© Баркова А. Л., 2019

© Оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2019

Суть этой книги можно сформулировать одним словом: вопреки.

Вопреки даже не тому, чему меня учили, а вопреки многим и многим представлениям, которые были для меня незыблемыми, когда четверть века назад я начинала преподавать мифологию. Когда недрогнувшей рукой выводила в программе курса заголовок «Мифологическое мышление». Когда искренне считала эпические гиперболы просто художественным приемом. Когда, преподавая искусство Древнего мира или Востока, говорила, что эти художники «не умели»…

На страницах этой книги я довольно много ругаю наши упорные представления о том, что, чтобы человек нечто знал, его должен другой человек научить. Но то, в чем мне приходилось разочаровываться спустя десять или более лет преподавания, было отнюдь не результатом обучения в вузе. Это были плоды страстной самостоятельной работы, это были знания из бесконечно дорогих и любимых книг, каждая из которых в свое время была для меня окном в мир подлинной науки, а не того уныния, которое царило на большинстве университетских лекций.

Впрочем, первый удар по священному идолу по имени Прогресс был нанесен именно в университетской аудитории, и это был один из тех моментов, которые на всю жизнь остаются в памяти и в мировоззрении. Профессор О. С. Широков, читавший нам курс «Введение в языкознание», обмолвился к слову, что… прогресса в культуре – нет. Мы были в шоке – это был 1988 год, Советский Союз еще казался незыблемым, а литературоведы и прочие фольклористы внушали нам прямо противоположное (пятью годами ранее аналогичное внушали нам в художественной школе на «Истории искусств»). «Нет, – сказал нам Олег Сергеевич, – идея прогресса в культуре нужна затем, чтобы доказать, что соцреализм это лучшее, что сотворило человечество». Что ж, соцреализм мы ненавидели стройными рядами, поэтому мысль профессора нам стала несколько ближе. А он сказал: «Если бы в культуре был прогресс, вы бы сейчас не читали Эсхила». Эсхила я любила куда больше других античных трагиков, поэтому для меня не осталось никаких сомнений в отсутствии прогресса в культуре.

Второй удар – уже по другому, еще более священному идолу, по идолу Авторитет, – был нанесен спустя неполные пять лет, когда я работала над дипломом. К тому времени между мной и кафедрой русского фольклора уже полыхала огненная пропасть – кафедра занималась собирательством (в основном частушек), я – типологическим и мифологическим анализом былин на фоне мирового эпоса[1], поэтому меня приютили на кафедре общего языкознания. И вот, когда я принесла научному руководителю черновик диплома, он меня сурово отчитал за одну цитату из Лосева, где Алексей Федорович связывает грамматический строй и тип мышления. «Но это же Лосев…» – попыталась возразить я. И получила ответ, что ошибка классика, процитированная мной, становится моей ошибкой – и, соответственно, расплачиваться за нее придется уже мне[2].

Прочих священных идолов я рушила уже самостоятельно, спустя годы и десятилетия. И внезапно обнаружила, что такой вандал, как я, – давно никакой не филолог, потому что филолог работает с вершинами культуры (прогресса нет, но гении-то есть!), а меня интересует то, что творится в сознании у многих или даже большинства, и неважно, принимает ли это вид совершенных художественных форм или убого по исполнению. А это другая наука, это – культурология.

Культуролог, говоря образно, это такой крокодил, который может съесть всё – живое ли, мертвое ли, – главное, чтобы плавало рядом с пастью. Для культуролога нет деления на совершенное и второсортное. Для него есть востребованное, распространенное и, наоборот… да нет никакого «наоборот», оно далеко от крокодильей пасти плавает и поэтому неинтересно!

Говоря без метафор, для культуролога нет деления на «правильное» и «неправильное». Подросток хочет покончить с собой? – не надо говорить, что он жертва неправильного воспитания в школе или в семье; все подростки во все времена хотят (хоть на минуточку!) покончить с собой, и надо анализировать причины этого. Египтяне за три тысячи лет не научились реалистично рисовать человеческую фигуру? – ой, я не в пятом классе, не рассказывайте мне про их «неумение», за три тысячи лет научиться можно, а если не научились – то опять-таки надо вскрывать причины этого. Космонавты перед вылетом устраивают такое, что в приличном обществе не упомянуть, а только в лекции процитировать, – и снова надо не презирать суеверия, а (сейчас скажу ужасную вещь!) разбираться с тем, в чем польза этих самых суеверий в условиях космической эры.

Да, польза! Любое явление культуры, если оно массовое, – полезно обществу. Иначе оно массовым не будет. На бумаге это утверждение банально, но как только вам предложат его применить хоть к романам Донцовой, хоть к подростковому мазохизму, то мнение о полезности поубавится. Но то, что не полезно обществу, – вымирает, как вымер обряд инициации с переходом к земледелию или военный парад на 1 Мая (да, был такой). Аналогично, если художники некоей культуры действительно не умели рисовать или, скажем, высекать человеческую фигуру из камня, то конкретные люди – учились, а культура – развивалась (что мы видим в Европе от Средневековья до Возрождения; хотя Давид не прекраснее Уты, он просто другой), но если три тысячи лет пролетают для искусства как один день, то это явно было нужно обществу именно в таком виде.

И здесь – главное «вопреки» этих трех лекций. Потому что их предмет в большей или меньшей степени – антиценности общества. То, что комфортнее считать неправильным или просто стараться не замечать. Но я предлагаю открыть глаза и рассмотреть правду, даже если она не нравится.

Первый и самый главный вопрос: почему? Почему мы с вами здесь сейчас собрались и собрались именно по теме мифологии? Ведь других интересных тем много, и рассказывать я могу не менее увлекательно на любую из них. И ответ на этот вопрос более чем серьезный, потому что наша с вами культура, подразумевая под «нашей культурой» не конкретно русскую, а культуру стран европейского типа (к которым относится и Америка), так вот – наша культура с конца XIX века начала резкое движение в сторону того, что называется термином «вторичная мифологизация».

Итак, вторичная мифологизация. Что это такое и откуда взялось? Европейская культура прошла через эпоху Просвещения, которая предполагала, что сознание человека – tabula rasa, чистая доска, на которой опыт пишет свои письмена. Соответственно, человек полностью зависит от тех условий, в которых он воспитывался. Воспитываете его правильно – получите благородного человека, воспитываете его неправильно – получите мерзавца. Логика предельно простая, логика предельно четкая. XIX век очень четко идет под знаком развития атеизма, не говоря уж об утрате связи с природой. Между тем связь с природой, как я многократно говорила на лекциях, – это то, что дает нам с вами опору на эмоции и на обращение к нашему подсознанию. Город разрывает связь с подсознанием очень серьезно. Опять же, в рамках этой лекции я всегда задаю вопрос, весьма незамысловатый: как древний человек определял, какая травка полезная, какая травка вредная? Как он это делал? Мы с вами люди цивилизованные, у нас с вами за плечами сорок тысяч лет развития общества. Итак, тут у нас есть ответы: опытным путем или же интуитивно. А как животные это делают? Вот смотрите, когда мы с вами читаем сказку Феликса Зальтена «Бемби», нашего Бемби ранит нехороший охотник. И говорится, что Бемби выбирает такие травы, которые он никогда в нормальной жизни своей не ел, горькие, неприятные, но сейчас он искал именно их, потому что ему надо унять кровь, залечить рану и так далее. Понятно, что Бемби действует за счет инстинкта, он олень, ему разум приписан только в рамках сказки. Когда мы это пытаемся спроецировать на древнего человека, у нас уже срабатывает то, что мы с вами прошли через эпоху Просвещения, то, что мы твердо выучили: чтобы человек что-то знал – его надо этому научить. Это фигня, дорогие мои, это полная фигня. Вдумайтесь, сколько в вашей жизни, вот там, где вы достигли успеха, – того, чему вас учили? Мой жизненный опыт говорит, что я успеха достигла только в том, чему меня никто не учил. Там, где меня учили, там я действую более-менее по шаблонам и, следовательно, не достигну успеха. Там, где я что-то делала сама, там успех есть. Поэтому я вам скажу, что эпоха Просвещения кончилась в XVIII веке, и хватит, хватит в ней уже жить!

II древний человек действовал интуитивно, выясняя, какая травка полезная, какая наоборот. II мы, к счастью, не очень далеко ушли от него (а кто мне не верит, тот пусть вспомнит, сколько времени его именно учили пользоваться компьютером-смартфоном, сколько он сидел над справочниками, учебниками… или всё-таки сразу жал на кнопочки, потому что – интуитивно понятный интерфейс, а?).

Конечно, чему-то нас учат. II я вас сейчас учу, да. Но вы должны понимать, что объем логической информации, которая нам в жизни необходима, и объем того, что мы получаем не через логику, – это зримая и подводная части айсберга.

О наших недрах подсознания. Вы можете верить в вещие сны, вы можете не верить в вещие сны – это ваше личное дело. Но хорошо известно, что если человеку перед важным ответственным делом снится сон, что он поднимается по широкой белой лестнице, то на следующий день он в этом самом деле достигнет успеха с очень-очень высокой вероятностью. Если же, соответственно, ему снится сон, что он спускается по лестнице, особенно по какой-нибудь несимпатичной, то это, скорее всего, говорит о том, что на следующий день у него в этом деле будут неудачи. Давайте мы с вами встанем на атеистическую позицию и не будем верить в вещие сны. Но интуиция, она же подсознание, – это факт объективный. Что такое сон про лестницу в рамках подсознания? Это мобилизация внутренних сил организма, то есть человек морально готовится к совершению некоего действия, он собран и нацелен на успех. Про белую лестницу я даже однажды слышала в каких-то новостях, когда наша спортсменка стала чемпионкой мира: она обмолвилась, что в ночь перед соревнованием она этот сон видела, по широкой белой лестнице поднималась и, соответственно, на следующий день стала чемпионкой. Всё нормально, всё правильно. Это мобилизация внутренних сил, которая потом будет воплощена, никакой мистики в этом нет. Точно так же и спуск. Что это такое? Это человек сознанием, разумом хочет убедить себя, что у него всё хорошо, всё в порядке, а подсознание говорит: «нет, дорогой, ты взялся за безнадежное дело, ты не достигнешь успеха, фиг тебе».

Город, как я уже многократно говорила, наш с вами доступ к подсознанию блокирует. Соответственно, вторичная мифологизация возникает как (внимание!) процесс не только культурный и не только социальный, а возникает она как процесс психологический. Мы, в силу того, что мы горожане, лишены возможности пользоваться мощью нашего подсознания, и мы пытаемся к этому вернуться. Поэтому, заметьте, если мы с вами начнем рассматривать культуру с того же самого конца XVIII века, с нелюбимой мной эпохи Просвещения, то у нас там будет и Руссо, который практически первым в европейской культуре очень мощно заговорил о необходимости возврата в природу. Потому что это не культурное явление, а это внутренняя потребность человека. XIX век дал нам романтизм с культом природы. XX век – это массовое возвращение горожан в природу, это культура 60-х годов: туристы, барды. 90-е годы нам дали ролевиков, которые не мыслятся без бегания по лесам. Но само обращение к мифологии в любом ее проявлении дает нам еще больший ключ, опять же, к нашему подсознанию. Вот это вот самый главный, самый важный аспект и современного интереса к мифологии, и вторичной мифологизации в целом. И он в абсолютном большинстве случаев теряется, его теряют из виду, то есть забывают о главной цели вообще всех рассуждений о любой мифологии любого народа. Потому что, да, конечно, знать греческую, римскую, египетскую мифологию культурному человеку полезно. Знать мифологию индейцев или, нежно мною любимый, эпос Северного Кавказа культурному человеку любопытно. Познавательный аспект этого курса вполне понятен. Но главное, что вас сюда приводит, это аспект не познавательный, не интеллектуальный, это именно аспект, связанный не с логическим (вот как Бемби ел те самые травки), а интуитивным доступом к тому, что есть в подсознании каждого из нас.

Следующий момент. Из года в год, читая вводную лекцию, я, логично, пользовалась термином «мифологическое мышление». Почему я пользовалась этим термином? Потому что хвост того самого образования, которое я уже ругала. Меня же мифологии практически не учили, а в основном всё, естественно, сама по книжкам. В этих самых книжках был написан термин «мифологическое мышление». Я была хорошей студенткой, я считала, что умные книжки пишут умные люди и надо за ними повторять. Это отнюдь не бесспорное утверждение. Но там был написан термин «мифологическое мышление». Кто этот термин писал? Люди, выросшие, опять же, в культуре позитивизма. Люди, которые более или менее пользуются термином «дикарь» применительно к представителю традиционной культуры.

Так вот – об умных людях и дикарях. Пример, который я с недавних пор активно использую. Этот пример я вычитала у Елизаветы Дворецкой, она пишет славянское фэнтези. Я ее очень глубоко уважаю и всячески рекомендую заинтересованным лицам ее скандинавский цикл романов, он совершенно прекрасен. Я считаю это вообще одной из вершин русского фэнтези. Славянский цикл местами прекрасен, местами… ну, неровен. Но мы сейчас не о достоинствах Дворецкой, а о ее ляпе, извините. Естественно, что все мы воспитаны примерно на одних и тех же книжках по славянской культуре. И вот в одной из этих замечательных книжек говорится примерно следующее: есть такой русский обычай (правда, он есть), когда рождается ребенок в крестьянской семье, мальчик, то его надо немедленно завернуть в отцову рубаху, чтобы его пол не переменился, чтобы он не оказался девочкой, – а лучше, для надежности, завернуть еще и в отцовы штаны. У Дворецкой в одном из романов, узнав о том, что у него родился сын, герой с себя рубаху стягивает, несмотря на заранее приготовленную, – надо срочно сына заворачивать. Дворецкая делает примечание, что в это странно поверить, но, действительно, такое поверье было, и, действительно, русские крестьяне боялись, что пол новорожденного ребенка может перемениться. Что думают все нормальные люди? Они думают: какой идиот. Они, в общем, думают правильно, только идиотом является не крестьянин. Почему? Потому что каждый человек видит мир в своих категориях. Человек эпохи позитивизма привык опираться на логику.

Оставим пока нашего счастливого отца с новорожденным сыном, мы к ним вернемся позже.

Как вы знаете, я в очных лекциях регулярно качаю трость. Там, где набалдашник, – это у нас сознание. Противоположный конец – интуиция. Один конец поднимается, другой опускается. У традиционного человека острый конец наверху, он живет интуицией больше, чем логикой. То, что у зверюшек называется некультурным словом «инстинкт». Культура развивается – конец с головой поднимается. У нас с вами, у интеллектуального человека, эти весы угрожали вообще чуть не перевернуться. У нас доминирует разум, подсознание у нас загнано бог весть куда. А вот в ситуации стресса… Что есть стресс? Стресс – это очень интересная штука, когда сознание наше улетает куда-то вниз, а эмоции начинают резко доминировать.

Так вот, о стрессе и о мифологии. Если вам надо собрать любые современные поверья – скажите мне, к кому вы пойдете? У кого вы будете искать поверья? А? Мне понравился ответ, что скорее к студентам, чем к бабушкам. Мне почему-то никто не назвал актеров, а между тем наверняка знаете и без меня, что если вы уронили на репетиции текст пьесы, то сначала надо на него сесть, только потом поднимать, иначе пьеса провалится. Дальше. Почему-то вы не назвали туристов-альпинистов, а между тем наверняка многие знают: у тех, кто ходит в лес, первый хлеб, первый алкоголь, первое мясо – в костер. Ну и истории про черных-белых альпинистов-спелеологов… наверняка вы что-то слышали. Летчики? да, совершенно верно. У летчиков полет не бывает «последний», полет бывает «крайний».

Мы с вами получаем следующую картину: чем больше профессия человека связана с риском, тем больше в ней будет современной мифологии. Давайте я вас повеселю тем, что космонавты, как дальнобойщики, должны перед стартом помочиться, но дальнобойщик мочится на колесо своей машины, у него всё логично, космонавту сложнее. Космонавт с этой целью использует колесо автобуса, на котором его привезли на стартовую площадку. Более того, поскольку у них скафандры герметичные, то после совершения этого ритуала надо заново всё герметизировать. Тем не менее на это идут, потому что вы понимаете, что дело, мягко говоря, волнующее. И смертельный риск уж у кого, а у космонавтов есть. Более того, его очень забавно исполняют женщины, поскольку женщины приносят с собой в баночке и выливают на колесо. Оставили в покое космонавтов, перешли к простым студентам. Как вы понимаете, у студента все суеверия будут в сессию вылезать как грибы после дождя, а в обычное время он такой атеист-атеист или, наоборот, верующий, что для нас одно и то же, то есть он чужд суеверий. Так вот, как только человек входит в ситуацию стрессовую, сразу же его мышление начинает резко мифологизироваться. Если он постоянно в ней находится, то поверья носят постоянный характер. Если он временно в этом находится, значит, поверья, всевозможные приметы будут носить временный характер. В этом разница как между студентом и летчиком. Как вы прекрасно понимаете, вне ситуации стресса оно всё выглядит достаточно юмористично. Мы же с вами взрослые люди, мы живем в XXI веке, ну что такое: мочиться на колесо автобуса – это же и неприлично, и глупо, и вообще, тут, понимаешь ли, суперсовременная техника, компьютеры, а они – на колесо автобуса!.. Еде тут мышление?! Я хочу вам сказать, что во всех этих поверьях, которые мы с вами разбираем, и в ста миллионах тех, которых мы не коснулись, нету ни капли мышления, логики; это всё не то что алогично, оно – антилогично.

И если мы зададимся вопросом, что это такое, то мы ответим, что все это – зашкаливающая буря эмоций. И вы понимаете, что космонавты, выполняющие свой ритуал, это люди, которые пропили, как вы понимаете, очень серьезное психологическое и прочее профессиональное тестирование, это люди, у которых с логикой все явно в порядке, им там в космосе сложнейшие эксперименты несколько месяцев выполнять, у них с логикой нет проблем. Но в ситуации стрессовой мы имеем эффект перевода стрелки: перевели стрелочку – и наш с вами поезд чух-чух-чух вместо пути «логика» по пути «эмоции». Теперь вернулись к примеру, от которого ушли в сторону, к примеру с мужиком и новорожденным сыном. Я напомню, что в традиционном обществе роды с наибольшей вероятностью завершались смертью, сразу или не сразу, одного или двоих, но выживал в среднем один ребенок из пяти. Это современные, кхм, умницы говорят: «А как же раньше в бане рожали – и ничего?» А так и рожали, что и ничего. И ни матери, и ни ребенка. Две могилки на кладбище. Поэтому стресс для нашего мужика начинается не с момента «сын», а с момента «живое», а уж потом «сын!» Сын, как вы понимаете, отцу в условиях выживания в традиционном обществе абсолютно необходим, это то, без чего он сам не выживет в более преклонные годы. И поэтому наш с вами мужик находится в данный момент в состоянии бешеного стресса. Нам с вами стресс такой силы, наверное, как-то и перенести сложновато будет. У нас с вами нервы-то слабенькие, у них нервы покрепче будут. Они вечно в стрессе живут, пострашнее, чем у нас, потому что их жизнь ежедневно под угрозой. И поэтому, когда вы посмотрите на его действия не с точки зрения, чего он там «считал»; считал тот дурак-ученый (хотя он и ученый, но дурак, потому что он позитивист, который приписал традиционному человеку логический акт, дескать, если ребенка не завернуть, то пол переменится), а с точки зрения бешеных эмоций: он ни о чем вообще сейчас не думает, он захлебывается в эмоциях «ура-ура, сын» и надо его завернуть в рубаху, «оно мое!», прижать к себе. Да, но вы же мне скажете, что, если бы один человек так поступил, это было понятно и логично, но речь идет в данном случае об обычае, который из раза в раз воспроизводился у русских крестьян, то есть он был совершенно стандартным, он был общий, то есть какая-то опора на логику тут есть, это верно.

И вот здесь мы подходим к следующему очень любопытному аспекту. К тому, что мир традиционного человека – это выстроенная система эмоций. Приходит весна, детишки бегут закликать весну. Что будет, если они не будут ее закликать? Придет она или не придет? Не верьте книжке, в которой написан этот идиотский вопрос. Фактографии, изложенной в это книге, верить можно, а вот, что традиционный человек ставил такой вопрос, – не верьте. Просто идет зашкаливающее буйство эмоций, но выражаются эти эмоции не индивидуально, выражаются они коллективно. Невеста после просватания и до свадьбы обязана плакать, причитать, оплакивать свою будущую женскую долю, не важно любит она жениха, не любит она жениха, это ее личное дело. Изволь плакать, изволь причитать. Причем «причитать» означает петь свадебные причитания, текст которых известен. Если она плохо умеет петь, то в богатой семье наймут специальную девушку-вопленицу, которая будет за невесту петь эти самые причитания, а она будет сидеть, дошивать свое приданое, охать и делать вид, что это она причитает. Или, например, обряды, которые показаны в фильмах типа «Шокирующая Азия». Когда во время ритуала в честь некой богини, весьма жуткой (кстати, имеющей черты Богини-Матери), юноши наносят себе ритуальными кинжалами раны. Причем в этот момент они не чувствуют боли. То, что это некий ритуал, говорит все-таки об определенном элементе сознательности. Что это такое во всех случаях? Это вот что.

Традиционное общество единицей выживания считает не человека. Мы с вами в условиях мегаполиса можем прожить в полном одиночестве, работая через интернет и покупая через интернет-магазины, то есть физически жить в одиночестве мы можем. Для нас идет абсолютизация нашей замечательной личности, мы считаем себя, логично, центром мира. Мы считаем, что нам более-менее не нужны окружающие. В традиционном обществе единица выживания – это коллектив, поэтому интересы отдельной личности коллектив просто не рассматривает. Массе невест свойственно плакать, нервничать перед свадьбой, откуда возникает ритуал свадебных причитаний. Массе народа свойственно радоваться приходу весны, откуда возникают ритуалы от закличек весны до масленицы. Массе народа свойственно горевать на похоронах, и, даже если лично вы терпеть не могли умершую бабушку, всё равно ритуал есть ритуал, вы обязаны соблюдать траур и так далее. Я сейчас веду вас вот к чему. Я веду вас к тому, что традиционное общество – это не просто общество, живущее эмоциями, отличается оно от нас даже не этим, не положением наших замечательных весов. Отличается оно от нас тем, что традиционное общество – это выстроенная система эмоций, а переживание этих эмоций является для каждого члена общества обязательным: все веселимся сегодня, все плачем завтра в зависимости от того, когда какое событие. И об этом, например, мы будем говорить, когда дойдем до проблем подростка и обряда инициации, потому что вот те самые раны, которые я упомянула, это есть психологически вполне нормальная реакция подростка, он хочет пройти через некую боль. Если современное общество на эмоциональные потребности закрывает глаза, то традиционное общество будет именно в масштабе своей культуры выстраивать и семейный календарь эмоций, и годовой календарь эмоций. Каждый человек знает прекрасно, как он может выражать эмоции в той или иной ситуации, он этому обучен. Вы хотели обучение, вот вам обучение. Путем подражания. Ежели у нас старший сын видел, как папа содрал с себя рубаху, чтобы в нее завернуть младшего братика, то нету сомнений, что, когда мальчик вырастет, он поступит так же. Пример у него перед глазами, специально обучать не нужно, у человека все идет на уровне подражания. Все побежали, и я побежал.

Я скорее вас хочу подвести к советской культуре. Я советскую культуру очень люблю, в смысле – как шашлык любят. Вот я ее также люблю, потому что благодаря провозглашенному атеизму полезла такая глубинная мифология, как сорняки на заброшенном огороде, что просто залюбуешься, просто чудо, просто праздник. Почему было отменено празднование 7 ноября? Говорю как очевидец. Когда я была маленькой, я прекрасно помню, как я рисовала маме открытки с поздравлением с 7 ноября, какой для меня это был огромный светлый праздник и как я с огромным восторгом смотрела по телевизору всяческие фильмы про революцию. Это был действительно настоящий, огромный праздник и огромная вера в светлое будущее. Это были 70-е. Начало 80-х годов – там все шло уже на убыль. К концу 80-х количество людей, для которых 7 ноября оставалось праздником, шло настолько под откос, что слов нет. Когда подъема эмоций у абсолютного большинства этот праздник уже не вызывал – всё, он сдох. Соответственно, в связи с этим я и использую огромное количество образов, огромное количество примеров, связанных с советской культурой. Как я понимаю, аналогично можно наверняка рассматривать культуру фашистской Германии, она в этом смысле ничуть не хуже, но фашисты плохие, поэтому мы их рассматривать не будем. Советская культура атеистична в плане религии, но очень мифологична именно потому, что мифология, как я уже сказала, это система эмоций. Системой выстроенных эмоций советская культура вовсю была. Когда она перестала быть системой выстроенных эмоций – кончился Советский Союз.

Всё это было большое-пребольшое объяснение того, что термина «мифологическое мышление» не существует. Вернее сказать, термин существует, куда от него деваться, даже я иногда его в силу инерции воспроизвожу. Реалии такой не существует. Существует мифологическое мировосприятие, оно же эмоциональное мировосприятие.

Теперь мы переходим от общего к более частному. Вот, пожалуйста, я сейчас выдала вам фразу, которая есть прекрасный пример мифологизации этого самого мировосприятия. Я сказала, что точно такая же система коллективных переживаний, как в Советском Союзе, была и в фашистской Германии, но мы фашистов рассматривать не будем, потому что они плохие. В этом нет ни капли логики. В этом есть сто процентов вот того самого эмоционального переживания мира. То есть я сказала, что с логической точки зрения советская система и фашистская система символов равноценны, но выбор я свой строю не на логике, а на отношении. Советская, хоть и хорошо, что кончилась, но все-таки она «свое», а фашисты, хоть и были чрезвычайно антуражными (если вы интересовались культурой фашистской Германии, то знаете, что она была божественно красива), но – они плохие.

Мы с вами входим в первую и главную оппозицию, это оппозиция «свое – чужое». В ситуации, когда мы оцениваем положительное не на основе его объективных качеств, а на основе принадлежности к «своему», и отрицательное мы оцениваем не на основе объективных качеств, а на основе принадлежности к «чужому», мы говорим, что логика у нас отправилась на заслуженный отдых, а у нас работает мифология. То есть это главнейший маркер мифологического, оно же эмоциональное, мировосприятия. Приводим примеры. Вы знаете мой антуражный пример с австралийскими аборигенами, для которых соседнее племя – все сплошь колдуны, заколдуют и убьют (а для того племени – соответственно, наоборот). Это вам пример для общества, которое находится на самой низшей культурной стадии, они собиратели, они даже к охоте не перешли, то есть они наиболее архаичные. Как вы понимаете, от «железного занавеса» Советского Союза ничем не отличается, абсолютно.

Теперь следующий момент. Всё, что принадлежит к миру чужого, оказывается потенциально вредоносным, и оно, логично, оказывается эмоционально окрашенным. Причем эмоционально окрашено оно настолько, что это напрочь затмевает объективные физические качества. Просто: они не важны.

Привожу простейший пример из советской культуры. Представьте себе середину 80-х годов, когда уже из гнусных Штатов проникает всякая разная тлетворная зараза. В школе на какой-нибудь «Голубой огонек» некая комсомолочка пришла в настоящих американских джинсах. Вы себе хорошо представляете масштаб проблемы? Что с ней потом будет? Какие чувства она вызовет и у кого? Она вызовет массу чувств. Зависть, да. Гнев и ярость, совершенно правильно. И при этом будет бешеное количество эмоций: «хочу такие!» И заметьте, ну что такое американские джинсы, это ж рабочая одежда, это прочные, крепкие штаны. Но чувства-то не будут иметь никакого отношения к рабочей одежде! они будут полыхать к джинсам как к предмету роскоши! Скажите мне, чем в этом случае джинсы отличаются от платья с декольте или норковой шубы?! Правильно, как в анекдоте: «Ничем, дяденька!» Вечернее платье или норковая шуба меньше эмоций вызовет. Вот, прекрасно: мне подсказывают фразу «выбилась из коллектива». Знаете, у меня джинсов в жизни было немного, а американских не было вовсе, но вы себе не представляете, какие у меня были страшные в школе проблемы из-за того, что я, как меня всегда обвиняли, противопоставляю себя коллективу. Я, честное слово, не противопоставляла, но меня на каждом собрании пробирали с формулировкой: «Баркова противопоставляет себя коллективу». Ой, как вспомнишь, так вздрогнешь. Жуткое дело было.

Здесь нам пригодится умное слово «семиотика». Что есть семиотика? Семиотика есть наука о знаках. Эти самые джинсы – очень четко знак для советской культуры, знак привлекательного или, наоборот, ненавистного Запада. Как только вещь семиотически окрашена, символически окрашена, мифологически окрашена (в данном случае это полные синонимы), эмоционально окрашена, то, как я уже сказала, объективные ее качества вообще не играют никакой роли. Совершенно. Она превращается в некий знак. Когда вы видите в киоске пластикового Деда Мороза или Санта Клауса, объективные качества этого пластика (ведь это же кусок пластика!) не имеют значения, вы начинаете рассуждать на тему «Дед Мороз хорошо, Санта Клаус плохо» или просто радоваться Новому году.

Итак, мы сейчас с вами, разбирая позицию «свой/чужой» вписались с этими джинсами вот во что. С одной стороны, джинсы окрашены резко положительно, раз они вызывают зависть, ну конечно, многие хотели в Советском Союзе такое иметь. С другой стороны, как вражеский объект, они табуированы, резко отрицательно окрашены.

Итак, это оппозиция «свое/чужое», которая является, как я уже сказала, главнейшей.

Дальше, следующий важнейший момент – это понятие законов. Мир «своего» воспринимается как мир правильный, в котором существуют законы. Мир чужого воспринимается как беззаконие. То есть наш мир – мир порядка, а вражеский мир – это мир хаоса. Важнейший момент: если мир своего мыслится находящимся в центре, то отсюда логично, что центр мира своего – это максимальное воплощение порядка, максимальное воплощение законов.

А теперь смотрите. Итак, я вроде бы сказала такие простые и очевидные вещи, что мир своего находится в центре, мир своего есть законы, сердце мира своего – это квинтэссенция закона. А теперь, посылая логику на заслуженный отдых, я задаю дурацкий вопрос. В каких частях мира своего сила блага, она же сила порядка, сила закона, сконцентрирована максимально и почему? Я вам, характеризуя Советский Союз, употребила термин «железный занавес». Термин «тождество противоположностей в мифологическом мышлении» встречали, я думаю. Вот сейчас вы с этим тождеством противоположностей столкнулись лично. То есть если мы с вами начинаем характеризовать советскую эпоху, то мы сразу вспоминаем какую-нибудь Спасскую башню, это ж чем вам не ось мира! И с другой стороны, термин «железный занавес» нам сразу дает образ границы – границы, которая, логично, не пропускает вражеские силы в наше прекрасное советское общество. С точки зрения любой нормальной геометрии центр круга и его окружность – это вещи противоположные, но, как вам уже было сказано, логика ушла на заслуженный отдых. С точки зрения мифологии, с точки зрения эмоций центр и граница одинаково эмоционально окрашены, и поэтому они оказывается символически, семиотически тождественны. Иногда частично тождественны, иногда полностью тождественны. А вот конкретика, это уже по конкретным мифам, потому что сейчас мы это все рассматриваем в общем виде.

Если вы устали от Советского Союза, то я напомню вам мой другой хрестоматийный пример. Геракл, Атлант с Прометеем и яблоки Гесперид. Атлант как мировая ось, но стоит не в центре мира, а на его западном краю. Прометей – брат Атланта, прикован на самом восточном краю мира. Вот тождество оси и ограды, тождество единичного (ось-то одна!) и множественного. Для бешеной собаки семь верст не крюк, поэтому Геракл у нас подходит к вопросу радикально. Ему нужно за яблоками Гесперид к Атланту, он идет сначала к Прометею. Он сюжетно связывает эти образы. Итак, в умных книгах сказано, что мировая ось должна быть в центре, мировая гора должна быть в центре. Когда вы начинаете читать конкретные мифы, вы думаете, что за фигня и чему меня учили, – потому что там всё не так! И когда я начинаю читать конкретные мифы, я думаю ту же самую невозвышенную фразу, потому что я читаю про то, что герой идет за грань всех человеческих обитаемых земель, он явно идет на дальнюю периферию мира и там видит… мировую гору. И логика моя говорит: «чё?» А то, что логике здесь делать нечего, мировая ось и мировая граница одинаково эмоционально окрашены, они обе воплощение одного и того же символа максимальной защиты мира «своего» от враждебного. И поэтому мировая гора должна находиться в центре мира, но – мало ли кто кому чего должен. А в конкретных мифологических текстах она регулярно удирает на границу.

Как вы понимаете, земля у нас плоская в мифологии. Вокруг у нас внешний хаос, накрыта земля у нас небесным сводом и, соответственно, в центре стоит некая мировая ось, всё прекрасно. Я сразу отмечу то, что нам понадобится для дальнейших лекций, что представление о небесном, земном и подземном мире (внимание!) есть далеко не у всех народов. Представление о трех мирах есть у большого числа, но не всегда нижний мир – это преисподняя. Итак, вот наш с вами мифологический мир: плоская земля, мировая ось стоит в середочке, покрыта небом. Наша с вами мировая ось может иметь следующие конкретные формы, вы их знаете, но я напомню. Итак, мировая гора. Как вы понимаете, боги живут на ее вершине и тем самым они одновременно принадлежат и к миру «своего», потому что мировая ось – это основа основ мира своего, и к миру «чужого», потому что вершина – на стыке. Заметьте, боги, например, такие малоприятные персонажи, как греческие боги, это вполне представители мира «чужого»: жестокие, злокозненные и прочее. Однако же они и к миру «своему» принадлежат, прочие еще хуже. Это нормально для любых языческих богов; представление о том, что бог – благ, появится только в христианстве.

Дальше у нас есть вариант – мировое древо. Мировое древо это такой замечательный объект, который нам совершенно точно задает преисподнюю, потому что корни его уходят в нижний мир. Мировое древо нам как раз задает членение на мир небесный, мир земной и мир подземный. В случае с мировым древом нам будет критична точка у его корней. Кто у нас и сам знает скандинавскую мифологию, тот знает, что там находится источник мудрости. Причем источник мудрости не в каком бы то ни было переносном смысле, а в самом прямом. Когда я стала серьезно заниматься мифологией, в частности скандинавами, вот тут-то мне стало очень весело, вот тут-то мне и вспомнилась фраза, которая в мое советское детство висела во всех библиотеках. Цитата из Горького, отличающаяся повышенной оригинальностью: «Любите книгу – источник знаний». Уж я не знаю, говорил ли это Максим Горький или как, но во всех библиотеках это висело. Почему я всегда беру этот пример? В нашем с вами мышлении возможна абстракция. Для нас книга «источник знаний» в переносном смысле слова. Для архаического мышления все будет предельно конкретно. Что такое мудрость, если у нас есть источник знаний? Это жидкость, это влага. Таким образом, мудрость пьют и благодаря этому знания некие появляются, чудесные, сверхъестественные.

О третьем аспекте мировой оси я скажу достаточно кратко. По мировой горе и по мировому древу написано более, чем много. Вы это найдете у самых разных авторов, пишущих по мифологии, это все без проблем совершенно. А вот третий, причем самый распространенный тип воплощения мировой оси в литературе вообще не отображен. Это мировой исполин. Но прежде, чем отвечать на вопрос: «Почему этот образ не отображен в нашей науке?», мы с вами должны коснуться следующего, очень важного аспекта. Мы с вами привыкли понимать слово «миф» в древнегреческом значении, где слово «миф» – это сказание, но когда мифологическая наука стала развиваться, то слово «миф» изменило и расширило свое значение. Как вы понимаете, когда мы видим какое-нибудь сорокатысячелетней давности изображение толстой обнаженной женщины, сидящей, положивши руки на головы двух хищных животных, – это, безусловно, миф о Богине-Матери, которая связана с хищными зверьми, в частности. Но сказания у нас здесь нет. Или же, когда мы сегодня говорили о праздновании 7 ноября в Советском Союзе, то это, безусловно, тоже миф. Это миф о, в первую очередь, светлом будущем, светлом завтра, коммунистическом, за которое боролись наши деды, и так далее. Но воплощался этот миф через парад, салют, просмотр фильмов о революции. То есть через действия, через ритуал. Словом, я сейчас вас подвожу к тому, что миф – это не сказание, это не текст, это представление. И это представление может быть выражено любым или несколькими из трех способов: повествовательно, то есть миф в прямом смысле слова как текст, изобразительно и ритуально.

Так вот, возвращаясь к исполину. В каких мифах повествования фигурирует мировой исполин, кроме Атланта? Здесь проблема. Я вам назову еще парочку, а вы мне – ни одного. Но штука в том, что мировой исполин бешено, широко представлен в изобразительных мифах, мифах изображения.

И тут я прекращу дозволенные речи, потому что по исполину нас ждет отдельная лекция. И это прекрасно, давно пора!

Совсем уже телеграфным стилем последний момент, который я не могу не озвучить. Когда я была хорошей девочкой-студенточкой, писала свой замечательный диплом. Диплом был, действительно, замечательный, потому что в 1993 году, когда я начала читать лекции по мифологии, у меня на основе диплома читалось пять лекций. Сейчас, когда я в последние годы в УНИКе читала свой курс, у меня на основе диплома читалось три с половиной лекции. Действительно, был замечательный диплом, было такое дело. Но и коррективы в него, знаете ли, за двадцать с лишним лет надо бы внести. Так вот, когда я была хорошей девочкой-студенточкой и начинала преподавать по первым годам, у меня был прекрасный раздел, запомните и запишите: «Эволюция мифологического мышления». После того, что я сказала сегодня, у вас уже нет желания записывать заголовок, потому что вы уже знаете, что мифологического мышления нет. Но, как уже сказала, была хорошей вчерашней студенточкой и я цитировала великого классика нашей науки, человека, действительно, в высшей степени выдающегося, но человека, который иногда писал нечто более советское, чем научное, отчасти под давлением, а отчасти потому, что мыслил категориями тогдашней науки, – это Алексей Федорович Лосев. Так вот, я его цитировала. Цитировала, что мир архаического человека – это какое-то бушующее море чудес, в котором нельзя найти никаких ориентиров или хотя бы твердых контуров, в котором все построено на неизвестно каком превращении неизвестно каких вещей. Цитата, согласитесь, божественно красивая, поэтому я ее запомнила наизусть. Я ее из года в год читала с листа, а потом уже читала без листа, а потом я начала задумываться и перестала ее читать, потому что я поняла, что Лосев делает очень грубую ошибку. А потом я снова стала цитировать, но уже с разбором ошибки Алексея Федоровича. В чем штука? Итак, некое бунтующее море чудес, в котором нельзя найти никаких ориентиров или хотя бы твердых контуров, в котором все построено на неизвестно каком превращении неизвестно каких вещей. Мы с вами только что, как танк в болото, вписались в тождество мировой оси и мировой ограды. Это вещи абсолютно разные. Но, как квинтэссенция мира своего, они в конкретных текстах оказываются тождественны: герой идет к краю мира и видит там мировую ось. Почему оказывается возможно это превращение центра в границу? Почему они оказываются отождествлены? И то и другое семантически и символически являются квинтэссенцией порядка. Понимаете, где ошибка Лосева. Со стороны – чушь собачья! как так: есть центр круга, есть окружность, и говорить, что это одно и то же, – фигня полная. То, что я некультурно называю «фигня полная», это ровно то самое, что Лосев называет, как интеллигентный человек, «неизвестно какое превращение неизвестно каких вещей», оно же «бушующее море чудес». Если постороннему человеку сказать, что мировая ось и мировая ограда – это одно и то же, у него это вызовет резкое отрицание, выражаясь деликатно. Это человек, который находится вне системы. Мы с вами сейчас благодаря этой лекции заглянули внутрь системы. И в какой ситуации гора может играть ту же роль, что и река, мы с вами уже поняли. Для нас это превращение не «неизвестно какое».

Берем другой пример. Тоже советский. Мы рисуем эмблему газеты «Да здравствует советская пионерия» и выбираем кучу вариантов этой эмблемы. Пионер под салютом, пионерка под салютом, пионерский значок, пионерский галстук, костер, горн-барабан… Старшее поколение подскажет, что использовать, например, красный флаг как таковой или красную звезду как таковую нельзя, потому что красный флаг и красная звезда – это символы вообще советского строя, а не пионерии конкретно. То есть когда мы внутри системы, то оказывается, что для нас пионер и пионерка (то есть мальчик и девочка), отряд пионеров (сиречь группа детей), костер (плазма, вообще-то говоря), горн, барабан (музыкальные инструменты), галстук (кусочек алого шелка), значок (металл-эмаль), они все будут символически, семиотически равноценны. Несмотря на то что мы с вами прекрасно отличаем мальчика от девочки и их обоих от горящего костра. Пока это понятно.

Продолжаем дальше. Если мы будем говорить о культе, например, громовержца у индоевропейцев, то мы скажем, что дуб как растение, особенно вековой дуб, топор как оружие, кабан как зверюшка, кабаний клык, гроза как явление природы, дождь, который, кстати, в четверг, потому что четверг – день громовержца, это все явления для нас будут равноценные. И, как вы понимаете, на уровне встречи в лесу со зверюшкой есть большая разница между кабаньим клыком, который ты на шее носишь, и кабаном, который тебе сейчас этими клыками брюхо пропорет. То есть в практике кабана от кабаньего клыка человек прекрасно отличает, но в ритуале носить кабаний клык или есть кабанятину, как другой ритуальный акт, – это явления равноценные. И вот тут вот, скажем, дуб у нас подойдет, а ясень, естественно, не подойдет, то есть ясень не входит в культ громовержца. Логика, по которой дуб подходит, а ясень не подходит, – это логика изнутри ритуала, вернее сказать, это не столько логика, сколько система отбора. То есть то, о чем пишет Лосев, «неизвестно какое превращение неизвестно каких вещей», это именно взгляд науки конца XIX – начала XX века. В конце XX века мифологическая наука от этого высокомерия слегка ушла и стала приближаться к несколько большему реализму.

И пока еще это всё было понятно, потому что пока что я обращалась к вашей логике и ей, с одной стороны, понятны пионеры, с другой стороны, вас не очень волнует культ громовержца. А вот когда я начинаю говорить о том, как в 90-е годы вполне психически нормальные люди называли себя эльфами, то вот тут обычно переклинивает. Но ведь это, собственно говоря, ровно то же самое. То есть для человека то, что связано с эльфами, вызывает глобальный эмоциональный всплеск, то есть постоянный контролируемый, провоцируемый стресс. В рамках этой системы человек оказывается тождествен эльфу, более того, девочка оказывается тождественна мальчику. «По жизни просто девочка, в душе – эльфийский лорд». Я встречалась с очень интересными случаями. Пожалуйста, мы только что с вами говорили, что психически нормальный человек может в ритуале отождествлять кабаний клык, кабанятину как мясо и кабана как животное. Он не становится сумасшедшим. Я лично знала человека, который о своей бисерной фенечке говорил, что у него это эльфийский меч. Ну если действительно в рамках ритуала кабаний клык и кабанятина может отождествляться с грозой, то почему бы бисерной фенечке не отождествляться на уровне эмоций с эльфийским мечом? Такой тип мировосприятия прекрасно сосуществует с логикой. Человек в ритуале будет отождествлять, вне ритуала он, слава богу, клык с живым кабаном не перепутает. В качестве эмблемы газеты «Да здравствует советская пионерия» мальчик и девочка равнозначны костру и кусочку красного шелка, в жизни мы одно от другого и от третьего прекрасно отличим. Как только у нас включилась эмоциональная окрашенность объектов, прощай их физические качества. Про «прощай их физические качества» – мы с вами начинали с американских джинсов. Всё, у нас включается только символика. Если два объекта символ чего-то третьего, они между собой равны. Вот вам эта самая логика. Вот этот тип мышления называется, Лосев его называл инкорпорированным. Вот, смотрите, я сейчас в силу инерции употребляю термин «мышление» вместо «мировосприятия». Итак, это термин Лосева. В науке несколько более ранней, тоже отечественной, принят был термин «синкретическое». И то, и другое переводится как «целостное».

И наконец, что для нас с вами критично, прекрасный французский ученый Люсьен Леви-Брюль ввел термин «пралогическое». Собственно говоря, большую часть из того, что я сейчас объясняла, я почерпнула из книги Леви-Брюля, которая у нас в переводе называется «Первобытное мышление». Перевод названия крайне неудачен. Почему? Потому, что, во-первых, первобытность была сорок тысяч лет назад, а Леви-Брюль опирается на данные традиционных племен, которые записаны в XIX веке, то есть это не первобытность, а во-вторых, какое тут, к чертовой бабушке мышление, когда тут у нас сплошные эмоции зашкаливают. В оригинале книга Леви-Брюля называется «Изначальный менталитет» («La mentalite primitive»). Вот как «Изначальный менталитет» название было бы куда более точным, но у нас оно переведено как «Первобытное мышление». Очень рекомендую, очень полезная книжка. И вот я, когда описывала мир толкинистов 90-х годов, я на нее постоянно ссылалась, просто на каждом шагу. Мы будем еще к ней возвращаться, очень ценный объем информации именно о том, каково архаическое мировосприятие. Стало быть, никакого «неизвестно какого превращения неизвестно каких вещей» нет. Законы в этом мировосприятии очень четкие: если две вещи – символ некоего понятия, представления, они между собой тождественны и изнутри системы вы их никогда не спутаете. Это наиболее архаичный тип мировосприятия. Заметьте, что при таком мировосприятии вещи, эмоционально окрашенные, безусловно, воспринимаются как живые, то есть более или менее живые. Удачное платье: когда я в этом платье, мне везет. Удачная ручка. Помнится, я ходила на экзамены, особенно на вступительные, только с удачной ручкой. И прочее в том же духе.

А дальше Лосев пишет о следующем типе, говоря в терминах Лосева, мышления. Какое название он дает этому типу – я не буду говорить, потому что он там допускает очень грубую ошибку, за которую меня критиковали еще на уровне диплома. А я вам дам свой термин. Термин этот будет – «демонологическое». Что это будет за тип мировосприятия? Когда отдельно есть сама по себе вещь и отдельно есть дух вещи, откуда потом развивается представление уже о некоем более-менее абстрактном боге. То есть когда ждут помощи от некоей сверхъестественной сущности, а не от данного конкретного изображения. Вы понимаете, что на более архаическом этапе мировосприятия мажут идолу губы маслом и жиром, рассчитывая на помощь от него, от идола, недаром ему губы помазали. На совсем высокой ступени развития культуры говорится, что жертвой богу являются чувства.

Но самое интересное, что этот тип мировосприятия нам дает представление о том, что называется демоном. Но «демоном» не у современных любителей всего мрачного, а демоном в древнегреческом смысле, когда Сократ говорил о своем демоне, подразумевая под этим скорее духа-помощника. Сюда же ангел-хранитель и сюда же то, что у римлян называлось «гений». Выражение «крылатый гений» вы по меньшей мере слышали, читали. Что это такое? Римляне гением называли духа-хранителя. Отсюда «человек гениально одаренный» – это человек, которого одарил его покровитель, у этого человека есть гений, что потом сместилось в значении – и мы знаем слово «гений» в совсем другом смысле. Сюда же представление о музе, которая вдохновляет поэта. Сюда же в огромных количествах представления о незримых мужьях и незримых женах. В тибетском буддизме есть целый класс женских богинь, которые на самом деле супруги великих философов и йогов. То есть он монах, ему не то чтобы совсем нельзя, ему с человеческими женщинами нельзя, а с нечеловеческими женщинами ему не только можно, но, в общем, даже где-то близко к «нужно». И вот целая категория таких женских духов, которые, как интеллигентно сообщают наши книги, передают монахам тайные практики.

В самым разных мифологиях – огромное количество представлений о духах-покровителях. Причем вы не представляете (хотя некоторые, наверное, знают по себе), как мощно это развито до сих пор. Единственное, что эта сфера настолько личного, изучать современные представления о незримых мужьях, незримых женах практически невозможно, потому что это сообщается только в самом доверительном кругу, то есть надо быть ближайшим другом человека, и то не факт, что он тебе расскажет о подобном.

А вот Лосев приводит гигантский список примеров из Гомера, когда, понимаете ли, богиня Афина, особенно в «Одиссее», делает за героев примерно всё. Если вы внимательно почитаете полный текст «Одиссеи», вы зададитесь вопросом: «А что вообще Одиссей сам-то сделал и сам придумал?» Потому что чуть что, так сразу явилась Афина то, явилась Афина се, то есть человек оказывается не то что игрушкой в руках богов, а буквально марионеткой в руках богов, у греков с этим было серьезно.

И наконец, последний тип мировосприятия, который плавно переходит уже в мышление, – это то, что Лосев называет номинативным. Лосев тут пишет совершенно советскую фразу, что мышление человеческое вообще возможно безо всякой мифологии. Вспоминая советское время, над этим просто смеяться хочется, а тогда-то, естественно, было не до смеха. Но самое главное, что здесь он как раз рассматривает развитие культуры, начиная с Древней Греции, которая упорно пытается от мифологии освободиться. Греки в этом смысле были первыми, поэтому в их адрес я только ругаюсь словами разной степени цензурности, потому что они придумали атеизм и потому что именно греки максимально в мировой культуре богов строили максимально по образу и подобию человеческому, в то время как в остальных культурах мира бог крут, потому что он нечеловек, а греки своих богов максимально к людям приближали… Ну что с этих атеистов возьмешь? Лосев как исследователь греческой культуры логично считает, что путь очеловечивания богов – это путь магистральный, правильный и так далее. А на самом деле, это путь отнюдь не магистральный, он просто оказался наиболее успешным в силу своей деструктивности. Как и американская культура торжествует в мире, опять же в силу своей деструктивности. Рушить проще, чем строить. Так и греческая так называемая мифология наше представление о мифах весьма и весьма мощно подмяла под литературу.

Стремление рационализировать мифологию – оно и в других культурах есть, просто греки здесь были впереди планеты всей. И стремление освободиться от мифологии – оно действительно есть, и стремление поставить в центр мира человека, а не некие иные высшие силы. А как вы понимаете, вот в этом мы с вами живем и тут уже слегка перепреуспели в этом деле. Да-да, тот самый риск обрушения весов между эмоциями и логикой, с чего я начала. И у нас оказывается потребность вернуться немножечко назад для большей устойчивости.

Список литературы? Леви-Брюля я вам назвала, и, по мне, это лучшее, что написано по нашей теме. Я, честно говоря, от литературы слегка поотстала за последнее время, но базовая вещь – это Мелетинский «Поэтика мифа», книжка старая, но надежная, это, по сути, очень мощный реферат англоязычной литературы по мифологии, написанный в то время, когда эта литература не была доступна нам и по среднестатистическому слабому знанию английского и, самое главное, по недоступности книг, изданных за рубежом. Большая часть того, о чем я говорила во введении, это чисто мои материалы, они у меня нигде не записаны, потому что я больше в преподавании, чем в написании статей. Что касается Мирчи Элиаде, я к нему отношусь достаточно скептически. Я читала его книгу по шаманизму, и я могу сказать, что эта книга очень поверхностная: я хорошо знаю алтайскую традицию шаманизма, и я знаю, что Элиаде передергивает, он очень сильно обобщает. Его какие-то фундаментальные работы по мифологии я, признаться, читала мало: когда я с ними стала знакомиться, то поняла, в общем, всё это уже знаю.

Хочу сделать оговорку насчет энциклопедии «Мифы народов мира». В принципе, это очень уважаемое издание, но там есть одна очень существенная ошибка, которую критиковали ученые очень серьезно. Там, к сожалению, написано, что мировое древо – это глобальная универсалия, а мировая ось – частный случай. Это вызвало бешеную критику в науке, правильно вызвало, потому что далеко не во всех культурах есть это самое дерево, растущее сквозь все миры. Да, в каких-то культурах оно есть, в каких-то нету, а ось – понятие абстрактное. В этом с «Мифами народов мира» надо быть осторожнее.

Начнем с главного. На третьем десятке лет изучения эпоса я начала в нем что-то понимать. И начала я понимать, что эпос – это ни в коем случае не фантастика и не придумка, это самый что ни на есть сугубый реализм, но реализм этот, как и всё в традиционной культуре, он даже не то чтобы субъективный, но отражает реальность с другой точки зрения. Если вы читали, например, Арона Яковлевича Гуревича «Категории средневековой культуры» или какие-то другие работы, посвященные мировоззрению традиционного человека, даже вполне себе горожанина, только горожанина средневекового, то вы знаете термин «внутренняя точка зрения на пространство». Что означает этот замечательный термин? Этот прекрасный термин означает, что человек ставит в центр мира – себя. Мы с вами воспитаны в декартовой системе, то есть смотрим на мир как бы со стороны, поэтому у нас три измерения: длина, ширина и высота. У человека традиционного, у человека средневекового точка зрения на пространство изнутри: я стою в центре, поэтому у меня есть вперед и назад, вправо и влево, вверх и вниз. Соответственно, если мы просуммируем эти шесть направлений (не три, а шесть!) плюс центр, мы получим число семь, столь любимое эзотериками. Вот откуда священная эзотерическая семерка – это именно внутренняя точка зрения на пространство.

Я привела этот пример с точкой зрения, чтобы вы восчувствовали на этом незамысловатом примере, что в традиционной культуре внутренняя точка зрения – не только на пространство, но и на всё остальное. Соответственно, когда мы читаем изложение тех или иных мифов, причем это может быть не только собственно миф, но и сказка, которая корнями уходит в шаманский миф (хотя она не воспринимается как достоверная мифологическая реальность даже в традиционном обществе), а также эпос. Так вот, читаем мы сказку, читаем мы эпос, и мы получаем следующую картину, то, о чем пишет наш великий ученый Владимир Яковлевич Пропп в своей главной книге «Исторические корни волшебной сказки». Пишет он, что сказка своими корнями уходит в обряд инициации, который проводился в охотничьих обществах над подростками и символически означал гибель этого человека как ребенка и появление его как мужчины. Заметьте, замечательный парадокс: термина «подросток» в традиционном обществе нету. Он или то, или другое – или ребенок, или мужчина. Он, если угодно, или ритуально неполноценный, то есть относится к категории женщин и детей, и тогда совершенно не важно, какого он пола, или он ритуально полноценный, то есть он мужчина. Никакого «подростка» нету. К этому мы с вами еще вернемся. Итак, Пропп пишет о том, что сказка уходит в обряд инициации, который превращал подростков в мужчин.

Я, занимаясь эпосом, в какой-то момент начинаю интересоваться возрастом героев – и в изучаемых мною текстах, не считая какой-нибудь гиперболы типа «двухлетний богатырь» или обратной ситуации с седым Ильей Муромцем, обнаружились интереснейшие факты. За вычетом чисто эпических гипербол я с огромным удивлением для себя выяснила, что нашим героям семнадцать лет или двенадцать лет. Причем в семнадцать лет он, как правило, абсолютно полноценный богатырь, то есть это уже взрослый человек, так сказать, на нижней ступени взрослости.

Что такое двенадцать лет в средневековом обществе? Неважно, какой страны средневековье, хоть Европа, хоть Русь, хоть Монголия. Что такое двенадцатилетний парень? Это, собственно, время, когда он уже воин, это отнюдь не время начала обучения, начало обучения всегда и везде лет с пяти-семи. Он уже воин, он еще недостаточно сильный. В двенадцать лет юноша уже способен ходить в походы и выполнять, в прямом смысле слова, посильные обязанности, то есть именно те, что ему по физическим силам, поскольку он еще растет. Вырастет он к тем самым семнадцати. С завидной регулярностью это разведчик, сплоить и рядом. Дойдем с вами до эпоса, будут у нас таких двенадцатилетних на разведке выбивать косяками. Это вот такой вот начинающий воин. Но это у нас средневековье, а Пропп, как я уже говорила, пишет о архаике, об охотничьем обществе. Я понимаю, что у вас у всех абсолютно разная степень подготовленности, кто-то Проппа знает очень хорошо, а кто-то его не читал вовсе, поэтому передо мной сейчас будет очень сложная задача коротенько, как говорилось в известном фильме «минут на сорок, больше не надо» (шучу, гораздо короче), изложить вам основные положения книги Проппа, чтобы одни не заснули, а вторые поняли.

Инициация в двенадцать лет – это вполне нормально, собственно, это и есть возраст обряда инициации, потому что обряд инициации связан с половой зрелостью, а она-то как раз на это время и приходится.

Итак, мы для начала обрисовали себе возраст нашего героя. Я уже здесь упомянула замечательное словосочетание «половая зрелость». Почему это критично? Потому что в состоянии полового созревания эмоции нашего подростка будут бешено зашкаливать, а, как сто раз говорилось, всё, что мифологично, всё эмоционально, и наоборот. Отметили, идем дальше.

Как мы прекрасно знаем из самых различных текстов, наш эпический герой в конкретных текстах не всегда будет изображаться подростком. Самый яркий пример – Илья Муромец, да и Геракл сюда же. Илья Муромец, если мы берем его эпическую биографию как данность, тридцать три года сидел на печи, а, как вы прекрасно понимаете, возраст тридцать три года для традиционного общества это такая уже очень серьезная зрелость, то есть это на наши годы человек, которому за пятьдесят и хорошо за пятьдесят. Действительно, Илья Муромец всегда старый. Это абсолютно ему не мешает вести себя в традициях двенадцатилетнего. Совершенно. Хотя возраст его заявлен как старый.

Пока что берем наших подростков сравнительно реальных. Итак, это возраст чрезвычайной эмоциональной нестабильности. Это возраст, когда человек, с одной стороны, способен уже занять свое место во взрослом обществе, с другой стороны, еще не обладает достаточным жизненным опытом, чтобы это самое место занять. И мы получаем потрясающие ножницы – между тем, что человек хочет сделать, и тем, что он может сделать. И вот эти проклятые ножницы (хочет много – может мало, причем мало, заметьте, по недостатку жизненного опыта) создают нам в принципе и эпос, и сказку как явление культуры. Собственно, они создают тот самый шаманский миф, о котором я писала более двадцати лет назад, следуя Проппу и его работам, – миф, где главный герой занимается вопросами мироустройства. Это шаман-первопредок, который создает современный облик мира, это герой шаманского мифа, но при этом количество дров, которые он ломает, немерено, – просто все окрестные леса были им переломаны, и это почти не шутка.

И сразу же еще один момент, сильно забегая вперед. Когда мы читаем, не к ночи будь помянуты, советские работы по эпосу, мы читаем, что князь Владимир представляет эксплуататорскую верхушку и в силу этого притесняет рабоче-крестьянского Илюшеньку Муромца. И от этого у нас с вами вянет всё, что может завять, но, с другой стороны, для современного читателя подобные тексты неопасны, потому что вы прекрасно понимаете, что это несколько более «советская наука», чем наука в принципе. Когда мы читаем, применительно к разбору Гомера, про отрицательного Агамемнона, который не понимает такого замечательного Ахиллеса, я уже сейчас не помню, какие там именно претензии Агамемнону предъявлялись, с этим опаснее, потому что проще принять такую точку зрения, она там не очень окрашена социально, но все равно позиция: Ахилл – хороший, Агамемнон – плохой. Когда мы с вами читаем изложения греческих мифов о Геракле, где Эврисфей жалкий, трусливый, мерзкий, отвратительный (список негативных качеств добавить по вкусу, от Аполлодора до Олди со всеми остановками), а Геракл весь из себя такой замечательный, мы не думаем о том, каково было бы нам с вами на месте Эврисфея. У меня Эврисфей, наверное, любимый герой в мировой мифологии. Мне его так жалко, что у меня слов цензурных нет. Это тот случай, когда превосходную степень допустимо выражать матерно. Краткое содержание мифов о Геракле без подробностей. Жил да был чувак, подверженный приступам безумия, исполински сильный, пожёг в приступе безумия своих детей, детей брата, был за это богами мне навязан в качестве, так сказать, раба. Вообще-то, когда я раба покупаю, я покупаю того раба, который мне нужен, а тут меня боги не спросили, а у меня, между прочим, Микены, а Микены, между прочим, культурная столица и люди там живые, привыкли жить цивилизованной, сравнительно спокойной жизнью. И я должен десять лет, а даже не десять, а двенадцать вот с этим вот ходячим ужасом как-то взаимодействовать и как-то свои Микены удержать целыми и невредимыми. Понимаете, вот это вам позиция, в которой оказался бедняга Эврисфей. Я так думаю, что то, что его в мифах изобразили предельно отрицательным, это была наименьшая из проблем в его биографии, ежели на него смотреть как на сравнительно реальную личность. Понятно, что он есть личность вымышленная, но всё-таки. Понимаете, его задача уберечь свои прекрасные высококультурные Микены от этого сокровища, который, в очередной раз зайдя к кентаврам… Продолжаю лирическое отступление, это нам потом понадобится. Только вдумайтесь в миф про то, как Геракл перебил кентавров. Геракл приходит к своему знакомому кентавру Фолу и говорит: «Давай выпьем, у тебя же есть вино». Фол говорит: «Это вино принадлежит всем кентаврам, не могу открыть». – «Фигня, – говорит Геракл. – Давай открывай и наливай». И когда на запах вина сбежались кентавры… Вы себе представляете, сколько надо выпить, чтобы запах по всем горам пошел?! Эта добрая душа выдул все запасы вина кентавров, а потом по пьяни их перебил, включая своего друга кентавра Хирона. Всё еще хотите иметь дело с Гераклом? Или вы начинаете проникаться некоторым сочувствием к бедолаге Эврисфею?

Я вас подвожу к тому, что такой герой совершает поступки, которые полностью описываются категориями современного американского блокбастера. Когда мы с вами идем в кино смотреть очередной блокбастер, мы, логично, идем ради зрелища, которое произведет на нас, выражаясь в рамках русского цензурного, офигительное впечатление. Мы не идем ради торжества добра над злом. Хотя там, скорее всего, будет торжество, потому что американцы без этого не могут. Мы ни в коей мере не собираемся (вот здесь внимание) подражать героям этого боевика. Нет. Идея, что эпические герои с их мужеством, патриотизмом и прочими чертами (не уточняя, какие там прочие черты), идея, что эти герои – это образцы для подражания, взята из учебника родной речи для третьего класса.

Итак, я решительно настаиваю на том, что эпос, а шаманский миф и происходящая от него сказка в еще большей степени не были образцами для подражания. Касаемо шаманского мифа – там герой, как я уже сказала, первопредок, прародитель. Он украл у дочери черта мячики, которыми она играла, и сделал из них солнце и луну. Как вы будете такому подражать? Этот вопрос не ставится. Герой эпоса в абсолютном большинстве случаев должен вызывать восторг, смешанный с ужасом, но ни в коем случае не быть эталоном поведения. Я, когда много лет назад… уже, слушайте, больше двадцати лет назад, время летит! Когда я писала свою статью «Четыре поколения эпических героев», которая лежит на mith.ru, я ее писала, конечно, несколько в более традиционном ключе, потому что молоденькая была, опиралась на литературу, где говорится про образец для подражания, – и то из четырех поколений у меня только третье – раннегосударственный герой – действительно эталон. Но реально, когда ты изучаешь конкретный эпос, а не сферический эпос в вакууме, всё еще сложнее… Вот есть русский Добрыня Никитич. Он в концепцию образцового героя укладывается от и до. Идеально укладывается в концепцию идеального героя, да-да. А еще? А вот с «а еще» проблемы, потому что все остальные герои, мне известные в мировом эпосе, которые даже в той главе там упомянуты, они все только частично соответствуют идеалу, кто больше, кто меньше, но не полностью. Абсолютно за всеми остальными героями эпоса водятся вспышки ярости, гнева, совершение предательства, то есть абсолютно все остальные герои из известной мне мировой эпики не дают стопроцентного воплощения идеала, даже с поправкой на то, что в разные эпохи идеалы разные.

Итак, мы сейчас усвоили следующие вещи. Герой, о котором мы будем говорить, – это герой, сказания о котором не ставят воспитательной цели, не ставят нравоучительной цели, этот герой не образец для подражания, сказания нужны, чтобы восхищаться, ужасаться и так далее, то есть чтобы слушатели переживали бурные эмоции. Это первый тезис. Второй тезис. В основе психологии этого героя – психология подростка, как раз таки двенадцатилетнего. И этот подросток крайне неустойчив психологически. Третий тезис (мы с него начали, и сейчас я его разверну). Мы должны рассматривать и эпический сюжет, и сказочный сюжет как абсолютно реалистические – именно как отражение психологии подростка, но как точку зрения не внешнюю на подростка, а точку зрения внутреннюю, как подросток воспринимает себя. И если вы встанете на точку зрения, где нет декартовой объективной «длины», а есть «вперед» и «назад», то вы поймете, что всё, что в умных книжках названо метафорами, гиперболами и прочими интересными греческими словами, – всё это нихрена не метафоры и не гиперболы, а это совершенно фактографический реализм, но это реальность как видит ее подросток. Видит же он ее черт знает как, что и является предметом нашей с вами сегодняшней лекции.

Сейчас несколько слов о Проппе. Я напомню факты. Итак, во-первых, я уже говорила, что советская наука во всем искала исторические корни и Владимир Яковлевич, как представитель советской науки, был на то же самое обречен, откуда, собственно, название его книги. Эта книга – его докторская диссертация, защитил он ее в 1938 году. Она должна была выйти в виде книги, помешала Великая Отечественная война. Книга вышла после войны в 1948 году. Сейчас у нас 2016. Слушайте, за восемьдесят лет наука должна была хоть как-то вперед немножко, хоть по-пластунски проползти! Я думаю, что должна, поэтому, несмотря на то что я считаю, что через книгу Проппа объясняется абсолютно вся мировая мифология, естественно, что у Владимира Яковлевича были ошибки. Я напомню факты его биографии. Во-первых, быть в Советском Союзе человеком с немецкой фамилией – это уже очень непросто. Во-вторых, за эту книгу ему устроили травлю, но он уцелел, он не попал ни в какие лагеря, ни на какую каторгу, зато в дальнейшем писал большие книги одна другой хуже. Его книга «Русский героический эпос» написана местами под диктовку партии, там полнейшая чушь собачья, и это, конечно, очень тяжело для человека – писать, фактически отрекаясь от собственной позиции. Говорят, что его книга «Русские аграрные праздники» еще хуже, но вот «Русский героический эпос» я вынужденно читала просто потому, что заниматься русскими былинами и не читать эту книгу технически невозможно. А «Русские аграрные праздники» я не читала вовсе, поскольку это «хуже некуда» я услышала от Никиты Ильича Толстого. А вот статьи Проппа, его мелкие работы, – это прямо наоборот, там очень много золота и бриллиантов. А первой работой Владимира Яковлевича была книга «Морфология сказки», из которой вообще вырос весь структурализм.

Теперь: в чем Пропп гениален, в чем он ошибается и что нам с этим делать. Его книга формально доказывает следующий тезис: волшебная сказка выросла из обряда инициации. Обряд инициации – это обряд охотничьего общества (с переходом к земледелию обряд инициации умирает), когда мальчиков, как я уже сказала, посвящали во взрослые члены племени и с этой целью их уводили в лес, подвергали их пыткам и тех, кто выживал, считали мужчинами. Выживали не все, а в условиях охотничьего общества, обратите внимание, это есть скорее благо, чем наоборот, потому что кормить слабосильного мужчину дело маловозможное, а на охоте слабак, который погибнет невовремя, может создать разнообразного масштаба трудности своим товарищам. Поэтому у них та социальная единица, о которой заботятся, – это род, а никак не индивидуум. Поэтому пусть лучше мальчик погибнет при инициации, к тому же еще и одурманенный наркотиками, так что эта смерть, во-первых, сравнительно быстрая, а во-вторых, сравнительно безболезненная, чем пусть он, дожив до солидного возраста двадцати лет, погибнет на охоте, чем создаст массу проблем себе и окружающим. Поэтому то, что мальчики, подросточки наши погибали при обряде инициации это, если вдуматься, не так уж и плохо. Времена были такие. Итак, «сказка отражает обряд инициации». На самом деле, этот тезис самим Владимиром Яковлевичем в этой книге опровергается. Кто читал эту книгу, тот знает, что глава «У огненной реки», посвященная змею, посвящена представлениям о родстве героя и его врага, о котором будем много говорить, вообще никак с обрядом инициации не связана. Глава «Переправа» исследует связь сказки и похоронных обрядов. Глава «Царевна» посвящена особенностям ритуального брака в традиционном обществе. Так что не всё в сказке выводится из обряда инициации, но нам сейчас важно не это.

В жизни вполне себе современного человека есть такие интересные события, как армия для юношей, для девушек сейчас как-то помягче. В советское время такой мясорубкой, безусловно, было окончание школы, поступление в вуз. Сейчас наличие платных вузов несколько упрощает жизнь, а в советское время этого не было. Не поступила – так, в общем, катастрофа, больше психологическая, чем социальная, но тем не менее. Одним словом, в нашей жизни бывает некоторая мясорубка, которую мы с обрядом инициации вполне себе можем сравнивать, но, как вы понимаете, тезис Проппа, абсолютно этнографически достоверный: обряд инициации существует у племен, живущих охотой, и вымирает при переходе от охоты к земледелию. Что нам с этим делать?

Здесь нужно очень жестко разводить два термина. Первый термин – это обряд инициации, четко по Проппу, это есть этнографическая реальность. Обряд инициации в описанных формах существует у охотничьих племен, с переходом к земледелию вымирает. А вот понятие просто инициации как испытание на границе юности и зрелости, как испытание, после которого ты выходишь качественно иным с качественным повышением статуса (обратите внимание! – это отличает инициацию от просто проблем!), вот оно в нашей жизни было, есть и будет. В качестве инициации может рассматриваться много что. Когда я маялась с диссертацией, а диссертация у меня писалась адски тяжело, всё это заняло много лет, и в какой-то момент мой научный руководитель, замечательный ученый Сергей Юрьевич Неклюдов, мне сказал: «Посмотрите на это как инициацию, это надо пройти». Я посмотрела на это как на инициацию, жить стало проще. Не скажу, что жить стало легче, но – значительно проще.

Инициация в нашем обществе, как вы понимаете, присутствует в больших количествах. Чем наша инициация отличается от охотничьего обряда инициации? Я не имею в виду формы, я имею в виду сущность. Регулярностью. Обряд инициации применим ко всем юношам племени, нет никакого выяснения «хочешь – не хочешь». Формы проведения обряда инициации жестко зафиксированы у каждого племени. Читаем Проппа, там они подробно изложены. У нас полный разнобой: у кого-то инициацией был диплом, у кого-то инициацией была армия, у меня инициацией была диссертация, а у кого-то инициацией будет еще что-нибудь. Дальше. В каком возрасте проводится обряд инициации? Возраст половой зрелости. У кого из нас в каком возрасте наша инициация была? От двадцати с чем-то до тридцати с чем-то. Очень хорошее «половое созревание», уже можно смеяться. Понимаете, то есть регулярность обряда инициации и полная факультативность и вариативность того, что сейчас называем инициацией мы. Я думаю, что мы сейчас очень четко смогли развести обряд направо и понятие «инициация в широком смысле» налево.

Дальше, следующий момент. Вот мы пока говорим об обряде инициации. Итак, берем наших мальчиков и начинаем в лесу их, бедолажек, обижать. Обижать их начинают серьезно, их начинают подвергать пыткам, и, как я уже сказала, на этих пытках далеко не все выживали, где-то примерно треть отсеивалась. У остальных, логично, следы инициатических пыток оставались на всю жизнь. Вопрос. Как наши мальчики относились к следам этих пыток? Я, конечно, не мужчина, но я читала то, что писал один мужчина про другого мужчину. Я имею в виду Марка Твена, «Приключения Тома Сойера». Там у Тома Сойера, если вы помните, тетя Полли зуб выдрала, и он ходил с этим выдранным зубом с такой неимоверной гордостью, потому что он прошел через некую боль, и он теперь имеет след на теле. Это действительно предмет гордости. Я хочу вас подвести к одной в прямом смысле слова антисоветской идее. Я об этом уже говорила, но здесь я это очень жестко подчеркну. То, что нам с вами кажется варварскими, дикими, ужасными обычаями традиционного общества, и то, что советская наука, которая гораздо более «советская», чем наука, подавала как тиранию жрецов и вождей, будет в обществе держаться только до той поры, пока это будет востребовано обществом изнутри. Пока инициатическими шрамами гордятся, а в мире охотников, логично, документ о том, что ты способен терпеть боль, это самый красный диплом на свете, – обряд не умрет. Почитайте русские сказки на досуге, только без детей, пожалуйста. Когда Баба-яга герою в своей избушке ремень кожи со спины вырезает. Очень приятное чтение. Становится понятно, что человек имеет доказательство, что он способен терпеть жуткую боль и тем самым он, логично, не боится идти на охоту, не боится получать там всевозможные раны, он доказал, насколько он сильный человек. С переходом к земледелию эта вот способность терпеть исключительно сильные боли будет менее критична, это для земледельца далеко не настолько обязательная штука. Я очень жестко настаиваю на том, что, во-первых, мы в этнографических условиях имеем дело с «красным дипломом», доказывающим идеальную пригодность к жизни в охотничьем обществе, а во-вторых, переходя же на психологию подростка в целом, мы имеем здесь дело с ответом на запрос психологических потребностей подростка.

Здесь я наконец-таки ввожу определение предмета нашей лекции. Пока человек шестидесяти лет считался весьма серьезным стариком, пока срок жизни был с шестьюдесятью годами в качестве потолка, то, как вы понимаете, биологический подростковый возраст, соответствующий половому созреванию, и психологический подростковый возраст прекрасно совпадали, то есть после восемнадцати лет человек уже совершенно точно женатый, а то еще женились и гораздо раньше. Когда стараниями медицины, с одной стороны, срок жизни людей стал увеличиваться, с другой стороны, количество войн на единицу истории стало резко сокращаться, то мы здесь имеем дело с тем, что процесс психологических изменений у нас затягивается. Сейчас современные восьмидесятилетние, в общем-то, даже не очень соответствуют средневековым шестидесятилетним. Они, пожалуй, помоложе будут. Скажите мне, пожалуйста, в каком возрасте мы сейчас перестаем быть подростками? На подростков и взрослых рассчитайсь, да. Когда у нас подростковый возраст таки заканчивается? Я напоминаю, что подростковый возраст в любом обществе заканчивается созданием семьи, поэтому, строго говоря, правильный ответ – это в каком возрасте у нас женаты/замужем. Правильный ответ таков. Комитеты по делам молодежи занимаются лицами в возрасте до тридцати пяти лет. Так что привет всем подросткам в аудитории от немногочисленных взрослых.

Я сразу разведу вам вот какие вещи. Скажите мне, пожалуйста, ребенок среднестатистический, психологический ребенок хочет получать или хочет действовать? И подросток, психологический подросток хочет получать или хочет действовать? Вы меня понимаете, что ребенок в первую очередь хочет получать, он привык получать, он даже не то что «хочет», тут слово «хочет» неточное, потому что ребенок привык: мама поставила перед ним тарелку с кашей, я еще буду капризничать: каша мне не та, я не хочу эту кашу, я хочу конфету. «Дай», – говорит ребенок. Поэтому не путайте наш затянувшийся подростковый возраст и явление инфантилизма в современном обществе. Это противоположные вещи. Ребенок привык получать, он будет капризничать, если ему дают не то, что он хочет. Подросток хочет только одного – реализации своих сил. Девиз подростка – «Я возьму сам!» (кстати, название одного из романов Олди, гимн подростковому крушению всего и вся). Кто хорошо помнит Лермонтова, «Героя нашего времени». Печорин страдает, «чувствую в душе моей силы необъятные», не знаю куда их девать. Вот она, проблема великовозрастного подростка. Заметьте, Печорину там тоже не восемнадцать, ему где-то под тридцать. И вот она подростковая проблема: я чувствую силы, я хочу действовать, я не знаю куда их девать. Пока эта проблема стоит, ты подросток. Когда ты знаешь, куда девать эти силы, ты можешь десять раз быть неформалом, но ты взрослый. Вот вам ситуация. Мы будем говорить, как мы разводим термины «инициация» и «обряд инициации», точно так же мы будем разводить два термина: «психологический подросток», которому может быть до тридцати пяти, и «биологический подросток». С биологическим подростком все четко и ясно, биологический подросток – это половое взросление. Психологический – с этим теперь все тоже четко и ясно.

Я ушла в определение термина «подросток», потому что я начала говорить о следах неких инициатических пыток, которыми прошедшие через обряд инициации с гордостью хвалятся. Мы из древнего охотничьего общества переносимся в современную Москву. Тут вот какая штука. Подросток (в данном случае любой, если я не оговариваю какой, то я имею в виду хоть биологический, хоть психологический) прекрасно знает, что все великие герои терпели страшную боль, и ему очень хочется узнать: «А я вообще крутой?» Это самый главный вопрос в жизни подростка. «Я крутой?» Вот пока он решает вопрос этот, причем больше в теоретическом плане, он подросток, когда он его более-менее решил, он, глядишь, повзрослел. И этот вопрос он решает, в частности, в форме: «А я могу терпеть исключительно сильную боль?» И поэтому я вас подвожу к тому, что задача терпеть исключительно сильную боль – это (внимание!) психологически нормальное состояние подростка. Он хочет пройти через боль, он хочет доказать себе собственную крутость в своих глазах и хочет предъявить следы пыток окружающим.

Я никогда не общалась с хиппи и тому подобными, была из сравнительно благополучной, интеллигентной семьи и круг общения у меня был университетский. Особенно в студенческие годы, когда я ничего, кроме библиотеки, в жизни и не видела. Тем не менее: две подруги. Одна – два высших образования, филологическое и потом психологическое, заведующая библиотекой долгое время. Она мне показывала шрамы на руках от того, что она прикасалась к раскаленному краю духовки. Женщина, не Том Сойер, вполне себе социальный человек, вполне себе образованный. Другая – я не знаю, она сейчас доктор наук или нет, но уровень у нее стремительно шел к доктору в свое время, мы с ней вместе ездили в экспедиции Н. И. Толстого. Понимаете, тоже не маргинал, не хипарь, с социальностью все в порядке, с интеллектом дай боже, я на нее снизу вверх смотрела. Затушила в свое время сигарету о руку, показывала след от этой самой затушенной о руку сигареты. И это женщины. Я представляю, что творилось и творится в куда более неформальных кругах. То, что, как вы понимаете, нормальный хипарь с попиленными венами – эти самые следы шрамов на венах он предъявляет с гордостью трех Томов Сойеров вместе взятых. Мне про это рассказывали те, кто знал таких людей. Теперь следующий момент, на который я очень серьезно обращаю ваше внимание.

Я уже говорила о том, что традиционное общество не учитывает духовные запросы одного конкретного индивида, но учитывает запросы доминирующей группы в целом. То есть, если для подростка вполне нормально желание пройти через пытки и предъявлять потом шрамы, то, соответственно, возникает у нас обряд инициации, который на эти запросы отвечает. Что делает город? Городская цивилизация зажмуривается, городская цивилизация говорит: «Ничего этого нету, а там, где есть, это неправильно, это исключение, это единицы». То есть она от них прячется, и в итоге они оказываются отпущены на самотек. В чем-то получается гораздо хуже.

У вас в вопросах прозвучала тема суицида. Вот к ней мы с удовольствием и переходим. Символически обряд инициации заключается в том, что наших подростков съел владыка Нижнего мира, то есть шалаш, в котором проходит посвящение, имеет облик его пасти, он их съел, они от этого умерли как дети, дальше он их обратно выплюнул. Соответственно, выплевывает он уже взрослых мужчин. Это вам символика. При этом логично, что если они умерли, то их матерям предъявляют их окровавленную одежду – ваши сыновья умерли, вот их одежда со следами крови на ней. Кровь, надо сказать, вполне себе их. Когда молодые мужчины, прошедшие обряд инициации, возвращаются в племя, они имеют новые имена, новую мужскую одежду, с ними знакомятся как с незнакомыми, то есть ребенок умер, взрослый появился прямиком взрослым из потустороннего мира. Это ответ на абсолютно нормальный для подростка психологический запрос. Подросток хочет узнать, что такое смерть, он очень обостренно вопрос смерти чувствует, но он хочет заглянуть за грань смерти, но не умереть, а вернуться обратно. Заглянул, посмотрел, выяснил, вернулся. Обряд инициации берет этот психологический подростковый запрос под контроль. Вот, на, получи, сможешь вернуться – очень круто, не сможешь – лишний рот не кормить. Вот вам ситуация. Как вы понимаете, в городе всего этого не будет, в городе запрос подростка «мне интересно узнать, что такое смерть» городской цивилизацией (заметьте, не нашей современной, а в принципе городской) игнорируется и оказывается отпущен на самотек. Запрос нормальный, это его психологическая потребность. И что мы имеем? Черт-те что во всех вариантах. Мы имеем в огромных количествах разные формы симуляции суицида.

Я еще раз хочу подчеркнуть, что какая-то игра с суицидом – не отклонение, это не знак маргинальности, социальной, психологической и прочей в том же духе, это абсолютнейшая норма, это то, с чем надо работать. Надо как-то, извините, дать возможность детям, желательно еще старшим школьникам, пройти через это в какой-то безболезненной форме, как нам оспу прививают, чтобы мы ею чуть-чуть понарошку переболели и нас бы не накрыло всерьез. Так, вообще говоря, надо нашим старшеклассникам устраивать ролевые игры, где все желающие погибнуть могли быть это сделать в высшей степени смачно и впечатляюще. Только этим можно предотвратить симуляцию суицида, а хуже того, и не симуляцию. В ролевой среде установка на героическую гибель на игре – это вполне себе норма. Причем заметьте, что ролевая среда – это в настоящее время среда очень высоко социализированных людей, они вполне себе семейные, они вполне себе очень пристойно зарабатывающие в массе своей. Итак, проход через смерть посредством ролевой игры. Огромное количество народа сейчас проходит через смерть посредством написания фанфиков. Это нормально. И я была такой же. Выход этих суицидальных потребностей через креатив (фанфик, рисунок, игра) полезен. Когда эта суицидальная игра реализуется через креатив, это хорошо, а вот когда она реализуется (и, увы, не только в маргинальных слоях) через попытки суицида, это уже гораздо хуже.

Еще один момент, на который я хочу обратить ваше внимание. Как вы понимаете, в советское время ситуация «подросток покончил с собой» абсолютно противоречила нормам советской культуры и поэтому всячески это замалчивалось. Более того, замалчивалась даже смерть школьников от болезни, которая очень редко, но бывала. Вот у нас в классе умерло двое. На одни похороны нас пустили, на вторые – нет. Раз в Советском Союзе смерть школьника по даже естественным причинам была объектом умолчания, то, если подросток кончал с собой, об этом, разумеется, молчали как рыбы. Сейчас мы имеем дело с журналистами, которым надо любыми средствами набрать рейтинги, поэтому если сейчас школьник покончит с собой, то об этом немедленно будут орать максимально много и даже я, которая вообще никаких газет никогда не читает, об этом узнаю, потому что это будет в новостях Яндекса, которые не хочешь, а увидишь. Так что не надо думать, что в Советском Союзе самоубийств подростков не было, а сейчас, дескать, они есть. Это просто совершенно разные с информационной точки зрения культуры. Более того, не надо думать, что в традиционном обществе проблем самоубийства подростков нет. Как я уже сказала, традиционное общество очень жестко подавляет индивида, а подросток на это очень нервно реагирует, поэтому и в традиционном обществе с суицидами подростков дело обстоит еще страшнее.

Вот у нас постепенно начинает вырисовываться характер нашего замечательного подросточка. Характер этот, как я уже сказала, это стремление пройти через смерть, это ощущение в себе неких избыточных сил, невозможность их реализации. И это приводит – вполне логично – к агрессии, но агрессия подростка идет не от злого разума, а от отсутствия разума как такового. Здесь я приведу вам известную цитату, которая приписываема Черчиллю, хотя он этого никогда не говорил. Цитату вы наверняка знаете: «Кто не был революционером в восемнадцать – у того нет сердца, кто не стал консерватором в сорок пять – у того нет ума». Это абсолютно точное наблюдение, которое, заметьте, выдает вам со стопроцентной точностью две возрастные нормы. Быть в подростковом возрасте деструктивным, стремиться в подростковом возрасте все нахрен порушить ради чего-то, я не знаю чего, но то, что есть, надо порушить, и тогда будет все хорошо. Тургенева можно вспоминать, «Отцы и дети». Я не помню, сколько лет Базарову, но тоже, знаете, не восемнадцать. Тоже вам еще один тип великовозрастного подростка. Университет он уже закончил, стало быть, ему лет двадцать пять примерно есть. Поэтому не надо думать, что явление великовозрастных подростков порождено инфантилизмом современного общества, чушь собачья. Инфантилизмом порождается инфантилизм, а подростковость проистекает из других причин. Соответственно, вот это стремление все порушить ради чего-то светлого и прекрасного, я не знаю чего, но будет лучше, чем сейчас, – это нормальный порыв подростка. А теперь смотрите ситуацию.

Переходим мы с вами к мифическому реализму. Берем конкретные тексты, я, пожалуйста, брала Геракла, вот о нем и продолжим. Как вы знаете прекрасно, Геракл – это сын Зевса. Более того, если мы с вами поднапряжемся с мифологией, то мы с вами выясним, что Геракл у нас сын Зевса и Алкмены, но Алкмена, в свою очередь, из потомства Персея, а Персей, как вы знаете, сын Зевса и Данаи. Даная, в свою очередь, из потомства Эпафа, который сын Зевса и По. По, я надеюсь, помните, – это история про то, как Зевс ее сделал очередной своей возлюбленной и, чтобы спрятать от гнева Геры, превратил в корову. Гера наслала овода, который эту бедную корову жалил, а она носилась везде, где можно и где нельзя, пока не родила Эпафа, видимо, предварительно сменив образ на человеческий. Таким образом, если мы с вами возьмем Аполлодора и четко рассчитаем всех промежуточных потомков, то вы мне сможете при наличии высших математических знаний рассчитать процент человеческой крови у Геракла. Я веду к тому, что без точных высчитываний мы скажем, что Геракл потомок Зевса аж три раза и процент человеческой крови у него, скажем осторожно, меньше трети, то есть Геракл никакой не полубог, у него божественной крови много больше половины. Когда мы возьмем эпос о Гильгамеше, там, не то чтобы русским по белому, а скорее, палочкой клинописи по глине, будет сказано «на две трети бог, на одну человек он», то есть мать у него богиня, а отец полубог. Опять же мы имеем дело с тем, что главный герой эпоса даже не полубог, а более чем «полу-». Он тот самый «человек по паспорту» из еврейского анекдота, где «Абраша, тебя будут бить не по паспорту, а по морде». Вот по паспорту он человек, а все проблемы у него будут по этой самой божественной морде.

Если же мы берем архаические сказания (я здесь уже неоднократно упоминала миф о первопредке), то с первопредком будет все предельно просто: у него родителей нет. Как, например, говорится в алтайских сказаниях: «неизвестно, упал ли он с неба или вырос из земли». Воспитан он будет, например, конем, по поговорке «пусть конь думает, у него голова больше». Он может быть (вспоминайте Ромула и Рема) взращён волчицей. У нас с завидной регулярностью герой будет в архаических сказаниях получеловеком-полуживотным. Причем, опять же, не очень «полу-», а со смещением в область животного. Иными словами, мы здесь сталкиваемся с ситуацией, что наш дорогой подросток воспринимает себя как «нелюдя» или как «полулюдя». В связи с этим я обращаю ваше внимание на то, что лет десять назад по интернету бегали толпы волков-одиночек, они не были стаями, потому что они все были одиночки, а сейчас, как вы знаете, по интернету бегают стали лис и летают стаи сов, нынешние самые популярные в интернете зверюшки. И это не только аватарки в Сети, не только дизайн одежды-сумок, но и целое создание образа, которым занимаются специалисты. Видите, лет десять назад наша, так сказать, зооморфная часть неформальной среды была более агрессивна. Тигров было не очень много, в основном волки. Сейчас резко растет популяция драконов, я знаю нескольких, мне это очень приятно.

Кстати, мне тут слово сказали, я не знаю, знаете ли вы его, для меня оно было открытием мира. Это слово «азеркин», от английского «otherkin», которое сейчас обозначает всех, кто себя отождествляет с различными нелюдями, не только животными. Одним словом, наличие этих азеркинов говорит о вполне определенной психологической ситуации, когда наш с вами подросток чувствует в себе вот эти силы необъятные, о которых нам писал Лермонтов, и, соответственно, эти силы неприменимы в рамках мира людей, и эти силы он персонифицирует в виде того или иного животного. Поскольку нет бога кроме Проппа, мы открываем «Исторические корни волшебной сказки» и читаем главу, посвященную волшебному помощнику, который с завидной регулярностью конь героя, вспоминаем сказку «Иван-царевич и Серый Волк» – вот, волк героя, в некоторых случаях герой может иметь другую зооморфную ипостась. При этом Пропп прямо пишет, что волшебный помощник есть персонифицированные магические способности героя, от него отделенные. Он пишет о том, что архаический образ человека-зверя разделился на человека плюс зверя.

Идем далее. Итак, вот эта репрезентация себя через животное – это именно ощущение неких избыточных сил, которые не находят возможности воплощения в реальной жизни, причем понимая под реальной жизнью любую форму деятельности.

Последний момент, касающийся волшебного помощника. Герой по любым причинам покидает дом, встречает своего Серого Волка, Сивку-Бурку, греческие герои – Афину и так далее, несть числа. Этот помощник, имеющий отчетливо черты наставника, будет появляться точно в нужный момент – со скоростью мысленного запроса. «Сивка-Бурка, встань передо мной!» – «Угу», ответила богиня Афина и явилась Одиссею. Что это такое с точки зрения психологии? Это снова реалистичнейший реализм. Подросток порвал с семьей, он не желает знать отца или бунтует против него. Но ему не просто нужен наставник, ему нужна психологическая опора на родителей. И тогда он себе придумает новых. В мифе – волшебных, в земной реальности – реальных, но в рамках своего нового социума. Знаете, за двадцать с лишним лет в ролевой среде я видела десятки таких приемных отцов-детей. А сколько у меня самой было…

Итак, волшебный наставник – это психологический субститут отца, но субститут «правильный», из нашей, магической, звериной, иномирной, неформальной среды. Но он не только это. Наш подросток (реальный) помнит, как в детстве родители прибегали ему на помощь: упал – мама подняла. И вот тут сюжеты хоть эпоса, хоть сказки нам дают точное реалистичное отражение – но не ситуации, а желания, желания очень стойкого, этот сюжет вы знаете в миллионе вариантов: наставник является ниоткуда в момент угрозы. Здрасьте, я ваш Оби-Ван Кеноби, да-да. Продолжайте сами список, про Афину я уже сказала. Подросток отчаянно верит, что – явится и спасет. Где тут фантастика? – тут реализм на уровне учебника психологии!

Вернемся к Гераклу. Нам сейчас как раз на примере Геракла многие особенности нашего подростка великовозрастного будет очень легко разобрать. Если вы дали себе труд прочесть Аполлодора или очень внимательно изучить Куна, то вы знаете родословную Геракла, по которой у него процент человеческой крови меньше трети. Если же вы не дали себе труд изучить Аполлодора или хотя бы Куна, то вы знаете, что Геракл есть голый дядька, вооруженный дубиной, на плечах у него шкура льва. Кроме того, критично для дальнейшего хода событий отметить, что у него стрелы в яде лернейской гидры, и похоже, что этот яд может убивать бессмертных, судя по последующим событиям. Что яд лернейской гидры – это яд, способный убивать бессмертных, додумались Олди в романе «Герой должен быть один». Один из лучших их романов; если почему-то до сих пор не прочитан, этот пробел в образовании нужно срочно устранить.

Я вас веду к следующему. Геракл чисто по составляющим своего образа предстает как триединый монстр, который на треть человек, на треть лев и на треть змея. Очень приятный товарищ. Я снова жду от вас порыва сострадания к бедолаге Эврисфею, которому это сокровище навязали. И, как я сегодня уже это озвучивала, Геракл у нас с вами подвержен чудовищным приступам ярости, в которых он крушит всех, до кого дотянется: хороших, плохих, не важно. Вот у нас есть этот герой с его гипер-, нечеловеческими силами и с его приступами ярости. Приступы ярости Геракла кто как хочет, тот так и мотивирует. Вы знаете, что в греческой мифологии они объясняются ревностью злой Геры. Одна мотивация. Кто читал Олди, знает весьма любопытную, чисто литературную мотивацию, кто, как и почему насылал на Геракла приступы ярости, я не буду это цитировать, потому что это чистейшей воды современная литература. Я лишь обращаю ваше внимание на то, что яростных героев в мифологии у нас каждый первый полубог и каждый второй герой вообще, то есть мотивация, почему Геракл яростный, какая бы она ни была, – вторичная. Геракл безмерно яростен, потому что он даже не получеловек, а человек он только по паспорту. Яростных героев сколько угодно, включая совсем демифологизированных, типа Роланда. Где там у Роланда «полубог»?! – вы что, это христианский эпос! А какая у него ярость, а? – когда он готов положить всё французское войско, но не позвать на помощь, и какой он там в бою? И прочие примеры яростных героев я сейчас вам перечислять не буду, просто скажу, что ярость, в которой герой способен крушить всё, до чего дотянется, – это стандартнейший стандарт эпоса. Будем Гильгамеша проходить – такой зайка, что он только ни крушит! Про Ахилла молчим из деликатности… у Ахилла отнимают пленницу – и что он хочет сделать? он хочет зарубить Агамемнона, еле-еле образумился в последний момент. Потом он хочет, чтобы погибло всё греческое войско, потому что его, зайку, обидели. Примеры можно продолжать, не будем тратить на них время.

Я подвожу вас к тому, что эта ярость – чисто подростковое явление: во мне огромные силы, я не знаю куда их применить, нормальные люди, взрослые люди живут нормальной, размеренной жизнью, я не живу такой жизнью, как они, следовательно, я не человек. Вот он – комплекс представлений. Стало быть, кем тогда окажутся всяческие Эврисфеи, Агамемноны, князи Владимиры и прочие эпические государи? Карл Великий сюда же, который в «Песни о Роланде» своего замечательного племянника оставляет на верную смерть. Если вы возьмете «Песнь о Роланде», почитаете ее внимательно, а потом еще отрешитесь от того, что прочли, и подумаете над тем, что вы прочли, у вас сложится такая милая, добрая картиночка, что Карл Великий, как он изображен в «Песни» (мы не говорим об историческом лице, мы говорим об эпическом государе), имеет яростного, дерзкого, неукротимого племянника. Он его оставляет в ситуации, когда договор мирный вроде бы заключен, но понятно, что сарацины его нарушат, и понятно, что, когда сарацины его нарушат, Роланд непременно ввяжется в битву, и вероятность того, что Роланд с его темпераментом погибнет настолько близка к ста процентам, что – ну очень интересно читать «Песнь о Роланде». У меня не то чтобы есть вопросы к Карлу, всё гораздо хуже: к нему как к литературному эпическому персонажу у меня нет вопросов. Всё это можно продолжать. Ирландское сказание «Похищение Быка из Куальнге» вспоминать, где всё примерно так же. Если вы хоть немножко интересовались теорией мирового эпоса, вы знаете, что это стандартный сюжетный ход эпоса – ссора эпического государя с лучшим из богатырей. Этот сюжет есть практически везде, практически в каждом развитом эпическом сказании, и этот сюжет отражает вполне естественный конфликт подростка со взрослыми членами общества, потому что общество хочет стабильности. Когда общество не хочет стабильности, получаются наши лихие девяностые. Подросток хочет действовать, но действовать не умеет, направлять его энергию в мирных целях дело довольно сложное. Отсюда этот абсолютно неизбежный конфликт. Как я уже сказала, так называемая наука обычно стоит на стороне нашего героя, осуждая государя. Наука, на мой взгляд, не должна ни оправдывать, ни осуждать эпических и мифических героев, она не учительница младших классов, поэтому если наука стоит на чьей-либо стороне, то она, по-моему, уже не наука. Но это детали. Между тем в реальной практике, конечно же, общество будет всегда против такого героя.

В связи с этим не могу не вспомнить прелюбопытнейший факт из моей биографии. Дело было в 2008 году, я тогда работала, как вам, возможно, известно, в музее Рериха. В музее Рериха была конференция, посвященная детям индиго, о которых надо было говорить как о детях нового мышления, которые несут в себе свет беспредельный, и ими надо было восхищаться. У меня был подготовлен доклад. Он не выложен до сих пор в интернете, пожалуй, напрасно. Как раз я тогда начинала подходить к эпосу как к реалистическому описанию проблем подростка. Я в этом докладе говорила, что мы воспитываем наших детей и мы сами воспитаны в том, что общество от нас ждет, от нас таких замечательных – ждет талантливых детей, талантливых молодых специалистов. Вот, несите ваши прекрасные идеи. Вот, несите ваши прекрасные проекты. Мы вас ждем. В то время как на практике надо посмотреть на пример, описанный мировым эпосом, когда Илья Муромец приезжает в Киев и первое, что он слышит, – «Пшел отсюда». Когда Агамемнон вовсе не желает уважать Ахилла за то, что он самый крутой воин в его войске, а, наоборот, всячески его оскорбляет и унижает. Примеры из эпоса можно продолжить. Поэтому, говорила я в этом докладе, мы должны, если уж мы так считаем, что эпос должен наших детей чему-то учить, учить их (именно на эпических примерах), что чем ярче ты будешь, чем талантливее ты будешь, чем больше новых идей ты захочешь привнести в общество, тем с большей вероятностью общество тебе скажет: «Пшел отсюда». К этому наши замечательные талантливые дети должны быть подготовлены до того, как им впервые скажут: «Пшел!» И, когда им это скажут, а им это скажут в ста случаях из ста, потому что таков закон существования общества. Общество хочет стабильности. Великовозрастный подросток-революционер хочет движения, они будут бороться не на жизнь, а на смерть. И в итоге мы получим некое развитие общества. Если подросток выживет при инициации, которая не является обрядом, он потом станет великим человеком, войдет в энциклопедии. Если он погибнет, он будет очередным несоциализированным ушельцем, о таких не поют. Вот вам ситуация. Так вот к этому надо готовить наших талантливых подростков.

Ситуация с этим докладом была чрезвычайно забавной. Мне аплодировали четыре зала, они были в восторге, а меня потом за этот доклад уволили, то есть сначала мне категорически отказали в праве читать лекции в музее Рериха, сказав, что я ничего не понимаю в новом мышлении, потому что я говорю вот такие вот вещи, жестокие, честные – вместо того чтобы умиляться, восхищаться и говорить о том, что дети нового мышления несут в себе истинный свет. Потом меня за это дело уволили, а сейчас, как вы знаете, уже и музея Рериха-то не существует, истинного света там немножко не хватило. Такая вот была поучительная история: принцип вот этой самой революционности сработал против меня. Высказала решительно новую мысль – и правильно, «Пшел отсюда». Видите, как практика здорово доказывает мою теорию!

Дальние у нас тезис номер один изо всех популярных книжек по мифологии. Ибо каждая популярная книжка по мифологии вам скажет, что в мифологическом мышлении нет абстрактных представлений, а есть конкретные понятия. Итак, конфликт нашего замечательного великовозрастного подростка, в лице, например, Геракла, вызывает, логично, у него ярость. Судя по тому, как я рассказываю об этих событиях 2008 года, вот я там полностью вышла из подросткового возраста, потому что я пожала плечами, никакой ярости у меня тогда уже не было. Так вот, а у нормального великовозрастного подростка это вызывает ярость. Ярость в мифологии персонифицируется как пламя. Когда мы с вами берем конкретные образы (пожалуйста, опять же берем мою статью «Четыре поколения эпических героев», где все это прописано), мы там читаем, например, про гневное преображение Кухулина, у которого над головой заплясал огонь. Мы, чего нет у меня в статье, я тогда этот момент не отследила, открываем «Илиаду» и читаем, что, когда Ахилл обнаруживает, что Патрокл убит, Гектор сорвал с его тела доспехи, и идет бой за тело Патрокла, и Ахилл поднимается на вал и орет на троянцев что-то, наверное, настолько нецензурное, что это даже в поэму не вошло. Олди в своем романе высказывают версию, но у Гомера-то ничего не сказано. У Гомера сказано другое, что когда Ахилл орал этот трехэтажный древнегреческий мат, то ему некое золотое облако обвила вокруг головы Афина и оно подействовало на троянцев поражающим образом. Итак, речь идет о некоем золотом пламени, которое охватывает Ахилла в момент ярости. Дальше примеры. У меня во все той же статье очень подробно процитировано преображение якутских богатырей. Преображение гневное якутских богатырей – это просто световое шоу, то есть там пламя разных цветов, охватывает их тело, голову, лицо, разные части лица и так далее. Наконец, если мы из области эпической перейдем в область иконографическую и отправимся посмотреть на гневных божеств Тибета, то вы обнаружите, что гневные божества изображены объятыми пламенем. Иными словами, мы сейчас вписываемся в тему пламени гнева. Я деликатно промолчу про Толкина и про Феанора. Я промолчу про Толкина и про Феанора, потому что это есть поздний литературный персонаж, я лучше про Геракла.

Потому что, как вы помните, Геракл у нас умирает весьма экспрессивным образом – он приказывает себе живому сложить погребальный костер, восходит на этот костер живой и в этом пламени он возносится на небо. Нужно задать дурацкий вопрос. Во-первых, почему смерть Геракла должна быть самоубийством? К этому мы еще вернемся. Но даже если смерть Геракла должна быть самоубийством… Чего ты, чувак, себе горло не перережешь, это же быстрее и безболезненнее? Почему вдруг гореть заживо, взойти живым на погребальный костер, такой изощренный способ самоубийства избран? Я скажу, что, по имеющимся у меня сведениям, Геракл – это самое мучительное самоубийство в мировой мифологии, которое я помню. Ответ очень простой: потому что Геракл – это образ яростный, Геракл – это образ необузданный, Геракл – это пламя, и оно, вот это самое пламя, должно вырваться и на мифологическом уровне и художественном уровне в момент его смерти, то есть чтобы Геракл умер, из него пламя ярости должно выйти все до конца, без остатка и погаснуть. Только тогда Геракл умрет.

Финал биографии эпического героя прямо или косвенно всегда имеет черты самоубийства. Часто это провоцирование собственной смерти. Формы этого могут быть разнообразнейшие. Некоторые на меч бросаются, такое тоже бывает, но это как-то скучно и неинтересно. Гораздо чаще героя предупреждают, что ему грозит опасность, а он отвечает на соответствующем языке словом «фигня». Ну например, на Кавказе. Едет герой из страны мертвых. Как вы понимаете, фраза «едет герой из страны мертвых» подразумевает нам прекрасную возможность диалога, потому что едет он верхом на коне, а я уже упомянула поговорку «пусть конь думает, у него голова больше». На дороге он видит некий волшебный предмет. Конь ему говорит: «Не бери, это, наверняка наши враги нам подбросили». – «Ну ладно, – говорит герой, – не буду брать». Второй тоже не возьмет, третий возьмет непременно, а взяв, соответственно, скажет: «А давай, мой конь, мы с тобой расскажем друг другу, какие у нас уязвимые места?» – «А может, не надо?» – говорит конь, который думает, в отличие от героя. «Не, фигня, вот у меня уязвимы колени, а у тебя что?» – «Ну копыта у меня…» И всё, волшебный предмет исчез, потому что в него превращался враг, – и угадайте с трех раз, чем закончит конь с его героем. Это сюжетное обоснование. В некоторых случаях, как с Ахиллом, имеется уязвимое место, и об этом, конечно же, станет известно кому не надо. В некоторых случаях, как с Роландом, – у Роланда нету никакой магической уязвимости, у него все максимально реалистично, но при этом понятно, что Роланд погибает вследствие только собственной избыточной ярости, которая мешает ему позвать на помощь сразу, как только на него напали. Ярость и гордость его толкают к гибели. Это, кстати, к вопросу о том, насколько такой герой не образец для подражания. Нормальному человеку свойственно выживать, инстинкт самосохранения у него где-то какой-то есть. Причем в некоторых культурах инстинкт самосохранения (как у викингов или у самураев) резко понижен. В некоторых культурах с инстинктом самосохранения у нормальных живых людей все в порядке, то есть герой – это тот, кто победил и выжил. А эпический герой, еще раз, он не образец, он всегда будет нарываться. Сплошь и рядом его будут предостерегать перед последним боем, а он скажет «фигня» на соответствующем языке.

Вот это финальное самоубийство нашего героя, прямое или косвенное, вольное или невольное, что это за психологическая реалия? Я здесь настаиваю на том, что, собственно, с нашим героем случится одно из двух. Вернее сказать, не с нашим героем, а с той реальностью, которая здесь описана. Или ты будешь вот этим подростком, который свои силы будет пытаться применить ко всему чему можно и будет больше рушить, чем созидать, и тогда ты рано или поздно свернешь шею, потому что, как я уже сказала, общество таких подростков не приемлет. И поскольку речь идет об обществе средневековом, архаичном и так далее, то есть обществе, которое гораздо более жестоко, то такой человек просто-напросто свернет себе шею на какой-нибудь войне, нарвавшись, то есть ты остался подростком психологически, и ты погиб, оставаясь подростком. Собственно говоря, ситуация Михал Юрьевича тому прекрасное подтверждение. Обстоятельства его последней дуэли, когда он откровенно совершенно нарывался, дразня Мартынова, это все прекрасно подтверждают. Или же, как было с человеком, который подростковые ценности отстаивал до сорока двух лет, я имею в виду Высоцкого. Ведь песни Высоцкого, с его «Охотой на волков» как главной песней жизни, – это же тоже мир подростка. Мир Высоцкого – это мир именно маргинальный, то есть это лес, это горы («Парня в горы тяни, рискни»), это море, это преисподняя («Гимн шахтеров»). При этом центр, мир людей, у него всегда воспринимается негативно: как только герой попадает в какой-то дом, то в этом доме всегда всё будет очень плохо. И в раю, между прочим, у него тоже зона. К прослушиванию песня «Райские яблоки», где рай обозначен как зона. К прослушиванию диптих «Дорога» и «Дом», где в первой песне он удирает от волков, а во второй песне дом, мир обычных людей выглядит совершенно ужасно.

Одним словом, для подростка, великовозрастного особенно, смерть – это он не смирился. Возможен и противоположный вариант. Он взял и, мерзавец, вырос, перестал быть подростком. Тогда это тоже своего рода смерть, подростка-то больше нет. Вот этот вот выход из подросткового состояния – он обозначен в сказках. В сказках он обозначен как выход в женитьбу, то есть сказка нам дает сюжет, где герой социализируется. Он женится на царевне. И кем он теперь будет? Он будет царем-хранителем, Эврисфеем, Агамемноном, Владимиром Красное Солнышко, и будет охранять свой мир от следующей порции подростков. Вот сказка дает нам сюжет с социализацией, а эпос нам дает сюжет с несмирившимся нигилистом, который, логично, и получает то, на что нарывался. Вот таков в общих чертах наш подросток.

Темой нашей сегодняшней встречи является так называемый регресс в культуре. Когда я училась в художественной школе, нам показывали знаменитую египетскую палетку Нармера – одно из древнейших египетских изображений. Нам про эту вещь рассказывали, что египтяне не умели… что же они «не умели»? Прежде всего, у бедолаг было очень плохо с пропорциями. Фараон, как вы видите, изображен большим, враг его, если встанет с колен, будет с ростом с фараона, а вот внизу изображены поверженные враги ростом меньше. Еще мы четко видим, что идет фараон и перед ним идут какие-то полководцы, они побольше, фараону где-то примерно по бедро, а простые воины фараону где-то примерно по колено. Что еще египтяне не умели? Египтяне, разумеется, не умели реалистично изображать людей, то есть человеческую фигуру они разворачивали так, чтобы каждая часть тела находилась в наиболее выигрышном ракурсе: голова в профиль, корпус в фас, руки в профиль, бедра в фас, колени в профиль, ступни в профиль. Что характерно, египтяне продолжали это «не уметь» (по-моему, на этом слове уже давно пора смеяться) три тысячи лет, параллельно у них было всё прекрасно с объемной скульптурой, которая восхищает и реализмом, и психологизмом. Поэтому рассуждения о неумении просто смешны. Это нечто совершенно иное.

Вот я училась в художественной школе, нам объясняли, что не умели египтяне. Дальше я стала учиться в университете. В университете я училась уже на филологическом, нам продолжали рассказывать многочисленные истории про разнообразные неумения. Например, древние греки не умели понимать, что человек взрослеет. В частности, у нас имеется «Одиссея», где, как мы прекрасно знаем, Одиссей отсутствовал дома двадцать лет, а, значит, за это время его сын Телемах вырос. Если мы примерно себе представим, что из себя представлял древний грек в солидном возрасте двадцати лет, то слово «двадцать» отнюдь не является ироничным. Двадцать лет для древнего грека – это, действительно, состояние молодого мужчины, а Телемах, если мы почитаем «Одиссею», ведет себя, в общем, как подросток, и обращаются с ним как с подростком. Вот как греки не умели. Еще меньше они это умели применительно к Пенелопе, к которой, как вы знаете, сватаются, хотя двадцать лет прошло, – и отнюдь не потому, что она богата и знатна, а она сама вызывает у женихов всякие чувства. Ну и с Одиссем тоже всё понятно, он тоже не стареет. Итак, греки «не умели».

Рис. 1. Палетка Нармера

Не умели и на Руси-матушке. Есть у нас прекрасная былина «Добрыня Никитич в отъезде». Во второй половине XIX века (это основное время записи русских былин) она – самая популярная в русском эпосе. Это русская версия «Одиссеи». Добрыню отправляют с неким дипломатическим поручением, Алеша Попович сразу начинает свататься к его жене, жена говорит, мол, как так, муж велел его ждать. Проходит двенадцать лет, за которые Добрыня должен быть исполнить свои некие дипломатические поручения, он не вернулся. Алеша снова сватается к его жене, она говорит: «Я прождала мужа двенадцать лет по его слову, прожду двенадцать по моему слову». Проходят в общей сложности двадцать четыре года, рекорд Одиссея переплюнут, и тогда ее принуждают идти замуж за Алешу. Разумеется, на свадьбу прибывает Добрыня. И, что нас интересует, в финале все герои абсолютно за это время не выросли. Они все ведут себя, в общем, как безбашенная молодежь: Добрыня оттаскал Алешку за желтые кудри при всех за нехорошее поведение. Всё нормально. Ни Добрыня не повзрослел, ни Настасья не постарела. Вот, значит, русские сказители «не умели».

Список этих самых неумений довольно велик. Будем сегодня смотреть японскую гравюру. В книжках про Японию пишут, что японцы «не умели» перспективу, пока им ее не привезли экспортом из Европы. В частности, почему наше искусствоведение так любит Хокусая? А любит оно его за то, что он любит перспективу. Причем он перспективу любит очень серьезно, потому что, поймите меня, я ничего нецензурного не имею в виду, задавая вопрос: что на гравюре Хокусая у какого-нибудь бочара между ног? У него между ног – гора Фудзи на заднем плане. Он куда только эту Фудзи не засовывал! – то есть Хокусай освоил перспективу и понял, что гору Фудзи можно поместить абсолютно в любое место на гравюре, изобразить абсолютно любого масштаба и этим поязвить, поострить. Каждая его гравюра – это шарада: найди тут Фудзи… Итак, пока европейцы не привезли японцам перспективу и всё это не освоил Хокусай, японцы тоже, бедолаги, не умели.

Возникает серьезнейший вопрос: не умели или не хотели? Я недаром начала с палетки Нармера, я недаром начала с того, что те же египтяне не желали менять каноны плоскостного изображения и при этом достигли потрясающих высот в объемной скульптуре. Если мы с вами посмотрим какие-нибудь египетские портреты не царей, царей – это не интересно, а вот портреты вельмож, портреты архитекторов, то там даже канонизированный образ был с дряблым обвислым животом и психологические черты. Получается, что там, где они хотели, они всё прекрасно умели, а здесь не неумение – это нежелание. И, что еще важнее, оно проявляется не в индивидуальном творчестве, а в массовом искусстве. Массовое искусство бывает двух родов: искусство, создаваемое единицами, рассчитанное на массы (то есть искусство официальное), и создаваемое массами ради самих себя – применительно к древности это фольклор, а применительно к современности это, например, компьютерные игры. В любом виде массового искусства, как массами создаваемого, так и на массы ориентированного, используются одни и те же приемы. Искусство XX и XXI века, не обязательно изобразительное, эти приемы начинает активно эксплуатировать.

Итак, для меня вся эта история началась в свое время, например, с любви к Александру Невскому, к фильму Эйзенштейна, картине Корина. А вам написали в учебнике (в учебнике много интересного написано, как вы меня уже поняли), что советское искусство было реалистичным и отражало действительность. Больше того, вам еще написали в учебниках, что реалистичность искусства воспевал Белинский. И то и другое – это абсолютнейшие мифы. Советское искусство было насквозь мифологичным, чем оно более советское, тем оно более мифологичное. Что мы с вами видим на картине Корина «Александр Невский»? Во-первых, мы видим Александра Ярославича в виде взрослого мужчины. Краткий экскурс хотя бы в википедию говорит нам, что Александр Ярославич воинскими делами занимался в солидном возрасте (привет Телемаху!) двадцати и двадцати двух лет, то есть, мягко говоря, он был помоложе, чем герой Эйзенштейна и Корина. Возраст – это ладно, это мелочи жизни. Мы так с вами помним из фильма Эйзенштейна, что Невский сражался против псов-рыцарей. Теперь посмотрели на его доспех, особенно на нижнюю часть. Собственно говоря, это чудовищное нарушение исторической действительности – его прямиком во вражеские доспехи и одели. Понятно, что Невский так выглядеть не мог, он такого вооружения носить не мог. Однако ж картина Корина – замечательная! Почему? Что есть «замечательная картина»?

Рис. 2. Павел Корин. Александр Невский

Здесь я делаю маленькое лирическое отступление о сильно обиженном хорошем человеке, хорошего человека звали Виссарион Григорьевич Белинский, о котором в наших учебниках написали такое, что к нему никакого отношения не имеет. Белинский с точки зрения учебника – это унылая железобетонная бяка, выражаясь деликатно. На самом деле это был чрезвычайно умный человек. Белинский в статье «О русской повести и повестях г-на Гоголя» писал о трагедии Шиллера «Разбойники» (у статьи большие проблемы с названием, я не виновата, не я была редактором Виссариона Григорьевича). Он там, в частности, писал: «Некоторые находят в первых драматических произведениях Шиллера много фраз; например, говорят они, из всего огромного монолога Карла Моора, когда он объявляет разбойникам о своем отце, человек в подобном положении мог бы сказать разве каких-нибудь два-три слова. По-моему, так он не сказал бы ни слова, а разве только показал бы безмолвно рукою на своего отца», но на это надо смотреть не как на отражение действительности, а как на отражение творящегося в душе человека, то есть отражение переживания персонажа (раз!) и переживания автора (два!): «в этом создании нет истины жизни, но есть истина чувства». Это то, о чем я говорю постоянно и говорить буду чем дальше, тем больше. Что такое реализм в искусстве? Это отражение наших переживаний от объекта. Если наши переживания в произведении искусства (прозаическом, изобразительном, сценическом и так далее) отражены плохо, мы выкатим здоровенный список того, что так не бывает. Если «истина чувства» в произведении есть – нам пофиг, соблюдены ли такие-то реалии, мы в восторге, и не мешайте наслаждаться.

Вернулись к Корину, что перед нами? Это отражение переживания в середине XX века событий, связанных с древней историей. Как эти переживания отражены? На пять с плюсом, на семь баллов по пятибалльной! Какие тут претензии к тому, что Невский выглядел не так?! Никаких, это великая картина. Великая картина велика не соответствием учебнику по истории доспеха, она велика тем, как отражены переживания зрителей.

Здесь мы подходим к следующему любопытному моменту, тому, о чем я уже многократно рассказывала в лекциях, и поэтому сейчас об этом только вскользь. Пару десятков лет тому назад мне довелось пересмотреть, выражаясь научным термином, чертову прорву репродукций картин на военную тему. Несколько сотен. И я в какой-то момент обратила внимание на то, что линия горизонта регулярно примерно такая, как мы видим у Невского: ему собор по колено, дружина по икру (причем начинается от щиколотки, заканчивается на икре – совсем мелкая дружина). Это претензия на реализм, это перспектива. Обычно, как мы увидим на конкретных работах, массовка главному герою где-то от земли до колена, то есть массовка составляет треть роста героя. Или там проходит линия горизонта.

Дальше. Этого у меня нет на фотографиях, но нетрудно пройтись по любому городу, где есть здание сталинской архитектуры. Я в этом смысле очень люблю два здания Министерства обороны у нас в Москве: одно сталинское, второе брежневское. Когда мы идем мимо сталинского здания Министерства обороны, мы видим торжественные двери, которые как раз составляют три человеческих роста. И мы зададим высоконаучный вопрос: а нафига? И, в общем, даем на это вполне адекватный культурологический ответ: для торжественности. Итак, чтобы здание выглядело торжественно, то есть вызывало у нас всю ту же бурю эмоций (а то, что вызывает нужный, правильный эмоциональный отклик, как уже было сказано, – реалистично), нам нужны двери, рассчитанные на некоего персонажа, который в три раза выше нас с вами. И когда мы видим такие двери, у нас всё правильно. Если мы посмотрим на вход в брежневское Министерство обороны, то какое-то оно не такое, вроде бы оно беленькое и ритмичное, но двери там не той высоты и интересующий нас персонаж туда не войдет. Это, безусловно, свидетельство застоя – в культуре, в частности. В официальной культуре. В эпоху застоя было много чего интересного, но в официальной культуре с застоем, действительно, все было сурово.

Я об этом подробно говорю в курсе мифологии, что есть представление о мировой оси, то есть то, на чем зиждется мир. Во всех книжках написано, что основные формы мировой оси – это мировая гора (подробности читайте сами) и мировое древо (про это тоже написаны тонны литературы). А я говорю, что есть еще третий образ – это образ мирового исполина. Мы его в классической мифологии знаем как Атланта – и кроме Атланта таких персонажей нет практически нигде, а то, что есть, всё связано со Средиземноморским регионом. Понимаете, какой-нибудь хеттский Упеллури известен только особо продвинутым в мифологии товарищам. Нам важно не это.

Нам важно то, что в классической мифологии, в известных мифологических системах образ мирового исполина, в общем, не представлен, и поэтому он не входит в популярные книги по мифологии. Но если мы посмотрим на этот образ в изобразительном искусстве… Пока мне приходилось регулярно бывать в МГУ у главного здания, там парк, в парке, логично, стоит Ломоносов, можно померить, сколько ростов современного студента он составляет, считая с пьедесталом. Три – три с половиной. Складывается картина следующая: у нас в сознании сидит представление о некоем исполине, который в три – три с половиной раза выше роста нормального человека. На Пушкинскую площадь можно пойти померить памятник Пушкину в человеках, всё тоже стандартно. На самом деле, это абсолютно стандартный размер классического памятника. То есть этот исполин – это размер памятника, это высота парадной двери для него и это отражается на картинах, опять же связанных с бурным эмоциональным подъемом, – на военную тематику, а мы с вами это еще посмотрим сегодня на картинах матерого соцреализма, в котором реализма, сами понимаете, кот наплакал, но зато соц – очень много, и на плакате. Плакат – совершенно замечательное в этом смысле искусство, потому что его прямая задача вызывать бурю эмоций, чтобы человек пошел на смерть, потому как человек может пойти на смерть только в состоянии бури эмоций.

(Вопрос аудитории: является ли это тенденцией только европейской культуры?)

Нет, не только европейской. Скажем так: слуг везде рисовали маленького роста. Мы с вами можем брать китайские и японские картины, и там слуги будут ростом меньше, чем господа, это я вам говорю не глядя. Я могу сказать, что эти самые исполины будут где угодно. Стоит в Питере в Кунсткамере при входе копия центральноамериканской статуи – там совершенно точно три – три с половиной роста.

Что такое Ломоносов в советской мифологии как мифологический персонаж? Это есть рабоче-крестьянин, который создал нашу науку и наш университет, и поэтому вот он стоит в центре абсолютно симметричного, в лучшей традиции символических изображений сделанного парка как символ советской науки, как некая мировая ось нашей науки. Сзади него, как еще большая мировая ось, стоит университет с его замечательным шпилем. Это именно образ антропоморфной мировой оси с вот таким расчетом роста. Почему соотношений три – три с половиной раза – я на этапе девяностых годов не знала. Я просто могла это констатировать. Когда у меня родилась дочь, когда она начала меня видеть, я это поняла. Рост современного человека – сто шестьдесят для женщины, сто восемьдесят – сто девяносто для мужчины, ребенок рождается пятидесяти сантиметров, начинает он видеть маму, папу – и вот мы с вами получаем ответ на вопрос «Почему три – три с половиной раза?» Это младенческая память, вполне себе мы уже родились, мы уже видим, мы еще не очень понимаем и для нас, логично, родители – это есть наше абсолютное чувство защищенности. И вот для кого мы строим эти самые двери. Этот вот образ исполина.

Теперь, чтобы закончить с «Александром Невским». Мы с вами получаем ответ на вопрос, почему на картинах, задача которых вызывать бурю эмоций, у нас будет некий мелкий план, где персонажи будут ростом в три раза меньше главного героя. Теперь о том, почему Корин сознательно искажает исторические реалии. Он же, как вы понимаете, гораздо лучше нас разбирался в истории древнерусского вооружения, он же всё это прекрасно знал, всем этим более чем интересовался, то есть он не ошибается, он это делает нарочно! Зачем он это делает? Это тоже очень хорошо понятно, поскольку здесь работает архетип эпоса. Что такое эпос?

У меня это опять же было многократно на лекциях, сейчас я просто повторяюсь. Что такое эпос? Эпос – это самоописание человека. Да, борьба со всеми многоглавыми змеями, Одиссей со Сциллой и Харибдой дрался и прочее-прочее в том же духе, но это – живой эпос, пока в это верят. Когда перестают верить – это умирание эпоса. Главный герой эпоса, как я многократно говорила в лекциях, всегда «человек по паспорту». Геракл, напоминаю, Геракл – потомок Зевса аж три раза, но при том он человек, воспринимаются его деяния как деяния человека. И поэтому, когда у нас некие человеческие деяния вызывают бурный эмоциональный всплеск, то сразу включается эпическое мировосприятие. Сейчас мы эту бурю эмоций посмотрим на картинах. Давайте переходить к соцреализму.

Как с эмоциональным всплеском? «Ленин на трибуне». Заметьте, если вам не навязывают эту идеологию, не компостируют ею мозги – хорошая картина. Чертовски хорошая картина Герасимова, действительно, одна из самых известных картин, изображающих Ленина. Насквозь нереалистичная, естественно, то есть к жизни она не имеет вообще никакого отношения, Ленин никогда так не стоял и нигде не мог так стоять. Но заметьте, что простой народ, совсем уж масса, где она ему? Где-то на уровне бедра, то есть, понятно, человечки перед ним совсем-совсем крошечные, но уровень человеческого горизонта где-то на уровне бедра, знамена чуть повыше. И, так сказать, на фоне грозовых тучи практически нимб позади. Реализма нет вообще, но с эмоциональным порывом всё на пять с плюсом.

Рис. 3. Александр Герасимов. Ленин на трибуне

Знаменитая картина, в народе известная под названием «Два вождя после дождя». Обратите внимание, что тут они настолько выше народа, что других людей вообще нет, линия колена соблюдена идеально – зубцы кремлевской стеньг, в роли мелких людей – Замоскворечье, но единственное, что их выше, – это красная звезда. Соответственно, у нас в соцреалистическом искусстве, которое всё строится на эмоциональном подъеме, вот этот архетип исполина вовсю будет воплощаться.

Картина, которая ближе уже к плакату, называется она «Генералиссимус Советского Союза И. В. Сталин». Смотрите, он уже со звездой Героя, выше его, все-таки спасибо, Спасская башня, линия опять же бедра, колена – тут у нас будет просто стол. Ну и то, что возвышается он над страной… – вспомните палетку Нармера, вспомните, как нереалистическое искусство египтян делало фараона всего-то втрое выше простого человека! – и посмотрите на это. Тут ему по бедро вся страна и вся война! И если это «реализм», «отражение действительности», то я спрошу, что же тогда мифология и символизм.

Рис. 4. Александр Герасимов. И. В. Сталин и К. Е. Ворошилов в Кремле / Два вождя после дождя

Идем дальше. Знаменитое «Утро нашей Родины». Ей-богу, если нам не навязывать идеологию, а просто смотреть на это как на произведение культуры своего времени, ну хорошая картина-то. Что тут скажешь? Настрой вызывает очень мощный. Сталин, конечно, настолько выше простых людей, что в роли интересующего нас персонажа в треть роста товарища Сталина будет вышка высоковольтной линии. Здесь еще очень любопытно посмотреть вот что. Во всех умных книгах в разделе, посвященном мировой оси, говорится, что мировая ось моделирует, с одной стороны, вертикальное членение мира на верхний, средний, нижний, а, с другой стороны, соответственно, горизонтальное членение мира на стороны света. Чем хороша эта картина? Тем, что идея мировой оси по вертикали тут у нас, понятно, фигура Сталина, а высоковольтные вышки его аккурат отправляют в нужный масштаб и создают то самое ощущение защищенности, о котором я уже говорила, а линия горизонта будет задавать горизонтальное членение мира, то есть мифологема мировой оси будет выражена очень-очень мощно.

Рис. 5. Федор Решетников. Генералиссимус Советского Союза И. В. Сталин

Вернемся к картине Решетникова. То же самое с горизонталью. Он же над картой военных действий. Мы видим наступление: красная стрелка – наступление нашей армии, что-то обведено (видимо, какие-то вражеские войска попали в котел). Дальше надо привлекать специалиста по военной истории, потому что они явно по этой карте определят то, что сейчас без комментария мы с вами не сформулируем, потому что тут явно отражена какая-то конкретная военная операция с атакой на запад и немцы в окружении. То, что я только что сказала, – горизонтальное членение мира, стороны света.

Рис. 6. Федор Шурнин. Утро нашей Родины

Вернулись еще назад, «Два вождя после дождя». Здесь у нас тоже, заметьте, снова картина горизонтальная, опять соединение горизонтали и вертикали в мировой оси. Больше того, почему они после дождя? Во-первых, это символ: бури над нашей страной прошли, то есть обновление жизни, а во-вторых, это дает отражение. Вы видите линии, уходящие вниз. Берем, опять же, любую книгу по мифологии и читаем, что мировая ось моделирует верхний, средний и нижний миры. Верхний мир – красная звезда и небо, средний – Москва, а благодаря мокрому асфальту мы получаем и некий намек на нижний мир. Всё по учебнику мифологии! Но, правда, я деликатно замечу в примечаниях, что представление о том, что мироздание в мифологии состоит из неба, земли и преисподней, – это представление находится на совести знаменитого ученого Мирчи Элиаде и им запущено в пространство. В то время, как при изучении реальных конкретных мифологий выясняется, что если там есть три мира, то это может быть небо, воздушное пространство и земля, и вообще нет преисподней. Образ преисподней есть не всегда и не везде. И вот мы вождя как мировую ось видим, моделирование среднего и верхнего мира видим на всех картинах, а хоть какой намек на преисподнюю нашли только на одной, и то со второй попытки.

Сейчас будет ой: «Ленин в Разливе». Восчувствовали вы после этого, насколько «Утро нашей Родины» это действительно хорошая картина?! А с мифологией здесь всё то же самое, с распределением вертикалей, горизонталей ничего нового, не буду повторяться, но вот с изобразительным искусством – на уровне плинтуса.

Итак. Перспектива – основа мифологии в искусстве, которое претендует на реалистичное, то есть там, где древний египтянин откровенно брал и рисовал: фараон такой, солдат в треть роста фараона, египтянину тут жилось просто, у него были другие сложности в его древнеегипетской жизни, но здесь у него было легко, – а у нас художник, претендующий на то, что он соцреалист, должен всеми силами что-то как-то загнать в треть роста вождя. Он с этой задачей, как мы видим, героически справляется.

Но если художник рисует плакат, то он гораздо меньше связан реалистическими условностями. И что мы с вами видим? Мы с вами видим, что Спасская башня на знаменитом плакате «Отстоим Москву!» солдату приходится чуть выше, чем по бедро, еще немножко и до талии дотянется, а кремлевская стена ему примерно там, где Александру Невскому дружина, заметьте.

(Вопрос из аудитории: «Я правильно вас понимаю, что это не следствие какой-то художественной школы, а некоторые предустановки в голове человека?»)

Рис. 7. Аркадий Рылов. В. И. Ленин в Разливе в 1917 году

Да, это предустановки младенческой памяти: тот, кто меня защищает, – в три раза нас больше. Художников этому никто никогда не учил. То, что я вам сейчас рассказываю, – исключительно результат моих собственных исследований, всё началось с тех самых тонн репродукций.

«Дойдем до Берлина!» и, соответственно, «Дошли!» – я считаю, абсолютно гениальный плакат. Вы понимаете, насколько он знаменитый, насколько он известный. А почему он известный?

Снова лирическое отступление о Виссарионе Григорьевиче Белинском. Он писал о том, что, если произведение на самую правильную, самую нравственную тему будет написано человеком, не имеющем таланта (он это говорил о литературе, но к живописи это применимо ничуть не меньше), так вот, если это произведение на правильную тему написано бесталанным человеком… Что оно принесет? Пользу или вред? Вред. Белинский, будучи умным человеком, говорил весьма страстно, что такое произведение принесет только вред, потому что оно через бездарную форму обесценит свою замечательную идею. Вам еще раз показать картину «Ленин в Разливе»?

Рис. 8. Отстоим Москву! Плакат

Почему этот плакат такой известный? Не потому, что он прославляет героев-победителей, не верьте этому, это вас кто-то обманул. Он такой известный потому, что он, во-первых, великолепно нарисован, а во-вторых, идеально воплощает тот самый изобразительный архетип, о котором я говорю, потому что, вы видите, одну треть от роста нашего с вами солдата-победителя составляет солдат с плаката «Дойдем до Берлина!», то есть солдат-фронтовик составляет одну треть от роста солдата-победителя. Вам еще раз показать палетку Нармера? Вы понимаете, что это воплощение той же самой идеи, которую мы видели в Древнем Египте? Что тот, кто победил, от того, кто сражался, составляет три роста. Это абсолютно та же самая эмоциональная конструкция и, вследствие этого, визуальная. И заметим, что сам по себе плакат «Дойдем до Берлина!» тоже прекрасно нарисован. Мы здесь сталкиваемся со следующим явлением, о котором я потом буду говорить на примере, что компьютерных игр, что, извините, Питера Брейгеля. Мне, в общем-то, без разницы – какой материал. Это массовое искусство, оно ориентировано на человека, у которого в жизни мало радостей, а если у него мало радостей, то что нам говорит любая реклама? Два по цене одного: бальзам и кондиционер в одном флаконе. Как язвил русский народ, водка огуречная – выпивка и закуска в одной бутылке. То есть массовое искусство очень любит предлагать два, а лучше десять, по цене одного. Этот плакат, в частности, вам предлагает два плаката по цене одного. Очень здорово, потом мы на такое насмотримся.

Рис. 9. Красной армии – слава! Плакат

Идем дальние. Прекрасный плакат, прославляющий наших доблестных генералов-маршалов, которым, соответственно, танки приходятся в аккурат, опять же, по бедро. Причем заметьте, что здесь это, в отличие от плаката «Отстоим Москву!», который на какие-то останки перспективы претендует, здесь никакой претензии на перспективу просто нет. Понятно, изображены отдельно маршалы, отдельно танки. Плакатный художник свободен в сочетании разных реальностей на одном листе. Мы практически вернулись в Египет.

Рис. 10. Под водительством Сталинских Полководцев, вперед к полному освобождению нашей Родины от немецких захватчиков! Плакат

Идем дальние. Плакат с медсестрой, которой простые солдаты опять же по бедро, хотя это не очень внятно, но уж танк-то точно совершенно составляет треть ее роста. Опять же, всё вполне стандартно и, опять-таки, это уже не претендует на какую-то перспективу.

Рис. 11. Слава боевым подругам. Плакат

Вернулись к живописи. Действительно, одна из самых замечательных наших картин на военную тематику – Дейнека, «Оборона Севастополя», которая к реализму имеет отношение… гм… как всегда. «Наши», как вы видите, белые, враги – это гады, гады они не только в переносном смысле, но и в самом прямом. Я напомню, что слово «гад» в прямом смысле слова нам известно по слову «гадюка», а так слово «гад» означает пресмыкающееся. Поскольку враг воплощает в себе архетип змея, то на переднем плане вы видите фрица вполне себе змеиного вида. Он, конечно, в принципе, мертвый, из него даже кровь льется, если присмотреться, но, в общем, идея того, что он ползет, как и положено пресмыкающемуся, достаточно хорошо отражена. Соотношение роста главного героя и массовки у вас уже не вызывает никаких эмоций, вы уже всё это видите. Опять же, идея горизонтали, понятно. Обратите внимание, что все картины, не плакаты, а картины, которые мы с вами сегодня смотрели, будут работами горизонтального формата, поскольку нам нужно, чтобы мировая ось была на горизонтальной поверхности. И еще обратите внимание на следующий любопытный момент: за вычетом пробитой головы немца на переднем плане и какой-то ссадины на щеке главного героя, но это мелкая ссадина, вы не увидите более нигде никакой крови. Кровь, конечно, в то время изображать было особо не принято, но тем не менее можно было как-то изобразить более-менее сдержанно. Почему этого Дейнека не делает? Потому же, почему используются все остальные мифологемы, то есть мифологема – это та прелесть, которая используется интуитивно. Это чисто работают наши эмоции. Я еще раз говорю: всё, что мифологично, всё абсолютно эмоционально, и почти всё, что эмоционально, – мифологично, то есть логика в мифологии абсолютно жесткая, абсолютно железная, легко просчитываемая, если мы с вами понимаем, что это логика не интеллектуальных построений, а это логика эмоций. Соответственно, что говорят наши эмоции о наших героях? Как я подробно рассказывала в лекции по истории эпоса, этот герой у нас с вами будет неуязвим. Причем в архаике (тут мы мысленно вернулись к «Александру Невскому») он будет железнотелый, каменнотелый, потому у нас Невский весь закован в броню у Корина. Позже это может быть образ, что у него стальная рука, стальное сердце, нам довольно известные понятия. Потом представления о железнотелости уходят в прошлое и у нас остается, что герой не погибает потому, что он главный герой. Всё очень просто и очень логично. И поэтому здесь мы с вами крови, кроме пробитой головы немца и ссадины на щеке главного героя, больше не видим нигде, никак, никаких ран, хотя, казалось бы, теоретически логичнее было бы… Вот там совершенно четко смертельно сражен второй матрос, он падает уже сейчас, он еще падает, но он уже мертвый, это видно, но – никаких ран. Это отголоски представлений о железнотелости, которые позже переходят в представления о неуязвимости.

Рис. 12. Александр Дейнека. Оборона Севастополя

Идем дальше. А здесь мы с вами добрались до эпохи застоя. Товарищ Брежнев на Малой земле. Товарищ Брежнев действительно был на Малой земле, но в поздний период его правления это было всё положено воспевать. Меня, по счастью, бог миловал, когда выходили его книги, не им написанные, я была еще школьницей в младшей школе, а те, кто был в старшей школе, должны были сочинения по этому писать. Смотрите, что такое эпоха застоя? Это именно эпоха, когда из государственной культуры уходит, выражаясь современным языком, драйв, то есть эмоциональность государственной культуры начинает стремительно катиться в тартарары, но зато начинает активно пробиваться культура различных негосударственных форм. С одной стороны, Окуджава, с другой стороны, Тарковский, всякое разное, это долгая история. Важно, что здесь эмоционального подъема уже нет, и первое, что мы с вами видим, – мы не видим одного персонажа ростом в треть роста товарища Брежнева, дорогого Леонида Ильича. Но, если мы с вами очень внимательно посмотрим, мы увидим, что радист на переднем плане ему, конечно, по бедро, но он такого же роста, как и сам Брежнев, то есть это достигается за счет помещения на передний план. Как насчет широкого горизонта? Тоже нету. Это как раз пример того, что хоть и официальное искусство, но эпоха другая, как и, собственно, брежневское Министерство обороны и Дворец съездов в Кремле, или, не приведи господи, Октябрьская наша площадь, что все ее здания, что этот чудовищный памятник Ленину (жалко, что не демонтировали, снести бы этот ужас, я не против памятников Ленину, если они красиво сделаны, но не этот же кошмар).

Рис. 13. Дмитрий Налбандян. Л. И. Брежнев на Малой земле

Мы насмотрелись, теперь переходим к литературе. Я сейчас открою цитаты из произведения, которое совершенно великолепное, но поскольку нас утруждали не художественными достоинствами, а его идеологическим содержанием, то мы его закономерно ненавидели. Я имею в виду поэму Владимира Маяковского «Владимир Ильич Ленин», которую современному человеку, начитанному в фэнтези, начитанному в том, что, понимаете ли, берет Дж. Мартин реальные события английской истории, тасует их как хочет, добавляет соли, перца и прочих специй по вкусу и получает свою «Игру престолов» или Камша берет войну Алой и Белой розы и делает из них войну Нарциссов… так вот, современному читателю, который привык, что надо взять реальные исторические факты, добавить в них мифологии, потом еще добавить в них мифологии, потом еще мифологии, а потом из этого сделать великолепное литературное произведение, современному читателю поэму Маяковского «Владимир Ильич Ленин» надо поставить между Мартином и Камшой и читать с большим удовольствием, получая массу наслаждения.

Что мы имеем? Мы имеем чистый возрожденный эпос. Причем, как вы понимаете, Маяковский был крупнейший в мире специалист по мировому эпосу (понятно, что я язвлю) и потому на все архетипы эпические он выходил абсолютно невольно, но выходил он на них со снайперской точностью, потому что Маяковский, действительно, прекрасный поэт и прекрасный художник. Скажем так, прекрасный поэт – это тот, кто пишет потрясающие стихи, а художник – это тот, кто создает потрясающие образы. Вот он прекрасный и в том и в другом. Когда нас перестанут пичкать идеологией, то мы его наконец-то оценим.

Итак, краткая лекция по истории эпоса на примере поэмы Маяковского «Владимир Ильич Ленин». Пункт первый. Рождение эпического героя начинается с того, что на земле расплодились разнообразные чудовища. Это можно разбирать на примере Геракла, это можно разбирать на примере центральноазиатских эпопей, это можно разбирать на разных примерах. Здесь же нам рассказывают о том, какой был капитализм и как он стал ужасным, «Коммунизма призрак по Европе рыскал, Уходил и вновь маячил в отдалении, По всему поэтому в глуши сибирской Родился обыкновенный мальчик Ленин». Если к этому приводить параллели из монгольской мифологии, где главный герой монгольского эпоса рождается в самой что ни на есть бедняцкой юрте у пожилых родителей, вы понимаете, что просто вот архетип во всей красе. Я деликатно замечу, что мне от самой фразы «Призрак бродит по Европе» – уже очень хорошо, то есть первая фраза основы основ марксизма – отсылка к германской мифологии и образу Водана-Одина, о чем сейчас нет времени говорить.

Далее. Я сегодня уже говорила, что главный герой эпоса – «человек по паспорту». Поясняю. Если вам скажут «это чистая вода» – это не вызовет у вас никаких эмоций, но если вас будут очень долго уверять, что это «чистая вода, очень чистая вода, самая чистая вода», то количество этих уверений вызовет у вас некоторые сомнения в ее чистоте. Я вас хочу подвести к цитате из этой поэмы: «Самый человечный человек». Я говорила, что тот же самый герой, который потомок Зевса аж три раза, он «человек по паспорту» (и напомню старый анекдот про «по паспорту русский»). Итак, Ленин – самый человечный человек. По сути, это утверждение, что он – не человек, что он сверхчеловек. До сверхчеловека европейская цивилизация додумалась чуть-чуть пораньше: Ницше и прочие. Давайте смотреть, как же изображен этот самый человечный человек товарищем Маяковским. Во-первых, врагом Ленина является Капитализм. Капитализм в поэме Маяковского изображается в форме, которая хорошо представлена в центральноазиатских эпопеях, где главный монстр – гигант, он лежит, потому что он такой сильный, такой толстый, такой могучий, что сначала неподвижен (потом, когда понадобится, он будет довольно шустрым). Он сверхпрожорливый. Читаем Маяковского:

«Он враз    и царства       и графства сжевал с коронами их    и с орлами. Встучнел,    как библейская корова       или вол, облизывается.    Язык – парламент».

Сжевал графства и царства – хороший монстр, качественный, откормленный. Дальше он, капитализм:

«Город грабил,    греб,       грабастал».

И наконец, обожравшись в прямом смысле слова, капитализм «лег у истории на пути в мир, как в свою кровать». Если воспринимать буквально, то Сальвадор нервно курит в своей Дали, я бы сказала. Дальше, что логично, герой должен сражаться с этим монстром. И, как нам любезно сообщает эпос тюркских народов о схватке таких замечательных персонажей, «от их битвы горы стали долинами, а долины болотами». Понятно, насколько они огромные. Это пока еще не Маяковский, это пока еще тюркский эпос. Итак, начинается гиперсхватка:

«Империализм    во всем оголении — живот наружу,    вставными зубами, и море крови    ему по колени — сжирает страны,    вздымая штыками».

Дальше мы подходим к следующей интересной теме. Как говорила Алиса в прекрасной советской постановке, которая с Высоцким: «Пусть я буду такого роста, какого нужно», – то есть эпический герой в конкретных текстах меняет свой рост столько раз, сколько это нужно для отражения эмоций сказителей и слушателей. То есть, чтобы подчеркнуть мощь победы героя над монстром, героя надо ужать до роста настоящего человека. Одиссей и Полифем. Размеры Полифема без метража, но Одиссейчик перед ним, прямо скажем, не шибко крупный. У Гомера с этим несколько попроще, то есть у него Одиссей свой рост по тексту особо не меняет. Мы к теме смены героем роста еще вернемся. Правда, без картинок, но на примерах. Итак, чтобы подчеркнуть мощь победы, Одиссей будет мелкий перед Полифемом и слаб перед ним, тут у нас Капитализм, «море крови ему по колени» – представляете это буквально? – «сжирает страны».

«Отсюда    Ленин       с горсточкой товарищей встал над миром    и поднял над мысли    ярче       всякого пожарища, голос    громче       всех канонад».

Смотрите, что делает Маяковский. Гений как гений. Слова «горсточка товарищей» сразу рисуют нам образ человека обычного роста, который по ходу схватки мгновенно вырастает: «встал над миром и поднял над».

Я по этому поводу прямо сейчас приведу свою любимейшую цитату из русского эпоса. Мой любимый герой – Святогор, который ростом с гору. Былина про Илью и Святогора держит абсолютный рекорд не то что в русском, а в мировом эпосе по количеству смен героями роста. Я замучалась считать, сколько раз там Илья Муромец меняет свой рост. Причем это не сюжетно, это не как Алиса: «…откусишь с одной стороны – уменьшишься, с другой – вырастешь», – это так: герой воспринимается обычным – рост не указывается; герой слабый – он сразу маленький. Мой любимый эпизод из этой былины выглядит так: при довольно интересных обстоятельствах, которые я сейчас опускаю, Илья попадает Святогору в карман. В какой-то момент Святогор достает Илью из своего кармана, держит на ладошке и спрашивает: «Как ты у меня в кармане оказался?» Илья рассказывает ему весь предыдущий сюжетный ход, и Святогор с ним братается… и меняется с ним нательными крестами! Оцените смену роста. Причем я еще раз говорю, что смена роста Ильи никак не отражена сюжетно, это то, что как только сказитель воспринимает их равными, разница в росте теряется. Как только подчеркивается, что Святогор сильнее Ильи, то Илья сразу ужимается до роста нормального человека. Соответственно, товарищ Ленин у Маяковского совершил трансформацию, достойную Ильи Муромца.

Отдельно «мысли ярче всякого пожарища, голос громче всех канонад» – «Илиада»: Ахилл и бой за тело Патрокла. Как я уже говорила, Ахилл поднимается на вал, ограждающий греческий лагерь, и орет. Что он орет – Гомер нам не сообщает, Олди в своем романе об Одиссее придумали, что именно, а так, видимо, он орал такое нецензурное, что в гекзаметр не влезло. Он орет – и в это время, как нам сообщает Гнедич, «облак ему вкруг главы обвила золотой Тритогена» (Афина), то есть от его ярости исходит ослепительный свет, а орет он так яростно, что этим отгоняет троянцев от тела Патрокла, не вступая в бой с оружием в руках. Еще раз я возвращаю вас к цитате из Маяковского: «мысли ярче всякого пожарища, голос громче всех канонад». Маяковский, конечно, читал «Илиаду», но я не думаю, что это цитата, потому что это отдельная тема: герой типа Ахилла и его гнев, который визуализируется как пламень или в данном случае сияние, и его голос, который носит разрушительную силу. Наш Илья Муромец в соответствующей былине тоже таким голосочком интересным обладает, а его главный враг Соловей-Разбойник свистит так, что вековые дубы рушатся с корнем, то есть разрушительный голос хорошо известен эпосу. Я могу приводить очень долго примеры, сейчас это не наша тема.

Такой любопытный момент: когда эпос частично историзируется, то иногда бывает, что историзируется образ врага, то есть вместо гипермонстра мы имеем вражеское войско, а герой – он как есть герой, и мы имеем известный сюжет – бой человека с войском. Читаем Маяковского:

«…оттуда —    миллионы       канонадою в уши, стотысячесабельной    конницы бег, отсюда,    против       и сабель и пушек, — скуластый    и лысый       один человек».

Классический бой человека с войском. Можно процитировать Гомера, можно процитировать «Песнь о Роланде». Оцените размеры Ленина, между прочим: когда надо, он «скуластый и лысый один человек», явно же, что обычного роста, а если надо, пусть он будет «такого роста, какого нужно», как говорила Алиса: «Он в черепе сотней губерний ворочал, людей носил до миллиардов полутора». Вот так, надо – вырос, всё замечательно. Наконец, логично, что такой герой в эпосе всегда обречен на гибель, но при этом могут быть пророчества, что он когда-нибудь вернется. То, что нам в советское время намозолило глаза совершенно чудовищно: «Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить». Идея возвращения эпического героя здесь отражена во всей красе. Вот такие вот пирожки.

Я еще раз подчеркиваю, что Маяковский на все это выходит абсолютно интуитивно через мифологические универсалии. Это то, что сидит в нашем подсознании и, как и всякое мифологическое проявление, вылезает. Вылезает в тот момент, когда мы находимся в состоянии сильнейшего эмоционального подъема. То, что было у Маяковского по отношению к Ленину, поэтому оно всё и полезло. Здесь можно эту тему воплощения эпических образов в повествовательном советском искусстве очень любопытно рассматривать на примере кино, мы тут приведем миллион примеров. Вы понимаете, что этот клубочек можно разматывать в самые разные стороны. Это, безусловно, то, что называется регрессом.

Тут мы подходим к следующему важному моменту. Понимаете, какая штука, идея прогресса в культуре – это идея глубоко ложная. Причем, когда я была студенточкой-первокурсницей (а дело было в восемьдесят восьмом году), нам один из профессоров сказал: «Вы понимаете, в культуре нет прогресса». Мы на него посмотрели вот такими вот глазами, а что, восемьдесят восьмой год, еще Советский Союз вовсю, только-только Перестройка началась. «Если бы в культуре был прогресс, вы бы сейчас не проходили античную литературу, если бы Пушкин был бы лучше Эсхила, вы бы не проходили Эсхила». Если я вам скажу, что компьютер восемьдесят восьмого года лучше компьютера сегодняшнего, вы надо мной посмеетесь или решите, что я сошла с ума. Вот это вот четкий прогресс – новое является лучшим. В то время как в культуре сказать, что произведение, созданное тогда-то, в принципе хуже, чем современное, – это чушь собачья. В культуре нет прогресса, поэтому я употребляю слово «регресс» в первую очередь как знак того, что обращаются к приемам, которые наша культура отвергла века назад, то есть это обращение к устаревшим приемам, но популярность произведений и востребованность их, и те эмоции, которые у нас вызывают, говорит о том, что эти приемы нужны и полезны. Кроме того, для меня слово «регресс» в данном случае является полемикой с тем, в чем я воспитана, я-то сама человек, воспитанный в советской культуре.

(Вопрос из аудитории: Когда автор использует архаические приемы, это является непроизвольным желанием наиболее эффективным образом что-то эмоциональное привнести читателю?)

Использование архаических приемов – это следствие того, что автор находится на огромном эмоциональном подъеме и этот эмоциональный подъем он должен выплеснуть. Больше того, куча авторов о себе говорит (особенно это касается писателей-поэтов, но у художников тоже бывает), что «оно у меня само пришло», то есть это происходит помимо его сознания, помимо его воли. Что это означает? Это означает, что логические схемы у него приторможены в данный момент, а идет вовсю эмоциональный всплеск. Сейчас работают эмоции, а эмоции строятся на этих схемах. Вот эти схемы пронизывают всю человеческую культуру, поэтому в момент эмоционального подъема они вылезают – и ничего ты с этим не поделаешь.

Я пока закончу с темой смены роста героем. Я еще раз подчеркиваю, что речь идет не о ситуации Алисы, Алиса в какой-то момент говорит: «Съем-ка я кусочек увеличителя, может, стану посмелее», – то есть у Алисы все ее изменения роста сюжетно обусловлены. А мы говорим о ситуации типа Ильи и Святогора, когда в сюжете изменения роста нету, но если автор воспринимает героя так, то герой одного роста, если автор воспринимает героя по-другому, то герой другого роста. Я в связи с этим всегда привожу пример из «Волкодава» Марии Семеновой. Как мы знаем, «Волкодав» Марии Семеновой это, с одной стороны, фэнтези, но, с другой стороны, фэнтезийная составляющая касается устройства мира, а то, как мир описан, это явление, которое сейчас можно называть терминами «фантастический реализм», «квазиреализм» и так далее. То есть быт героев подразумевает реализм. Волкодав – это имя главного героя, который вполне себе человек из рода Серых Псов, тотемное название, а так он получился как древний славянин скорее, хотя Семенова имеет в виду древнего финна. Итак, тезис Семеновой первый: Волкодав был ростом выше большинства обычных людей, это позволяло ему смотреть поверх голов. Что вас смущает в этом тезисе? Ровно ничего. Нормальный реализм. Дальше: Волкодав дерется в начале романа с Канаоном, и говорится, что по сравнению с Канаоном (а он сильный, рослый, взят жрецами на службу чтобы специально биться на поединках), Волкодав выглядел как поджарый бродячий пес по сравнению с откормленным, домашним… в общем, Канаон его больше. У меня тоже пока, в общем, нет возражений. Разные бывают громилы на службе, у отрицательных персонажей особенно. Ну культурист, откормили. И рослый культурист. Но к середине романа Волкодав дерется с Итерскелом, и про Итерскела сообщается: полтора Канаона, не меньше. И вот тут, простите, я говорю: че? То есть вы понимаете, что это уже за пределы вот этого вот магического реализма выходит, этого не может быть. Что это такое? Откуда это берется? От эмоций Семеновой, которая испытывает их при описании этого поединка, и от того, как она пытается переложить на нас эти эмоции, потому что там, действительно, поединок, когда на кону жизнь еще одной героини. То есть чтобы свою бурю эмоций обрушить на нас, она про реализм немножко забывает. Получается ситуация Ильи Муромца, который меняется нательными крестами со Святогором (я надеюсь, все-таки предварительно сойдя с его ладони, иначе как-то сложно). Это, собственно, всё, что надо знать о том, как авторы произвольно меняют рост своих героев в зависимости от ситуации.

Рис. 14. Питер Брейгель (Старший). Избиение младенцев

Теперь переходим к теме перспективы. Питер Брейгель, «Избиение младенцев». То, что Брейгель библейские события переносит в родную ему Голландию, – это ладно. С этим мы искусствоведов отправим к их истории искусства, истории творчества Брейгеля, к тому, что его называли мужицким и как он описывал голландский быт. Я о Другом. Итак, нам очень хорошо в истории искусства объясняют, как это круто – перспектива и что если искусство не знает перспективы, то оно недоразвито. Правда, из этого становится непонятно, почему же нам нужны гробница Тутанхамона, где со знанием перспективы явно не очень, и многие другие памятники. Но когда искусство перспективу знает, то это ура. Что у нас здесь с перспективой? Смотрите, линейная перспектива, конечно, есть. Домики на заднем плане явно меньше, чем на переднем. Что касается размера фигур на переднем, на заднем планах, у меня уже возникают некоторые вопросы. А еще я что-то проходила в художественной школе про то, что еще бывает перспектива воздушная. Но Питер Брейгель-старший не учился в этой художественной школе и про воздушную перспективу не слышал. Что видно и по другим его работам. И мы задаемся вопросом «не умел или не хотел?». Это очень важный вопрос. Но самое интересное другое.

Самое интересное здесь – в множестве точек зрения. Мы знаем, что перспектива имеет точку схода, то есть у нас имеется наблюдатель, у него есть где-то там фокус – точка, в которую сходятся все линии. Что вы видите здесь? Вы видите, что эта улица у нас изображена с отчетливой точкой зрения сверху. А фигуры – с точки зрения сбоку. Почему? Потому что, как я уже сказала, искусство массовое, то есть, с одной стороны, рассчитанное на массы, а с другой стороны, искусство, порожденное массами, хочет всё и сразу.

И вот вам кадр из компьютерной игры.

Тут тема «всё и сразу» раскрыта, как вы видите, ничуть не хуже, чем у Питера Брейгеля-старшего. С другой стороны, там вы обратили внимание, что здания нарисованы то ли сверху, то ли сбоку, сложный вопрос, какой там ракурс. Посмотрите здесь: арка – отчетливый вид сверху, рябина – совершенно четко вид сбоку, остальное – кто как. И наконец, фигуры будут, с вероятностью, ужасающе близкой к ста процентам, изображены видом сбоку. Вон там орхидея симпатичная очень четко сбоку, жасмин за ней тоже очень четко сбоку, но, чтобы у нас все-таки немножечко вид сверху поддерживался, то вон там вроде как подсолнух, только без стебля, лежит прямо на грядках – это вид сверху. Заметьте, что это нарисовано очень качественно. Я нежно люблю эту игрушку. В частности, я ее люблю за графику. И художники, которые всё это рисовали, явно учились в художественной школе, им про перспективу рассказывали. И если про перспективу, применительно к Питеру Брейгелю-старшему, мы в затруднении, не умел он или не хотел, это, действительно, надо спрашивать у искусствоведов, то здесь мы этот ответ знаем совершенно четко. Эти художники знают про перспективу больше нас с вами, их этому учили. Они эту перспективу посылают далеко, пусть идет сама в свою точку схода, а нам тут не мешает жить, работать и зарабатывать деньги, потому что – массовое искусство, потому что массовый потребитель хочет всё и сразу. И поэтому ракурс сверху: так всё влезет, так всё видно. Тут мы снова возвращаемся к палетке Нармера и к тому, что египтяне «не умели». Ага, за три тысячи лет не научились человеческую фигуру рисовать. Почему? Да потому, что надо рисовать в максимально выигрышном ракурсе. И это ответ на вопрос, почему триумфальная арка нарисована видом сверху, а рябина нарисована видом сбоку. Потому что оба эти ракурса у соответствующих объектов являются наиболее выигрышными, то есть это совершенно четко сознательный откат к архаичным формам искусства. И при этом нарисовано здорово, настроение отличное.

Рис. 15. Скрин игры «Нано-ферма» (RedSpell)

Тут мы с вами видим просторы нашей замечательной фермы. Вон там, кстати, внизу морские кони (они кони, но они морские, потому что они гибрид с морским коньком), замечательный совершенно вид сбоку. Какие-то зверюшки, например, выдры – видите, немножко сверху. Можем вернуться к Питеру Брейгелю: кони на переднем плане (кони, но не всадники!) – попытка вида немножко сверху, все остальные строго сбоку. Нас с вами интересует следующее. Поскольку на ферме мы что хотим, так и ставим, то никакой перспективы нам тут не положено в принципе, но нам нужна иллюзия перспективы – и для этого все композиции, все элементы, из которых мы тут составляем композицию, сделаны так, что у нас будет идти диагональная линия, то есть перспективы нет (я хоть далеко, хоть близко поставлю эти фигуры), но иллюзия перспективы у нас здесь будет.

И тут мы с вами переходим к следующей теме «не умели». Это японская гравюра.

Что такое гравюра? Гравюра – это попса, это произведение массовой культуры. Гравюра – энное количество отпечатков с доски, и поэтому гравюра в японской культуре ценилась настолько мало, насколько мы с вами ценим, скажем, рекламную листовку, которую вам сунули у метро. Вы будете рассматривать, с каким художественным мастерством эта реклама сделана? Нет, хотя оно там наверняка есть. И поэтому, соответственно, гравюры вывозили из Японии пачками, потому что японцы ее не ценили. В каком городе мира самое крупное собрание японских гравюр? Правильно, в Париже. Потом идет Лондон. Потом то ли Нью-Йорк, то ли Вашингтон. Только на четвертом месте Токио.

Рис. 16. Скрин игры «Нано-ферма» (RedSpell)

Итак, что мы с вами знаем о японской гравюре? Мы с вами знаем из умных книг по искусствоведению, что японцы «не умели» анатомию. Мы знаем, как я уже говорила, что японцы «не умели» и перспективу. Что мы с вами здесь видим? У Моронобу, действительно, с анатомией туда-сюда, с перспективой абсолютно никак (фигуры на заднем плане уж точно больше, чем фигуры в переднем углу). Почему нас с вами это не напрягает? Вот идет занавес, этот занавес дает иллюзию перспективы, то есть те самые диагональные линии. И циновки-татами, на которых танцуют и сидят, опять же они уходят в диагональ, то есть иллюзия перспективы есть. Здесь вы, собственно, видите усадьбу, и поскольку искусство массовое, то требование всё и сразу, как видите, отражено очень неплохо. Количество точек зрения у нас как всегда, то есть ручей вид сверху, здание вид сверху, но, по-моему, пониже, чем на ручей, фигуры все стабильно сбоку. Почему это всё не развивалось, пока это европейцы не привезли свое искусство? Потому что это всё всех устраивает.

Рис. 17. Моронобу. Танец дзёрури

Маленькое лирическое отступление. Выдающийся исследователь Японии, Татьяна Петровна Григорьева, писала, что непозволительная роскошь – занимаясь Востоком, искать привычное. Так вот, японскую гравюру глупо осуждать за незнание перспективы. Гораздо ценнее изучать, как, при таких очевидных нарушениях, зритель не чувствует ошибки. Вот где уникальность, вот где жемчужина!

Рис. 18. Харунобу. Юная девушка в снегу

Поскольку выдающееся произведение искусства, как было сказано, должно выражать настроение, а японцы в этом смысле впереди планеты всей, то здесь отсутствие перспективы нас не напрягает совершенно. Хотя, если мы будем занудами и всмотримся в забор, мы скажем, что забор страдает слегка обратной перспективой, возрастает куда не надо. Это начались гравюры Харунобу. Здесь снова диагональные линии, которые нам, опять-таки, глубину дают, иллюзию перспективы дают. Я вам показала перегруженную картинку «Фермы». Почему она перегружена? Потому что массовая культура, хочу всё и сразу. Там чувство меры умерло в страшных муках, как следствие – чувство вкуса тоже сильно хромает. Здесь вы думаете, что у этой милой девушки такой вот сразу пейзаж будет за окном. Нет, это то, что она видит, о чем она думает, то, куда она смотрит. Это «монтаж», как в старом фильме говорилось. Я вам потом покажу этот прием монтажа, когда часть пейзажа просто фактически оказывается вырезанной, потому что нам нужно «всё и сразу», нам нужно, чтобы значимые элементы были, а промежуточные мы убираем. Идем дальше. То, что вы видите, – силуэты на сёдзи (перегородки, затянутые рисовой бумагой). Там идет вечеринка, там идет веселье, тут у нас грустит красавица. Опять-таки все диагональные линии нам создают все, что надо. Идем дальше. Вот очень красивая, очень поэтичная гравюра. Со скольких точек зрения она нарисована? То есть у нас одна точка зрения боковая – сидит красавица и перед ней водопадик-ручей, и вторая точка зрения, разумеется, сверху на остальное пространство. Идем дальше. То, что я вам говорила: «Сделай монтаж». Это любование луной. Луну нашли? Верхний правый угол. То есть мы видим девушек на веранде, веранда вид сверху, девушки вид сбоку, всё как обычно. Дальше у нас идет пейзаж, вид, по-моему, даже еще более сверху, чем веранда. Дальше у нас идет линия облаков. Монтаж, то есть остальная часть пейзажа просто вырезается за ненадобностью. Дальше у нас идет луна, довольно крупная. Можно это нарисовать по законам перспективы, но тогда какого размера луна будет? – если только она не восходящая желтая над лесом, совсем-совсем низкая, если это будет более-менее высокая луна, она станет бледной точкой по сравнению с фигурами на переднем плане, так что не передать всё то, что передано здесь. Здесь перспективу послали, все необходимые элементы изображены, зачем перспектива? Она тут не нужна, она будет только мешать. И заметьте, что она отрицательно скажется на достоинствах произведения.

Рис. 19. Харунобу. Ширмы сёдзи

Рис. 20. Харунобу. Красавица на веранде

Теперь у нас остался последний пункт. Это возраст. Это сейчас нам будут нужны кадры из «Чужестранки». В сериале «Чужестранка» героиня из послевоенной Англии (только что закончилась Вторая мировая война) проходит через стоячие камни и попадает в Шотландию XVIII века сначала незадолго битвы при Каллодене, затем значительно позже. Итак, традиционно считается, что, когда в повествованиях о долгом отсутствии героев у них абсолютно не меняется возраст, – это древние люди «не умели». Это первое. И второе: у нас сейчас считается (наоборот – миф о современной культуре), что сериалы – это, знаете ли, такая жвачка для глаз, для ума, такое бескультурье, что приличный человек сериалы не смотрит. На самом деле, чем больше я наблюдаю за нашей культурой, тем с большим интересом я обнаруживаю, что даже самые ярые критики сериала как явления какой-нибудь сериал да смотрят, то есть для каждого из нас снят сериал, а то и не один. Прежде, чем начать разбирать замечательные преображения главной героини сериала «Чужестранка», я хочу сказать несколько слов о явлении сериальности вообще.

Рис. 21. Харунобу. Девушка с хризантемами

Рис. 22. Харунобу. Две девушки на веранде любуются луной

Хочу начать вот с чего. Поскольку я по своей первой специальности – специалист по русским былинам, то я, говоря о том, что русский эпос сейчас мертв, должна дать определение живого и мертвого эпоса, потому что наши дорогие советские литературоведение и фольклористика, которые я не устаю ругать самыми черными словами, рассматривали эпос как текст. В лучшем случае они рассматривали какие-то сказительские школы. На самом же деле: что такое живой эпос? Вот представьте себе, пусть это будут русские былины, хотя я могу взять такое же самое якутское олонхо «Нюргун Боотур Стремительный», мне без разницы. Вот есть у нас хоть деревня, хоть стойбище, где имеется сказитель. Скажите мне, пожалуйста, если вы тут живете, в каком возрасте вы впервые услышите эпос? С младенчества, как только начали человеческую речь понимать. Видимо, даже чуть-чуть пораньше, потому что у мамы выдался свободный вечерочек, она пошла послушать, а вас потащила в слинге, так что речь еще не понимаете. У сказителей репертуар, в общем, не растет, былины, новые сказания возникают более-менее редко. Соответственно, если вы по-прежнему живете в деревне, где есть сказитель, есть преемники сказителя, есть несколько сказителей, сколько раз вы услышите исполнение былины, скажем, про Илью и Соловья-Разбойника за всю свою жизнь? Множество. Тогда у меня следующий, жизненно важный вопрос: а зачем вы пойдете слушать ее в очередной раз? Вы же ее, черт побери, знаете. А чтобы пережить снова эти эмоции. Пока эпос живой, то выражение «я слушаю былину» означает не что вы узнаете что-то новое, ничего нового вы не узнаете. Сказитель от несказителя отличается не тем, что сказитель знает былины, вы их тоже знаете, но сказитель умеет их исполнять, то есть он отличается от вас только мастерством. Исполнить былину худо-бедно может, в принципе, любой, если в деревне сильно жива сказительская традиция. То есть на очередном исполнении эпоса – новой информации вы получите крайне мало, вы идете не за новой информацией. Зачем читают новый роман Донцовой те, кто читает? Узнать, кто там кого убил, то есть это игра ума. Если вы уже этот роман Донцовой прочитали, то его можно только отнести или до урны, или отдать тем, кто еще не читал. Он рассчитан на некое приращение информации. С эпосом ситуация прямо противоположная. Когда эпическая традиция жива, то приращение информации у вас будет минимальным, а для вас эпос будет ценен возвращением к любимым героям. Теперь вспомните любой ваш любимый сериал и подумайте, каково там приращение информации? Ради чего мы смотрим? Сериал про ушастого Мерлина смотрели, совершенно бредовый? Ради чего смотрят сериал про ушастого Мерлина? Я в своей жизни посмотрела одну серию, да и то не сама, а при мне смотрели, но мне хватило. Я поняла как ученый, что это за произведение массового искусства. Ушастый Мерлин – он, зараза, чертовски обаятельный. Я понимаю людей, которые этого бреда смотрят шесть сезонов. Объясните мне, чем это принципиально отличается от севернорусской деревни, где в сотый раз слушают былину про Илью и Соловья-Разбойника?! За что ругают сериалы те, кто их ругают? За размазанный сюжет. Особенно в 90-е годы, когда сериалы как явление только-только к нам стали приходить, то суровые критики говорили, что то, что в нормальном фильме заняло бы пять, максимум десять минут, здесь размазывается на часовую серию. Какую научную литературу почитать по данному вопросу? О центральноазиатских эпопеях. Как сказители будут нарочно удлинять описание то, Другое, пятое, десятое. Если я задам вам, как студентам-культурологам, посмотреть «Санта-Барбару» всю, то вы или меня зарежете, или поступите более законным образом, то есть пойдете в какую-нибудь википедию и прочтете сюжет этой хрени. Почему эта хрень такая бесконечная и такая хреновая? Я про «Санта-Барбару» только слышала, ни одной серии не смотрела ни в каком варианте. Но явление культуры это масштабное! Почему оно держится, что оно делает? Потому что оно апеллирует к эмоциям. Нам нравится сопереживать героям. Шесть сезонов размазанного сюжета! – размажьте еще, там обаятельные тот, та и еще вон эти! Опять же, когда умирает эпос… Как умирал русский эпос? Когда знаменитую сказительницу Крюкову привозили в Москву, она выступала в переполненном зале Чайковского, затем она возвращается в деревню в свою, и она там никому не нужна, она там не споет ни одной былины, пока к ней не приедут московские сказители. Она их будет приветствовать, на ходу импровизируя былинный стих, она с ними просто здоровается, но былинным стихом, потому что ей хочется петь, но у нее нет аудитории. То есть эпос умирает, когда теряется интерес слушателей. Вы же прекрасно понимаете, когда прекращается любой сериал. Сериал прекращается тогда, когда он перестает вызывать эмоции у зрителей, зрительский интерес падает, сериал закрывается, иначе эта колбаса тянется до бесконечности. Иными словами, сериалы настолько занимают культурную нишу эпоса, так что я как человек, у которого диссертация по эпосу, сейчас радуюсь жизни, потому что я вижу, что свято место пусто не бывает. Да, народный эпос в традиционных формах умер, это очень грустная история, но его место занимают сериалы, воплощая то, что в науке называют термином «эпическая среда».

Постер сериала «Чужестранка», первый сезон

А теперь мы все-таки возвращаемся к финальному замечательному явлению регресса, то есть к возрасту героя. Итак, краткое содержание трех сезонов сериала «Чужестранка». 1945 год, Британия, Клэр и ее супруг уезжают в Шотландию. Клэр, как вы видите здесь на фото, чуть поменьше тридцати лет. Она была в войну медсестрой. За плечами вся война; суровая женщина. И тут она проходит через стоячие камни, попадает в XVIII век в Шотландию, там встречает нового героя. Весь первый сезон смачно приключается там. К концу второго сезона она в Шотландии проводит три года. Снова проходит через стоячие камни, будучи беременной от главного героя, от своего второго мужа. Соответственно, если на старте мы ей дадим двадцать семь, то ей на момент конца второго сезона будет тридцать.

А теперь кадр из третьего сезона. Сколько дадите? Я бы дала под пятьдесят. Это у нее уже дочка от шотландца XVIII века родилась, дочке восемнадцать лет. Вы дадите ей сорок восемь? Более-менее дадим. В конце второго сезона она узнает, что ее шотландский муж не погиб в битве при Каллодене, и в начале третьего сезона она предпринимает замечательные действия, чтобы попасть в Шотландию, но спустя восемнадцать лет после битвы при Каллодене, потому что именно тогда ее шотландский муж был жив. Она туда попадает.

Кадр из сериала «Чужестранка», второй сезон

Любуйтесь. Это она, то есть между предыдущим и этим кадром прошло несколько месяцев. Она стянула волосы и, как вы видите, феноменально помолодела. Дальше у нас середина третьего сезона, и до конца третьего сезона она приключается. Итак, ей – сорок восемь. Она отчаянно носится по немыслимым приключениям, выглядит дай бог каждой! Сорок восемь – это она моя ровесница, но я бы не сказала. Я полагаю, что я выгляжу несколько постарше, а уж носиться так, как она, мне, безусловно, слабо (не по куражу, а исключительно по физическим возможностям). Но вы понимаете, что если у нас Пенелопа спустя двадцать лет остается молодой и привлекательной и Одиссей спустя двадцать лет тоже как-то ни в какие старики не собирается лезть, то это древний человек «не умел». Если у нас это авторы сериала, а сериал планируется аж шестисезонный, то есть авторы рассчитывают на внимание аудитории, и если они наступают на те же грабли, что и Гомер более двадцати пяти веков назад, то это уж никак не называется словом «не умели»! Они это делают сознательно.

Кадр из сериала «Чужестранка», второй сезон

Тут мы подбираемся к следующей обширной теме, о которой я подробно говорю в лекции «Подросток сквозь миф». О том, что в принципе главный герой эпоса, независимо от того, будь он семнадцатилетний или будь он седой Илья Муромец, неважно, как выражается возраст героя, но – главный герой эпоса всегда воплощает в себе архетип подростка и все проблемы подростка. В частности, сюжет ссоры с эпическим государем – это классическая подростковая проблема. И многие другие. Поэтому, безусловно, создатели сериала если и не начитались соответствующей научной литературы, то, по крайней мере, очень хорошо чувствуют фактуру, очень хорошо чувствуют материал.

Поэтому пока героиня пассивна, вокруг нее события вяло текут, восемнадцать лет упихнуты в три-четыре серии, можно позволить себе что-то похожее на реализм и, соответственно, на ее взросление и старение. А дальше она просто абсолютно, категорически обязана превратиться в молодую – и эта ситуация, как с Ильей Муромцем и Святогором, она просто неизбежна, это невольный ход. Действительно интересно смотреть на то, как прическа меняет возраст. Морщинистость. Между прочим, эта морщинистость хорошо освещена, то есть гримеры в этом сериале стараются как могут, им нужно все-таки ей придавать какой-то солидный возраст, но, черт побери, на женщину под пятьдесят она не тянет все равно. Они пытаются этот реализм соблюсти, но они обречены на то, что, раз она снова стала активной героиней, то она должна воплощать подростковый архетип, всё остальное неинтересно. После этого можно взять любую былину про Илью Муромца, особенно желательно былину, где его почтенный возраст играет сюжетную роль. Например, былина о том, как он сражается со своим внебрачным сыном, и сначала внебрачный сын его побеждает и садится ему на грудь, хочет грудь ему пороть ножом, но Илья его с себя скидывает. Или брать былину о смерти Ильи Муромца, где он, опять же, о своей старости рассуждает. О старости-то он, конечно, рассуждает, но он предварительно раскидал сорок тысяч разбойников. Просто мимоходом – взял и победил. Итак, перед нами ситуация, когда вроде бы пожилой возраст героя в сюжете, но герой ведет себя как подросток или, по крайней мере, как молодой, потому что иначе не интересно, потому что главный герой может быть только подростком. В финале былины «Добрыня в отъезде», я уже сказала, Добрыня и Алеша ведут себя оба абсолютно как молодые люди, двадцать четыре года просто как с гуся вода. Это, действительно, может называться «сказители не умели», русский эпос как явление культуры не дорос до этого уровня. Вот эти что, тоже «не умели»?! Их гримеры из кожи вон лезут, чтобы как-то и морщины соблюсти и при этом оставить ее привлекательной для зрителя! Это, безусловно, не «не умеют», это, безусловно, работа на массовую аудиторию, которой нужен молодой герой, не обязательно красивый, но он должен быть драйвовый. Пока она выглядит пожилой, угадайте, вокруг кого крутится сюжет. Правильно, вокруг восемнадцатилетней дочери и ее кавалера, а она… посмотрите на ее лицо – пассивный персонаж. Вот она будет главной героиней, то вернутся драйв и молодость.

Итого. Все «неумения» древних регулярно воспроизводятся, буквально или чуть трансформированно, в культурах, где развитие пошло дальше. И, задавая себе вопрос, откуда же берется этот регресс, мы отвечаем: потому что эти формы оптимальны для массовой культуры, многие из них уходят корнями в мифологию, а поскольку массовое искусство должно работать с эмоциями, то оно будет и будет возвращаться к этим архаичным формам. Возвращаться, повторю в сотый раз, – бессознательно, интуитивно.

Если вы читали «Введение в мифологию», то помните главы по былинам – это на три четверти мой диплом.

Плоды той дискуссии вас ждут в этой книге: это самый «демонологический тип» мышления. В остальных случаях я оставляла термины Лосева, а тут он был совсем из грамматики и его пришлось заменить.