в тарелку с остатками ужина: вилка и нож, комки риса и надкушенный кусочек огурца тоже не дают никакого ответа. Я думаю, что от моего молчания становится только хуже, но никак не могу подобрать слов, судорожно ищу нужную формулировку. Твой папа вздыхает и громко сморкается. Иван играет в соседней комнате, но скоро ему надоест, и он придет к нам. Их вопрос задел меня за живое, затронул нечто, что я пока не смогла выразить словами даже для самой себя, уж тем более обсуждать с другими, отвечая на прямые вопросы.

Потому что – где среди всего этого ты? Ты – на фотографиях на нашем холодильнике. В понятийном мире Ивана ты – его папа, который умер. В комнате Ивана висят портреты в рамочках – ты в детстве и ты во взрослом возрасте. Иногда мы смотрим тебя на видео в компьютере. Говорим о том, что у вас с ним похожие уши, руки и ноги. Говорим о небе и о том, что ты любил его. О том, как ты присутствовал при его рождении и как тебе удавалось заставить его смеяться каждый раз, когда ты шутил и играл с ним, когда он был младенцем. Но тебя здесь нет. Нет тебя здесь.

Ты не присутствуешь рядом со мной в моей повседневной жизни – только когда я говорю о тебе или вызываю в памяти воспоминания. Тебя нет рядом, чтобы поговорить со мной по вечерам. Тебя нет со мной, чтобы вместе растить Ивана. Тебя нет, когда надо принимать решения по поводу Ивана и нашего будущего. Тебя нет, когда надо утешать меня. Ты в этом не виноват, но тебя нет. Ты умер, и я осталась одна. Ты умер, а я влюбилась в другого. Ты умер, а я хочу получить шанс на новую жизнь. Не знаю, заслуживаю ли я это, но мне хотелось бы иметь в запасе еще одну попытку. Ты умер, и я не знаю, заметаю ли я твои следы, встречаясь с другим мужчиной. Не знаю, нормально ли то, что я делаю, или это снижает ценность моей любви к тебе. Возможно, это так. Возможно, твои родители смотрят на это именно так. Но факт остается фактом. Ты по-прежнему мертв. А я не решаюсь напомнить об этом твоим родителям. Кажется, я сделаю им больно, сформулировав то, что им уже известно, – то горе, с которым они живут каждый день с тех пор, как ты исчез.

В конце концов я все же начинаю говорить. Робко и неуверенно я пытаюсь ответить на жгучий вопрос, так, чтобы не слишком подчеркивать твое отсутствие. Говорю, что понимаю: все это для них неожиданность – все эти изменения в нашей жизни в последнее время. Подтверждаю, что и для нас самих это неожиданность. Подчеркиваю, что ты по-прежнему здесь – точно так же, как и раньше. Что ты всегда останешься папой Ивана и что они всегда останутся его дедушкой и бабушкой. Говорю, что никто не может у них это отнять. Твой папа кивает и говорит, что он просто удивлен. Просто я не далее как весной говорила, что вряд ли с кем-то еще познакомлюсь. Мне становится ясно, что твои родители каким-то образом находили в этом утешение, и когда твой папа теперь напоминает об этом, я снова ощущаю то, чего не хочу ощущать, о чем стараюсь не думать. Я предала их. Я предала тебя. Я нарушила свое обещание.

Не то чтобы я сознательно решила продолжать в том же духе, но стратегия держать мое окружение и мои отношения как можно дальше друг от друга кажется в сложившейся ситуации наиболее нейтральной. «Еще немного, – убеждаю я себя. – Только пока я разберусь в себе и пойму, что и почему свербит. Только пока мое окружение, мои родственники и друзья привыкнут к тому, что происходит. Потом я открыто поговорю с ними. Скажу, что им не о чем волноваться. Докажу им, что хотя все и произошло быстро, все было к лучшему: это было самое прекрасное будущее, какое только могло представиться мне и Ивану, и я решила не лишать нас такой возможности. Они все поймут, им просто надо немного времени. Мне тоже нужно время. Потом я вернусь к жизни, в которой есть место и твоей семье, и моим подругам, и моим родственникам, и моей новой семье».

В предпоследний день отпуска мы пьем вино и едим омаров в кухне, пока дети смотрят в соседней комнате мультик. Мы поднимаем тост за прошедшее лето и хвалим самих себя за то, что сделали наш совместный отпуск таким потрясающим. Когда я встаю, чтобы начать убирать со стола, он спрашивает меня, не хочу ли я с ним обручиться. Сначала я смеюсь, потому что думаю, что он шутит. Когда он обижается и говорит, что он серьезно, я перестаю смеяться. «Ты с ума сошел», – выпаливаю я, а потом добавляю, что, конечно, хочу с ним обручиться. По мере того, как нарастает контраст между той жизнью, которая была у меня раньше, и той, которой мы живем сейчас, я не представляю себе никакой более разумной альтернативы, чем жить с ним до гробовой доски. С ним два плюс два стало четыре, а я хочу, чтобы нас было именно четверо. Почему бы не обручиться, если мы нашли друг друга? Почему бы не сделать что-нибудь спонтанно – для разнообразия?

Взбудораженные нашим неожиданным решением, мы рассматриваем кольца в интернете, закусывая чипсами на диване. Никто из нас не был ранее помолвлен. До того, как я познакомилась с тобой, об этом вообще речи не было, в каком-то смысле мне удалось почти до тридцати лет вести подростковый образ жизни, а с тобой об этом даже думать было странно. Мне пришлось побороться уже за то, чтобы ты согласился быть со мной. Не говоря уже о том, чтобы съехаться со мной и завести совместного ребенка. Разговоры о браке наверняка показались бы тебе очень преждевременными. А для меня это было не особенно важно. Я никогда не мечтала выйти замуж, как многие мои подруги. Но я допускаю такую мысль. А когда тебя любит человек, который желает прожить с тобой всю жизнь, это очень льстит. Для нас обоих это будет уникальным переживанием, когда мы впервые в жизни обручимся. Помолвка станет тем новым, чего никто из нас не имел в прежней жизни.

Я говорю, что хочу простое колечко. Думаю, хотя и не произношу вслух: я не хочу, чтобы мои подруги и твои родители поняли, что мы обручились. Пока еще рано. Думаю также, что со стороны может показаться нелепым обручиться так сразу. Помолвка после двух месяцев знакомства – это для подростков. Взрослые люди, особенно имеющие детей, очень осторожно относятся к новым отношениям. Они выжидают, стремятся прочувствовать, мягко продвигаясь вперед. Он, похоже, смотрит на это совсем не так. Он радуется нашему решению. Говорит, что я могу решить, какие кольца мы выберем. Я предлагаю обменяться кольцами через пару недель – когда исполнится два месяца со дня нашего знакомства. Если округлить. Если считать, что наши отношения начались в первый день нашей встречи. Два месяца – это все же лучше, чем месяц и три недели, где мы находимся сейчас. Он считает, что я смешная, когда так рассуждаю, но не возражает. Через пару недель так через пару недель.

На следующий день мы встречаемся в ювелирном магазине в торговом центре рядом со мной. Меня очень тревожит мысль, что кто-нибудь из знакомых, проходя мимо, может увидеть нас через стеклянную дверь. Очевидно, чем мы занимаемся. Я пытаюсь отогнать эти мысли, но они все равно приходят – я думаю о словах подруг, которые говорили, что я словно вступила в секту. Думаю, что этот поступок утвердит их в этих представлениях обо мне. Думаю о разговоре с твоими родителями, которые подчеркивали, что у нас все происходит слишком быстро. Я думаю – знали бы они! Я пытаюсь ускорить процесс в магазине, но продавцы никуда не торопятся. Перелистывают рекламные проспекты, проверяют, правильно ли записали наши имена, примеряют нам на пальцы разные размеры, приносят другие модели. Наконец мы сошлись на самой простой модели из белого золота, нашли подходящие размеры, вписали в бланк заказа наши имена и дату предстоящей помолвки. Когда настает момент расплачиваться, мы просим разделить сумму покупки на двоих. Я первой вставляю в терминал свою карточку. Он достает телефон и снимает меня, когда я это делаю. Просит меня посмотреть в камеру, говорит, что должен увековечить этот момент. Широко улыбается из-за телефона. Я следую его примеру. Улыбаюсь камере и мужчине позади нее. Между щелчками я бросаю тревожный взгляд наружу, на людей за его спиной, проходящих мимо по торговому центру.

В последний день отпуска происходит наша первая настоящая ссора. Спор касается Ивана. Или меня как мамы. Или воспитания вообще. Точно не могу сказать. Все начинается с того, что он указывает – я слишком балую Ивана вниманием. Он считает, что я по-прежнему обращаюсь с Иваном как с младенцем, из-за чего время делится между детьми несправедливо. Он утверждает, что Иван постоянно в центре. Указывает, что Ивану разрешается спать в моей кровати, когда он того захочет, что он по-прежнему сосет смесь из бутылочки и утром, и вечером, хотя он уже большой, и все еще ходит в подгузнике. Давно настало время отучить его от этого, говорит он и продолжает: Иван ввел в систему закатывать истерики и плакать, как младенец, едва что-то не по нему, и его мгновенно утешают и отвлекают, когда он испытывает стресс, устал от впечатлений или, наоборот, заскучал. Днем и ночью я готова сорваться по первому зову, чтобы утешать его и носить на руках, тут же бросив то, чем до того занималась, и редко ставлю ему четкие границы. Он отмечает, что я даже не могу принять душ, когда хочу, из-за того, что Иван так чувствителен к звукам. Говорит, что я не могу везде подстелить соломки, что в конечном итоге я оказываю ему медвежью услугу. Я объясняю, что пытаюсь сделать нашу повседневную жизнь проще. Когда ребенок рад, и родители довольны. Однако мой аргумент не имеет желаемого действия. Он имеет в виду, что все как раз наоборот – Ивану было бы лучше, если бы я ставила ему четкие границы и не баловала бы его до такой степени. Он говорит, что поднимает этот вопрос ради Ивана – и ради меня. Говорит, что видит, насколько я устала.

Его заботы выводят меня из себя, а его анализ ситуации оскорбляет до глубины души. Его поучающие комментарии, все чаще звучащие в последние недели в нашей повседневной жизни, заставляют меня чувствовать себя некомпетентной матерью. В дискуссии, где один из участников уже прошел с ребенком возраст Ивана, другой стороне трудно выразить свою точку зрения без угрозы для авторитета. Я остаюсь и навсегда останусь менее опытной из нас двоих, сколько бы я ни утверждала, что все дети разные и что я воспитываю Ивана таким образом, который, как мне кажется, пойдет ему на пользу в будущем. Как-никак у нас разные дети. У них разный темперамент, они не отлиты по одному шаблону. Мне кажется несправедливым использовать его дочь в качестве доказательства его правоты.

Дискуссия переходит в ссору, когда я, шипя от злости, прошу его не вмешиваться. Я указываю на то, что он знает меня и Ивана чуть больше месяца, а он сердится на меня за то, что я не способна понять – он руководствуется благими намерениями. Он повышает голос, и я прошу его говорить тише, чтобы не тревожить детей, однако он продолжает на том же уровне. Говорит, что я не умею правильно воспринимать критику и что у него есть опыт воспитания детей. Добивает меня тем, что он любит Ивана и что я должна прекратить жить с ним в состоянии симбиоза, исключая вторую половину семьи так, как я это делаю сейчас. Суть его речи в том, что, если я хочу сохранить семью, мне следует перестать отгораживаться вместе с Иваном и впустить в свою жизнь остальных. То, что он говорит, и то, как он это говорит, приводит к тому, что я замолкаю и замыкаюсь, с трудом сдерживая гнев. Не хочу ссориться при детях, однако считаю, что он ведет себя не гибко и не справедливо.

Я пытаюсь закончить дискуссию, прошипев в ответ, дабы не раздразнить его еще больше, что я подумаю о его словах. Непривычная к ссорам, к тому, чтобы в моем родительском поведении сомневались и указывали мне, как воспитывать ребенка, я не нахожу ничего лучше, чем сказать, что он прав, что Ивану нужны более четкие границы и что я постараюсь. Я изо всех сил пытаюсь показать, что готова идти навстречу, однако опасаюсь, что мой гнев все же просвечивает. Параллельно во мне пульсирует стыд. Я чувствую себя застигнутой на месте преступления.

Ибо все так и есть. Для меня Иван пока во многих отношениях младенец. Младенец, который, сам о том не подозревая, прошел через потерю, которую я всячески стараюсь ему компенсировать. Мой ребенок не сам выбрал в возрасте восьми месяцев потерять одного из родителей, и черт подери того, кто скажет мне, что я должна перестать ему это восполнять, давая ощущение защищенности и поддерживая его в хорошем настроении. Своими потребностями я займусь позже, с этим я уже смирилась. И не надо требовать от меня, чтобы я изменилась еще больше, чем я изменилась уже. То, что я вообще общаюсь с мужчиной на этом этапе моей жизни, – уже огромный революционный шаг. А он имеет наглость давать мне советы, как мне воспитывать своего сына, утверждает, что есть лучшие способы, чем мой. Если я только начну ставить границы. Стану с Иваном построже. Научусь терпеть, когда он протестует и плачет. Дам ему научиться играть самостоятельно. Не всегда стоять по струнке, доступная и готовая отвлечь, утешить, обнять, развлечь. Если я научу его спать по ночам в собственной кровати. Перестану кидаться на каждый писк. Перестану баловать и сюсюкать, утешать, раскрывать ему свои объятия в любое время суток. К черту того, кто будет в это вмешиваться. К черту того, кто не хочет оставить все, как есть, когда все так хорошо. К черту того, что заставляет меня просить прощения за то, чем я больше всего горжусь в жизни.

Когда ссора затихает и мы приходим к компромиссу – я обещаю подумать о том, что он сказал, а он обещает дать задний ход и приберечь свои рекомендации до того момента, когда я обращусь к нему за советом, – он сажает меня к себе на колени. Целует меня в щеки, в лоб и в нос, кладет руку мне на грудь, где мое сердце по-прежнему стучит быстро и гулко. «Я так люблю тебя, – шепчет он. – Вы моя семья. Я хочу жить с тобой до конца своих дней. Ты это понимаешь?» Я даю ему меня целовать, испытывая облегчение от того, что ссора осталась позади. Надеюсь, что следующая будет не скоро.

Я лежу в темноте, пытаясь убедить Ивана перестать петь. Время уже позднее, мы пробыли в спальне уже больше часа, и он давно должен был бы устать. Скоро пора укладывать следующего ребенка, и я в стрессе. Я пытаюсь утихомирить Ивана и прошу его лежать тихонько, когда он в третий раз начинает петь свою песню. Тогда я начинаю грозить ему, что если он сейчас не попытается заснуть, то я вообще уйду из комнаты. Иван огорчается и начинает плакать. Говорит, что я на него кричу, и называет меня «злая мама». Я шепотом прошу у него прощения. «Прости, что я так сердито с тобой разговаривала, и прости, что я тебе пригрозила. Я не уйду от тебя. Я бы так никогда не сделала». Я глажу его по волосам и шепчу, что мы должны спать. Уже поздно. Завтра нам рано вставать и идти в садик. Упоминание о садике ничуть не успокаивает Ивана, который плачет все громче и заявляет, что не хочет в садик. Только не завтра, совсем не хочет, никогда больше в садик не пойдет. Сдавшись, я меняю тактику. Тихонько начинаю рассказывать сказку, продолжая гладить его по волосам, и это срабатывает: он затихает и слушает. В кармане вибрирует мой телефон, и мне не нужно даже доставать его, чтобы понять, что там. Он посылает мне эсэмэски и спрашивает, как дела. Он слышит через дверь, как у нас дела, но начинает терять терпение. Скоро ему пора укладывать свою дочь. Теперь уже и для нее время позднее. Ей тоже завтра рано вставать, чтобы идти в садик. Завтра рабочий день, а мы еще не до конца отработали алгоритм вечернего укладывания. Уложить обоих одновременно оказалось невыполнимой задачей. У нее потребность в сне меньше, но он более тревожный. Укладывать их по очереди – лучший способ сделать так, чтобы они вообще заснули. С ранними пробуждениями, общей спальней и двумя детьми, которые предпочитают бодрствовать допоздна, вечерний ритуал затягивается до невозможности. Я жду. Глажу по головке. И чувствую, как в кармане у меня вибрирует от эсэмэсок из соседней комнаты.

Когда дыхание Ивана становится спокойным и ритмичным, я перестаю нашептывать свою сказку. Еще некоторое время глажу его по волосам, чтобы удостовериться, что он заснул. Затем как можно быстрее выскальзываю из комнаты и нахожу их за кухонным столом. Она доедает вечерний бутерброд и рисует, вид у нее довольный. Она гордо показывает мне свой рисунок – это семья. Все фигуры нарисованы отдельными штрихами с огромными головами и изображают ее, и меня, и его, и Ивана. Все разной величины, с волосами и глазами разного цвета. Все держатся за руки. Мой человечек украшен длинными ресницами, а у Ивана рот сложен буквой «о». Я хвалю ее, говорю, что получился прекрасный рисунок, и тут же раскаиваюсь в своих словах. Не надо хвалить детей за достижения. Надо спросить, что они сотворили, и обсудить содержание. Избегать таких слов, как «умница», «здорово», «красиво». Все это я знаю, однако раз за разом забываю.

Он стоит у мойки и грызет морковку. Вид у него раздраженный, когда он спрашивает, получила ли я его эсэмэску – поскольку я не ответила. Я отвечаю, что получила, но в тот момент никак не могла достать телефон. Я тоже раздражена из-за того, что он подгоняет меня во время укладывания, – словно я могу заставить двухлетнего ребенка заснуть по расписанию, словно это зависит от меня. Стиснув зубы, я шиплю в ответ, что у меня нет другого выхода, кроме как продолжать – быстрее все равно не получится. Он указывает мне на то, что теперь никогда не получается быстро. Называет Ивана невероятно боязливым, но я игнорирую его комментарий и бросаю взгляд на часы. Почти половина десятого. Я с трудом сдерживаю зевок. Он замечает это и говорит ей, что пора чистить зубы и ложиться. Некоторое время она протестует, но вскоре сдается. Они уходят в спальню, а я падаю на диван. Посуду из посудомойки я достану завтра. Сейчас я слишком устала.

Сентябрьским днем мы встречаемся в ресторане в Старом городе и обмениваемся кольцами. Он выкладывает в Инстаграм снимок наших сплетенных рук, и поздравления от его друзей и знакомых льются потоком. Боясь, что меня опередят, я тоже отсылаю подругам эсэмэски и сообщаю им новость. Теперь я помолвлена. Некоторые подруги отвечают мгновенно, другие упорно молчат. Я делаю вид, что меня это не задевает, но на самом деле задевает. Я отгоняю неприятное чувство и чокаюсь со своим избранником, смотрю, как официанты снова наполняют наши бокалы, тоже поздравляя нас с помолвкой и открывая в нашу честь бутылку шампанского. Перегнувшись через стол, я целую будущего мужа. Раз за разом мы рассматриваем наши кольца. Я выражаю свою любовь к нему в письме, которое написала на работе перед нашей встречей. В письме описывается наше первое свидание – как код от его домофона врезался мне в память с первой нашей встречи и как он помог мне снова увидеть жизнь в красках. Все, что я пишу – правда. Он читает мое письмо и плачет. Говорит, что впервые за долгие годы он счастлив.

Потом мы пьем еще вина и ужинаем. Я захмелела еще до того, как подали горячее, и в половине девятого мы берем такси и уезжаем домой, потому что у меня кружится голова. Мне дико стыдно. Обычно я так не напиваюсь. Меня тошнит, когда я скидываю туфли у него в прихожей. К шампанскому, стоящему рядом с огромным букетом, который он приготовил для меня в гостиной, мы так и не притрагиваемся. Еще до половины десятого я отключаюсь, лежа в его постели, и просыпаюсь на следующий день в чудовищном похмелье.

Первый день после помолвки проходит как в тумане – на работе я вынуждена полулежать на диване и уйти домой раньше, а забрав Ивана из садика, я падаю на диван, едва мы переступаем порог. Сегодня меня опять тошнит. Наверное, я съела что-то не то.

Суббота, у меня ужасно болит голова. Мы опять поругались. Если лето мы провели без намека на различия во взглядах, то теперь натыкаемся на них постоянно. Меня раздражает его интенсивность, постоянная потребность получать подтверждение – то, как часто он названивает мне и шлет сообщения, когда я работаю или общаюсь с подругами. Я раздражаюсь из-за его манеры занимать собой все пространство и его эксцентричных перепадов настроения. Он же, со своей стороны, возмущен моими перепадами настроения и моим неумением относиться к нему с любовью, когда ему плохо, тем, что я замыкаюсь в себе при малейшей размолвке, холодно держу дистанцию при конфликте. Он говорит, что я все время дуюсь и замыкаюсь, как в раковине, стоит меня хоть чуть-чуть покритиковать. Он говорит, что мое душевное отсутствие становится очевидно даже детям и что я должна научиться говорить о своих чувствах. Он поясняет мне, что я обидчива и страдаю почти болезненной потребностью в контроле. Я шепотом отвечаю, если дети не спят, что и его темперамент – не подарок в праздничной упаковке. Сравниваю его перепады настроения с хождением по минному полю. Жалуюсь, что он занимает собой все пространство, мусорит, оставляя за собой по вечерам грязные тарелки и бокалы по всей квартире. Говорю, что у меня такое ощущение, словно я ухаживаю за тремя детьми вместо двух. Я закатываю глаза, когда ему срочно нужно залечь в ванную, чтобы взять паузу, и выдавливаю из себя через стиснутые зубы, что мне тоже хочется иногда побыть одной. На что он отвечает, что ответственность за это лежит на мне и что он готовит почти всю еду и чаще меня покупает продукты. Потом мы до бесконечности ругаемся по поводу того, кто обиделся больше, кто обиделся первым, у кого адекватные, а у кого неадекватные реакции. Мы цитируем друг друга, обвиняем друг друга и в конце концов не можем вспомнить, из-за чего началась ссора. Тогда мы на некоторое время зарываем топор войны. Возвращаемся к повседневной жизни, детям и непростой логистике. Однако разговоры за ужином с каждым днем текут все более вяло. Я запираюсь в ванной чаще, чем мне нужно, и принимаю душ дольше, чем когда бы то ни было. Стою, направив струю душа себе на грудь, уставившись в кафель прямо перед собой. Вздрагиваю и кричу: «Сейчас, сейчас!», если кто-то стучится – мысленно чертыхаясь. Все чаще я ловлю себя на мысли, что хорошо бы он уже немного успокоился, и не могу не грустить, когда думаю, что именно так ты, должно быть, воспринимал когда-то меня. Ты и твои вечные уходы под душ. Теперь уже поздно, и никому не принесет пользы, что я внезапно так хорошо тебя понимаю. Наши дискуссии все чаще проходят по вечерам, когда дети заснули, – похоже, у нас всегда есть повод выяснить отношения. В последнюю неделю я чувствовала себя все хуже, и теперь у меня задержка. Мне очевидно, что надо сделать тест на беременность, но я оттягиваю. Думаю, что я не должна была забеременеть – мы были так осторожны. Но дни проходят один за другим, месячных нет, я продолжаю дуться и в конце концов покупаю тест.

Месячные по-прежнему не пришли. И меня по-прежнему тошнит. Я все еще потрясена тем, что произошло в субботу. Я не хочу снова остаться одна. Не желаю возвращаться к прежней жизни, в которой есть только я и Иван. Я хочу иметь семью, хочу сохранить его любовь. Не хочу разрыва отношений через неделю после помолвки. Хочу, чтобы он снова верил мне – верил в нас, и я твердо решила сделать все от меня зависящее, чтобы так и вышло. Сейчас я снова сижу в туалете, пытаясь попасть струйкой на стрип-тест, – на этот раз мы у него дома, и дети играют в лего под дверью ванной. На этот раз я купила дорогой стрип-тест, с цифровым дисплеем. Во второй раз за эту неделю я кладу тест на край раковины. Поднимаюсь, мою руки, жду. Дисплей сейчас покажет, «беременна» или «не беременна». Пока на крошечном экранчике мигают песочные часы. Потом они гаснут. Экран черный – проходит две, три, четыре, пять секунд. Я перестала дышать.

Наутро после негативного ответа мы снова помирились. Я засунула тест-полоску на дно мусорного ведра в ванной, и больше мы к этой теме не возвращались. Однако настроение все же подавленное, и мы уже несколько дней не смеялись вместе. Он все чаще уходит в какие-то свои мысли. Не разговаривает со мной так, как раньше. Говорит, что устал, и ложится спать вскоре после того, как заснули дети. Сама же я разрываюсь между страхом остаться одной и обидой за несправедливый бойкот. Я начинаю сомневаться, действительно ли я неправильно поступила по отношению к нему. Должна ли я еще раз извиняться. Плюс ко всему этому меня снова тошнит, а месячные не приходят. Более ужасной недели у меня давно не было.

Затаив дыхание, я смотрю на мигающий экран. Песочные часы перестали мигать. Какое-то время дисплей черный. Потом на нем появляется надпись. «Беременность 1–2 недели». Я стою, уставившись на экран. Дышать по-прежнему не могу. Беру тест в руки – они снова дрожат. Разглядываю экран вблизи. Тщетно ищу в уголке экрана хоть что-нибудь, что сделало бы результат двойственным, допускающим разное толкование, но ничего не обнаруживаю. Осознаю, что я все еще задерживаю дыхание, заставляю себя дышать. Не хочу пока выходить из туалета, нужно выждать, я открываю кран. Вижу свои глаза в зеркале. Мое лицо лишено выражения, никак не выдает то, что происходит сейчас внутри меня. Я беременна. Стало быть, я беременна. Во мне уже кто-то живет. Даже если я выброшу тест в помойку и никогда не покажу ему, я все равно беременна. Мы знакомы два месяца, и вот я забеременела. Уставившись в зеркало, я пытаюсь улыбнуться. Мускулы вокруг рта поднимают губы вверх, но глаза не зажигаются. Они по-прежнему безжизненны. Я на мгновение закрываю их и продолжаю улыбаться зеркалу. Это больше смахивает на гримасу. Стало быть, вот какая мне уготована судьба. Только не сейчас. Не прямо сейчас. Все это кажется нереальным. Тут какая-то ошибка. Между тем дело обстоит именно так. Я беременна.

Проходит некоторое время. Я не могу собраться с силами, чтобы выйти. Понимаю, что с той секунды, когда я выйду и сообщу ему о результатах, моя жизнь уже никогда не будет прежней. А здесь внутри все еще как обычно. Здесь еще пока не началось. Здесь я могу делать вид, что ничего не случилось. Еще немного. Но тут в дверь стучат. Стучит он очень осторожно. Мягким голосом спрашивает, все ли со мной в порядке, как у меня дела. Я снова сижу на крышке унитаза. Тест у меня в руке взмок от пота. Я не встаю, чтобы открыть дверь. Вместо этого я пытаюсь сказать, что я беременна – но у меня выходит только негромкое шипение. Он не слышит меня. Тогда я пытаюсь шипеть громче. На секунду воцаряется молчание. Он открывает дверь.

И вот он стоит, смотрит на меня, во второй раз за эту неделю пытаясь истолковать мое выражение лица. «Я знала, – говорю я. – Так я и знала, черт подери». Глядя на него, я вижу, что лицо у него удивленное, но потом оно меняется. На этот раз улыбается он. Не может сдержать улыбку. Он улыбается – так мне и надо.

Но вот он обнимает меня. Крепко-крепко. Он стоит надо мной, и мой подбородок оказывается у него в подмышке. Подмышка слегка пахнет по́том – его по́том, запахом его тела, который ни разу с момента нашей первой встречи не казался мне неприятным. Даже у его пота домашний запах. Почему же я не могу сейчас почувствовать себя дома? Сделав вдох, я поднимаю голову, вытягиваюсь вверх, чтобы вписаться в его объятия. Кладу свободную руку – ту, которая не сжимает тест, – ему на спину. От этой запрокинутой позы у меня затекает шея. Он шепчет мне на ухо, перемежая слова поцелуями: «Милая Каролина! Все будет хорошо!» Я прячусь в его объятиях, в его руках и его запахе, пытаюсь привыкнуть к мысли. Киваю, уткнувшись в его плечо, но не могу выдавить из себя ни слова. Я не могу ответить, не могу подняться – могу только сидеть вот так до бесконечности, чтобы он обнимал и целовал меня на крышке унитаза.

Прибегают дети. Они сразу почувствовали, что в ванной происходит нечто необычное. Они тоже хотят поучаствовать. Протискиваются в тесное пространство, где он обнимает меня, все еще сидящую на крышке унитаза, согнутую в странной позе, растворившуюся в его объятиях. Его дочь лезет, желая тоже оказаться внутри наших объятий, – пробирается между наших ног и залезает ко мне на колени. Мурлычет у меня на руках, изображая кошечку. Меня вдруг охватывает внезапное желание защитить живот от ее острых коленок. Иван нервничает, недовольно перетаптываясь позади нее, не находит свободного местечка, чтобы тоже забраться ко мне на колени, и все громче хнычет у моих ног. От такого количества тел в ванной становится тесно. Я рефлекторно откладываю тест – он падает в раковину – и свободной рукой втаскиваю Ивана к себе на колени. Пот льет с меня ручьями. Слишком тесно. Мы все не помещаемся. Нас только четверо, а мы уже не помещаемся. От этой мысли у меня кружится голова.

«Послушайте, дорогие мои, здесь слишком тесно. Может быть, пойдем сядем на диван?» – спрашиваю я. Включился автопилот, я снова стала мамой, следящей за тем, чтобы всем хватило места, никто не переживал, не расстраивался. Особенно чтобы никто на меня не рассердился и не бросил меня.

«Мы должны это обсудить!» – шиплю я мимоходом какое-то время спустя по пути в спальню, чтобы начать укладывать Ивана. «Ясное дело!» – отвечает он с дивана таким тоном, который явно должен придать мне уверенности, но который, однако, бесит меня настолько, что мне приходится укусить себя за щеку, чтобы не закричать в голос. «Времени у нас предостаточно, – многозначительно продолжает он. – Девять месяцев – почти вечность. Все будет хорошо», – снова обещает он.

Я заставляю себя кивнуть. Очень хочу, чтобы он оказался прав. Хочу положиться на его слова, но не чувствую убежденности. Я ухожу с Иваном в спальню, мы ложимся на кровать, прижавшись друг к другу, и – наверное, в тысячный раз в нашей совместной истории – начинается процедура укладывания.

Час пик, в метро полным-полно народу. Я стою в толпе, стараясь не задевать никого из пассажиров. Запахи других людей вызывают у меня отвращение, и мне очень хотелось бы дойти пешком от работы до садика, где меня ждет Иван. Но я не успеваю. Я не могу отработать свои часы и еще позволить себе прогулку между тем районом, где я живу, и тем, где я работаю. Вместо этого я стою сейчас в поезде метро и мысленно проклинаю все на свете. Проклинаю город, в котором живу, и людей, в нем живущих. Их запахи, их дыхание, весь общественный транспорт. Я думаю, что надо издать закон, запрещающий есть чеснок за обедом, обязать всех чистить зубы, навсегда запретить такой материал, как полиэстер – и что все до единого диалекты отвратительны. На меня накатывает знакомое чувство дурноты, и я считаю станции. Продержусь ли я до той, где мне выходить? Или придется выскочить, чтобы подышать? Не вырвет ли меня в метро? Я решаю рискнуть. Еще одну станцию я выдержу. Если я буду дышать осторожно и отвернусь от мужика, дышащего чесноком, с уродливым бейджем на груди.

Собственно, никакой дискуссии не было, но мы договорились оставить ребенка. В начале нашего разговора я выразила свои сомнения и опасения – как можно аккуратнее, перемежая слова проявлениями нежности. Осторожно затронула свое чувство неготовности и вины перед Иваном. Возможно, я высказывалась слишком осторожно. Возможно, я ничего толком не объяснила. Как бы то ни было, каждый разговор заканчивался одним и тем же выводом. Мы любим друг друга и хотим жить вместе. Да, момент не самый удачный, но жизнь проходит не по расписанию. Неизвестно, появится ли позже второй такой шанс. Я старая – во всяком случае, с точки зрения фертильности, и нелепо было бы предполагать, что у нас вагон времени в запасе. Для него важно иметь много детей – настолько важно, что он не знает, захочет ли жить со мной, если я прерву беременность, и я думаю – нет, я надеюсь, что смогу прийти к тому, чтобы увидеть: это… хорошо. Все должно получиться хорошо. Новый ребенок уникальным образом свяжет нашу семью. У детей появится общий братик или сестричка. Это сблизит их больше, чем что-либо другое. А у меня в запасе еще семь месяцев, чтобы привыкнуть к этой мысли. Надеюсь, что это произойдет скорее. Может быть, как только меня перестанет тошнить.

На данный момент я уже несколько недель чувствую себя отвратительно. Взрослую еду я вообще не переношу. Мой рацион состоит из бутербродов, сосисок, макарон и сухариков. В те дни, когда за столом подается рыбный суп или мясо в горшочке, я просто ухожу. Дожидаюсь, пока Иван заснет, и съедаю несколько бутербродов перед телевизором. Смотрю бессмысленные программы на коммерческих каналах и рано ложусь спать. У меня редко бывает хорошее настроение, я все время уставшая, на уборку меня не хватает, а поход в магазин за едой кажется проектом, перед которым я несколько часов должна собираться с силами. Помимо этого, мы ссоримся почти каждый день. Похоже, жить со мной не особенно весело.

Однажды утром, когда мы проснулись, оказалось, что лето кончилось и осень вступила в свои права. В другое утро мы сказали друг другу, что, может быть, нам самим и детям будет полезно иногда ночевать врозь. Иван так беспокойно спит, он будит своими ночными кошмарами всю семью. У нас обоих так много дел на работе. Наверное, детям пойдет на пользу немного побыть врозь. Успеть соскучиться друг без друга. Избавиться от ревности и конкуренции за наше время и внимание. Мы говорим о детях, но имеем в виду самих себя. Много есть такого, о чем мы теперь не говорим друг с другом вслух.

На этой неделе мы спим врозь почти каждую ночь. Ему много надо сделать по работе, приходится сидеть допоздна, нагоняя упущенное. Сама же я падаю в постель, едва Иван заснет, так что я не веселая компания. Мы говорим, что будет проще пожить каждому у себя теперь, когда я такая уставшая.

Я не признаюсь в этом, но мне кажется, что это чудесно. Когда мы с Иваном одни, у меня чуть больше сил и ко мне хотя бы временно возвращается контроль над моей жизнью. Мы спокойно едим за ужином сосиски, и никто не указывает на низкое содержание в них питательных веществ. Затем мы играем. Я могу посвятить себя Ивану, играть и смеяться вместе с ним. Укладывание происходит спокойнее, когда под дверью спальни не собирается очередь. Когда Иван ложится, ему разрешается выбрать, где он хочет спать. И чаще всего он засыпает рядом со мной в моей кровати. А это обычно заканчивается тем, что я уже больше не встаю. При свете дисплея моего телефона я лежу в спальне. Шлю эсэмэску ему – мужчине, который скоро станет отцом моего второго ребенка, – сообщая, что уже засыпаю и что мы поговорим завтра, а он шлет мне в ответ краткое пожелание спокойной ночи. Я подозреваю, что он обижен – что я не предлагаю созвониться, чтобы пожелать друг другу спокойной ночи, что я не пишу, как скучаю без него, что мы не разговариваем друг с другом, как прежде, что я ушла в себя – но я ни о чем его не спрашиваю. Меня просто не хватает на очередной долгий ночной разговор. Вместо этого я лежу в кровати и глажу Ивана по спине, пока это не начинает мешать его сну – и тогда он откатывается подальше от меня, забивается в угол кровати, громко вздыхает и спит дальше. И так проходит еще один день.