– Берегись!

Джеймс Эверсман ударил по тормозам, и «тойота» резко клюнула носом, как скоростной катер, с которого сбросили якорь. На мгновение мир перекосился. Ремень врезался в грудь, волна медного привкуса прокатилась во рту. Джеймс так и не понял, то ли ударился губами о руль, то ли прикусил язык.

Жена Эль отреагировала быстрее – благодаря трем чашкам кофе в день ее рефлексы были обострены. Она уперлась ладонями в приборную доску – волосы цвета темного шоколада закрыли ей лицо – и что-то прошипела. Джеймс расслышал: «дерьмо собачье!» Что касалось крепких выражений, жена не всегда находила нужных слов.

Аварии удалось избежать, но ощущение было таким, будто они врезались в препятствие. Неподвижно стоявший на дороге бело-коричневый с запыленными стеклами полицейский «форд» неожиданно возник на последнем повороте серпантина с разрешенной скоростью семьдесят миль в час. Однополосное шоссе в этом месте вырубили в скале, и гранитные стены нависали над ним, словно шторы. Промедли Джеймс мгновение с тормозами, отвлекись от управления машиной или что-нибудь еще… Он выкинул эти мысли из головы, поскольку толку от них не было. Из пособия по первой медицинской помощи Джеймс знал, какие бывают последствия аварий на трассах, а один его коллега отозвался об этом так: человеческое тело становится удивительно похожим на помидор. Когда отхлынувшая от головы кровь вернулась обратно и нос защекотал запах подгоревших тормозных колодок, Джеймс был способен лишь на негромкое «ничего себе». В пяти шагах от переднего бампера стоял патрульный автомобиль округа Пайют.

– Ха! – Жена откинула волосы с глаз. – Еще чуть-чуть, и тапочки в угол.

– Да уж…

– Какого черта он торчит посреди дороги?

– Откуда мне знать… – У Джеймса пересохло в горле. – А вот и он сам.

Это был низкорослый помощник шерифа, направлявшийся в их сторону. Одна его рука болталась у бока, а другой он придерживал комически огромную широкополую шляпу. Она была размером почти с сомбреро. Коротышка спешил по скошенной правой гравиевой обочине, где, как успел заметить Джеймс, напротив каменной стены примостилась другая машина. Новый белый грузовичок. Не разбитый, но брошенный. У Джеймса еще хватило сил удивиться: куда подевался водитель?

– Чучело «косолапое»[1]. – Эль сдержала смешок. – Медведь Смоуки ждет не дождется вернуть себе шляпу.

– Не таращься на него, – предостерег муж.

– Лишь благодаря тебе не произошло аварии.

– Прошу, не смотри на него так. – Джеймс нажал клавишу электростеклоподъемника, и, когда окно открылось, показалось, будто произошла разгерметизация: вязкий воздух хлынул в салон, и он поперхнулся жаром и щелочной пылью.

Звук шагов помощника шерифа был тягучим – он ступал по плавившемуся под солнцем асфальту. Стараясь не закашляться, Джеймс осторожно вдохнул – он нервничал и клял себя за это. Прежде его вообще не останавливали полицейские, что он относил за счет своей грамотной манеры вождения. Эль как-то сравнила его с маленьким круглым роботом-пылесосом, какие покупают богачи. Как же их называют?

– Боже! – Задохнувшийся коп оперся ладонью о дверцу. – Как же я не сообразил включить проблесковые маячки?

– Все в порядке, – успокоил Джеймс, хотя не считал так. Он был поражен, каким молоденьким оказался помощник. Парень был явно только что со школьной скамьи – хиляк, пытающийся отпускать усы, которые никак не росли.

– Я просто… По этой дороге в день от силы проезжают три машины. Прошу прощения. – Полицейский шмыгнул носом, распрямился и указал на грузовик на обочине. – Вот, брошен в этом месте. Дверцы не заперли, мотор работает. Сорок баксов в зажиме для денег на центральной консоли. Такое впечатление, что водитель вышел отлить и пропал. Стоит себе один на обочине.

– Припарковался у дороги? – Эль вскинула голову. – Может, заметил что-нибудь и пошел проверить?

Джеймс изобразил фальшивую улыбку. «Косолапый» помощник Ругл Хаусер не обратил на это внимания. У него была странная манера говорить. Желая сообщить что-то собеседнику, он, как в компьютерной программе презентации, чрезмерно акцентировал первое слово фразы. Почти как если бы пытался скрыть присущий ему акцент. Он снова извинился и спросил, не видели ли они кого-нибудь, кто бы голосовал у дороги или шел по обочине. Разумеется, они никого не видели. Ближайшим населенным пунктом был Мосби – захудалый городишко, выросший вокруг серебряной шахты и находившийся, по словам полицейского, в одиннадцати «кликах» от них. Почему бы не сказать «в километрах» и обойтись без словечек из «Звездных войн»? Бросать в этом марсианском мире скал и неба исправный автомобиль – поступок странный. Если не опасный.

Полицейский вдруг произнес нечто такое, что еще больше встревожило Джеймса:

– Вы коп?

– Нет. – Вопрос прозвучал ударом между глаз. – С чего вы взяли?

– Пожарный? Спасатель? Охранник? – Парень многозначительно прищурился из-под полей своей идиотской шляпы. – Вы уж поверьте: я всегда отличу человека из чрезвычайных служб от гражданского. У вас сосредоточенный взгляд.

Джеймс пожал плечами:

– Ничего подобного.

– Он занимался на медицинских курсах, – объяснила Эль. – Сто лет назад.

– Нет, – вздохнул полицейский. – Это не в счет.

Изрек коп в сомбреро, подумал Джеймс и, представив, как Эль старается сообразить что-нибудь поостроумнее, пожелал, чтобы она оставила это при себе. Он дождался, когда неловкость исчезнет, и спросил как можно искреннее:

– Могу вам чем-нибудь помочь?

Глаза «косолапого» помощника сузились.

– Сообщите, если увидите бредущего вдоль дороги человека – пожилого, дезориентированного, со странностями. Эта пустыня пожирает людей. Округ большой, а наше отделение маленькое.

– Насколько маленькое?

– Вполовину меньше, чем нужно.

Коп учтиво кивнул и, повернувшись, направился к патрульной машине. Его ботинки сорокового размера чавкали в раскисшем от жары асфальте.

– Метр со шляпой, – шепнула Эль.

Глядя копу в спину, Джеймс рассеянно кивнул.

Эта пустыня пожирает людей…

Дверца захлопнулась со звуком выстрела. Вспыхнули стоп-сигналы, полицейский прижался к стороне дороги и плавным жестом пригласил их двигаться дальше. Джеймс поднял стекло и, проезжая мимо, снова покосился на таинственный белый грузовик. Окна сверкали отраженным солнцем, не позволяя рассмотреть, что творилось внутри. Мелькнула наклейка на бампере – три заглавные буквы «МПР». В следующее мгновение грузовик оказался позади и растворился в пространстве. На секунду Джеймс задался праздным вопросом: что значили три эти буквы? Мексиканское публичное радио?

Дорога продолжала петлять, и скалы становились все заостреннее – вздымались из-под земли, словно прорывающие кожу кости. Джеймс заставлял себя приглядываться к каждой тени, осматривать каждый клочок пространства: не идет ли человек. Он не был врачом, но умел в кризисной ситуации оказать первую помощь.

– Хорошо, что ты водишь машину, как «Румба», дорогой, – промолвила Эль.

Джеймс кивнул. «Румба» – вот как называются роботы-пылесосы, о которых он вспоминал.

Повисло неловкое молчание. Через несколько минут они опять превратились в несчастных людей, которыми были до этого короткого развлечения – оба в состоянии явного замешательства, владевшего ими под шелест покрышек по асфальту. Короткий выброс адреналина пошел на пользу, и Джеймс не отказался бы от новой порции, чтобы на время снять напряжение.

– Хочешь об этом поговорить? – спросил он жену.

Эль покачала головой.

Вот и ладно. Он тоже не хотел это обсуждать.

Джеймс и Эль слышали только два обрывка разговора – части фраз, как при переключении каналов старого аналогового телевидения. Первая звучала вроде как: «осталось четыре часа». И вторая – «черный глаз», причем оба слова произнесли как одно. Затем искажения все заглушили, и они, словно лишившись дара речи, сидели в оцепенении.

Эль подкрутила регулятор громкости:

– Это был…

– Нет. – Джеймс был уверен, что голос не принадлежал тому мужчине. Совершенно непохожий. Тонкий, слабый, произведенный ущербными голосовыми связками и худосочной грудью. Еще возникло впечатление, будто говорившему что-то мешало во рту – лежало на языке, например леденец. Джеймс слышал, что у Авраама Линкольна был слабый, дребезжащий голос, никак не сочетавшийся с его великой личностью. И именно такой, по какой-то неизвестной причине, только что прозвучал по радио. Вот именно, Авраам Линкольн. Дух великого республиканца возник на волне 92,7 FM и до смерти напугал их.

– Может, пробилась станция разговорного радио, – тихо предположил Джеймс.

– Осталось четыре часа. До чего?

– Не знаю.

– Где мы будем через четыре часа?

– В Аризоне. – Он сверился с навигатором на приборной панели. – К тому времени начнет темнеть. Мы в получасе от границы штата, затем бросок через Скалистые горы, и мы оставим это кошмарное место далеко, далеко позади. Рада?

Эль кивнула, но в ее лице не осталось ни единой кровинки.

Джеймс прибавил газу.

– Ты в порядке?

– Кто же это такой, что оставил там исправную машину? – Голос Эль звучал монотонно, как у зомби. – Да еще с сорока долларами в салоне, в десяти милях от города в сорокаградусную жару?

Об этом эпизоде Джеймс уже забыл. Существовало много разных объяснений, но ни одно из них не звучало убедительно. Он сосредоточился на дороге, которая неспешными склонами то поднималась вверх, то опускалась вниз. Местность стала неровной, словно скомканный лист бумаги: впереди возникли холмы со странными подушкообразными вершинами, сгрудившиеся так, что образовали подобие лестничных ступеней. Единственным напоминанием, что они не на Марсе, служили испещрившие пейзаж, похожие на сгорбленные пугала юкки. Если долго смотреть на них, создавалось впечатление, что они переходят с места на место.

Эль вглядывалась в мелькавшие за окном картины. Она впала в свое особенное состояние транса. Это выражение Джеймс когда-то назвал проникающим за тысячу ярдов взглядом фотографа. В то время журнал «Сакраменто» поместил ее на вторую позицию в списке двадцати местных авторов, чьи работы рекомендовалось посмотреть. Эту страницу Джеймс вставил в рамку и повесил в столовой у них в Калифорнии. Теперь же ее затолкали куда-то вместе с другими пожитками, которые тихонько потренькивали на заднем сиденье. Публикация была четыре года назад. С тех пор Эль сплавила свои фотоаппараты на сайте «Крэйглист».

– Не тревожься, – обратился к жене Джеймс. – Я видел много фильмов ужасов. Ничего плохого в пустынях не происходит.

Эль усмехнулась. Он дотронулся до управления приемником, чтобы выключить радио. Часто, если в динамике возникает «размытый» звук, это сигнал местной телестанции. Наверное, то же произошло и в их случае. Джеймсу хотелось поиграть настройкой – не удастся ли поймать что-нибудь еще, что послужит соблазнительной подсказкой? Но он понимал, что это лишь забава. Теперь самое главное – двигаться вперед и не останавливаться, пока они, как планировалось, не доберутся до Флагстаффа в Аризоне. Они уже были бы на месте, мрачно подумал Джеймс, если бы по настоянию Эль не сделали крюк в сотню миль в атомную пустошь ради этой дурацкой приманки туристов – Музея смерти.

– Черт! – воскликнула она.

Джеймс тоже заметил. В конце полумильного прямого участка возникло мерцающее за пологом воздуха и кипящей мутью небес красное препятствие. Через полминуты миражи рассеялись и обернулись предупреждающим знаком, по сторонам которого стояли преграждающие дорогу цилиндры. Знак гласил: «Объезд оползня». Джеймс еле удержался, чтобы не треснуть кулаком по рулю. Вовремя сообразил, что хотя бы ради Эль нужно оставаться внешне спокойным. Она и так по его милости в этот день достаточно хлебнула.

– Предписание властей, – пробормотала она. – Ненавижу это место.

– По крайней мере, есть объездной путь. Не надо поворачивать обратно и ехать мимо типа, которого я недавно подразнил.

– Струсил?

– Предлагаю вариант получше: в каждом городе, который мы будем проезжать, стану выбирать самого жуткого молодца и проделывать с ним то же самое. – Джеймс скрипнул тормозами и приблизился к ограждению оползня. – Когда мы окажемся у нашего нового дома, за нами будет гнаться целый отряд убийц.

– Наш новый дом, – повторила с мимолетной улыбкой Эль. – Клянусь Всевышним, нет ничего, что звучало бы приятнее.

Он тронул ее руку.

Дома там пока не было. Как не было и работы.

Выкрутив руль, Джеймс свернул на объездную дорогу. После плавной, как по маслу, поездки по асфальту движение по грунтовке показалось зубодробительным. Она сама была не так плоха – петляющий объезд, зажатый среди каменных стен и груд песчаника, – но сорвись он с колеи, им пришлось бы плохо. Оползень на шоссе не оставлял выбора, однако Джеймса не покидало ощущение, будто он герой из фильма ужасов и взволнованные зрители швыряют в него попкорном: «Не лезьте туда, идиоты!»

Джеймс надавил на акселератор и поехал быстрее.

Эль вытянула голову и смотрела в зеркальце заднего обзора, словно ждала, что за ними вот-вот материализуется черный джип.

– Осталось четыре часа, – таинственно, как предсказательница, прошептала она. – Черный глаз.

Джеймс прибавил скорость.

Эль наклонила бутылку с «Аквафиной» к потрескавшимся губам. Сначала старик отказывался пить, и теплая вода потекла по его подбородку.

Эль было десять лет, когда дед перестал узнавать ее. Периоды забывчивости от раннего к умеренному менялись с жесточайшей быстротой; бо́льшая часть долговременной памяти исчезла за те две недели, что их семья провела в Гондурасе, где они изготовляли школьные парты. Войдя в комнату, Эль сразу поняла, что дед стал совершенно иным человеком. Размагнитился жесткий диск его натуры. В глазах появилась защитная настороженность, они казались раздраженно-колючими, словно он изучал ее под лампой дневного света. Обидно, если тебя не узнают. Эль не понравилось это. Дед стал чужим, а она не любила, когда на нее таращились незнакомцы. Даже сейчас, стоит только об этом подумать, и ей становится до странности противно. Пожалуйста, прекратите на меня смотреть.

Старик икнул, и вода вылилась обратно. Вместе с ярко-желтой пенистой желчью. Эль отвернулась, стараясь дышать ртом.

– Все в порядке.

Ничего иного она не придумала и раз пять- шесть повторила то же самое воркующим тоном, хотя сама в это не верила. Эль услышала, как хлопнула задняя дверца «тойоты» и раздались поспешные шаги Джеймса.

Старик согнулся, и солнце осветило рану под таким углом, что все сразу стало видно. Эль не смогла смотреть. Кровь сама по себе ее не пугала – она росла среди драчливых парней. Ужаснула набившаяся в рану грязь – чернота от спрессованного ветром песка. Мозг – самый личный орган, и в нем целая пригоршня песчинок. В этом было нечто оскорбительное, ужасное, трогало сильнее, чем тысяча взорвавшихся голов в тысяче фильмов ужасов. Эль поежилась.

Она вспомнила, как сидела с матерью в машине. Больничная парковка. Она прижалась к холодному стеклу, на котором появлялись бусинки дождя, расцветавшие от света уличных фонарей. Говорить об этом не хотелось. Мать сказала: «Люди подобны машинам. Они состоят из отдельных деталей. Детали стареют, изнашиваются и ломаются. Может сломаться нога или выйти из строя желудок. У твоего дедушки Эллиса непорядок с мозгом». Тогда Эль в возрасте десяти лет сделала вывод, что души не существует, и все, что мы чувствуем и любим, лишь пропитанное жизненными соками электричество. Сообразила это раньше большинства знакомых ей атеистов. Хотя сомневалась, что это хорошо.

Старик посмотрел на нее в упор и спросил:

– Мы реальность?

Эль похолодела.

– Это все происходит в действительности?

Она сморгнула с глаз слезы и увидела, что он держит что-то в руке. Пятнистый коричнево-табачный бумажник. Старик распахнул его, и на солнце жарким золотом блеснуло нечто вроде звезды. Эль узнала значок. Затем на него упала тень – это Джеймс наклонился, чтобы повязать на голову раненого белую мятую рубашку.

– Вот это да! – Муж посмотрел на значок. – Он что, коп?

Тэпп передернул затвор, выбросив золотистую гильзу. Вверх, назад, вперед, вниз, подал новый патрон в патронник и запер затвор. Плавное действие было еще безукоризненнее, благодаря совершенству лишенной трения конструкции и десятилетиям мускульной памяти. Иногда он тренировался с воображаемым затвором во сне.

Тэпп провел языком по коренным зубам и сделал очередной отмеренный вдох, каждый из которых отмечался в его подсознании. На каждый вдох приходилось ровно двенадцать ударов сердца. Уильям Тэпп прекрасно знал свой часовой механизм: между ударами сердца во время естественной респираторной паузы наступал золотой период покоя, и в эти мгновения его сверхчеловеческий дар, помимо нервов и мускулов, давил на спусковой крючок. Говоря словами пораженного свидетеля из гравийного карьера в Вайоминге, он просто заставляет пулю лететь.

Он демон, этот Уильям Тэпп.

Тэпп пользовался винтовкой финского производства, приспособленной под признанный во всем мире эффективным патрон лапуа «магнум-338». Оливковый композитный приклад. Затвор и ствольная коробка черные, кованые. Поворот затвора на шестьдесят градусов, движения плавные. Свободно вывешенный, хромированный ствол. Спусковой крючок с двойной ступенью хода, регулируемый по длине и углу наклона. Магазин на десять патронов, снаряжаемый боеприпасами собственного изготовления, размером с сигару, блестящими на солнце, как ракеты. Над всем этим возвышался луковицеобразный оптический прицел; такое затемненное, маслянистое на вид стекло было бы достойно любой обсерватории НАСА.

Инструменты аккуратно разложены вокруг. Справа на треноге оптическая труба, портативный баллистический компьютер, везерометр и блокнот с пришпиленным механическим карандашом. Слева лазерный дальномер, два полных, аккуратно сложенных рифленых магазина и шесть запасных коробок с самостоятельно снаряженными патронами в скелетообразных прозрачных лентах. За спиной полуприсыпанный комплект на непредвиденный случай с запасной оптикой, блестящим пистолетом с патронами кольцевого воспламенения. И конечно, кофр с едой и энергетическими напитками.

Сначала он решил, что промахнулся.

Потаскушка Макги[3] в прицеле покачнулась, едва заметно дернулась, словно ее юбку поколебал порыв ветра. В немом смущении посмотрела туда-сюда, а остальные прекратили разговор и повернулись к ней. Тихое жужжание она, наверное, приняла за полет шмеля, невинно упавшего в двадцати метрах дальше по дороге.

«Я промахнулся…»

Сердце сдавило. Тэпп опустил голову и со свистом выпустил воздух через две дыры в передних зубах. Свалить не на что – ни на ветер, ни на изменение скорости цели. Мазок – ясно как Божий день – и при том позорный, поскольку девушка стояла неподвижно. Большинство целей на официальных соревнованиях меньше, чем эта глупая стерва. Он должен был попасть в нее с закрытыми глазами и не из снайперской винтовки, а из рогатки. Первый легкий, по его меркам, выстрел за день, и он дал маху.

Потаскушка Макги повалилась, и Тэпп вздохнул с облегчением. Ударилась о землю и осталась лежать в позе зародыша. Грохнулась посередине дороги между желтой «тойотой» и красной «акурой», и Тэпп различил расползающийся под ней темный язычок. Судя по тому, за что она схватилась руками – почему они все так делают? – он угодил чуть ниже и правее желудка. Роковое попадание для внутренних органов и кровеносной системы, можно сказать, выворот кишок (ха!). Кто это сказал, что каламбуры – низшая форма юмора?

«Так я попал?» Попал.

Остальные смотрели, разинув от ужаса рты – в безмолвной панике, оцепенело отступив, сжав кулаки. Замысловатые механизмы человеческого организма выворачивались наизнанку и выплескивались наружу – дрожью, потливостью, внезапной слабостью. Обычная реакция – на нее-то и рассчитывал Тэпп – давала время подготовиться к следующему выстрелу.

Четыре цели. Точнее, четыре с половиной, с учетом парк-рейнджера из Монтаны. С кого начать?

Тэпп выбрал брюнетку из «тойоты» и взял в перекрестье прицела. Она стояла в нескольких шагах от моторного отсека машины рядом с мужем, держа его под руку. Тэпп подумал, что если угодит ей в корпус, то раскинет широкий красный покров на весь капот и решетку радиатора. Это всегда приятно. Ничего нет лучше вида вывалившихся внутренностей Джона Кеннеди после попадания в спину…

Они побежали.

Ничего страшного. Тэпп повел прицелом вслед за ними…

Но не просто побежали. Бегут все. Никто не выдерживает. Но не так, как эти – с ясным сознанием того, что делают.

Муж с женой повернули к желтой «тойоте»; женщина, словно бегунья через барьер, перепрыгнула через капот и, кувыркнувшись, скрылась за автомобилем. Оба оказались вне зоны видимости, прижавшись к корпусу под пологом кремовой пыли. Тэпп посмотрел влево: болельщик «Лейкерс» был около «акуры» и тащил из нее уцелевшую девушку. Та успела перебраться с заднего сиденья и находилась у водительской дверцы, где Тэпп ее не видел.

Все четверо прятались за своими машинами. Завеса пыли становилась плотнее.

«Они поняли, откуда я стреляю». Тэпп моргнул, и ресницы мазнули по резиновому наглазнику оптики. Накатил новый приступ стыда, но он себя успокоил. В конце концов, он все сделал правильно. Кто-то из компании обратил внимание, где находились входное и выходное отверстия пули на теле шлюшки Макги, и догадался, с какой стороны она прилетела. Не велика хитрость. Любой на это способен.

«Я в порядке?»

Он был в полном порядке. Надо продолжать стрелять.

«Я великолепен, – сказал он себе. – Сегодня великий день. Прекрасные выстрелы».

Тэпп дотронулся языком до гланд, где горькие крупинки от прошлой еды иногда скапливаются в виде вкусных кристалликов. Сегодняшним коронным блюдом на завтрак был поперченный омлет, который он заел остатком «Читос». Когда Тэпп в первый раз попробовал такие крупинки, они показались ему гнилостными. Но если что-то делать регулярно, можно привить себе к этому вкус, и со временем возникает желание все повторить.

Тэпп принял стрелковую позу, отметив, что способность сохранять священную драгоценную неподвижность характеризует личность его калибра (ха!). И со звуком, подобным выдоху самой земли, всадил вторую тяжелую пулю в мотор «акуры». Для верности.

«Да, я великолепен».

Он убьет их всех.

Тэпп заметил, как из-за капота «тойоты» высунулась рука и ударила осколком камня по зеркальцу заднего обзора с водительской стороны. Два беззвучных удара согнули его и устроили сверкающий душ. Затем рука исчезла.

«Понадобились осколки зеркальца, чтобы наблюдать поверх машины». Тэпп провел языком по щетинистой верхней губе и ощутил вкус «Читос». Он прильнул к зрительной трубе. Телескоп на штативе был настроен на стократное увеличение, с помощью такого можно на расстоянии сотни метров читать газету. Невероятная картинка. Тэпп реально ощутил пыльный капот «тойоты», разогретый солнцем до жара печи, и пористую структуру вулканического камня. Почуял запах пота панически напуганных людей, медный привкус вытекающей и засыхающей крови, услышал ругательства, рыдания, бессмысленные споры, суматошные возгласы, обоюдные обвинения. Мощная оптика позволяла ему находиться в центре событий, затаив дыхание окунаться с головой в каждую мельчайшую деталь. Происходящее, как в видеоигре, послушно подчинялось его воле. В мире увеличительных стекол все было тщательно организовано ради удовольствия Уильяма Тэппа, он был здесь богом. Семьдесят четвертую кукурузную палочку Тэпп высосал из пачки одними губами.

Сейчас этому богу нужно куда-нибудь пальнуть.

Он перекатился обратно к винтовке и обвился вокруг нее. Правой рукой сжал теплый полимер, левый кулак сомкнул под цевьем и поймал в тонкое перекрестье прицела парк-рейнджера из Монтаны. Получив по касательной в череп тяжелую пулю, этот тип все еще был на ногах, наполовину в сознании и выписывал пьяные восьмерки в нескольких метрах от двух машин. Ходячее привидение.

Несколько лет назад Тэпп всадил в приезжего из Портленда пулю в оболочке малоимпульсного натовского патрона калибра 5.56. В водительском удостоверении бродяги было сказано: «Малтон Чанго» или какой-то похожий бред. Как правило, чем заковыристее фамилия жертвы, тем экзотичнее его предсмертная агония. И черт его побери, если тот выстрел не произвел должного эффекта. В общем, парень умер мгновенно, однако его нервная система взрывным образом активизировалась. Он пробежал несколько шагов назад и дважды перекувыркнулся прежде, чем в туче пыли прерии грохнуться в куст, где еще, как ненормальный, бился целых пятнадцать минут. Танец маленьких утят в исполнении трупа. Тэпп смеялся до спазма в горле – в итоге, не в состоянии хохотать, как девчонка, по-поросячьи визжал. Но по прошествии времени тот случай стал волновать его. Он не понимал почему – словно перешел какую-то черту, о которой не имел представления.

Этот недобитый парк-рейнджер тоже его смущал. С какой стати? Тэпп понятия не имел. Порой выстрел может оказаться каким-то примитивным – это был, видимо, тот самый случай. Ведь человеческое тело – бесконечный источник анекдотов, в которых его разрывают, давят, взрывают и выворачивают наизнанку. Далеко не все они удачные.

Слышали о парне, которому оторвало всю правую часть?

С ним все в порядке, вовсю ходит налево.

Тэпп положил указательный палец на изгиб спускового крючка – движение, которое за свои пятьдесят шесть лет он проделывал, наверное, сто миллионов раз. Управление спуском, плавный нажим – основа искусства меткой стрельбы. Спросите кого угодно. Надо нажимать и ни в коем случае не тянуть. И нажимать с такой постепенностью, чтобы выстрел удивил самого стрелка. В противном случае тело в ожидании отдачи бессознательно дернется, и в те решающие мгновения, когда пуля с бешеной скоростью несется в канале ствола, даже легкая дрожь руки погубит выстрел. Снайпер понимает: хороший выстрел, как гром среди ясного неба, должен стать неожиданным не только для цели, но и для стрелка.

Я делаю это ради стрельбы, а не ради их боли.

Их боль мне не доставляет удовольствия.

Их боль только требуется для моей стрельбы.

Тэпп замер в состоянии покоя тихой запруды и, нажимая на спусковой крючок и вспоминая свои рассуждения о прошлой жестокости, понял, что выстрел в мистера Флойда, наверное, самый искренний жест доброй воли по отношению к человеку. Ему стало приятно.

Механизм сработал чисто. И от этого ему сделалось еще приятнее.

Тэпп клацнул затвором, и выброшенная медная гильза упала справа на известняк, звякнув, как маленький колокольчик. Он не слышал жертв, но ему нравилось воображать их реакцию на его могущество.

О боже!

Не могу поверить!

Как ему удается?

Невероятный выстрел! Маленькая вспухшая от нагревшейся воды бутылка лежала в стороне на гравии в 1545 метрах от него. На местности перед ней гулял порывистый боковой ветер. В супертелескопическом прицеле бутылка казалась едва заметной точкой. Она могла быть песчинкой на стекле оптики или непрозрачной клеточкой в глазу самого Тэппа. Маленькое чудо, что руководимая интуицией и точным расчетом рука направляла снаряд туда, куда хотел стрелок. Ни один из ныне живущих снайперов – военных или спортсменов – не поразил бы с какой-либо степенью уверенности цель подобного размера на таком расстоянии. Простые же люди посчитали бы успех Тэппа сверхъестественным. И одного человека он мог представить.

Вот так же он попал в наш навигатор.

Наверное, из военных. Отставник сил специального назначения.

Не иначе.

Тэпп надеялся, что они понимают, насколько труден был выстрел. Даже на более близких дистанциях дело было бы непростое – это тебе не навел-нажал. Человеческое тело – главный враг стрелка: яростно пыхтящий механизм, отягощенный спазмами, болью и слабостями. Чтобы задать пуле необходимую траекторию, нужно учитывать все действующие силы окружающей среды. Влияние гравитации на высоту параболы, угол возвышения, сопротивление воздуха и его температуру, баллистический коэффициент, вращение Земли и, разумеется, порывы ветра.

А разве сегодня не ветрено? Разве от этого стрелять не сложнее?

Это только по телевизору, да еще в замедленной съемке показывают, как суперагенты стреляют на бегу через плечо и укладывают плохих парней, словно это не сражение, а балет. Или стрельба из пистолетов с двух рук! Чушь собачья! Бред! Абсурд! Тэпп не мог не злиться. Но сейчас он об этом не думал.

Он лучший на свете снайпер.

Открыв вторую бутылочку с энергетическим напитком (конечно, с ароматом винограда), Тэпп проиграл в уме последние несколько секунд. Пусть пуля угодила не в голову, но по напряжению выстрел был близким к этому, и удовольствие привычно разлилось по нейронным проводящим путям. После отдачи в прицеле возникла «воронка» – инверсионный след пули, лучше видимый в жаркий день. Проследив за ним, Тэпп понял, что траектория легла ниже и левее, чтобы, как он и рассчитывал, скорректировать сдвиг ветра. Затем попадание. Во время полета пули у него хватило времени удобно податься вперед и, включив оптику, в стократном увеличении зрительной трубы увидеть фонтан тумана и земли. Вода испарилась и превратилась в мглистую завесу, сначала она распустилась наверху, а затем ее отнесло ветром. Тэпп представлял это снова и снова, пока не почувствовал, как его постепенно охватывает желание снова нанести удар.

Еще, пожалуйста.

Этот отстрел становился самым долгим за всю его практику. Хотя делов-то было на полчаса. Божественные маленькие всплески восторга после месяцев кропотливой работы и подготовки. Он уложил бы одного, другого, третьего – на бегу или ползущих по земле, – спрятал бы свой камуфляжный костюм, захватил пистолет и одолел милю через впадину. Затем осмотрел бы остывающие тела там, где они упали. Закрыл бы мертвецам глаза и воссоздал стрельбу с их места, представил каждую секунду с их точки зрения, нарисовал подобные лучам лазера воображаемые линии в пространстве, все движения и смертельное попадание.

Но данный отстрел получился иным. Четверо обреченных оказались достаточно сообразительными, чтобы, несмотря на выверенный угол обзора, укрыться за автомобилями. Ни один не сплоховал. Ни один не уткнулся носом в грязь, как современные хлюпики. Никто не бросился бежать по склону. Создавалась патовая ситуация, чего Тэпп совершенно не хотел. День пошел на убыль, солнце клонилось к закату.

– Сдвинь-ка их машины, – попросил он по рации. – И побыстрее.

Пока он говорил, под днищем «тойоты» чем-то занялась женщина: ее тень на жесткой траве то удлинялась, то укорачивалась. Под бампером медленно возникло нечто маленькое, серебристое.

Тэпп моргнул, его ресницы мазнули по стеклу оптической трубы.

Это еще что такое?

Тэпп сжал кулак, устроил на нем правую руку и лег на нее щекой. Когда дыхание и сердцебиение успокоилось, он выскользнул из здешнего мира в другой, лучший, где ничто его не трогало. Снайперы зовут его пузырем. Все, что физически отвлекает, испаряется. Он больше не чувствовал вулканической гальки под животом, капелек пота на переносице, даже ритма сердца, вызывающего цветовые вспышки на сетчатке глаз. Его вывел из этого состояния голос:

– Эй, Рой и Эш, бегите к нашей машине!

Кофеин в венах выплеснулся тихой паникой, и он, сбив прицел, обернулся до того, как с удивлением понял, что голос неестественный – электронный и доносится из его собственной рации. Узнал металлические искажения и вспомнил, что на рации Сватомира кнопка «Передача» грязная и от болтанки в кармане может залипнуть.

Именно это сейчас и произошло.

Тэпп выдохнул сквозь зубы и заставил себя расслабиться. Его напиток выливался в песок, а он вслушивался, что передавала рация Сватомира, но различал только помехи и похожее на скрип наждачной бумаги шуршание штормовки. Затем шаги – его корректировщик вернулся к джипу.

А этот голос… Тэпп его уже знал. Это был голос мужа. Интеллектуала, который научил остальных, с какой стороны прятаться за автомобилями. Того, кто разбил боковое зеркальце «тойоты», а осколки использовал в качестве… Муж сказал что-то еще, но неразборчиво.

Тэпп освободил левую руку и, внезапно заинтересовавшись, вставил в ухо наушник. Помехи усилились до такой степени, что он почувствовал, как вибрируют коренные зубы. Приложив глаз к прицелу с сорокакратным увеличением, он увидел, как Сватомир возвращается к джипу вдоль лебедочного троса, скользя по нему толстыми пальцами. Судя по всему, он не знал, что его болтающаяся на поясе и подпрыгивающая на ходу рация включена на передачу.

Скажи что-нибудь еще.

Тэпп вжимал наушник в ухо, пока не зазвенела барабанная перепонка. А затем услышал:

– Нельзя ждать, когда автомобиль придет в движение. Надо застать снайпера врасплох, – проговорил муж. Сватомир шел дальше, и голос мужа становился тише и неразборчивее. Тэпп закрыл глаза, напрягая слух, и старался разобрать слова сквозь волны электронного шума. – Бегите к нашей машине раздельно, чтобы его внимание рассеялось между вами. Зигзагом. Меняйте направления. Не позволяйте ему прогнозировать ваш путь.

Тэпп ощутил приближение дразнящего багрового марева рокового выстрела патроном калибра 338.

– Три! – начал отсчет муж.

Он видел тени Роя и Эш под автомобилем: они пригнулись, зарывшись каблуками в дорогу. Тэпп жалел, что не может вернуться к окуляру стократной зрительной трубы и упустит мельчайшие детали – облачка поднятой пыли, их скрученные нервной энергией плечи, то, как распластали ладони на спрессованной земле. Вот оно! То самое! Великие моменты настолько мимолетны, что пытаться их оценить все равно что ловить дождь в шляпу. Какой-то отстраненный участок мозга повторял слова двоюродного брата Сватомира молодого Сергея Коала: «Этот парень очень дотошный и в своей дотошности скор. Настолько скор, что способен реагировать на действия до того, как ты их совершишь».

– Два…

Уильям Тэпп был готов. Глаз приник к прицелу. Легкие наполовину пусты, палец жмет на спусковой крючок с усилием в три унции. Все лишние мысли слились в единую: искать, предвидеть, стрелять.

Он демон. Сверхъестественное существо. Он – скорость света, африканская ненасытность. Он несущийся по анафемскому прачечному желобу намазанный жиром гепард…

– Один!

Уильям Тэпп замер и прислушивался к изменению ветра.

Как всякий разумный человек он понимал, что наступившая тишина иллюзорна. Все находится постоянно в движении. Он представил, как под его животом раскалываются и стонут, словно динозавры, тектонические плиты. Земля вращается на оси с такой силой, что выпячивается на экваторе. Даже Солнечная система – одна из миллионов осколков расширяющейся Вселенной – несется в пространстве, будто горсть брошенных камешков. Стрельба на дальние дистанции перестает быть собственно стрельбой и превращается в нечто иное. Каждые лишние сотни метров дистанции добавляют в уравнение новые измерения аккуратности и инстинкта. Даже немного воображения. При стрельбе на милю и дальше Тэпп ощущал себя координатором или устроителем, помогающим встретиться цели и выпущенной пуле – двум движущимся объектам в движущемся мире, – чтобы оба одновременно оказались в нужной точке в нужное время. В пределах сантиметра и миллисекунды.

Время заканчивается.

Ничего подобного.

Заканчивается. Остается всего два часа.

Тэпп почувствовал, как пропитанный солоноватым привкусом береговой ветер рвется на сотни миль в глубь суши. Над западными холмами распространяется готовая пролиться дождем область пониженного давления, а над горизонтом формируется масса кучевых облаков и встает тень громыхающей грозовой тучи. Его желтые флажки один за другим начинали трепетать. Воздух взбалтывался и становился жиже. Все константы нужно корректировать.

– Поспеши, – попросил он Сватомира.

Оставалось два часа рабочего светового дня. Гроза не в счет: она придет после того, как наступит темнота. К тому времени Тэпи будет сидеть на перезагрузочной скамье в серном свете своего фонаря, а Сватомир – раздевать на запчасти машины и сжигать тела на хрустком штабеле дров. Тэпп не любил эту часть дела и всегда сваливал на других. Чувства вины за загубленные жизни он не испытывал, однако ощущал усталость. Возможно, следствие сверхнапряжения нервной системы или спад после ее наивысшей активности – это состояние Тэпп сравнивал с перееданием, когда после жирной пищи приходится забрасывать в себя антациды и, расстегнув брюки, ложиться отдыхать. А еще сжигаемая плоть воняет. Запах пропитывает одежду и, напоминая о шипящем на сковороде жирном куске говядины, надолго пристает к волосам. Или подгоревшей баранины. От разных людей несет по-разному, но всегда неприятно.

Посмотреть, как потрескивают трупы, приезжал двоюродный брат Сватомира Сергей – глупый, противный тинейджер. Посредством электронной почты он был связан с какой-то околосатанинской группой в Вайоминге. Участники организации огня и серы называли себя «Порядком черного пламени». У Тэппа не укладывалось в голове, чтобы сатанисты имели счет на «Хотмейл». Но ничего не поделаешь, такова жизнь. Брат Сватомира глядел на огонь часами, пока не оставались только угли и кости.

Однажды Тэпп спросил, что он видит.

«Очищение человечества», – ответил Сергей без тени иронии.

– Вот как.

«Бог желает, чтобы мы были слабыми и послушными, – продолжил шептать малолетний гаденыш. – Он царь и хочет сохранить статус-кво. Как свалить царя с трона? Следовать примеру простых людей. Этот миропорядок Его рук дело. Вспомни английский закон тысяча восемьсот восьмидесятого года о праве на отстрел дичи – этим дутым харям конец. Так мы ведем войну с Господом. С твоей помощью. Ты перемалываешь в пыль его пехоту и помогаешь человечеству подняться на его уровень».

Женская почерневшая рука выбросила сноп искр.

Сергей улыбнулся.

«Неудивительно, что это Его пугает».

Тэпп тоже улыбнулся сквозь голубое полотенце, которым закрывал лицо, и пожалел, что не обладает такой яркостью восприятия. Хотя для этого, наверное, нужно повредиться умом.

«Ну, и что ты видишь?» – спросил его Сергей.

Тэпп пожал плечами.

«Костер и несчастные лица».

«Ты демон! – бросил Сергей. – Но пока этого не сознаешь».

Последнее замечание повисло в прогорклом воздухе. Тэпп никогда не мог разобраться в своих ощущениях. Порой его вдохновляло, что другие, глядя на него, проникаются вневременным величием и вспоминают демонов, бога – всю эту муть. В иные дни – волновало не больше подстилки шелудивой собаки. Ни во что подобное он не верил и ничего такого не хотел. Что есть зло и кто такой этот сам себя определивший на роль слуги Господа или Сатаны юнец? Бессмыслица – ничуть не значительнее, чем считаться болельщиком команды «Ред сокс».

Движение!

За «тойотой».

Тэпп прильнул к зрительной трубе и заметил, что из-под переднего бампера робко выдвигается другой фотоаппарат. Крупнее первого, черный, похоже, более ранняя модель. Тэпп поцокал языком, удивляясь, почему эти пока еще живые люди решили проделать во второй раз тот же трюк. Нет сомнений, он его снова разобьет. У них там что, целый склад фотоаппаратов? Или они проверяют его – насколько он меткий стрелок и не бывает ли у него осечек. Это поднимало ставки.

«Я не могу промахнуться», – подумал Тэпп.

Это было бы позором.

Словно переменчивый ветер, инициатива уплывала от него. Переходила к ним. В каком-то смысле он терял контроль. Размышляя об этом, Тэпп свинтил крышку со второй бутылки с энергетическим напитком и сделал глоток теплой жидкости со вкусом винограда.

Рискованный выстрел…

Тэпп тоже размышлял.

Жена скрючилась в той немой, невесомой позе, какую всегда принимают в его оптике тела. То ли тряпичная кукла, то ли мышечный спазм. Она рухнула на спину рядом с трупом рейнджера, распластав по бокам руки. Он видел облачко красного тумана, но не заметил места вхождения пули, поэтому прильнул к стократной зрительной трубе и стал искать рану на ее красивом миниатюрном теле. Женщине не хватало воздуха, однако она старалась сдержать дыхание. Левая рука сгребла полную горсть меловой земли.

Тэпп решил, что нужно проявить милосердие и снова выстрелить ей в голову.

Удачный выстрел доставлял неизъяснимое утробное наслаждение – попасть в цель, несмотря на сложности и мешающий ветер, – это многое значит. А созерцание мучений жертвы – неизбежная неприятность. Еще один миф, взлелеянный кинофильмами – успокоительная фантазия, что попадание в корпус означает немедленную смерть. Ничего подобного. Если только не раскромсано сердце, но даже в этом случае жертва от десяти до двадцати секунд остается в мучительном сознании, пока кровь еще течет в сосудах. Куда бы ни целил в тело стрелок, раненому от его выбора мало удовольствия.

Тэпп вспомнил свое первое убийство на влажном поле в Орегоне. Путешествующий автостопом девятнадцатилетний парень в коричневой футболке с надписью «Нирвана» дышал с таким хрустом, что, казалось, рассыпает искры бенгальский огонь. Пальцы превратились в когти стервятника. Изо рта фонтаном била кровь. Он задыхался. Тэпп отвернулся. Не мог смотреть. Не мог слушать этот треск фейерверка человеческих страданий. Пока вы кого-нибудь не убьете, не поймете, насколько это тяжело.

Останься со мной, попросил Футболка Нирвана.

Тэпп перевесился через забор, его рвало в крапиву. Сначала он решил, будто ему почудился голос автостопщика, или он очень сильно хотел, чтобы почудился. Но второй раз развеял все сомнения. Останься со мной. Пожалуйста.

Футболка Нирвана ни о чем не жалел. И не злился. Он дрожал, зубы выбивали дробь, лицо серело. У него был вид, словно он провел час в холодильной камере. Тэпп оперся о колено и неуклюже взял парня за руку. Ему было мучительно неловко, как в кадрили, когда в некоторых фигурах приходится держать за руку парня. И эта каждый раз ложная тревога – вот уже вроде последний вздох, но раненый глотал и продолжал стоически хрипеть.

«Не уходи», – булькал он.

«Я не ухожу, – отвечал Тэпп. – Останусь с тобой».

В груди раненого вспыхнул новый бенгальский огонь.

«Спасибо».

«Что?»

«Спасибо».

Что за околесица?

«Это я в тебя стрелял».

«Знаю», – примирительно ответил Футболка Нирвана.

Это взбесило Тэппа. Белый огонь по-змеиному завозился у него внутри. Он не знал, какую ждал реакцию, но только не такое тихое всепрощение.

«Это я в тебя стрелял, – повторил он с досадой Футболке Нирване. – Увидел, как ты идешь через поле, и, зная, что вокруг на мили ни единой души, съехал на обочину, взял «винчестер», сел на задний борт и влепил в тебя пулю. Для смеху. Оборвал твою жизнь с такой же легкостью, словно заехал на бензоколонку купить «Читос». Моя работа. Уничтожил твой мир, и мне наплевать».

«Знаю», – повторил Футболка Нирвана с христианским смирением и тихо умер, выиграв навеки спор.

Тэпп никогда не освоится с убийством. Он к этому не готов. Кажется, это тот парень, которого показывали в новостях (он в «рено» искромсал резаком для бумаги дядю, тетю и маленьких близняшек-сестер), сказал, что убивал бы и дальше, если бы его не поймали? На суде он лыбился, как толстый Чеширский кот, выставляя напоказ желтые зубы. Этот тип – настоящий монстр, пример человеческих отбросов. Он заслужил электрический стул и водрузился на него прошлой весной. Тэпп не сомневался, что сам он нечто иное, нечто лучшее.

Да, женщина уже достаточно настрадалась. Не пора ли прокомпостировать дамочке билет? Вокруг раненой дымными жгутами заклубилась пыль. Дыхание успокоилось, руки перестали шевелиться, плечи опустились. Она страдала, но была несомненно жива.

Дело поправимое. Как и голубоволосую девушку, Тэпп тоже избавит ее от долгой смерти от потери крови – разнесет ей голову, словно мятую дыню. Самый гуманный жест, который он может предложить…

Стоп!

Это что еще такое?

– Джип возвращается, – предупредил Рой.

Джеймс положил жену на спину. Дыхание Эль стало частым, она, напрягая грудь, жадно хватала ртом воздух.

– Не получается дышать. – Ее голос стал чужим, каким-то приглушенным, хлюпающим, будто что-то засело у нее внутри.

Джеймс попытался разжать ее руку, но крепко скрюченные пальцы не распрямлялись.

– Джип возвращается! – сердито повторил Рой. – Спустится по дороге минуты через две.

– Следовательно, у нас есть сто двадцать секунд, чтобы решить, как нам его убить. – Джеймс развел руки Эль и нашел рану. – Вот она!

Маленькая дырочка располагалась чуть ниже подмышки над вырезом рукава. Размером примерно с монету в десять центов. Входное отверстие? Вокруг разрастающийся венчик пенистой крови. Рана намного меньше, чем в животе Сары. Джеймс был уверен, что стрелок промахнулся. Может, он все-таки прав?

– По-моему, это осколок. Пуля ударила в землю и разорвалась на части.

– Заделался в доктора? – рявкнул Рой.

«Нет, но у меня есть сто десять секунд, чтобы им стать».

– Не получается дышать, – повторила Эль.

Она надавила себе на ключицу, другой, сжатой в кулак ладонью колотила в грудь. С такой силой, что могла сломать ребра. С каждым вдохом раздавалось ровное змеиное шипение. Словно воздух выходил из шарика. А затем бульканье, как в туалете после того, как спускают воду. Эль выгибала спину, пиная гремящие камешки в бок «тойоты», и отбивалась от рук Джеймса.

– Эль!

Она билась, будто в смирительной рубашке, в округлившихся глазах мелькал животный страх. Джеймс, ощущая себя будто в аду, видел, как с каждым усилием легких заметно напрягается ее грудь. Он понимал, что для нее это жуткий кошмар, потому что она рассказывала, что однажды с ней случилось нечто подобное. Эль оказалась в ловушке под перевернувшимся каноэ, грудная завязка спасательного жилета зацепилась за дрейдвуд, в рот вливалась холодная зеленая вода. Сейчас она тонула в пустыне.

– Эль, не шевелись!

Жена резко развернула плечи, и его рука соскользнула с раны. Джеймс увидел, что кровь стала другой – пенистой и розовой, как сахарная вата, пузырящейся, словно взбаламученное море или туалетное мыло. Наружу выплыла кровавая масса и замарала рубашку. Эль вздохнула, и месиво всосалось обратно в отверстие. Джеймса осенило – мысль была дилетантской, но другой у него не могло возникнуть. Проникающее ранение грудной клетки.

Нарушена герметичность грудной полости – простая физика. Легкие не способны сделать вдох, поскольку не позволяет скопившийся вокруг воздух. При каждом выдохе он все больше проникает в грудь. Поэтому дыхание будет становиться поверхностнее, пока Эль не задохнется в собственном теле. Если бы Джеймс был врачом, в его распоряжении был бы шариковый клапан – прибор, пропускающий воздух только в одну сторону. Его накладывают на рану, после чего воздух способен выходить из грудной клетки, а внутрь не попадает. Но Джеймс не был врачом.

– Джеймс! – Эль откинула голову, ее волосы рассыпались по земле.

Она искала взглядом его лицо. Но он на нее не смотрел – не было времени. Джеймс напряженно думал. Эль взяла его голову окровавленными ладонями и повернула к себе. Кому хочется умирать в одиночку? Джеймс и поглядел бы на нее, но не мог. Требовалось действовать механически, проникнуть в глубину собственного черепа и размышлять.

Шариковый клапан. Клапан, пропускающий воздух в одном направлении – извне, но не внутрь.

– Рой, – прошептал он.

– Что?

– В багажнике рядом с черной сумкой лежит рулон липкой ленты. А под передним сиденьем – старые термостойкие мешочки. Мне нужно и то и другое. – Он сам удивился, как спокойно говорил, будто заказывал ленч.

– Для чего?

– Давай!

Рой прокрался к задней дверце «тойоты», а Джеймс повернулся к жене. Эль смотрела на него с лихорадочным блеском в глазах – хотела сказать что-то важное.

– Молчи, – велел он. – Потом.

Она покачала головой.

За его спиной Рой открыл заднюю дверцу машины с тем же двойным скрипом, какой она издала, когда Джеймс впервые попробовал ее на дилерской площадке. И его странным образом кольнуло, что все это реально и будет реальным завтра, если оно наступит в мире. В этом испорченном мире, где Эль до смерти задыхается в собственном теле оттого, что в нее попал осколок пули. И что еще хуже – останется реальным навсегда, и этого никак не изменить.

Эль снова открыла рот, словно хотела что-то сказать, но из груди вырвался короткий и хриплый, как у зомби, вздох. Это было настолько неправдоподобно, что больше напоминало пародию на третьесортный фильм. А почему бы этому кошмару не оказаться шуткой?

Глаза Эль расширились – ее саму ужаснул этот звук.

– Молчи, – повторил Джеймс, нахмурившись. – Не трать силы. Сам все знаю. Я тебя тоже люблю. Слова не нужны.

Скривив губы, Эль посмотрела на него, но в то же время сквозь него, через него. Все ее страхи предыдущего мгновения исчезли, сменившись странным обманчивым спокойствием, которому Джеймс нисколько не поверил. Она почти улыбалась, что его ужаснуло. Люди не улыбаются, если держатся изо всех сил. Они улыбаются, когда сдаются.

– Не могу найти скотч! – крикнул Рой. – Не могу…

– Под чехлом.

Эль разжала губы и обрела голос. Он лишь отдаленно напоминал прежний. Чтобы выдавить звук, приходилось несколько раз хватать воздух ртом. Казалось, это предсмертный хрип больного воспалением легких.

– Я… я так скучаю по своим змеюшкам.

– Давай о них не будем, Эль.

– Очень скучаю.

Джеймс делано рассмеялся:

– При чем тут чертовы змеи?

– Мои детки.

У нее было две. Греем звали колумбийского удава-констриктора длиной восемь футов, которого ей в шестнадцать лет подарила мать. Нежный гигант, весь из плоти и мускулов, с гладкими, сухими на ощупь чешуйками и пытливым, жестким, как сухая трава, языком. Эль садилась во внутреннем дворике с романом ужасов на коленях, а монстр жутким шарфом обвивал ее плечи. Он поедал кроликов. Эль покупала их в своем змеином магазине, предварительно гуманно убитыми, замороженными и помещенными в аккуратные пластиковые пакеты с ярлыками и инструкциями по кормежке. Джеймс помнил, что всю дорогу домой смеялся после того, как обнаружил напечатанное внизу мелким шрифтом предупреждение: «Продукт не для людей».

Другая, Айрис, была пятнистым полозом. Намного меньше, короче и тоньше. Ее забрали в питомник, потому что владелец скормил ей без присмотра живую мышь. «Мы не станем давать нашим змеям живой корм, – настаивала Эль. – Почти всех рептилий можно научить питаться заранее умерщвленными животными. Сводить в террариуме в драке двух особей оскорбительно как для хищника, так и для жертвы». По иронии судьбы, в случае с Айрис «последнее слово» осталось за жертвой. Мышь выгрызла вдоль позвоночника змеи глубокие раны, которые не заросли чешуйками. На этих местах остались белесые, мягкие, как воск, шрамы. Айрис была робкой розовой рептилией, боялась, как бы ей снова не причинили боль, и, когда испытывала страх, прятала голову под кольца собственного тела.

Восемь месяцев назад Эль продала и Грея, и Айрис, потому что врач сказал, что ее выкидыши, возможно, следствие повышенного уровня токсичности из-за бактерий рептилий. Не помогло.

– Ты ненавидел моих змей, – сонно проговорила она.

Джеймс отвел волосы с ее щеки и солгал:

– Ничего подобного!

– Никогда не брал в руки. Почему?

– Грей пытался схватить меня.

– Он думал, что твоя рука – кролик.

– Вот именно поэтому я до них не дотрагивался.

– Мне кажется, я уже умерла. Какое-то странное ощущение.

– Нет, не умерла. – Джеймс понимал, что одного его утверждения недостаточно.

Эль мрачно улыбнулась. Ее следующая фраза потребовала двух вдохов.

– Ты действительно веришь всей той оптимистической чуши, какую несешь?

Джеймс хотел ответить «да», но не стал. Не смог. На сегодня хватит вранья. И покачал головой.

– Я тоже не верю, – промолвила Эль.

Ее слова укололи. Джеймс всегда знал, что это так. Но произнесенное вслух уязвляет больнее.

Глаза Эль расфокусировались. Джеймса поразило, насколько внезапно это произошло. Словно щелкнули выключателем, и ее мозг отрубился. Вот она была – Эйлин Линн Эверсман, женщина, обожающая кинострашилки, ненавидящая кинзу и не способная взять в толк, почему всем так нравятся словечки Бэтмэна, – и вот ее нет. Солнце осветило ее лицо, и Джеймс заметил, насколько оно посерело. Из-за синюшного оттенка удушения казалось, будто Эль погрузилась под воду и быстро тонет.

– Рой! Ты где, черт тебя побери? – крикнул Джеймс.

Тот подполз сзади и с силой сунул ему в руку рулон липкой ленты и единственный мятый пакет. Джеймс не представлял, что предполагал получить – скорее всего именно это, – но когда небольшие предметы оказались у него, сердце екнуло. Он схватил тугой пластик, вытряхнул хлебные крошки вчерашнего дня – дня, когда в мире еще царил здравый смысл, – и прошептал себе: «Односторонний клапан. Воздух выходит наружу и не попадает внутрь».

– Джип почти уже здесь, – напомнил Рой.

За работу!

– Потерпи, родная, все будет в порядке.

Джеймс подвернул пластик с каждой стороны, чтобы получился примерно квадрат, и приложил к пенящейся ране. Затем, отгрызая зубами, оторвал одну, две, три короткие полоски липкой ленты и прилепил одну с левой стороны квадрата, другую справа, третью внизу над пропитанной кровью майкой на бретельках. Пальцы онемели, едва слушались, будто он действовал в перчатках. Герметично приклеил ленту к мягкой коже жены, но, что важно, сверху оставил квадрат свободным (это главное, самое главное). Три стороны закрыты, одна свободная.

– Что ты делаешь? – спросил Рой.

– Помолчи.

– Забыл одну сторону…

– Заткнись! – Его зубы выбивали дробь. Важно услышать, как все будет действовать.

Господи, только бы получилось!

Джеймс посмотрел на жену: та безмятежно спала, привалившись головой к дверце машины. Он ждал, когда она вздохнет, чтобы убедиться, что его система действует правильно. Но проблема была в том, что Эль не дышала.

О нет! Нет, нет, нет!

Жена лежала неподвижной тряпичной куклой – старой, негодной, выброшенной на помойку. Странно, но следующая мысль Джеймса была вовсе не о ней. Хотелось подняться во весь рост, как она предлагала, распрямиться, пойти вперед, как бедняга Глен, и получить пулю. Ему не вынести ни секунды в мире без Эль.

Самоубийство внезапно показалось разумным выходом. Хотя в тот злополучный раз, когда он нашел ее пьяной в «субару», Джеймс так не считал. Разозлился на нее, но, видимо, просто не мог понять, насколько ей больно. Разумеется, он тоже оплакивал ее нерожденных детей, но только как нереализовавшиеся возможности, как неприсвоенные имена. Эль всякий раз чувствовала на клеточном уровне, как в ней зрела жизнь, а вскоре умирала. Наверное, теперь он ее понял.

Затем она задышала.

Втянула в себя воздух, верхний край квадратика затрепетал и со свистом выпустил его изнутри. Легкие освободились, и Эль вдохнула – пластик плотно прижался к ране, предотвращая всасывание. Воздух больше не поступал в грудную клетку. Джеймс ощутил в горле жаркий пузырь дыхания и тихо наблюдал, как повторяется сотворенное им маленькое чудо. Боялся оторвать взгляд, чтобы оно не прекратилось.

Односторонний клапан. Сооруженный при помощи липкой ленты и пластикового пакета.

– Работает? – спросил Рой.

– Надеюсь.

– Говорят, что у скотча миллион способов применения. Этот, похоже, пока неизвестен.

Джеймс почти не слушал ворчание мотора и скрип тормозных колодок – джип остановился на дороге в нескольких ярдах от них. Не обращал внимания. Новая проблема возникнет через тридцать секунд. Пока он смотрел на Эль – сейчас это самое главное в мире, – наблюдал и ждал.

– Слышь, Джеймс. – Рой поднялся на корточки. – Черная борода. Он уже здесь.

– Я в курсе.

– Надо что-нибудь придумать, чтобы отбиться от него.

– Дай мне минуту.

– У нас нет минуты. – Рой скривился, посмотрев на лежавший между ними револьвер. – Какой прок от незаряженного оружия?

Джеймс пропустил его слова мимо ушей. В данную секунду неважно, насколько Рой прав, это не имеет значения. Пять стреляных патронов в аккуратно вложенном в кобуру револьвере. Почему парк-рейнджер из Монтаны носил разряженное оружие, хотя был не на дежурстве? Что ему понадобилось в Неваде? Неожиданно Эль открыла глаза – подвижные, живые – обвела взглядом светлое небо, нашла его.

Джеймс, обо всем позабыв, смотрел на нее.

Она слабо улыбнулась, явно не соображая, что с ней происходит. Будто опрокинула подряд четыре коктейля «Лемон дроп» и медленно сползала со стула в баре. Джеймс схватил жену за руки, но ничем помочь не мог, лишь рассмеялся. Громким, неестественным утробным хохотом, каким смеется аудитория за кадром в комедийных телесериалах. Пусть они попали в ловушку в этой адской долине и в двадцати футах от них вооруженный человек, готовый подцепить и увезти то единственное, благодаря чему они пока живы, но первая победа – только начало. Победа просто замечательная. Джеймс поцеловал Эль в лоб.

– Мне приснилось, что ты нас спас, – пробормотала она.

– Пока нет. – Он застенчиво улыбнулся. – Работаю над этим.

– Мы существуем?

Джеймс смахнул с ее глаз волосы и, целуя в переносицу, почувствовал, как трепещут ее ресницы. И это потрясающее существо мог вычеркнуть из мира слепой, случайный рикошет.

– Да, мы существуем, – ответил он.

Недалеко от них на дороге незнакомец уже открывал дверцу джипа.

– Убей его, – сонно прошептала Эль. – Убей его.

– Может, сделаем так… – Рой напрягся. – Когда он приблизится, я его скручу.

– Я помогу, – поддержал Джеймс, изображая, как умел, заправского забияку.

– Договорились.

Рой был крупным парнем, хотя и не так высок, как тот незнакомец, и не с такой, как у того, борцовской грудью колесом, но Джеймс радовался, что он на его стороне. Трогая свою распухшую челюсть, понимал, что Рой имеет представление, как нанести удар. Это уже кое-что.

– Ему придется приблизиться, чтобы зацепить трос, – прошептал он.

Рой кивнул.

– В этот момент – не раньше и не позднее.

– Заметано.

Джеймсу не нравилось распоряжаться. Казалось абсурдным, что он, белоручка-коммивояжер, как-то задумывавшийся, не натирать ли ладони пемзой, стал во главе кровавого заговора против двух ненормальных убийц. И Рой, здоровенный альфа-самец из здешних краев, его слушается. Когда это началось? И самое важное – когда это закончится?

Незнакомец приближался. Его тень проплыла мимо переднего бампера «тойоты». Вытянулась, потемнела, заострилась по краям. Джеймс слышал хруст его шагов, металлический скрип нескрученного троса и тихий шелест обернутой вокруг потного троса сыромятной плети, кольцо которой расширялось и сужалось при каждом вдохе. Еще какой-то звук – будто хлопает в ладоши скелет. Двигает челюстью?

– Подожди, – шепнул Рой. – Можно попытаться застать его врасплох, пригрозив револьвером.

Тень остановилась.

Джеймс поднял дрожащий указательный палец – ради всего святого, заткнись! Он видел макушку незнакомца через перекрещенное зигзагообразными трещинами ветровое стекло. Тот остановился в десяти футах, голова опущена, в убогом мозгу зашевелилась какая-то мысль. Он проигрывал и пытался понять, что услышал. Или решил, будто услышал. Сгорбился и исчез из виду, как змея, скользнувшая под воду. Тягуче, сердито кашлянул.

Рой поднял на Джеймса полные паники глаза.

Стало ясно, что незаряженный револьвер не помощник, а огромная обуза. Может привести ситуацию к полному краху. Как только незнакомец увидит его, начнет палить и измельчит всех троих около автомобиля. Конец. В кредитах отказано. Публика требует вернуть деньги за билеты.

Надо было хватать его в тот момент, когда он цепляет трос, валить за «тойоту» и держать вне поля зрения снайпера, пока не одолеют (если у них был шанс одолеть великана). Шестьдесят секунд назад такой сценарий еще казался вероятным, но теперь нет. Джеймс сжимал в правой руке баллончик с перечным спреем, в левой – дрянной корейский перочинный нож. Он встал на колени и, приготовившись к броску, уперся пятками в землю. Время шло странно: слишком быстро и слишком медленно. Незнакомец либо попадет в ловушку, либо нет. От Джеймса больше ничего не зависело. И от Роя тоже. Как поступит нерешительная тень, известно лишь ей одной.

Ну, давай же!

Тень не шевелилась.

Иди сюда, придурок!

Правая рука с кожаным скрипом поднялась, пальцы по-паучьи раскрылись, трос упал, брякнул о землю крюк.

Что еще такое?

Рой посмотрел на Джеймса.

– Не знаю. Кажется…

Шаги приближались.

Незнакомец пошел в обход «тойоты», его тень росла, удлинялась, удлинялась, передвигалась дальше, пока они наконец не увидели самого человека – все его почти семь футов роста, перемещающийся силуэт под жарким солнцем. Он смотрел на них через плечо, пока не замкнул дугу и не остановился футах в десяти на дороге. В руке небрежно держал массивный автоматический пистолет с примкнутым коробчатым магазином. Неказистый, угловатый, из дешевого штампованного алюминия, в жирных выцветших пятнах и тонких царапинах. Явно нелегального производства. Недостижимый под солнцем, незнакомец не сводил с них глаз и вдруг опустился на корточки. Другая рука исчезла в кармане, взгляд вперед, поразительно странная балетная поза хищника на изготовке.

Десять футов. Из перечного баллончика не достать.

«Он знает, что мы завладели револьвером», – подумал Джеймс.

– Я чувствую на себе его взгляд, – сонно, нараспев пробормотала Эль.

Сжав за спиной руки в кулаки, Джеймс ощутил, как беспомощность взлетает на новый обескураживающий уровень. Баллончик и нож до времени спрятаны – какой от них прок, если у безумца автоматический пистолет. Может, попробовать направить перечную струю навесом, чтобы она сверху попала ему в глаза? Размечтался.

– Что он делает? – шепотом спросила жена.

– Не знаю.

Незнакомец достал из внутреннего кармана куртки мятый, потрепанный блокнот – тот самый, что сто лет назад держал в руках на бензоколонке на окраине Мосби. Зажал пистолет, перелистал страницы и погрыз взявшийся будто из ниоткуда карандаш. Сплюнул на дорогу угольное крошево, и Джеймс понял, что он снова смотрит на Эль – на нее одну, словно она осталась последней на земле женщиной.

– Терпеть не могу, когда на меня таращатся, – тихо промолвила она.

– Знаю. – Джеймс запоздало жалел, что не купил жене на прошлое Рождество стреляющий на десять футов баллончик. – Доверься мне.

Эль зарылась лицом в его плечо.

– Третье место, – отрывисто произнес незнакомец.

Наступила тишина.

– Третье место, – повторил он. Голос бесцветный, как у подростка, читающего стихотворение, которое его нисколько не трогает. Похоже, он не слышал собственных слов. Не вкладывал в них ни чувств, ни смысла.

Джеймс увидел, что он держит блокнот, развернув к ним страницей, хотя не помнил, как он его открывал. Под черными ногтями слегка трепетал на ветру рисунок. Живописи углем присуще некое очарование. Джеймса всегда восхищала кинжальная точность линий, по сравнению с размытыми, растертыми тенями акварели. Здесь было их довольно, чтобы оценить. Но с такого расстояния рисунок трудно рассмотреть, даже если прищуриться. Сюжет напоминал перевернувшийся набок автомобиль – седан с покореженными дверцами и вспаханный дерн на том месте, где он упал.

– Слишком далеко, – сказал Джеймс, но незнакомец не обратил на него внимания. Он упорно смотрел на Эль.

Она молчала. Уж не потеряла ли снова сознание?

– Второе место. – Великан облизал губы и быстро перевернул страницу. Все равно не рассмотреть – далеко. Похоже на черно-белое изображение… городского горизонта. Купающиеся в густой тени крутые повороты и углы, много свободного пространства.

Никто не проронил ни слова.

Художник огорченно крякнул, повернул блокнот к себе и минуту листал хрустящие страницы, прежде чем выбрал нужную и показал с цветущей улыбкой шоумена.

– Вот. Первое место. – Он был похож на школьника, демонстрирующего табель успеваемости с отличными отметками.

Джеймс прищурился, но рисунка не разглядел. Даже не сумел вообразить, что бы это могло быть. Напоминал разводы чернильных пятен теста Роршаха[7].

– Пожалуйста, оттащи машину, – попросил Рой.

Незнакомец захлопнул блокнот и засунул в карман. В его глазах мелькнула обида, и Джеймс ощутил в себе странный приступ сочувствия. Даже психов уязвляет оценка посредственности. Не исключено, что их острее, чем других.

– Этот мне понравился, – сказала Эль.

Великан повернулся к ней.

Она колебалась.

– Хороший…

Незнакомец покосился скептически, но в то же время, как все художники, с вечной надеждой.

Эль протянула руку ладонью вверх и тихо попросила:

– Покажи поближе.

Джеймс с облегчением вздохнул и расслабился.

Эль не выстрелила. Была от этого на миллиметр, но, слава богу, не нажала на спуск и не выдала блеф.

Незнакомец достал двумя пальцами свое кургузое оружие и бросил. Орудие убийства венесуэльских наркобаронов брякнуло о дорогу, повернувшись стволом в сторону Джеймса. Руки приподняты, на штормовке пятно – он таращился на Эль, снова только на нее. Вероятно, считал, что она здесь единственная, кого следует слушать и, не исключено, спасать. Если бы в него целился Рой или Джеймс, он, скорее всего, зарычал бы и пустил в ответ пулю.

– Хорошо, – сказал Джеймс. – Еще оружие есть?

Незнакомец покачал головой.

Разумеется, он мог и соврать. С какой стати ему откровенничать?

– Пихни его ногой ко мне! – приказал Джеймс и переменил позу.

Как только он завладеет оружием, тут же придется с его помощью казнить врага. Всякая другая модель поведения была бы безответственной: слишком опасно оставлять этого типа в живых, позволяя ему играть в их долгосрочной шахматной партии. Джеймс страшился этого момента и надеялся, что Рой, по его собственному выражению, готов пальнуть мерзавцу в морду. Он не осуждал его за это. Спроси его пять минут назад, он сказал бы то же самое.

Великан колебался, как робкий ребенок в присутствии родителей.

– Толкай! Толкай ко мне! – велел Джеймс.

– Выброси его! – приказал бестелесный голос на фоне негромких помех.

Наступила тишина.

Незнакомец покосился на лежавшую на земле у левого колена Джеймса рацию. Джеймс сделал то же самое.

– Выброси его, Сватомир. Сейчас же!

Джеймс узнал уже слышанный в этот день, искаженный эфиром, слабый, дребезжащий голос. Рация настроена на частоту 92,7 FM. Ну конечно! Он пытался вспомнить две загадочные фразы, но в это время призрак Авраама Линкольна снова заговорил:

– Разбери «Мак-11» и по частям выброси в пустыню.

– Не смей! – завопил Рой.

Эль стиснула револьвер, но что она могла поделать?

Незнакомец под прицелом двух стволов покорно схватил свое оружие и мгновенно разобрал его на две части, затем на три, вытащил паромасляную пружину, и частей получилось четыре. Морщась, он размахнулся, запустил детали высоко в небо, и они бесшумно приземлились в жесткой траве далеко к востоку.

Джеймс заметил лишь одно место падения, да и то – не самой детали, понял по дрогнувшей потревоженной растительности. Почувствовал пусть небольшое, но облегчение: все стволы выведены за скобки уравнения (кроме одного, самого главного, в миле от них). Он потянулся за рацией – замотанной изолентой потрепанной двусторонней «Мотороле». Корпус был горячим, влажным и отдавал солодом, похожим на запах свежей краски. Перевернув аппарат, Джеймс нашел сверху справа встроенную в рамку квадратную клавишу с надписью «Передача». Надавил большим пальцем и услышал потрескивание.

Эль и Рой смотрели на него, незнакомец не сводил сердитых глаз с дула револьвера.

– С кем… – Джеймс запнулся, но только на мгновение, и поднес рацию ближе к губам. – С кем я говорю?

– Вот как мы поступим, – сказал Джеймс. – Поставим коробку передач «тойоты» на нейтралку и покатим машину к нему.

– Ты серьезно? – ахнула Эль.

– Рой, ты ведь работал с автомобилями?

Тот кивнул.

– Отлично. Проблема в том, что я не могу переключать передачи, потому что у меня нет ключей. – Джеймс постукивал по дверце костяшками пальцев. План был чистой импровизацией, пришедшей в голову, пока он говорил. – Сумеешь это сделать с неработающим мотором и не пользуясь ручкой?

– Да, – ответил Рой. – Только нужно залезть под днище.

– Много времени займет?

Рой расстегнул «молнию» на инструментальном ящике.

– Ничего не могу обещать.

– У нас минута, может, две. – Джеймс покосился в сторону. Незнакомец карабкался вверх, продираясь сквозь коричневато-желтые кусты, и внимательно осматривал землю. Одна рука прижата к кровоточащему животу, в другой – найденная деталь револьвера – массивный ствол. – Наше время – пока он ищет разбросанные части. А потом вернется и… всех нас прикончит.

– Где угодно, только не здесь, – прошептала Эль.

– Хорошо. Где угодно, только не здесь.

– Что дальше? Есть какие-нибудь мысли? – Рой крутил в руках отвертку.

– Да. – Джеймс смахнул с глаз песчинки и указал на местность за радиатором автомобиля. – Будем толкать, пока он не покатится, тогда запрыгнем внутрь. Доедем до самого низа, к тому сухому руслу. Видишь? В той части долины темная зона.

– Эта темная зона прямо у порога снайпера, – нахмурилась Эль.

– В этом весь смысл. – Джеймс заставил себя улыбнуться. – Не исключено, что он со своей верхотуры не сможет нас под таким углом различить.

– Уверен?

– Пятьдесят на пятьдесят.

Эль слабо улыбнулась:

– Самый лучший расклад за весь день.

– Замечательно. Очередной план, – хмыкнул Рой.

– Прошлый сработал.

– Твою жену подстрелили.

– А в остальном все удалось.

– Этот снайпер, Тэпп, он нас перещелкает. – Рой перевернулся на спину и, зажав губами отвертку, забрался под днище «тойоты». – Пока мы будем катить, перестреляет через окна.

– Будет стараться. Но мы пригнем головы и распластаемся на полу под сиденьями. Спереди нас защитит двигатель, и все это барахло тоже пригодится. – Он показал на лежащие на заднем сиденье осколки их прежней жизни: телевизионную тумбочку, книжную полку, стоявшие друг на друге коробки. И расплылся от возбуждения в идиотской улыбке. Безрассудная надежда. Джеймс понимал, что его затея – безумие, но от этого она становилась еще притягательнее. Каждая секунда – праздник, поскольку эту секунду Тэппу не удалось у них отнять.

– Угол будет меняться. – Голос Роя донесся из-под машины бесцветным эхо. – Становиться круче. Мы откроемся ему поверх мотора. Сейчас он на тридцать градусов к дороге. Но по мере нашего приближения угол будет становиться шире, и он сможет всадить пулю сквозь дверцу…

– Хочешь, оставайся здесь.

– Я только говорю, что не все так гладко.

Джеймс прекрасно это сознавал. Он повернулся к Эль и, задыхаясь, сказал:

– Мы с тобой устроимся на передних сиденьях. Нужно… расчистить место для Роя сзади.

– Каков план после того, как мы доберемся до ручья? – спросила она.

– Придумаем потом.

– Не смешно.

– Но именно это входит в мой план.

– Опять не смешно.

Джеймс посмотрел поверх плеча жены и прищурился. Незнакомец удалился на пятьдесят ярдов – сгорбленная фигура, наполовину скрытая в жесткой траве. Он переваливался с боку на бок, и Джеймс увидел в его руке уже две части револьвера. Осталось еще две.

– А этот? – показала на него Эль. – Он будет у нас за спиной и пустится в погоню.

– Обязательно.

– Откроет по нам огонь.

– Не исключено. – Джеймс взял в обе руки пухлую картонную коробку – их компьютер «Макинтош», который он купил в кредит после получения диплома. Жесткий диск содержал демонстрационный ролик Эль, ее диссертацию и тысячи часов черновой работы. – Рой, как у тебя дела?

– Добрался до троса. Дай мне полминуты.

– Скажи, когда снимешь коробку со скорости, чтобы мы придержали машину, если она начнет двигаться. – Джеймс вынул из коробки компьютер и бросил его на землю. Внутри что-то с хлопком разлетелось, и монитор покатился, как колпак с колеса.

Эль поморщилась.

– Это лишь вещи – не мы.

– Знаю.

Рой вытащил книжную полку и вывалил из нее томики в хрустящих твердых переплетах и пожелтевшие книги в мягких обложках. Малиново-коричневое постельное белье, электрические свечи, соковыжималку и коробку с макетом рождественской деревни: раскрашенные стеклянные домики и дети на санках со звоном выскальзывали на землю. Джеймс не мог вспомнить, кому принадлежали фигурки: матери Эль или тете. Он вытер пот с глаз и подумал, что, если сегодня они умрут, эти вещи останутся единственными свидетелями того, что они жили на свете. Возникло чувство, будто он уходит добровольно и сам роет себе могилу.

Это лишь вещи, пришлось напомнить ему себе.

Джеймс освободил для Роя достаточно места, при условии, что тот ляжет на полу на живот. Пора расстаться с давно мозолившим ему глаза сундучком бабушки Эль, пережившим оккупацию нацистами Польши и пожар в доме. Он представлял собой твердую, как цемент, глыбу из шоколадного дуба. «Если бы твоя бабушка оставила его в Люблине, – однажды сказал Джеймс, – фашисты приняли бы его за Ковчег Завета».

Эль наблюдала, как он вытаскивает из машины недовольно скрипнувшего монстра и бросает у дороги к другому хламу, безразлично сваленному, точно мусор, в кучу.

– Обещай, что мы заберем его отсюда, – тихо попросила она. – И что у нас родятся дети.

– У нас родятся дети.

Она проглотила застрявший в горле ком.

– Обещаю.

– Скажи еще раз.

– У нас родятся дети. – Джеймс взял жену за локти и поцеловал, чувствуя в ее дыхании дрожь. В это время воздух над ними прорезала пуля, обдав их теплым порывом ветра и пошевелив волосы Эль.

Тэпп потянул затвор и жарко выдохнул. Он был недостоин себя. Не следовало стрелять по едва различимым силуэтам, словно заимевший охотничье ружье сопливый клиент «Уол-март». В подрагивающую оптику зрительной трубы он увидел – или ему показалось, будто увидел, – две размытые макушки над багажником «тойоты», перекатился к винтовке, прикинул, где должна находиться цель, и выстрелил наугад, вдруг попадет. Зачем он так поступил?

Тэпп порой так делал, чаще к концу дня, когда ему надоедало и он начинал капризничать. Почти всегда мазал, причем позорно, а потом корил себя за зря потраченный патрон, а главное, за небрежность.

Тэпп начинал уставать и сознавал это. Пересыхали глаза, в них появилась паутинка кровеносных сосудов, веки при моргании издавали хлюпающий звук, словно давили каблуком грейпфрут. Мускулы в правом запястье, указательный палец и внутренняя сторона руки от локтя до кисти пульсировали. И что хуже всего, у него закончились кукурузные чипсы – все сто двадцать семь штук в упаковке.

Тэпп знал, что происходит: он достиг той неприятной точки, когда у него больше не лежала к процессу душа. Стрелял ради результата, а не для удовольствия. Надо приструнить разбросанные мысли, заставить мозг вспомнить, что события происходят в действительности, жара, пот и запах сожженного пороха реальны и за последние три часа не потеряли остроты. Оставаться в зоне действия – изматывает.

Снайперы, настоящие, те, что из военных, не люди, а механизмы. Тэпп встречался с подобными на оружейных шоу. И, по иронии судьбы, несмотря на весь их опыт, каждый раз безошибочно определял в толпе посетителей. Во фланелевых рубашках и джинсах, с американскими до мозга костей женами-блондинками под руку, эти люди никогда не совершали промахов. Тэпп читал это в их глазах: посетителей отличала постоянная настороженность и готовность реагировать. Они не пропускали ни одного номера автомобилей на парковке рядом со зданием, незаметно пересчитывали количество людей в зале и отмечали, где находятся выходы из помещения. Во время работы эти снайперы лежат без движения по несколько дней; все их клеточки этому обучены – они ждут, когда единственный раз откроется цель, и в этот единственный момент можно произвести выстрел. Или, что еще больше впечатляет, установить, что такого момента не будет: мешает ветер, не рассеялся утренний туман, суданский генерал пошел выгуливать своего лабрадора не за казармами, а с противоположной стороны – все, что угодно. И выбросить патрон из патронника, не нажав на спуск.

Тэпп понимал, что никогда не годился в морские или армейские снайперы, а теперь состарился и слишком растолстел, чтобы считаться стрелком. Он не обладал для этой роли самодисциплиной и твердостью ума, пусть даже талант включал его в круг тех, кто из ныне живущих обладал самой высокой меткостью. Тэпп мог отвлечься, погрузиться в фантазии, непроизвольно поддаться какому-нибудь странному порыву. Но что самое ужасное – он был нетерпеливым. И знал этот недостаток. Давно смирился и не страдал от него, как в двадцать два года. Однако неприятное чувство внутри шевелилось, когда Тэпп вспоминал, что «снайпером» его могут назвать для краткости лишь ничего не сведующие в этом деле штатские. Примерно так же, как они называют магазин «рожком».

«Ты просто демон, – однажды сказал ему Сергей Коал. – Только сам еще не понимаешь».

Чтобы изображение стало четче, Тэпп снизил увеличение стереотрубы до восьмидесяти крат и сместил на несколько миллиметров вправо, посмотреть, что делает в кустах Сватомир. Тот уже держал в кулаке нижнюю и верхнюю части «Мак-11», а также возвратную пружину. Осталось отыскать притаившийся в высокой траве затвор длиной с сигару. В итоге, конечно, найдет. Только занять это может и несколько секунд, и несколько минут, а может, и несколько часов. Как Тэппу не хватало рации, сказать, чтобы он бросил это глупое занятие и оттащил в сторону чертову «тойоту». Но рацией Сватомира завладел хитроумный сукин сын Джеймс.

Однако именно это навело Тэппа на мысль.

– Рой Барк, – проговорил он в микрофон, – убей Джеймса, или я убью твоих родных.

Тэпп передернул затвор и выбросил крутящуюся стреляную гильзу. Он израсходовал последний патрон в магазине, послав бесполезную пулю в моторный отсек «тойоты». Угол обзора не позволял прицелиться. Троица на волне сумасшедшего адреналина катила прямо на него, однако выстрела не получалось. Из-за проклятого блока цилиндров Джеймс превратил автомобиль в щит.

Ничего, справлюсь.

Дыши.

Истерзанная, в россыпи черных дыр, «тойота», громыхнув, остановилась. Тэпп решил, что ее пассажиры до сих пор живы – убогая стрельба Сватомира им не повредила: «Мак-11» печально известен своей отдачей, и его ствол, задираясь вверх, выпустил пули в крышу. Но сейчас джип Сватомира спешит прикончить беглецов и сплющит их колымагу от окон до земли, чтобы она стала похожа на акулий хвост.

Ну как?

Отлично.

Дыши.

Тэпп выдавил молодцеватую ухмылку и, уткнувшись в дальномер, послал невидимый лазерный луч в решетку радиатора «тойоты». Луч отразился и вернулся обратно со скоростью света, и на экране выскочили цифры: «1402 метра». Они приблизились на сто метров – это нарушило его коррекцию траектории пули: требуемой поправки из-за снижения за счет силы гравитации. Тэпп защелкал регулятором прицела и изменил поправку на восемнадцать метров по вертикали. С боковой поправкой было сложнее, поскольку дальномер сообщал расстояние по прямой, не учитывая параболического отклонения из-за притяжения земли…

Дыши.

Ты этим как раз занимаешься.

Не надо бояться… собственной тени.

Не глядя, Тэпп сменил магазин – мышечная змеиная память жила где-то в нижних отделах головного мозга. Он понимал: раз троице угрожает Сватомир, им не остается ничего иного, как выйти из машины и толкать ее. Только на сей раз не в багажник, а с боков. Кроме того, поскольку они следовали по дороге, «тойота» встала к нему почти перпендикулярно, что позволяло стрелять как со стороны водителя, так и со стороны пассажира. Ждать долго не пришлось: две тени выскочили из салона, словно черти из коробки. Обе дверцы распахнулись разом, и им овладело восхитительное жаркое нетерпение. Тэпп выстрелил в первую показавшуюся человеческую фигуру.

Удар отбросил «Моторолу» в сторону, и Джеймс нашел рацию на полу. Произнося слова, он прижимал микрофон к губам и трясся от выброса адреналина. Эль колотила по рулю и вопила – так ведут себя студентки колледжа, когда вместе фотографируются. Она улыбалась, смеялась и плакала одновременно.

– Ну, как я уделала этого подонка?

– Чуть не отлетел назад, – прокомментировал Рой. – Съехал с дороги, попал в яму, провозится какое-то время.

Эль посмотрела на мужа.

– Это было самым легким или самым трудным?

– Пока не знаю.

Джеймс потянулся сквозь разбитое окно к боковому зеркальцу, которое пострадало во время столкновения и теперь болталось в сломанном пластмассовом корпусе. И попытался разглядеть в треснутом отражении джип. Ничего не получилось. В зеркальце отражалась стена вьющейся, клубящейся пыли, похожей на облако извержения вулкана Сент-Хеленс. Ее прорезали оранжевые лучи солнца. Приходилось полагаться на слова Роя.

– Осталось четыре часа, – загадочно прошептала Эль.

– Что?

– Осталось четыре часа, – повторила она, словно говорила очевидное. – Помнишь?

– Да. Это был голос Тэппа в нашем приемнике.

– Он сказал это более трех часов назад, – усмехнулась жена. – Теперь я понимаю, что он имел в виду: светлое время суток. Я должна была догадаться: прицел лишь разновидность оптики. Как фотоаппарат, бинокль, телескоп, действует только при свете. Именно столько ему осталось светового дня, чтобы убить нас – менее часа. До захода солнца.

Джеймс потрясенно выдохнул. Слова снайпера резанули слух. «А ведь ты почти управился до заката». Ну конечно! Как он мог не сообразить? Солнце – это таймер, огромные часы в небесах, каждую убегающую секунду просвечивающие сквозь розовые облака. Сквозь пустые окна Джеймс видел, что небо на востоке над неровной кромкой стены кратера уже багровеет. В то время, как они катили к убийце, на край Тэппа опускались сумерки. Хорошо бы они наступили быстрее.

– Это объясняет… – Голос Эль заглушал скрежет и грохот шасси. – Почему он хотел, чтобы Рой убил тебя. Он приходит в отчаяние, но не может этого показать, подобно игроку в покер, когда ставка очень высока, а у него на руках одна дрянь. Время на исходе, скоро начнет смеркаться, и он это понимает.

Тэпп в отчаянии – ничего приятнее Джеймс вообразить не мог.

– Солнце сядет через полчаса. Даже быстрее.

– Продержаться тридцать минут? – произнесла Эль. – Не проблема.

Мир снова ожил открывающейся возможностью. Ослепнет ли Тэпп с наступлением темноты? Это в корне изменило ситуацию. Тогда им останется только ускользнуть от незнакомца. Во мраке у них будет преимущество над раненым. Если же он совершит глупость и зажжет фары, они буквально за мили заметят его приближение. Можно пойти по речушке вдоль русла, пересечь под покровом темноты долину и подняться на холмы у шоссе. Рядом с дорогой они будут свободны как ветер. Неужели так просто? Всего-то требовалось выжить в течение четырех часов, чтобы убийца не мог разглядеть их без света.

Вместе с этой мыслью Джеймс сразу же почувствовал горечь. Не так просто! И это еще не конец. Три часа назад в забитом помехами эфире Тэпп сказал кое-что еще.

– Черный глаз. Что это за штука? – спросил он у Эль.

В этот момент «тойота» попала в глубокую рытвину, Джеймс ударился головой о перчаточник и вдруг услышал сухой рвущийся звук – будто дул ветер на Грей-Бич или шумели охлаждающие вентиляторы в аппаратной его радиостанции. Он понял, что в переднее окно залетает воздух пустыни, шевелит волосы, хлопает измазанной кровью тканью одежды. По мере того как спуск становился круче, машина набирала скорость.

– Слишком быстро несемся, – морщась от боли, сдавленно проговорил Рой. – Без тормозов угодим в русло, словно манекены в краш-тесте.

«И превратимся в помидоры». Джеймс вспомнил, как четыре часа назад чуть не врезался в багажник автомобиля тупоголового полицейского, и возблагодарил Господа, что этого не случилось, поскольку считал тогда, будто это стало бы самым худшим кошмаром в его жизни. Нелепо. Они избежали смертельной аварии, чтобы попасть в ловушку ненормального убийцы, и теперь, удирая от него, могут насмерть разбиться.

В качестве варианта можно попробовать ручник, но на пересеченной местности это грозит кульбитом. К тому же, затормозив, не попасть в русло речушки, а это их цель. Русло скроет их от прицела Тэппа, и тогда снайперу придется приблизиться к ним. Остальное вторично.

– Ремни безопасности! – Джеймс шарил рукой по сиденью за спиной, отыскивая пряжку. Занятие было бесполезным, как попытки детей на фотографиях эпохи «холодной войны» спастись от ядерного удара, спрятавшись под партой.

– Я потеряла зеркальце, – пожаловалась Эль. – Мы к нему близко?

Джеймс выглянул из-за приборной панели и прищурился в солнечных лучах на «мрачную кровавую территорию» Тэппа. Они изрядно удалились от колеи, подпрыгивали и колотились по бездорожью. Петляющее каменистое русло речушки, следующей изгибам долины, виднелось в трехстах ярдах внизу и с каждой секундой приближалось. Вода появлялась здесь раз в несколько лет, однако русло угадывалось по тому, как потоки вымыли песок и почву, обнажив гранитные глыбы и базальтовые валуны, отливающие ярко-красным налетом и облюбованные растениями. Джеймс не представлял, насколько глубоко это русло. То ли след от ручейка, то ли родня Большому каньону.

– Думаю, это мы выясним, если ремни действительно спасут нам жизнь, – то ли пошутил, то ли смирился с участью Рой.

– Помнишь, как мы познакомились? – спросил у жены Джеймс.

– Я люблю этот твой рассказ, – ответила Эль. – Начинай.

Под решеткой радиатора хрустнула молодая юкка, ветка хлестнула в ветровое окно, и Эль сдавленно вскрикнула. Когтистые пальцы, нащупывая спрятавшихся в машине, царапали незащищенную кожу. Крупный лист ударил в пассажирский подголовник и громко хлопнул, как парусина на ветру.

– Начинаю. Квартиры с видом на реку. – Пытаясь собраться с мыслями, Джеймс закрыл глаза и почувствовал, как под его подбородком вибрирует подушка сиденья. – Возвращаюсь домой и вижу футах в двух от моей двери тарелку с шоколадными пирожными и маленьким красным бантиком.

– Не от твоей, а от его, – поправила жена.

– Скажем так: пятьдесят на пятьдесят – между моей и дверью… соседа.

«Тойота» снова подпрыгнула и, разламываясь, грохнулась о землю. Камешки, как пули, звякнули в кузов.

– Ты должен был сообразить, что пирожные не для тебя.

– Сомнения все-таки оставались.

– С чего бы вдруг…

С треском открылась дверь багажника, всосала в салон воздух и захлопнулась. Джеймс вздохнул:

– Я видел, как ты приходила к нему. В соседнюю дверь. Всегда по четвергам. Считал тебя очень красивой и боялся поднять голову, даже если мы встречались у почтового ящика.

– Помню. – Стараясь не расплакаться, Эль морщила нос.

Джеймс опять выглянул из-за панели. Русло было в сотне метров и стремительно неслось на них.

– Он был полным идиотом, что так с тобой поступил. И надеялся, что ты не узнаешь. – Джеймс схватил водительский ремень безопасности и обмотал вокруг плеч жены. – Понятно, что ты приготовила ему слабительные пирожные.

Эль виновато улыбнулась, когда он поднял ее руку и продел в петлю. Замок закрылся с резким щелчком.

– Рой! – позвал Джеймс. – Держись! – Он обмотал вокруг себя пассажирский ремень, выгнул спину, приподнял бедра и соединил концы пряжки. Снова раздался щелчок.

– Я израсходовала всю упаковку слабительного, – усмехнулась Эль. – Это двадцать четыре дозы. Рассчитывала, что он съест одно-два пирожных.

– Я люблю шоколадные пирожные.

– А он не любил.

– Я съел одиннадцать.

Эль рассмеялась, и Джеймс почувствовал на своей щеке ее дыхание. Он сжал ей пальцы.

– Те двое суток были самыми худшими в моей жизни.

Исчезли все шумы – звон стекла, скрежет металла, свист ветра – остались лишь тихие голоса и аромат яблочного шампуня.

– Следовало все это вспомнить. – Джеймс закрыл глаза. – Нашлось о чем поговорить, пока…

Тэпп не видел момента падения машины в русло реки – обзору мешал понижающийся склон, – но через секунду до него долетел глухой треск. Было похоже, как если бы сломали бедренную кость. Проделанная водой расщелина находилась в четырехстах метрах внизу. Чуть более четырех футбольных полей. По меркам снайперов – ерундовая дистанция.

Он прогнал со спины нервную дрожь и перевел оптику на Сватомира – выше на пятьсот метров по склону, туда, где следы шин Джеймса свернули с дороги. Великан стоял на краю ямы, в которой с круто вывернутым в сторону колесом, накренившись, застыл его джип. Затем он, сильно наклонившись, обошел валун с палочкой-выручалочкой на все случаи жизни в руке – буксиром. Обмотав трос вокруг камня, уперся в землю ногами и за крюк натянул. Теперь через минуту, максимум через две выберется из канавы. После чего съедет по склону, превратит Джеймса Эверсмана и его компанию в движущиеся мишени и будет гонять по руслу, пока не уложит из своего револьвера.

Если только Джеймс не придумает что-нибудь еще.

Стоп!

Например, он может…

Нет, он ничего не может.

Тэппу требовалось подкрепиться энергетическим глотком. Без кофеина его мозг будто рассыпался, как распеленутая мумия. Мелькали вопросы. Насколько серьезно ранен Сватомир? Хватит ли освещенности для линз объектива? Не придется ли опять пописать? И не такие сформулированные, полуоформленные, ускользающие прежде, чем он успевал их осознать: койот с обугленной до кости рукой в зубах, проценты по кредитной карте, засохшая слюна на его подушке, переменный ветер. Слишком много предметов для одновременного восприятия, и все срочные. Тело свернулось в защитную позу зародыша, колени поползли к плечам. Сердце колотилось, как рельсы под колесами локомотива. Тэпп ненавидел себя. Он так и не стал настоящим снайпером. Именно поэтому.

Он взял третью банку с энергетическим напитком. Открыл, потянув за кольцо, и одним глотком выпил половину содержимого. Его гиперактивный мозг – какое неподобающее качество для стрелка, можно сказать, наказание, обладать головой, похожей на мешок с кошками, – переключился на самодельный камуфляжный костюм. Покров из нитей и сухой травы, пропитанный по́том и порохом. Его шедевр, его гилли.

Тэпп перевернул банку с напитком. Пусто. Выбросил, взял новую.

Гилли – от гэльского слова «мальчик» или «слуга». В феодальные времена в Шотландии у богатых людей были особые егеря. Они надевали на себя грубую сеть, натирали кожу землей и мхом и растворялись в чаще. На глазах превращались в невидимок и, безоружные, поджидали добычу…

Черт! Порезал палец, открывая банку. Та сторона, откуда пьют, измазана кровью. Наплевать, это его не остановит.

Им приходилось ждать часами, а то и днями, но животное наконец приближалось – призраком среди деревьев. Великолепный грозный зверь, весь из подрагивающих мышц и натянутых нервов. Невидимый, недоступный обонянию, гилли подползал и крался к нему, порой по часу, чтобы приблизиться только на метр. А когда оказывался рядом, нападал, хватал голыми руками – прижимал к земле, спутывал лапы. Затем волочил добычу в город, на украшенную папоротниками и обнесенную забором арену хозяина, где их ждали нетерпеливые зрители, и отпускал зверя. Какой-нибудь гомик из шотландских принцев стряхивал пыль с лука, натягивал холеными пальцами тетиву и в этой имитации охоты убивал красавца. Ему аплодировали, хотя все знали, кто настоящий герой.

А я который из них в этой игре?

Тэпп смял о лоб очередную опустевшую банку и отбросил ее в сторону. Ему требовалось сосредоточиться. Ставки на сей раз были немыслимыми. Если Джеймс или кто-нибудь из его приятелей выскользнет из долины и обратится к властям, все пропало. Конец. Как на карточке в «Монополии»: не проходи мимо, не подбирай 200 долларов, твоя дорога в тюрьму. Его повяжут, как Унабомбера, распнут и примутся накачивать барбитуратами.

Тэппа резанул новый, острый как бритва, приступ паники, и он потянулся за очередным (номер пять) энергетическим напитком, но чтобы не травмировать окровавленный палец, открыл зубами. Пока вливал в себя напиток, словно теплое лекарство, в голове мелькали кошмары: то в долину приперся по картам из Google какой-нибудь псих, то их разговор со Сватомиром по рации услышал в своем коротковолновом приемнике проезжающий мимо дальнобойщик, то его подавитель сигнала телефонной связи насторожил заглянувшего на ретранслятор километрах в десяти к северу малооплачиваемого инженера из телекоммуникационной компании «Веризон». Все возможно. Подобные мелочи губят человека – пакостные мелкие детальки.

Тэпп понимал: это больше не отстрел, а психологическая борьба с Джеймсом. Убить или умереть. На что Тэпп пойдет, чтобы выжить?

На что угодно.

Однажды, чтобы выжить, он застрелил девочку.

Да, да, я это сделал.

Это было непросто.

И теперь будет нелегко.

Угрюмая паника наконец отступила. Тэпп откупорил последнюю (шестую) банку с энергетическим напитком и пожалел, что не припас больше «Читос», желейных конфет или хотя бы крекеров. Он представлял, как буйствует в его теле кофеин: наполняет жизнью вены, открывает новые нервные тоннели, укорачивает соединения в мозгу. Пальцы внезапно обрели проворство, рефлексы обострились. После бурного кайфа последует катастрофический упадок сил, но к тому времени Джеймс умрет. Превратится в труп. Если через пять часов его главной проблемой будет буравящая темя головная боль и помраченная память – значит, теперь он делает все, как нужно.

Я делаю все, как нужно?

Просто классно.

Тогда все в порядке.

Местность вокруг заволакивала тень, и она погружалась в темноту – ту, извечную, которая существовала задолго до того, как появился человек, и останется после того, как его не будет. Звуки по-иному разносились в воздухе: резче, чище, громче. Эхо исчезло. Теперь его выстрелы лишатся басовитости и покажутся щелканьем кнута. Ветер будет дуть робкими порывами, касаться щек, теребить желтые флажки. Гроза стала не такой далекой, туча над горизонтом наползала на багровеющее солнце. Все менялось и принимало свои более темные формы.

По оценке Эль, русло было двадцать ярдов в ширину и десять в глубину – известняковое ложе речушки, вьющейся между известняковыми валунами и кучками колючих растений. Все это в сумерках отливало тусклой синевой. Ей хотелось обернуться, узнать, далеко ли остановился от обломков «тойоты» джип, вышел ли из него незнакомец, где его оружие: в руке или под курткой, может, он его перезаряжает…

Беги, это все, что требуется!

Колючки повсюду. Густые заросли лопастеобразных, напоминающих заячьи уши кактусов, растущих группами в ярд высотой, хотя некоторые достают до шеи. Нижние сползают к самому руслу, где их омывают волны зеленого с вкраплениями красных плодов, отчего картина напоминает неземной сад. Эль не видела тонких шипов, однако чувствовала, как они пронзают ее джинсы, царапают лодыжки, гроздьями виснут на кедах.

Выше на склоне хлопнула дверь.

Воздух посвежел. Эль понимала, что теперь убийца видит ее, наводит револьвер, вот-вот нажмет на спуск и прошьет на ее спине кровавую строчку. Она вильнула влево, вправо, пробежала по спрессованной глине, не сбавляя темпа, перепрыгнула через колючую семейку и больно приземлилась на левую лодыжку. Каждый вдох отдавался режущей болью, словно ей в грудь вонзали раскаленный кинжал.

Гонись за мной, сукин…

Гавкнул пистолет-автомат, и впереди справа налево взвились фонтанчики почвы. Эль споткнулась перед взметнувшейся линией песка, но удержалась на ногах. Покосилась через плечо: незнакомец спускался с берега русла. Сползал, тормозя для устойчивости двумя ногами, и она поняла, что он сжимает маленькое оружие в обеих руках. Сейчас поднимет на уровень плеч и выпустит точную очередь. На сей раз не промахнется.

Эль запнулась, легкие жгло. Впереди справа маячила тень опунции. Невероятной высоты растение разрослось побегами, покрытыми белесыми шрамами от тысячи морозов. Сотни весловидных стеблей, некоторые бледно-оливковые, другие ярко-зеленые, одни торчащие вверх, другие поникшие, и все ощетинились шипами. Средоточие кактусов. Если считать их народом, то это, безусловно, столица кактусов. Здесь бы принимались их законы и выходили толпы опунций лоббировать разнообразные кактусные интересы.

Нет, туда я не прыгну. Ни за что.

Но Эль уже бежала туда. Принудила себя насладиться последней половиной секунды свежего ветерка на щеках и не дала времени на раздумье. Да его и не было… Она втянула ранеными легкими последний глоток воздуха и нырнула. Оружие вновь разразилось очередью. На таком расстоянии было слышно, как из ствола ритмичной чередой – бам-бам-бам – вылетают одна за другой пули. Когда ее ноги оторвались от земли, она почти не сознавала, как иглы втыкаются и раздирают ей ладони, живот, лодыжки, затылок. Затем навстречу подпрыгнула каменистая подложка пустыни, и Эль, как бегунья во время падения, сознательно подогнула колени, свела плечи и, перевернувшись раз-другой, опрокинулась на спину в море ощетинившихся маленьких жал. Боли пока не ощущала – слишком много адреналина, – но это еще впереди. Да, да, впереди.

Эль помнила, как в детстве мать повела ее в супермаркет «Фред Майер», и она увидела в садовом отделе кактусы в горшках. Большинство шишкастые, но некоторые вообще без шипов, только с пятнами желтого пушка на выпуклых поверхностях, вроде как перчики на пицце. Миленькие кактусята, так она их назвала, и гладила, как кошек. И лишь когда вернулась к машине, сообразила, что это за коварные зверюги – в подушечках ее пальцев остались миллионы микроскопических шипов в виде загнутых крючков. Пальцы сначала не болели, но тут их не на шутку стало саднить. Мать смеялась над ней, отчего Эль сильнее расплакалась – щипчики были только дома, а туда предстояло долго ехать. Она ревела на заднем сиденье, по щекам текли горячие слезы, а она не могла их даже вытереть, поскольку руки превратились в зудящие красные клешни, нашпигованные крохотными дикобразьими иглами. Вот тебе и миленькие кактусята, посмеивалась мать, поглаживая ладонью руль. Миленькие кактусята, миленькие кактусята, миленькие…

Незнакомец снова выстрелил.

Эль перевернулась на бок, прижалась щекой к холодному камню и закрыла лицо руками. Пули шлепали вокруг и над ней, сотрясая кактусиные тела, вырывая из них мясистые куски и обрушивая на нее душ из клейких ломтей, шипов и теплого сока. Башня опунции подломилась и упала, открыв поток дневного света. Наконец мир перестал сотрясаться, однако трескучее эхо стрельбы продолжало носиться от одного края долины к другому. Однако и оно стихло, и остался лишь шум далекого ветра.

Эль не видела стрелка. Он не израсходовал всю обойму, иначе палил бы секунд пять, а он стрелял всего три. Наверное, шел в ее сторону. Она перевернулась, приподнялась на локтях, отвела в сторону изрешеченный кактус и оглядела русло. Никакого стрелка, только камни и кустарник.

Эль еще немного приподнялась. Волосы слиплись от клейкой кактусиной крови, которая пропитала ее всю, проникла в рот, обволокла, подобно воску, зубы, горчила так, что запечатала горло, вроде как у Иовен во время ее жуткого эксперимента с дегустацией индийского пейл-эля.

Вот он где!

Незнакомец был все еще на краю русла. Почему он не преследует ее? Стоит как истукан, ветер шевелит штормовку, левая нога покрыта чем-то глянцевито-темным. Кровь. Даже перочинным ножом длиной в два дюйма Джеймс умудрился нанести ему серьезную рану. Слегка покачиваясь, он вынул палкообразный магазин, скривился и загнал его ладонью обратно.

Патроны, решила Эль. Слава богу, у него на исходе патроны.

Незнакомец повернулся и сделал несколько шагов к разбитой «тойоте», где к ручке переключения передач был примотан беспомощный муж. Эль крикнула, но он не обратил внимания.

– Нет! Иди сюда!

Он подошел к машине, туда, где она ударилась о вулканический валун, так что фары стали смотреть друг на друга, из окон вылетели стекла, перекосились колеса. «Тойота» казалась не столько разбитой, сколько перекрученной и перекореженной, будто явилась из Страны Чудес. Незнакомец взялся за ручку помятой пассажирской дверцы; пистолет у бедра, как принято в ближнем бою. Но в отличие от точности полицейского спецназа, в его позе ощущалась расхлябанность, что еще больше пугало.

– Эй! Недоделанный мазила!

Убийца не слушал. Эль хотела подняться, чем-нибудь запустить в него, может, от отчаяния подбежать и принять россыпь пуль в грудь – все, что угодно. Однако не успела. Жизнь летит стремительно, и лазейки назад, чтобы сделать все, как следует, нет. Незнакомец рванул на себя дверцу, прицелился в салон, и она поняла: у Джеймса нет ни единого шанса. «Моя вина. Я бежала слишком быстро, и он потерял ко мне интерес».

Но ничего не произошло.

Эль в тишине оторопело наблюдала. Убийца заглянул в салон искалеченной машины, проверил заднее сиденье и распрямился. Упер ладони в бедра, как отчитывающая своего отпрыска мамаша, и сплюнул. Эль слышала, как в пятидесяти ярдах от нее слюна шлепнулась о землю.

Ее сердце колотилось, в глазах мелькали распадающиеся цветные всполохи. Джеймс жив. С ним все в порядке. Его не было в «тойоте». Пока обожатель мультяшной кошечки гонялся за Эль, Джеймс освободился от скотча Роя. План удался. Я послужила приманкой. Первоклассной пятизвездочной приманкой. Джеймс молодец. Удрал из машины…

Вот только куда?

Незнакомец ногой захлопнул дверцу. Он просчитался, совершил промах и в сердцах треснул ладонью по желтой боковине кузова, оставив на краске липкий красный отпечаток. Он потерял много крови, чему Эль обрадовалась, хотя не представляла, что способна радоваться чьей-то кровопотере.

Она по-сусличьи высунула голову и обвела взглядом русло: нет ли где-нибудь Джеймса. Никаких следов. Или Роя. Хотя на такой пересеченной местности можно легко превратиться в невидимку – идеально подходит для игры в прятки, игры, которая, в общем, стала их главной задачей.

Незнакомец сунул руку под штормовку и поплелся обратно к джипу, распахнул черную дверцу и, потревожив раскатившиеся камешки, забрался в салон. Закрыл дверцу и долго сидел, едва видимый в тускнеющих красных лучах заходящего солнца. Затем включил передачу и, развернувшись, поехал вверх по склону.

Он покидал их.

Как те враждебные птицы из кино, которое Эль смотрела вместе с Джеймсом. Они летят на юг? Действительно? Время зла истекло, и оно ретировалось, потому что все было кончено. А как произойдет в реальной жизни?

Эль сообразила, что незнакомец, истекая кровью, решил перевязать рану, воспользовавшись временем, пока прицел Тэппа еще годился для стрельбы и они были надежно загнаны в русло. Как только наступит темнота, положение изменится. Лучше позаботиться обо всем заранее.

Эль почувствовала, как ее адреналин идет на убыль, но понимала, что это не конец, а только передышка. Незнакомец наверняка вернется до темноты. Надолго ли передышка? Минут на двадцать? На пятнадцать? До тех пор ей, как солдату из траншеи, не высунуть носа из этого русла посреди долины. Рой тоже где-то здесь, иначе снайпер уже разнес бы ему голову.

Но где же все-таки Джеймс?

Джеймс висел под днищем внедорожника. Дорога Тенистого спуска пересекала русло по темному настилу. На половине подъема к Тэппу Сватомир свернул на скользкую лошадиную тропу, которая, нырнув, снова забрала вверх. В сгущающихся сумерках Джеймс поверх локтя увидел цель их поездки – свалку металлического хлама под армейской камуфляжной сетью и рядом – уютно устроившееся на холме подобно тибетскому горному храму четырехугольное строение. То, что Эль заметила в видоискатель «Никона». Два часа назад оно было смазанным пятном в объективе, а теперь обрело реальность.

Руки Джеймса сделались ватными – сколько он мог еще висеть? Уже дважды нырял к несущейся под ним земле, и она его, охающего и ободранного, снова подбрасывала вверх. Трижды (или уже четырежды?) Джеймс, чертыхаясь, признавался, что дошел до крайности, однако удивлял себя тем, что продолжал держаться.

Не сдавайся! Он прижался щекой к горячему металлу.

За мельканием правого колеса заметил, что солнце скрылось за горизонтом, и на его месте возник гребень облаков. Грозовая туча заслонила половину неба. И за левым колесом на востоке появились булавочные головки первых звезд. Мир проваливался в черное и синее, и Джеймс надеялся, что тьмы уже довольно, чтобы скрыть бегство Эль. Если повезет, то надвигающаяся гроза задушит лунный свет. А дождь, если прольется, будет очень сильным и еще больше помешает видимости. До шоссе не менее шести миль, до Мосби немного больше, но Эль доберется, если быстро пойдет и будет по-умному выбирать неожиданные пути. Но что с ее раной?

У нее дырка в груди, залепленная запекшейся кровью и пакетом из-под сандвича. В теле осколок пули Тэппа, который свободно бродит по внутренностям и режет все, чего касается, словно лезвие бритвы. Сколько еще жена продержится без медицинской помощи?

Сватомир ударил по тормозам, и рядом с макушкой Джеймса скрипнули диски. Он запрокинул голову и увидел, что перевернутая для него вверх ногами цель их поездки подползает ближе. Корявое строение состояло из двух или трех помещений и представляло собой каркас из фанеры, обитый плохо подогнанными, гофрированными металлическими листами. Одни разъедала ржавчина, другие блестели свежим серебром в свете умирающего дня. Серая, на вид тяжелая, искривленная на несколько сантиметров дверь указывала на то, с какой стороны фасад. В швы просачивался тусклый желтый свет, и Джеймс догадался, что внутри горел фонарь или химический светильник.

Он подтянулся к дергающемуся шасси, решив, что ему непременно надо в эту халупу. Вероятно, он найдет там какое-нибудь оружие: хоть острое, хоть тупое, а если очень повезет – огнестрельное. Если же на этом Богом забытом клочке земли Мохаве случится чудо, то обнаружит работающую в «общественном диапазоне» радиостанцию или спутниковый телефон. Может, свяжется с полицией. Если в следующие несколько минут все сложится удачно, сумеет достаточно долго отвлекать обоих убийц, чтобы Эль сделала рывок. На большее Джеймс не надеялся – понимал, что умрет в этом месте. Пусть так. Значение имела только жизнь Эль. Лишь бы спасти ее.

Когда джип замедлил движение, Джеймс опустил ноги. Они волочились, как макаронины. Пятки прочертили на земле борозды. Ничего страшного – допустимо.

Ты только держись.

Незнакомец целую мучительную вечность скрипел тормозами, но наконец поставил на ручник, и безумная поездка завершилась. Джеймс отцепился, однако не почувствовал, как ударился о землю. Вроде как перенесся на секунду в будущее и распластался под машиной. В темечке жар, на периферии зрения всполохи. Новая контузия? Кто скажет, что это невозможно?

Незнакомец заглушил двигатель. Мертвая тишина.

Джеймс перевернулся на бок и ждал, когда сапоги водителя бухнутся на землю в нескольких дюймах от его лица. Дальше темнела куча хлама. Только это был не хлам.

Автомобили. Свалка автомобилей, поставленных дверца к дверце в нескольких дюймах друг от друга. Восемь или девять, из разных регионов, разнообразных моделей. Два грузовых пикапа. Ухоженная черная «джетта» вроде той, на которой ездил его генеральный менеджер. Два «универсала», у одного на крыше каноэ. За ними еще несколько, марки Джеймс не мог разобрать, но поставлены также аккуратно. Почему-то вспомнился Освенцим, горы обуви, вставных зубов и мелких монет – все тщательно зарегистрировано в гроссбухах. Какое скучное зло. От него бросало в холод.

Незнакомец открыл водительскую дверцу, и Джеймс затаил дыхание. Спрыгнул на землю, обдав лицо Джеймса грязью, а затем, охнув, покачнулся. Штормовка распахнулась у бедер, потемневшая от крови рука прижата к животу. Не закрыв дверцы, он направился к строению, но ключи бренчали у него в кармане. Открыл железный вход и скрылся внутри. Он спешил.

Как и Джеймс.

Он выкатился из-под джипа и бросился за ближайшую на свалке машину, которой оказалась красная «акура» Роя Барка. Тэпп его не заметил (а если заметил, то пока не выстрелил). Уперевшись ладонями в землю, Джеймс прижался спиной к бамперу. Быстро остывающий воздух жалил горло, мочевой пузырь, казалось, увеличился до размеров баскетбольного мяча. Суставы будто окостенели. Он вгляделся в вершину склона: от хибары до рваной линии горизонта оставалось двести ярдов подъема. Ни один снайпер с опытом Тэппа не станет маячить на фоне неба. Это означало, что он ближе, чем в двухстах ярдах отсюда.

Очень близко.

Тем лучше. Стрелку не придет в голову осматривать автопарк у своей халупы, ведь он уверен, что все три его жертвы загнаны в сухое русло. Джеймс находился в мертвой зоне противника.

«Я рядом с тобой, а ты об этом пока не подозреваешь».

Взглянув поверх капота «акуры», Джеймс оценил расстояние до слепленного из чего попало строения – шагов двадцать. Он по-прежнему собирался попасть туда. Изнутри доносился механический шум. Незнакомец ходил, пыхтел, выдвигал ящик, захлопывал его, открывал другой.

Рядом что-то заворчало, и Джеймс вздрогнул. Рация! Каким-то чудом уцелевшая в его заднем кармане. Он совершенно забыл про нее.

– Джеймс, – прогнусавил Тэпп.

Он не ответил.

– Джеймс, ты там еще жив?

«Там»! Он имел в виду сухое русло.

Пока все идет хорошо.

Джеймс помедлил и, не сводя глаз с серой двери, откуда мог в любую секунду появиться Сватомир, нажал клавишу микрофона. Находясь в положении на острие ножа, он не хотел рисковать и громко говорить, но разве все, что сейчас с ним происходило, не было сплошным риском?

– Джеймс!

– Я здесь, – прошептал он сквозь зубы. – Я по-прежнему здесь.

– Отлично. Тогда один вопрос.

– Пуляй!

Тэпп то ли задохнулся, то ли что-то прокаркал. Джеймс сначала решил, что он чем-то подавился. Но не тут-то было – он так смеялся.

– Неплохо… ей-богу, неплохо.

– Что именно?

– Никто не ценит каламбуры. – Стрелок перевел дыхание, хмыкнул, шумно оскалился. – Как будто они ядовиты. Не понимаю… Утверждают, будто каламбуры – признак инфантильного сознания. Игра словами для умственно отсталых. Низшая форма юмора. Спасибо, Джеймс, сегодня выдался долгий день, я в этом нуждался.

– Попытка того стоила. С дальним прицелом.

– Недурно, Джеймс, учитывая, что ты сам у меня под прицелом.

– Я старался.

– Всегда считал, что хороший каламбур сам по себе награда.

Последнее замечание удивило Джеймса, и он рассмеялся, однако смех получился похожим больше на кашель. Тэпп остался собой доволен.

– С тобой все ясно.

Помоги мне, Господи, я смеюсь над каламбуром. Эль бы меня убила.

Джеймс прогнал все посторонние мысли и сосредоточился на серой двери. Она вот-вот откроется, незнакомец вернется в джип, и тогда помещение останется без охраны. Хотя и у Тэппа под носом. Он проникнет внутрь, узнает, что получится, поищет телефон, заберет оружие и предпримет, что будет возможно.

«Я перешел в наступление. Ход за мной».

За дверью что-то грохнуло. Вроде как хлопнули дверцей шкафчика из школьной раздевалки.

– Знаешь, что меня пугает, Джеймс?

– Что?

– Я не вижу снов. Никогда. – Снайпер облизал губы и помолчал. – Как полагаешь почему? Что-то не в порядке с мозгами?

– Ты, Джеймс, хочешь, чтобы я ответил на твой вопрос?

– Когда был маленьким, я боялся, что это оттого, что у меня нет души. Не способен вызывать сны, поскольку во мне нулевая духовная активность. Думал, что, наверное, рожден без души. Или года в три-четыре, когда был совсем юным, подписал договор с дьяволом, но теперь не помню. А почему? Может, дьявол не позволяет? Много лет я ложился в постель в отчаянии и каждую ночь перед сном съедал по фунту «Мишек Гамми». Сладкое провоцирует сновидения. Молился, упрашивал, надеялся, что этой ночью я что-нибудь увижу, пусть хотя бы кошмар. Это означало бы, что с моей душой все в порядке.

Джеймс молчал.

– Глупо, но меня это до сих пор достает. Я понимаю, что ненормален. Нормальные люди не совершают таких поступков, какие делаю я. – Тэпп вздохнул, вызвав шорохи в динамике. – Скажи, Джеймс… забавно: мне страшно оттого, что я лишен чего-то, что, согласно моим научным убеждениям, вообще не существует.

Сватомир топал за дверью, и «химический фонарь» перемещался. Джеймс пожал плечами:

– Неужели договоры с нечистой силой заключают в четыре года?

– Заткнись!

– Это я так, к слову. Нотариально заверенная копия у тебя на руках?

– Ты издеваешься?

Джеймс не отрицал, но и остановиться не мог.

– Чисто теоретически: когда ты продал сатане душу, то что попросил взамен?

– Развить в себе способность к чему-нибудь, – быстро ответил Тэпп. – Невероятную, нечеловеческую способность к какому-нибудь делу. Любой ценой.

По прерии повеяло холодком, и он показался ответным эхом на слова снайпера. Джеймс прижался лбом к логотипу «акуры» на багажнике Роя. Он хотел, чтобы незнакомец поскорее вышел из халупы. Взлетевший раньше уровень адреналина внезапно рухнул, и он почувствовал себя ничтожным, будто мошка, намертво приставшая к оптике Тэппа. Да, он пытается отбиваться, но то же делали другие жертвы и до него. Растворился в совершенном в промелькнувшие десятилетия двузначном потоке убийств. Превратился в отметку в истории.

– А тебя что пугает, Джеймс?

И еще почувствовал себя обязанным. Ведь Тэпп обнажил перед ним свою рану или уязвимое место, и ему показалось естественным отплатить тем же странным старинным жестом уважения к врагу, каким обменивались противники, пока заряжали свои кремниевые пистолеты и готовились начать дуэльный отсчет. Ведь, если честно, между ними происходила дуэль. Между человеком с оружием и другим, пытающимся завладеть им.

– Джеймс, так что тебя пугает?

– Я… – Он вздохнул и тихо продолжил: – Ну хорошо. Мне восемь лет. В соседней комнате ругаются родители, а я стараюсь сосредоточиться на программе телеканалов. Мне нравится смотреть анонсы фильмов в маленьких квадратиках в углу экрана, но звук недостаточно громкий, чтобы заглушить крики.

Произнося слова, Джеймс уловил, как незнакомец возится за дверью, скрадывающей слабые, глухие щелчки.

– Он… мой отец настолько разозлился, что я слышу, как стучат его зубы. Слышу через стену. Затем шум новой перебранки. Мать что-то говорит насчет копов. Насчет «антисиноптиков». Ей что-то известно. С телефона трубку то хватают, то кладут, то хватают, то кладут. Вскоре все стихает, и родители пугающе долго молчат. Словно куда-то проваливаются. Я в недоумении и приглушаю звук телевизора. Заплакала мать.

В динамике рации шуршание, но Тэпп молчит.

– Это была тренажерная гиря. – Джеймс закрыл глаза и, чтобы не дрожал голос, прикусил верхнюю губу. – Одна из десятифунтовых гантелей с выпуклыми шарами на концах. Ярко-красная, идиотского вида. Отец схватил мать за запястье и прижал ее руку к кухонному столу рядом с плитой, словно палач к колоде. А тишина означала отказ поверить в происходящее. Вроде как: неужели ты это сделаешь? Может, они проделывали нечто подобное и раньше. Не знаю.

– Он сделал?

Джеймс не ответил.

– Отец размозжил ей руку?

Летом перед этим случаем мать повезла восьмилетнего Джеймса отдохнуть на Грей-Бич, где жила ее сестра с детьми. Дом был еще меньше их фермерского – ни электричества, ни водопровода, – но зато находился в полумиле от океана. Пробежка босиком по дюнам, забыв про мелкие неудобства, и ты на краю света под небом Атлантики. Песок был усеян панцирями мертвых крабов. Они казались побеленными надгробиями – сухие, трухлявые. И Джеймс решил, что должен их крушить, наступая на каждый, который встретит на шестимильной прибрежной полосе. Этот приглушенный песком звук – фарфоровый хруст и чавканье расплющивающейся плоти – был точно таким, какой он услышал, когда гантель опустилась на материнскую кисть.

– Джеймс, – проговорил Тэпп. – Так он…

– Да.

В халупе словно сжали и распустили мокрую пружину. Как будто промычал буйвол. Шаги на скользком цементе. Выстрелила металлическая дверь, и Джеймс нырнул в укрытие, выключив рацию, и распластался на животе рядом с задним колесом «акуры».

Под глушителем Роя он видел, как незнакомец возвращается к джипу. Он вооружился по-новому: на плече висела здоровенная штуковина с объемным, похожим на барабан магазином внизу. Голубой светодиодный фонарь под стволом в такт шагам выжигал на земле световой круг. Штормовка топорщилась от запасных магазинов, под ней белел неряшливо накрученный на живот бинт. Нос свистел, как далекий железнодорожный гудок. Даже за десять ярдов от него несло капавшим на песок бактерицидным средством, конденсирующимся в воздухе как от галлона разлитой текилы. Сватомир забрался в джип и исчез за тонированными стеклами, кромешно черный в надвигающейся ночи.

Успела ли убежать Эль? Джеймс надеялся, что успела. Уже достаточно стемнело.

Незнакомец резво стартовал, выбросив из-под колес килограммы грязи, и включил дальний свет. Он метил к сухому руслу и, забираясь на первый бугор, рисовал фарами путаницу картин. Перевязанный, перевооружившийся, он готов был покончить с Эль и Роем.

Ждать больше нельзя.

Время!

Джеймс поднялся и с подкатывающим к горлу сердцем бросился к неохраняемой двери. Одежда натянулась на теле, под подошвами хрустнул песок. Он включил рацию и услышал голос Тэппа на половине фразы:

– …ты мне понравился, Джеймс. Я хотел бы, чтобы меня убил именно ты.

– Постараюсь, – пообещал он и, рванув таинственную дверь, оказался в желтом мареве. В голове одна за другой проносились мысли.

«Он возвращается за тобой, Эль.

Беги!»

Тэпп заметил ее.

Каким-то образом Эль об этом узнала. Ее особенное шестое чувство – она всегда ощущала, если на нее глазеют, как тогда, на бензоколонке, когда взгляд Сватомира вызвал в ней неопределенную тревогу. Словно в воздухе перед ударом молнии, накапливалось враждебное электричество. Эль не могла объяснить свои ощущения – чувствовала, и всё. И сейчас происходило то же самое, только в тысячу раз усиленное. Она представила на своей спине перекрестье прицела Тэппа, распинающее ее на бегу. Если это можно назвать бегом.

Каждый вдох был мучением – удушливым бронхитным хрипом. Как бы Эль хотела, чтобы ее теперешние страдания были пыткой в застенках ЦРУ, и она могла со спокойной душой сдаться. Эль не сомневалась, что ощущения в легких были, какие испытывают мужчины, когда их бьют в промежность. Джеймс описал, как это бывает, когда она наступила на неудачно поставленные садовые грабли в хозяйственном магазине, отчего он повалился на колени в отделе ухода за садом.

Эль поднялась по склону на триста ярдов и, оглянувшись через плечо, увидела, что луч фонарика по-прежнему суетливо мечется по сухому руслу – незнакомец терпеливо осматривал каждую щель и каждый закоулок, как незадачливый охотник из мультика «Элмер Фадд», когда от него ускользала добыча. От Сватомира она была теперь на достаточном расстоянии. Но как насчет Тэппа?

– Эль!

От страха она сбилась с шага. Это был Рой. Эль узнала его по голосу. Он сидел в темноте, скрючившись и сунув кисть под мышку. В глазах лишь мутный отблеск звезд.

– Эль, прости.

Она вильнула влево и бросилась бежать, оставляя Роя позади.

– Эль, подожди! – Шлепающие шаги за спиной.

Он за мной гонится?

Эль старалась сохранять дистанцию и чувствовала, как ее переполняет ярость. Щеки вспыхнули. Стала сильнее работать ногами, и от этого сдавило горло. Стиснула кулаки.

– Подожди… – Задыхаясь, Рой пыхтел за спиной. – Это важно…

Почему-то Эль больше не замечала боли и побежала быстрее. Ублюдок! Он пытался убить ее мужа, и по тому, как все складывалось, вполне мог преуспеть. Эль не хотела ни смотреть на него, ни слушать его, ни признавать в нем человека. Лучше бы Роя вовсе не существовало на свете. Даже здесь и теперь, в этом нелепо-безнадежном финальном забеге он гонится за ней, тем самым указывая на нее Тэппу. А тому это на руку, ведь в его прицеле не одна, а обе цели.

– Послушай, я хочу помочь! – Его голос взлетел до отчаянного хриплого крика, но замирал за ее спиной. – Я рванул отсюда, но вот вернулся и нашел тебя.

Эль не интересовали его слова. Понимала, что Роя лучше выслушать, но не хотела. Расходуя запас адреналина, оставляла гнусного подонка все дальше позади и больше не слышала хруст под его ногами.

– Стой! – Он завопил так громко, что откликнулось эхо. Эль вздрогнула: даже за триста ярдов незнакомец не мог не услышать его крика. – Мне известно, кто такой Тэпп и откуда он знает мое имя, адрес, родных и все остальное. Все очень плохо, гораздо хуже, чем мы думали. Выслушай меня, черт подери!

Эль замедлила бег и обернулась. Приближаясь, Рой громко сопел, белые буквы «Я вас всех имел» на майке почти не читались при свете звезд. Эль увидела в его раненой руке квадратик бумаги. Когда он, хромая, подошел, все его тело сотрясалось от удушья.

– Что это? – спросила Эль.

Рой вложил бумажку в ее ладонь. Она была похожа на кассовый чек, только больше. Тонкая, гладкая, хрустящая.

– Он… – начал Рой, но его голос оборвался.

Эль почувствовала, как ее обволакивает выброс жара его тела. Сначала ей показалось, что это горячие брызги мочи, но, моргнув, она сообразила, будто покрыта с головой жижей: залеплены веки, слиплись волосы, жидкость с медным привкусом застывает у нее на губах. Рой еще стоял, но нетвердо, и большинство букв на его груди исчезли. Рука, подавшая таинственную бумажку, по-прежнему тянулась к ней, однако пальцы свело жгутом. Эль ощутила в них биение сердца – замедляющего ритм метронома. Рой снова попытался заговорить:

– Он… – Но тепло рассеялось в воздухе, и его кровь на ее коже стала ледяной.

Мозг Эль анализировал новую информацию. Тэпп может видеть в темноте. Нужно как можно быстрее рвать отсюда когти, спасаться бегством, но какой смысл умирать такой уставшей? Эль стояла, будто завороженная, рядом с умирающим автомехаником. И почему-то вспомнила его слова после того, как он не побежал за револьвером Глена. Сейчас они лишали сил и причиняли боль. «Я не боюсь умереть. Не хочу уходить идиотом».

– Ты не идиот, – произнесла она, неуверенная, что Рой ее слышит.

От второй пули Тэппа голова Роя дернулась назад, точно ее рванули за цепь, а когда, отскочив обратно, вновь возникла перед Эль, в сдутом, будто пузырь, месиве не осталось ничего человеческого.

Начал накрапывать дождь, когда Эль заметила на краю долины полицейскую машину. Сначала появился пульсирующий проблесковый маячок, затем через гребень перевалили белые передние фары. В задних габаритных фонарях вспыхнула красным пыль. Эль упала на колени и, поборов хриплую одышку, оперлась на ладони. Поморгала, прежде чем поверить, что это происходит в действительности.

Коп съезжал по Тенистому спуску на высоком внедорожнике. Эль колебалась, припав к земле почти в миле вниз по склону в нескольких десятках ярдов от дороги. Гул мотора становился глуше, растекаясь по открытому пространству. Ее машинально потянуло наперерез полицейскому, и она, не размышляя, шагнула к дороге. Так летят насекомые в электронную мухобойку, и это сравнение от нее не ускользнуло.

«Почему Тэпп в меня не стреляет?»

Насущный вопрос дня. Ему вдогонку следовали: «Каким образом этот коп сюда попал? Почему Тэпп не убивает его?» И главный: «Где Джеймс?»

Пока Эль то ли бежала, то ли ковыляла, с юга налетел шквал, по земле забарабанил ливень, засыпав песком ее лодыжки. Сразу вобрал Эль в себя, в гул миллиона посыпавшихся на владения Мохаве дождевых капель. Медные крупинки колошматили ее по затылку, лупили по плечам, выбивали фонтанчики пыли у ног, как недавно пули в ложе реки.

Первый холодок пробрал до костей, стало одолевать наваждение. Всем овладела логика кошмара, когда причины не влекут события, земля уходит из-под ног и лица превращаются в гоблинские морды. Ничто не реально.

Где, черт возьми, Джеймс? Что происходит?

Когда фары полицейского автомобиля приблизились, небо прорезала беззвучная вилка молнии.

Бумажка Роя – ключ ко всему и объяснение могущества Тэппа – бесполезно трепетала в руке Эль. В темноте она не могла прочитать ее.

Джеймсу стало жутко оттого, как «умер» его мобильник: раздался тихий хлопок, и дежурная службы экстренных вызовов исчезла на середине фразы. Связь прервалась, и он внезапно остался сидеть с пластмассовой коробкой у уха, один под пулеметным треском дождя по металлической крыше. Не один, усмехнулся он. Хуже, чем один.

– Джеймс! – раздался голос Тэппа.

Джеймс подобрал рацию:

– Что?

– Ты солгал мне. – Снайпер выдохнул в микрофон, наполнив эфир шуршанием. Его голос дрожал, звучал уязвленно. Как у упавшего с велосипеда мальчишки, изо всех сил сдерживающего слезы, чтобы показаться ровесникам крутым. – Теперь мне это известно. И сейчас я должен признаться, что тоже лгал тебе. Будет справедливо раскрыть карты, когда твои биты.

Прогремел гром.

– Вот как? И что? – Джеймсу удалось фальшиво рассмеяться, а сам он лихорадочно размышлял, что еще более страшного может произойти в этот день и способна ли черная тень человека с его детскими каламбурами, способностью убивать за милю и чертовым прицелом ночного видения стать еще более потусторонней и ужасной.

– Джеймс, у тебя есть постоянная работа?

– Была.

– Какая?

– Ответственный сотрудник рекламного агентства. По сути, продавец.

– У меня тоже есть постоянная работа. – Тэпп откашлял мокроту из горла. – В сарайчике, где ты находишься, есть светоотражающий дорожный жилет.

– Где?

– У двери.

– Вижу.

– Посмотри, что за ним.

Джеймс взял жилет. За ним поверх темных слаксов лежала аккуратно свернутая песочно-коричневая форма. Она пахла кожаным сиденьем и по́том. На стене брякнула черная портупея с пустой кобурой, баллончиком со слезоточивым газом и болтающейся на витом проводе нагрудной рацией. В болотном освещении мелькнула именная табличка: «Шериф Уильям Тэпп».

– Вот тебе и коп-ец! – бросил снайпер.

Еще в начале карьеры шериф Тэпп приобрел репутацию человека, плохо подходящего для работы в правоохранительных органах. Новейшие психологические тесты и оценки (к своему счастью, в 1979 году он все-таки сумел смошенничать) определяют меру «социальной компетенции». Двадцать страниц вопросов по шкале от одного до пяти Тэпп непременно провалил бы – «Смеетесь ли вы громче обычного в стрессовой или неловкой ситуации?», – а проверка на полиграфе стала бы катастрофой, если бы не чертежная кнопка в сапоге и долгие часы подготовки. В патрульной службе его неотзывчивость и плохие манеры превращали общение с людьми в мучительный процесс. Он не любил задерживать автомобилистов и избегал отвечать дома на телефонные звонки – слава Богу, существуют автоответчики. Боязнь социального общения? Ничуть не бывало. Тэпп не боялся контактировать с людьми, просто они его не интересовали. Ни они, ни их мелкие проблемы. С людьми слишком много возни. Отчасти поэтому он ушел из службы дорожного патрулирования в Нью-Мексико и перебрался в предпоследний по величине штат.

Любопытный факт: потребовалось всего восемнадцать голосов, чтобы его избрали здесь на пост шерифа.

Тэпп сморгнул заливающие глаза струи дождя и отряхнулся, избавляясь от потоков воды, которые текли по шее, скапливались в складках маскхалата и блестели каплями на винтовке. Вода была повсюду, добавила к камуфляжу не менее десяти фунтов веса, превратив его в вонючую, как мокрая овчарка, ходячую башню. «Черный глаз» обладал защитой от влаги, однако нервные пупырышки тревоги обстреливали спину, когда Тэпп видел по периметру зеленой оптики влажную бахрому. Тэпп ненавидел влагу. Влага – губительная штуковина, она просачивается в оружие в любую щель и, подобно раковой опухоли, разъедает его изнутри. Он никогда не забудет ужас и стыд, когда, вынув из шкафа «винчестер» под патрон калибра.270 и попробовав затвор, обнаружил, что затвор намертво приржавел. Тогда был только конденсат, а сегодня их поливает дождь. Ночью придется полностью разобрать винтовку и тщательно протереть каждую деталь.

Внимание к мелким проблемам позволяло представить большие разрешимыми. Это было достижением.

В зеленом мареве «черного глаза» низкорослый помощник шерифа Сергей Коал выглядел в своей широкополой шляпе злым гномом. Он был едва выше женщины в наручниках, и то, что она стояла на коленях, делало его еще ниже. Отойдя на десять шагов от патрульного автомобиля, он наклонился над пленницей и сорвал что-то с ее груди – слишком маленькое, чтобы рассмотреть на таком расстоянии, учитывая ограниченное шестикратное увеличение прибора. Повертел перед глазами и спрятал в карман. Затем схватил за волосы и стал изучать, словно рыбу на крючке.

– Симпатичная, – сказал он в рацию. – Насколько помню, кузену всегда нравились брюнетки.

– Хватит трепаться, веди себя прилично! – бросил Тэпп.

Хиляк отпустил волосы.

– Что дальше?

– Ты здесь ничего не обнаружил: лишь темень и дождь. Провел тут, обыскивая местность, всю ночь. После восхода мы вместе, я и ты, устроив все так, чтобы это не осталось на радаре патрульной службы штата, прогуляемся по хребту и организуем кое-какие солнечные ожоги с волдырями. Мол, дело рук подростков, хулиганов, наркош, да кого угодно. По поводу того, что названа моя фамилия, беспокоиться нечего. Меня можно запросто найти в Гугле…

– Еще контрабандистов.

– Не перебивай!

– Наркотрафик может стать нашим козырем. Мы подозреваем, что вызов был отвлекающим маневром, чтобы расчистить себе путь… Ну, ты понимаешь.

– Покажи руки, – велел Тэпп. – Дрожат?

Помощник Сергей Коал послушно поднял ладони и растопырил пальцы, кожа в прицеле ночного видения светилась болотной зеленью. Затем робко опустил голову, потому что даже на таком расстоянии не выдерживал прямого взгляда. На его беду, он был противоположностью своему уже одной ногой в отставке родственнику. Говорил быстро, думал торопливо и дергался, как заводная игрушка на амфетамине.

Он скорость света, он африканская ласточка, он наклюкавшийся гепард, скакнувший в прачечный желоб для грязного белья…

На таком расстоянии Тэпп не мог определить, дрожат ли у помощника руки, но притворился, будто все видит.

– Молодец. Ты проверил обе ямы для сжигания, как я просил?

– Никаких койотов. – Сергей казался смущенным. – Никаких вырытых костей.

– Нет, парень, подобное невозможно. – Тэпп потер переносицу, где стала концентрироваться кофеиновая боль. – Почему невозможно, объясню завтра. А сейчас у нас дел по горло.

Очередная молния полыхнула в оптике неоновой вспышкой, на мгновение перенапрягая прибор, и тени опалили Тэппу глаз. Ударил гром: рокот набрал силу и пересек кратер, словно небо растянули, и оно треснуло пополам.

Коал посмотрел на женщину:

– Она…

– Что еще?

– Издает какие-то странные звуки. Хрипит. Будто дышит через соломинку.

Тэпп тоже услышал – сухой присвист за голосом помощника Коала в «Мотороле». Звук был страдальческий, и у Тэппа невольно сдавило горло. Если бы у него осталась хоть капля терпения, он бы почувствовал боль несчастной женщины и позаботился бы о срочной доставке ей подарка калибра.338. Вместо этого Тэпп спокойно обдумывал новую диспозицию на шахматной доске и, набрав в рот дождевой воды и процедив ее сквозь зубы, произнес:

– Будем надеяться, что она немного подышит, потому что на данный момент она наш пропуск, наша заложница.

– Хочешь сказать, что остался еще кто-нибудь живой? – спросил Коал.

Тэпп справился с прорывающейся откуда-то из темных глубин мальчишеской улыбкой. Он опять брал верх. Подтянулся вперед на локтях и выровнял винтовку на мешке с песком, наведя зеленую оптику на свое обветшалое бунгало, где прятался источник его сегодняшних неприятностей.

– Джеймс Эверсман, я знаю, ты слышишь все, что здесь говорится. Выходи, чтобы я мог убить тебя. Если не послушаешься, я так искромсаю из винтовки твою женушку, что сотрудники Музея смерти потратят целый день, чтобы разобраться, что тут случилось, но не смогут понять и половины. Я буду отстреливать от нее по кусочку, превращая в полено, а мой помощник станет накладывать жгуты на все обрубки, чтобы она оставалась подольше живой и прочувствовала каждую страшную секунду. А ты все это будешь слушать. Выбор за тобой!

Эль шлепнулась на водительское место на живот. В машине было темно, стекла залепил дождь, от липких сидений остро пахло отбеливателем. Запах напомнил ей душ на стадионе, где что-то могло быть одновременно отвратительно замаранным и тошнотворно отмытым. Она приподнялась на локте и увидела на центральной консоли полицейский компьютер с голубым монитором и грязной клавиатурой без клавиши пробелов. Бросила взгляд на замок зажигания. Ключей не было.

– Я тебе покажу, стерва! – Помощник шерифа подбегал к машине.

Эль не сомневалась, что сейчас умрет: либо от пули, либо от удушья. Это не страшно – по крайней мере, она уйдет из жизни не на коленях. В голове пульсировала боль, по лбу из раны, оставленной на макушке зубами врага, стекала струйка горячей крови. Как же в кино бодают головой противника? Неужели она сделала что-то не так? Ей очень больно. Эль ощупывала скованными руками пространство вокруг рулевой колонки, рядом с водительским сиденьем, под старым компьютером. Нужно было найти рацию помощника шерифа. Ведь даже в этом Богом забытом месте полицию должны обеспечивать радиостанциями. Она прокричит в эфир, и ее, может, услышат. Пусть хотя бы кто-нибудь.

– Я тебя убью! – Чавкающие шаги приближались. – Ты выбила мне зубы.

Есть! Передатчик висел на витом проводе. Эль щелкнула клавишей и крикнула в микрофон – никакой реакции. Ни намека на сигнал. Он вообще-то включен? Обрезиненные кнопки на консоли служили для выбора предустановленных частот. Над ними располагался жидкокристаллический экран, но он был примитивным, как в дешевых калькуляторах, и в темноте Эль не могла прочитать показания. Ощущая растущий страх, попробовала нажимать наобум слева направо, однако ничего не добилась.

– Повернись, стерва!

Водительская дверца со скрежетом распахнулась, и на спину Эль обрушился холодный душ. Она охнула, перевернулась и в завесе дождя увидела помощника шерифа. Левой рукой, крепко сомкнув на подбородке пальцы, он поддерживал ушибленную челюсть, правой шарил в набедренной кобуре. Но оружия в ней не было.

Не было, потому что им завладела Эль. И теперь держала в руках маленький черный автоматический пистолет и целилась в него. Она выхватила его из кобуры пятнадцать секунд назад после того, как боднула помощника шерифа головой. Эль помнила устройство кобуры, и ей помогло то, что кобура Коала была почти такой же, как у Глена Флойда.

Его глаза полезли из орбит. Эль задержала и без того угасающее дыхание и выровняла оружие. Дождь усилился.

– Дурацкая у тебя шляпа, – процедила она сквозь зубы.

Помощник шерифа торопливо задрал штанину и потянулся к потайной кобуре на лодыжке. Но Эль оказалась быстрее и выстрелила Дуги Хаусеру в шею.

Тэпп передернул затвор: назад, вперед, вниз, и стреляная гильза улетела вправо. Установил прицел на минимальную темноту, но пульсирующий разгул белизны не позволял разглядеть Джеймса. Слишком много света. Меняющегося света. Прибор способен открывать и закрывать отверстие диафрагмы, чтобы приспосабливаться к конкретным условиям: дальнему свету фар или фонарям противника, но только не к такому. Слишком велик контраст. Тэпп хотел выпустить вслепую третью пулю, однако враг с каждой секундой приближался, дистанция сокращалась, и прицел становился обременительнее.

Тэпп подтянул ноги к груди и взял винтовку за рифленую рукоять и цевье. Приподнялся в позицию «на изготовку», и, хотя она получилась не из изящных, это его теперь не волновало. Хромированный ствол тянул вперед, не облегчал положение и отвисший живот. Мускулы горели от веса двадцатичетырехфунтового оружия, и все сильнее напрягались нервы. Дождь барабанил по бесполезному «черному глазу», каплями оседал на стволе, потоками лился по лохмотьям его маскхалата.

Джеймс подбирался все ближе, и с сигнальным факелом казался двигающимся красным маяком.

Стрелок вдавил в плечо приклад, чтобы принять сокрушительную отдачу мощного патрона «лапуа магнум.338», и оценил цель. Направление выстрела вниз помогало сохранить равновесие и снимало с рук бо́льшую часть нагрузки. Тэпп профессионально прицелился в Джеймса, а в следующую секунду нарушил все, что совершенствовал, стреляя из винтовки, – плавное управление спуском, видение объекта, контроль за дыханием, – и шлепнул по спусковому крючку так, будто держал в руках дробовик. Оружие гавкнуло, но Джеймс продолжал идти.

Тэпп снова передернул затвор. Оптика наконец почернела («черный глаз», ха-ха-ха!). Процессор решил, что наступил день, и, чтобы предотвратить повреждение, автоматически выключил питание. Прекрасно. Тэпп этого ждал. Он вошел в свой привычный ритм. Холоден, нетороплив, с проворными пальцами и ясным умом. В финале этого сражения воплотились все потрясающие выстрелы, которые Тэпп сделал в жизни, и от этого он чувствовал необыкновенный душевный подъем. Поймал себя на том, что хихикает и не пытается остановиться. К чему? Даже солнце не вечно.

Внизу у подножия взметнувшегося столба огня возникла шатающаяся фигура. В платье из пламени, с раскинутыми руками она сделала несколько шагов и рухнула огненным, слепым комом. Вот и Сватомир присоединился к Сергею в небытии. Тэпп не мог позволить, чтобы это выбило его из колеи.

Все мы мертвы.

Будем прахом к утру.

Он вытер с губ струйку слюны, опять выстрелил в Джеймса, и в унисон грянул гром.

Редко выстрел казался Тэппу таким техничным. Спусковой крючок сработал четко, как часы. Он почти не заметил ни отдачи в плечо, ни грохота, не ощутил теплого облака терпких запахов – древесного угля, сгоревшего пороха и превращающихся в пар дождевых капель. И уже отпустил рукоять, чтобы передернуть затвор, когда склонился к видоискателю «черного глаза». Женщина в зеленом мире сложилась вдвое и ползла, не подозревая, что жизнь оборвется менее чем через секунду, что к ней летит со скоростью тысяч миль в…

Она увернулась.

Пришла в движение за мгновения до того, как Тэпп нажал на спуск, и теперь завершала кувырок. Дернулась в сторону, и пуля «лапуа магнум.338» скользнула у нее над плечом (не исключено, что сорвала сантиметр кожи, хотя скорее всего нет) и ушла в землю, подняв брызги жидкой грязи.

Увернулась от моего выстрела, стерва.

Нет, не могла она заметить далекой вспышки дульного пламени, и к тому же смотрела в другую сторону. Но это и не слепое везение. В ее увертке слишком много целеустремленности. Каким-то образом она знала, когда выстрелит Тэпп, и убралась с траектории пули.

Он закрыл затвор и приготовился к следующему выстрелу.

Подпрыгивая на коленях, Эль Эверсман подбиралась к чему-то в мокрой зеленке рядом с контуром тела помощника шерифа у разбитой машины. Потом распрямилась с черным предметом в руках, но в оптику шестикратного увеличения «черного глаза» Тэпп на таком расстоянии не мог его разглядеть. Затем поднесла к губам, и Тэпп сразу догадался: это рация Коала. Внезапно его осенило: радиоволны. Их скорость быстрее скорости пули. Грохот выстрела попал в украденную Джеймсом рацию, которая находится в двадцати метрах ниже по склону, та передала сигнал «Мотороле» помощника шерифа в восьмистах метрах, и женщина услышала звук за три четверти секунды до того, как в нее ударила бы пуля. Вот откуда она узнала, что в нее стреляют. У Тэппа отлегло от сердца – получалось, что он не промахнулся. Слава богу. А последняя жертва Джеймса впечатляла: он умер с костенеющим пальцем на клавише «Передача», чтобы спасти жену от одного выстрела (ха-ха!).

Эль заговорила в рацию, и Тэпп услышал ее хриплый голос:

– Джеймс?

Он доносился из-за спины.

Тэпп похолодел, судорожно втянул воздух и задержал дыхание, справляясь со стеной нервного давления в глубине горла. Затем закрыл глаза, дал команду сердцу обрести устойчивый ритм и методично анализировал ощущения на фоне тихого шума дождя, стука капель со скал, журчания ручейков, шелеста травы, глухих порывов далекого ветра и выделил – стоп, что такое?.. ну да, конечно – аудиотень человека, стоявшего за ним, над ним, с острым предметом, с которого сбегали крупинки воды.

Тэпп готовился к смерти, но не к такой внезапной. Его вдруг охватил ужас, и во рту заклокотало, когда он попытался сказать:

– Пожалуйста…

Но рука уже схватила его за волосы и повернула голову так, что он увидел пронизанное отражением звезд небо. И до того как в мозг воткнулось острие отвертки, в нем успел шевельнуться обычный детский страх.

Началось со скромной распечатки полудюжины фамилий, прикнопленной к доске объявлений в коридоре на втором этаже полицейского управления Лас-Вегаса. Список рос на две-три фамилии в день по мере того, как устанавливалось соответствие зубных карт трупов стоматологическим картам пропавших десятилетия назад лиц – в большинстве похищенных по ночам из своих домов или с мест несчастных случаев. Айдахо. Вашингтон. Луизиана. Техас. Очень много из Невады и Нью-Мексико, жители которых направлялись по ложному объезду. Если возникали сомнения, что линию жизни насильно оборвали, проводился анализ ДНК, и на доске появлялись новые группы фамилий. Самая недавняя – убитая в прошлом году семья, включая десятилетнюю девочку. Накануне коридор превратился в возникшее само собой, невиданное здесь место поминовения со свечами и белыми, как мел, букетами цветов. Иногда детективы зажигали фитильки, и воск растекался по линолеуму радужными лужицами. Уборщики не решались здесь что-либо трогать. Новые фамилии добавлялись сверху, а имена первых опознанных жертв с наименее поврежденными телами перемещались в конец трехстраничного списка, который выглядел как длинный кассовый чек.