Я ненавижу цветы. смотреть на них не могу. Меня тошнит от их запаха. И мне до безумия надоело ухаживать за ними – менять воду, обрезать стебли, убирать засохшие листья. Но я не в силах перестать это делать. Изо дня в день я ухаживаю за ними, чтобы облегчить им медленную агонию. Мне безумно их жаль. И жалость перебивает ненависть.

Цветы нельзя срывать. Сорванный цветок обречен на мучительную смерть. Иногда мне кажется, что я начинаю их любить – сквозь жалость и ненависть.

Раннее сентябрьское утро. В квартиру льется нежный янтарный свет солнца. Из приоткрытого окна доносятся звонкие детские голоса и глухой звук мотора. Только пахнет не привычными кофе и тостами воздух пропитан сладковатым, удушающим ароматом умирающих цветов. В моем доме их несколько сотен. Они всюду. И мне кажется, что я сама пропахла ими.

Я стою у двери и жду, прильнув к глазку. Мне не по себе. Нет, мне страшно. И я не знаю, как побороть этот страх. Не знаю, с кем поделиться им. И не знаю, кто сможет меня понять.

Вместо того чтобы краситься и спешно завтракать, торопливо заряжая телефон и засовывая в рюкзак конспекты, я стою у двери и напряженно смотрю в глазок, чтобы не пропустить того, кто принесет мне очередной подарок. Мне точно известно, что сегодняшний день не станет исключением из этого двухнедельного правила.

Кухонный нож в руке кажется тяжелым, будто топор.

Я приезжаю в университет раньше, чем нужно, хоть сначала и забываю взять с собой телефон – благо, что метро находится в десяти – пятнадцати минутах от дома. Я учусь на факультете педагогики и психологии, и моя специальность – практическая возрастная психология. На парах нам рассказывают, как понимать детей, как анализировать их поведение, как проводить диагностику, как помогать.

Нам дают много теории и много практики – с самого первого курса: в детском саду, школе, Центре лечебной педагогики. Научные конференции, мастер-классы, круглые столы, поездки… Этот курс последний, после него меня ждет поступление в магистратуру и работа педагогом-психологом в школе, детском саду или специализированном центре.

Не знаю, радует меня это или нет. Мне нравится университет, дети, психология, и я хочу помогать тем, кто нуждается в этом, вернее, я обязана делать это, но я не знаю, правильный ли это был выбор. Зато я точно знаю, что пути обратно нет.

На самом деле я хотела стать художником, рисовала с самого детства и окончила художественную школу, а моей мечтой было поступить в Суриковку и попасть в мастерскую станковой живописи. И я была уверена, что моя мечта осуществится, ведь я столько ради нее старалась! В учебе я с самого детства была одной из лучших, поэтому успешно сдала все экзамены, но не прошла творческие вступительные испытания – напортачила и с рисунком, и с жанровой композицией. Мне предлагали пойти на платное отделение, но я не хотела обременять маму, потому что прекрасно знала – денег у нас немного. И стала искать другие университеты. Бесцельно, бездумно – с одной надеждой поступить хоть куда-то и выучиться хоть на кого-то.

Я выбрала факультет педагогики и психологии в тот момент мне казалось это наилучшим решением, моим личным искуплением. Тогда я подумала, что, если это действительно так, меня возьмут туда. И я поступила на бюджет.

Нравится ли мне учиться? Думаю, да. Я легко впитываю в себя знания. Мне нравится сам учебный процесс, нравится сидеть на лекциях и слушать преподавателей, готовиться к практическим занятиям, приезжать на учебу и после нее гулять по городу со стаканчиком кофе в руках. Вместе с Алисой мы то ходим в Екатерининский парк, то шатаемся по Тверской или Арбату, а иногда просто сидим в кафешках и болтаем обо всем на свете, наблюдая за нескончаемыми потоками вечно куда-то спешащих людей. Меня привлекает и педагогическая практика в детских садах и в лагере.

Но мне не слишком нравится моя жизнь. К краскам и кистям я больше не прикасаюсь – неудача с поступлением в Суриковку отбила желание рисовать. А выбор, который мне однажды пришлось сделать, камнем давит на сердце и не дает заняться тем, что я действительно люблю.

– Они доставили ей цветы? – спрашивает темноволосый парень с едва заметным шрамом на подбородке, сидя в машине с дорогой кожаной обивкой.

Он одет в костюм и выглядит представительно, но отстраненно – так, что эту отстраненность часто путают с высокомерием. «Тот еще надменный засранец», – говорят про таких, как он, но ему это безразлично. Мнение других людей его давно не волнует. А может, он и правда слишком самоуверен. Еще и выглядит старше своих лет, по крайней мере, в этом костюме.

– Да, – отвечает молодой водитель, глянув в телефон. – Только что пришло сообщение, что заказ доставлен. Ты будто экстрасенс во всем, что касается этой девчонки.

Вместо ответа брюнет усмехается и касается шрама – это его старая привычка. Вторая привычка – играть с газовой зажигалкой. Матовая полировка темного корпуса создает впечатление, словно в нем затаились мрачные тени.

– В ней что-то есть.

– В смысле?

– Как в цветах. Смотришь на них – ничего особенного. Но стоит уловить аромат, как хочется срезать, – отвечает темноволосый и мечтательно смотрит на серую застывшую улицу – они не едут, а ползут в дикой пробке.

– Значит, дело в ее аромате? – смеется водитель. И как она пахнет, твоя крошка? По-особому сладко?

Брюнет ему не отвечает, только хрипло смеется.

– Зачем ты это делаешь? – вдруг спрашивает водитель. – Зачем она тебе нужна?

Их взгляды встречаются в зеркале заднего вида. Темные глаза и светлые. Повисает молчание. Вместо слов раздается щелканье крышки газовой зажигалки.

– Она мне безумно нужна, – наконец говорит темноволосый парень и пугающе широко улыбается. – Хочу ее.

Эти слова звучат как приговор. Для девушки, о которой они говорят, разумеется.

– Мог бы просто познакомиться. Девки на тебя всегда ведутся – красавчик, да еще и при деньгах. К чему это все? Да и зачем тебе эта студенточка? Потянуло на правильных девочек?

– Тебя не учили, что задавать столько вопросов своему работодателю не слишком вежливо? – Брюнет с щелчком закрывает крышку зажигалки.

– Я просто за тебя волнуюсь, ты мне еще и друг, отвечает водитель. – После офиса в клуб?

– Да. Сегодня сбор «Легиона».

– Скажи, а я… А я могу туда попасть? – спрашивает вдруг парень за рулем.

– А ты хочешь умереть? – вопросом на вопрос отвечает брюнет.

Его тон спокоен, вот только во взгляде пугающий холод. Водитель едва слышно вздыхает.

Он достает фотографию Ангелины, сидящей в кафе, и внимательно рассматривает ее. Снимок хорош, хоть и сделан через стекло. В тонких пальцах чашка с кофе. Длинные волосы перекинуты через одно плечо. Во взгляде – мечтательность. Ангелина не видит, что ее фотографируют.

Он улыбается и снова касается шрама. Определенно, в ней что-то есть.

После учебы мы с Алисой привычно отправляемся гулять. Погода стоит теплая и безветренная, и кажется, что все хорошо. Болтая, мы неспешно проходим мимо Большого театра, ЦДМ, ЦУМа, сворачиваем в Газетный переулок, затем на Воздвиженку и направляемся на Новый Арбат. Наша конечная цель – Московский дом книги, где мы давно не были, потому долго ходим среди бесконечных стеллажей с книгами. В конце концов Алиса покупает долгожданный триллер, и мы идем в «Шоколадницу». Я заказываю чизкейк «Орео», Алиса блинчики с яблоками и карамелью. Мы обе порядком устали, и ноют ноги, но настроение хорошее, и на время я забываю и о цветах, и о демоне, и о Поклоннике.

На улицу мы выходим довольные, напоследок заказав синий чай матча, и идем до «Арбатской». Оттуда нам обеим удобно ехать домой по синей ветке по прямой и без пересадок. Алисе нужен «Деловой центр», мне – «Измайловская». Она уезжает первой, а я стою на платформе с наушниками в ушах, жду свой поезд и обращаю внимание на парня рядом – на его светлых волосах холодного пепельного оттенка царит художественный беспорядок. Такие волосы идеально рисовать акварелью, на контрасте с темным фоном теплого оттенка для выразительности. Нужно взять светлый ультрамарин, сиреневый, розовый и средне-желтый. Разумеется, волосы парня крашеные, но пепельный отлично гармонирует с его светлой кожей и яркими голубыми глазами. К тому же у него милое лицо с правильными чертами, чувственные губы и ямочки на щеках. Они появляются, когда он улыбается, что-то набирая на телефоне.

Раньше я внимательно рассматривала людей, чтобы запомнить каждую деталь и воспроизвести на холсте, а теперь это просто привычка, от которой я не в силах избавиться.

Парень ловит мой взгляд и поворачивается ко мне. Почему-то он улыбается, а я отвожу взгляд. Не люблю, когда кто-то понимает, что я внимательно рассматриваю его. Особенно если это парень. Привлекательный парень. Обычно они все не так понимают.

Я отхожу от него на шаг, но это моя ошибка. Мимо пробегают два подростка, и один из них отталкивает меня. Я лечу на пол, даже не успев осознать, что произошло, однако меня вдруг подхватывают и не дают упасть. По телу пробегает странная теплая волна меня держит тот самый парень, которого я только что рассматривала. Он держит меня осторожно – одна рука на талии, вторая на предплечье. И внимательно смотрит.

– Все в порядке? – спрашивает парень.

От него едва уловимо пахнет табаком и шоколадом.

Я киваю и торопливо отстраняюсь:

– Да, спасибо.

– Осторожнее, будь внимательнее, вокруг много невменяемых, – предостерегает он меня.

Глаза у него выразительные, лучистые и кажутся очень добрыми. И сам он кажется светлым, в серых джинсах и белой толстовке с закатанными рукавами, из-под которых видны татуировки. Во мне просыпается странное полузабытое желание изобразить и это лицо, и эти глаза, и эти волосы на бумаге нежной акварелью.

– Я заметила, – отвечаю я. – Правда, спасибо, иначе я бы точно грохнулась.

– Меня зовут Стас, – вдруг говорит он. – А тебя?

– Ангелина, – удивленно отзываюсь я.

– Это имя тебе подходит. Такое же нежное.

Я прихожу в замешательство, но ловлю себя на мысли, что не могу оторвать от этого парня взгляд.

– Ты меня смущаешь, – искренне говорю я.

– Извини. Я просто сказал правду.

Он по-особому улыбается, и на его лице появляются ямочки. Это меня пленяет.

– Я с учебы еду, а ты?

– И я.

– На кого учишься?

– На детского психолога, – отвечаю я.

– Ого, здорово! Моя мама тоже детский психолог по образованию. И раньше работала в школе, куда я ходил, – делится Стас. – Помню, в младших классах я постоянно сбегал с уроков в ее кабинет и дико радовался, что мама работает в школе. А в старших не мог спокойно прогулять школу – мама не делала поблажек, а стоило мне не прийти на занятие, как учителя бежали к ней. – Он задорно смеется. – Зато я постоянно таскал у нее шоколадки – их ей дарили родители. Так что ты выбрала отличную профессию!

– Из-за шоколада? – невольно улыбаюсь я.

– Ну да, – невозмутимо отзывается Стас. Лучше только профессия врача. Моя бабушка работала педиатром, и у нее шоколада было еще больше. А еще подарочное вино.

– А ты на кого учишься? – спрашиваю я с интересом. – На врача или на психолога? Или есть еще более «шоколадные» профессии?

– Увы, я учусь на программиста, – хмыкает Стас.

– И кто же будет дарить тебе шоколад?

Глядя на него, мне хочется улыбаться все больше и больше.

– Видимо, самому придется зарабатывать, вздыхает он. – Не могу же я постоянно ходить за ним к маме.

– Ты так любишь сладкое?

– Знаешь, как-то не хочется в этом признаваться, Ангелина. Это не по-мужски. Я должен любить пиво и шашлыки, чтобы казаться крутым, – в голосе парня усмешка, – а не молочный шоколад и апельсиновый сок.

Не знаю, что мною движет, но я достаю из рюкзака ореховый батончик и протягиваю Стасу. Он изумленно на меня смотрит.

– Держи, – говорю я. – Ты мой единомышленник. Молочный шоколад и апельсиновый сок – лучшее сочетание.

Он берет батончик в руку, и на его щеках вновь появляются ямочки.

– Ты смешная.

– Это плохо или хорошо? – уточняю я, надеясь, что он не думает, будто со мной что-то не так.

А со мной действительно что-то не так: флирт и я – понятия несовместимые.

– Смех – это всегда хорошо, не подумай чего-то плохого. – Он поднимает вверх ладони, и я вижу на левом запястье небольшую изящную татуировку одну непрерывную линию, изображающую нежный поцелуй мужчины и женщины.

А потом Стас вдруг вытаскивает из своего рюкзака пачку сока – апельсинового, моего любимого.

– А это тебе. Эй, бери, не заставляй меня чувствовать себя глупо.

Он смахивает со лба пепельную челку и вкладывает сок мне в руку. Наши ладони соприкасаются, и я чувствую тепло его рук. И снова по телу пробегает волна света, такая, что у меня на мгновение перехватывает дыхание. Я перестаю слышать шум метро – только учащенный стук собственного сердца.

– Спасибо, – тихо говорю я, – но не надо было.

– Я всегда возвращаю долги, – отвечает он и поправляет вдруг прядь моих волос, выбившихся из-за уха. Это смущает меня еще больше. Меня касается незнакомый парень. И… и мне это нравится.

– Ангелина, я могу попросить твой номер? продолжает Стас.

Его лицо кажется уверенным, но в голове появляется что-то такое, отчего я понимаю – он волнуется.

– Если нет – так и скажи, я пойму, – торопливо добавляет он, глянув на приближающийся поезд.

Наверное, это его поезд. Ему пора.

Что я теряю? Я диктую ему номер, он записывает его и перезванивает мне.

– Я тебе обязательно напишу, – обещает Стас, если ты не против, конечно.

Я не против, я очень даже за, но вместо ответа я лишь улыбаюсь ему. И надеюсь, что моя улыбка не выглядит нелепой.

– Тогда еще пообщаемся. Мне пора, Ангелина!

Он машет мне рукой и заскакивает в вагон. Я провожаю Стаса глазами и несмело машу в ответ, когда вижу его за окном. Теперь мне остается только ждать безумно хочется, чтобы он написал.

Я все еще чувствую тепло его пальцев, и мне снова хочется дотронуться до Стаса. Парадокс.

По пути домой я то и дело проверяю телефон, хотя понимаю, что это глупо. Стас действительно понравился мне, и в голове один за другим строятся воздушные замки. Как и любая девушка, я уже представляю, как он приглашает меня на свидание, как мы вместе гуляем, как он целует меня… Мысли о Стасе развеиваются, словно пыль на ветру, как только я оказываюсь около своего дома. Мне нужно зайти в подъезд, но я боюсь сделать это – вспоминаю Поклонника, который сегодня утром убегал от меня. И правда, чем я только думала, когда пыталась остановить его?

Я в нерешительности топчусь у подъездной двери и захожу в нее спустя минут десять вместе с соседом, который думает, что я забыла ключи. У квартиры происходит заминка – я спешно пытаюсь открыть дверь, но не получается. Сначала ключ не вставляется в замочную скважину, а потом и вовсе выскальзывает у меня из рук и со звоном падает на пол. В это же мгновение позади раздается грохот, и я вздрагиваю. Мне кажется, что это Поклонник, который сейчас нападет на меня со спины, но, когда я резко оборачиваюсь, вижу пожилого соседа, который уронил ящик с инструментами. Я успокаиваюсь и помогаю соседу собрать его вещи, а потом оказываюсь в своей квартире. Только тут я чувствую себя в безопасности.

Пахнет цветами – привычно и раздражающе.

Я открываю настежь окна и, не раздеваясь, падаю на кровать в своей комнате. Быстрее бы вернулась мама, отпуск которой длился до начала октября, – жить одной становится невыносимо. И быстрее бы написал Стас – и зачем он только пообещал сделать это? Чтобы я ждала? А может быть, мне написать первой? Но что он подумает?

Мне хочется мечтать об этом парне с пепельными волосами и теплыми голубыми глазами, но цветы, превратившие мою комнату в оранжерею, заставляют меня думать о Поклоннике.

Они – его невидимое присутствие. Транслятор. Постоянное напоминание. Когда одни умирают, им на смену приходят другие. И таким образом он всегда остается в моей голове.

Кто он? Чего хочет? Действительно ли что-то чувствует по отношению ко мне? Или я его своеобразная игрушка? А вдруг Стас и есть Поклонник? Эта мысль сначала кажется мне пугающей, а потом – смешной. Стас не похож на навязчивого типа, повернутого на цветах. Но говорят, что внешность обманчива, а убийцы всегда выглядят как среднестатистические люди. С другой стороны, если бы Стас и являлся Поклонником, это бы было слишком очевидно.

Когда на телефон приходит сообщение, я радостно хватаю его, думая, что это Стас, но это всего лишь Алиса. Она спрашивает, нормально ли я добралась до дома и не нужно ли ей приехать ко мне на ночь. Я не хочу заставлять ее ехать ко мне в такую даль, но Алиса настаивает, говорит, что ее подвезет знакомый, и приезжает ко мне поздно вечером, когда я как раз успеваю доделать домашнее задание на завтра, поменять воду цветам и приготовить пирог с малиной. Отчего-то меня не покидает ощущение, что на меня смотрят, и я задергиваю все шторы. Однако мне все так же кажется, что меня изучают, словно животное в клетке, и я понимаю, что это из-за цветов. Они – словно глаза Поклонника.

Я ухожу из спальни в гостиную, закрыв дверь, но оставив окно приоткрытым – растениям, пусть даже умирающим, нужна прохлада.

Время от времени я попиваю сок из трубочки и посматриваю на телефон – все жду сообщения от Стаса. Девушки устроены странно – казалось бы, всего одна случайная встреча, всего одно прикосновение, всего одно обещание от незнакомца, а мы готовы ждать его, попутно выстраивая в голове едва ли не всю совместную жизнь. Это меня смешит, и я в очередной раз убеждаюсь, что слишком романтична.

Алиса приезжает, когда на улице стоит густая черничная тьма, сквозь которую пробивается лунный свет.

– Ты в порядке? – первым делом спрашивает подруга, и я киваю, а когда она заходит в мою комнату, то восторженно ахает. – Сколько цветов! Мама дорогая! Да он ненормальный!

Она нюхает цветы, касается их, даже фотографирует.

– Я словно в цветочном магазине, – смеется Алиса. – Ты не думала продавать цветочки? Или сдавать в прокат? А что, выставим на «Авито» объявление, деньги заработаешь. Разве они лишними бывают?

Методично обрывая засохшие листья с роз, я качаю головой. Не думаю, что смогу.

– Поверить не могу, что такое бывает, – продолжает подруга. – Даже не знаю, радоваться за тебя или бояться.

– Если учесть, что во всех букетах четное количество цветов, то лучше бояться, – отвечаю я хмуро. Вдруг он так предупреждает меня, что убьет?

– Глупости. Может быть, он просто иностранец?! – озаряет вдруг Алису. – Знаешь ли, это только у нас поверье, что четное количество цветов – для покойников, а во многих странах как раз принято дарить четное. Я сейчас даже погуглю! – Она достает свой телефон. – Вот, смотри, в интернете пишут, что в США считается, что четное количество цветов – к счастью, а в Грузии только нечетное кладут на могилу…

Ее прерывает неожиданный звонок в домофон, и мы с удивлением смотрим друг на друга.

– Кто это? – спрашивает Алиса.

– Без понятия, – пожимаю я плечами и иду в прихожую с мыслью о том, что это Поклонник. Кто это может быть еще в столь позднее время?

Страшно ли мне? Немного. Но рядом с Алисой страх скукоживается и отползает в угол.

Домофон продолжает настойчиво звенеть.

– А вдруг это он? – спрашивает меня подруга, когда я касаюсь трубки. Мои пальцы замирают в воздухе. Мы обе прекрасно понимаем, о ком речь.

– Думаешь, не стоит отвечать? – спрашиваю я.

– Стоит, – говорит Алиса. – Иначе будешь жалеть, что не сделала этого.

Я поднимаю трубку домофона.

– Доставка суши и роллов, – раздается незнакомый мужской голос. – Примите заказ.

– Но я ничего не заказывала, – теряюсь я.

Курьер уточняет номер квартиры, мое имя и говорит, что все оплачено.

– Но я правда ничего не заказывала.

– Просто заберите и наслаждайтесь, – говорит курьер с ноткой раздражения.

– Открывай, – шепчет мне Алиса, и я нажимаю на кнопку.

– Это снова он, – шепчу я.

Сегодня он прислал курьера из цветочного салона, ближе к ночи – из доставки суши. Что с Поклонником? Решился на новый этап общения?

Я молча иду на кухню и беру нож – тот самый, который уже держала в руках с утра. На лезвии ножа искрится электрический свет. Это лезвие острое, и я знаю, что в случае чего смогу постоять за нас обеих. Мне некуда деваться.

Алиса странно смотрит на меня, словно видит впервые в жизни.

– Ангелина, – осторожно говорит подруга, – зачем тебе нож?

– На всякий случай. Вдруг это обман? Я должна защитить нас. – И я крепче стискиваю пластиковую рукоятку. Мой голос решителен.

– Положи нож, – просит Алиса. – Правда, положи. Это не твой Поклонник. Это я заказала роллы. Ничего не сказала, потому что решила пошутить.

Мне словно дают пощечину, и я прихожу в себя. Я возвращаюсь на кухню, кладу нож обратно, наливаю себе ледяной воды и жадно пью. Я и сама не знаю, что со мной.

«Ты знаешь, детка, – доносится до меня смешливый голос демона. – Тебе просто страсть как нравится держать оружие».

Я слышу, как Алиса открывает дверь и принимает заказ. А потом она идет на кухню с двумя пакетами. В заказе куча всего – коробочки с лапшой и свининой в кисло-сладком соусе, роллы, суши, какие-то салаты. Алиса растерянно выкладывает это все, а я молчу, чувствуя себя дурочкой. Наверное, она подумала, что я совсем сошла с ума.

– Я поступила глупо, прости, Ангелина, – вздыхает вдруг Алиса и обнимает меня. – Я думала, что это будет весело, но теперь вижу, как все это достало тебя. Прости, – повторяет она.

– Все в порядке, – отвечаю я. – Ты тоже извини.

– За что?!

– Наверное, я казалась ненормальной.

– Глупая! – восклицает подруга. – Это у меня шуточки идиотские. Правда, прости и забудь об этом придурке, который присылает тебе цветы. Ничего он не сделает, трус.

Мы устраиваем поздний ужин – едим, смеемся, смотрим милый и смешной фильм про любовь. Нежная и неуклюжая героиня, красивый и смелый герой, разбирательства с ее отцом, романтическая ночь, козни его стервозной бывшей, расставание из-за них и воссоединение во время морского круиза. И хеппи-энд – герой и героиня надевают на пальцы друг другу кольца в церкви, а после упоительно целуются. В конце на фоне прекрасных рассветных кадров звучит трогательная музыка. Странно – хороший фильм, а я чувствую горечь внутри.

– Ты бы хотела влюбиться? – спрашиваю я Алису, которая ищет новый фильм.

– Я десятки раз влюблялась, – отвечает она со смехом.

– По-настоящему.

– А я что, по-искусственному?

– Думаю, по-настоящему десятки раз влюбиться сложно, – отвечаю я. – Тогда от сердца совсем ничего не останется.

– Хорошо, тогда что ты вкладываешь в это понятие «по-настоящему»? – щурится подруга.

Парней у нее и правда было много, но обычно отношения длились не больше нескольких месяцев. А у меня не было никого – редкие свидания не в счет. Среди тех, с кем я куда-то ходила или гуляла, не нашлось того самого человека, которого бы я полюбила. По-настоящему.

– По-настоящему – так, чтобы один раз и навсегда, – отвечаю я, подперев щеку ладонью. – Отказаться от своего эгоизма и любить его, как саму себя. И принимать таким, какой он есть, – целиком, со всеми его победами и страхами, светом и тьмой.

– Ты просто максималистка, Ангелина. А я не хочу растворяться в человеке, – серьезно отвечает Алиса. – Я хочу любить и быть любимой, но я не хочу жить для кого-то и ради кого-то. Да и умирать ради кого-то у меня нет желания. Моя любовь – это партнерство. Я выгодна ему, он – мне, и вместе нам хорошо.

– Я не говорю, что нужно растворяться! – возражаю я неожиданно горячо. – Я говорю о той любви, когда два человека наполняют собой внутреннюю пустоту друг друга. И душевно срастаются – так, что больше не смотрят на других.

– Тогда на такую любовь способны только очень одинокие люди, – говорит Алиса и ловко подхватывает ролл. – Не у всех внутри есть пустота, знаешь ли.

Я соглашаюсь с ней. Не у всех. У кого-то внутри целый мир, играющий всеми красками. А такие, как я, с пробитой душой, наскоро заштопанной, ищут способ заполнить внутреннюю пустоту.

– А ты готова принять своего Поклонника? с любопытством спрашивает подруга. – Как ты там сказала – «со всем светом и тьмой»?

– Если я его полюблю – да, – правдиво отвечаю я. – Но я не уверена, что он тот, кто мне нужен. Да и вообще, он не появляется. Как я могу полюбить того, кого не видела?

– Действительно, – звонко смеется Алиса. Вдруг он чудовище? И выглядит как помесь жителя планеты Нибиру со снежным человеком. Слушай, а может, он скрывает свое лицо, потому что страшный?

– Перестань, – хмурюсь я. – В каждом есть что-то прекрасное.

– Ты не просто максималистка, ты идеализируешь этот мир, – выносит вердикт подруга. – А таким, как ты, всегда тяжело. Тебе нужен человек, который не станет прятаться за красивыми цветами и присылать одну и ту же открыточку. Тебе нужен кто-то сильный и смелый, живущий не фантазиями, а реальностью. Иначе ты совсем пропадешь.

Она деланно тяжело вздыхает. Я не обижаюсь на Алису – знаю, что она желает мне счастья.

– Сегодня я познакомилась с парнем в метро, признаюсь я. – Его зовут Стас, он высокий, спортивный и с ямочками на щеках – они появляются, когда он улыбается. Я дала ему свой номер телефона и жду, когда он напишет.

– Подожди, – хитро щурится Алиса, – он что, понравился тебе?

– Да, – просто отвечаю я. – Хотя не уверена, что я понравилась ему. Мы общались пару минут, но он чем-то меня зацепил. Глупо, да?

– Красивый? – деловито спрашивает подруга, макая в соевый соус очередной ролл.

– Красивый.

Я вспоминаю Стаса и едва слышно вздыхаю.

– Тогда не глупо. Расскажи о нем? Мне о-о-очень интересно, на кого запала наша милая Снежинка!

Алиса в шутку называет меня так, потому что я отвергаю ухаживания парней. Говорит, что до Снежной королевы я еще не доросла, а вот холода во мне хоть отбавляй, так что Снежинкой вполне быть могу. В ответ я называю ее Круэллой – как злодейку из мультфильма «101 далматинец»: однажды Алиса пришла на учебу в безвкусном белом платье с черными пятнами и атласной алой лентой на талии, и я не могла взглянуть на подругу без смеха. Художественное образование все-таки привило мне чувство вкуса, и я всегда знаю, какие цвета и оттенки подходят человеку, а какие – нет.

Я рассказываю о Стасе, глядя в окно: начинает шуметь ветер, – приближается гроза, о которой сегодня говорили по радио.

– Так-так-так, значит, какой-то крашеный блондинчик понравился тебе больше Алекса, – царапает меня взглядом подруга.

Этого Алекса она припоминает мне при каждом удобном случае.

В конце прошлого семестра она предприняла героическую попытку свести меня с лучшим другом парня, с которым на тот момент встречалась. По мнению Алисы, это был отличный вариант – симпатичный мальчик из хорошей семьи, с айфоном последней модели и неплохой машиной. Я вытерпела три свидания и на третьем, когда он полез под юбку, просто оттолкнула его и выпрыгнула из его автомобиля. Не могла вытерпеть чужие холодные руки на своей коже. Алиса не могла меня понять – этот Алекс казался ей идеальной для меня кандидатурой, более того, я нравилась ему. Но вот он так и не смог вызвать у меня симпатию.

– Значит, обещал написать и не пишет, – трет подбородок Алиса. – Либо забыл о тебе, либо тянет время, чтобы набить себе цену. Осторожнее с ним, подруга, хорошо?

– Не думаю, что мы еще встретимся. Знаешь, он из тех людей, которых встречаешь однажды в жизни, запоминаешь, может быть, влюбляешься в его образ и больше никогда не видишь, – отзываюсь я, и мы боремся за последний ролл в темпуре палочками, а в итоге делим его пополам.

Алиса обладает удивительной способностью заряжать оптимизмом и уверенностью – рядом с ней мне становится легко, страх отступает, и я слышу слабые отзвуки завываний своего демона – в тон усилившемуся ветру. Рядом с Алисой он не смеет появляться.

Когда мы, наболтавшись под шум фильма, ложимся спать – время на часах около трех, – у меня на сердце нет той тяжести, которая в последнее время всегда со мной.

Я ложусь на диван, уступив свою кровать гостье. И знаю, что эта ночь будет спокойной. Гроза приближается. Ветер яростно хлещет в окно, бьет по деревьям все с большей силой, словно хочет сломать их, и то успокаивается, то поднимается вновь, полный решимости уничтожить все на своем пути. Где-то вдалеке раздается голодный рев грома – словно зарычало чудовище, и по стеклу бьют первые капли дождя. На улице непогода, но я чувствую себя уютно, свернувшись под теплым одеялом калачиком. Мне нравится осознание того, что где-то бушует гроза, а я нахожусь дома, в тепле и безопасности.

«Ветер несет несчастья», – шепчет где-то далеко засыпающий вместе со мной демон. Едва я погружаюсь в тягучий, как пастила, сон, меня будит звонок в дверь. Я не сразу понимаю, что это за звук, и переворачиваюсь с бока на бок, а потом подскакиваю в кровати вдруг вижу в темном дверном проеме что-то белое. Что-то похожее на призрака. Меня сковывает ужас, и я зажимаю ладонью рот, чтобы не закричать, но почти сразу же выдыхаю – это Алиса в длинной белой ночной рубашке.

– Кто это? – почему-то шепотом спрашивает она.

У нее настороженный голос.

– Не знаю, – таким же шепотом отвечаю я. Может быть, ты снова решила подшутить надо мной?

– Да нет же, Ангелина! Теперь это точно не я!

– Тогда кто это?

– Без понятия! Может быть, соседи?

Домофон не унимается. В тандеме со стуком дождя и завыванием ветра его трель кажется зловещей. Алиса спешно включает свет, но едва она касается выключателя, как лампочка мигает и тускнеет. В это же мгновение за окном разрывается молния, освещая комнату. Ужас теперь не сковывает – бьет наотмашь.

– Черт! – подскакивает Алиса. – Это что?!

– У меня постоянно проблемы с люстрой, успокаиваю ее я, хотя сама порядком напугалась, и зажигаю ночник.

Домофон замолкает, но тут же снова начинает звонить. Подруга зябко ежится – ее наконец проняло. Да и мне не по себе.

– Что за придурок не успокаивается? – сердится Алиса. – Думаешь, это… он? Поклонник?

Я встаю с кровати, на всякий случай беру телефон и босиком иду в прихожую, попутно зажигая везде свет. Тьма – лучший друг страха, свет – его главный враг.

– Ты что, хочешь впустить его? – спешит за мной Алиса. – Не смей! Мало ли что у него в голове! Возьми нож! Телефон при тебе? Если что, вызываем полицию!

Я киваю и нерешительно поднимаю трубку домофона. Во мне еще слабо теплится надежда, что это кто-то из соседей или просто посторонний человек, который решил спрятаться от холода и дождя в подъезде.

– Да, – глухо говорю я.

Молчание.

– Кто это? – повышаю я голос, стараясь не выдать страха.

Мне кажется, что никто не ответит.

– Вы меня слышите?

– Открой дверь, – слышу я вдруг незнакомый мужской голос, безжизненный, но глубокий.

Если бы я рисовала его, то взяла бы ультрамарин, жженую умбру и каплю берлинской лазури. Если смешать их, получится черный. Черный голос.

– Кто вы? – спрашиваю я, глядя на свое отражение в прихожей.

Мое лицо бледно, зато глаза лихорадочно блестят. Отчего-то я точно уверена, что голос принадлежит ему, Поклоннику.

– Открой дверь, – снова слышу я в ответ.

А еще я слышу шум ветра.

Возможно, со мной и разговаривает сам ветер. Деревья за окном кухни гнутся с такой силой, что начинают хлестать по стеклу.

Алиса кусает губы, прислушиваясь к разговору, связь довольно громкая.

– Сначала скажите, кто вы и чего хотите.

– Ангелина, пожалуйста, открой, – повторяет голос, и я цепенею, слыша свое имя.

Он говорит это таким тоном, что ему хочется подчиниться.

– Это вы посылаете мне цветы? – спрашиваю я, взяв себя в руки.

– Тут холодно. Открой, я не зайду в квартиру. Только оставлю тебе кое-что.

По коже ползут мурашки. Он с ума сошел, что ли?

– Да пошел ты в задницу! – вырывает у меня трубку Алиса. Она зла. – Какого черта тебе надо, умник? Думаешь, это смешно – пугать девушек посреди ночи? Да ни фига это не смешно! Или ты в нее влюбился и признаться не можешь? Тогда поздравляю ты трус и просто ничтожество. Будешь донимать мою подругу, мы пойдем в полицию, понял!? Коз-з-зел!

Он ничего ей не говорит, просто обрывает звонок. А мы с Алисой стоим и смотрим друг на друга, ничего не понимая. Он что, окончательно спятил?

– Поклонник вышел на новый уровень? – хрипло спрашиваю я. И мне кажется, что ветер за окном смеется.

Его голос не выходит из моей головы. То, как он произносил мое имя.

– Скоро я выйду на новый уровень и реально обращусь в полицию! – зло говорит подруга. – Знаешь, мне до последнего казалось, что его дорогие цветочки – это мило. Но сегодня я точно поняла, что это просто псих! Да у него с головой не в порядке! И это действительно страшно. Боже, Ангелина, как ты живешь с этим? – Эмоциональная Алиса обнимает меня и гладит по волосам. Кажется, она в ярости.

– Все в порядке, – говорю я. – Я привыкла.

– К такому привыкать не стоит, – сердится подруга. – Позвонит еще раз – обратимся в полицию, слышишь?

– И что мы скажем? – устало усмехаюсь я.

– Что он тебя преследует. Наверняка есть какая-то статья за это.

– Не знаю. Он ведь ничего не делает, – пожимаю я плечами. – Даже не угрожает. Ты же знаешь, что меня просто пошлют куда подальше.

– А у нас так всегда, – с отвращением кривит губы подруга, – пока не случится что-то действительно страшное, никто и не почешется. Надо подумать, что делать. Может быть, чаю попьем? Холодно, а спать больше не хочется.

Я киваю и на всякий случай проверяю все замки.

Мы идем на кухню, в окна которой бьют ветки, за окном барабанит дождь. Гроза не стихает, яростно ревет и швыряется молниями. Мне приходит в голову, что Поклонник стоит под холодным дождем и пронизывающим насквозь ветром, перед дверью, которую ему так и не открыли. И на мгновение мне становится жаль его. Но эта жалость моментально испаряется. Пошел он… Плохо, что окна не выходят во двор, – не удастся его увидеть.

Мы с Алисой сидим за столом, пьем чай с гибискусом и грейпфрутом, слушая грозу и негромко переговариваясь. Приходим в себя и даже начинаем улыбаться. Алиса объявляет, что у нее от переживаний разыгрался аппетит, и отрезает пирог. Мне же кусок в горло не лезет.

Вроде бы это такой пустяк – подумаешь, кто-то разбудил звонком в домофон, но ночью все кажется другим, нежели при свете дня. Ночью оживают тени – не те, что прячутся по углам, а те, которые кроются в лабиринтах души, которые заперты в самых потаенных ее уголках. Они пытаются вырваться наружу, ищут лазейки, скребутся, кричат и исчезают лишь с первыми лучами солнца. Пока мы удерживаем тени внутри, все хорошо, но стоит им выбраться из своей клетки, как они пытаются завладеть нами.

Зависть, вина, страх, ненависть, саморазрушение, желание причинять боль – это все они, тени. Демон – тоже тень, которая однажды сумела выскользнуть наружу и которую я сдерживаю изо всех сил.

Тук-тук-тук. Я едва не проливаю на себя чай. Алиса давится и со стуком ставит кружку на стол. Кажется, в мою дверь кто-то слабо постучал.

– Это он, – говорит слабым голосом подруга. Это твой проклятый Поклонник.

Человек в черном медленно поднимается по лестнице. Спортивный костюм, бейсболка, кроссовки все мокрое насквозь, а руки, держащие корзину с цветами, озябли от холода, но ему на это плевать. Он думает лишь о ней.

Ангелина Ланская. Милая девочка с длинными карамельными волосами и невинными глазами. Знают ли другие, какая она настоящая? Вряд ли. Ее тайна известна только ему.

Он поднимается на ее этаж и подходит к ее двери. Смотрит на замок, будто хочет открыть – дубликат ее ключей всегда у него в кармане, но просто упирается рукой в дверь и опускает голову. С мокрых темных волос стекают капельки воды. Он вспоминает ночь, когда умер брат, вспоминает каждый раз, когда идет гроза. И не может отделаться от ощущения глухой тоски.

Ангелина там, за дверью, вместе с подругой, которая изрядно раздражает его – громкая развязная девка. Она совсем близко, но при этом ужасно далека от него. Но это дело времени.

«Ты будешь моей, девочка», – думает он, и на его губах появляется улыбка. И он снова вспоминает ее обнаженную около зеркала. Это воспоминание будет преследовать его еще долго.

Человек в черном трижды тихо стучит в дверь Ангелины и уходит. Быстро спускается вниз и открывает дверь квартиры, расположенной точно под квартирой Ангелины. Он снимает ее с недавних пор, всегда находится рядом.

В квартире темно, голубоватый свет исходит лишь от экранов нескольких мониторов на столе – на них транслируется все, что происходит в каждой комнате Ангелины, за исключением ванной и туалета.

Он стягивает кепку, сбрасывает кофту на молнии, оставаясь в одной футболке – единственной белой детали его гардероба. И садится в кожаное кресло. Его взгляд направлен на монитор, в котором видна прихожая ее квартиры. Ангелина и ее подружка стоят у двери, в нерешительности переговариваясь и заглядывая в глазок, пытаются понять, был ли стук или им послышалось. Малышкам страшно, это видно по их лицам, а он наблюдает за ними обеими с самого начала.

И ему смешно.

На цыпочках мы с Алисой идем в прихожую и по очереди смотрим в глазок. В коридоре светло и никого нет. Что происходит, мы не понимаем.

– Возможно, он снова оставил что-то под дверью, – выдыхаю я, чувствуя злость. Да сколько уже можно издеваться надо мной? – Посмотрим?

– Ты что! Не открывай, – умоляющим тоном просит Алиса. – Вдруг это ловушка? Так во всех фильмах бывает.

Но спустя минут десять мы все же высовываемся за дверь, вооружившись сковородками, – наверняка со стороны это кажется весьма забавным.

Под дверью ничего не лежит. И никого нет. Только ярко светит электрическая лампочка. Мы захлопываем дверь и снова смотрим друг на друга. Теперь нам кажется, что стук в дверь почудился. Мало ли какие звуки можно услышать во время такой страшной грозы, разрывающей небо на куски? Страх – генератор самых мощных иллюзий.

Какое-то время мы снова сидим на кухне. Изредка я перевожу задумчивый взгляд на нож, лежащий на столе, и пытаюсь подавить воспоминание о девочке, чьи руки и нарядное платьице испачканы кровью. Я не замечаю, как сжимаю ручку кружки.

– Ты в порядке? – спрашивает меня внимательная Алиса.

– Да.

– Хорошо, что я приехала сегодня! Представляю, каково бы тебе сегодня одной было! Психопат, – шипит она, вспоминая Поклонника.

Именно в этот момент снова раздается резкий стук. Подруга вскрикивает от неожиданности, я сжимаюсь в комочек – нам снова кажется, что это стук в дверь. Однако спустя несколько мгновений мы понимаем, что это обломившаяся ветка ударила прямо по стеклу, а другая висит на одном обрывке коры.

Видимо, и в первый раз мы ошиблись.

– Господи, что за ночка! Мне чуть плохо не стало! Так ведь и с ума сойти можно! Слушай, Ангелина, может быть, все-таки расскажешь маме? – предлагает Алиса.

– У нее проблемы со здоровьем, ты же знаешь, отвечаю я довольно жестко. – Не хочу ее пугать.

– Слушай, а у тебя нет никого, кроме мамы? с сочувствием спрашивает Алиса.

– Да. Мы друг у друга одни. Бабушки с дедушкой давно нет. Остальные родственники живут где-то на Урале, но мы почти не общаемся. Сестра – в Крыму, мама как раз у нее гостит. А крестная переехала в Германию, к сыну.

– А у папы родственников не было? – допытывается Алиса.

– Были, но они ненавидели маму, – честно говорю я. – И сейчас с нами никто не общается.

– За что ненавидели? – удивляется подруга.

– За то, что отец на ней женился, – отвечаю я. Моя бабка была против. Папа же из Питера, уехал оттуда к маме. А его семьи даже на свадьбе не было. Они довольно богаты и хотели, чтобы папа взял в жену подобающую девушку. Подобающую – это обеспеченную, чтобы ты понимала. А когда он попал в аварию, перед моим рождением, во всем обвинили маму. Не знаю, как она это пережила, – вздыхаю я, думая, что, если бы был жив папа, он бы обязательно защитил меня. Разобрался бы с Поклонником.

Мы разговариваем еще о чем-то, даже смеемся, а после идем спать – на этот раз вдвоем на моей кровати. Я не говорю Алисе, что не помню себя до семи лет. Совсем. Об этом не знает никто, кроме мамы.

Гроза успокаивается, ворчит из-под толстого слоя налившихся свинцом туч, и я медленно засыпаю, слыша мерное дыхание подруги. Мне снится странный сон – наверное, в этом виноват дождь.

Стас уже ждет. Стоит, засунув руки в карманы джинсов, и с улыбкой смотрит на меня. Ямочки на его щеках безумно притягательны. А пепельные волосы больше не кажутся экстравагантными. Они гармонируют с его образом.

– Ничего так, хорошенький, – шепчет на ухо Алиса. – Развлекись с ним, детка. Но будь осторожна и на связи со мной по телефону!

Она прощается со мной и уходит, бросая на Стаса многозначительные взгляды, а я направляюсь к нему.

– Привет, – первой говорю я.

Немного волнительно, но я стараюсь выглядеть уверенной.

– Привет. Отлично выглядишь, Ангелина! Надеюсь, у тебя не было никаких планов. – Он смотрит прямо в глаза, и его взгляд завораживает меня.

– Не было, – улыбаюсь я и зачем-то признаюсь, хотя и не должна делать этого, а должна набить себе цену. – Рада, что ты написал мне.

– Ждала? – спрашивает Стас лукаво.

– Просто хотела развеяться после учебы, – нахожусь я.

– Куда пойдем? Отведу тебя в любое место.

– Просто пойдем вперед, – отвечаю я.

И он соглашается.

– Расскажи, как прошел день, – просит Стас.

В этот день мы много разговариваем. Говорить со Стасом легко и просто – мы словно на одной волне. У нас много общих тем для разговора: мы увлекаемся одними и теми же книгами, аниме и сериалами Netflix. У обоих плавание и море вызывают восторг. Слушаем Imagine Dragons и Coldplay. И оба обожаем вселенную «Гарри Поттера». Стас говорит, что до двенадцати лет свято верил, что однажды к нему прилетит сова с письмом. А я только смеюсь – я перестала верить в это в одиннадцать. И проплакала пол дня рождения, потому что в Хогвартс меня никто так и не позвал. Зато потом мама отвезла меня в парк с аттракционами, и день закончился хорошо.

Сначала мы гуляем по Цветному бульвару, и Алиса, которая пишет мне сообщения каждые несколько минут, таскается за нами – у нее получается делать это незаметно, и в какой-то момент я забываю о подруге. Стас завладевает всем моим вниманием. Об Алисе я вспоминаю только тогда, когда она звонит мне.

– Короче, подруга, он кажется мне нормальным, – сообщает она по телефону бодрым голосом. – И очень милым. Отлично смотришься с ним!

– Спасибо, – сдержанно отвечаю я, надеясь, что Стас ничего не слышит.

– Я могу ходить за вами, как нянюшка, весь вечер, но нужно ли тебе это? – спрашивает Алиса.

– Нет, иди домой, – говорю я.

– О’кей. Но будь на связи, чтобы я знала, в какой момент вызывать полицию, – хмыкает Алиса.

– Алиса! – возмущенно говорю я.

– Что? – невинным тоном спрашивает подруга. – Да шучу я, шучу. Наслаждайся своим блонди. Поцелуй его с языком, и все такое.

– Тебя уже несет, – качаю головой я, и мы прощаемся.

А наша прогулка со Стасом продолжается. Через Олимпийский проспект мы направляемся к Екатерининскому бульвару и долго ходим по дорожкам, вымощенным плиткой, мимо еще не тронутых осенними красками деревьев, не замечая времени и вообще ничего не замечая, кроме друг друга. Кажется, что мы знакомы уже много лет.

Про себя я знаю одну особенность – в компаниях или просто на свиданиях с парнями я часто молчу. Слушаю собеседника и молчу, потому что не знаю, что сказать, а мысли блуждают где-то далеко-далеко. Только рядом с близкими людьми я расслабляюсь. Но рядом со Стасом все иначе – мы поддерживаем разговор на равных, не перебивая друг друга, и нет неловких пауз. Рядом с ним комфортно.

Стас мягко и забавно шутит, без намеков на сарказм и неуместную иронию. У него есть манеры и чувство юмора, и это окончательно меня пленяет. Он не похож на человека, который будет присылать каждое утро цветы, скрывая свою личность, а потом ломиться в квартиру посреди ночи.

Во время прогулки к нам за помощью обращается женщина, которая хочет сфотографироваться со своими маленькими детьми в беседке. Она принимает нас за парочку.

– Девушка, можно я попрошу вашего парня сделать несколько снимков? – спрашивает она с улыбкой.

– Конечно, – отзываюсь я, и Стас берет у нее из рук телефон.

Фотограф из него отличный – он не просто делает хорошие снимки, но еще и умудряется произвести впечатление на детей. Они слушаются его больше, чем мать, перестают баловаться и старательно позируют.

– Спасибо большое, – благодарит женщина, забирая телефон, и почему-то подмигивает мне. – Вам с ним повезло, девушка! Из него получится отличный отец!

На этом они уходят. Мне смешно.

– Любишь детей? – спрашиваю я с интересом.

– Скорее привык к ним, – отвечает Стас весело. У нас большая семья. У меня есть старшая сестра и два младших брата. А еще куча двоюродных – и тоже все мелкие. Раньше тетя просила приглядывать за ними. Так что у меня отличный опыт.

– Большая семья – это здорово, – искренне говорю я. – Всегда хотела иметь старшую сестру.

– Сомнительное удовольствие, – ухмыляется Стас и касается волос. – Знаешь, откуда у меня этот идиотский цвет на голове?

– Дай подумать… Ты покрасил волосы? – насмешливо спрашиваю я.

– Это не было добровольным решением, прошу заметить. Я стал жертвой сестринского произвола. Одна из сестренок решила стать парикмахером-колористом и опробовала на мне краску на днях. Говорит, что мне идет, но я чувствую себя глупо. А перекрашиваться она мне запрещает – говорит, что волосы выпадут.

– Тебе и правда идет, – искренне отвечаю я.

– Правда?

– Конечно. Можешь мне верить – как несостоявшийся художник я понимаю в цветах. У тебя яркий и запоминающийся образ, твоя сестра – молодец.

– Так ты еще и художник? – оживляется Стас. А почему несостоявшийся?

– Потому что не получилось поступить в Суриковку.

Я рассказываю почти незнакомому человеку то, что не говорю тем, кого знаю много лет. Стас слушает, и мне нравится его внимание.

Небо постепенно рассеивается и к вечеру становится почти чистым. Правда, остается оно таким недолго – его озаряет закат. Мы со Стасом наблюдаем за ним, стоя на берегу пруда с утками. Небо окрашивается в грязный оранжевый цвет, исполосованный медными нитями. Редкие облака похожи на кровавую вату. И стоячая вода отражает небо, как зеркало. Солнце тонет за горизонтом, его лучи слабеют, гаснут, и наступают сумерки. Я не люблю тьму – ее обожает демон, но рядом со Стасом он предпочитает сидеть смирно.

– А ты умеешь рисовать портреты? – спрашивает вдруг Стас.

– Да. Маслом не пишу, работаю с акварелью, карандашом и углем. Ты хочешь, чтобы я сделала твой портрет? – уточняю я.

Это одна из самых распространенных просьб, когда люди узнают, что я рисую… рисовала.

– Неа, – беззаботно отвечает Стас. – На себя я и в зеркале полюбоваться могу.

– А почему спрашиваешь?

– Хочу сделать тебе заказ. Нарисуй портрет моей сестры на день рождения. Я заплачу, конечно, ты не думай.

– Но я давно не занимаюсь этим. Да и никогда не брала заказы, – теряюсь я.

Его предложение слишком внезапно.

– Все великое начинается с малого. Ну же, Ангелина, соглашайся! Я ведь знаю, каково это – не делать то, что любишь. – Его темные брови сдвигаются к переносице, и в голубых глазах что-то вспыхивает. Знаешь, я почти никому не говорю этого, но раньше я занимался скейтбордингом. Все началось с игры Tony Hawk. Потом – американцы с шоу-программой. Я был мелким, но помню, как это было потрясно – то, что они делали на своих досках. А потом я стал заниматься этим. Смотрел ролики и пытался повторять за профи, катался где только мог. Мама была против, но я все время стоял на доске. А потом она решила-таки отдать меня в школу скейтбординга. Это было крутое время.

Он улыбается, все так же глядя в темный пруд, и от его глаз разбегаются лучики. Говорят, что такие бывают только у добрых людей.

– А чем закончилось? – затаив дыхание, спрашиваю я, понимая, что у этой истории печальный конец.

– Кубком мира. Московским этапом, – отвечает Стас. – Я отлично показал себя на квалификации. Пробился в полуфинал – с трудом, но смог. И… Он делает паузу.

– И?..

– И попал в аварию. Получил серьезные травмы. С тех пор о спорте можно было забыть. Больше я на доску не вставал.

– Ты перестал кататься даже для себя? – спрашиваю я.

– Да. Я максималист: или все, или ничего. Или я ставлю на кон все – не важно, ради любимого дела или любимого человека, или ничего. Одно из двух.

– Но это неправильно, – растерянно говорю я, осознавая вдруг, как мы похожи, в нашей палитре одни и те же цвета.

– Почему же? Ты ведь тоже перестала рисовать после своей неудачи с поступлением. Это тоже неправильно? – в упор смотрит на меня Стас.

– Да. Это избегание. Один из вторичных защитных механизмов психики. Я не сразу осознала это, признаюсь я.

– Тогда давай избавляться от него, – предлагает вдруг Стас. – Ты нарисуешь портрет моей сестры. А я… Я буду учить тебя кататься на скейте. Хочешь?

– Хочу, – уверенно говорю я.

– Тогда по рукам!

Он протягивает мне открытую ладонь, я вкладываю в нее свои холодные пальцы, которые он осторожно сжимает, и уже знакомая теплая волна пробегает по телу.

– По рукам.

– Замерзла? – спрашивает Стас.

– Нет, что ты, – качаю я головой, а он молча покупает мне горячий кофе, который немного согревает меня.

При этом Стас больше не выпускает мою ладонь из своей, широкой и теплой, а я и не пытаюсь высвободиться. Из парка мы выходим, взявшись за руки, и это безумно мне нравится. В одной руке парень, в другой стакан кофе – просто отлично! И плевать на то, что я ужасно замерзла.

– Кстати, я не спросил – у тебя ведь нет парня? зачем-то уточняет Стас.

– Нет, конечно, – смеюсь я. – Иначе я бы не дала номер телефона. А у тебя есть?

– Кто? Парень? – веселится он. – Нет, я по женской части.

– Девушка, – в шутку толкаю я его плечом в плечо.

– Нет. Я не изменяю, – отвечает Стас, и вдруг его улыбка становится тусклой. – Это мне изменяют. Девушка, которую я любил, переспала с моим другом. Я застукал их в нашей квартире в самый неподходящий момент. Это было год назад. А сейчас они женятся. Свадьба в октябре.

Я чувствую укол жалости. Ненавижу измены.

– Ты сильно ее любил? – спрашиваю я.

– Да, сильно. Думал, что она меня тоже любит, но моего друга она любила больше, – смеется Стас. Знаешь ли, у него довольно богатый отец.

– Это ужасно печально, но лучше узнавать о человеке такие вещи не тогда, когда вы состоите несколько лет в браке и имеете детей, а до этого. Считай, что тебе повезло. Все, что ни делается, к лучшему.

– Ты права. А как у тебя с парнями?

– Никак, – решив быть честной, отвечаю я. Я никого никогда не любила. И не встречалась так, чтобы по-настоящему.

– Мне нравятся осторожные девушки, – почему-то говорит Стас, и это звучит особенно нежно.

Стас провожает меня до метро. Он готов поехать вместе со мной и проводить до квартиры, но мне кажется, что для первого свидания это слишком. Я не хочу, чтобы Стас провожал меня до дома, и дело не в том, что он живет в другом конце города, а в том, что из-за Поклонника у меня появились необоснованные страхи. В конце концов, не так уж и поздно. Я привыкла ходить в такое время по улицам – сто раз так делала.

– Я доберусь до дома сама, – говорю я Стасу.

Он вздыхает:

– Ангелина, ну вот кем ты меня выставляешь? Каким-то придурком, который не в состоянии проводить домой девушку.

– Все в порядке, – отвечаю ему я. – Ты не должен.

– Должен, – упорствует он, но я так на него смотрю, что он отказывается от затеи проводить меня до самого дома.

– О’кей, – говорит он. – Тогда я посажу тебя в такси. Так пойдет?

– Нет, конечно, – смеюсь я. – Я доеду сама.

– Какая же ты упрямая, – вздыхает Стас.

Я в который раз уже говорю, что до дома дойду сама, и в конце концов он соглашается. Перед тем как я сажусь в свой поезд, он вдруг склоняется ко мне и ласково целует – это просто прикосновение губ к губам, но мне кажется, оно высекает искры. Это безумно приятно, но я очень смущена – так, что даже не знаю, что сказать. И стоит ли вообще говорить. Никогда раньше я не целовалась на первом свидании.

– Позвони, как доберешься! – громко говорит Стас.

Я в оцепенении киваю, захожу в поезд и стою у выхода, глядя на него через стекло, а он весело машет мне и жестом еще раз напоминает, чтобы я позвонила ему.

Губы приятно покалывает, и на душе поют птицы. Это ведь начало чего-то хорошего?

Меня так к нему тянет, мы очень похожи, мы можем подарить друг другу нежность, а в моем сердце этой нерастраченной нежности слишком много.

Проводив Ангелину, Стас выходит из метро, переписываясь с кем-то по телефону и слушая музыку в беспроводных наушниках. Он не замечает, как следом за ним идет неприметный невысокий парень в кепке, который снимает его на телефон. А когда, все-таки почувствовав на себе пристальный взгляд, Стас оборачивается, тот, кто следует за ним, делает вид, что смотрит в экран, ничем себя не выдавая. И Стас идет дальше.

Мгновение – и сообщение с фотографией, на которой изображены Ангелина и Стас, целующий ее в губы, отправляется на телефон того самого брюнета.

Он находится в частном закрытом клубе с роскошным интерьером. Здесь царят два цвета – черный и красный в разных своих вариациях, – и потому кажется, что помещение мрачное. А еще здесь царит искусная эклектика – намешано несколько стилей: и классицизм, и ампир, и модернизм. Зеркала, картины, габаритные люстры, мощные колонны, тяжелая аристократическая мебель, глянцевая барная стойка, за которой расположились несколько человек. Едва уловимо пахнет сладковатым дымом, и сверкает розово-алая неоновая подсветка.

Клуб наполнен атмосферой таинственности. Это место для избранных. Для таких, как этот брюнет.

Он расположился на втором уровне, с видом на танцпол и небольшую сцену, где искусно и откровенно танцуют под трансовую музыку две девушки с длинными, до бедер, распущенными волосами – блондинка и брюнетка. За ними жадно наблюдают несколько человек, но ему до них нет никакого дела, он даже и не смотрит на их прекрасный танец. Закинув ногу на ногу, он сидит на кожаном полукруглом диване с ромбовидным узором на спинке. Одна рука покоится на закручивающемся, подобно свитку, подлокотнике, во второй – телефон. На его лице белая маска, и видны только глаза – темные и безразличные. Глаза человека, который не чувствует себя в этом месте безопасно.

Однако, едва парень получает изображение Ангелины и Стаса, в этих глазах вспыхивает огонь. Вспыхивает и тотчас утихает. И взгляд снова становится сосредоточенным и цепким. Как у волка.

«Узнай, кто это», – пишет он кратко. А спустя некоторое время встает и направляется в темное подвальное помещение со сводчатыми стенами, на первом уровне которого находится импровизированная сцена. От площадки поднимаются ряды широких кресел. Люди в точно таких же масках и мантиях с капюшонами рассаживаются по ним – всего около тридцати.

Хозяин клуба – его зовут Князь – выходит на сцену, тоже в маске и в мантии, и на него падает луч света. Становится видно, что на белой маске есть два кровавых потека, идущих от уголков глаз.

– Приветствую на новом сборе «Легиона», – говорит он громким, хорошо поставленным голосом. Сегодня мы узнаем, что одержит победу: дружба или деньги. Дамы и господа, надеюсь, вы уже сделали ставки?

На сцене появляется девушка с завязанными черной лентой глазами.

Сейчас она сделает выбор.

Я едва не проезжаю свою станцию – мысли поглощают меня, и из раздумий выдергивает механический женский голос, сообщающий о прибытии. Стоит мне оказаться на наземной открытой платформе, как грезы о любви исчезают. Небо затянуто черной глянцевой пленкой, моросит противный мелкий дождь, деревья Измайловского лесопарка под ветром похожи на темные извивающиеся тени. Пахнет дождем и лесом я обожаю этот запах, но сейчас не до этого. Мне не по себе.

У меня нет зонта, дождь становится все сильнее, и я быстрым шагом направляюсь по знакомой дороге домой. Всюду пустые дворы, людей почти нет, лишь изредка проезжают машины, а чувство страха становится все сильнее. Мне кажется, будто я видела тень, мелькающую в освещенных огнями лужах. Кажется, будто я слышу шаги – кто-то идет в кроссовках по мокрому асфальту.

А потом, когда я уже подхожу к своему дому, сжимая в замерзших пальцах канцелярский нож-скальпель для резки бумаги, кто-то бежит ко мне, прыгает и толкает в спину. И я едва не падаю, чудом удерживая равновесие.

Я резко оборачиваюсь, замахиваясь ножом, и намереваюсь с силой ударить противника, но слышу истошный вопль:

– Звездочка!

Я замираю. Соседская собака снова пытается поставить на меня лапы – радуется встрече, и я не без труда убираю ее от себя; вся рубашка грязная, и сзади, и спереди.

– Ты с ума сошла?! – кричит ее хозяйка. – Ох, Геля, прости, у этой собаки совсем никаких манер. Ты мне рубашку-то отдай, я постираю.

– Вы что, не надо, – говорю я. – Ничего страшного.

– Как ничего, – сокрушается соседка. – Постоянно на людей лапищи свои ставит.

Звездочка делает вид, что она не при чем, и я глажу ее.

Домой мы идем втроем – я, соседка и Звездочка. Я не злюсь на собаку, напротив, рада, что в подъезд мы заходим вместе. И рада, что я не успела ничего ей сделать канцелярским ножом.

– Со свидания? – весело спрашивает меня соседка уже в лифте.

– Гуляла с подругой, – лгу я, не хочу рассказывать ей о своей личной жизни.

– А надо с парнями гулять, взрослая уже, – говорит соседка с материнским укором. – Красавицей выросла.

– Скажете тоже! – отмахиваюсь я.

– Вон у парня своего спроси, когда в следующий раз в гости придет, – улыбается она, но я предпочитаю отмолчаться, не буду же я говорить, что вчера у меня в гостях была Алиса.

Мы выходим из лифта, и, прежде чем я подхожу к своей двери, соседка окликает меня по имени.

– Геля, я тебе пирогов дам с капустой. Сама пекла утром, свеженькие. Компенсация за Звездочку, – говорит она и сует мне пакет с выпечкой. Отказаться не получается. – Другая бы скандал устроила, а ты добрая девочка, как мать. Кстати, как там она, отдыхает?

– Отдыхает, – вздыхаю я и иду к себе, чувствуя ужасную усталость от прогулки и переизбытка эмоций.

Дома я тотчас всюду включаю свет, разгоняя тьму, и пишу сообщения Алисе и Стасу о том, что добралась. На звонки у меня нет никаких сил – хочется поскорее попасть в ванную, понежиться в горячей душистой воде.

«Мне приехать к тебе сегодня?» – спрашивает подруга. «Нет, не надо», – пишу я.

Уже поздно, и снова начинается гроза. Не хочу гонять ее туда-сюда, хотя одной в квартире мне не комфортно. «Ты уверена?» – «Да». – «Точно уверена?» – «Точно, Алис. Ты не можешь ночевать у меня вечно», – набираю я. «Если что, звони в полицию!!!» Перед тем как пойти в ванную комнату, я разговариваю по скайпу с мамой. Мы скучаем друг по другу.

– Что-то у тебя голос грустный, детка, – говорит она в конце разговора.

– Просто устала, – отвечаю я. – Учебный год только начался, а мне кажется, что я проучилась целый семестр.

– Отдыхай побольше, Веточка. Ты все время усердно занимаешься, – вздыхает она. – А пока молодая, живи для себя.

– Я была сегодня на свидании, – признаюсь я вдруг.

– Да ты что? – оживляется мама. – С кем? Он хороший? Ему можно доверять?

– Его зовут Стас, мы только познакомились, но мне кажется, что хороший, – смеюсь я. – У него глаза добрые. И голубые, как у папы.

От него у меня осталось только несколько фотографий. И глаза у папы действительно пронзительно-голубые. Мама говорила, что полюбила его за глаза. И постоянно твердила, что они зеркало души. Я всегда изучаю глаза людей. У Алисы они ясные и сверкающие. У Стаса – теплые и внимательные. У мамы – лучистые и всегда уставшие, хотя она улыбается и делает вид, что все хорошо. У того человека – выразительные и насмешливые, с ноткой безумия, затаившегося в узких зрачках. У меня… Я не знаю, какие у меня глаза. А у демона и вовсе глаз нет. Одни узкие щели, залитые концентрированной тьмой.

Какие глаза у Поклонника, я тоже не знаю.

Мама расспрашивает меня про Стаса, говорит подошедшей тете о том, что «у Веточки появился мальчик», и я краснею, пока они смеются.

– Свадьбу, если что, можно на море справить, говорит тетя, известная сводница.

– Какая свадьба? – возмущаюсь я, ругая себя за то, что рассказала про Стаса. – Мы только познакомились!

– Все когда-то знакомятся, – пожимает она плечами. – А потом женятся.

Мы болтаем еще немного и прощаемся. Я направляюсь в ванную, чувствуя невероятную усталость. Не запирая дверь, я набираю полную ванну и погружаюсь в ароматную пену, которая пахнет, словно ягодный десерт в кондитерской.

Меня обволакивает горячая вода, и я расслабляюсь. Полежу полчасика, выпью чаю и пойду спать. Завтра выходной, и можно будет… На этом я незаметно для себя засыпаю.

Мне снится, что я плыву в океане, рассекая руками прозрачную, подсвеченную солнцем воду, и мне не нужен воздух, чтобы дышать. Я плыву, плыву, плыву, пока вдруг меня не касаются щупальца ужасного чудовища, поднявшегося с глубины. Я оборачиваюсь и вижу кровавый след, который оставляю за собой. Чудовище нашло меня по этому следу.

Его щупальца обвивают мои руки и ноги и тянут на дно. Но кто-то вдруг хватает меня за плечи и тащит вверх. Я оказываюсь на песке под рассветным розовым солнцем. Спаситель склоняется ко мне, гладит по волосам, дотрагивается до лица, проводит пальцами по линии шеи и плеч. Я чувствую его дыхание на скуле. И хотя я не знаю этого человека, меня вдруг охватывает странное, настойчивое желание: я хочу поймать его дыхание, хочу выпить его, хочу завладеть им. И поворачиваю голову так, чтобы коснуться его губ своими.

Меня словно бьет током. На губах тает весенний снег. Грудь начинает что-то резать, но я терплю. И янтарное солнце касается моего распахнутого сердца.

Я хочу поцеловать своего спасителя, хочу коснуться его лица, которого не вижу, прижаться к его груди щекой, услышать его голос, повторяющий мое имя. Но попытки почувствовать его поцелуй безуспешны.

– Тихо, тихо, – слышу я насмешливый шепот у своего уха. – Слишком рано, не находишь, принцесса?

Он уходит. Я остаюсь на берегу одна. Демон хохочет, и я просыпаюсь из-за его смеха, все так же лежа в ванной, вода в которой уже остыла. Мне ужасно холодно, и затекли ноги. И как только я умудрилась уснуть в ванной? Сама не понимаю.

Я выбираюсь из воды, наспех обтираюсь полотенцем и, накинув любимый махровый халат, иду в спальню, где меня ждут цветы. Сегодня я не меняла им воду, и некоторые из них кажутся увядшими. Они укоризненно смотрят на меня, и я, вздохнув, ухаживаю за ними. Время – половина пятого утра.

Из головы не выходит странный сон с полупо-целуем. Почему он казался таким реальным? Мне кажется, что я действительно чувствовала чье-то дыхание. Действительно касалась чьих-то губ. Действительно слышала чей-то шепот.

Из моих рук падает букет роз, и они осыпаются вокруг меня цветочным ковром. Мне в голову вдруг приходит мысль: а что, если это была реальность? Что, если ко мне в квартиру кто-то проник?

Я снова обыскиваю всю квартиру с ножом в руках, радуя своего демона, у которого нездоровая тяга к холодному оружию. Никого. Балкон и окна закрыты. И даже в шкафу и под кроватью никого нет. Хотя раньше, в детстве, которого я не помню, там прятался монстр. Наверное, я просто схожу с ума.

Рассвет я встречаю на кухне, с включенным телевизором – мне больше не спится. Я снова жду Поклонника, который должен принести цветы, но его нет второй день. Кажется, я этому рада, но душу грызет беспокойство.

Я передумала множество вариантов, прикидывая, кто может быть тем, кого я называю Поклонником. Обсудила сама с собой мотивы его действий, но не пришла ни к какому выводу. Единственное, что я поняла: не хочу, чтобы Стас оказался Поклонником.

Он возвращается в арендованную квартиру после очередного шоу «Легиона» уставшим. Не включая электричества, снимает с себя пиджак, небрежно швыряет и идет в ванную комнату. Ополаскивает горящее лицо ледяной водой – она стекает по темным волосам, попадает на рубашку.

Открывает окно – слишком душно в этой чертовой дешевой халупе. И проверяет мониторы – все камеры работают. Она дома. Точно дома. Но где, в какой комнате, – непонятно.

Всюду горит свет. Ее одежда лежит в комнате, которую он мысленно называет цветочной. А ее нет. Возможно, она в ванной или в туалете, но проходит час, второй, третий, а Ангелина все не показывается. На исходе третьего он начинает волноваться. Сидит в кресле перед камерами и вместо комнат ее квартиры видит сцену из прошлого.

Это было второе утро, когда цветов от Поклонника не было. Да, я ждала его, кусая губы, но не потому, что безумно хотела заполучить его цветочки или жаждала его внимания, – я просто не понимала. Почему модель его поведения изменилась? Что за этим кроется? Могу ли я воспринимать это как хороший знак? Или, напротив, это предвестник беды?

Я все делала на автомате – готовила завтрак, убирала квартиру, выкидывала засохшие цветы (при этом их общее количество в моей спальне все еще оставалось внушительным). Я не слышала музыку, которая играла в колонках, не чувствовала желания танцевать и подпевать любимым песням, как делала обычно, даже голода не ощущала, а думала о Поклоннике.

Возможно, это и было его целью – заставить меня всегда помнить о себе, «заякорить» – с помощью внешнего стимула вызывать определенную реакцию, создать этакий условный рефлекс, как у подопытной собачки. Наверное, он добился своего – едва я вижу цветы (любые цветы, не только те, которые безмолвно ждут своей смерти у меня в комнате), я невольно вспоминаю о нем.

Демон энергично кивает. Условные рефлексы основа приобретенного поведения. А я не хочу вести себя так, как хочет кто-то другой.

«Ты просто ничего не знаешь, – радостно шепчет демон. – Ты просто ничего не помнишь. Какая ты настоящая?»

Он безумно надоел мне. Проходя мимо большого зеркала в прихожей с кружкой в руках, я останавливаюсь и смотрюсь в него. Распущенные волосы, после сна в ванной кажущиеся запутанными. Бледное, осунувшееся лицо. Угловатая и зажатая. Я никогда не казалась себе красивой. Я бы изменила в себе многое. «Ты ведь не сможешь этого сделать, – тоненьким голосом говорит демон. – Ты не сможешь изменить себя. Ни внешне, ни внутренне».

Я не отвожу взгляда от своих золотисто-ореховых, с темной каемкой глаз. «А ведь в тебе сокрыто столько тайн. Почему ты не помнишь своего детства? – спрашивает демон лукаво. – Почему ты до сих пор видишь монстра во снах? Почему к тебе обрывками приходят кровавые воспоминания из прошлого? Так много почему…» – «Пошел прочь», – с отвращением думаю я и поворачиваюсь спиной к своему отражению. «Может быть, тебе стоит задать пару вопросов мамочке, моя маленькая убийца?»

Я не могу сделать ни шага. Кружка падает и разбивается. Меня накрывает страх и ненависть. Кислорода не хватает, кажется, что я вот-вот задохнусь, руки, которыми я зажимаю рот, чтобы не закричать, дрожат. Не в моих силах контролировать это. Я не могу ничего сделать с паническими атаками, от которых, казалось, я успешно избавилась.

В себя я прихожу, сидя на полу. Все лицо залито слезами, сердце выпрыгивает из груди, и я слышу его шум в ушах. Передо мной – осколки. То ли кружка разбилась, то ли я сама, и эта мысль меня почему-то смешит.

Я собираю осколки, но пальцы все еще дрожат, кажутся неловкими. И режусь, сама не знаю как. Из раны на ладони течет кровь и явно не собирается останавливаться. Я обрабатываю ее как могу, попутно заливая кровью белую домашнюю футболку до колен. Наложив бинт, я снимаю ее с себя и иду отстирывать пятна. Выйдя из ванной комнаты, шагаю в свою спальню, в который уже раз чувствуя на себе чей-то пристальный взгляд. Мне хочется прикрыться, и я инстинктивно прикрываю обнаженную грудь, хотя в следующий момент ко мне приходит осознание, что это мой дом. И я здесь одна. Все остальное – мои выдумки, и мне нужно перестать бояться всякой чуши, поэтому я убираю руку.

Спустя пару часов я прихожу в себя, словно и не было никакой панической атаки. Переписываюсь с Алисой, включив фоном первый сезон «Шерлока» с любимым Бенедиктом Камбербэтчем. Домашних заданий в начале семестра еще не так много (хотя промежуточная аттестация, а следом за ней зачетная неделя всегда начинаются неожиданно, как первый снег), и я имею полное право немного полениться в законный выходной.

Подруга расспрашивает о свидании со Стасом – ей все ужасно интересно. В итоге она благословляет меня на отношения с ним.

«Знаешь, Ланская, а ты смелая, – записывает она мне голосовое сообщение, а где-то на заднем фоне капризничает ее младшая сестра. – Молодец, что пошла на свиданку, я бы, наверное, не решилась. Мне бы этот твой Поклонник всюду мерещился. Но Стас внушает доверие, познакомь нас потом!» – «Ты ведь сама меня к этому подтолкнула!» – возмущаюсь я. «Неа, подруга, ты сама этого хотела, я же видела, – отвечает Алиса. – Ты упрямая девочка: если чего-то не хочешь, никогда не сделаешь».

В полдень мне пишет Стас. Видимо, он только проснулся. И мне приятно, что он сразу же вспомнил обо мне.

«Доброе утро, Ангелина! – читаю я, лежа на диване. – Как спалось?» «Доброе! Хорошо, Стас, – набираю я ему тут же. – А тебе как? Я больше не снилась?» – «Я думал о тебе весь вечер. Чувствовал себя идиотом, потому что не пошел провожать. Давай договоримся – в следующий раз я доведу тебя до подъезда. Хорошо? Для меня это важно». – «Хорошо…» – соглашаюсь я.

У нас будет следующий раз? Интересно когда?

«Ты не занята сегодня? – словно читает он мои мысли. – Может быть, сходим в кафе?»

Я переворачиваюсь со спины на живот, мечтательно улыбаясь.

«У меня есть идея получше. Может быть, погуляем в Измайловском парке?» – «Отличная идея, Ангелина! Я там очень давно не был».

Мы договариваемся о времени – я встречу Стаса на платформе через два часа. Помня о нашем вчерашнем уговоре, он присылает мне фотографию своей сестры. Это уверенная темноволосая девушка с темно-малахитовыми глазами, которые смотрят на мир с вызовом и, как мне кажется, с долей высокомерия. У нее высокие скулы и выразительные алые губы, которые кривятся в ухмылке. Она довольно красива и с правильными чертами – этакое «коммерческое» лицо. Такие лица всегда отлично продаются.

Сестра Стаса совершенно не похожа на него, но меня это совершенно не смущает. Я, например, совсем не похожа на маму.

Я обещаю ему нарисовать портрет Эллы – так зовут девушку – и даже честно ищу в кладовке свой старый скетчбук, ластик, набор чернографитных карандашей мягкостью 5В… Но не рисую – не могу пересилить себя. Однако то, что я достала их, – уже большой прогресс. И я отлично понимаю это.

К свиданию со Стасом я снова готовлюсь долго и тщательно. Укладываю волосы, делаю макияж – хайлайтер и скульптор из одной палетки, подаренной Алисой, легкие тени, тушь, тоненькие аккуратные стрелки, помада. У меня неплохо получается макияж, хотя я редко его наношу. Мне снова хочется надеть платье, но на улице похолодало, и воздух сырой, поэтому приходится натягивать белые узкие джинсы и лоферы. Сверху я набрасываю классический бежевый тренчкот с отложным воротничком, двубортной застежкой и поясом с пряжкой.

Я готова к встрече и, схватив сумку на длинном ремне, бегу на свидание. Правда, далеко убежать не успеваю – мимо проезжает машина, и брызги из-под ее колес летят прямо на белые джинсы. Сказать, что я в шоке, – ничего не сказать. Я мчусь обратно домой, проклиная водителя, который словно специально сделал это, и надеваю синие джинсы. Мне кажется, что мой выстроенный до мелочей образ рушится.

«Ты ведь веришь в знаки?» – спрашивает демон глумливо, намекая, что со Стасом ничего не получится. Я шлю его куда подальше и снова спешу на улицу. На втором этаже я, как назло, падаю – каким-то образом подворачиваю ногу. И мне вдруг кажется, что я слышу смех. А еще кажется, будто за дверью квартиры, расположенной прямо под моей, кто-то стоит. Соседей оттуда я не знаю – хозяйка постоянно сдает ее кому-то.

Разумеется, из-за всей этой возни я немного опаздываю и, когда прихожу, Стас уже ждет меня. На нем голубые джинсы, джинсовая куртка в тон, фланелевая рубашка и грубые ботинки. Он отлично выглядит.

– Прости, – говорю я, запыхавшись.

– Все в порядке, – отзывается он с легкой улыбкой. – Девушки должны опаздывать.

Я с ним не согласна, но молчу. Мы неспешно идем к лесопарку.

– Ты чем-то расстроена? – Стас вглядывается в мое лицо.

– Нет, все в порядке, – отвечаю я, отмечая для себя, что уровень эмпатии у него довольно высок. А ты поздно лег вчера?

– Ага, до утра почти ходил в рейд, – смеется он.

– Во что играешь?

Мне действительно интересно.

– В «вовку». «Варкрафт», – поправляется Стас. Снимает напряжение. А ты гамаешь во что-нибудь? То есть играешь? – снова с улыбкой поправляет он самого себя.

– Раньше – в «Файнел фэнтези» и еще в парочку, но потом времени перестало хватать, но иногда безумно хочется вернуться, – признаюсь я.

– Может быть, мне удастся перетащить тебя в «вовку»? Ходили бы в одной пати в данжи. У меня один друг постоянно играет со своей девушкой в связке: танк плюс хил. Выходит классно.

Стас что-то рассказывает мне о чарах, классах, игровых расах, подземельях и боссах. А когда мы углубляемся по дорожке в лес, он спрашивает:

– Можно, я возьму тебя за руку?

Вместо ответа я протягиваю ему свою ладонь, и он не отпускает ее всю прогулку.

Мы долго гуляем по дорожкам и тропинкам, вдыхая свежий и влажный воздух, разговариваем, смеемся, кормим белочек – я заранее приготовила орешки. Измайловский парк – мое любимое место, он кажется мне самобытным, чистым и удивительно живым. Полянки, мелкие речки, мостики – мы словно в волшебном лесу. И я рада, что Стасу нравится здесь, со мной.

Мы направляемся к Пасеке, доходим до Лебедянского пруда – это мой любимый, но Стас никогда не видел его, – отдыхаем на лавочке, кормим уток, а потом, усталые и довольные, сидим в кафе, где Стас заявляет, что платить будет он, и точка, а затем садимся в автобус. В этот день Стас провожает меня до самого дома, и мне снова кажется, что мы знаем друг друга тысячу лет.

Единственное, что омрачило прогулку, – тельце мертвой белочки на дорожке. У меня на глазах появились слезы, а Стас растерялся.

– Не смотри, – сказал он тихо и повел меня дальше.

А когда мы были рядом с моим домом, откуда-то появился высокий парень в капюшоне, скрывающем лицо. Опустив голову и засунув руки в карманы черной толстовки, он прошел мимо и зацепил меня плечом так, что я выронила из рук телефон, который по привычке несла в свободной руке. Слава богу, с ним все в порядке. Падал он у меня не раз.

– Эй, извиниться не хочешь?! – со злостью крикнул ему в спину Стас, но парень в толстовке, даже не поворачиваясь, поднял правую руку и лениво показал в ответ средний палец. Просто придурок какой-то.

Голубые глаза Стаса угрожающе темнеют.

– Ненавижу гопоту, – презрительно говорит он.

– Да ладно, – миролюбиво говорю я, смахивая с телефона пыль. – Если в человеке нет культуры, то это его проблема.

– Ты слишком милая, Ангелина.

– Не милая. Просто мы не можем быть в ответе за всех, кто остановился в своем развитии, – возражаю я.

Стас смеется, и его лицо вновь озаряется солнцем.

Когда на небе появляется ржавый закат, он снова целует меня. Теперь по-настоящему. Он держит меня за плечи аккуратно и ласково, боясь спугнуть, сначала просто водит губами по моим, словно пытаясь понять, не буду ли я против, потом осторожно углубляет поцелуй. Он умел – не знаю, сколько губ перецеловал, но сдерживает себя, стараясь не быть напористым. Все-таки этот человек очень хорошо понимает меня, и я благодарна ему за это.

Мои руки лежат у него на груди – я чувствую, как она вздымается, глаза закрыты и дыхание сбивчиво. Однако я ощущаю напряжение – не могу расслабиться и отдаться волнующим ощущениям, не могу отвечать на поцелуи с той же отдачей, что и Стас, не могу найти в себе смелости обнять его, изучать, гладить.

Я чувствую исходящий от него свет, но не могу принять его: мешает каменная стена, которую я воздвигала так много лет. А где-то внутри хихикает демон и шепчет гадости – до меня доносятся обрывки. В каждом его смешке – брезгливая ненависть, которую он долгое время прятал.

Стас чувствует мое напряжение и отстраняется на несколько секунд.

– Все хорошо, Ангелина, ты очень нужна мне сейчас, – шепчет он мне на ухо, поглаживая затылок, и продолжает.

От этих его слов мне становится спокойнее, демон затыкается, и я позволяю себе получить удовольствие от этого закатного поцелуя.

От Стаса пахнет весной, талым снегом и теплым солнцем. Я наконец обнимаю его за плечи, становясь увереннее. Волна сменяется немой дрожью. На моем языке и губах вкус солнечного света, с нотками лесного меда, шоколада и миндаля. Все это прекрасно, но лишь отдаленно напоминает поцелуй, который приснился мне ночью.

За ними наблюдает пара темных пристальных глаз. Парень в черной толстовке, из-за которого Ангелина уронила телефон, стоит во дворе, за деревьями, и не сводит с целующихся немигающего взгляда.

Не стоило огрызаться, ведь ему нужно быть незаметным, но этот непонятно откуда взявшийся чертов блондин безмерно его раздражает. Какого дьявола он появился именно в это время? Что ему от нее нужно? Девчонка понравилась ему?

Он не верит в случайности и узнает, кто этот крысеныш на самом деле. А даже если это случайность, сделает так, чтобы его не было рядом с Ангелиной Ланской. Горит плечо – не то, которым он задел ее, а другое, на котором осталась рана после сбора «Легиона». Неглубокая, но болезненная.

Это его проигрыш – он сделал неправильную ставку на того парнишку. Поставил на дружбу, а тот предал друга ради денег – обычное дело, но парню в черной толстовке иногда хочется верить в торжество человечности. В силу простых привязанностей, а не в силу денег. Конечно, на кон можно было бы поставить бабки или очередную тачку, но Князю нравятся куда более интересные ставки.

Сегодняшней ставкой этого человека, не сводящего взгляда с целующихся, была кровь, и Князь аккуратно и медленно разрезал скальпелем кожу, подставив кубок так, чтобы кровь – темная, будто расплавленный багровый закат, – текла в него.

Было больно, но он терпел, даже не сжал зубы, не вцепился в подлокотник кресла – оставался спокойным на радость Князю. «Кто сможет вытерпеть боль, тот однажды поймет всю ее силу», – любит повторять он. Рана несерьезная, кроме того, ее заботливо обработали, а плечо перевязали, но парень в толстовке не сомневается – однажды ставки станут куда мощнее.

Князь – псих. И клуб, который он создал, тоже для психопатов. Или для тех, кому слишком скучно живется. «И имя нам “Легион”», – улыбаясь, любит повторять Князь, хотя их, даймонов[1], членов тайного закрытого клуба, делающих странные ставки, всего тридцать три. Остальным вход запрещен. Всем, кроме бабочек – приглашенных «гостей», на которых делаются ставки. Тех, с кем они изощренно играют. Князь помешан на библейской символике.

Закат гаснет, солнце плавится в темных тучах и стекает вниз, а они все целуются. Блондин знает, что делать, понимает, каким нужно быть, чтобы девчонка стала послушной, чтобы таяла в его объятиях, а она и рада стараться. А может быть, наоборот: она знает, что нужно делать, чтобы блондин сходил от нее с ума?

Темноволосому парню в черной толстовке не нравится смотреть на этих двоих, ему противно, но он не может уйти – должен контролировать ситуацию. Однако в какой-то момент он понимает, что не прочь оказаться на его месте.

Это желание словно вспышка. Он широко улыбается, будто скалится, и касается шрама на подбородке. Под его кожей засела тьма, которую он не может вытащить. Когда в полную силу разгораются желтые фонари, эти безликие маленькие солнца, Ангелина и Стас расстаются. Они говорят о чем-то, и блондин уходит. А Ангелина исчезает в подъезде.

Выждав несколько минут, брюнет, поглубже натянув капюшон на глаза, тоже идет в этот подъезд – к себе домой. Но стоит ему приблизиться к двери, как она распахивается, ударяя его по плечу, прямо по свежей ране. За порогом стоит она и испуганно на него смотрит. В ее руке нож-скальпель для бумаги. Его первая мысль: «Она нашла меня?»

Мы расстаемся со Стасом с приходом тьмы. Моя паранойя снова дает о себе знать – кажется, будто чей-то взгляд сверлит спину, и я первая отпускаю Стаса. Но он не злится. Просто касается моей опущенной ладони, гладит кончиками пальцев и ослепительно улыбается.

– Я не поспешил? – спрашивает он, потирая затылок.

Он немного растерян, словно сам от себя этого не ожидал, но доволен.

Я мотаю головой и тихо добавляю:

– Это было чудесно.

– Тогда обещай, что повторим.

– Обещаю.

Наш разговор прерывает звонок.

– Сестра, – закатывает глаза Стас, отходит от меня на пару шагов и отвечает: – Хорошо. О’кей. Не кричи. Да, сейчас. И я.

– Ангелина, мне пора, – говорит он, хмурясь. Элла просит приехать – у нее что-то с ноутбуком, а ей срочно нужно сделать документы по работе.

Мы расстаемся нехотя. Я не хочу его отпускать, не хочу оставаться в одиночестве, но заманчивое предложение Алисы снова переночевать со мной я опять отклонила. Сегодня у нее свидание с новой «жертвой», как она говорит. Не хочу ей мешать.

– Напиши, как доберешься до дома, – прошу я.

– Конечно. Не скучай. Нет, лучше скучай, – меняет Стас решение и обнимает меня на прощание. Спасибо за этот день.

– И тебе.

Я вхожу в подъезд, окрыленная и воздушная, а он уходит в сторону остановки. Добежав до своей двери, зажав в руке все тот же канцелярский нож, который всегда со мной, я замираю – открывается соседняя дверь, и из квартиры, пропахшей старыми духами, высовывается моя соседка, хозяйка Звездочки.

– Гелечка, это ты? – говорит она, держась руками за спину. – Не могла бы ты меня выручить?

– Что такое? – спрашиваю я удивленно.

– Спину прихватило, а на телефоне денег нет, даже сыну позвонить не могу. Может быть, ты мне положишь деньги на счет через терминал?

Она сует мне пятьсот рублей. Со вздохом я соглашаюсь – не могу отказать пожилому человеку. Соседка сетует на поясницу, плохих врачей, невестку и заранее благодарит меня, не понимая, как мне не хочется возвращаться во тьму в одиночестве.

Сначала я хочу закинуть ей деньги через банковское приложение на телефоне, чтобы снова не бежать на темную улицу, но на счету у меня всего лишь рублей сорок, и мне приходится спускаться вниз.

«Ангелина, тебе нужно быть смелой и избавиться от дурацких страхов», – говорю себе я, вспоминая поникшие цветы Поклонника, и, прикусив губу, спускаюсь.

Я сбегаю по ступеням, резко распахиваю тяжелую подъездную дверь и цепенею, все так же держа в руке свой глупый нож. Я ударила человека – попала по плечу, которое он тотчас сжал правой рукой. Ключ, который он держал в ней, упал.

Мне кажется, что пропали все звуки и мир окутала плотная тишина.

– О боже, – шепчу я. – Пожалуйста, извините!

Это молодой человек – высокий и широкий в плечах, и, судя по ключам, он, видимо, из моего подъезда. Хотел открыть дверь, а тут ее внезапно распахнула я. Он слушает меня и молчит, а я чувствую вину. Ненавижу делать людям больно и такие неловкие ситуации! Наверное, он думает, что я неуклюжая и тупая.

– Я правда не хотела! Так неловко! – выдыхаю я, почему-то ужасно желая услышать его голос. – Вам… Вам сильно досталось?

Парень ничего не отвечает, сверлит меня цепким взглядом из-под надвинутого на лоб капюшона черной толстовки – я не могу разглядеть ни его глаз, ни лица, понимаю только, что он брюнет и что на подбородке у него шрам. Он не слишком заметен в тусклом электрическом свете, но я тотчас выхватываю его взглядом – я привыкла искать в людях особенности.

Мне хочется дотронуться до этого шрама. Абсолютно иррациональное чувство, но это желание слишком сильно. Чтобы не поддаться ему, я стискиваю пальцы в кулак. А вторую руку, с ножом, прячу за спину.

Спохватившись, я поднимаю ключи и отдаю ему. Он почти вырывает их свободной рукой, на которой блестит кольцо, грубо отталкивает меня плечом, и я вдруг понимаю, кто он такой. Это тот самый невоспитанный тип, который толкнул меня, а потом показал Стасу средний палец. Вот это встреча. Этот умник живет в моем подъезде? Чудесно.

Чувство вины частично исчезает. И откуда-то появляется злость.

– Наверное, это карма, – говорю я неожиданно насмешливым – чужим – голосом ему в спину. Из-за тебя упал мой телефон, а потом я ударила тебя дверью. Эффект бумеранга, и все такое.

Обычно я вежлива и не обращаюсь к незнакомым людям на «ты», да еще и таким тоном. Но тут на меня что-то находит. Что-то, что я не могу контролировать. А может быть, не хочу.

Парень оборачивается – медленно и тяжело. Он вообще производит тягостное, давящее, темное впечатление, и меня это немного пугает, но не отталкивает. Я впитываю его тяжелую энергетику, не понимая, что за странное любопытство овладело мной. И думаю, что он скажет мне что-то банальное и грубое: «Не болтай глупости», «Не лезь под ноги» или просто как-нибудь обзовет. Но он убирает руку с плеча и прижимает указательный палец к своим губам, безмолвно веля мне молчать. После разворачивается и медленно поднимается по ступеням – ботинки у него тяжелые, но поступь легкая, как у хищника.

Я стою на пороге, придерживая дверь, и смотрю ему вслед. В горле застревают невысказанные насмешки. Нет, впечатление на меня произвел не его странный жест, а багровая кровь на его ладони, которой он зажимал плечо. Думаю, он и сам не понял, что я увидела. Ведь я не могла ударить его дверью… до крови? Не могла. Я могла поставить синяк, но не нанести рану.

«Или что-то сделать со свежей раной», – счастливым тоном подсказывает демон. Мне кажется, его будоражит вид крови – лучше всего чужой, не моей. При виде моей он прячется, будто боится ее или брезгует.

Шум улицы снова наполняет мою голову – тишина отползает, и я глубоко вдыхаю сырой воздух.

Домой я возвращаюсь благополучно, без приключений. Полночи я работаю над портретом сестры Стаса – впервые за долгое-долгое время. Выходит небрежно – сказывается долгое отсутствие практики, но я знаю, что выложилась на все сто. И я рада, что мои пальцы все помнят.

Я засыпаю под утро, с улыбкой, под одеялом, с приятной и такой знакомой тяжестью, которая наваливается после бессонной ночи с кистями и карандашами. Кроме портрета незнакомой мне Эллы у меня есть набросок парня в капюшоне. Я запечатлела его в себе в тот момент, когда он обернулся ко мне, приложив палец к губам. Мне интересно увидеть его лицо. Но как же это глупо.

В воскресенье снова ярко сияет солнце – дожди и холод отступили под напором его лучей. Цветов от Поклонника так и нет. Он куда-то пропал – так же внезапно, как и появился. Это из-за того, что я за ним погналась? Из-за того, что не открыла ему дверь в ту ночь? Из-за Стаса? Как знать.

Если бы не Алиса и не медленно увядающие цветы в моей спальне, я думала бы, что сошла с ума и выдумала себе все. Я ведь действительно странная. Сколько ни убегай, сколько ни ставь преград, но признаться самой себе в этом все же нужно.

Я не помню своего детства. У меня есть свой демон и мания преследования. Мне снятся странные сны с монстром. Мне дарит (или дарил?) цветы странный человек. Я совершила непростительную ошибку в прошлом. Но сегодня я не хочу об этом думать – я очень устала от мыслей и стараюсь нагрузить себя по полной. Учеба снова меня спасает, хотя на какое-то мгновение я опять задумываюсь над тем, принесет ли мне удовлетворение моя будущая профессия.

Рисовать мне нравится гораздо больше. Дело не в том, что быть художником лучше, чем помогать детям, работая с их когнитивной и психоэмоциональной сферами. Дело в том, что мне больше нравится рисовать. И сегодня я отлично это понимаю. Руки сами тянутся к карандашам, я даже пытаюсь изобразить Стаса. Но почему-то не получается – все не то, а в конце и вовсе ломается карандаш. Зато я присылаю ему фото портрета, и он радуется, говорит, Элла получилась великолепно.

«Сколько стоит твоя работа?» – спрашивает он. «Столько, сколько стоит работа человека, обучающего других кататься на скейте», – отвечаю я. «Ангелина, я же серьезно». «И я. Ты обещал меня научить». «Научу. Всегда выполняю свои обещания».

Сегодня встретиться у нас не получается – у Стаса какие-то дела дома, и мне остается лишь порадоваться за него. Мне всегда нравились большие семьи, а у него именно такая. Большая и дружная.

«Давно ли зависть стали называть радостью?» спрашивает демон. И я отгоняю его прочь. А еще я начинаю заниматься аутотренингом.

Утро понедельника снова обходится без цветов. Почему-то меня это раздражает. Поклонник решил пропасть или выжидает? В любом случае мне хочется послать его далеко и забыть о нем. Увядших цветов все больше, новых нет. Ряды моей оранжереи редеют. Мне приходит в голову, что Поклонник обиделся на меня за то, что я отдала те розы из прозрачной коробки девчонкам. Но откуда он об этом узнал? Следит? Или просто ошивается где-то поблизости?

Делая себе завтрак, я неожиданно прихожу к выводу, что привыкла к сладковатому цветочному аромату и больше его не чувствую. Перед тем как покинуть квартиру, я захожу в свою комнату и окидываю цветы долгим взглядом. Как бы я ни старалась, продлить им жизнь у меня не получится.

На учебе все хорошо, я, как всегда, готова, и знаю, что нужно отвечать. Но снова не чувствую интереса, только этого никто не замечает. После второй пары на двадцатиминутной перемене мы с Алисой сидим в маленькой столовой и болтаем. Она рассказывает мне про парня, с которым была на свидании. Его зовут Игорь, и, по ее словам, он просто потрясающий.

– Целуется как бог, – заявляет довольно Алиса. А еще у него шикарная машина! Audi TTS. Красного цвета.

– Он тебе нравится? – спрашиваю я.

– Еще бы! Мы полночи катались по городу. Были на Воробьевых горах – оттуда вид просто потрясающий. У Стаса есть тачка? Если есть, пусть отвезет тебя на автомобильное свидание. Эй, только не говори, что у твоего Стаса нет машины.

Когда Стас успел стать моим, я не знаю, но мне смешно.

– Ланская?.. – подозрительно спрашивает подруга.

В ней удивительным образом сочетаются меркантильность и искренность.

– Алис, понятия не имею, есть ли у него машина или нет, – смеюсь я, – мы об этом не говорили.

– А о чем вы говорили, позволь узнать?!

– О музыке, фильмах, живописи, книгах, мире, людях. О себе. Обо всем понемногу. Как и я, он любит инди-музыку. В восторге от Эндрю Уайета и Эдуарда Мане. И ему, представь себе, известно, чем Мане отличается от Моне. А еще он знает, кто такой Кацусика Хокусай и его «Тридцать шесть видов Фудзи», представляешь? – делюсь я.

Это мой любимый гравер и любимый азиатский художник.

– Ну просто вторые половинки! С ума сойти! кричит Алиса. – Вы столько болтали, и ты не узнала главного?! Машина, квартира, родители – тебе это неинтересно?!

– Его мама – детский психолог, как и я, – отвечаю я.

– Все понятно, – вздыхает подруга. – Неперспективный. Но ты от него в восторге, да?

– Что-то вроде того, – осторожно отвечаю я.

– Даже несмотря на все это, я за тебя рада, – вздыхает Алиса. – Тебе нужен парень. Тебе нужна любовь. Так, чтобы внутри все взрывалось и чтобы эмоции разрывали на части.

Со Стасом ничего не взрывается – чувства к нему похожи на спокойную полноводную реку, которая неспешно куда-то бежит. Но разве это плохо? Это замечательно.

– А у тебя взрывается душа от Игоря? – спрашиваю я, заранее зная ответ.

– У меня взрывается душа от его машины, – смеется Алиса. – Кстати, а как там Поклонник?

– Без понятия. Пропал, – пожимаю плечами я.

– Подозрительно это все.

Я соглашаюсь. Подозрительно.

Следующие дни проходят относительно хорошо. Я еще раз встречаюсь со Стасом, отдаю ему портрет сестры, а он учит меня кататься на скейте в парке, как и обещал. У него это получается отлично – и не скажешь, что долгое время он не стоял на доске. Скейтов Стас приносит два – один свой, с глубоким конкейвом и яркой фиолетово-черной графикой, второй, как он сказал, для новичков, а еще шлем, который надевает мне на голову и ремешок которого застегивает под подбородком.

Стас учит меня стоять, держать равновесие и балансировать, объясняет, какую ногу использовать в качестве опорной. Наверное, я должна чувствовать радость и предвкушение, но моя единственная мысль: «Как бы не упасть». И разумеется, в самом конце я падаю и до крови царапаю ногу. Но это пустяки – Стас заклеивает царапины пластырем. Именно в этот момент мимо проходит друг детства, живущий в соседнем доме. Он давно катается на скейте.

– О, Геля, привет! – радостно улыбается он мне. – Осваиваешь доску? И как, нравится?

– Привет, Олег! Нравится, – отвечаю я. – Только не нравится падать.

– Без боевого крещения никак, – подмигивает он мне.

Мы перекидываемся еще несколькими фразами, и Олег уходит.

– Кто это? – спрашивает Стас, глядя ему вслед.

– Ревнуешь? – смеюсь я.

На самом деле я не знаю, встречаемся мы или нет. Это наше третье свидание, и все как-то не совсем понятно.

– Может быть. Он тебя просто раздевал глазами.

– Это Олег, – смеюсь я. – И поверь, ему на меня плевать – вокруг него уйма девчонок.

Встреча вновь заканчивается около моего подъезда.

Я просыпаюсь резко, внезапно, словно меня окатили ледяной водой. Мне жарко под одеялом, которым я укрыта по самый подбородок. Ужасно болит голова – словно ее сверлят и пилят одновременно. До безумия хочется пить – во рту пересохло, а губы кажутся деревянными.

Я поднимаюсь, в первые секунды не понимая, где я и что со мной происходит. Это моя комната. Кроме меня, в ней никого нет, но я не знаю, как очутилась в ней. Последнее, что я помню, – вспышки неона и оглушительная музыка на дне рождения Алисы в клубе, когда мне предлагают еще один коктейль. Какой по счету, я понятия не имею.

Меня ужасно тошнит, и, несмотря на боль в голове и усталость в мышцах, я срываюсь с кровати и бегу в туалет. Это ужасно, отвратительно, кошмарно. Даже демон меня жалеет.

Я не сразу прихожу в себя – мне нужно отдышаться и выпить воды. Но едва я делаю несколько глотков минералки, как вновь появляется тошнота. Когда мой организм более-менее успокаивается, я, проклиная себя за слабохарактерность, иду в ванную комнату. Мне нужно срочно принять душ. Уже там я понимаю, что на мне нет коктейльного черного платья – вместо него домашняя растянутая футболка, в которой я сплю. Я понятия не имею, когда и как я переоделась, и вообще – как я очутилась дома?

Я стою под теплыми струями и пытаюсь понять, что вчера произошло. Воспоминания возвращаются толчками, сверкающими алыми звездами пульсируют в моей голове, и мне становится совсем плохо – только теперь не физически, а душевно.

От приставаний какого-то козла меня защитил незнакомец, чье лицо я так и не разглядела. Он взял меня на руки и унес в свою машину. Отвез домой. Поднимался со мной по лестнице. Открыл дверь. Положил меня на кровать. Снял платье, аккуратно повесил на стул, надел на меня футболку. Укрыл одеялом. Он вел себя так, словно был моим парнем. От этой мысли по моему телу пробегает дрожь, и я делаю воду горячее боюсь замерзнуть.

Обрывки ночных воспоминаний не оставляют меня. Облепляют мое лицо и шею, словно бабочки. Я закрываю глаза и вижу, как незнакомец сидит рядом со мной и целует в висок, заставляя испытать то, чего никогда прежде я не испытывала. И я тянусь к нему за поцелуем, околдованная им, хотя совершенно не знаю, кто он такой.

Кто этот человек? «Твой Поклонник», – звучит у меня в голове. И я вспоминаю его голос. Этот голос я слышала по домофону. Это Поклонник. Мои ноги слабеют, подгибаются. Дыхание прерывается от ужаса. К горлу снова подступает тошнота, и я зажимаю рот руками.

Я была слишком глупа, думая, что человек, превративший мою спальню в оранжерею, так просто исчезнет из моей жизни. Мне приходится опуститься в ванну, чтобы не упасть. И я сижу, прижав к себе колени, сутулясь в плечах так, что выпирают позвонки. Я ненавижу цветы.

Выйдя из ванной, я стою напротив зеркала, сама себе напоминая привидение. Я морально растоптана и унижена. Неудачный поход в клуб. Я предательница?

«Ты всегда была такой, – хихикает демон, потирая лапы. – Просто вспомни. Вспомни-вспомни-вспомни».

Поклонник называл меня принцессой. Как тогда, в моем странном сне, который приснился мне в ванной. Что это значит? Он уже бывал в моем доме? Следит за мной? Знает обо мне все? Откуда-то наблюдает за мной?

Я закрываю плотными шторами окна во всей квартире, проверяю, все ли на месте, прислушиваюсь к себе и, придя к выводу, что все в порядке, жадно глотаю крепкий черный чай, пытаясь понять, что происходит. И саму себя. Но, разумеется, ничего не получается. Я чувствую себя так, словно лежу в глубокой свежей яме, а меня хоронят заживо.

Бессилие и глухая обреченность наваливаются на мои плечи. В душе наступает ночь – не прекрасная, свежая, звездная, украшенная узорчатыми рукавами Млечного Пути, а глухая, безлунная, страшная, с пластилиновым грязным небом и лютым собачьим холодом.

Единственный проблеск света в этой ночи – воспоминание о болезненном притяжении к тому человеку.

Память подсовывает мне фрагмент, в котором я наблюдаю за его руками, и мне хочется снова дотронуться до его пальцев. Я бью себя по лицу, прогоняя видение. Несколько раз – так, что начинает гореть кожа. Я ненавижу боль, во мне нет аутоагрессии, но она приводит мой разум в относительный порядок. Это действенное средство успокоения.

Я дышу. Глубокий вдох – так, чтобы легкие наполнились до отказа. Выдох. Вдох. Выдох. Все в порядке. Все проблемы можно решить. Я говорю себе это около сотни раз – как мантру. И успокаиваюсь. Затем ставлю разрядившийся за ночь телефон на зарядку, мне тут же начинают звонить – мама, с которой мы договорились, что я напишу ей, когда буду дома; Алиса, потерявшая меня в клубе; Стас, которому я перестала отвечать на сообщения; одногруппницы, не понимавшие, почему сегодня я не появилась на учебе.

Девчонкам я говорю, что отравилась, – у меня такой слабый голос, что они верят мне. Да и как не верить? Ангелина Ланская – прилежная студентка, не прогуливает университет. Маме сообщаю, что приехала домой ночью на такси и завалилась спать, забыв обо всем на свете. То же самое рассказываю и Стасу, добавляя, что немного перебрала с непривычки.

А Алисе говорю правду. При встрече – она приезжает ко мне, и мы вместе гуляем; на воздухе мне становится куда лучше. Сначала она кричит на меня, потому что думает, будто бы я убежала с ее дня рождения и даже не предупредила ее. А когда я признаюсь, что выпила лишнего, поддавшись на уговоры ее брата и подружек, она сердится на них.

– Да какого черта, а? Зачем они тебя напоили?! Знали же, что ты не по этой части. Еще и одну оставили.

– Я сама виновата, – возражаю я чужим голосом, сама его не узнаю. – Не надо было соглашаться. Дура. Никогда так больше не буду делать.

– Я ужасная подруга, – сокрушается Алиса, держа меня под руку. – Оставила тебя с этими идиотами, сама ушла с ним. Бросила тебя ради парня.

– Все в порядке, – говорю я.

Она не виновата.

– Эта мразь, которая приставала к тебе, ничего не сделала? – спрашивает она с отвращением.

– Нет. Меня выручил один человек.

– Кто?!

– Поклонник.

На несколько секунд воцаряется тишина.

– Не поняла. Тот… самый? – непривычно тихим голосом спрашивает Алиса.

– Да.

Она выдает непечатное слово.

– Рассказывай! – требует подруга. – Рассказывай мне все! Немедленно!

И я рассказываю. Молчу лишь о том, как меня тянуло к человеку, чьего лица я никогда не видела. Это кажется мне постыдной тайной, о которой нельзя рассказывать. Так никогда не рассказывают о сворованной в супермаркете вещи, о съеденных ночью второпях конфетах вприкуску с колбасой, о мелком и подлом обмане хорошего друга, о грязной ночи с парнем своей подруги, о забытом дне рождения матери, которая всегда помнит о праздниках своих детей.

– Полиция, – говорит Алиса. – Однозначно полиция.

– Я тоже об этом думала. Но что я скажу? Он взял ключи из моей сумочки и привел меня домой. Ничего не сделал. Ничего не взял. Но если это повторится… Я напишу заявление.

– Я могу пойти с тобой. Это уже совсем не смешно. Он настоящий сталкер. Приехал за тобой в клуб. Жаль, у нас нет доступа к камерам. Нет, конечно, хорошо, что он защитил тебя от того урода, но… Слушай, Ангелина, а я не поняла, Поклонник его ударил? – оживившись, спрашивает Алиса.

– Я смутно помню, очень плохо осознавала реальность в тот момент, – сознаюсь я виновато. Кажется, сначала он его оттолкнул так, что тот упал. А потом появились еще двое. Они что-то с ним сделали и буквально утащили.

– Значит, он был не один, – задумчиво говорит Алиса. – По меньшей мере с ним было двое друзей. Что ты еще о нем помнишь? Может быть, какие-то детали?

– Он был в черной рубашке, рукава закатаны до локтей, – отвечаю я. – А, у него был перстень в форме волка. Дорогой. Знаешь, я плохо разбираюсь в камнях, но они были необычными. Прозрачные и так ярко сверкали.

– Бриллианты? – удивленно спрашивает подруга.

– Может быть.

– И глаза – глаза были голубыми. Как сапфиры, например. Не у него, у волка, – с усмешкой говорю я. – Но что нам даст эта информация, Алис?

– Этот клуб принадлежит брату друга Игоря. Поэтому мы туда и пошли, – признается она. – Игорь там часто бывает, и его друг тоже. Я попробую у них что-нибудь узнать. Вдруг получится? Конечно, записи с камер мне никто не покажет, но почему бы не поспрашивать, верно?

Я пожимаю плечами. Мне не верится в успех.

Сегодня она снова ночует вместе со мной, но все спокойно. Никто не ломится в двери, не стучит в окна, не звонит в домофон. И никто не присылает новых цветов. Поклонник снова затаился. Как волк, выслеживающий добычу.

Утром мы с Алисой отправляемся на учебу. Подруга называет меня героиней – несмотря ни на что, я готова к практическим занятиям. Правда, выгляжу я как человек, который не спал двое суток подряд: помято и с кругами под глазами, которые не получается замазать.

До самого вечера мы находимся на учебе. Время от времени я переписываюсь со Стасом, который все еще болеет. На перемене он присылает мне селфи, сделанное в кровати. Стас лежит на белой подушке, закинув одну руку за голову.

Я пытаюсь понять – есть ли в нем сходство с Поклонником, но Поклонник выше и шире в плечах, к тому же у них разные формы кистей и пальцев. У Стаса более худые руки и чуть менее тонкие запястья, кроме того, на предплечьях у него есть несколько маленьких родинок – если соединить их линией, то получится ромб.

А еще мне кажется, что Поклонник – брюнет.

В ответ я присылаю Стасу свое селфи – на фоне унылых стен кабинета.

«Ты грустная», – замечает он с укором. «Тебе кажется», – отвечаю я.

«Что-то случилось?» – «Нет, все в порядке».

– Раньше ты улыбалась, – садится рядом со мной Алиса.

– В смысле? – хмурюсь я.

– Когда переписывалась со Стасом, улыбалась. А сегодня – нет. Он тебе больше не нравится? Внутри перестало что-то взрываться?

– Ничего и не взрывалось, – отвечаю я с раздражением.

– Так-так-так, я думала, ты в него влюблена, – качает головой подруга.

– Он мне нравится, – сдержанно замечаю я. Чтобы влюбиться, нужно еще пообщаться. Понять друг друга.

– Нет, подруга, – уверенно заявляет Алиса, чтобы влюбиться, достаточно мгновения. Или ты понимаешь, что он твой человек, или нет. Одно из двух.

– Я все еще в процессе понимания, – хмыкаю я.

– Это так не работает. В процессе может прийти симпатия, уважение, дружба, в конце концов. А с любовью, о которой ты так мечтала, иначе. Внутри сразу что-то щелкает. Нет, это не значит, что ты влюбляешься с первого взгляда и кидаешься в объятия. Это значит, что твой мозг, сердце и тело его запомнили. Понимаешь, в чем фишка?

Алиса мнит себя человеком, который собаку съел на отношениях. Впрочем, она часто оказывается права. Как-то мы с девчонками смеялись и говорили, что ей лучше работать не с детками, а со взрослыми, у которых сердечные проблемы.

– Стас сразу понравился мне, – задумчиво отвечаю я, вертя в руках ручку.

– И на что ты обратила внимание, когда увидела его?

– Сначала, наверное, на волосы, – не задумываясь, отвечаю я. – Потом на глаза. На лицо. На фигуру.

– То есть сначала ты запала на что-то внешнее? допытывается Алиса.

– Ну да. Ведь это нормально, – удивленно отвечаю я.

– Нормально, конечно, я и не спорю. Сама люблю красавчиков, – смеется подруга. – Но когда внутри у тебя что-то вспыхивает по отношению к человеку, то это происходит не потому, что у него белые волосы и голубые глаза. Это чувство безусловное, фактически на уровне рефлексов. Ты видишь его и запоминаешь. Твой мозг запоминает твою на него реакцию, химическую реакцию. А потом уже ты видишь и цвет волос, и цвет глаз, и фигуру, и одежду.

Я снова вспоминаю эпизоды в ванной комнате, в клубе и со злостью понимаю, что по отношению к Поклоннику так и было. Сначала вспышка притяжения, потом все остальное. Но не признаюсь. Даже сама себе. Для этого мне нужно время.

Алиса права, я слишком упрямая.

Домой я возвращаюсь поздно – мы с девчонками готовим групповой проект, и я пытаюсь выложиться на все сто. Мы занимаемся в гостях у одной из них, Светы, – она живет в центре, неподалеку от университета, – и домой уезжаем часов в одиннадцать. Алиса, как всегда, готова ночевать со мной, но я говорю, что все в порядке. Мой страх постепенно исчезает. Ну а демон – демон всегда со мной.

По дороге я разговариваю по телефону. Сначала с мамой, которая приедет через две недели, потом со Стасом.

– Я скучаю по тебе, – говорит он и кашляет. Как только поправлюсь, встретимся, хорошо?

– Конечно, – отвечаю я. – Ты будешь продолжать учить меня кататься.

– Вообще, я хотел предложить тебе сходить в кино. Хочешь?

– Хочу. А на какой фильм?

– На какой ты скажешь, Ангелина. Слово моей девушки – закон.

– Я твоя девушка? – спрашиваю я неожиданно для самой себя.

– А ты не согласна ею быть? – после заминки уточняет Стас.

Мне кажется, он расстроен. И я чувствую себя подлой предательницей. Меня тянуло к другому. Я хотела поцеловать другого. Я даже просила его сделать это, хотя я даже его не знаю!

– Согласна, – отвечаю я. – Теперь ты мой официальный парень.

– Да, – смеется Стас.

Кажется, он встает и идет куда-то. И я слышу шум волн.

– Что это? – удивленно спрашиваю я.

– Телевизор, – отмахивается Стас. Шум волн моментально пропадает.

– Выздоравливай скорее, – прошу я. – Я тоже скучаю.

Мы прощаемся, мне настойчиво названивает Алиса.

– Что такое? – говорю я, отвечая на звонок. Читай мои сообщения! – шепотом велит подруга и отключается.

От нее приходит десяток сообщений, и я узнаю то, о чем даже не мечтала узнать. Однако мой телефон не вовремя разряжается – нужно зарядить аккумулятор.

В просторной и светлой художественной мастерской сотни картин. Они висят на стенах в тонких красивых рамах, стоят на выбеленном дубовом паркете, прислонившись к кипенно-белым стенам, украшают собой мольберты, лежат на мягком сливочном диване. Большие картины, маленькие, квадратные, прямоугольные – они всюду. Это их безмолвное царство.

Хозяин мастерской пишет в технике масляной живописи, поэтому в работе у него сразу несколько картин. Они кажутся яркими и в то же время нежными, своеобразными, хотя опытный глаз тотчас заметит подражание прерафаэлитам. Тут есть портреты преимущественно красивых спящих девушек, несколько пейзажей, но больше всего картин с изображением евангельских сюжетов. Особенно много ангелов в светлых одеждах, с сияющими крыльями, протянутыми руками, похожих друг на друга, как братья. Их лица печальны, но света, падающего в мастерскую из больших окон, так много, что кажется, будто эта печаль растворяется в свете и глаза ангелов лучисты и наполнены солнцем. А еще тут много цветов в вазах. Все до единого срезаны.

По широкой деревянной лестнице, ведущей на второй уровень, в зону отдыха, спускается молодой мужчина лет двадцати семи в длинном халате, запахивая его на ходу. Он среднего роста, достаточно хрупок, с острыми плечами и мягкой поступью. У него светлые, почти льняные волосы, собранные в короткий хвост, и светлые глаза, на солнце кажущиеся бледно-васильковыми. Лицо у него тонкое, одухотворенное, даже мечтательное. И сразу понятно, что мастерская принадлежит ему, а сам он – художник.

Он спускается на нижний уровень, проходит мимо двух стеклянных столов, на которых стоят краски, банки с кистями, бутылки с маслами и растворителями. Подходит к третьему – к функциональному столу-мольберту, на котором лежат листы с набросками и высится недописанная картина. Художник задумчиво смотрит на холст, потирая подбородок, что-то ему не нравится.

На нем изображена хрупкая обнаженная девушка. Она сидит на кровати, застеленной белой шелковой простыней, и прикрывается одеялом – сначала кажется, будто бы ее застали без одежды и она стыдливо пытается спрятать себя за куском материи. Но если присмотреться, можно понять, что в этой работе слишком много скрытого эротизма. Кошачья грация, призывный взгляд, лукавая полуулыбка.

Девушка не прикрывает себя, напротив, она раскрывает одеяло, и художник словно застал ее за этим моментом и запечатлел. Он внимательно смотрит на картину. Длинные карамельно-русые волосы, хрупкий овал лица, карие глаза с золотистыми крапинами, обрамленные длинными ресницами, аккуратный носик, полные губы. Она естественна и прекрасна.

Это Ангелина.

– Нужно еще поработать над тобой, – сам себе говорит художник. – Ты должна снова мне попозировать. И только попробуй сказать, что устала.

На его лице появляется довольная улыбка. Он говорил не сам с собой. Он говорил с ней.

– Сегодня нужно много успеть, – ласково сообщает картине художник и, что-то насвистывая, направляется к арке, ведущей из мастерской в другое помещение.

На несколько секунд он останавливается у лестницы – под ней находятся стеллажи. На одних стоят книги по изобразительному искусству и живописи на разных языках, на других – статуэтки, а на каких-то фотографии в деревянных рамах.

Он берет одну из фотографий и протирает стекло рукавом. Со старого бледного снимка на него смотрит мальчик с льняными волосами лет двенадцати, который обнимает за плечи свою смеющуюся сестренку.

Художник улыбается воспоминаниям, ставит рамку на место и заворачивает за угол. Оттуда он возвращается не один, а с темноволосой девушкой в алом платье. Тащит ее тело за ногу, оставляя на паркете кровавый след. Все так же что-то напевая, художник с трудом укладывает неподвижное окостеневшее тело на один из диванов, втыкает в волосы лилию и начинает рисовать.

Солнце на улице скрывается за тучи. В мастерской тотчас темнеет. На самом деле глаза ангелов на картинах полны скорби – нужно лишь присмотреться к ним получше.

Выйдя из метро, я иду по знакомым улицам, желая поскорее добраться до дома. На душе неспокойно мысли похожи на обрывки черных нитей; где-то каркает ворон, словно предупреждая.

Я твержу себе, что должна перестать бояться, иначе я просто стану безумной. И, стараясь быть смелой, иду вперед, глядя на свою тень и думая о том, что прислала мне Алиса.

Неподалеку от дома, в пустынном безлюдном месте, меня вдруг останавливают.

– Девушка, – слышу я вкрадчивый мужской голос и тотчас ускоряю шаг, но мне преграждают путь.

Их трое. Обычные парни в обычной одежде. Ничего примечательного. Только улыбки у них необычные – они глумливо скалятся, глядя на меня, и я сразу понимаю, что дело плохо.

Парни обступают меня с трех сторон, отрезая путь к бегству, и я беспомощно оглядываюсь – вокруг никого нет. Я в ловушке, которая внезапно захлопнулась. Но пытаюсь выбраться из нее: достаю свой канцелярский нож-скальпель для резки бумаги. Видя его, они весело хохочут.

– Милая, это что у тебя в руке? Что за игрушка? спрашивает один из них, загорелый, улыбчивый и с потухшими глазами.

Такие глаза с невидимыми шрамами, словно забывшие, что такое свет, меня всегда пугали. Я безошибочно находила таких людей в толпе и чувствовала их желание причинять боль.

– Что вам нужно? – спрашиваю я дрожащим голосом.

– А как ты думаешь? – сплевывает второй глаза у него чуть живее, но лицо жесткое и злое.

– Без понятия, – говорю я, все еще стараясь быть смелой. – Могу я пройти?

Они снова хохочут, и демон – вместе с ними. Весело, заливисто. Он чувствует беду. Это подпитывает его.

– Какая ты недогадливая. Покажи-ка, что у тебя в рюкзачке.

Они забирают рюкзак – срывают его с меня так, что трещат швы на лямках. И роются, комментируя, высыпая содержимое прямо в грязь под ногами. Находят конспекты, учебники, резинку для волос, ручки, полупустой бутылек с туалетной водой, блокнот.

Страха нет – он будет потом. Есть оторопь, есть удивление и желание выжить. Я ненавижу чувствовать себя мышкой, загнанной в угол. И еще крепче сжимаю свой нож, хоть он и бесполезен. Но это единственное мое оружие.

Они добираются до кошелька – он белый, прямоугольный, на нем изображена веселая панда. Находят несколько купюр, проездной, какие-то старые чеки.

– Что-то у тебя с деньжатами негусто, – качает головой тот, с потухшими глазами. – Может, чем другим нас порадуешь, а?

Меня пытаются погладить по волосам, но я не даюсь. Хватают за руки, но мне удается вырваться. Телефон выхватывают из моих рук и, глумливо цокая языками, сообщают, что «задорого его не толкнуть». Как будто бы я должна их пожалеть!

Меня прижимают к стене гаража, отпуская пошлые шутки. Нужно кричать, но я молча смотрю на них большими немигающими глазами. И из-за игры света и тени мне вдруг кажется, что головы у них крысиные. Смотрят, скалятся черными пастями, пронзают глазками-бусинками, шевелят носами. Они отвратительны.

Я поднимаю нож.

– Какая смешная, – глухо говорит третий, с медью в коротко стриженных волосах. – И что ты нам сделаешь, чертова ты кукла?

«Бей по шее, там, где яремная вена», – подсказывает демон, и я заношу руку. У меня есть несколько драгоценных мгновений, пока они хохочут – не видят во мне серьезного противника. Я для них лишь развлечение. Крысы сжирают мышей.

Я не слушаю демона и все-таки бью ножом по плечу того, кто стоит ближе всех ко мне. Да, это всего лишь канцелярский нож-скальпель, но он остр и рассекает не только ткань спортивного костюма, но и кожу.

Парень от неожиданности делает шаг назад, шипя что-то мерзкое, я бью по коленной чашечке второго и пытаюсь сбежать, но третий, с потухшими глазами, ловит меня и наотмашь бьет по лицу так, что я падаю. Нож вылетает из моих рук.

– Какая ты ловкая, милая, – говорит он, присаживаясь рядом со мной на корточки и за волосы поднимая мою голову так, чтобы я смотрела на него. Наверное, еще и гибкая? Сейчас и узнаем.

Тот, кого я ударила ножом, бьет меня по ребрам так, что из глаз сыплются искры, а дыхание перехватывает. Меня никто никогда не бил. «А я говорил, что надо перерезать вену! Тупая тварь!» – кричит страшно демон.

– Стерва! До крови ведь! – жалуется друзьям тот, кого я ранила, и бьет меня снова – попадает по бедру.

Мне очень больно, но я молчу, сомкнув губы, с ненавистью смотрю на него. Мне снова кажется, что у них крысиные головы. И меня накрывает волна отвращения.

Меня поднимают на ноги, все так же унизительно держа за волосы, пытаются снять тренчкот. Я все-таки начинаю кричать, но мне закрывают рот. Я чувствую отвратительный запах дешевых сигарет.

Это все как-то нереалистично – и люди с крысиными головами, и боль, и унижение, и чужие руки на моем лице. Я словно наблюдаю за этим со стороны. И не знаю, что будет дальше.

Включается диссоциация. Психологический механизм защиты, когда кажется, будто все происходит не с самим человеком, а с кем-то посторонним.

«Я их убью», – говорит демон, и в моей голове вихрем закручивается тьма.

А они вдруг отпускают меня – словно я стала ядовитой.

– Чувак, ты чего? – вскрикивает один из них.

Я оборачиваюсь и вижу, что позади стоит парень из подъезда, по плечу которого я несколько дней назад попала дверью. Он одет в ту же черную толстовку с капюшоном, черные джинсы, черные кроссовки. А в его вытянутой руке – черный пистолет с глушителем. Тоже черным.

Люди-крысы смотрят на него с испугом. У меня вдруг отлегло от сердца. Я понимаю, что спасена.

– Пугалка, – неуверенно говорит тот, у которого в волосах медь.

– Настоящий, – не глядя на него, хрипло отвечает парень с жестоким лицом.

– Слушай, ты чего? Опусти пушку, а? – В тусклых глазах загорается мертвый огонь. – Ну серьезно. Ты чего? Что хочешь? За девчонку вступился? Так мы это… ничего не делали. Только попугали чуток. Мы пойдем, да?

Они хотят уйти, но он им не разрешает.

– Стоять, – знакомым голосом говорит парень в капюшоне.

Люди-крысы замирают. Настороженно шевелят носами.

– Чего, брат? – фамильярно спрашивает один из них.

– На колени.

– Чего? – Они непонимающе смотрят на него.

– На колени перед девушкой, – велит парень в капюшоне.

– Слушай, а ты ничего не попутал? – спрашивает тусклоглазый. – Ничего мы с твоей девкой не сделали. Или что, расстреляешь нас тут?

Вместо ответа незнакомец широко улыбается и касается пальцем спускового крючка. Никаких театральных возведений курка. От него исходит давящая энергетика.

Этот незамысловатый жест куда сильнее слов. Люди-крысы ошарашенно смотрят друг на друга и медленно начинают опускаться на колени.

– Не передо мной, – говорит парень. – Перед ней.

Они неловко поворачиваются ко мне. Смотрят с ненавистью, готовые разорвать в любое мгновение, обжигают глазами-бусинками, шевелят усами, но не могут не подчиниться. Им страшно. Они чувствуют его силу.

– Скажите что-нибудь, – подбадривает их парень с пистолетом.

– Что? – скрипят они зубами.

– Как вам жаль. Какие вы плохие ребята. Что-нибудь в этом духе.

Я не знаю, зачем он играет с ними. Разве не понимает, что в любой момент они могут выйти из-под его контроля? Видно же, что они на пределе. Их держит только страх.

– П-прости, п-подруга, – говорит мне один.

– Мы хотели тебя попугать, – подхватывает второй.

– Не злись, попроси своего приятеля убрать пушку, – просит третий.

Их ненависть, взгляды, крысиные морды – мне от всего этого тошно. Так, словно меня окунули в грязь, в которой валялись свиньи.

«Пусть лижут землю, на которую ты упала», – подсказывает мне демон.

Нет.

«Пусть бьют друг друга до визга, до клочков шерсти, до вкуса крови».

Нет.

«Пусть поцелуют друг друга? Оближут морды длинными вонючими языками».

Нет.

Парень в капюшоне выжидающе на меня смотрит.

– Уходите, – просто говорю я.

Они спешно встают и смотрят на незнакомца, который остается спокойным, словно и не держит в руке оружие.

Он нехотя кивает, и они, толкая друг друга, убегают во тьму. Мне кажется, что я вижу виляющие лысые хвосты.

– Я тебя еще достану, гнида! – обещает откуда-то из-за кустов дрожащим голосом тусклоглазый.

Он чувствует себя в безопасности, но только на расстоянии.

Так мышкой завладел кот. Или волк.

Парень в капюшоне убирает пистолет и, опустившись на одно колено, методично собирает мои вещи в рюкзак, а я просто стою и смотрю на него.

Это Поклонник. Я узнала его по голосу. И по кольцу в виде волка. А он понял, что я узнала, и не стал устраивать цирка. Надо же, тот хамоватый тип оказался Поклонником. И, судя по всему, он живет со мной в одном подъезде.

Я должна быть потрясена, должна кричать, требовать объяснений, но я молчу. Стою, словно скульптура, и не двигаюсь. Слишком много всего на меня навалилась, и моя психика снова спасает меня. На этот раз тем, что принято называть изоляцией аффекта. Это еще один вид защиты, направленный против поглощения сознания эмоциями. Этакое сохранение холодного рассудка. Заморозка чувств.

Нетипичная для меня защита. Раньше я все время убегала, а теперь принимаю происходящее и даже пытаюсь осознать. Поклонник подбирает купюры, которые люди-крысы вытащили из моего кошелька и не успели запихать в свои карманы, поднимает испачканный и порванный тренчкот и накидывает мне на плечи. Поклонник стоит позади меня, не касаясь, а я чувствую исходящее от него тепло – мне хочется откинуться назад, на его грудь, но, разумеется, я не буду так делать.

– Испугалась? – спокойно спрашивает он, поднимая мой телефон.

Он цел, но на экране паутинка трещин.

– Нет, Матвей.

Я впервые называю его по имени. Пробую это имя на вкус, словно мятную конфету, смакую, пытаюсь понять – вкусно или нет?

– Как узнала мое имя?

В его бархатном голосе любопытство. Он не шокирован, даже не удивлен – ему просто интересно.

– Я запомнила тебя по рубашке и кольцу, – отвечаю я так же спокойно. – Подруга расспросила знакомых из того клуба. И они поняли, кто ты такой.

Мы заходим в подъезд. Это просто сюрреализм какой-то – я и Поклонник. Неспешно поднимаемся по лестнице, по которой я летала в ужасе, боясь собственной тени. А когда произошло страшное, когда на меня действительно напали, мне стало все равно.

Когда мы останавливаемся перед моей дверью, я мешкаю, но открываю замок, чувствуя, что заморозка чувств вот-вот прекратится. Мы заходим в квартиру, я включаю свет, кидаю тренчкот на пол и смотрю на Поклонника. Он невозмутимо разувается, явно решив остаться у меня дома.

– Что ты хочешь? – отстраненно спрашиваю я. – Если убить меня, сделай это безболезненно.

Я очень устала. Если это конец, то пусть все побыстрее закончится.

– Убить? – задумчиво повторяет он. И наконец снимает капюшон и смотрит на меня в упор. У него темные, кофейные глаза – насыщенный глубокий оттенок. И абсолютно холодное выражение в них. Матвей Веселов действительно хорош собой. Как я и думала, у него темные волосы, правильные и благородные черты лица, но глаза – сосредоточенные и удивительно спокойные – мне нравятся больше всего. Глаза и шрам. Они затмевают жесткое, напряженное выражение его лица.

Если красота Стаса солнечная, лучистая, теплая, то у Матвея совсем другая – лунная, сдержанная, холодная. Такая, что об него можно обжечься. Ничто не обжигает так, как холод. Дружелюбие и неприступность, теплая волна и озноб по телу – они две абсолютные противоположности.

Я вспоминаю северное сияние: тьма, исполосованная яркими цветами, – это и есть Матвей. Мой Поклонник.

– Думаешь, я убийца? – шепчет он.

И голос – голос тоже мне нравится. От него мурашки по телу.

Я пожимаю плечами, не отрывая взгляда от его шрама на подбородке.

– Как знать, кто в толпе может оказаться убийцей? Возможно, ежедневно мы проходим мимо убийц, не понимая этого.

– Да уж, как знать. Люди такие непредсказуемые. Их шкафы просто ломятся от скелетов и трупов, отвечает Матвей с издевкой и указательным пальцем поднимает мой подбородок. – А вдруг это ты убийца?

Я съеживаюсь от внезапного приступа дикого холода. Он попал в точку. Будто бы снова достал пистолет и выстрелил в мою душу, пробивая насквозь. Пальцы начинают дрожать, к горлу подступает горячий комок, на глазах появляются ненавистные слезы. Мне сложно дышать, и я слышу лишь стук своего сердца.

Новый приступ панической атаки накрывает меня с головой. Я падаю на пуфик в прихожей и закрываю руками голову. Мне безумно хочется это прекратить, но я не могу. Ненавижу себя за слабость, но не в силах противостоять этому. Моя психика заботливо сдерживала эмоции, возведя ледяную стену, чтобы я не сошла с ума. Но горечи, боли, страха так много, они такие обжигающе-горячие, что плавят этот лед. Стена рушится. Эмоции разрушают душу, калечат ее, оставляют новые шрамы.

Матвей молча сажает меня к себе на колени и обнимает. И это не просто нежные объятия – он с силой прижимает меня к себе и без единого слова гладит по спине жесткой ладонью. Наверное, он думает, что у меня истерика из-за пережитого. Он не знает, что слово «убийца» делает со мной. Но знает, как меня успокоить.

Постепенно я затихаю. От Матвея уже знакомо пахнет северным морем, и жар его тела согревает меня. Я слышу его дыхание, расслабляюсь, опустив голову на его плечо, и не замечаю, как сама обнимаю его.

Мне становится спокойно. Слезы высыхают. Страх уползает рваными клочьями отравленного тумана, забивается в уголки подсознания.

– Все? – через какое-то время спрашивает Матвей. – Спектакль окончен?

Я тотчас смущаюсь. «Ты думаешь, я нарочно? Решил, что играю перед тобой роль истерички? Да пошел ты», – хочу сказать я ему, но молчу. Я резво встаю с его колен, чувствуя боль в боку, и морщусь. А он тотчас замечает это и заставляет поднять кофту.

– Показывай, что там у тебя.

– Не хочу, – упорствую я, понимая, что все превратилось в театр абсурда.

– Я не собираюсь тебя лапать, – с каким-то странным отвращением говорит Матвей. – Хочу глянуть, что сделали эти уроды. Они ведь ударили тебя, верно?

– Ты медик?

– Знахарь. Пять лет прожил в горах. Лечил козлов.

У него какое-то своеобразное чувство юмора. Я снова начинаю раздражаться.

– Я серьезно.

– Я тоже серьезно. Подними уже свою чертову кофту, принцесса.

«Принцесса» звучит грубо и мило одновременно. Какой же он все-таки странный, странный, странный! Я отказываюсь его понимать.

– Почему ты меня так называешь? – спрашиваю я.

Его глаза сужаются.

– Ты всегда споришь с людьми? Или только я удостоился такой великой чести?

Я задираю кофту и бросаю на него нехороший взгляд.

– У тебя нет этой силы, – говорит он.

– Какой?

– Испепелять людей взглядом. Стой смирно.

Его холодные пальцы пробегают по моей коже невесомо и ласково, словно ее касаются крылья бабочки.

– Дышать больно?

– Нет…

– Ушиб. Будет синяк. Но завтра поедем на рентген – надо убедиться, что нет трещины, – говорит Матвей тоном человека, который не привык, что с ним пререкаются.

– А так ты определить не можешь? – спрашиваю я с усмешкой.

– Я тебе что, рентген? – вдруг взрывается он.

Меня это пугает. Я вздрагиваю, отхожу от него на несколько шагов и слышу, как он тяжело вздыхает.

– Больно? – он хочет коснуться моей щеки, по которой меня ударили. Его голос все еще сердитый, но уже не такой громкий.

– Нет.

– Лжешь. Они сильно тебя испугали? Сильно, сам себе отвечает Матвей. – Хорошо, что я там оказался. А ты не будь дурой, не ходи в темноте одна. Лед есть?

– Есть.

– Надо приложить.

– Не надо, – отвечаю я. – Мне не так уж и больно. Это просто ушиб. Они не успели сделать ничего… ничего плохого.

«Потому что меня спас ты». Матвей трет ладонями лицо. Камни на его волчьем кольце ярко сверкают.

– Не так я представлял нашу первую встречу, говорит он с досадой.

– А как ты ее представлял? – тихо спрашиваю я.

– Иначе. Совсем иначе. – В его голосе чувствуется холод.

– С цветами и лимузином?

– Фанфарами и красной ковровой дорожкой.

Я иду в ванную, мою руки, лицо, чувствуя на себе его взгляд. Потом направляюсь в гостиную. Он молча ходит за мною следом, как верный пес. И садится на диван рядом со мной, хотя я не очень этого хочу. Господи, какой же он странный. Но страха перед ним все так же нет. Есть чувство притяжения – если бы я не контролировала себя, то просто прижалась бы к Матвею и не отпускала. И еще есть немного раздражения и обиды.

Мои пальцы крепко сжаты и лежат на коленях. Вместо тревожных колокольчиков в голове туман. Мне нужно выгнать этого человека, нужно забаррикадироваться в своей квартире, нужно обратиться в полицию… Нужно, но вместо этого я разрешаю ему быть рядом со мной.

И вдыхаю его северное море. Его холод нежит горящую от удара щеку.

– Не понимаю, – говорю я.

– Неудивительно, – откинувшись на подушку, соглашается Матвей. – Понимание не самая твоя сильная черта.

– Не понимаю, что происходит! – повышаю я голос. – Ты следишь за мной.

– Да, – с удовольствием подтверждает он.

– Ты посылал мне цветы.

– Да.

– Ты увез меня из клуба.

– Да.

– Ты бывал у меня дома.

– О, да. Надо сказать, хоть ты и кажешься хрупкой, нести тебя на третий этаж было тяжеловато. Кстати, не пей больше. Не люблю пьяных девушек. Договорились?

Я поворачиваюсь к нему. Внутри все крошится от возмущения, как мел в пальцах.

– Что тебе надо?

Сейчас я похожа на хрупкий лед. Ткни в такой лед палкой, и тотчас пойдут трещины.

Поклонник запрокидывает голову назад и смеется. В его смехе я слышу морской прибой. Этот человек отталкивает меня и притягивает одновременно, и это похоже на сумасшествие.

– А ты догадайся.

В голосе Матвея снова издевка.

– Скажи сам, – требую я.

Если он маньяк, то крайне странный. Мне нравятся психи?

– Поиграем в холодно-горячо? – со смешком интересуется Матвей. – Предлагай версии, а я буду подсказывать правильный ответ.

Ему хочется, чтобы я играла по его правилам. Такие, как он, любят контролировать людей. А я, пусть и кажусь безобидным синим чулком, так просто ему не дамся.

– Веселишься? – прямо спрашиваю я. – Думаешь, я такая смешная?

– Нет, что ты. Просто хочу поиграть. Люблю азарт.

Он касается пряди моих волос и хочет заправить ее за ухо – касается так, будто я ему разрешала делать это. Я убираю его руку, и он с недоумением на меня смотрит.

– Ты решил поиздеваться надо мной. Проспорил кому-то. Должен свести с ума бедную девочку-студентку, чтобы выиграть, – говорю я с тихой уверенностью. – Я же знаю, кто ты.

Его кадык дергается, но лицо остается спокойным.

– Кто же?

– Богатый мальчик, который считает, что ему позволено все. Что ему подвластен весь мир. Что люди – это игрушки. Шарнирные куклы, плюшевые звери, пластиковые рыбы с вращающимися глазами. А ты волен делать с ними все что захочешь.

Его темные прямые брови сдвигаются к переносице. На лице появляется злая улыбка.

– О нет, не так. Люди – мыльные пузыри. Надул, полюбовался переливами солнца на их тонких гранях и лопнул. Или просто дождался, когда они лопнут сами. Давай дальше.

Из-за его слов внутри все перекручивается тугим жгутом. Ни один человек не вызывал во мне столько противоречивых эмоций. Атмосфера накаляется, но я не понимаю, жарче мне становится или меня пробирает ледяной озноб.

– Холодно, принцесса. Новые версии? – продолжает Матвей.

Его глаза блестят.

– Ты просто псих, – отрезаю я.

– Чуть теплее, но еще холодно. Ну, подумай, что же случилось со мной?

– Без понятия, что с тобой не так. Я учусь на психолога, а не на психиатра. Не знаю, какие у тебя девиации.

– Любовь можно назвать девиацией? – уточняет он.

– Твою – да. Хочешь сказать, что любишь меня? – усмехаюсь я.

– Горячо! Да ты умная, – издевательски хлопает он в ладоши. – Так быстро догадалась.

– Что ты несешь? Твои преследования меньше всего похожи на проявление этого чувства.

Теперь смеюсь я – по-февральски звонко, как капель. Но я никогда не смеялась так раньше.

– Ну прости, не все умеют любить правильно, спокойно отвечает Матвей, но это «прости» звучит как-то гадко. – Как умею, так и… Все равно не получится! – восклицает он, прерывая сам себя.

– Что не получится? – сквозь зубы спрашиваю я.

– Испепелить меня взглядом.

– Если ты… если ты меня любишь, почему так ведешь себя? – выдыхаю я.

– Так – это как? – любопытствует Матвей.

Как же тяжело!

– Не как влюбленный.

– Я должен ползать перед тобой на коленях и умолять дать мне возможность коснуться твоих ног? – язвительно спрашивает он.

– Это ты организовал нападение? – спрашиваю я.

Он смотрит на меня так, будто готов меня задушить.

– Зачем?

– Чтобы выглядеть передо мной героем.

На лице Поклонника мелькает отвращение.

– Не беси меня. Я не всегда такой добрый.

Его голос приобретает резкие и неприятные нотки, будто бы я оскорбила его.

Мне хочется обозвать его, заставить уйти из моей квартиры, но вместо этого я говорю:

– Прости. Правда, прости.

Я думала, что он примет извинения, но нет – голос Матвея режет еще глубже, делает еще больнее.

– Никогда и ни у кого не проси прощения всерьез. Это признак слабости. Поняла? Мне не нужна слабая.

– Тогда ищи сильную, – громко говорю я – капель в голосе дрожит, – а не сиди в моем доме рядом со мной.

И когда я уже нахожусь на пределе, когда эмоции накалены, а руки отчего-то становятся ледяными, будто похолодели от ненависти, Матвей Веселов вдруг делает то, чего я меньше всего от него жду.

Он опускается на пол, садится у моих ног, словно верный пес, и кладет голову мне на колени. Я замираю – внутри что-то ломается.

– Я схожу по тебе с ума, – тихо, без язвительности и насмешек, говорит Матвей, и мне кажется, что его голос становится бессильным, слабым и будто бы обреченным.

– Ты стала моим наваждением, Ангелина. Так тебе понятно?

– Встань, – растерянно прошу я. – Пожалуйста, встань.

– Любить – это ломать гордость, – отвечает он, не собираясь вставать. – Мне тяжело принять эту любовь. Я могу быть не тем принцем, которого ты представляла. Говорят, у меня скверный характер и я скор на расправу. Но я правда схожу по тебе с ума. Смешно, да? Я думал, в моей власти весь мир, а потом увидел тебя.

– Где? – удивленно спрашиваю я.

– Ты шла со стаканчиком «Старбакс» в руках, а позади тебя небо было золотым и розовым от заката. Я ехал мимо, увидел тебя. Пошел следом. Ты меня не замечала, переписывалась с кем-то, а я не сводил с тебя глаз. Проводил до самого дома, а потом пришел снова, чтобы увидеть тебя. И снова. И снова.

Не знаю, что отвечать на это.

– Ты веришь в случайности? – спрашивает Матвей.

Его голос мягкий – кажется, что я глажу темно-синий бархат.

– Нет, – отвечаю я.

– Я тоже. Но благодаря случайности встретил тебя. Забавно, да?

Зачем-то я запускаю пальцы в его черные волосы. Они удивительно мягкие, и я осторожно перебираю их, боясь вздохнуть – вдруг он услышит.

– У тебя рука была в крови, – вспоминаю вдруг я нашу встречу у подъезда, когда я его ударила. – Почему?

– Зацепился на тренировке, – отмахивается он.

Мы сидим так час или больше. За окном совсем глухая ночь. Она тихо дышит порывами ветра, заглядывает в окно фонарями, но больше не пугает. Я знаю, что все происходящее дико неправильно, но во мне нет ни желания, ни сил что-нибудь изменить. Я просто глажу его по волосам, а он не поднимает головы с моих колен. Кажется, мы оба умиротворены.

– Ты странный, – говорю я.

– А ты разве нет? Ты тоже странная, принцесса. Максимально странная. Ходишь с этим дурацким ножом для писем.

– Ты меня запугал.

– Я не хотел.

– Если… если я так понравилась тебе, почему просто не мог познакомиться? – задаю я очевидный вопрос. – У тебя проблемы с девушками?

– У меня проблемы с самим собой, – хмуро отвечает Матвей и наконец поднимает голову с моих колен. – Я же сказал – любовь ломает гордость. Ты сломала меня. Я не знал, что делать. А когда хотел что-то сделать, ты останавливала меня своими поступками. Наверное, и правда я странный. Псих.

Он встает и идет к окну, открывает его, запуская в дом ночную прохладу, и смотрит вдаль. А я смотрю на него.

– Зачем ты звонил в дофомон? – спрашиваю я, ежась от холода.

У меня миллион вопросов. Я не знаю, верить этому человеку или нет.

– Напился и решил признаться, – смеется он. А ты отвергла меня. Знаешь, как скверно было? Так долго решался, а меня не пустили на порог.

– Ты меня пугал и пугаешь до сих пор.

– Да ладно. Я не такой уж и плохой.

Я иду к Матвею. Теперь я стою за его спиной и рассматриваю его, запоминая каждую деталь. Он кажется слишком чужим и при этом безупречно близким.

– Спрашивай, – разрешает Матвей, зная, что я не могу молчать.

– Почему перестал присылать цветы?

– Ты жаловалась всем и каждому, что у тебя дома оранжерея, – хмыкает он.

– Я говорила об этом только Алисе!

– Значит, все-таки жаловалась. – Матвей оборачивается. – Но на самом деле, какой смысл посылать цветы человеку, который этого не ценит?

Я вспыхиваю.

– Может быть, не стоило посылать четное количество? Это пугает.

– Я несуеверный. Люблю круглые числа, – хмурится он. – В числах, где есть ноль, присутствует ощущение завершенности. А знаешь, что я не люблю?

– Что?

– Когда мои подарки отдают другим. Ты отдала цветы.

В его голосе нет обиды. Это констатация факта, но мне становится неловко.

– Следил, да?

– Ждал тебя около университета. Хотел признаться. Но с твоими цветами вышла другая. Черт побери, это меня разозлило. А потом еще и этот парень с белой гривой.

– Стас?

– О да, Стас.

Я слышу злость.

– Вылез откуда-то этот Стас.

На тему Стаса мы не успеваем поговорить – звонит его телефон. Матвей достает его и для разговора уходит в прихожую. Лишь кидает мне:

– Важный звонок.

Он разговаривает долго – кажется, по работе, и голос его при этом ровный и монотонный. Матвей довольно молод, однако занимает пост в «Аутем-групп» и решает важные вопросы, связанные с бизнесом. Для меня это как-то дико – я привыкла, что большинство парней его возраста (а сколько ему точно лет?) не такие. Они более открытые, легкомысленные, не обладают подобной ответственностью. И подобными деньгами, разумеется, тоже. Хотя, надо признать, в своей толстовке, простых джинсах и кроссовках Матвей тоже выглядит абсолютно обычным. Только вот у него айфон последней модели, наручные часы А. Lange & Söhne и кольцо, которое стоит каких-то неприличных денег при условии, что камни на нем действительно бриллианты.

Матвей заглядывает в гостиную и поднимает вверх ладонь, словно показывая, что еще пять минут, и он освободится. Я киваю. Жду его. И меня начинает клонить в сон – после стрессов это обычная реакция моего организма. Глаза сами собой закрываются, сознание уплывает по темной теплой реке куда-то за горизонт событий. Я засыпаю, сидя на диване.

Возможно, чтобы дождаться его, оставалась всего минута. Мне кажется, будто в моих ладонях ночное шелковое небо, озаренное северным сиянием.

Матвей возвращается в гостиную, когда Ангелина уже заснула. Скрестив на груди руки, он смотрит на нее сверху вниз, и лицо его кажется мрачным. Нужно перенести ее в спальню, укрыть одеялом – быть хорошим мальчиком, но ему не хочется прикасаться к ней лишний раз.

Сначала это было отвращение, теперь – страх. Нет, он не боится эту хрупкую девушку с тонкими руками и ногами, чьи запястья и лодыжки, казалось бы, можно сломать одним движением. Он боится своей реакции.

Каждый раз, когда они рядом – не важно, в сознании она или без, – с ним что-то происходит. Что-то, что он не в силах контролировать. Его бесконечно к ней тянет. Хочется зарыться носом в ее пушистые карамельные волосы. Хочется впиться в бархатные, чуть приоткрытые губы. Хочется повалить ее на лопатки, заставляя понять, что он главный, и не отпускать, сдирая одежду по лоскутам.

Хочется изучать каждый сантиметр тела, которое он уже не раз видел на экране, вырисовывать узоры на нежной коже, оставлять болезненные следы от зубов и пальцев. Хочется ее защищать, оберегать и вместе с тем делать больно, чтобы она знала, что принадлежит лишь ему. Хочется быть с ней. И чем больше он находится рядом, тем сильнее это неестественное желание. Как будто бы она – его. Вся и полностью, со всеми костями, венами и мыслями.

Он думал, что в ней ничего такого нет. Но ошибался. В ней столько всего, от чего он теряет голову. Маленькая змея. Как у нее это получается?

В клубе он едва не потерял голову – сначала, когда к ней приставал какой-то пьяный тип, а потом, когда она положила голову ему на грудь. На улице, когда понял, что с ней хотят сделать те отморозки, внутри проснулся зверь – белый волк, с виду спокойный, но жаждущий загрызть. Он не был особенно обременен моралью, делал в своей жизни разные вещи, о которых и вспоминать стыдно, но не собирался наблюдать за тем, как над его девушкой издевается местная гопота.

Он пришел вовремя, но увидел, как один из них бьет ее, лежащую на земле, и внутри сразу почти все выжгло вспышками пустоты, а что не выжгло – изранило осколками.

Хорошо, что пушка всегда при нем. Лучший телохранитель. Они. Не смели. Трогать. Его… Кого? Девушку? Добычу? Принцессу? Кто она ему – та, которой он посылал букет за букетом? Та, за которой следил на расстоянии? Та, которая постоянно мелькает на экранах его ноутбуков и телефона, не зная, что за ней наблюдают камеры?

Матвей смотрит на спящую Ангелину. Безобидная, маленькая, испуганная. Свернулась калачиком на диване, подогнув под себя ноги, и тихо, почти неслышно дышит. Он прислушивается к себе. Что просыпается внутри? Нежность? Но какая, к чертовой матери, нежность, к такой, как она? Он должен отомстить, а не быть милым и жалеть ее, дуя на каждый порез и царапину. А может быть… А может быть, она все это подстроила? Решила показать себя перед ним слабой и беззащитной? А его выставить сильным и смелым?

Может быть, так она делает это? Так заставляет парней встать на колени и склонить голову перед ней? Он усмехается. Как бы там ни было, он не может выбросить ее из головы, хотя должно было быть наоборот. Матвей решает не брать ее лишний раз на руки пусть спит на диване. Накроет ее какой-нибудь тряпкой и пусть валяется до утра. А он подождет – ему не привыкать.

Только вдруг ему кажется, что Ангелина проснулась – смотрит на него из-под ресниц. Хитрая ведьма. Наверное, и не спала вовсе, ждала, что он будет делать. Тогда Матвей все же аккуратно берет ее на руки и несет в спальню, где все еще стоят цветы. Кладет девушку на кровать, думает снять джинсы, но решает не трогать – пусть спит так, в чем есть. Он накрывает ее одеялом – как в прошлый раз. И шепчет:

– Только скажи, что мне сделать с ними, принцесса? Хочешь, я заставлю их харкать кровью? Хочешь, приведу к тебе, и мы вместе придумаем, как нам с ними развлечься? Я защищу тебя, поняла? И от них, и от всего мира.

Матвей думает, что Ангелина не спит и слышит это, думает, что он ее переиграл, обманул. Но в какой-то момент он вдруг понимает – она не просыпалась. Просто она как-то странно закрывает глаза, что остается видно тонкую полоску белка.

И тогда он уходит – снова в гостиную. Подождет до утра. Игру нужно повернуть так, чтобы победителем остался он. Вспоминаются ее губы – ласковые, зовущие, и он мрачно ухмыляется. Нет, она его точно околдовала.

Он садится на диван. Ему не слишком нравится этот дом – безвкусный, без привычной техники и удобств, маленький – вся квартира размером с его комнату. Но отчего-то ему здесь уютно. И это тоже ужасно бесит. Так не должно быть. Это неправильно. Он тоже засыпает, сидя на диване, но резко распахивает глаза, слыша крик. Женский, глухой, надломный.

Не понимая, что происходит, Матвей бежит в комнату Ангелины – запутавшись в одеяле, она кричит в подушку. Кажется, ей снится кошмар. Он пытается разбудить ее, но получается это далеко не сразу. А когда Ангелина все же открывает глаза, он видит в них ужас. Такое сыграть нельзя.

– Что случилось? – спрашивает Матвей.

– Кошмар, – отвечает Ангелина и отводит взгляд. – Я кричала, да?

– Да.

– Прости. Наверное, разбудила. У меня так часто бывает. – Она тяжело вздыхает.

– Лучше бы ты спросила, почему я все еще в твоей квартире. Тебя это не пугает? – иронично поднимает он бровь.

Она качает головой. У нее потерянный вид, и страх, кажется, еще не отпустил ее полностью.

– Спокойных снов, – бросает Матвей, желая покинуть комнату как можно быстрее – притяжение становится невыносимым.

Но Ангелина просит его:

– Не уходи. Мне страшно.

И он остается.

Они засыпают вместе, под одним одеялом, будто укрытые одним облаком. Лежат, прижимаясь друг к другу плечами, словно давние друзья, а не парень и девушка, чье притяжение губит обоих.

– Что тебе снилось? – спрашивает Матвей, глядя на цветы, обожженные лунным серебряным светом. Цветы не его прихоть. Лишь часть договора.

– Монстр, – говорит Ангелина, – и ты.

– Что я делал?

– Хотел меня вытащить из горящего замка, в котором меня запер монстр.

– Вытащил?

– Вытащил, но не удержал. Я упала в огонь.

Матвей поворачивается к Ангелине и внимательно смотрит в ее лицо.

– Это из-за меня тебе снятся монстры?

– Это из-за монстров мне снишься ты.

– А мне ничего не снится, – вдруг говорит он.

– Ты просто не помнишь.

– Возможно. Спи, – велит он, – хватит разговаривать.

Матвей берет ее руку в свою, переплетает ее пальцы со своими – они словно лед. Рядом с ним ей спокойно, хотя это кажется странным.

Измученная кошмаром, Ангелина отключается первой. А Матвей вспоминает ее слова. Эта девчонка говорила так же, как и брат, – про игрушки. И тем же тоном.

Я ненавижу сны с монстром. Но они не оставляют меня. Монстр не оставляет меня. Ночью он приходит и поджигает прекрасный замок, в котором я расчесываю свои длинные, словно у Рапунцель, волосы. Сны с пожаром – самые страшные. Я бегу от пожара наверх, в самую высокую башню, слыша, как черный огонь трещит за моей спиной, и задыхаясь от дыма. Гибель неизбежна. Я знаю это.

У монстра никогда не получается меня убить в этих снах я предпочитаю спрыгнуть с башни и улететь в пропасть, но не сгореть в его адском огне. В этот раз я тоже стою у окна, видя языки черного пламени, набираюсь храбрости прыгнуть вниз, но сегодня ночью меня пытается спасти Поклонник. Он подплывает ко мне на волшебной лодке, рассекающей облака, окружившие замок, и кричит, чтобы я прыгнула к нему. Он заберет меня, спасет из этого ада.

Я стою на окне, но монстр цепляется за мои волосы, вырывает клочья, не желая отпускать, рычит что-то злобное. Я собираюсь с силами и все-таки прыгаю. Из-за монстра траектория прыжка меняется, и Матвей не успевает меня поймать. Крича, я лечу вниз и…

Просыпаюсь. Матвей будит меня. И засыпает вместе со мной, держа за руку. Остаток ночи я сплю спокойно. Когда я просыпаюсь по писку будильника, Матвея рядом уже нет. Он поставил мой телефон на зарядку, заказал завтрак из ресторана, который ждет меня на кухне, и растворился, не оставив записки или каких-либо других следов пребывания в моем доме.

Я вспоминаю вчерашние события, и это вгоняет меня в ступор. Кроме заказанного завтрака я вижу цветы на кухонном столе. Изысканные красные розы – их ровно двадцать одна штука. Он изменил своим принципам? Что происходит? Он правда влюблен в меня?

Я сижу за столом, глядя на розы, – кажется, что их лепестки из рубинов – и понимаю, что нахожусь в тупике. Что вчера было? Нет, серьезно, он что-то ко мне чувствует? Поэтому всегда рядом со мной? Но так не бывает. «Отвратительно! Уродство! Просто дерьмо собачье!» – плюется демон. Я вдруг понимаю, что все то время, когда Матвей был рядом, демон ни разу не появился. Демон его боится?

«Не пускай его больше! Не приближайся к нему! Не смей!» – кричит демон. Ему не хочется растворяться. Он боится. А я – нет. Парадокс.

Я наскоро ем, привожу себя в порядок, стягиваю волосы в высокий хвост и убегаю из дома. Мне безумно жалко порванный тренчкот, который Матвей поднял с пола и повесил на плечики. Но придется покупать новый. Скажу маме, что упала и порвала его. Надеюсь, она поверит.

Я спускаюсь по лестнице, выхожу на озаренную солнцем улицу и первым делом вижу Матвея. Он сидит в блестящей черной машине на заднем сиденье. За рулем – другой парень. Матвей открывает окно и жестом показывает мне, чтобы я села к нему.

– Что такое? – спрашиваю я изумленно.

Машина трогается с места.

– Едем в больницу, – без намека на любезность кидает Матвей.

– Мне вообще-то в университет надо, – говорю я.

– Сначала в больницу, потом в университет. У него безапелляционный тон.

– Но я опоздаю.

– Всегда приходится чем-то жертвовать.

Он абсолютно не такой, каким был ночью, когда держал меня за руку, и одет иначе, в деловом стиле, в костюм, правда, без галстука. Волосы зачесаны назад, лицо гладко выбрито – и когда только успел? Рано утром вызвал водителя, который привез ему все, что нужно, или успел съездить домой? Второе кажется сомнительным.

Мне приходится согласиться. Мы едем куда-то парень за рулем ловко управляется с машиной, хоть и изредка странно косится на меня в зеркало заднего вида. Я поглядываю на Матвея, отмечая для себя, как он выглядит при солнечном свете. Сейчас он другой. Взрослее, еще самоувереннее и грубее и при этом сохраняет свою холодную обворожительность.

Мне нравится его изучать. У него крохотная родинка на щеке, а на мочке уха круглый шрам – когда-то он носил серьгу.

– Учишься? – спрашивает Матвей, не глядя на меня.

– Чему?

– Испепелять взглядом.

– Не поняла, – хмурюсь я.

– Ты таращишься на меня, как на произведение искусства. Так хорош?

Он поворачивается ко мне и улыбается так, будто у него полон рот битых стекляшек.

– Не говори глупости.

– Тогда я некрасив, по-твоему? – зачем-то уточняет Матвей.

– У тебя талант все переворачивать с ног на голову.

– Хотя бы в этом талантлив. Рад, что ты нашла во мне хотя бы один плюс.

Он абсолютно невыносим. Мне хочется покинуть машину, но я молчу. О’кей, пусть везет в больницу, а оттуда я уйду сама.

Довольно быстро мы приезжаем в частную клинику, расположенную недалеко от моего дома, где со мной все так искренне милы, словно я волшебная фея, приносящая каждому радость.

Со мной все в порядке – никаких трещин, просто ушиб. Мне назначают какую-то мазь и отпускают, одаривая улыбками. А мне не до улыбок – я опоздала на учебу.

– Садись, – снова велит мне Матвей, который тенью слонялся за мной по больнице и вместе со мной сидел в кабинете доктора.

– Я поеду на метро, – хмуро говорю я.

Я приготовилась к тому, что он будет спорить со мной, но Матвей удивляет меня:

– Хорошо. Езжай на метро. – И добавляет: – Но хотя бы до метро я могу тебя подвезти?

Я растерянно киваю. Не знаю, чего от него ждать в следующий момент, но точно знаю, что, когда сажусь рядом и он касается моего лица, внутри что-то вспыхивает.

– Что? – спрашиваю я тихо.

– Ты красивая, – говорит Матвей, разглядывая меня.

– Не говори глупости.

– Это не моя прерогатива. – Он явно намекает на то, что моя. – Ты очень красива. И не смей отдавать свою красоту никому, кроме меня.

И что я должна отвечать на это? Благодарить, игриво смеяться, кокетничать, утверждать, что, напротив, страшная, или осыпать ответными комплиментами его? Я молчу.

Он велит молчаливому водителю подвезти меня до ближайшей станции метро. Я выхожу из машины и, вспомнив кое-что, стучусь в окно. Оно медленно опускается.

– Что?

Я улыбаюсь.

– Не помню, говорила или нет… Спасибо, что спас меня.

– Не говорила.

Матвей манит меня пальцем, чтобы я наклонилась. А когда я это делаю, целует в щеку. И я понимаю, что утонуть в его северном море будет легко и просто.

– Увидимся, принцесса. – Он смотрит на меня, не мигая. – Свой номер я оставил в твоем телефоне. Звони, если что. Переписки не люблю. Кстати, вот.

Матвей протягивает мне пакет с логотипом известного магазина одежды.

– Что это? – хмурюсь я.

– Не мерзни, – говорит он и уезжает.

Я провожаю взглядом его черную, похожую на пантеру машину и спускаюсь в метро.

Жаль, что это был всего лишь поцелуй в щеку, а не нечто большее. Он подарил мне красивое пальто.

«Ты красивая», – слышу я его голос в своей голове, уже сидя в поезде. И украдкой смотрюсь в зеркало.

Я опаздываю на первую пару, но с трудом успеваю ко второй. Алиса уже ждет меня – мы переписывались с ней, она знает, что произошло, но требует, чтобы я рассказала ей все-все-все до мельчайших подробностей. Я никогда не видела у нее таких глаз – словно я рассказывала ей сказку, а не эпизод из своей жизни. Она слушает меня на перемене, и ее синие глаза становятся все больше и больше.

– Либо ты гребаная Золушка, Ланская, и тебе чертовски повезло ухватить такого парня, как Максим Веселов (а это как выиграть миллион долларов), либо что-то странное происходит, – выносит она в конце концов свой вердикт. – Ангелина, я тебя заклинаю, будь осторожна. Хорошо? Обещаешь? Пожалуйста.

– Конечно, буду, Алис, ты что, – улыбаюсь я невесело.

– Мне все это не нравится. Я попробую поискать информацию на Поклонника. А, ты теперь называешь его Матвеем, – хмыкает подруга. – С одной стороны, я рада, что ситуация с цветами разрешилась, это действительно сводило с ума. И рада, что Поклонник богатый красивый типчик. Кстати, ты же сделаешь мне его фото? Но, с другой, эта история такая мутная… Как болотная вода. Тебе нужно быть аккуратной, повторяет Алиса. – Сначала убедись, что Веселов не шизофреник с какой-нибудь веселой манией. – Голос Алисы переходит на доверительный шепот. – У мамы на работе, ну, в торговом центре, девушка пропала из салона французского нижнего белья. Куда делась, никто не знает. Тревогу забила хозяйка, когда она на работу третий день не явилась. А девчонки между собой поговаривают, что у нее объявился какой-то богатый парень на крутой тачке. Может быть, он увез ее и прикопал где-нибудь.

– Думаешь, Матвей такой? – с сомнением спрашиваю я. – Нет, я не защищаю его, поверь, Алис. Я просто пытаюсь понять, кто он такой и действительно ли… Действительно ли меня любит.

– Да. Но тогда зачем он всюду следует за тобой по пятам? И дважды спас… Слушай, может быть, ты должна получить со стороны родственников своего отца огромное наследство и он подбивает к тебе клинья? – осеняет вдруг Алису.

Иногда она такое выдает – ей бы детективы писать.

– Сомневаюсь, – вздыхаю я. – К тому же отец даже не записан в моем свидетельстве. Умер раньше, чем я родилась.

– Ну ты хотя бы узнай его фамилию. Ланская – это же фамилия мамы? – продолжает Алиса с горящими глазами.

Уверена, в детстве она была тем самым ребенком, который воодушевлял других на всякие авантюры вроде поиска сокровищ во дворе.

– Возьму на заметку, – обещаю я.

– С ума сойти, – качает головой подруга. – Ты будто мне сказку рассказала. Такое бывает, да?

Я пожимаю плечами. Мне остается надеяться, что это добрая сказка, а не злая.

– А что Стас? – спрашивает меня на следующей перемене Алиса.

– А что с ним?

Мне не хочется думать про него. Все мои мысли о Матвее, и мне кажется, что этим я предаю Стаса. Поэтому даже не отвечаю на его сообщения – пишу, что очень занята по учебе.

– Вы встречаетесь?

– Он считает, что да.

– А как думаешь ты? И вообще, кто из них круче? Стас, Матвей?

Подруге явно интересно, кого я выберу.

– Стас, – хмуро отвечаю я. – Он адекватный.

Я хочу греться, а не мерзнуть в ночи.

Пары заканчиваются. Мы с Алисой выходим на улицу, обсуждая домашнее задание. Мне почему-то кажется, что Матвей снова будет ждать меня в машине, но его нет. Мы немного гуляем и прощаемся. Я направляюсь к метро, когда мне звонит Стас.

– Извини, если не вовремя, – слышу я его теплый голос. – Просто хотел услышать тебя. Все хорошо в универе?

– Хорошо, – отвечаю я. – А ты идешь на поправку?

– Да, скоро буду в строю.

– Слушай, а как твоей сестре ее портрет? – спрашиваю я.

– Я не говорил? – расстраивается Стас. – Безумно понравился! Она очень тебе благодарна и говорит, что ты талантлива, Ангелина. Тебе нельзя прекращать рисовать. Кстати, Элла купила рамку и решила украсить портретом свою комнату. Обещала выслать фото! Так что ждем.

Я чувствую зуд в пальцах – мне хочется рисовать. Хочется и акварели, и мягкой пастели, и цветных карандашей. Хочется погрузиться в бумагу, стать деталью собственного рисунка, превратиться во всеведущий ветер, гуляющий по той стороне холста. Нестерпимо хочется создавать. Такого давно со мной не было – пошел четвертый год, как я бросила это.

Я выхожу из метро, и меня встречает водитель Матвея – появляется словно из-под земли и любезно говорит, что тот просил отвезти меня домой. Я чувствую себя неловко, отказываюсь, но этот светлоглазый русоволосый парень с ямочкой на подбородке настойчив.

– Матвей будет недоволен, если я не исполню его поручение. Может быть, вы поможете мне?

И я сажусь в машину. Конечно, если бы я ехала на метро, было бы куда быстрее, но на самом деле я рада, что меня встретили, – ходить после вчерашнего по улицам родного района мне страшно. Люди-крысы наверняка где-то поблизости. Рыщут в поисках новой добычи.

– Вы давно его знаете? – спрашиваю я водителя уже неподалеку от своего дома. Почему-то мне кажется, что он хороший.

– Полтора года.

– И какой он?

– Своеобразный, – чуть улыбается тот. – У него непростой характер. Не каждый выдержит. Но он неплохой человек, скажем так.

Больше водитель ничего мне не говорит, и я отлично понимаю, что рассказывать гадости о своем хозяине он вряд ли будет. Он провожает меня до самой квартиры с совершенно невозмутимым видом и терпеливо ждет, когда я зайду внутрь.

– Будьте осторожны, – на прощание говорит водитель.

– В смысле?

Я думаю, что он вкладывает в эти слова нечто большее, чем кажется на первый взгляд.

– Не ходите больше поздно вечером одна. Матвей рассказал мне о вчерашних событиях.

– Как вас зовут? – напоследок спрашиваю я.

– Константин.

– Спасибо, Константин.

– Рад помочь. До свидания.

Вымыв руки, я включаю мелодичную весеннюю музыку и сажусь за стол, достав все, что я хотела выкинуть, но не позволила мама. Все, что напоминало мне о любимом деле.

Я думаю, что буду рисовать Стаса, но весь вечер рисую портрет Матвея, погрузившись в магический творческий транс. А потом – северное сияние.

Сегодня я не просто поймала искру вдохновения. Сегодня я захотела творить. И только ночью, уже в постели, поняла, что все это из-за Матвея. Он не просто прогоняет демона, он дает мне возможность дышать полной жизнью. Даже портрет сестры Стаса я рисовала после того, как столкнулась с ним.

Что все это значит? Я не хочу знать ответ. Когда звонит Стас, я не поднимаю трубку. Да и на звонок Матвея не отвечаю. Я сосредоточена на себе.

Суббота. я сплю несколько часов, хоть и легла слишком поздно – рисовала почти до утра. У меня творческое похмелье: я устала, в голове приятная пустота, мое сердце удовлетворено. Оно давно забыло, что такое отдаться свободе. Творчество – это свобода. А все это время я жила в клетке изо льда, которую воздвигла сама для себя. Я не знаю, что будет дальше.

Я хочу наслаждаться жизнью. Хочу бежать по вересковому полю так, чтобы нежные малиновые соцветия касались моих коленок, хочу вдыхать аромат горьковато-пряного меда, хочу пить солнечный свет, черпая его ладонями. Искристо смеяться, ловить губами капли летнего дождя, держать за руку того, чьи губы, сотканные из бархата, дарят прохладные поцелуи. Наверное, я и любить хочу. Я могу себе это позволить?

Пока что я это рисую акварелью. И не могу остановиться. Не считаю часов, не знаю времени, не замечаю голода и жажды, просто рисую. Рисую до самого прихода Матвея. Он звонит в дверь, и я, погрузившись в собственные эмоции, не сразу слышу этот звук. Понимаю, что что-то не так, когда он начинает долбить в дверь.

Я открываю ему, и он заходит в мою квартиру, словно к себе домой. Сегодня на нем нет костюма и до блеска начищенных ботинок – обычные джинсы, черный лонгслив с круглым вырезом, кожаная куртка и кроссовки.

– Почему не отвечаешь на звонки? – с порога спрашивает Матвей.

Его тон, разумеется, неприветлив.

– Я была занята, – сдержанно отвечаю я.

– Чем? Спасала планету? Если чем-то другим, менее важным, то это не оправдание. Всегда отвечай на мои звонки. Я звонил тебе всю ночь и все утро.

– Я действительно была занята.

Его кофейные глаза насмешливо на меня смотрят.

– Я беспокоился. Думал, вдруг с тобой что-то случилось. Прихожу – ты в порядке, вся такая высокомерная. Чувствую себя идиотом.

– Я высокомерная? – удивленно спрашиваю я.

Никогда себя такой не считала. Он издевается?

– А как иначе называется такой игнор? Высокомерием. Поверь, не все могут игнорировать меня, усмехается Матвей. – А ты крепкий орешек, Ангелина. Любишь играть людьми, которые за тебя беспокоятся?

– Прости, пожалуйста. Я всю ночь рисовала, каюсь я. – Зачем ты пришел?

Матвей молчит – какой же он все-таки непонятный! Я пожимаю плечами, разворачиваюсь и иду в гостиную. А он приближается ко мне сзади и вдруг обнимает за плечи, прижимая спиной к своей груди и уткнувшись носом в шею. Это безумно приятно и тревожно одновременно.

Люди не должны поворачиваться к врагу спиной слишком беззащитными становятся. Матвей мне не враг, но и не друг. Он человек, от прикосновений которого подгибаются ноги.

– Ты что? – спрашиваю я испуганно.

– Постой со мной так. Пожалуйста, – шепчет он.

И я стою, вновь ощущая аромат свежести, озона и горьковатого кленового сиропа. Ну и что он за человек? Пришел и сломал на части мое вдохновенное уединение. У меня появляется ощущение, что он так же сломает и мою жизнь. Но страха снова нет. Может быть, я больна?

– От тебя пахнет ванильным мороженым, – приглушенно говорит мне на ухо Матвей. Я заливаюсь смехом – мне ужасно щекотно, так, что бегут мурашки. По макушке, по шее, вдоль позвоночника.

– Что за смех? – удивленно спрашивает Матвей снова на ухо, и я смеюсь еще громче. – А, уши это твоя эрогенная зона? И мне придется постоянно что-нибудь шептать тебе, чтобы доставить удовольствие?

Эти слова он действительно шепчет, обжигая дыханием, и я, хохоча, вырываюсь.

– Перестань! Я не могу это контролировать, признаюсь я, откидывая назад волосы.

– Ты такая забавная. – Он дарит мне улыбку и идет в гостиную, где я работала всю ночь, переместившись из спальни.

– Эй, пойдем на кухню! – зову его я.

– Я не «эй», – отвечает он, правда, вполне мирным тоном.

Я ничего не успеваю сделать, как он подходит к моим работам и начинает рассматривать их с большим интересом, хотя я не планировала их показывать. Во-первых, они сырые, шутка ли – такой большой перерыв! Во-вторых, личные.

– Идем на кухню.

Он не слушает меня – не отрывает взгляда от моих работ.

Я переминаюсь с ноги на ногу – не хочу, чтобы их вообще кто-либо видел. Тем более он.

– Талантливо, – говорит Матвей. – Особенно себе нравлюсь я.

Он рассматривает свой портрет с неприкрытым удовольствием. И я понимаю, какую ошибку допустила – не убрала его. Вот глупая.

– А я хорош собой, как думаешь? Или так меня видишь ты? Если так – то ты влюбилась в меня, как кошка, – с улыбкой сообщает мне он.

– Это ты мой сталкер, – ухмыляюсь я. – Это просто мой небольшой подарок.

– За то, что я – твой сталкер? О, принцесса, какая честь. Поражен. Подаришь? – вдруг спрашивает он. И снова нормальным тоном.

– Да, бери, если хочешь, – киваю я. – Но это не очень хорошая работа. Я долго не практиковалась. Да и вообще, таланта у меня не так уж и много.

– Это твоя работа, – возражает Матвей. – Мне этого достаточно.

Это звучит безумно мило, но я не собираюсь поддаваться его чарам. Кто знает, что этот человек выкинет в следующий момент?

– Ты когда-нибудь его видела?

Его внимательный взгляд перемещается на картину с северным сиянием.

– Нет, к сожалению, – отвечаю я. Мы с мамой ездили только на море, и то не каждый год.

– А кажется, будто видела – так точно изобразила. Или срисовала?

– Нет, конечно. Просмотрела референсы и нарисовала.

– Подаришь? – вдруг опять просит он, не отрывая от картины взгляда.

Мне безумно приятно, что ему нравится. Как будто крылья за спиной появляются. Увидев мои работы первым, он стал хранителем моей тайны.

– А ты хочешь?

– Хочу.

– Без проблем. А ты видел северное сияние? с интересом спрашиваю я.

– Видел. Много раз. Когда я был маленьким, мы пару лет жили в Мурманске, – вдруг отвечает Матвей, хотя я ждала, что он расскажет, как видел его где-нибудь в Норвегии, Канаде или Исландии. – В самом Мурманске было обычно плохо видно, но отец нас всюду возил – то на какие-то лыжные базы, то на озера, то на Кольский залив. И там северное сияние было отлично видно.

– И как оно тебе? – с интересом спрашиваю я.

– Прекрасно. Как еще может быть? – отвечает он.

– Лучше рассветов и закатов?

– Сложно сказать. Знаешь, о чем я думал, когда впервые его увидел? Мне казалось, что небо транслирует другой мир. Как будто посреди темного неба колышется зелено-синее поле, а в этом поле живут феи и лепреконы. – Матвей говорит о своих детских воспоминаниях с улыбкой, которая смягчает черты его лица. А в другой раз мне казалось, что это арка волшебного города. И мы с братом придумали историю, что тот, кто сможет пройти сквозь нее, попадет в этот город и станет его защитником. Решили ждать звездный корабль.

Мой гость неожиданно замолкает. Улыбка уходит, но мягкое выражение лица все равно остается. И он кажется мне беззащитным.

– Как же здорово звучит! – хлопаю я в ладоши. Увидеть северное сияние было мечтой моего детства.

– Тогда ты его увидишь, – обещает вдруг Матвей. – Детские мечты должны исполняться.

– А твои детские мечты исполнились? – спрашиваю я.

– Если ты о том, чтобы попасть в волшебный город, то, как видишь, нет, – усмехается он. – Я все еще здесь. Пока не сел на звездный корабль.

– Я про другое, – мотаю я головой. – Ты стал защитником? Умеешь защищать свое? Я думаю, да. Стал. Умеешь. Значит, твоя мечта исполнилась. Знаешь почему? Потому что все наши волшебные города – вот здесь. – Я кладу руку на сердце под его удивленным взглядом.

– Вот как. А можно я повторю? – спрашивает он, а я, не понимая, в чем дело, киваю.

Его ладонь опускается мне на грудь. Я тотчас убираю ее.

– Ты в себе? – сержусь я.

– Ты же сама разрешила, – невинным тоном отвечает Матвей.

– Я не разрешала тебе себя лапать.

– Ну, если тебе обидно, можешь полапать меня. Где тебе хочется меня потрогать? Я все вынесу.

– Перестань, – злюсь я еще больше. – Мне не нравятся такие шутки.

– О’кей, понял. Значит, ты все это время рисовала, да?

– Да.

– А ела? – спрашивает он.

– Что? – теряюсь я. – А, ну да, ты же вчера что-то заказывал.

– Это было вчера утром, принцесса. Сутки прошли, – смеется он. – У тебя проблемы с восприятием реальности. Ты даже голод не в состоянии почувствовать.

Я закатываю глаза. Если я увлечена чем-то, то действительно перестаю замечать абсолютно все. Мама часто меня ругала раньше за это, когда я рисовала.

– Как чувствовал, я заказал нам кое-что, – весело говорит Матвей.

Словно по заказу, раздается звонок в дверь – приезжает курьер, который привозит два больших фирменных пакета. Мы вместе сидим за круглым столом на кухне и едим. Я снова чувствую себя странно, почти нелепо, а вот Матвей, воодушевившись обедом, напротив, весел. И даже пытается кормить меня с вилочки. В первый раз у него это не получается. Он пытается впихнуть в меня свою пасту, но пачкает мне губы сливочным соусом, а сама паста падает на мою футболку. Я мрачно смотрю на Матвея, а он смеется, глядя на меня, как на клоуна. Во второй раз он запихивает мне в рот здоровенный кусок стейка из мраморной говядины и снова смеется, глядя, как я пытаюсь его прожевать.

– Ты нормальный? – спрашиваю я с набитым ртом.

В эти минуты Матвей Веселов здорово меня раздражает. И когда он отвлекается на короткий звонок, я мстительно подсыпаю ему на стейк ядерный молотый чили и соль. Матвей не замечает этого и, отправив очередной кусок мяса в рот, начинает кашлять от неожиданности. Острое он не слишком любит. По-моему, у него даже слезы на глазах появляются – так его пронимает чили.

– Слушай, я, конечно, от тебя без ума, дорогая, но ты какой-то ходячий антисекс, – говорит он сдавленно. – Думаешь, после таких шуточек парни будут тебя хотеть?

– А после твоих, думаешь, тебя будут хотеть девушки? – вопросом на вопрос отвечаю я.

– А если бы у меня была аллергия на этот чертов перец? Я бы умер у тебя на кухне. И таскался бы за тобой после смерти.

Я не люблю такие шутки – черный юмор не моя тема – и хмурюсь.

– Ладно, извини. Я просто думала, что это будет смешно.

– Странные у тебя понятия о смешном.

– А у тебя?!

– Кстати, я же сказал: прекрати извиняться. Даже передо мной. Мне нужна сильная девушка рядом, уяснила?

Мальчишеская игривость в нем исчезает так же внезапно, как и появляется. Я лишь киваю. Интересно, когда он уберется восвояси? Но Матвей решает, что должен провести со мной большую часть дня.

– Может, слетаем куда-нибудь? – спрашивает он уже в гостиной.

– В смысле, погуляем? – не сразу доходит до меня.

– В смысле, сядем на самолет. Я давно не был в Бельгии.

– Извини, конечно, но в понедельник у меня учеба, – сухо говорю я.

– Ночью в воскресенье вернемся. Брюссель тебе должен понравиться. Если хочешь, можно в Париж, но я его не люблю.

Я сажусь напротив него.

– Матвей, послушай меня, пожалуйста. Может быть, я не самая умная в мире, но я действительно не понимаю, что ты от меня хочешь? Да, ты спас меня, за это тебе большое спасибо – дважды. Но что теперь?

– Я снова тебя пугаю?

– Скорее путаешь. Просто скажи: чего ты добиваешься? Ты говорил, что без ума от меня, но, честно сказать, выглядит это не так. Я не понимаю, что тебе от меня нужно. Ты то добрый и спокойный, то огрызаешься и ведешь себя так, будто бы я тебе что-то сделала. Если так, то скажи, пожалуйста, что.

Подпирает щеку кулаком. Внимательно смотрит. Усмехается.

– Я думал, ты все прекрасно понимаешь.

– Нет, я такая глупая, что не понимаю.

– Ты просто вынуждаешь меня сказать это прямо. Я хочу, чтобы ты была моей.

– Твоей кем? – уточняю я. – Игрушкой?

– Опять ты за свое. Моей девушкой, разумеется, спокойно отвечает Матвей.

Его уверенный тон меня бесит. Да как это у него получается – все время держать меня в напряжении? Просто эмоциональные качели какие-то.

– Возможно, ты не в курсе – хотя нет, в курсе, но я встречаюсь со Стасом, – нараспев говорю я.

Мне хочется, чтобы он тоже бесился.

Матвей смотрит на меня не мигая.

– Знаю. Вы встречались. И что?

– В смысле – встречались? – подаюсь я вперед.

– А теперь ты будешь встречаться со мной. Разве не понятно?

– А если я против? Давно ты за меня решать стал? – повышаю я голос.

Атмосфера накаляется. Вместо северного сияния над нами разливается дугой грозовое стылое небо. И мне кажется, будто я иду по маковому полю сквозь обстрел.

– Мы даже спали вместе, принцесса, – укоризненно качает головой Матвей. – И ты против после этого?

– У нас ничего не было, если тебя в столь юном возрасте подводит память. Мы просто лежали в одной постели, – напоминаю я ему ядовито.

– Но ты же хотела, чтобы было, – выдает он.

– Что ты сказал? – выдыхаю я.

Гроза вот-вот разразится.

– Знаю, ты хотела меня. Я это чувствовал. И поверь, это было взаимно. Знаешь, что я хотел бы с тобой сделать? Уложить тебя на обе лопатки и показать, что такое настоящая любовь. Ну такая, без всей этой сопливой розовой мути. Чтобы ты кричала. Исцарапала всю мою спину. Немного боли всегда только в кайф, да?

Он подмигивает мне и встает. Плавно подходит ко мне, раздевает глазами. Его рука ложится мне на плечо легко и свободно. По-свойски. И я напрягаю мышцы.

– Я просто сдерживал себя, принцесса. Потому что это была не та ночь, чтобы тупо развлечься друг с другом. А ведь если бы не сдерживал, ты бы только рада была, да? Ждала, наверное, когда я начну приставать к тебе?

Я вскакиваю – стою напротив, крепко стиснув зубы. Да как он смеет нести подобную чушь? Он абсолютно отвратительный тип. И если у него и есть защитные психические механизмы, то этот всемогущий контроль – убежденность в том, что он способен на все.

– Хочешь, мы займемся этим сейчас? – продолжает Матвей будто нарочно, не сводя с меня темных глаз. – Говорят, я неплох в постели.

Он словно невзначай дотрагивается до моей груди. Вырисовывает на ней круг. Провоцирует. В моих венах вместе с кровью кипит серебро и медь.

– Думаю, ты тоже ничего. Хочешь, я…

Договорить он не успевает. Я бью его по щеке. Впервые бью человека. Наотмашь, звонко. Пощечина звенит, как золотая монета, упавшая на пол, как перелив гитары. Рукой я задеваю и стеклянный бокал, из которого пила сок, не замечая этого, – я переполнена яростью. Зато чувствую, как горит ладонь.

– Не смей меня касаться! – кричу я.

Он глухо смеется. Кажется, ему наплевать, что я ударила его. Он то ли изучает меня, то ли наслаждается моей реакцией, а я настолько не в себе, что действительно хочу расцарапать его кожу ногтями до кровавых полос, только не от страсти.

– Понял? Никогда не смей распускать руки! Иначе…

Я задерживаю дыхание.

– Иначе что? Ты будешь плакать? – издевательски спрашивает он.

– Иначе ты пожалеешь, – шиплю я, как змея.

– А ты умеешь быть страстной, да? – окидывает меня Матвей блестящим взглядом.

Он как будто бы ждал этого срыва. И хочет продолжения. Но я, взяв себя в руки, насколько это возможно, поднимаю руку, направляю ее в сторону прихожей и говорю:

– Пошел вон.

– И это все? – поднимает он темные брови. Ты просто меня выгонишь?

Я не понимаю его. Не понимаю, чего он добивается, чего ждет – лишь краем обожженного яростью сознания чувствую интерес.

– Ты глухой? – чеканю я. – Пошел вон. Сейчас. И никогда не возвращайся сюда.

Он улыбается – как-то жутко, почти свирепо, словно это я в чем-то виновата, и молча уходит, окинув меня пронзительным взглядом и, должно быть, заметив жидкое стекло на моих глазах. Когда за ним захлопывается дверь, я прижимаюсь к ней спиной, чувствуя слабость в руках и ногах. Я не понимаю, что произошло, ведь все было хорошо. И мне безумно обидно и горько.

Я подношу к лицу все еще пылающую ладонь. И кусаю до крови дрожащие губы.

От этого удара больно не ему, а мне – так больно, что кажется, будто на моем сердце вырезали пятиконечную звезду. А еще я понимаю, какие у Матвея глаза. У него глаза волка. Внимательные, холодные, обманчиво спокойные, но сосредоточенные, словно он всегда готов к нападению.

Волки – сильные, умные и неукротимые животные, жаждущие свободы, но они подчиняются не людям, а лишь своим собственным инстинктам. Никакая принцесса не сможет приручить волка. В конце концов он съест ее в темном лесу, под кронами вековых дубов, не пропускающих солнечные лучи. Это сказка с плохим концом.

Стук в дверь заставляет меня вздрогнуть. Даже не глядя в глазок, я с уверенностью могу сказать, что это он. Зачем только вернулся? Не знаю. Мне не стоит ему открывать. Пусть стоит там, под дверью, и долбит в нее до посинения. Мне нужно уйти в свою комнату, к увядающим цветам, и включить в наушниках шум грозы или грохот океанского прибоя. Но вместо этого я, естественно, открываю ему. Я не знаю, что буду делать – ударю его еще раз, или пошлю к черту, или громко заплачу, – плана действий нет, да я ничего и не успеваю придумать, даже вдохнуть не успеваю. Матвей делает ко мне шаг, обхватывает лицо горячими широкими ладонями и целует.

Меня пронзает безнадежная слабость, как будто мне в вены вогнали полнеба и теперь я лечу облаком над землей, разрешая делать с собой все, что он хочет. Мои руки опущены, под коленками искрится лавандовый ток.

Надо сопротивляться, а я не могу и в ответ целую Матвея так же жадно, как и он меня, – с неистовой страстью. Это безумие, наваждение, я, поддавшись чувствам, обнимаю его за пояс, а он прижимает меня к себе.

У его губ привкус холодной тьмы, пронизанной насквозь светом далеких звезд. У моих – другой, кровавый, но Матвею, кажется, все равно. Целовать его словно целовать сам мрак или холодную сталь. Он снова проводит по моим искрящимся губам языком, будто ледяным лезвием, но это приносит столько удовольствия, что я повторяю это следом за ним. Моя рука скользит по его груди до плеча, и я чувствую, как напрягаются его мышцы под тонкой тканью лонгслива. Он отстраняется, но не отпускает меня. Держит так, что я понимаю: мне не вырваться. Никуда от него не деться.

– И что ты делаешь, принцесса? – спрашивает он меня на ухо и осторожно кусает за мочку. И тут же целует в шею – медленно и долго, заставляя меня закинуть назад голову так, что нитью натягивается каждая жила.

– А ты что делаешь? – шепчу я.

В это время дверь соседней квартиры открывается, и из нее выходит моя соседка, хозяйка Звездочки. Я вижу из-за плеча Матвея, как изумленно она на нас таращится, а потому запираю дверь. Не хочу объясняться с ней.

– Я? Наслаждаюсь, – шепчет он с усмешкой. Я же твой поклонник.

Поклонник. Неожиданно это слово отрезвляет меня. Я отталкиваю Матвея, уперев ладони в широкую грудь. На губах горчит звездная тьма. И они требуют продолжения. Мы смотрим друг на друга в упор.

– Зачем? – только и спрашиваю я.

– Потому что я так хочу, – отвечает он.

Этот человек привык делать все что пожелает. Он всегда получает то, что ему нужно. Или ту, которая ему нужна. Я уверена. Я касаюсь его щеки, но тотчас отдергиваю руку.

– Уходи, пожалуйста, Матвей, – говорю я, и его глаза слегка расширяются, будто он не верит моим словам. – И больше не приходи, слышишь?

– Не понял. Что опять не так? – хмурится он. – О’кей, я поступил отвратительно. Но ты меня в очередной раз вывела из себя, Ангелина.

– Чем же? – спрашиваю я. Страсть и нежность как крылом смахивает. – Что я такого сделала? Я сказала тебе что-то не то? Обидела?

– Ты меня ударила, – отвечает он.

– Это было после того, как ты стал говорить мне гадости, – напоминаю я, вновь чувствуя обиду.

Матвей молчит, сосредоточенно рассматривая стену. Его кофейные глаза в обрамлении черных ресниц кажутся отстраненными и все такими же холодными, но в их глубине сияет дерзость. Его взгляд тяжелый. Как у волка.

– Я действительно не понимаю, что сделала не так. Почему ты решил, что можешь меня оскорблять? спрашиваю я.

Воздух вокруг звенит от напряжения.

– Это все гордость. – Его ответ звучит странно и глухо.

– В смысле?

– Рядом с тобой меня как будто наизнанку выворачивает. Ломает, понимаешь? Нет, не понимаешь, сам себе отвечает Матвей. – Я чувствую себя рядом с тобой слабым. Стать слабым – мой страх. От тебя нужно бежать, принцесса, но, как видишь, я не могу сделать этого. Возвращаюсь.

Я молчу. Что мне на это сказать?

– Сам не знаю, как это выходит. Ты можешь принять меня таким? – внезапно спрашивает он, заглядывая мне в глаза.

– Если бы я тебя любила, – отвечаю я честно, приняла бы любым. И ангелом, и чудовищем. Но я тебя не люблю.

Он усмехается.

– Ну да, это же я от тебя без ума. Придурок, который анонимно присылал тебе цветы, не подумав, что четное число может тебя напугать. Придурок, который держался в тени каждый раз, когда видел тебя. Придурок, который боялся, что ты такая же, как они.

– Как кто? – щурюсь я.

– Те, кто видит во мне мешок сокровищ, ухмыляется он со злобным весельем. – Знаешь, я привык к деньгам с детства. У меня было все: и игрушки, и техника, и тачки, и уважение друзей, и любовь родителей. Абсолютно все. Поэтому я никогда не был жадным и до определенного момента не понимал, что жадными могут быть другие. Приятели, которые хотели повеселиться за мой счет, девушки, которые хотели получать от меня подарки, дальние родственники, которые видели в моей семье дойную корову, – их безграничную жадность я осознал, уже учась в старшей школе. И решил, что таких людей в моем окружении не будет. Я всегда искал тех, кто ценит не деньги моей семьи и не статус, а меня самого. Это ведь нормально, когда ты хочешь, чтобы тебя любили просто так, безусловной любовью, как любит мать или отец? За душу, за сердце, вопреки недостаткам. А характер у меня сама видишь какой! И когда я встретил тебя, боялся, что ты такая же жадная. Что узнаешь про меня и станешь как эти золотоискательницы. – Он делает паузу, и я понимаю, что у него был горький опыт.

Наверное, мне его жаль, но ярость и обида все равно заполняют мое существо, даже удовольствие от головокружительного поцелуя не спасает меня от этих эмоций.

– Что, – говорю я, – модель разглядела в тебе денежный мешок, а не душу?

Наверное, я затронула больную тему – его лицо снова меняется. В глазах трескается лед, под которым бьется темная вода.

– Уже и про модель знаешь? – хрипло интересуется Матвей.

– Рассказали, – дерзко отвечаю я. – Так что с ней?

– С ней все хорошо, – отрывисто отвечает он. Не говори про нее.

– Почему же? – невинно хлопаю я ресницами, ощущая его злость.

Мне нравится вызывать в нем эмоции – я вдруг понимаю это особенно четко.

– Она не такая, – выдает он. – Вот она-то и не искала во мне блеска сокровищ.

Больное место? Ну что ж, ubi pus, ibi incisio. Где гной, там разрез. Буду резать.

– Ах, что вы говорите! – всплескиваю я руками. – Наверное, я что-то перепутала. Разумеется, госпожа модель встречалась с вами ради вашего прелестного доброго сердца, господин Веселов.

Не знаю, откуда во мне столько ехидства. Этот человек открывает во мне новые грани, срывает полотна с картин, которые я сама еще не видела.

– Я же сказал, перестань о ней говорить, – просит Матвей.

– А что так? Неужели ты ее любил?

Он молчит, и по его скулам ходят желваки.

– Если да, значит, ты соврал мне, что никого раньше не любил и что любовь ко мне тебя ломает.

– Ты ходишь по острию, принцесса, – предупреждает меня Матвей ровным тоном, но взгляд его ничего хорошего не предвещает.

– А как ты ее называл? – не успокаиваюсь я, чувствуя, как горит вырезанная на сердце звезда. – Тоже принцессой? Или она была королевой?

«Это ревность?» – проносится у меня в голове.

– Успокойся, Ангелина. Лучше давай поговорим о другом. Что насчет белогривой лошадки? – вдруг спрашивает он.

– Какой еще лошадки? – удивляюсь я.

– Стас. Старый добрый милый Стас.

– А что с ним не так? – удивленно спрашиваю я.

– Скоро ты кое-что узнаешь, – обещает Матвей. Его голос становится зловещим.

– Не трогай Стаса, – тихо, но угрожающе говорю я.

– Почему же? – любопытствует Матвей.

– Он мой парень. Просто напоминаю тебе.

Да, Стас хотел быть со мной, у нас все только еще начинается, хотя его теплый свет не так притягателен, как опасная тьма Матвея. И нет, я не считаю его своим парнем. Однако эти слова бесят Матвея. И видя, как он нехорошо смотрит на меня, будто желает схватить за горло, я говорю еще раз, что Стас – мой парень и что у нас чувства. Взаимные, разумеется.

Матвей скрещивает на груди руки.

– Пора тебе узнать кое-что о своем Стасе, принцесса, – обещает он.

– Что же? – спрашиваю я. – Что он не такой богатый, как ты? А мне все равно, потому что я действительно ценю душу, а не мешки с золотом.

– А верность ценишь? – спрашивает Матвей и уходит, оставив меня в состоянии бешенства.

Отлично, раньше я все время чувствовала страх, теперь – злость.

И у того и у другого чувства нет крыльев, как у нежности или страсти. С ними не взлететь над пропастью, наполненной алыми живыми маками, с ними только падать в холодную морскую воду, тонуть в ее волнах, растворяться в ее пене. Это неотвратимо.

Снова звонок. Я открываю дверь – да, это опять Матвей.

– Что? – спрашиваю я, твердо решив ударить его снова, если решит поцеловать.

– Картина и портрет, – говорит он как ни в чем не бывало. – Ты обещала мне их подарить.

Кажется, взгляд, которым я одариваю этого человека, полон грозовых молний. Что. Он. О. Себе. Возомнил?

Однако отдаю ему и портрет, и картину с северным сиянием – ведь я обещала, а цену своему слову я знаю.

– Спасибо, принцесса, – благодарит меня Матвей. – Буду хранить как зеницу ока. Как свои чувства к тебе.

– Не трогай Стаса, – предупреждаю я его.

Он шлет мне издевательский воздушный поцелуй.

– Кстати, можешь не бояться. С теми, кто напал на тебя, разобрались, – напоследок бросает он, прежде чем исчезнуть.

Я даже ничего не успеваю сказать в ответ. Снова захлопываю дверь и опускаюсь на пуфик. Он человек-загадка. Анаграмма, ребус, тайное слово, которое мне еще предстоит понять. А его губы и руки имеют надо мной власть.

Я задумчиво касаюсь кончиками пальцев обкусанных губ. Раньше я бы и в мыслях не могла себе представить, что буду целовать кого-то такими губами израненными. А когда думаю о том, что целовала ими его, то на меня находит умиротворение. Нам обоим это понравилось – оказывается, это чертовски заводит. Я могу повторить такой поцелуй, даже если мои губы будут разбиты в кровь. И ему понравится. Он же мой Поклонник.

Он снова звонит. Да сколько можно?!

– Убирайся, – говорю я, распахнув дверь.

На языке вертится десяток изощренных ругательств, но я глотаю их. За порогом моя соседка. Хозяйка Звездочки.

– Геля, ты чего? – испуганно спрашивает она.

– Ой, извините, – спохватываюсь я. – Думала…

– Думала, что это он? – подхватывает соседка. Видела-видела твоего парня! Статный мальчик, и машина хорошая. Я его в нашем подъезде который раз вижу. Только не рано ли ты ему ключи-то дала, а, Гель?

– Какие ключи? – удивленно спрашиваю я.

– Так свои, от квартиры, – отвечает соседка. В глазок видела, как он открывал ее своими ключами, когда тебя дома не было.

– Вот оно что, – цежу я сквозь зубы.

Значит, Матвей сделал дубликат ключей и не поставил меня в известность. И что он делал в квартире в мое отсутствие?

«Копался в твоем белье», – доносится до меня мерзкий хохот демона, который очнулся после ухода Веселова.

– А, что ж я пришла-то, – вспоминает соседка. Вашу квитанцию в мой ящик кинули. Возьми, вот.

Мы еще немного болтаем, к нам выбегает непослушная Звездочка, которую я привычно глажу, а потом расходимся по квартирам. Я ужасно зла – так, что колет пальцы.

Рисовать больше не получается, как и сосредоточиться на учебе, и я просто смотрю очередную серию «Игры престолов» и иду гулять – одна, наплевав наконец на все страхи. А может быть, поверив парню с глазами волка.

Мастерская художника залита солнечным светом. На второй уровень, где находится большая двуспальная кровать, его тоже попадает достаточно. Пахнет масляными красками, растворителями и вожделением. А еще – цветами.

На кровати двое. Она и он. Она неподвижно лежит на подушке, едва прикрытая шелковой простыней. Ее глаза закрыты, и ресницы кажутся длинными из-за тени под ними. Он сидит рядом, держа ее за тонкую руку. На его спину с выпирающими лопатками попадает солнечный свет, и потому его кожа кажется почти белой.

Художник целует ее тонкие запястья, касаясь льняными волосами предплечья. Нежно, аккуратно, неспешно, чувствуя губами, как под тонкой кожей выпирают вены. Он склоняется ниже, повторяет языком их узор – от основания большого пальца почти до самого локтя. Кажется, будто девушка не жива, но внезапно она открывает глаза.

– Щекотно, Габриэль, перестань, – говорит она и выдергивает руку.

– Ты такая красивая.

– Ну Габриэль, уймись. Ты не хочешь спать?

– Я так редко тебя вижу, что рядом с тобой спать грешно, – смеется он.

– Ты сам в этом виноват, – отвечает девушка.

– Ты скучала по мне?

– А ты как думаешь?

Ее голос лукав. Она шевелится, и простыня чуть соскальзывает с ее тела. Глаза художника внимательно следят за ней. В них вспыхивает голод, и он медленно выдыхает.

– Надеюсь, скучала. Потому что в тот момент, когда ты перестанешь скучать по мне, я тебя убью, шутливо шепчет он.

Девушка смеется.

– Иди ко мне, Габриэль, – говорит она, и он нависает над ней – освещенные солнцем лопатки сводятся вместе.

Он трется об ее аккуратный нос своим, долго и чувственно целует – звук поцелуев всегда зажигает в нем пламя, а когда это пламя загорается и в ней, неистовое и искрящееся, встает и берет из хрустальной вазы бордовую розу. Он ранится о шипы – на его пальцах появляются капли крови, которые он размазывает по ее обнаженному животу. Затем срезает стебель ножницами, обрекая цветок на скорую смерть. И опускает пышный цветок на губы девушки.

– Тебе идет, – улыбается художник, водя тонкими длинными пальцами по ее телу, склоняется и отрывает зубами один из лепестков.

Он неспешен и ласков. Шепчет что-то прекрасное ей на ухо. Обещает ей вечность. Ничто в нем не говорит, что он убийца, а может быть, никто этому и не поверит. Утомленный, он засыпает, солнце к тому времени смещается и уже не обжигает его спину своими лучами. Девушка, погладив его по льняным волосам, встает. В его мастерской она ничего не стесняется, поэтому даже не оборачивается простыней.

Ей хочется пить. Она идет к лестнице, чувствуя, как распущенные длинные волосы щекочут спину. Проходя мимо стоящего на полу большого овального зеркала, девушка останавливается и разглядывает себя. Карамельно-русые волосы, тонкое лицо с большими золотисто-ореховыми глазами, длинные загнутые ресницы, россыпь веснушек, аккуратный носик, припухшие после поцелуев губы. У нее хрупкая фигура, небольшая грудь и длинные босые ноги.

Девушка улыбается своему отражению, подмигивает ему, поправляет волосы и спускается вниз. Она проходит под аркой и по светлому коридору, соединяющему мастерскую с левым крылом особняка, идет в кухню. «Вода с лимоном или апельсиновый сок?» думает она и мысленно выбирает второе.

Кухня, как и все в этом роскошном просторном доме, обставлена в скандинавском стиле – здесь над каждой деталью работал дизайнер. Габриэль за работой может забыть о еде на сутки, однако ему важна эстетика. Он привык жить в красоте, привык окружать ею себя, привык наслаждаться.

И этой девушке он каждый раз, каждую их встречу говорил, что она красива. Красива и принадлежит только ему. При этом он разрешает ей встречаться с другими и иногда даже присутствует в качестве незримого свидетеля при этом. Говорит, что наслаждается ее красотой со стороны. С ним можно познать то, чего никогда нельзя будет почувствовать ни с каким другим человеком. С ним всегда на грани. С ним ощущение жизни. С их самой первой встречи.

Девушка заходит на кухню. Ощущение большого пространства, воздушности и свободы подчеркивают разные оттенки белого цвета. Ей нравится бывать на его кухне. Она выбирает апельсиновый сок – находит в холодильнике упаковку. Таких упаковок там много Габриэль знает, что ей нравится.

Налив сок в стакан и добавив туда льда, девушка открывает один из нижних шкафчиков, чтобы выбросить упаковку. И в мусорном мешке видит что-то алое. Это кусок платья. Девушка брезгливо тянет его двумя пальцами – откуда здесь это? У Габриэля кто-то есть? Кто-то, кого он приводит в свой дом кроме нее? Ей не нравится эта мысль, и она вытаскивает платье полностью, чтобы понять, какой комплекции ее соперница. Платье порвано и испачкано в крови.

– Любовь моя, ты что делаешь? – появляется сзади Габриэль, заставляя девушку вздрогнуть.

– Что это, Габриэль? – хмуро спрашивает она.

– Наверное, платье, – смеется он.

– Чье?

Он пожимает худыми плечами.

– У тебя кто-то есть? Кто она? – сердится девушка. – Ты приводил ее в дом?

– У меня нет никого, кто бы затмил тебя, милая. Успокойся. – Художник забирает платье и швыряет его обратно в мусорный пакет. – Осталось от натурщицы. Заляпала его краской.

– Надеюсь, она к тебе не приставала, – сердится девушка, чувствуя его жесткие ладони на своей талии.

– Разумеется, нет. Бери стакан и идем обратно.

– Мне нужно уезжать, – напоминает девушка.

– Как скажешь, – соглашается художник. У меня есть полчаса?

Он подхватывает ее и сажает на кухонный стол. Она смеется и обнимает его. Солнце скрывается за серыми вязкими облаками.

Я возвращаюсь домой с долгой прогулки затемно. Телефон с собой я не брала, ограничилась плеером и наушниками. Мне хотелось побыть одной, прийти в себя и привнести в голову ясность. Моя размеренная, пусть и скучная жизнь летела в пропасть. Каждый день что-то новое – и все благодаря человеку, которого моя лучшая подруга когда-то окрестила Поклонником.

Ни один человек не вызывал во мне столько эмоций сразу, ни один! Его очень сложно выкинуть из головы. Я прохожу мимо цветочного магазинчика – и вспоминаю его. Хочу купить мороженое – вспоминаю, как он говорил, что от меня пахнет им. Вижу молодую влюбленную пару – вспоминаю, как он целовал меня. Снова вижу цветы – уже на клумбе. И опять мысли текут к нему. Он повсюду. Он – в моей голове. Разъедает мои мысли, словно яд.

Когда я прихожу домой, вижу около десяти непринятых вызовов от Матвея и несколько сообщений. Меня это веселит. Пусть звонит, пусть пишет, отвечать ему не собираюсь. Зато я перезваниваю маме и отвечаю на сообщения Алисе.

«Где была?» – спрашивает она. «Гуляла», – отвечаю я. «Одна?!» – «Одна…». – «Ланская, ты бессмертная, что ли?! Забыла уже тех уродов, которые на тебя напали?!» – спрашивает подруга и следом посылает целую кучу возмущенных стикеров. «Матвей сказал, что разобрался с ними», – честно признаюсь я.

Он прав – я и правда странная. Так сильно боялась раньше, а теперь весь страх куда-то исчез. Это ведь ненормально?

«То есть ты весь день гуляла?» – уточняет Алиса. «Да…» – «И что ты делала в гордом одиночестве?» «Делала наброски, ходила, думала…»

Честно сказать, я не очень помню, что делала. Время на прогулке прошло для меня загадочно быстро.

«В общем, искала приключений на свою тощую задницу, – заключает Алиса. – Хоть бы меня с собой позвала…»

Мы перекидываемся еще парой сообщений, и Алиса уходит в офлайн – у нее свидание с Игорем.

Матвей больше не звонит. Я начинаю пылесосить, мою полы, вытираю пыль, время от времени поглядывая на телефон, но тот молчит. И я все-таки открываю его сообщения, пытаясь понять, что ему нужно. Может быть, хочет покаяться?

Любопытство не порок. Это орудие пытки. Я жалею, что залезла в диалог с ним, но уже поздно.

«Сказал же, что ненавижу переписываться», – говорится в первом сообщении.

«Раз ты снова меня игнорируешь, придется писать», – во втором.

«Наслаждайся, принцесса», – в третьем.

Следом идут красочные фотографии, сделанные со странного ракурса. Как будто кто-то снимал из окна или с балкона какого-то здания, из которого открывается отличный вид на отель с террасами и аквамариновым морем с узкой золотой полоской пляжа.

Общий вид отеля. Ничего не понятно. Фокусировка на террасе последнего этажа. Видна целующаяся парочка. Светловолосый парень в бриджах, темноволосая девушка в салатовом откровенном купальнике. Приближение объектива. Стас обнимает за тонкую талию Эллу, свою сестру. Смотрит в ее лицо влюбленным взглядом. Целует в губы. Опускает руки ниже. Уводит за руку в номер. Сестра ли она ему?

На следующих снимках они на пляже – типичная влюбленная парочка, которая без конца целуется и не выпускает друг друга из объятий. В клубе – она сидит у него на коленях и пьет коктейль, тоже салатовый, будто в цвет первого купальника. Снова на пляже, уже во время заката. Оранжевое южное море смотрит им в спины, они, взявшись за руки, идут по побережью – умиротворенные и счастливые, не знающие, что их снимают.

Я несколько раз пересматриваю фотографии, не веря своим глазам. Он говорил, что Элла – его старшая сестра! Неужели он и она спят вместе?! Да как же это возможно? Они больше похожи на молодоженов. А ведь он врал мне, что любимая девушка предала его. У меня в голове не укладывается – я настолько шокирована, что у него связь с сестрой, что не сразу вспоминаю: он ведь хотел встречаться со мной, целовал и обнимал меня, говорил, что я ему нравлюсь… Как же так?

Жадно рассматривая их, я прихожу к выводу, что все-таки они не брат и сестра – по крайней мере не родные. На каждом снимке стоят даты, даты его «болезни». Он соврал, что болеет, и улетел вместе с этой Эллой куда-то на море. Забавно. Я не понимаю, что с ним не так? Зачем пытаться завести отношения со мной, если у него есть она? А я ведь еще себя корила из-за Матвея. Считала предательницей, переживала. Вот дура.

Я снова и снова смотрю на них. Больше всего обидно не за свои чувства, а за то, что свою первую работу после долгого перерыва я подарила ему, человеку, который меня обманывал. И не просто ему – его девушке. Интересно, им было весело?

От Поклонника приходит новое сообщение: «Увидела? Отлично. И да, принцесса, она не его сестра». Он пишет грамотно, ставит все запятые, каждая точка на своем месте. Обычно мне нравилось это в парнях, сейчас раздражает.

«Кто она ему?» – набираю я и повторяю этот вопрос вслух.

«Подружка. Встречаются пару лет. На пару обрабатывают идиоток и идиотов вроде тебя».

Традиционно не слишком приятен в общении.

«Зачем меня обрабатывать?» – искренне удивляюсь я. К горлу подступает ком. Матвей перезванивает, словно чувствуя, что я готова с ним разговаривать.

– Надоело писать, – заявляет он своим обворожительным бархатным голосом, но при этом совершенно сухим тоном. – По телефону все гораздо быстрее. Спрашиваешь, зачем тебя обрабатывать?

– Да. В этом нет смысла. У меня нет денег.

– У тебя есть я.

Его слова озадачивают меня.

– Не поняла.

– Ты вечно ничего не понимаешь, радость моя. Как собираешься существовать в суровом взрослом мире? Радуйся, что я рядом, – смеется он. – Так вот, насчет меня. Вспомни-ка, когда милашка Стас познакомился с тобой? Правильно, да, именно в тот момент, когда я уже был рядом. Позволь, опишу вашу встречу. Он был ярким и смотрел на тебя в упор, может быть, улыбался, как голливудская дива. А потом вдруг поймал, потому что тебя толкнули. Или подарил цветок. Или помог донести тяжелую сумку.

Я не хочу говорить ему, что он попал в точку. Иду к окну и распахиваю его настежь. В лицо бьет прохладный ветер.

– Взял номер твоего телефона и позвал на свидание. И у вас было столько всего общего, было столько похожих интересов, что ты впечатлилась. Как будто родственную душу нашла, да? Еще, наверное, он был нежным, внимательным, осторожным, настолько, что ты все больше таяла. Звезд с неба хоть не обещал? А то ведь ты и этому могла бы поверить.

Я поднимаю взгляд к небу. На нем видна лишь одна звезда – Солнце, да и то бледное, словно больное, изъеденное космической молью.

– Какой в этом смысл, Матвей? – спокойно спрашиваю я.

– Такие, как он, привыкли покупать и продавать. Он бы продал тебя мне, твой сладкий Стас. Сначала бы приручил, как дикого зверя, а после бы продал. Рассчитывал, что я заплачу за то, чтобы отношения между вами прекратились. Думал, что я пойду на все ради тебя. Чтобы ты была только моей. Но он не понял, с кем связался. Маленький глупый мальчик.

Это звучит абсурдно. Я вспоминаю его светлую улыбку и ямочки на щеках.

Стас весь был окутан светом, разве такие люди могут быть подлыми? Нет!

– И что ты с ним сделал? – спрашиваю я, не отрывая взгляда от солнца.

– Нам хватило одного разговора, принцесса, отвечает Матвей. – У него сохранились остатки серого вещества в башке, поэтому он отчалил. Кстати, скоро тебе придет от него привет. Можешь не обращать на это внимания.

– Вот как? Понятно.

– Ты переживаешь из-за него? – будничным тоном спрашивает Матвей.

– Чувствую себя униженной.

– Еще бы.

– Я рисовала портрет для его сестры, которая оказалась его девкой.

– Девкой? – восхищается Матвей. – Какое грубое для тебя слово. Ты зла, принцесса. И это нормально. Лучше злиться, чем страдать. Это продуктивнее.

К глазам подступают слезы, режущие веки, словно стекло.

– Ты же не плачешь? – спрашивает Матвей.

– А ты хочешь, да? – огрызаюсь я.

И почти вижу, как он, тоже стоя у окна, качает головой, держа телефон около уха, а его прекрасное кольцо ярко сияет под слабым солнечным светом.

– Нет. Я не хочу, чтобы ты плакала из-за кого-то, кроме меня.

– Не делишься своими игрушками? – резким голосом спрашиваю я и слышу его дыхание.

Матвей молчит.

– Эй, заснул, что ли?

– Я скучаю, – вдруг говорит он неожиданно мягко.

– Что? – едва не роняю я телефон от неожиданности.

– Скучаю. Можно мы увидимся завтра?

– Скажи честно, Матвей, у тебя раздвоение личности? – вырывается у меня.

Он хрипло смеется.

– Я просто странный, принцесса. Прими меня таким. Не молчи. Ну же, поговори со мной, Ангелина!

Но я молчу – в это время приходит сообщение от Стаса.

«Прости меня, Ангелина. Нам нужно расстаться. Дело не в тебе, а во мне. Я встретил другую и не хочу обманывать тебя, потому что ты достойна правды и человека лучше меня. Ты невероятная. И мне безумно жаль, что так произошло. Прости, тысячу раз прости, что я обидел тебя. Обращайся ко мне, всегда помогу, если попросишь. Прости».

Я сбрасываю звонок Матвея, который говорит что-то мне в трубку. Перечитываю. Пересматриваю фотографии со Стасом и Эллой.

Ярость растет во мне снизу вверх, словно маленькое яблоневое дерево, веточка за веточкой, листик за листиком. Она тянется вверх, к солнцу, пытается распрямиться, набрать соки, стать большим цветущим деревом. И я позволяю этой яблоне расти во мне.

«С тобой было весело играть, милый. Мы сделали ставки, спасибо, благодаря тебе я выиграла», – печатаю я ему, чувствуя глухую, землистую ярость.

Ярость, обращенная к Матвею, – черная, но с отблесками других цветов, целой радуги. Эти цвета перетекают один в другой, не перемешиваясь, и в конце концов вместо черного появляются синий, зеленый, красный. Яркие и насыщенные оттенки, по которым хочется мазнуть пальцем, как по гуаши.

Ярость, направленная на Стаса, – рычащего, глухого, стального цвета. Как дверь, которую я собираюсь наглухо запереть в стене, воздвигнутой между нами.

«Не понял. О чем ты, Ангелина?» – спрашивает Стас, но я не отвечаю – заношу его в черный список. Прощай, моя несостоявшаяся любовь к свету. Похоже, меня действительно ждет мрак, его ручные звезды и северное сияние. А может быть, меня ждет пустота.

На этом я иду спать, забыв спросить Матвея о ключах.

Часов до пяти вечера я снова рисую с непонятно откуда взявшейся страстью. Снова акварель в картонном футляре, снова остановившееся время, снова поток вдохновения – ломкий и тонкий, словно золотой волос. Мягкие кисти пылают в моей руке, спешат от одного угла холста к другому, то делают резкие мазки, то протягивают плавные линии. Я играю с палитрой, смешиваю цвета, распределяю свет и заполняю воздухом.

Оттенки в моей голове кружатся, словно слова молитвы. Ультрамарин. Кобальт синий. Ализарин малиновый. Изумрудно-зеленый. Голубой. Золотистый. Сиена жженая. Жженая умбра. Кадмий лимонный. Оранжевый. Средний желтый.

«Во имя святой сублимации», – усмехается демон. Я не хочу признавать, что он прав. Постепенно я набираю тональность – слой за слоем. Я всегда любила лессировку. Сколько же я не пользовалась ей…

Оттенки делаются гуще, плотнее, звучат темнее и глуше – моя акварель становится необузданной, и мне кажется, будто это не я рисую, а кто-то другой внутри меня.

Я изображаю пару, стоящую на утесе под ночным бесконечным небом, на западных подступах которого все еще клубятся обрывки заката. Пена вгрызается в скалы, пытается подточить их, чтобы низвергнуть влюбленных в морскую пропасть, а те глядят друг на друга и ничего не замечают. Она смотрит прямо широко распахнутыми глазами, одна ее рука касается скулы, словно по ней ударили, вторая бессильно опущена. Он повернут к ней в профиль, закрывая от ветра. Прижимает к себе, крепко обняв за талию, – кажется, словно она поймана в кольцо его сильных рук. Мужчина зарылся носом в волосы возлюбленной и касается губами ее виска. Глаза его закрыты.

У меня нет сомнений – они любят друг друга. Но любовь их слишком тревожная и хрупкая, чтобы сделать обоих счастливыми. Возможно, они убежали ото всех на край света. Возможно, их счастье продлится всего несколько дней. Возможно, их конец уже близок.

Я вспоминаю Стаса, и кисть замирает в моих пальцах – мне все еще сложно принять тот факт, что он использовал меня. Но силой воли я заставляю себя вновь погрузиться в творчество.

Закончив работу, я не мигая смотрю на нее, не в силах поверить, что ее написала я. Нет, не потому, что картина невероятная, – я уже вижу кое-какие ошибки, и сказывается недостаток опыта, да и грязь кое-где имеется. Я просто не могу поверить, что спустя столько времени взяла в руки кисть и краски. Даже несмотря на то, что не поступила, даже несмотря на свой обет заниматься не тем, чем хочется, а тем, что поможет другим, – из-за моего греха, о котором я всегда буду помнить.

Я все-таки смогла. Я закрываю лицо ладонями появляются слезы. Это не горечь и не радость. Это облегчение. И влияние Матвея Веселова.

«С-с-сублимация», – шипит на змеином демон. Ему не нравится, что я рисую. Свет вдохновения губит его, и он вынужден прятаться в закоулках моей души. Демону не хочет возвращаться в ад, в мое подсознание, к другим запертым там теням.

Вытерев тыльной стороной ладони слезы, я рассматриваю картинку с нежностью, хотя раньше я была самым своим злостным критиком. А теперь я благодарна себе и своим рукам за то, что все еще могу создавать прекрасное.

Я думала, больше всего сил и времени уйдет на изображение мужчины и женщины, но они получились невероятно быстро, будто сами пришли на холст, а вот над небом, что раскинулось над ними, пришлось потрудиться.

Небо здесь давящее, низкое – того и гляди, раскрошится и упадет на утес, погребая под собой людей. От облаков к влюбленным тянутся щупальца мрака, но они не видят этого. Что-то не так.

Я люблю небо – не только писать, но и рассматривать, будь это небо в окне или на картине. Мое любимое – на картинах Айвазовского. Он почти всегда начинал работу с его изображения, в один прием, и мог сделать это буквально за десять минут. А вот над водой работал очень долго и кропотливо, достигая эффекта прозрачности с помощью лессировки, и часто не на последнем этапе, как многие другие художники, а на первом. Гений.

У меня получилось наоборот. Сначала вода, потом небо. И этому небу было уделено все внимание. И я всматриваюсь в него, пытаясь понять, что же не так. А потом вижу, как сквозь облака проглядывает отвратительное ухмыляющееся лицо. Демон визгливо хохочет, и я убираю картину подальше, почувствовав что-то неладное.

Матвей приходит ко мне домой, когда я нахожусь в душе. Когда я выхожу оттуда с мокрыми волосами в одном полотенце, обернутом вокруг тела, то вскрикиваю, видя его, довольного, словно кот. Он снова кажется старше из-за элегантного костюма-тройки.

– Ты опять вошел без звонка! – сержусь я, пытаясь скрыть смущение. – Какого черта, а?

– Неплохо поешь, принцесса, – беспечно отзывается Матвей.

Я отвожу взгляд – часто делаю это в душе, детская привычка.

– Как-никак я окончил музыкальную школу, и слух у меня есть. От твоего голоса не хочется биться головой о стену. Несомненно, это плюс.

Кажется, он в хорошем настроении. Я захожу в свою спальню и закрываю перед носом откровенно меня рассматривающего Матвея дверь.

– И на чем же ты играл? – любопытствую я из-за двери, вытирая волосы.

– На баяне, – отвечает он весело.

– А если правда?

– Правда, – откликается Матвей и добавляет: Спасибо бабушке, теперь надо мной все смеются, когда я говорю про баян. Минус сто от мужественности и сексуальности.

Я едва сдерживаю смешок. Неужели у таких, как он, бывают бабушки?

– Твоя бабушка знала, куда тебя отправить, – вытираю я волосы.

– Она хотела отправить меня на бальные танцы, а брата – и вовсе на балет, – слышу я и снова улыбаюсь.

– И?

– Я сходил на занятия ровно два раза. А потом вернулся отец и сказал, что больше мы туда не пойдем. И отправил на борьбу. Бабушка не разговаривала с ним целый месяц. Она-то из интеллигентной семьи, а отец всегда был барыгой в душе.

Замотав волосы в полотенце, я открываю комод и только хочу взять нижнее белье, аккуратно сложенное на полочке, как вдруг дверь медленно открывается. Сердце уходит в пятки – на мне ничего нет. Совсем ничего. Только полотенце на волосах да серебряный браслет на запястье.

– Не входи! – с отчаянием в голосе кричу я.

– Я не вхожу, – любезно сообщает Матвей. Просто решил пошутить.

– Дурак.

– А точно нельзя входить?

– Точно! – почти рычу я.

– Тогда надевай черное, – советует Матвей, и мне хочется его прибить.

Мои пальцы как раз тянутся к черному белью простому, без кружева. Но я тотчас хватаю белое назло ему.

Я привожу волосы в порядок, делаю легкий макияж и одеваюсь. Мне кажется, проходит совсем немного время, но Матвей за дверью все время меня торопит. «Когда ты закончишь? Когда? Когда?» – твердит он. А я неизменно отвечаю «скоро», что выводит его из себя.

Когда я выхожу из комнаты, одетая в пудрового цвета коктейльное платье чуть выше колен и с овальным вырезом, Матвей внимательно рассматривает меня, словно пытается увидеть, что находится под трикотажем, а когда это у него не получается, хмурится.

– Что? – спрашиваю я настороженно.

– Ничего, – мотает он головой и берет меня за руку. – Идем. Не хочу опоздать.

Черные туфли и черный жакет – и я готова идти. Конечно, было бы идеально надеть тренчкот сверху, но после встречи с людьми-крысами он так и висит в шкафу – грязный и порванный. У меня не доходят до него руки. А может быть, я снова убегаю от травмирующих воспоминаний.

Мы выходим из подъезда и под изумленные взгляды какой-то компании идем к его черной блестящей машине. Из нее тотчас появляется Константин и распахивает заднюю дверь.

– Прошу вас, – говорит он. Я, прошептав: «Спасибо», сажусь в салон первой. Матвей опускается рядом.

– Трогаемся. Туда, куда я сказал, – велит он, и Константин заводит машину.

– Куда? – спрашиваю я.

– В темный лес, принцесса. Устроим на тебя охоту, – совершенно серьезно отвечает Матвей и поворачивается ко мне. – Ты же быстро бегаешь?

– Что за дурацкие шутки?

– Это не шутки, принцесса. Я не сказочный принц. Я злой оборотень.

– А я и не принцесса, а злая ведьма, – в тон ему отвечаю я.

– Тогда придется вызывать святую инквизицию. Слышала об испытании водой в «Божьем суде»? Чтобы понять, ведьма женщина или нет, инквизиция связывала ее и бросала в воду. Если всплывет – значит, ведьма, вода не приняла в себя дитя дьявола. А если утонет – значит, невинна. И да хранит Господь ее душу.

– Хочешь, чтобы я утонула? – спрашиваю я Матвея.

– Нет, что ты. Просто делюсь информацией. Люблю средневековую историю.

Больше он не обращает на меня внимания – утыкается в свой телефон и переписывается с кем-то. Пару раз даже улыбается – но, разумеется, не мне. Я снова зла. Ну почему этот человек такой? Как только мне кажется, что он может быть милым, как он начинает вести себя с издевкой или отстраненно.

– С кем переписываешься? – пытаюсь я снова завязать разговор. Мой тон дружелюбный.

– Не твое дело, – грубо отвечает он и снова улыбается своему телефону, который мне хочется вырвать из его рук.

Я принимаю решение просто уйти, если он снова начнет меня раздражать. И почему-то вспоминаю про неполученный поцелуй. Он как будто играет со мной.

Мы едем по пробкам довольно долго, и я говорю себе под нос, что лучше бы поехали на метро. Матвей это слышит – не знаю, какой у него музыкальный слух, но обычный очень хороший. Он улыбается, но молчит.

Машина останавливается на Кутузовском, у салона красоты премиум-класса.

– Твой друг справляет день рождения в магазине? – недоверчиво спрашиваю я.

Матвей задорно смеется.

– Кость, а у нее неплохое чувство юмора, скажи? спрашивает он у водителя, который снова открывает мне дверь. – Но на самом деле это не чувство юмора, это глупость моей принцессы.

Кажется, Константин улыбается, и я чувствую себя совсем дурочкой.

– Выходим, – командует Матвей.

Он ведет меня в салон и небрежным тоном велит привести меня в порядок. Как будто бы я не в порядке! Как будто бы я не старалась хорошо выглядеть, как будто бы не надела новое нежное платье и неудобные туфли, как будто выглядела неподобающе.

– Зачем? – спрашиваю я с тихой яростью в голосе.

Хочется кричать, но устраивать скандалы в людных местах не люблю. Вообще не люблю скандалы.

– Чтобы соответствовать мне, – отвечает Матвей.

Я хочу сказать ему, что он мерзавец, но меня куда-то уводят две улыбающиеся кукольные девушки, и я глотаю обиду, которая встает комом в горле.

Мне делают маникюр и педикюр сразу два мастера – я просто сижу в удобном кресле, ненавидя Веселова всем своим сердцем.

– Расслабьтесь, – мягко просит меня один из мастеров. Я пытаюсь, но получается плохо – пальцы то и дело напрягаются, и девушке из-за этого нелегко заниматься моими ногтями. Более-менее это удается сделать только тогда, когда мне приносят горячий шоколад и конфеты.

Я любуюсь на элегантный френч и направляюсь на следующие процедуры – к парикмахеру, который укладывает мои волосы струящимися блестящими локонами, а затем – к визажисту, чьи кисти вдохновенно порхают по моему лицу так, словно оно холст.

После всего этого я недоверчиво смотрю на себя в зеркало, и мне кажется, будто в его гладкой поверхности отражаюсь не я, а кто-то другой с моим лицом безупречно-красивым. Я будто настоящая принцесса. Или суперзвезда. Или модель.

Матвей же любит моделей, верно?

Я касаюсь волос, и отражение повторяет за мной, но мне кажется, что стоит мне отвернуться, как оно усмехнется, пронзая меня взглядом. Уходя, я чувствую, как отражение смотрит мне вслед и выжженная на сердце звезда ноет.

Меня встречает Константин и отвозит в бутик, где мне должны подобрать вечерний наряд. Я не спорю, но в венах гремит гроза.

– А где Матвей? – спрашиваю я.

– Отлучился по делам, – отвечает водитель. Но не переживайте, совсем скоро он появится. Вы великолепно выглядите, – добавляет он, и я смущенно благодарю его.

Консультанты выбирают все. Причем мое мнение, возможно, и слышат, однако к нему не прислушиваются. Нижнее белье. Черное, как и хотел Матвей. Откровенное до предела. Но при этом такое красивое, что я влюбляюсь в него. Только чулки матовые, но смотрятся так, словно их вовсе нет на ноге.

Платье. Тоже черное. Маленькое черное платье с тонким полупрозрачным кружевом на декольте и части спины. Оно невесомое, словно сотканное из ночного воздуха, приталенное и такое короткое, что мне кажется – вот-вот оно задерется! Пальто. И оно черное. Модное, короткое, элегантное. Его специально привозят откуда-то для меня, чтобы дополнить образ. Клатч. Разумеется, и он черного цвета. Маленький и удобный.

Я вижу стоимость своего образа, за который невозмутимо расплачивается Константин, и закатываю глаза. Столько денег потратить на одежду для девушки! «Что он потребует взамен?» – ласково шепчет демон. Я отгоняю его прочь.

Матвей ждет меня у машины, небрежно прислонившись к ней.

– Вау! – говорит он, взяв меня за руку и осматривая своим внимательным волчьим взглядом с головы до ног. – Принцесса-принцесса-принцесса, кажется, мы поедем не к моему другу.

– А куда же? – хмуро спрашиваю я.

– В отель. У меня от тебя крышу сносит, – хрипло говорит он и касается волос. Они только кажутся естественными, а на самом деле залиты лаком.

– Иди ко мне.

Матвей хочет меня обнять, но я не даюсь.

– К чему этот цирк? – спрашиваю я сердито. Почему ты повел меня по салонам? Мне просто плакать хочется, – вырывается у меня.

Это действительно так. Его фраза о том, что я должна быть под стать ему, заставляет меня скрипеть зубами от злости.

– Плакать?.. Что случилось? Тебе не понравилась одежда или обслуживание в салоне? – хмурится Матвей. – Тебе было некомфортно? Тебя кто-то обидел? Что-то не так сделал или сказал?

Я не успеваю и слова ответить, как он заявляет:

– Раз так, я от них живого места не оставлю, радость моя. Поверь, те, кто работал с тобой сегодня, будут наказаны. Я прослежу.

Его тон настолько жесток, что я уверена – Матвей так и сделает.

– При чем здесь они? – пугаюсь я. Все девушки были милыми, все очень старались выполнить свою работу. Я не хочу, чтобы из-за меня их наказали. Это несправедливо!

– Не переживай, – он гладит меня по плечу. Я разберусь с ними.

– Все хорошо, – выдыхаю я испуганно, мне остается лишь отступить. – Просто поехали уже к твоему другу, ладно?

– Пока не к другу, – улыбается Матвей, понимая, что выиграл раунд.

И меня везут в элитный обувной магазин. Мы играем в Золушку. В роли Золушки, естественно, я. В роли крестной феи – Матвей. Он же сыграет роль принца во втором акте. Он сам выбирает для меня туфли, усаживает на пуфик, а когда приносят мой размер, опускается рядом и надевает их на мои ноги. Я потрясена: он снова мил и даже нежен. Гроза в моих венах становится тише, временно отступает.

Матвей останавливается на алых, как кровь, туфлях с высокими каблуками. Они ужасно неудобные, и, когда я хожу, мне кажется, будто я цапля. Но с платьем эти туфли смотрятся потрясающе. Финальный штрих сверкающие, как рубиновый рассвет, серьги, которые Матвей достает из бархатной коробочки, когда мы снова сидим в его машине.

– Мой подарок, – говорит он и сам вдевает мне их в уши. – Они сияют так же ярко, как и ты.

– Не надо было покупать их, – отвечаю я, чувствуя в ушах тяжесть. Я уверена – они безумно дорогие.

– Отказываешься от моего подарка? – приподнимает бровь Матвей. – Не стоит. Меня это расстраивает, ведь я от души.

– Я все равно верну их тебе, – отвечаю я.

– Попробуй, – пожимает он плечами и обнимает меня одной рукой, заставляя чувствовать себя загнанной в клетку из непонимания и недоверия.

С каких пор волки охотятся на мышей?

Вечеринка в честь дня рождения его друга проходит в шикарном панорамном ресторане на крыше отеля – вернее, я думаю, что он шикарный, потому что никогда раньше о нем не слышала. Ресторан занимает целый этаж. Заоблачное расположение и, судя по всему, заоблачные цены. Невероятный вид, вышколенный персонал, эксклюзивные коктейли, входит в топ-10 лучших баров страны – вот что об этом месте говорит гугл. А я могу сказать лишь, что стены здесь из толстого стекла и панорама на вечерний город отсюда открывается действительно впечатляющая.

Этот вид требует того, чтобы запечатлеть его на холсте. Я украдкой делаю фотографии и пытаюсь запомнить каждую деталь, чтобы изобразить на бумаге. Я так захвачена видом, что даже забываю про то, какое короткое на мне платье. А когда вижу в толпе гостей знаменитого актера Александра Кронберга в компании не менее известного режиссера, импозантных мужчин за сорок и их шикарных спутниц, забываю даже о том, как неудобно ногам в ужасных туфлях, которые только на вид красивые, а на самом деле словно пыточный инструмент.

Я чувствую себя в этом дорогом месте Алисой в Стране чудес. Здесь все иначе. И мне не по себе, хотя любопытно.

– Нравится здесь? – спрашивает Матвей.

Он чувствует себя уверенно, однако мне кажется, что ему здесь неинтересно.

– Красивый вид, – говорю я.

– Рад, что нравится, – отвечает он.

Мимо нас проходит симпатичный парень с пластиковым, как у куклы, лицом, в расстегнутом пиджаке и рваных джинсах. Он смотрит на меня, развязно подмигивает и с обаятельной улыбкой салютует бокалом шампанского. Я с изумлением узнаю в нем одного из участников группы, которую обожает Алиса.

В ответ я лишь киваю ему. Кажется, он хочет подойти ко мне, но Матвей берет меня за руку, и музыкант переводит на него взгляд. Улыбка с его пластикового лица исчезает. Он спешно уходит.

– Не растрачивай себя на всякий биомусор, – говорит он мне словно невзначай.

– Чем он тебе так не угодил? – удивляюсь я.

– Подмигивает моей девушке. Как думаешь, это не повод для ревности?

– Да он просто пьян.

– И он был бы не прочь тебя завалить где-нибудь. А если бы ты оказалась против, еще был бы и рад. Я же видел, как он раздевал тебя глазами. И да, – добавляет Матвей, – прежде чем ты будешь возмущаться – он уже проделывал этот фокус. Говорят, на лице той девчонки живого места не было после такой ночи любви. Он садист, хоть мордашка как у ангела. О, а вот и именинник, идем поздравим.

Не отпуская моей руки, Матвей ведет меня к невысокому, коротко стриженному мужчине лет тридцати пяти с модной трехдневной щетиной и озорными глазами. Я никогда его не видела, но Матвей говорит, что он «бизнесмен, инвестор и продюсер». Слишком туманные определения, чтобы понять, чем этот человек действительно занимается.

Его зовут Лева, и он празднует день рождения с размахом, хотя когда он пожимает руку Веселова, то говорит, что в этом году решил не устраивать громкого торжества, а собрал самых близких. Я с усмешкой думаю, что в таком случае у него очень много близких – около сотни как минимум.

– А это твоя новая подружка? – спрашивает Лева, с интересом глядя на меня.

– Да, моя девушка. Ангелина, – отвечает Матвей.

– Красавица, – расплывается в улыбке именинник и смеется. – У тебя всегда самые красивые девушки, дружище! Что Янка, что… – Под нехорошим взглядом Матвея Лева замолкает и поправляется. Хм, то есть я хотел сказать, что наш Матвей знает толк в женской красоте. Вы очаровательны, Ангелина!

Я улыбаюсь, потупив взгляд, однако делаю вывод, что подружек у Матвея было немало. И это неудивительно.

– Где ты ее взял? – продолжает Лева, толкая Матвея в бок.

Наверное, он думает, что я из одного с ними мира. Но я – дикая помесь Золушки и Алисы в Стране чудес, не такая, как вся эта шумящая радостная толпа. У меня нет денег, положения или власти. Моя мама – старший воспитатель в садике, а я – студентка. Все, что сейчас надето на мне, кроме браслета, принадлежит Матвею. И, кажется, он хочет, чтобы и я ему принадлежала.

– Увидел на улице и влюбился с первого взгляда, отвечает он.

– О-о-о, и такое бывает? Но я тебя понимаю, дружище! Такая красотка. Словно ангел! – смеется Лева и обращается ко мне, уже на «ты»: – Я буду называть тебя ангелом, милая. Меня сегодня поздравляет сам ангел! Сам ангел со мной! – вдруг кричит он так громко, что на нас оборачивается куча людей.

Даже знаменитый актер. Господи, лет семь назад я была от него без ума, как и все девчонки в классе! Чтобы попасть на премьеру его фильма, мы с утра занимали очередь. А сейчас он меня разглядывает, изящно держа свой бокал с вином.

На меня смотрят с большим интересом. Как я понимаю, присутствующие так или иначе знакомы между собой, а я для них – свежая кровь, развлечение, да еще и за руку с Матвеем Веселовым.

Я не привыкла к такому вниманию. Они так рассматривают меня, что мне кажется, будто их взгляды разъедают мою одежду и она расползается по лоскутам, оставляя меня обнаженной. Но им и этого мало – они не отводят взгляды, все сканируют, оценивают, запоминают… А ведь я не картина, чтобы ловить столько взглядов, я не выставлена на витрине, не продаюсь я лишь простой человек.

Мне страшно, что эти взгляды спровоцируют приступ панической атаки. Что тогда обо мне подумают? Что новая девушка Матвея Веселова психически больная? Я всегда боюсь, что это случится на людях. Боюсь себя выдать. Мои пальцы больно сжимают ладонь Матвея, и он кидает на меня удивленный взгляд – кажется, не ожидал такой реакции.

Лева снова собрался что-то орать насчет ангела, но ему не дают это сделать.

– Ан…

– Прикрой пасть, сделай милость, – грубо просит его Матвей. – Моя девушка не любит внимания, – чуть понизив голос, добавляет он.

От нас наконец отворачиваются. И я выдыхаю.

Перебросившись с другом еще парой слов, Матвей уводит меня в укромное местечко у стеклянной стены, подальше от фуршета, однако к нам то и дело кто-то подходит. Перебрасывается приветливыми и ничего не значащими фразами с Матвеем, осторожно улыбается мне, пытаясь понять, кто я такая и что делаю с Веселовым. Я тоже улыбаюсь – паника спала, и я чувствую себя намного увереннее. Не знаю, может быть, это оттого, что рядом Матвей – у него уверенности хватает на двоих.

Когда я в очередной раз касаюсь подола платья проверяю, не сползло ли, – он замечает это и говорит:

– Все в порядке. Хочешь есть?

– Нет.

– Чувствуешь себя здесь не в своей тарелке?

– Есть немного, – признаюсь я.

– Расслабься, – советует он. – Они такие же люди, как и ты. Голова, две руки и две ноги. Правда, не у всех имеется голова, но это успешно маскируют.

– Тебе ведь тоже здесь не нравится, – замечаю я.

– Почему ты так думаешь? – Матвей пристально на меня смотрит.

– У тебя взгляд становится холодным, неживым, как у статуи. Возможно, люди обходят тебя стороной из-за твоего взгляда.

– Вот как? А какой еще у меня бывает взгляд? любопытствует Матвей.

– Иногда злой, иногда настороженный, иногда раздраженный. – Чуть подумав, я добавляю: – Иногда уставший, как будто бы тебе все смертельно надоело.

– А теплым бывает?

– Нет. Ни разу не видела.

– Странно. Когда я тебя вижу, мне кажется, что свечусь от радости.

Больше он ничего не успевает сказать – к нам подходит тот самый актер, и меня охватывает восторг. Знала бы я в школе, что однажды смогу встретить Александра Кронберга лично, с ума бы сошла от счастья. Сейчас я уже плохо знаю, в каких фильмах он снимается, но как приятно его видеть! Кронберг словно сошел с обложек глянцевых журналов, да он и сам словно глянцевый – ухоженный и красивый. Я действительно в другом мире, в настоящей Стране чудес, где исполняются пусть маленькие, старые, полузабытые, но все же мечты.

Ведь у мечты нет срока годности.

– Безумно рада вас встретить, вы потрясающий актер, – говорю я искренне и замечаю, как на лице Матвея появляется едва заметная ухмылка.

– Спасибо, дорогая, – отвечает Александр глубоким, хорошо поставленным голосом, который покорил немало сердец. – Безумно приятно, что мои работы ценят такие восхитительные девушки, как вы.

Пару минут мы разговариваем – я, лучась счастьем, рассказываю, какие его работы произвели на меня впечатление, а он слушает, кивает и время от времени улыбается или благодарит.

Я бы разговаривала с ним час, два или целую вечность, но Матвей тянет меня дальше. И нам приходится распрощаться. Я кидаю на Александра прощальный взгляд и иду следом за Матвеем, который держит меня за запястье. Я чувствую себя собачкой на привязи.

– Что, поклонница Сашеньки? – спрашивает Матвей.

– Да, любила его фильмы. Отличные же, – отвечаю я, чувствуя подвох.

– Да? А мне с ним одно дерьмо попадалось.

– Кто бы сомневался. Тебе, видимо, оно по жизни попадается.

– Ты ведь мне тоже попалась, принцесса. Что скажешь на это?

Мы останавливаемся у колонны, подальше от людей и развлечений, и я опять украдкой поправляю платье. Ноги в алых туфлях начинают болеть с непривычки. Но я улыбаюсь.

– У каждого правила должно быть исключение, чтобы его подтвердить. Это я.

– Иногда ты почти остроумная, это умиляет. Кстати, можешь не стараться, – склонившись ко мне, заговорщицки шепчет Матвей.

– Что ты имеешь в виду?

– Ему не нравятся девочки.

– В каком смысле?.. – начинаю я неуверенно.

– В том самом. Он по мальчикам. Давно и прочно. Плейбой и роковой сердцеед он только в фильмах. Просто так, для справки – твоего Сашеньку продвинул один крутой чел, который старше его в два раза и богаче на несколько миллиардов долларов. На раскрутку ушло столько денег, что из купюр можно было построить небольшой домик. А теперь Сашенька Кронберг всем рассказывает о силе таланта и важности веры в себя.

– Зачем ты мне это рассказываешь? – злюсь я.

– Хочу, чтобы ты видела в людях самую суть, а не красивую обертку из дешевой крашеной фольги, загадочно выдает Матвей.

– А по-моему, это просто ревность, – фыркаю я. – Тебя задело, что когда-то я была поклонницей Кронберга.

– Возможно, – соглашается Матвей, снова тянет меня за собой, садится на незаметный диванчик у стекла, за которым сверкает город, и заставляет меня сесть к нему на колени, отчего у меня на мгновение перехватывает дыхание.

Он так близко, что мне хочется забыться, спрятать лицо у него на груди и раствориться – конечно же, вместе. Это глупые желания, и я начинаю злиться из-за них на себя. Но ничего не могу с собой поделать.

– Смотри, принцесса, – шепчет Матвей, показывая мне то одного гостя Левы, то другого. – Видишь слева женщину в синем платье, рядом с которой сидит белобрысый паренек? Ей за шестьдесят, ему девятнадцать. Она всем говорит, что он ее племянник, но на самом деле они любовники. А вон того красавчика в светлом костюме? Выгнал старую мать и продал ее квартиру, чтобы рассчитаться с долгами. Она ходила по свалкам и побиралась, пока ее не забрали в дом престарелых. Потом он даже не пришел на ее похороны. Но в телепередачах он выступает как эксперт по этике. Смешно. А как тебе тот мужчина с бородкой? Да, тот, который обнимает блондинку? Как думаешь, кто она ему?

Я невольно рассматриваю представительного мужчину, чья рука лежит на плече юной смешливой девушки с белыми волосами. Сложно сказать, кем она ему приходится, у них разница в возрасте около тридцати лет.

– Любовница? – удивленно спрашиваю я. Или новая жена?

Матвей смеется.

– Не угадала, принцесса. Это его дочь. Видишь, как легко ввести тебя в заблуждение? Он хороший отец и великолепный муж. Бизнесмен, который не упустит своего. Меценат финансирует детские дома и дает деньги на строительство церквей.

– И в чем же его грех? – спрашиваю я раздраженно, злясь на себя за то, что не угадала.

– Он души не чает в своей дочери. Обеспечил ей все самое лучшее. Уверен – костьми ляжет ради нее и своей семьи. Набожный. А несколько лет назад сел за руль нетрезвым после дня рождения дочери и сбил девушку. У нее были многочисленные повреждения, да еще и лицо изуродовано. Он не сел – откупился деньгами и живет дальше. Та девчонка – ровесница его дочери, родилась с ней в один день. Но ее будущее это больницы и шрамы на лице.

Матвей говорит ровным тоном, но это звучит зловеще. Мне становится не по себе от всего того, что я слышу. Это ужасно. И несправедливо. Откуда в людях столько зла?

– У меня два вопроса, – тихо говорю я. – Откуда ты все это знаешь и зачем говоришь?

– Это знают все, кто здесь собрался. В этом обществе сплетни циркулируют, как поезда, на постоянной основе. Это неотъемлемая часть их жизни. А зачем… Ты ведь художник, Ангелина, – тихо говорит Матвей. Одна его рука лежит на моей талии, второй он играет моими волосами. – Ты должна видеть самую суть людей. Иначе не сможешь изобразить их на бумаге, верно?

Я пожимаю плечами:

– Допустим.

– Но у тебя с этим проблемы, несмотря на то, что ты учишься на психолога. Хоть ты и пытаешься прочитать меня по глазам, но ты не права. Со Стасом тоже не угадала. И думаю, что не с ним одним, иначе бы ты не была так одинока? Мне нравится открывать тебе глаза на людей, принцесса. Кто-то должен снять с тебя розовые очки.

– Ты не прав, – поворачиваюсь я к нему и случайно касаюсь своей щекой его щеки, но делаю вид, что ничего не произошло и что это не в моих венах гремят вместо грозы фейерверки. – Да, иногда я ошибаюсь в людях, потому что хочу прежде всего видеть их свет, а не тьму, но не настолько я бездарна. Я понимаю людей.

Матвей улыбается. Снова рад, что вызвал у меня эмоции. В этот раз – возмущение.

– Не понимаешь.

– Понимаю.

– Неа. Ты слишком доверчивая.

– А ты дурак, – вырывается у меня.

– Полегче со словами, принцесса, – предупреждает меня Матвей.

– Прос… А, ты сказал, что перед тобой извиняться не нужно, – вспоминаю я. – Тогда не буду.

– И не надо, – соглашается он.

– Почему тебе так не нравится, когда просят прощения? – спрашиваю я с интересом.

Он пожимает плечами.

– Завет отца. Он говорил нам, чтобы мы с братом ни у кого и никогда не просили прощения. Это унизительно. «Вы всегда правы», – говорил он нам. А если не правы, сделайте все, чтобы стать правыми».

– Какой интересный подход к воспитанию, осторожно говорю я.

Его отец был своеобразным человеком.

– Может быть. Но я хочу доказать тебе свою правоту. Проверим, как ты понимаешь людей? – предлагает Матвей. – Я покажу тебе трех девушек. Первая, вон та, с розовыми волосами, которая выпивает у барной стойки. Да, с татуировками на плечах. Вторая – силиконовая кукла в малиновом платье. Как думаешь, у нее ничего не вывалится из декольте? Третья, видишь, стоит одна у окна? Да, вон та, с пучком на голове.

– И? – удивленно спрашиваю я, не понимая, какая между ними связь. Сразу же подключается фантазия – может быть, они вовлечены в один любовный треугольник? Или их обманул один мужчина? А может быть, они и вовсе сестры?

– Кто из них сидит на дури? – спрашивает Матвей.

– Я думала, ты спросишь, кто из них твоя бывшая, – отвечаю я.

Он снова смеется.

– Ну же, кто? Подумай и ответь.

Я понимаю, что это вопрос с подвохом.

– Последняя, – отвечаю я медленно.

Первая из этой троицы больше всего похожа на наркоманку. А вот последняя кажется самой приличной – на вид интеллигентна и похожа на поэтессу.

Вопрос Матвея с подвохом, и я выберу ту, которая меньше всего вызывает подозрения.

– Ты ошиблась, – отвечает Матвей.

Я начинаю злиться.

– Тогда кто же?

– Первая. Она ведь больше всего похожа на любительницу наркотиков, верно? Но ты решила, что очевидное – это уловка. И выбрала ту, которая меньше всего похожа на наркоманку. Принцесса, ты не разбираешься в людях. Будь осторожна, с такими, как ты, любят играть.

Я чувствую себя проигравшей в этом сражении и молчу.

– Ну, что же ты? Улыбнись. Мы ведь на празднике. – Он приподнимает мне уголки губ.

Я отворачиваюсь, чувствуя себя на его коленях неуютно. А он перехватывает у официанта бокал ледяного шампанского и подносит его к моим губам.

– Выпей.

– Ты же говорил, что не любишь, когда девушки пьют, – вспоминаю я, отодвигая его руку.

– Пить и наслаждаться алкоголем – разные вещи, – отмахивается он. – К тому же нужно знать меру. Пей, принцессы должны пить шампанское и только его.

Я делаю глоток из его рук, чувствуя, как за нами снова наблюдает кто-то из гостей, и по моим рукам, словно пауки, ползут мурашки.

Матвей что-то хочет сказать мне, однако вдруг без слов пересаживает меня на диван и встает.

– Развлекайся, я скоро вернусь, – говорит он мне, отдавая бокал.

– Что случилось? – спрашиваю я потрясенно, но он ничего не отвечает и уходит. Я остаюсь одна.

Электричество искрится в бокале. И я рассматриваю его, мечтая стать такой же хрустальной и невидимой. Одной мне здесь совсем некомфортно, и я бы с удовольствием ушла, но без Матвея не могу. А он ушел, бросив меня одну. Но, может быть, у него что-то случилось?

Я сижу на диване, пью крохотными глотками шампанское и то и дело ловлю на себе взгляды, постепенно привыкая к такому вниманию.

Матвея все нет и нет. Тогда я решаю немного прогуляться, съесть что-нибудь и осмотреться. Это я обязана запечатлеть на холсте. Мне страшно приближаться к людям, но я снова должна победить страх в себе. Страх – мой вечный соперник. Сердце – поле нашей битвы.

Я встаю и иду, стараясь быть уверенной. В конце концов, я выгляжу не хуже, чем они, жители волшебной Страны чудес. Чем более уверенной я становлюсь, тем меньше на меня обращают внимания – парадокс. Украдкой я беру со стола оригинально поданный бутерброд с черной икрой, иду к противоположной стороне ресторана и вновь рассматриваю с высоты сияющий город. Он усыпан разноцветными камнями, которые ярко сверкают в ночи, а его дороги словно золоченые нити.

В какой-то момент я снова чувствую пауков на руке – пристальный взгляд, но кто на меня смотрит, я не знаю, да и не хочу знать. Когда кто-то касается моей руки, я так резко оборачиваюсь, будто меня укололи спицей.

– Привет, Ангелина, – говорит мне Даша Онегина, моя одногруппница.

Она выглядит потрясающе – облегающее платье темно-малахитового цвета с неприлично большим квадратным вырезом, собранные в высокую прическу темные волосы, безупречный макияж. Настоящая светская львица. И чувствует себя вполне уверенно.

– Привет, Даша, – отвечаю я.

Не знаю, радоваться ли мне встрече?

– Не ожидала встретить тебя здесь, – улыбается она, рассматривая меня с головы до ног. Она точно знает, сколько стоит каждая деталь моего гардероба.

«Я же говорила, что мы в одной лиге», – сквозит в ее внимательном взгляде.

– Я тоже не ожидала, – признаюсь я.

– Ты здесь не одна? – спрашивает Даша. Ей любопытно.

– Пришла с… поклонником, – после некоторого промедления отвечаю я и вижу, как поднимаются уголки ее алых губ.

Поклонник – это звучит странно. Может быть, старомодно.

– С тем, кто дарил тебе цветы? Как интересно. И как его зовут, если не секрет?

– Матвей, – отвечаю я, решив, что в конце концов Даша узнает об этом от других гостей.

– Матвей… – Ее глаза расширяются. – Постой, ты та самая новая подружка Матвея Веселова?

– Вроде бы да, – отвожу я глаза.

Онегина потрясена – я вижу это по ее растерянному лицу. Кажется, она не может понять, как я, незаметная девчонка-отличница из ее группы, вдруг стала встречаться с этим парнем.

– Ты меня удивила, – наконец произносит Даша. – Не думала, что ты такая…

– Какая? – выдыхаю я.

– Можешь сразу с двумя закрутить, – нервно смеется она.

Я вспоминаю Стаса и мрачнею. Не хочу о нем думать. Это слишком неприятно. Нет, он не разбил мне сердце, но мне тяжело принять, что его свет, который я принимала за солнечный, оказался светом обычной лампы.

– Так вышло, – говорю я сквозь зубы.

Она смеется еще заливистее. Кажется, мне удалось впечатлить нашу университетскую красавицу.

– Ты просто выбрала лучшего. Это нормально.

– А откуда ты знаешь про двух? – осторожно спрашиваю я.

– Видела вас, – пожимает она плечами.

Точно, Стас приходил ко мне на учебу.

– Кстати, я тоже больше люблю брюнетов.

Ей явно весело, только в красиво подведенных глазах остается какая-то настороженность.

– Я могу попросить тебя об одолжении? – спрашиваю я.

– О каком, Ланская?

– Не рассказывай об этом никому. Хорошо?

– Без проблем, – кивает Даша. – Кстати, а почему ты одна?

– Матвей отошел, а я гуляю, – говорю я. – А ты почему?

– Мой спутник тоже… отошел, – мрачнеет она. – Развлекается с какой-то коровой. Ничего, развлечется и вернется. Никуда не денется.

Мне дико слышать такие вещи, но я молчу.

– Может, и Веселов с кем-то развлекается? спрашивает она с усмешкой. Тут даже особые комнаты есть.

Я понимаю, к чему клонит Онегина, но не хочу думать, что мой поклонник поступает так же.

– Слушай, Ангелина, я кое-что хотела рассказать тебе про него, – неуверенно говорит Даша. – Кое-что важное. Не знаю, надо ли тебе знать, но… Ты хорошая девчонка, не могу смолчать.

– О чем ты? – холодею я, видя, что она колеблется. – Ты видела Матвея с кем-то?

Четкого ответа мне получить не удается.

– Боже, зачем я в это лезу… Слушай, давай так найдем место поукромнее, и я тебе все расскажу. Только сначала в туалет забегу, у меня «эти» дни, – шепотом извещает меня Онегина. – Подожди меня, хорошо? Я мигом!

Я только киваю. Даша растворяется в толпе, и я с нетерпением жду ее – пять минут, десять, пятнадцать.

Время идет, а Онегиной все нет и нет.

Не понимая, что происходит, я спрашиваю у одного из официантов, где находится туалет, и иду туда, думая, что, может быть, Даше стало нехорошо. Однако в женском туалете ее нет. Я стою у круглых мраморных раковин, рядом с одной из которых лежит оставленная кем-то темно-вишневая помада, и рассматриваю свое отражение. Я не могу взять в толк, куда исчезла Даша. Появились какие-то дела? Или не захотела рассказывать?

Ее номера телефона у меня нет, и я спрашиваю его у старосты группы. Та не сразу, но присылает его. И я звоню Даше, однако она не берет трубку. Меня это ужасно злит. Какие цели она преследовала, пообещав рассказать что-то невероятное и исчезнув? А может быть, мы просто разминулись и она где-то в зале, а звонок не слышит из-за музыки?

Нужно поискать ее. Я выхожу из женского туалета и сталкиваюсь с тем самым музыкантом, который подмигивал мне. Тотчас в голове слышится голос Матвея, который рассказывает о том, что он садист.

– Приве-е-ет! – машет музыкант мне и пьяно смеется. – Ты без своего цербера, крошка?

Он обнимает меня, но я отталкиваю его. Это легко получается сделать – он едва стоит на ногах. Правда, алкоголем от него не пахнет.

– Ладно-ладно, не буду к тебе приставать, – поднимает он ладони вверх. – Вдруг увидит. А может… может быть, повеселимся? – Он смеется и достает из кармана крупную купюру, свернутую трубочкой.

Сначала я думаю, что он хочет меня купить. Но когда он начинает медленно водить купюрой по полураскрытым губам, до меня доходит истинный смысл его предложения.

– Спасибо, веселись сам, – грубо говорю ему я и ухожу.

Алиса будет шокирована, узнав правду о своем любимчике. Он отвратителен.

Даша быстрым шагом заходит в женский туалет, в одну из кабинок, и достает из сумочки телефон в сверкающем золотом чехле. Она торопливо набирает номер и разговаривает с кем-то вполголоса. Ее никто не слышит – музыка заглушает звуки.

– Да, хорошо, поняла тебя, – говорит в самом конце она. – Сейчас возьму такси и приеду. Я так удивлена… Поэтому решила рассказать тебе. Я же… Даша задерживает дыхание, – правильно сделала, что рассказала тебе?

Услышав ответ собеседника, Даша улыбается. Да, правильно. Она молодец. Славная девочка.

Девушка выходит из кабинки и подходит к зеркалу. Она уверена в себе и прекрасна, но ей жаль, что Веселова окрутила эта мышка Ангелина. Как только у нее это получилось? А может, она только прикидывается мышкой? Забавно.

Прежде чем уйти, Даша достает темно-вишневую помаду и красит губы – они кажутся влажными и пухлыми. Она моет руки в холодной воде – настроение у нее прекрасное. Мимо нее проходит разговаривающая по телефону темноволосая девушка в синем платье с вырезом. Она погружена в разговор.

– Ты не поверишь, Веселов нашел себе такое убожество! Я только что ее видела. Вся такая миленькая, как ангел, но наверняка та еще стерва. Веселов – полный псих. Сначала ушел от Янки к ее подруге – ну да, к той, которая с крыши спрыгнула, она вообще не в себе была. А теперь у него это. Как можно променять нашу шикарную Яну на подобное ничтожество? Что у мужиков в голове?

Даша понимает, о ком речь, хмыкает, кидает прощальный взгляд на свое красивое отражение и уходит, громко стуча каблуками. Помада остается лежать около раковины. Через час она подъезжает к месту встречи – бар в торговом центре на Никольской, однако, когда приходит туда, никого не видит.

Даша садится за столик, долго ждет, стуча длинными ногтями по столу и потягивая через соломинку коктейль, и наконец решается перезвонить.

– Ты не приехал? Появились срочные дела? спрашивает она с досадой. – А я уже жду тебя… Пришлешь за мной машину? Да, конечно, приеду. Нет, ничего страшного!

Машина приезжает за ней через полчаса и увозит ее далеко-далеко.

Чувствуя себя гончей, я повсюду ищу Онегину, не сразу заметив, что почти перестала обращать внимание на чужие взгляды. К тому же теперь их намного меньше – торжество подходит к кульминации, и все взоры устремлены на именинника. Официанты выносят огромный торт со свечами, и Лева должен задуть их. Пока он пытается это сделать под одобрительный гул гостей, я ищу Дашу.

Ее нигде нет. Она словно пропала. Зато я нахожу Матвея, о котором на время даже забыла. И происходит это совершенно случайно – я заглядываю за неприметную дверь и понимаю, что она ведет во второй зал, уставленный круглыми столиками и обитыми бархатом креслами. Скорее всего, он предназначен для особых клиентов, но сейчас почти пуст – для торжества Лева выкупил весь ресторан.

Единственные, кто находится в этом зале, сидят у стены, около электрического камина, будто им совершенно нет дела до мест у окна, из которых открывается захватывающий дух вид. Это Матвей, девушка с пышными каштановыми волосами – та самая модель Яна, о которой писала мне Алиса, а также незнакомая мне парочка.

Они разговаривают. Яна сидит рядом с Матвеем, касаясь его предплечья своим, и со стороны кажется, будто они вместе. Мне это не нравится. Нет, я не считаю его своим, но тот факт, что он оставил меня ради бывшей подруги, напрягает. Я хочу уйти, но меня замечает Яна. Она хмурится, что-то говорит Матвею, и тот поднимает на меня недовольный взгляд. Парочка, сидящая с ними за одним столом, тоже моментально оборачивается в мою сторону.

Меня снова изучают. И не слишком доброжелательно.

– Иди сюда, – не самым любезным тоном подзывает меня Матвей, и у меня внутри все переворачивается – он зовет меня, как послушную собаку.

Я шагаю к ним и запинаюсь – в туфлях на каблуке размером с Эйфелеву башню ходить ужасно неудобно. Я падаю. Клатч вылетает из моих рук. Слышатся сдавленные смешки – незнакомая девушка и ее парень хихикают, Яна пытается скрыть улыбку, а лицо Матвея непроницаемо.

Это так стыдно – лежать на полу перед ними, показывая свою беспомощность. Я ненавижу себя за это, за неумение ходить на таких высоких каблуках, за неуклюжесть. Почему именно в этот момент, почему перед ними?

Матвей не встает с места, чтобы мне помочь, и Яна толкает его локтем в плечо.

– Помоги ей, – тихо говорит она, и только тогда он поднимается и идет ко мне. Но я уже встаю без его помощи, стараясь делать вид, что все хорошо.

– В порядке? – тихо спрашивает Матвей, и я боюсь, что ему стыдно за меня.

Он превратил меня в куколку, одел в волшебные туфли, а я не смогла нормально в них ходить. Но я не просто раздавлена, я еще и зла – на него.

– В порядке.

– Зачем искала меня?

– Тебя долго не было.

Я не говорю ему про Дашу.

– Хорошо. Идем.

Я сажусь за их круглый стол, чувствуя себя еще более чужой. Теперь я не Алиса из Страны чудес, а девочка-пришелец с другой планеты.

– Это Ангелина, – представляет меня Матвей. А это Яна, Денис и Лика.

Кем мы друг другу приходимся, он не говорит. Впрочем, о них тоже молчит.

– Приятно познакомиться, – улыбается Яна.

У нее цепкий кошачий взгляд и миниатюрный серебристый вейп в тонких пальцах. Яна почти такая же красивая, как и на фото. Вместе с Матвеем они смотрятся шикарно.

Денис и Лика оценивающе меня разглядывают. Он оценивает фигуру, она – платье и серьги. Я понимаю, что не нравлюсь им, но и они не вызывают во мне симпатии.

– Ты сделал из нее куколку, – насмешливо замечает Лика.

– Старался, – сдержанно отвечает Матвей.

Мне кажется, ему не особо нравится, что я сижу вместе с ними, около весело трещащего камина с мертвым огнем.

– Давно ты ее нашел? – спрашивает Лика, разглядывая мое лицо и пытаясь найти в нем недостатки.

Наверняка находит, но я не реагирую на ее взгляд. Смотрю на свои скрещенные на коленях руки.

– Мы познакомились недавно, – уклончиво отвечает Матвей.

И я понимаю, что они наверняка не знают о его слежке и подарках.

– А с Яной вы уже сколько знакомы? Лет шесть или семь? – спрашивает Лика, словно решив ткнуть мне этим в глаза.

– Восемь, – отвечает Яна, подносит вейп к губам и выпускает пар. Это у нее получается непринужденно и изящно.

– Не хотите сойтись вновь? – продолжает Лика.

– Перестань, – хмурится Яна.

– А что такого? – хлопает та ресницами, слишком длинными и густыми, чтобы быть естественными. – Вы отличная пара. До сих пор не понимаю, почему вы расстались.

– Лика…

– Ты ведь обещала, что на вашей свадьбе я буду свидетельницей! – не умолкает та и обжигает меня ненавидящим взглядом.

Я понимаю ее – переживает за подругу, автоматически ненавидя всех других девушек ее бывшего, но легче мне от этого не становится. Я плохо переношу подобное обращение. Терпеть не могу высокомерие и оскорбления, но не всегда нахожу в себе силы достойно ответить обидчику.

Может быть, я и правда слабая?

– Денис, успокой ее, – говорит безэмоциональным тоном Матвей, и парень Лики тотчас закрывает ей рот поцелуем.

– Прости, Лика немного выпила, – говорит мне Яна. – Она неплохой человек, но иногда ее заносит.

Я только киваю в ответ, чувствуя себя еще более неуютно. Мне бы уйти отсюда, вдохнуть свежего воздуха, снять эти проклятые туфли, избавиться от короткого платья, и я смотрю на Матвея, пытаясь сказать ему: «Пожалуйста, давай уйдем», но он молчит.

На какое-то время Лика успокаивается, и они разговаривают о каких-то только им ведомых делах, об общих знакомых, о которых я не знаю, о своем. Будто забыв, что с ними нахожусь я. Лика демонстративно меня не замечает, зато болтает за троих. Яна и Матвей по большей части отмалчиваются и слушают. У меня снова возникает чувство, что они отлично подходят друг другу и даже чем-то похожи – не внешне, внутренне.

В какой-то момент Матвей и Денис уходят минут на десять.

Мы остаемся втроем, и все тотчас меняется. Лика больше не сдерживает агрессию. Она видит во мне врага и готова к битве. Но она не нападает на меня откровенно – все так же делает вид, что меня нет, и болтает такое, от чего у меня немеет язык.

– У Веселова совсем стало со вкусом плохо? спрашивает она подругу. – Как он мог выбрать это?

Я стискиваю зубы. Какого черта, а? Ну какого?

– Я в нем разочарована, Яна. Абсолютно! Отказаться от такой шикарной девушки, как ты, и выбрать это недоразумение, которое стоит на каблуках, как корова на льду.

– Что ты хочешь? – говорю я Лике звенящим от глухой ярости голосом.

Мне хочется вцепиться в ее волосы, выдернуть так, чтобы на коже осталась кровь.

Но она продолжает меня игнорировать.

– Интересно, сколько Матвей потратил на ее прикид? Все шмотки фирменные, в ушах бриллиантики – сколько там карат? Он так старался сделать из нее человека, чтобы было не стыдно показать обществу, но всем ведь понятно, кто она такая! На ней эти бриллианты – как седло на собаке. Угораздило же Матвея найти какую-то нищебродку, – сетует она, насмешливо глядя мне в глаза.

Мой взгляд направлен на пустой бокал Матвея. Я думаю, что, если его разбить, получится отличная штука, чтобы оставить на загорелых щеках Лики кровавые полосы. А может быть, это думает демон. Мой разум затмевает глухая колкая ненависть.

– Лика, не надо, – пытается остановить ее Яна.

Ей неловко, и она старается не смотреть на меня.

– А что?

– Перестань.

– Разве я говорю неправду? – широко улыбается Лика и снова смотрит на меня в упор. – Он сам сказал, что потратил на нее кучу бабла. Что решил с ней поразвлечься. Что бросит ее через неделю-другую. Что она никто. А вот ты…

– Лика! – повышает голос Яна. – Не надо…

Договорить она не успевает. Звонкий звук разбившегося бокала заставляет ее замолчать. В осколках мерцает мертвый огонь. Ярость зашкаливает, сияет, как солнце в речной воде, и ее блики заставляют мой разум мутиться.

Я снова будто бы не в своем теле, а наблюдаю откуда-то сверху.

– Истеричка, – презрительно смеется Лика. Не смотри на меня такими глазками, крошка. Я сожру тебя с потрохами, как акула мелкую рыбешку.

– Лика! Уже не смешно! – снова вмешивается Яна. – Ангелина, ты все не так поняла!

Встав, подбираю самый большой осколок и сжимаю в кулаке. Острые края ранят мою ладонь, и тонкой струйкой течет кровь. Резкая боль помогает мне прийти в себя. Они замолкают. Я подхожу к Лике, заставив ее нервно обернуться, но не трогаю ее. Лишь протягиваю руку к ее бокалу с недопитым вином, разрешая крови капать в бокал. Рубиновое – к рубиновому. Капли то скатываются по хрустальной стенке бокала, то попадают в вино, а одна падает на светлый стол и расцветает на нем алым маком.

– Господи, Ангелина, – ахает Яна.

– Поехавшая сучка, – шипит Лика со смесью отвращения и страха.

Яна прикрывает рот руками – кажется, плохо переносит вид чужой крови.

– Ненормальная!

– Прежде чем сожрать меня с потрохами, попробуй меня выпить, – тихо говорю я и ухожу. Вернее, мое тело куда-то идет, а я лечу следом, звонкая и прозрачная.

Не знаю, что это было. Возможно, демону удалось захватить надо мной власть. А возможно, я и правда психопатка. Я забираю верхнюю одежду из гардероба и иду к лифтам. Сажусь в один из них и еду вниз, все еще плохо осознавая случившееся, однако в голове до сих пор вертятся слова, которые сказала Лика. Неужели Матвей действительно просто со мной играет?

Я возвращаюсь в свое тело, и ко мне возвращаются чувства: страх, боль, обида, бессилие. И глубокая, черная, вязкая ненависть. Когда створки лифта открываются на первом этаже, я выхожу совсем другой – сломленной и растоптанной. Разве так можно поступать с людьми? Разве так можно говорить? Что я им всем сделала? Чем не угодила?

Мне кажется, я рассыпалась на куски – как тот бокал, который я разбила. «…Сказал, что потратил на нее кучу бабла. Что решил с ней поразвлечься. Что бросит ее через неделю-другую. Что она никто», – слышу я в своей голове. Никто. Я – никто.

Мне хочется снова собрать себя воедино, стать цельной, склеенной, заживить свои раны, но этого не получается. И я просто иду вперед, ничего не видя. Дохожу до какой-то остановки. А потом мои ноги подламываются, и я падаю на лавочку. У меня нет слез, и рот не перекошен в немом крике. Я просто сижу, чувствуя себя слабой и использованной. И не могу поверить, что Матвей так со мной поступил. Наверное, я сама виновата, мне слишком сильно хотелось поверить в его любовь. Это ведь нормально – верить в любовь. И верить в человека. И человеку.

Наверное, Матвей был прав – я чертовски плохо разбираюсь в людях. Может быть, поэтому он сегодня столько об этом говорил?

Вспомнив его прохладные пальцы, держащие меня за руку, я всхлипываю и смотрю в небо, на котором клубятся черные облака. Невидимые созвездия в моих глазах складываются в знак боли и одиночества. А я снова вспоминаю странный сон о девочке в окровавленном платье, у чьих ножек валяется нож. Ее руки испачканы в крови, как теперь испачкана грязью моя душа.

Девочка улыбается мне, и у нее во рту сверкают осколки – это как мимолетное видение. Я прогоняю его прочь. Нужно куда-то идти, как-то попасть домой. Я не сразу соображаю, в какой стороне метро. Я встаю, делаю несколько шагов, но ноги снова подламываются, и я начинаю падать. Однако упасть мне не дают чьи-то сильные руки.

Это Матвей. Он появился очень вовремя и одновременно ужасно поздно. Он удерживает меня, грубо схватив за плечи, и, глядя в мое лицо, рычит:

– Ну и куда ты пошла?! Какого дьявола ты убежала и ничего мне не сообщила?

Я молчу, просто смотрю в его кажущиеся черными глаза и молчу.

– Отвечай, я сказал. – Матвей встряхивает меня. – Ты в курсе, что я искал тебя, как идиот, по всему этажу?

– Отпусти меня, – прошу я слабым голосом.

– Что с тобой? – спрашивает он меня и сажает на лавочку, как безвольную тряпичную куклу.

Кукла. Точно. Я его кукла, персональная игрушка.

– Молчишь? Что с рукой?

Он берет меня за руку и открывает окровавленную ладонь, в которой все еще зажат кусок стекла. Не знаю, почему я не выбросила его, но теперь понимаю, почему на меня так странно смотрели люди. Раны не глубокие, почти не саднят, а рука испачкана в крови.

Матвей выбрасывает осколок и внимательно рассматривает ладонь. Тяжело вздыхает и достает белоснежный платок. Им он перевязывает мою руку.

– Ангелина, что произошло? Кто это сделал? спрашивает Матвей. Его голос тих, но в нем звенит сталь. Я чувствую его холодное бешенство.

– Никто, – почти беззвучно роняю я, но он слышит.

– Я во всем разберусь, – обещает Матвей. Просто скажи, что случилось. Кто тебя обидел?

Он сидит рядом, держит мою руку в своей, касается моего предплечья, словно ни в чем не бывало, заглядывает в мое лицо, будто преданный пес. Старательно исполняет роль влюбленного.

– Ангелина, пожалуйста. Я сейчас с ума сойду, почти жалобно говорит Матвей, и я готова ему аплодировать – талантливый актер.

– Этот человек хочет поиграть со мной, – говорю я, не глядя на него. – Уже играет.

– Кто это? – настораживается он.

– Он хорош собой, богат, умен, популярен среди женщин. Решил, что сможет завоевать меня, сделать своей и в конце концов сломать надвое. Как веточку. Хочет поиграть, получить свое и выбросить, как использованную вещь. Мне так страшно, что я на это попалась, Матвей, – говорю я, чувствуя на глазах слезы. – Я ведь поверила ему. Поверила, что он меня любит. Решила принять его таким, какой он есть. Сама захотела в него влюбиться, а может быть, уже влюбилась. А оказывается, он просто со мной играл.

Мой голос глух и безжизненен. А глаза ярко блестят в свете уличных фонарей.

– Не понимаю. О чем ты? Кто он?

– Это ты. Ты, Матвей. Я все знаю. Перестань притворяться.

Он медленно отпускает мою руку. На его лице потрясение.

– О чем ты? – недоверчиво спрашивает Матвей.

Он такой невинный, будто ангел. И это неожиданно приводит в бешенство. И я с откуда-то взявшимися силами говорю ему обо всем, что накипело.

Говорю, как мне было обидно и больно из-за того, что он заставил меня прийти на праздник, а сам бросил и все это время провел со своей бывшей. Из-за того, что сам не догадался помочь мне подняться, когда я упала, и не сказал им, что я его девушка. Из-за того, что обсуждал меня с ними, смеялся надо мной и хвастался, что играет. Из-за того, что предал.

Это невыносимо больно. Гроза в венах все же взрывается. С каждым мгновением мой голос становится крепче и громче, слова – ядовитее, а слезы – более терпкими. Я высказываю Матвею все, что думаю, потому что знаю – это последний раз, когда мы видимся. И все это время он просто слушает меня и молчит.

– Ты решил, что я твоя кукла, с которой можно поиграть? Красиво нарядить, уложить волосы, сделать макияж? А потом выкинуть, когда надоем? Решил, что у меня тело из пластика, а вместо сердца – пустота? Но это не так, Матвей. Я живая. И сердце мое – живое. Ты так распинался о тех людях на вечеринке, о том, какие они плохие, а сам? Чем лучше их? – Я вытираю здоровой рукой слезы. – Зачем ты надо мной издеваешься? Что я тебе сделала? Сначала ты играл со мной в сталкера – неужели тебе было приятно меня пугать? Потом стал играть в возлюбленного – неужели тебе доставляло удовольствие лгать? Ты наслаждался моей реакцией? Потирал руки в ожидании, когда сможешь использовать и выбросить? Ждал момента, когда я тебе поверю? – Я смотрю на него сквозь слезы, сжигающие глаза. – Зачем ты это со мной делаешь? Я ведь тоже человек, как вы все. Из плоти и крови. Я тоже умею чувствовать. Мне тоже бывает больно и страшно. Чем же я отличаюсь от вас? Тем, что не богата? Тем, что моя мать – простая учительница, а отца нет? Тем, что у меня раздолбанный телефон и нет брендовых шмоток? Ну, чем же?.. Почему тебе смешно наблюдать за тем, как у меня душа сгорает заживо? Матвей… Ну зачем?..

Мой голос тухнет, как огонь свечи. И я замолкаю, снова вытирая лицо. Меня пробирает озноб.

На лицо Матвея падает тень, искажающая черты. Не знаю, иллюзия это или нет, но его глаза становятся вдруг другими – измученными, будто даже больными.

– Принцесса, – растерянно шепчет он. – Это не так. Это все не так.

Матвей пытается меня обнять, а я начинаю плакать сильнее, и он тотчас отстраняется, понимая, что не стоит этого делать.

– Теперь послушай меня, Ангелина, – бесцветным голосом говорит он. – Просто послушай, хорошо? Во-первых, я действительно от тебя без ума. Во-вторых, я не отношусь к тебе как к кукле. В-третьих, я купил тебе все эти шмотки и отправил в салон, чтобы присутствующий там биомусор не считал тебя хуже себя. Мне все равно, во что ты одета, а им – нет. Я не хотел, чтобы ты чувствовала себя дискомфортно. В-четвертых, я разговаривал с важным человеком, партнером по бизнесу, а когда уже возвращался к тебе, они меня перехватили на несколько минут. В-пятых, я не говорил подобной дичи, которую тебе наплела Лика. В-шестых, ты меня напугала, когда пропала. И в-седьмых, я с тобой не играю. Меня к тебе так тянет, что, когда я рядом, внутри все ломается. Знаешь, каково это?

– Знаю, – отвечаю я едва слышно, ведь я чувствую нечто похожее.

– Тогда ты знаешь и то, что я не лгу. Каждое мое слово – правда.

– Как я могу тебе верить? – Мне вдруг становится смешно.

– Я заставлю Лику признаться во лжи. И поверь, она это сделает, – сообщает с презрением Матвей.

Я верю, что сделает. Эмоции утихают, слезы перестают плавить мои глаза.

– А если ты мне снова врешь? – спрашиваю я.

– Не вру.

– Как мне узнать правду?

– Честно, не знаю, как доказать тебе свою искренность, принцесса. Да, я совершаю ошибки, и да, у меня ужасный характер. Делаю какую-нибудь глупость, а потом думаю, зачем я это сделал, – склонив голову, вдруг признается Матвей. Его пальцы сомкнуты на коленях так, что побелели костяшки. – Я не хотел сделать тебе больно. Я просто хотел показать тебя всем – свою девушку. Других для меня не существует. Ты. Только ты, Ангелина Ланская. Прости меня.

В его голосе звучит боль.

Мне кажется, что я ослышалась. Кажется, что темный, матово-черный небосклон вдруг склонился набок. Матвей Веселов действительно просит прощения? Несмотря на глупый завет своего отца? Я удивленно смотрю на него, на мгновение забыв об обиде и горе.

– Что ты сказал? – переспрашиваю я.

Он морщится, словно от зубной боли, и повторяет:

– Прости. Наверное, я поступил глупо, затеяв все это. Только, если хочешь меня простить, сделай сейчас, пока я прошу об этом впервые в жизни. Потом уже не смогу – гордость не позволит.

И он опускает голову, словно предлагая мне или срубить ее с плеч, или помиловать. В моем взгляде все еще потрясение. Ради меня он поступился принципами? Такие, как он, умеют это делать?

Мы молчим. Холодно, и начинает сердиться ветер, словно бездомный пес, хозяйничающий на улицах. Мне хочется убежать, спрятаться от него в самом темном лесу, но я остаюсь. На это тоже нужна смелость. Это тоже мое испытание. Где-то об асфальт разбивается бутылка, и этот хлесткий стеклянный звук приводит нас обоих в себя.

– Скажи что-нибудь, я ведь не из стали, тоже чувствую, – глухо просит Матвей.

И я решаюсь. Несколько раз глубоко вдыхаю воздух и говорю:

– Не знаю, любовь ли это, но ты мне нравишься. – Приходится сделать паузу, чтобы не сказать лишнего, например что-нибудь о любви. – Ты как будто привязываешь меня к себе, постепенно, нить за нитью. И делаешь крепкие узлы – самой мне уже распутаться сложно. Я все время думаю о тебе. Думала даже тогда, когда ты оставался для меня безликим Поклонником. А когда ты рядом, у меня сердце так скачет, словно я бегу. – Я смотрю на Матвея, уже не чувствуя обиды и горечи, во мне остается одна усталость. В тебе есть что-то такое, от чего у меня подгибаются коленки и дрожат руки. Я бы хотела встречаться с тобой, Матвей, хотела бы понять, сможем ли мы быть вместе. Только… Ты слишком сложный. Непредсказуемый. То отталкиваешь меня, то принимаешь. И постоянно вызываешь эмоции – и положительные, и отрицательные. Если подумать, ты приучаешь меня к себе не хуже, чем Стас. Я бы даже сказала, намного искуснее. Быть с тобой – то еще испытание.

– Ты меня не прощаешь? – глухо спрашивает он. – Все так же обижена?

– Я хочу верить тебе, поэтому прощаю. Но быть с тобой вместе… я не могу.

Я снова делаю паузу, видя в его глазах панику. Он плохо понимает, к чему я клоню.

– Не могу, пока ты такой. Непонятный, непостоянный, не ставящий меня ни во что. Пока ты делаешь только то, что хочется тебе. Пока не считаешься с моим мнением. Думаешь, это нормально – присылать все эти цветы анонимно столько времени? Или без спроса делать дубликаты ключей и заходить в чужую квартиру, когда заблагорассудится? Или сторониться меня при друзьях, потому что стыдишься?

– Что-что? – переспрашивает Матвей злым тоном. – Что значит – стыдишься?

– Тебе было стыдно, что твоя девушка – такая, – отвечаю я, все сильнее чувствуя холод – руки озябли. – Из обычной семьи, без связей. В одежде, которую купил ты. Упавшая на глазах твоих друзей и бывшей. Ты смотрел на меня так, словно стыдился.

– Чушь, – уверенно говорит Матвей. – Когда ты успела это придумать? Я просто был зол из-за переговоров с партнером. Не воспринимай на свой счет.

– А Яна? Ты что-то к ней чувствуешь? – спрашиваю я, вспоминая, какая она красивая.

– Нет. Мы друзья. После нее у меня были отношения с другими девушками. Она просто хороший и верный друг, – повторяет он убежденно. – Ангелина, я не мастер отгадывать намеки, поэтому хочу утонить – ты хочешь быть со мной?

Его волчьи глаза пронзают насквозь, высекают из меня янтарные искры.

– Хочу, но боюсь. Я не вынесу твой характер, отвечаю я честно.

– Ты хочешь, чтобы я изменился? – догадывается наконец он.

– Да. Я не хочу, чтобы ты ломал себя ради меня, но я хочу, чтобы ты уважал меня так же, как уважаю тебя я.

Я предельно честна с ним.

– Хорошо. Я сделаю это. Буду пытаться измениться. Буду с тобой добрым и ласковым. Начну сдерживать свой нрав. Видишь, принцесса, ради тебя я готов на все, – твердо обещает Матвей. – Ты согласна попробовать, если я буду меняться? Согласна помогать мне? Да или нет?

Мы внимательно смотрим друг на друга, и с нашими волосами играет поднявшийся ветер. Мое лицо мерзнет, и сердце, кажется, тоже. Я не знаю, действительно ли он может поменяться ради меня? Ради чувств ко мне? Ради нашего призрачного будущего? Но я хочу в это верить. Мне нужно во что-то верить, иначе становится совсем тускло.

Согласиться или отказаться? Рядом с ним исчезает демон. Согласиться или отказаться? Меня к нему тянет, будто бы он мой наркотик. Согласиться или… В конце концов, рядом с ним я снова взялась за краски. Он – мое вдохновение, хотя мне не хочется признавать это. Вдыхает в меня свою тьму и заставляет чувствовать то, что, как раньше я думала, чувствовать не могу.

Я хочу быть с ним. Только одно слово. Да или нет. Быть с ним или забыть навсегда? Второе у меня не получится сделать быстро. Матвей Веселов, мой Поклонник, не из тех, кто легко исчезает из памяти.

Матвей молчит. Напряженно ждет. Между его бровей залегает морщина. Я очень хочу его. Всего, целиком, полностью и сразу.

– Хорошо. Давай попробуем, – наконец говорю я и протягиваю ему здоровую ладонь – хочу пожать его руку. Вместо того чтобы сделать это, Матвей целует мои пальцы, не сводя с меня пристальных глаз. Один за другим. Нежно и мягко. Мои пальцы холодные, и он согревает их своим теплым дыханием. Кончики пальцев начинает чуть-чуть покалывать.

То, что он делает, кажется мне слишком личным интимнее, чем поцелуй, но я не убираю руку. Матвей обнимает меня – одна его рука на моем плече, второй он дотрагивается до моего лица.

– Спасибо, принцесса. Я не обещаю измениться вдруг, в один миг, но ты не пожалеешь, – шепчет он мне на ухо.

Может быть, это станет моей ошибкой, может быть, я дорого заплачу за нее, может быть, она сломает мне жизнь, но в это мгновение я не жалею о своем решении. Я хочу его до слез, до крика, до умопомрачения. Хочу любить его, причинять ему боль, упиваться своей властью над ним. Он ведь мой Поклонник мой и только мой. Это просто безумие, и я сполна поддаюсь ему.

Матвей кладет горячую ладонь мне на шею. Склоняется и шепчет что-то неразборчивое. Его дыхание обжигает мои холодные губы, и он целует меня нежно, разрешая мне взять инициативу. Я чувствую его язык и пьянею.

Обхватив его за плечи руками, забыв, что одна из них саднит, я глубоко и властно целую его в ответ, и мне кажется, будто целую вечную тьму, холодную и прекрасную. Мне хочется стать луной, которая освещает ее. Хочется загнать эту тьму под кожу, чтобы она всегда была только моей. Нас обоих пронизывает страсть, и мы льнем друг к другу все ближе и ближе.

Не знаю, почему верхние пуговицы моего пальто вдруг оказываются расстегнутыми. Гладя меня по щеке, Матвей целует мою шею, точно зная, как мне это нравится. Я чувствую, что он улыбается, слыша, как учащается мое дыхание. А когда он отстраняется, я начинаю злиться.

– Еще, – выдыхаю я.

Я будто иду по битому стеклу, но не чувствую боли. Он улыбается.

– Ты такая красивая.

Мне плевать на слова. Я хочу продолжения. «Целуй меня в губы, не переставай. Целуй же! Целуй!» – кричу я мысленно, забыв, что мы находимся на общественной остановке, пусть и пустой, а он улыбается. Еще утром я не могла бы этого сделать, а сейчас тянусь к нему за поцелуем, потому что не могу иначе. И он снова накрывает мои губы своими. Мы целуемся до изнеможения.

Его руки поддерживают меня, оберегают и дарят не только ласку, но и уверенность в том, что все получится. Воздух вокруг становится тяжелым и вязким, сотканным из лунных нитей, опутывающих нас, света фонарей и нашего желания.

Выжженная на сердце звезда слабо светиться. Ветер несет запахи северного моря. И где-то вдали я слышу его шум. «Следуй за мной», – шепчет море, и я готова на все. Готова следовать куда угодно. Я была стеклом, разбитым на осколки, но Матвей собирает меня заново. Склеивает и заживляет раны.

– Поедем домой, принцесса, – тихо говорит он то ли спустя десять минут, то ли спустя десять световых лет. – Мы оба очень устали.

Я киваю. Почти сразу после его слов подъезжает Константин, и мы садимся на заднее сиденье. Я безумно устала, но, кажется, счастлива. Исправить плохого мальчика – мечта любой хорошей девочки. Я не исключение. И я верю в свою мечту. Верю в нас.

Матвей снова обнимает меня. А я, положив голову ему на плечо, засыпаю. Я не Золушка и не Алиса из Страны чудес, я глупая влюбленная принцесса по имени Ангелина. И мой принц ненормальный, хотя и такой притягательный.

Уже во сне мне вспоминается, что Даша Онегина хотела мне что-то рассказать о Матвее.

Ангелина спит, и Матвей отстраненно рассматривает ее лицо. Макияж сделал ее взрослее на пару лет, но выражение невинности с ее хорошенького лица не пропадает. Его взгляд фокусируется на ее персиковых губах, и им овладевает едва подвластное контролю желание нежно дотронуться до них, но Матвей берет себя в руки. Эти губы следует разбить в кровь. Сможет ли он поднять на нее руку? Раньше думал, что да. Сейчас понимает, что нет. Как только эта ведьма околдовала его, как, черт возьми?

Матвей вспоминает, как согревал дыханием ее тоненькие замерзшие пальцы, как срывал с губ поцелуи и как сам срывался, когда целовал ее в шею, упиваясь запахом ванильного мороженого. Он никогда не встречал этого аромата. Ни у одной девушки. Почему от этого дьявольского отродья даже пахнет, как от ангела?

Ему противно от самого себя. Слабый никчемный урод. Он сжимает кулак и бьет по спинке кресла. Раз, другой, третий. Ненависть потрошит его сердце, как гиена – еще живую добычу. Разве он рисковал всем для того, чтобы влюбиться в убийцу своего брата? Нет. Он заставит ее расплатиться за то, что она сделала больше трех лет назад. Три года и четыре месяца, если быть точнее. Тысяча двести тринадцать дней назад. В дождливый холодный летний день.

Матвей стискивает зубы и снова бьет кулаком по сиденью. Ангелина спит, и выражение ее лица все так же невинно.

– Все хорошо? – осторожно спрашивает Константин.

– Более чем.

– Я думал, что-то случилось, когда ты начал ее искать.

– Остановись около какой-нибудь аптеки. Эта идиотка порезала себе руку, – сквозь зубы говорит Матвей, но тотчас смотрит на Ангелину, не проснулась ли. Спит. Улыбается во сне. Красивая, беззащитная.

Если бы он не видел ее собственными глазами тысяча двести тринадцать дней назад, решил бы, что это какая-то ошибка. Но он видел.

Сегодня ему удалось увидеть в ней проблески ее истинной личности – когда он оставил ее с Ликой и Яной. Наблюдал за ней по камерам. Демонстративно пустила себе кровь, напугав девушек, и убежала, чтобы вновь притвориться невинной и заставить его искать ее. Правда, когда она плакала на остановке, он чуть с ума не сошел. Чувствовал себя виноватым, был на пределе. И даже вдруг подумал: может, ошибка? А потом вспомнил ее лицо. Тогда, тысяча двести тринадцать дней назад.

На его телефон приходит новое сообщение. Матвей нехотя открывает его и читает.

Ниже идут ссылка и фотографии парня и девушки. Высокие, статные, темноволосые – похожи друг на друга так, будто бы близнецы, но на самом деле он старше нее на несколько лет.

За его спиной гитара. Он хорош собой, даже смазлив, ухожен. Мечтает стать известным певцом и делает для этого все возможное, ходит на кастинги, пробы, участвует в телепередачах, но каждый раз ему не везет. Каждый раз мимо. Каждый раз немного не дотягивает.

За ее спиной обычный рюкзак. У нее смешные круглые очки, розовые волосы и огромное мороженое в руке. Она мечтает съездить в Южную Корею, чтобы попасть на концерт любимой группы, и, наверное, как все девчонки своего возраста, мечтает о любви. На третьем фото они вместе. Смеются, сидя на лавочке в парке вместе с родителями.

Матвей переходит по ссылке на сайт. Вбивает логин и пароль, которые давно уже врезались в его память. Заходит в личный кабинет. Выбирает «настройки», затем «ставка». Ему просто нужно выбрать – сестра или мечта. Если музыкант выберет мечту, то он сможет ее достигнуть, Князь проследит за этим. Только придется подкинуть сестре наркотики. Если сестру – мечта не исполнится. Сестра или мечта?

Матвей делает свою ставку. Сестра. Видно же, что паренек любит ее. На этот раз его ставка – деньги, крупная сумма. Плечо еще не зажило после его прошлого проигрыша. Матвей смотрит в экран телефона. И вымученно улыбается. А когда переводит взгляд на спящую Ангелину, улыбка медленно сползает с его лица. Он убирает ее голову со своего плеча и всю дорогу смотрит в окно.

Даша бежит по ночному промозглому лесу изо всех сил, задыхаясь, размазывая по щекам тушь, зажимая кровавую рану на руке, но не останавливается. Остановиться – значит умереть. А ей нужно добежать до шоссе. Оно ведь должно быть близко, совсем близко! Только тогда она сможет спастись.

Она запинается о валун, руку обжигает, как кипятком, но Даша вскакивает и снова бежит. Страх и жажда жизни гонят ее вперед. Только бы добежать до шоссе. Господи, только бы успеть…

Он дал ей пятнадцать минут форы – монстр, который схватил ее, едва она приехала в назначенное место и вышла из машины, ни о чем не подозревая. Схватил, подкравшись сзади, повалил на землю, выхватил сумочку с телефоном и ударил ножом, наслаждаясь ее страхом. Однако попал не в сердце, а в плечо – в последний момент Даша изо всех сил рванулась в сторону. Она очень хотела жить. Очень.

– А ты живучая, – говорит он, нависая над ней с окровавленным ножом, пока Даша, скуля от страха, ползет назад, царапая руки о камни.

На нем страшная белая маска, а в прорезях для глаз клубится тьма.

– Не убивай меня! Пожалуйста, не убивай! пронзительно и страшно кричит она, умоляет, обещает сделать все, что он захочет, а он лишь смеется.

Даша до последнего не понимала, что происходит. Почему странный водитель в кепке и больничной маске на лице везет ее прочь из города. Почему молчит всю дорогу. Почему они съезжают с шоссе и едут по проселочной дороге к черному лесу, в котором оживают самые страшные сказки.

– Так хочется жить? – спрашивает он до боли знакомым голосом.

Даша понимает, что звонок ему был самой большой ошибкой в ее жизни, но кивает изо всех сих, не замечая жгучей боли в плече. Только от запаха собственной крови ее мутит.

– Тогда беги. Дам тебе пятнадцать минут форы. Успеешь – спасена. Нет – не обессудь. Такова судьба. – Он гортанно смеется.

Даша в ужасе на него смотрит.

– Ну же, беги, – повторяет он, поднимая руку с часами. – Время пошло. Вперед! – неожиданно громко кричит он – так, что у нее закладывает уши. И она срывается с места, и бежит, бежит, бежит.

Пятнадцать минут. У нее есть всего пятнадцать минут, или она умрет. То и дело Даша смотрит на наручные часы, подаренные последним парнем. И пытается понять, сколько времени у нее осталось.

Десять минут. Он идет следом. Он где-то рядом. Даша не слышит его, но чувствует присутствие, как загнанная лань – хищника. Ей даже кажется, что он следует за ней по запаху крови.

Семь минут. Кровь пропитала рукав пальто, рука кажется обездвиженной. Даша бежит, но шоссе нигде нет. Шума машин не слышно. Возможно, со страха она побежала не к нему, а в противоположную сторону. И это значит только одно – Даша обречена. Монстр настигнет ее и убьет.

Четыре минуты. В Азии это число смерти. Когда Даша была в Японии, в лифте отеля не было кнопки «4». Она уже не может бежать – из-за потери крови ей становится хуже и хуже.

Две минуты. Если шоссе в другой стороне, значит, ей нужно спрятаться. Может, залезть на дерево? Из-за руки не получится. Даша вдруг видит перед собой ложбину и скатывается в нее. Прижимаясь к влажной холодной земле, она замирает – даже дышать боится. И просит небо о помощи.

Пятнадцать минут истекли. Двадцать. Тридцать. Все сорок. Час. Монстра нигде нет. Даше становится хуже и хуже, но внутри нее вспыхивает надежда, что он потерял ее след и она спасена. Нужно лишь дождаться рассвета. Почему-то ей кажется, что с восходом солнца все изменится. Тьма отступит, и она спасется.

Полтора часа. Даша думает, что обязательно съездит в гости к маме – слишком давно они не виделись, слишком мало времени она ей уделяла, а слишком много – бесконечному числу поклонников, сходящих с ума от ее красоты. И на могилу к отцу она тоже сходит обязательно. Купит его любимые цветы. А потом…

– Я тебя нашел. Сейчас унесу с собой, – слышит она вдруг хриплый голос.

Кто-то хватает ее за волосы и тащит наверх. Даша дико кричит, упирается, но он сильнее ее. Он же монстр. Монстр, который пришел забрать ее душу. «Спаси меня, папочка», – мелькает в ее голове последняя мысль, и наступает вечная тьма. Монстр достает лопату и, не глядя на неподвижное тело, копает яму. Изредка он начинает то напевать, то разговаривать с невидимым собеседником.

Спустя несколько часов он утрамбовывает землю и бросает на нее траву – маскирует. Потом достает телефон Даши и пишет от ее имени сообщения друзьям, что она на время уехала из города со своим парнем.

– Никто не узнает нашей тайны, – говорит он на прощание и уходит, волоча за собой лопату.

Звонок тому человеку был не только самой большой ошибкой в жизни Даши, но и самой последней.

С той ночи все меняется. И я открываю для себя жизнь заново. Жизнь, наполненную любовью к человеку по имени Матвей.

«Дарованный Богом» – так переводится его имя с древнееврейского. И кажется, что его мне действительно подарило само небо. Мне так легко и свободно, как никогда в жизни. Я чувствую себя счастливой, хотя и переживаю каждую минуту, что мое счастье растворится в солнечном свете.

Матвей не меняется сразу, не становится другим человеком за несколько часов, но я вижу, что он старается. Он отдает мне дубликаты ключей от моей квартиры, перестает вламываться в нее тогда, когда ему это удобно, не диктует мне больше никаких правил, следит за перепадами настроения, разве что шутит так же странно, но иногда – признаю! – смешно.

Единственное, что я не могу убедить его сделать, так это перестать дарить мне букеты. Сначала я думала, что он помешан на цветах, но он говорит, что помешан на мне. А еще он не забирает подарки. Хмурясь, объясняет, что если я верну их, то он будет чувствовать себя отвратительно. Бриллиантовые серьги остаются в моем доме, хотя я никуда их не надеваю. Сколько они стоят, мне и подумать страшно.

Я предлагаю ему начать все заново, как будто бы не было всего этого – цветов, звонков в домофон, напряжения, ссор, дня рождения его друга, слов Лики. Последняя, кстати, однажды звонит мне и торопливо извиняется, а после кидает трубку.

Я хочу спокойствия и уверенности. Хочу, чтобы наши отношения стали чем-то незыблемым, как горные гряды. Матвей соглашается. Как и я, он считает, что нам нужно познакомиться заново. Мы решаем звать друг друга на свидания, и тот, кто зовет, определяет, каким будет это свидание. Это как игра, главный приз в которой – понимание. Мне важно понять этого сложного человека, к которому так сильно тянется душа. Чувствовать то, что чувствует он сам. И я надеюсь, что он тоже хочет узнать меня, понять и принять такой, какая я есть.

Но я ошибаюсь. Стабильность и спокойствие – это не про нас. Наши отношения – не ровная широкая дорога. Это извивающаяся горная тропинка, по которой нельзя идти вдвоем – только друг за другом. Это узкий серпантин: оступишься – и упадешь в пропасть. Мы постоянно на пике эмоций. Загипнотизированы друг другом. Изнеможены.

Умиротворение сменяется ревностью, страсть нежностью, злость – обожанием. Но нам это нравится. Алиса со смехом говорит, что мы оба – полные психи.

На моих свиданиях мы гуляем по моим любимым местам. Не скажу, что Матвей в восторге от прогулок и поездок в метро – видно, что это не его формат, но не спорит со мной. Уговор есть уговор. Правда, постепенно ему начинает нравиться это, и часто он заезжает за мной, чтобы поехать в Сокольники, Царицыно, Коломенское или на Воробьевы горы. Там, кстати, я окончательно убеждаюсь в том, что Матвей непредсказуем и измениться полностью не сможет.

Через осенний парк мы, то и дело останавливаясь для поцелуев, выходим к смотровой площадке. И когда Матвей отходит ответить на звонок, ко мне начинает приставать какой-то парень. Я не могу от него отделаться.

– Девушка, ну может быть, все-таки познакомимся, а? – не отходит от меня он.

– Я здесь не одна, – сдержанно говорю я.

– А с кем?

– Со своим молодым человеком.

– И где же он? – смеется парень, думая, что его настойчивость может вызвать что-нибудь кроме раздражения.

Он пытается меня обнять. От него кисло пахнет пивом и дешевыми сигаретами.

– Тут, – вдруг любезно говорит Матвей, неслышно подошедший сзади.

Его лицо искажено от ярости.

Парень оборачивается и тотчас получает удар в лицо, так, что носом у него начинает идти кровь. Размазав кровь по щеке, парень хочет броситься на Матвея, но его удерживают друзья.

– Иди сюда, тварь! – кричит, надрываясь, парень. – Иди, я тебя на куски разделаю! Порву, с-с-скотина!

Матвей смеется. Он не любит вызовов. И всегда готов ответить на них. Мне становится страшно – вдруг он вытащит пистолет? Вдруг он носит его с собой?

Я ощущаю его напряжение, чувствую волчье желание чужой крови и понимаю, что Матвей может ответить на оскорбления. Физически. Поэтому, как только он делает шаг, я охватываю его торс обеими руками, так крепко, как только могу.

– Не надо, пожалуйста, – прошу его я тихо. – Давай обойдемся без драки, ну пожалуйста, пожалуйста.

Я прижимаюсь щекой к его груди, чувствуя, как она тяжело вздымается. Матвей успокаивается, берет себя в руки, и мы уходим. Он ужасно зол и молчит. Я пытаюсь завязать разговор, но у меня этого не получается.

– Ты можешь помолчать? – раздраженно просит он.

Я замолкаю. И начинаю обижаться, думая, что он издевается. Обещал же быть другим. Обещал… А сам…

Будто читая мои мысли, Матвей неожиданно разворачивает меня к себе за плечи и молча целует. Он не просит прощения, не успокаивает, он жадно наслаждается моими губами и заставляет меня наслаждаться его. Требовательно проводит по моему телу руками я знаю, что ему мешает одежда. Заставляет меня приглушенно вскрикнуть, когда его руки оказываются под моей ветровкой, пробираются под футболку и ласкают кожу. Но сам повторить мне его действия он не дает. Прерывает наш поцелуй и обнимает меня.

– Не бей из-за меня людей, – прошу я, гладя его по спине.

– Ненавижу, когда трогают мое, – запускает он пальцы в мои волосы.

И тогда я понимаю, что мне это нравится. Нравится его непостоянство, смена настроений, требовательность в ласках, которые пока еще совсем невинны.

Сам Матвей приглашает меня в рестораны, клубы и боулинги. Ему нравится роскошь и статусность, он привык к этому и хочет, чтобы я тоже привыкла.

«Я прививаю тебе вкус к хорошему», – говорит Матвей. Однако однажды, в один из последних теплых сентябрьских дней, он отвозит меня за город на пикник, и мы встречаем прекрасный закат. Для него это настоящий прогресс! Единственное, что в тот день портит мне настроение, – это его неосторожные слова о том, что пикник – подсказка Яны. Мне не нравится, что его бывшая все еще играет в его жизни определенную роль, хотя я понимаю, что эта точка зрения эгоистична. Иногда я вспоминаю Стаса – его поступок до сих пор отзывается во мне болью, и я просто хочу забыть о существовании этого человека.

Я постоянно спрашиваю его про пистолет. Где взял, как научился стрелять. В конце концов Матвей обещает взять меня за город, чтобы пострелять по банкам. Люди-крысы, кстати, пропали и больше не появлялись. Веселов действительно разобрался с ними.

Рисую я все больше и больше. Общение с Матвеем подпитывает мою внутреннюю музу. Чувства к этому человеку засели в моей груди глубоко-глубоко, будто ранение из огнестрельного оружия, и вытащить их из себя я не могу. Я знаю, что это странно – встречаться с ним после столь кратковременного и бурного знакомства, но я рискую. И ставлю на кон свое сердце.

Я даже прыгаю с ним в тридцатиметровую бездну со страховочной системой и в каске. Оказывается, Матвей любит прыжки с высоты – роупджампинг. Это его способ получить адреналин, и он хочет приобщить к этому меня. Я сперва не соглашаюсь, но он настойчив. Обещает, что все пройдет хорошо. И в конце концов везет меня в выходные на загородный мост над рекой, где собралась куча желающих пощекотать нервы.

– Давай уедем, – говорю я, наблюдая за тем, как за перилами моста исчезает какой-то парень. Со дна бездны доносится его оглушительный крик.

– Страшно? – спрашивает Матвей.

– Да.

– А со мной?

– Думаешь, ты бессмертный и подаришь часть своего бессмертия мне? – со скепсисом спрашиваю я, глядя на очередь.

– Нет, я думаю, что ты не захочешь мне проиграть, принцесса. Или ты слабее меня?

Матвей откровенно подначивает меня, и я поддаюсь. На самом деле за слоем страха прячется любопытство. Каково это – лететь с такой высоты? Что чувствуют люди, теряя опору и приближаясь к земле? Действительно ли самый запоминающийся опыт лежит за границами страха, как я где-то читала?

Мы прыгаем в тандеме. Нас обвязывают веревками, проверяют карабины. Он первым встает на перила, спиной к речной асфальтовой глади. Я с помощью парней поднимаюсь следом. Хоть я никогда не боялась высоты, мне страшно, но одновременно внутри бурлит предчувствие чего-то яркого и волшебного. Со мной рядом Матвей, а значит, все будет хорошо.

Я верю ему. Мои руки тотчас крепко обхватывают его пояс – я знаю, что не отпущу Матвея ни при каких обстоятельствах. Пульс зашкаливает. Где-то далеко внизу шумит речка. Я собираю все свое мужество, чтобы позорно не сбежать отсюда.

Одной рукой он обнимает меня, другой – придерживает веревку. Коротко целует в губы, шепчет: «Один, два, три», и мы летим в свободное падение. Веревки крепко удерживают нас.

Я кричу. Сначала совсем не страшно. Мыслей в голове нет. Ни одной. Только крик. Однако чем ближе вода, тем сильнее мой детский восторг. Я чувствую себя невесомой, сотканной из воздуха, восторга и нежности. И, обхватив его бедра ногами, снова кричу уже от переполняющих меня ощущений.

В какой-то момент Матвей умудряется поцеловать меня в губы, и это делает удовольствие от прыжка просто феерическим. Мы одно целое. Маятник. Ветер. Я чувствую себя летящей девушкой с открыток, которые Матвей присылал мне раньше вместе с цветами. И уже в машине, когда мы, довольные, едем обратно, говорю ему:

– Теперь я поняла смысл тех открыток.

– Каких? – спрашивает Матвей, обнимая меня.

На переднем сиденье – Константин. Не только его водитель, но и друг.

– С моим именем и девушкой, которая стоит на краю пропасти. Сначала я думала, что ее вот-вот толкнут, но теперь уверена – вниз она прыгнет сама. Любовь – это прыжок в неизвестность.

Он тихо смеется и согласно кивает.

– А это не сон? – тихо говорю ему я.

– Не сон. – Матвей щиплет меня за щеку. Больно. – Почему спрашиваешь?

– Кажется, будто бы все это происходит не со мной. Будто я наблюдаю со стороны. У меня это часто бывает, – поясняю я, а он прижимает меня к себе еще крепче.

Когда ты счастлив, то перестаешь замечать несчастья других. Точно так же происходит со мной. Я без остатка поглощена Матвеем, засыпаю с мыслями о нем и просыпаюсь, тотчас хватая телефон и отправляя ему сообщение. Он мой, тысячу раз мой – так я внушаю себе, и стоит мне подумать, что мои чувства к нему – иллюзия, что на самом деле он принадлежит кому-то другому, как мне физически становится плохо.

Мой, мой, мой. Я готова шептать эти слова, как заклятие, срывая лепестки с цветов. Мой.

В день, когда нам с Матвеем не удается встретиться из-за его занятости, мне все-таки снится кошмар, хотя я почти забыла о них. Матвей – мое лекарство, которое нужно принимать постоянно, не пропуская.

В этом сне я вижу себя со стороны. Я снова маленькая – мне лет семь. И очень хорошенькая, настоящий ангел – так называют меня взрослые. А еще очень самостоятельная. На моей голове два хвостика с розовыми заколочками в виде медвежат, кремовая кофточка и плиссированная синяя юбочка.

Я выбегаю из большого светлого дома, огражденного высоким зеленым забором, жуя на ходу конфету и волоча за лапу игрушечного кролика – точно такого же, с которым я засыпала в других снах. Взрослые не видят моего исчезновения, они заняты подготовкой ко дню рождения, поэтому мне можно убежать.

Я иду в тайное место, о котором знаем только мы он и я.

Это недостроенный дом за поворотом. Он огражден забором, но мы знаем, где есть лазейка. Это дело пары минут – попасть внутрь, правда, кофточка марается, но ничего страшного.

Я захожу в беззубый проем и спешу в дальнюю комнату. Здесь голые кирпичные стены, нет окон и дверей, валяются стройматериалы и разбитое стекло, однако я бывала здесь уже несколько раз, поэтому мне не страшно. Это ведь наше с ним тайное место.

Он уже ждет меня. Белобрысый улыбчивый мальчик с худыми коленками. Он старше меня и умнее. Защищает от всех мальчишек! И знает столько всего на свете! Мальчик видит меня и радостно вскакивает с кирпичей, которые сложил в своеобразный трон.

– Пришла, – улыбается он. – Родители не заметили?

– Нет. А во что мы будем играть? – с интересом говорю я. Он всегда придумывает что-то веселое.

– В больницу. Хочешь?

– Хочу!

– В больницу для животных, – уточняет он, и я радостно киваю.

И слышу тихое поскуливание. Сон прерывается змеями ползут шипящие полосы, какие бывают у неисправного старого телевизора. Не знаю, что происходит, но мне страшно. Я хочу крикнуть: «Нет, не надо, пожалуйста, не делай это! Нет, нет, нет!» – но мой голос превращается в тишину.

Когда полосы исчезают, я вновь вижу себя и белобрысого мальчика. Мы стоим и смотрим вниз. У наших ног лежит маленькое пушистое тельце, под которым расплылась лужа крови.

Я плачу. Слезы стекают по моим щекам и капают на воротник.

– Мы не смогли его вылечить. Он был сильно болен. Не плачь, сестренка, ну не плачь! – Мальчик гладит меня по волосам и вдруг резко поворачивается вправо, к окну.

Я перемещаюсь – теперь стою с той стороны окна, словно подглядываю. Взгляд у него не детский. Взрослый и очень жестокий. Он улыбается мне, и его рот полон сухой земли.

Я просыпаюсь в слезах – мне так жаль этого щенка, он был таким добрым и хорошеньким, я гладила его, носила на руках и звонко целовала в теплый влажный нос. Сидя на кровати, на которую падают лучи восходящего солнца, я реву, как ребенок, закрыв глаза ладонями, кривя рот, всхлипывая, – никто ведь не видит, а значит, можно.

Не знаю, что на меня находит, будто бы это плачу не я, а маленькая девочка внутри. Она заходится рыданиями, и я – вместе с ней. Мне так его жалко, так жалко. Вытирая слезы, я вдруг задаюсь вопросом, который уже возникал у меня, но никогда не воспринимался как серьезный.

Почему я не помню своего детства? Что со мной было? Мои сны – это больное воображение, игра теней, замурованных в моем бессознательном, или реальность? Может быть, все это было правдой? И то, что воспоминания стерлись, – работа еще одного защитного механизма – вытеснения? Мертвый щенок не выходит из моей головы. Он так скулил… Боже. «Кто-то плачет, кто-то врет. Кто не вспомнит – тот умрет!» – поет демон мстительно. Рыдания подступают к моему горлу, и я снова плачу.

Звонок телефона заставляет меня немного успокоиться. Это Матвей. Еще нет и семи, а он уже хочет меня услышать. Будто почувствовал что-то.

– Да, – говорю я.

– Что с голосом? – моментально откликается Матвей.

– Да так, немного простыла.

– Ложь. Ты плачешь. Что случилось, принцесса?

Его бархатный голос заставляет меня прийти в себя. Демон исчезает. Я чувствую себя увереннее.

– Ничего, – отвечаю я.

– Что-то с мамой? – не отстает Матвей.

– Да нет же, все в порядке, просто страшный сон, – отмахиваюсь я и вспоминаю, что мама совсем скоро вернется домой. Это заставляет меня улыбнуться.

– Я все-таки заеду.

– Не стоит, котенок, тебе далеко ехать, да и на метро быстрее, чем по пробкам на машине, – с теплотой в голосе говорю я. – К тому же мы встречаемся днем.

– Как ты меня назвала? – любопытствует Матвей. – Котом?..

– Котенком, – поправляю его я и думаю вдруг, что он же сильный и смелый волк, а не беззащитный котенок. Но кто называет своего парня волком? Может быть, волчонком?

– Не нравится? Тогда будешь волчонком.

– Замечательно. Я стал животным.

– Ты же называешь меня ласково «принцесса». Я тоже хочу тебя как-нибудь называть, – болтаю я всякие глупости, чтобы забыть этот страшный сон.

Мы разговариваем до того момента, как у меня начинает звенеть будильник. Тогда я нехотя прощаюсь с Матвеем, еще раз называю его волчонком и иду собираться.

Ощущение, что за мною следят, все не пропадает.

Я приезжаю на учебу в хорошем настроении. При свете дня кошмар тускнеет и гаснет, хотя во мне сидит уверенность, что он вернется ко мне еще не раз. Рядом моя Алиса, делится подробностями их отношений с Игорем, в которого она влюбляется все больше и больше. Неподалеку девчонки, обсуждающие научную конференцию.

Все хорошо. Плавно наступает октябрь – сухой и теплый, увенчанный стеклянным куполом неба и золотом крон. Солнце кажется апельсиновым, а октябрь подозрительно похож на май – даже пахнет так же. Росой и туманами. Травой и рассветами. И чудится, будто бархатцы пахнут, как горький вереск.

Перед началом гештальт-терапии в нашу аудиторию приходят из деканата. И следом заходит мужчина лет тридцати пяти в штатском, по которому сразу видно – он из полиции. Его взгляд цепкий и целеустремленный, и он рассматривает каждого из нас так, словно сканирует наши внутренности.

Мы не понимаем, в чем дело, удивленно перешептываемся и разом замолкаем, когда его представляют и он берет слово.

Да, это опер, его зовут Дмитрий, и он капитан, правда, фамилии его я не помню. Он сухо расспрашивает нас о Даше Онегиной, которая перестала посещать университет с того момента, как мы встретились с ней на дне рождения Левы.

Я очень хотела узнать, что Онегина может рассказать мне про Матвея, ждала нашей встречи в университете и была разочарована, когда узнала от старосты, что Даша уехала на море вместе с новым парнем. Правда, меня это не удивило, никого не удивило. Онегина никогда не ставила учебу на первое место, а потом я и вовсе забыла о ней под напором рук и губ Матвея.

Даша пропала. По-настоящему. Из страны никуда не выезжала и из города тоже. Тревогу забила ее мать, с которой дочь перестала выходить на связь. Она же подала заявление в полицию. Начались поиски. Друзья, знакомые, родственники – никто не знал, куда исчезла Онегина. Ее нет две недели. Она пропала с того самого позднего вечера, когда я ее видела.

– А что с ней? – спрашивают испуганно девчонки. – Что случилось?

– Ведется следствие. Если вы располагаете какой-либо информацией о Дарье, сообщите мне, – говорит Дмитрий и диктует нам номер телефона. Затем он уходит, оставив всех в глубоком недоумении.

Как Даша могла пропасть? Она всегда была с нами – все четыре года. Пусть она считала себя выше других, пусть порою была высокомерной и вредной, но ведь Даша – живая, как она вдруг могла пропасть? Это в голове не укладывается. И думать о том, что с ней что-то случилось, не хочется.

Мне вдруг кажется, что ее больше нет. Не знаю почему, но это ужасное ощущение. Я могла быть одной из последних, кто видел ее… живой? Я передергиваю плечами – чувствую на своем затылке сладковатое дыхание смерти. Демон смеется. Его не задевает чужое горе, но радует моя печаль и мой страх.

Резко встав, я быстро иду к двери, чувствуя на себе удивленные взгляды. Я собираюсь рассказать этому Дмитрию о том, где видела Дашу в последний раз.

Капитан внимательно меня слушает, не перебивая и сканируя хватким взглядом. Будто бы он – детектор лжи, на ходу распознающий, врет человек или говорит правду. Что-то из моих слов он записывает себе в блокнот. А когда я замолкаю, интересуется, была ли Даша напугана, выглядела ли странно, просила ли о чем-либо или, может быть, что-то передавала?

– Нет, она была абсолютно обычной, – отвечаю я. – Сказала, что ее парень занят с другой девушкой, говорила про какие-то особые комнаты. И, кажется, была на него зла.

– А кто ее парень, знаете? – спрашивает Дмитрий.

– Нет. Мы же не подружки, так, случайно встретились.

Он насмешливо на меня смотрит, словно говоря: «Да, случайно встретились в таком месте».

– А что вы там делали, Ангелина? – спрашивает капитан.

– Приходила на день рождения друга своего парня, – отвечаю я. – Не думала, что увижу Дашу.

Кажется, он чуть ухмыляется, благодарит за информацию и уходит.

– Извините, – говорю я ему вслед. – А Даша жива?

– Идет расследование, – кидает он ничего не значащую фразу и уходит.

Про то, что Даша хотела поговорить о Матвее, я ему не говорю. Не хочу его впутывать в это. С Матвеем я встречаюсь через несколько часов – он приезжает за мной на машине, не на черной, а на белой, другой, и без Константина. Я предлагала ему встретиться у Третьяковки, чтобы он не терял время, но этот человек слишком упрямый, а я слишком хочу его увидеть, чтобы спорить.

Мои одногруппницы видят, как я сажусь к нему в машину. Кто-то смотрит на меня с удивлением, кто-то с завистью. С улыбками лишь несколько человек.

«Ты сразила всех наповал, Ланская! Они офигели от его тачки!» – тотчас пишет Алиса, которая, кажется, наслаждается их реакцией. Я посылаю ей веселые стикеры и отвечаю на короткий приветственный поцелуй Матвея. Он вдыхает запах моих волос снова утверждает, что я пахну, как ванильное мороженое, и трогается с места. GPS-навигатор уже проложил самый оптимальный путь в Лаврушинский переулок с учетом пробок.

– Отлично выглядишь, принцесса. Так бы и зажал где-нибудь в уголке, – ухмыляется Матвей.

– Ты тоже сегодня отлично выглядишь, волчонок, – отвечаю ему я, и он морщится, как будто я подсунула ему лимон. – Сладкий волчонок! Так бы и съела, – продолжаю я со смехом, и он морщится так, словно количество лимонов увеличили до трех. Не любит подобных сопливых нежностей. Его удел – страстные объятия, дрожь по телу от откровенных касаний и дразнящие прикосновения языка и губ.

– Как насчет господина? – спрашивает Матвей. Если тебе приспичило как-нибудь называть меня, то это отличный выбор.

Сегодня моя очередь устраивать свидание. И я зову Матвея в Третьяковскую галерею – мне хочется познакомить его с миром искусства. Когда он только слышит об этом, уголки его губ нервно дергаются, но он не спорит со мной. Только говорит:

– Ты мстишь мне за прыжок.

– Нет, что ты. Я не умею мстить. Я же ангел, отвечаю я.

А он спрашивает со вздохом, сколько времени мы там проведем, – до картин ему абсолютно нет дела, хотя мои он все время хвалит.

Я понимаю, что долго Матвей в музее не выдержит, и заранее составляю список картин, которые должна показать ему. Я хочу донести до него важность искусства, которым я занимаюсь, и мечтаю, что однажды его душа почувствует все то, что чувствую я. Наверное, это утопично, но по-другому я не могу. Максималистка же. Это хорошее оправдание для всего на свете.

Мы едем в главное здание, где находится коллекция русского искусства до начала XX века. Это будний день, толп туристов нет, и мы довольно быстро оказываемся внутри.

– Сегодня ты культурно обогатишься, – объявляю я ему, сверяясь со схемой залов на сайте музея.

– Что-то я сомневаюсь, принцесса, – задумчиво отвечает Матвей. – Ты уверена, что мы хорошо проведем время?

– Конечно. – Я беру его за руку и уверенно веду за собой. – Мне столько нужно тебе показать!

– Можешь показать грудь, – ухмыляется он. И его взгляд останавливается на моей блузке. – Я буду смотреть на нее несколько часов подряд. А если ты дашь мне ее потрогать, возможно, испытаю катарсис.

– Что ты несешь, глупый, – смеюсь я и чувствую на себе осуждающий взгляд смотрительницы.

– Правду. Может быть, это моя мечта, – мрачно отвечает он и идет следом за мной. Сегодня я держу его за руку.

Мы не осматриваем все картины – иначе застрянем здесь надолго, но я успеваю показать Матвею важные для меня полотна: «Троицу» Рублева, «Явление Христа народу» Иванова, «Утро в сосновом лесу» Шишкина, «Над вечным покоем» Левитана, «Неравный брак» Пукирева, «Богатырей» Васнецова… Айвазовского, Репина, Сурикова… Картин много, времени мало, а Матвей и вовсе один.

Он абсолютно нетворческий человек. Скорее человек логики и здравого смысла, заточенный на достижение результата во всем. И я боюсь, что картины оставят его равнодушным. А ведь это моя стихия, мой глоток свободы.

Алиса говорит, что характер человека можно понять по той музыке, которую он слушает, а я считаю, что гораздо глубже его можно определить по картинам, которые произвели на него впечатление.

Матвей осматривает знаменитые полотна сухим взглядом, слушает меня, запоминает что-то и послушно идет следом. Мне кажется, что Матвею все равно, однако неожиданно находится то, что ему нравится. «Апофеоз войны» Василия Верещагина. Пирамида из человеческих черепов на фоне выжженной степи, над которой вьются черные вороны. От этой картины веет жутью, жаром и правдой. Человеческой жестокости и жадности нет предела.

– Сильно, – говорит Матвей.

– Нравится? – спрашиваю я.

– Пугает. Слишком много смертей. Ради чего? вдруг спрашивает он.

– Ради денег и власти.

– Но стоит ли оно того, Ангелина?

Я медленно качаю головой:

– Жизнь человека стоит гораздо больше.

Его кофейные глаза пронзают меня.

– Кто-то уносит чужие жизни и за куда меньшую цену. Нет ничего хуже, чем убийцы, безнаказанно разгуливающие по свету.

Он говорит это с таким презрением, что кажется, будто каждое слово, каждый звук пропитаны ядом.

Эти слова выворачивают меня наизнанку, и впервые за долгое время я чувствую страх и ненависть к самой себе. Я осталась безнаказанной. Зачем только я это сделала? Я вспоминаю то, что произошло три года назад, и на мгновение мне кажется, что мое лицо покрывается мелкими трещинами. Я не хочу рассыпаться вновь.

Матвей внимательно наблюдает за мной, словно изучает реакцию.

– Что с тобой, принцесса? – вкрадчиво говорит он.

– Это так страшно, – отвечаю я, глядя в пустые глазницы скалящегося черепа на картине. – Я даже думать об этом не хочу. Идем дальше.

Еще Матвею неожиданно нравится живописное полотно пера Максимова «Приход колдуна на крестьянскую свадьбу». Он долго рассматривает эту картину, пытаясь уловить выражение лиц всех изображенных на ней людей, а я наблюдаю за его лицом и украдкой улыбаюсь.

– Что? – поворачивается он ко мне. – Почему ты на меня так смотришь? Я не собираюсь срывать со стены картины и бежать к выходу.

– Ты красивый, когда рассматриваешь картины, признаюсь я.

– А все остальное время урод? – приподнимает он бровь.

– Нет, но рядом с картинами ты особенно красив. Как никто на свете. Ты рассматриваешь их с видом знатока, и мне кажется, будто ты умный. А мозг – это самое сексуальное в мужчине, – лукаво говорю я.

– То есть я зря хожу в зал? – смеется Матвей. Может быть, мне заняться шахматами и прокачивать мозг, а не тело?

– Можешь заниматься и тем и другим, – разрешаю я.

– Спасибо, принцесса. – И он обнимает меня.

Мы стоим перед огромным полотном и рассматриваем его вместе. Это непередаваемое ощущение, но отдаться полностью ему я не могу. Мою спину терзает чей-то взгляд.

А потом мы приходим в зал Врубеля. Нас встречает «Принцесса-греза», грандиозное панно в стиле модерн. Оно чудесно, но первым делом я хочу показать Матвею «Царевну Лебедь», мою любимую работу художника, однако он не ждет меня, а идет к «Демону сидящему». Останавливается перед ним и замирает, сосредоточенно разглядывая.

Я неслышно подхожу к нему, беру под руку и тоже смотрю на картину. Каждый раз, когда я вижу демона, сидящего, сцепившего мощные руки, в окружении цветов, то слышу рассыпчатый звон стекла, тихий шорох гаснущих звезд и чувствую холод измученной бездны.

– Я знаю эту картину, – говорит Матвей, не сводя с нее взгляда. Мне кажется, его как магнитом тянет к этому полотну, от которого исходит сила. Ему хочется прикоснуться к рукам демона, понять, что он видит, почувствовать спиной отблески далекого красного заката.

– Неудивительно, – хмыкаю я. – Она безумно известна.

– Почему она так странно нарисована?

– Написана, – мягко поправляю его я. – Врубель использовал не кисти, а мастихин. Это такая тонкая стальная лопатка. Он делал крупные мазки, и кажется, будто холст соткан из кристаллов и граней. Будто это имитация мозаики. Помнишь поэму Лермонтова? Где демон влюбился в княжну Тамару, но едва только она обняла его, как погибла. Врубель создавал иллюстрации к ней, а потом нарисовал три картины… Это первая. Каким тебе кажется демон? – спрашиваю я неожиданно для самой себя.

– Теперь ты проверяешь меня? – хмыкает Матвей. – Смогу ли я распознать то, что хотел изобразить художник, да? Это маленькая месть за тот мой маленький эксперимент?

– Нет, конечно. Мне просто интересно. Все видят демона по-разному. Скажи, каким его видишь ты?

– Печальный, властный, благородный, сильный, – задумчиво отвечает Матвей. – Возможно, изначально он был добрым, но зло в нем победило.

– А почему он печален? – продолжаю я.

– Неприкаянный. Слишком устал творить зло. Это действительно сложно. И зло уже надоело, и к свету невозможно вернуться. Он никогда не забудет своих грехов.

Матвей почему-то убирает мою руку, и его холод и меланхолия обжигают меня. Я не чувствую обиды, мне почему-то становится жаль его, и я понимаю, что еще совсем не знаю этого человека, но я хочу раскрыть его душу, вывернуть наизнанку и чувствовать его так же, как и себя.

Я обнимаю его – не могу ничего с собой поделать. Он сам вдруг напоминает мне демона, могущественного мятежника, глубоко страдающего и отрешенного. Может быть, за это я слишком сильно его люблю? Впервые, стоя у «Демона сидящего», я вдруг понимаю, что это точно любовь. Я люблю Матвея так безудержно, что готова ради него на многое. Но могу ли я стать его личной Тамарой? И что тогда меня ждет?

«С-с-смерть», – вдруг слышу я шепот спрятавшегося во мне демона. Моего демона. Он почуял собрата и смог прорваться сквозь блок сознания. «Сгинь, тварь», – думаю я про себя.

– Почему Врубель часто писал демонов? – все так же не отрывая взгляд от картины, задумчиво спрашивает Матвей. – Я слышал, что в конце жизни он сошел с ума. Они завладели им? Он стал одержимым?

– Глупости, – отмахиваюсь я. – Любому художнику хочется на сто процентов проработать какой-либо образ, и это обычное дело – возвращаться к этому образу несколько раз. А что касается его психического состояния… Он был болен сифилисом, а эта болезнь поражает нервную систему.

– То есть никакой мистики?

– Никакой, – отвечаю я.

– А как же легенда о мастере, продавшем душу дьяволу? – спрашивает Матвей.

– Это всего лишь легенда. Ты бы продал свою душу? – задаю я странный вопрос.

– Я уже продал, – не менее странно отвечает он.

Блеск в глазах тускнеет. Какое-то мгновение он остается серьезным, потом смеется. Его шутки на эту тему мне не нравятся.

– А ты бы продала?

– Для чего? – тихо спрашиваю я.

– Чтобы стать счастливой.

– Без души? – усмехаюсь я. – Это как?

– Действительно, – снова становится смешно Матвею. – Как же? Так или иначе, у многих уже давно нет души. Вместо нее сидят эти самые демоны.

Демон, заточенный в глубинах моей души, согласился бы с ним. Но он больше не смеет вылезать наружу. А мне в голову вдруг приходит странная мысль. Что, если дело в том, что он чувствует демона, сидящего в Матвее, и просто боится его?

Я по-новому смотрю на своего парня. Оценивающе. Пытаюсь уловить присутствие его демона – вдруг получится? Но ничего не вижу. Наверное, я ошибаюсь. Такой, как мой Матвей, изведет даже демонов. Он ловит мой взгляд.

– Что? – спрашивает Матвей, чуть приподняв бровь.

– Ты подкинул мне интересную идею. В каждом из нас есть свой демон. И Врубель предлагает нам посмотреть не на его демона, а на своего. Демона внутри себя.

– Абсолютно верно, – раздается вдруг за нашими спинами знакомый мужской голос. – Это не абстрактная злая сила, это мятежный дух. Воплощение бунта.

Внутри все обрывается. Кровь становится густой ртутью. Сердце – осколком метеорита. Голос, который я клялась никогда не забывать, возвращается в мою жизнь. Мы оборачиваемся и видим молодого мужчину лет двадцати семи. Среднего роста, хрупкий, одухотворенный. Его льняные волосы собраны в низкий хвост, на тонком лице двумя звездами сияют темно-васильковые глаза, на узких губах играет полуулыбка.

На нем широкий джемпер и штаны цвета марокканской ночи – такого же цвета, как и одеяние демона. Случайность ли это? Не знаю. Он улыбается шире – светло и радостно, будто мы его старые друзья. А я и шевельнуться не могу. Смотрю на него как приговоренная, и внутри все крутит и плавится. Ртуть обжигает вены. И каждая звезда, которую я зажигала в себе, как свечи, все эти долгие три года, гаснет. Одна за одной.

Нет, только не он. Пожалуйста, я умоляю, только не он. В моей голове звучат колокола. Мрачно, торжественно, все громче и громче.

– Врубель говорит, что демона путают с чертом и дьяволом. А знаете, как переводится «демон» с греческого? «Демон» – значит бог, дух, божественное определение. – Он подходит к нам все ближе и ближе, и мне становится все хуже и хуже. – Это следующие после самих богов. Это олицетворение вечной борьбы человеческого духа, который не в состоянии усмирить свои страсти. Неповторимый, притягательный демон сидит не напротив нас. Он сидит внутри. – Васильковые глаза смотрят на меня так мягко и улыбчиво, что мне становится дурно. На шею накинута удавка, сотканная из ужаса, и она душит меня. – Мы все демоны. Только не все хотят признавать это. Добрый день, – наконец говорит этот человек и протягивает руку Матвею.

– Здравствуй, Габриэль. Не ожидал тебя здесь встретить.

Матвей уверенно пожимает его руку, а я, делая шаг в сторону, теряю сознание. Вот как его зовут. Габриэль.

Я открываю глаза. надо мной потолок тридцать третьего зала. Кажется, я лежу на полу, а рядом со мной стоит на коленях Матвей и хлопает меня по щекам. Его лицо сосредоточенно, но в глазах – отблески страха. Вокруг собираются люди, стоящие в зале. Кто-то предлагает вызвать скорую.

– Ангелина! – говорит Матвей, видя, что я пришла в себя. – Что с тобой? Где болит?

– Все хорошо. – Мой голос похож на шелест.

Я была без сознания всего лишь четверть минуты, не больше, но мне кажется, что я проспала целую ночь, и теперь просто разбита. Голова кружится, пульс кажется слабым.

– Отвезу тебя в больницу.

– Со мной действительно все хорошо. – Я поднимаю глаза и натыкаюсь на сочувствующую улыбку того человека с льняными волосами.

Он не ушел, он здесь. Мне опять становится дурно, но я не разрешаю себе снова потерять сознание.

– Помоги мне встать, – тихо прошу я Матвея, и он с готовностью подхватывает меня под руки.

– Что случилось? – спрашивает встревоженно Матвей, разглядывая меня во все глаза.

Люди начинают расходиться.

– Просто… голова закружилась, и я упала, – отвечаю я, опираясь на него и зная, что теперь не упаду. Пока я в его руках.

– Так просто ничего не бывает, – отрезает Матвей.

Я его уже изучила – когда ему страшно, он становится ужасно злым.

– Может быть, твоя девушка беременна? – спрашивает тот человек, Габриэль.

Он никуда не уходит. И не собирается. Я не понимаю, как же так получилось, что Матвей знаком с тем, кто сломал мою жизнь, заставив меня стать убийцей?

Разве так бывает? Я хочу кричать, но держусь.

– От кого же она может быть беременна?

– От святого духа! – смеется Габриэль.

– Тогда к этому духу у меня будет большой и серьезный разговор, – ухмыляется Матвей и склоняется ко мне. – Принцесса, ты как?

– Все хорошо, правда. Просто стало душно, слабым голосом отвечаю я, стараясь не встречаться взглядом с Габриэлем.

Он будто не узнает меня. Но как? Как же так? Я-то его узнала. Я никогда его не забывала. Ни лицо, ни голос. Как?..

– Тебе нужно на воздух, – решает Матвей. Хватит с нас культурного обогащения.

И мы идем к выходу, покидая зал Врубеля. Габриэль идет следом, чуть левее. Боже, он не собирается нас оставлять. «Ангел – по правую сторону, черт – по левую», – вспоминаю я слова древней маминой двоюродной бабки, единственной ее родственницы, которая жила в Москве и умерла, не дотянув до девяностолетия ровно один день.

Мой взгляд задерживается на любимой картине Врубеля «Царевна Лебедь». С него на меня смотрит загадочная дева. Ее лик чарующ, а взор печален. Она прекрасна в белых одеждах и с нераскрытыми крылами, а позади нее спускается в море сумрак и недобро горят огни.

Царевна Лебедь не приближается – нет ощущения, что сейчас она выйдет из картины; напротив, она уходит в глубь моря и оборачивается, словно в последний раз, чтобы о чем-то предупредить. А может быть, чтобы люди пошли за ней следом во тьму. Я люблю эту картину, долго могу на нее смотреть, и мне кажется, что время останавливается. И сейчас я тоже поворачиваюсь в ее сторону.

– Прекрасная картина, да? – слышу я слева голос Габриэля и вздрагиваю.

В ответ лишь киваю.

– Ее любимая, – поясняет Матвей, осторожно придерживая меня. Надо же, запомнил.

– Вы на нее похожи, – говорит своим лучистым, напевным голосом тот. – Олицетворение мифа о высшей красоте.

– Не заглядывайся на нее, она моя, – отвечает тотчас Матвей.

– Не смею, – усмехается Габриэль. – Кстати, природа Царевны-Лебедя двойственная. Говорят, она олицетворяет две стихии: тьму воды и свет неба. Демоническое начало в ней соединяется с небесной сущностью. Ангелина, это про вас?

Я молчу.

– Не про нее, – говорит Матвей. – Она просто ангел.

Габриэль заливисто смеется и, когда я оборачиваюсь, задыхаясь от леденящего душу страха, подмигивает. Силы снова покидают мое тело, но Матвей держит меня крепко. Он слишком силен для того, чтобы дать мне упасть.

Все то время, что мы идем к выходу, Габриэль шагает следом, заставляя меня то леденеть, то задыхаться от внутреннего жара. «Пожалуйста, пусть он уйдет, пожалуйста», – молю я про себя, но он не отлипает от нас. На улице мне становится чуть легче – я уже могу нормально дышать, и головокружение больше не такое сильное.

– Ты так нас и не познакомил, – укоряет Матвея Габриэль, пока мы идем к машине – она находится не слишком близко от здания музея.

– Моя девушка Ангелина, – говорит Матвей. Мой старый знакомый Габриэль. Он тоже художник.

– Тоже? – вскидывает светлые брови Габриэль.

– Она рисует, как и ты.

– Какая приятная неожиданность. Рад встретить коллегу.

Я ничего не могу ему сказать – просто не могу. У меня рот зашит грубыми нитками, немеет язык и сводит связки. Я так хочу кричать, но нельзя.

По дороге Матвей и Габриэль перекидываются дружескими, но ничего не значащими фразами. Кажется, они давно знакомы.

– Приятно было увидеть тебя и познакомиться с твоей принцессой, – говорит на прощание Габриэль.

Он такой милый, такой славный, с таким ласковым голосом, но никто не знает, какое он чудовище.

Машины Матвея и Габриэля оказываются припаркованы неподалеку друг от друга. Еще одно неприятное совпадение.

Перед тем как попрощаться с Габриэлем, Матвею приходится отвечать на очередной телефонный звонок. И пока он отвлечен, Габриэль незаметно проскальзывает ко мне и шепчет:

– Не бойся, я не скажу ему.

Его голос заставляет меня дрожать. Воспоминания о прошлом бередят душу. Мы наконец встречаемся взглядами.

На медовом солнечном свете его глаза становятся светлыми, с ясной небесной примесью. Но доброты в них не больше, чем в глазах дикого зверя.

– Я ведь обещал. Я держу обещание, – продолжает он все так же ласково. – И не нужно меня бояться. Ты близкий человек моего друга. Я не сделаю больно ни тебе, ни ему. Только… – Он опускает ресницы. – Беги, пока можешь, милая принцесса Лебедь. Уплывай во тьму.

– П-почему? – только и спрашиваю я.

– Потому что он тебя уничтожит. Как демон свою Тамару.

Матвей заканчивает разговор, прощается с Габриэлем, усаживает меня на переднее сиденье и захлопывает за мной дверь. Напоследок Габриэль широко улыбается, и я слышу, как рвет мои жилы хрустальный колючий терн, облепляющий меня. Он художник. Но разве гений и злодейство совместимы?

…Я не хочу возвращаться в девятый круг ада. Я погружаюсь в свои мрачные мысли, и из них меня вырывает голос Матвея.

– Принцесса, ты меня слышишь? – говорит он. – Или тебе снова нехорошо?

– Я немного задумалась, – отвечаю я. – Это твой друг?

– Друг – сильно сказано. Так, приятель. Говорят, он талантливый художник.

– И как его зовут? – осторожно спрашиваю я.

– Настоящее имя не знаю. Псевдоним – Габриэль Кальмия. Рисует, наверное, неплохо – я в этом не разбираюсь. Но всякую чушь. Так, цветы, ангелов, красивых женщин – часто спящих, – рассказывает Матвей, уверенно держа руль.

– А где ты видел?

– У него была закрытая выставка. Пришлось идти.

– Не общайся с ним, – вдруг прошу его я, хотя не собиралась говорить об этом.

Эти слова сами собой срываются с моих губ – как лепестки роз, на которые подул ветерок.

– Почему? – спрашивает с интересом Матвей. Габриэль – странный тип, но все вы, художники, не в себе. Он неплохой. В больших дозах его не выдержишь, но иногда пообщаться можно.

– Может быть, ты просто не знаешь его пороков?

– А ты знаешь?

– Он мне не нравится, волчонок, – повторяю я жалким голосом.

Мне так хочется убежать, скрыться подальше от Габриэля, но я не могу.

– Мне не нравится твоя подружка, – отзывается Матвей. – Я же не прошу тебя перестать с ней общаться.

– Твоя подружка мне тоже не нравится! – вспыхиваю я, имея в виду Яну. – Но я тоже не запрещаю вам общаться, хотя…

Я замолкаю. Мне хотелось сказать: «Хотя очень ревную тебя к бывшей», но Матвей интерпретирует иначе. В своем стиле.

– Хотя хочется это сделать? – продолжает он за меня. – Ангелина, я без ума от тебя, но это не значит, что ты можешь мною управлять. Я не твоя собачка на поводке.

– Я и не имела в виду ничего такого, – отзываюсь я устало.

Сил раздражаться или спорить с ним нет.

– Тогда какого черта ты так говоришь про Габриэля? Если он не понравился тебе по действительно стоящей причине, назови ее. А если это каприз, будь добра, держи свое мнение при себе.

Слова Матвея колкие и жесткие, и я, не желая больше продолжать с ним диалог, отворачиваюсь. Обычно ему нужно время остыть. Этот человек снова появился в моей жизни. Он снова испортит ее – я знаю, но не говорю ничего Матвею. Я не признаюсь.

Матвей привозит меня домой – все это время мы не говорим друг другу ни слова. Он обижен на свои иллюзии относительно меня. Я не могу вылезти из темного мира своей печали и грусти. Мы говорим друг другу лишь сухое «Пока», я выхожу из машины и иду домой. Впервые за долгое время мне становится не по себе в подъезде. Я словно возвращаюсь назад, в те времена, когда боялась того, кого называла Поклонником.

Я захожу домой, разуваюсь, иду в ванную комнату. Тщательно мою руки, пытаясь отмыться от невидимой грязи. Потом просто держу их под холодной водой. А когда раздается звонок в дверь, вздрагиваю. Неужели все началось сначала?

Я иду открывать дверь, думая, что это Габриэль. Что он, словно дьявол, пришел за моей душой. Но это Матвей. Он хватает меня за мокрые холодные руки, согревая их своими ладонями, и покрывает мое лицо поцелуями, а потом, касаясь лбом моего, шепчет:

– Прости, принцесса. Я был слишком груб.

– Не извиняйся, – тихо говорю я, крепко держа его за пояс, словно снова собралась падать с ним в бездну. – Это ведь признак слабости.

– Ты моя слабость, – отвечает он и снова целует.

Мы проводим время вместе до позднего вечера. Я и он. По привычке Матвей что-то хочет заказать в ресторане, но я останавливаю его.

– Можно мне приготовить тебе ужин? – робко спрашиваю я. – Я закупилась почти на неделю в супермаркете.

– А ты умеешь? – искренне удивляется он.

– Конечно, – смеюсь я. – На самом деле я долгое время ничего не умела, но когда маму положили в больницу и я полгода жила одна, то научилась. И ей готовила, и себе.

– Что с ней случилось? – спрашивает он.

И я рассказываю ему про ее болезнь, про реанимацию, про долгое восстановление, про то, что нас выручала и выручает вторая квартира, которую мы сдаем, потому что ее зарплата и моя стипендия не особо большие.

– То есть твоя мама уехала на море, чтобы дышать свежим воздухом? – уточняет Матвей.

– Да. К сестре в Крым. Теперь каждый день видит море. Представляешь, как это здорово? Моя мечта жить в своем домике на море и каждый день писать его и заряжаться вдохновением. Правда, послезавтра она уже вернется. Надо будет убраться дома и приготовить что-нибудь вкусное. Она любит наполеон.

– Я тоже, – говорит вдруг Матвей.

– Тебе тоже достанется, – смеюсь я.

– Скажи мне, во сколько прилетает твоя мама, я ее встречу.

– Приезжает, – поправляю его я. – На поезде. Но не надо, я сама. У тебя ведь работа.

– Я же сказал, что встречу, – возражает он. Как ты сама ее встретишь? Потащишь сумки?

– Ну, как-то же я ее провожала, – пожимаю я плечами и, проходя мимо, треплю его за волосы.

– И что ты будешь мне готовить? – интересуется он.

– Хочешь пасту?

– Приготовь то, что ты любишь больше всего.

– Пельмени, – смеюсь я. – Ладно, выбирай: запеканка или макароны по-флотски. Я, конечно, понимаю, что ты не привык к этому, мой избалованный волчонок, но ты сам захотел!

Теперь меня почему-то не смущает, что он из другого слоя общества. Мы принимаем друг друга такими, какие мы есть. По крайней мере, стараемся. Он выбирает картофельно-мясную запеканку, и я готовлю ему с радостью. Это впервые, когда я готовлю для любимого человека.

Он сидит на кухне и внимательно наблюдает за мной, изредка ловит за руку и целует, даже пытается помочь, но я не разрешаю – он мой гость. Когда я в очередной раз оборачиваюсь на Матвея, он пристально смотрит на телевизор.

– Взглядом ты его не включишь, – говорю я и протягиваю пульт.

Он только смеется.

– Какая у тебя мама? – спрашивает он вдруг, когда я ставлю запеканку в духовку и усаживаюсь напротив, забравшись на стул с ногами.

– Добрая. Заботливая. Беззащитная. Знаешь, она очень интеллигентная и не умеет давать отпор хамам. У нее была сложная жизнь – родители рано ушли, муж – мой отец – погиб в аварии еще до моего рождения. Но она очень сильная и все стойко пережила. Знаешь, я ею горжусь, – признаюсь я. – А когда окончу университет, хочу устроиться в хорошее место, чтобы зарабатывать нормальные деньги и помогать ей. Мама работает в детском саду старшим воспитателем и очень любит свою работу. Когда-то она пыталась сменить профессию, даже домработницей трудилась, но в итоге снова вернулась в детский сад. На каникулах я подрабатываю там.

Я пью горячий черный чай, держа кружку обеими руками. Скоро приедет мама, и меня это радует. Я даже забываю о встрече с Габриэлем.

– А какая у тебя мама? – спрашиваю я Матвея.

Он сцепляет пальцы перед собой и смотрит на них. Кажется, это не самый удачный вопрос. Если про отца он что-то рассказывал, то про маму – нет. Может быть, не стоило спрашивать?

– Я ни разу не позвал тебя к себе… – осторожно начинает Матвей.

– И?

– Из-за матери. Дело в том, что моя мать, она… Матвей замолкает и смотрит на кончики своих пальцев. – Она нездорова.

– Что с ней? – пугаюсь я.

– Шизофрения, – отстраненно говорит Матвей, словно речь идет о чужом человеке. Я чувствую острый, как клинок, укол жалости. Как же так?..

А он продолжает:

– Не смогла пережить смерти брата. Он покончил с собой. Спрыгнул с крыши. Когда отец узнал об этом, ему стало плохо. Не откачали. Да еще и бабушка за пару лет до этого ушла. У матери начались проблемы с психикой, попытки суицида. Счастливая семья превратилась в руины.

Это звучит потерянно, как будто бы он все еще не смирился.

– А сейчас твоя мама как? – осторожно спрашиваю я.

Бедный мой мальчик. Он только кажется самоуверенным, а сам страдает в душе – я вижу это по его глазам, полным боли.

В его глазах стеклянная пыль.

– По-разному, – уклончиво отвечает Матвей, а я срываюсь с места и обнимаю его.

В его голосе все еще таится растерянность, тоска и страх ребенка, которого все покинули.

– Однажды ночью я нашел ее в ванной, без сознания, – говорит он глухо. – Тогда я думал, что это конец. Если и она меня бросит, я сам больше не смогу. Иногда она называет меня его именем, а я не могу ей сказать, что я не он, потому что она начинает плакать.

Я обнимаю его, глажу по черным волосам, шепчу ласковые слова. Я – с ним. Я – его. Я не оставлю, не предам, не растворюсь в ночи. Я буду его защищать от всего мира. Укрою собой.

Матвей жарко обнимает меня в ответ, уткнувшись носом в мою шею. Я знаю, как ему больно, его небо кричит и рвется, а сам он молчит, все терпит. Но теперь он не один. С ним я.

– Я бы убил ее, – слышу я его рваный хриплый голос.

– Кого, волчонок? – спрашиваю я с любовью, гладя его по спине.

– Ту, из-за которой все началось, – шепчет он и вздрагивает, будто в него попала ядовитая стрела.

– Что началось? Если хочешь – расскажи мне все, тебе станет легче.

Он мотает головой и еще крепче прижимает меня к себе так, что я чувствую боль в ребрах. Больше Матвей ничего мне не рассказывает, но я знаю, что он сделает это потом. А может быть, когда-нибудь, когда я соберусь с духом, я расскажу ему о своем грехе.

Обнимая Матвея, я закрываю глаза и вижу перед собой улыбающегося Габриэля. Улыбка знакомая, но я не могу понять, где я видела ее раньше. Влажный поцелуй Матвея спасает меня от дурных мыслей.

– Я так тебя люблю, – говорю ему я, гладя по щекам и глядя в глаза. – Так сильно тебя люблю, как только можно любить кого-то. Я никогда тебя не оставлю, слышишь? Никогда, никогда. Веришь?

– Верю. Я тоже от тебя без ума, – шепчет он мне в висок.

Искры его поцелуев терзают мою кожу, а его тьма такая приятная и одинокая, что я хочу забрать ее всю себе, хочу осветить ее своим светом и спрятать от всех чужих взглядов.

Мы так отвлекаемся друг на друга, что запеканка едва не подгорает – в самый последний момент я выключаю ее. Малиновый пирог готовим мы вместе он и я. А потом ужинаем, сидя друг напротив друга, и он хвалит мою стряпню. Я думаю, что было бы замечательно, если бы мы когда-нибудь стали жить вместе – я бы готовила ему все, что он захочет.

Ночевать Матвей не остается – уезжает, звонко чмокнув меня на прощание и оставив сгорать в мыслях о Габриэле. Зачем он появился? Габриэль в переводе с древнееврейского – «вестник Бога», «помощник Бога», но я знаю, что он – слуга дьявола.

«Беги, – просит уставшим и тихим голосом демон. – Убегай от него, пожалуйста». Но я больше не хочу убегать.

Покинув ее квартиру, Матвей спускается вниз. Улыбка, с которой он прощался с ней, становится неживым оскалом. В глазах вьется вьюга. Его кулаки сжаты. Он открывает дверь арендованной квартиры, заходит внутрь, распахивает окна, чтобы проветрить комнаты. В духоте он задыхается.

Матвею не по себе. Зачем только он рассказал ей обо всем? Зачем поделился самым сокровенным? А если она догадается? Если все поймет? Что тогда? Все это было напрасным? Он открывает какую-то бутылку, которая стоит по меркам жителей этого дома целое состояние. Пьет прямо из горла. И со стуком ставит ее на стол. Хрипло смеется, и в его смехе совсем нет веселья – только горечь и гнев.

Новый глоток. Он вспоминает ее нежные пальцы, теплые доверчивые губы, смеющиеся глаза. Как этот ангел может быть убийцей его брата? Как? Какой же, должно быть, в ней сидит сильный демон, что ей так легко играть чужими жизнями?

Матвей садится перед мониторами, касаясь шрама на подбородке и пристально наблюдая за Ангелиной, за каждым ее движением. Он постоянно это делает, но не может заметить ее демона. А ему так надоело играть во все это – то приближать ее, то отдалять, вызывать чувства, подсаживать на эмоциональную игру и снова – то отдалять, то приближать к себе, раз за разом понимая, что она все больше и больше начинает от него зависеть.

Ангелина раздевается в своей комнате. Она стягивает домашние шортики, по-детски вытянув руки, снимает футболку. Однако Матвей не ждет, когда она разденется полностью. Он закрывает экран ладонью и опускает голову. Он больше не может. Все зашло слишком далеко. «Я так тебя люблю», – слышит Матвей ее ласковый голос, и в его голове взрываются мысли.

В ярости, охватившей его алым огнем, он швыряет мониторы на пол, и изображение на них гаснет. Он ломает мебель, бьет о стену бутылку, ударяет кулаком по стене так, что на костяшках появляется кровь. Раз, второй, третий. Боль не отрезвляет его, а заводит еще сильнее. Его лицо перекошено от ярости. Мышцы напряжены. В голове – кровавая пена. Он. Должен. Отомстить. Ей. Должен. Должен. Должен. Месть его меч. Выдуманная любовь – щит. Только выдуманная ли она? И любовь ли это?..

Матвей вспоминает брата.

Он был младше его на три года. Однако при этом казалось, что был старше на пару десятков лет. Не такой, как все, с самого детства. Андрей Веселов. Худенький, вихрастый и большеглазый. Глаза, как у матери, редкого зеленого оттенка – яркого, с бирюзовыми переливами. И ресницы такие же длинные, загнутые вверх, как у девчонки.

Только характер совсем другой. Андрей был робким и отстраненным. Избегал взрослых и не играл с другими детьми, кроме брата, – единственным исключением была девчонка из подмосковного поселка, в котором они жили, переехав из Мурманска. Больше игрушек любил книги. Не катался на велосипеде, медленно бегал, был равнодушен к машинкам, зато быстро читал, считал в уме без запинки и интересовался астрономией. Все знал про черные дыры, нейтронные звезды и пульсары. Но не умел даже еду найти в холодильнике.

Матвей всегда его защищал – благо с детства был сильным и рослым. Если кто-то обижал младшего брата, он приходил и бил его обидчиков. И в детском саду, и в школе. Мать, конечно, ругалась, но отец молчаливо одобрял. У них в семье с самого детства повелось, что Матвей был ближе к отцу, а Андрей – к матери. Матвей ездил с отцом на охоту и рыбалку, ходил на лыжах, учился с ним вместе водить машину, а Андрей мог часами разговаривать с матерью, гулять, читать ей вслух книги. Отец говорил, что это дурь, что нормальный пацан должен заниматься спортом, рубиться в компьютерные игрушки и засматриваться на девчонок, но мать лишь отмахивалась. Говорила, что их Андрюша особенный.

«Я тоже особенный!» – возмущался в детстве Матвей. «Ты по-другому особенный», – улыбалась ему мать и гладила по волосам. «Я сильный, а Андрей умный?» – спрашивал он. «Вы оба сильные и умные. И очень красивые. Только ты чуть-чуть сильнее и старше, поэтому защищай своего братика, хорошо?» – «Хорошо, – гордо отвечал Матвей. Ему нравилось быть сильным.

Они с братом любили друг друга, хоть и были очень разными. Словно с разных планет. Когда Матвей хотел получить радиоуправляемый вертолет, Андрей – книжки про космос или про динозавров. Когда Матвей просил родителей подарить ему скейт, Андрей – телескоп для наблюдений. Когда Матвей уговаривал отца купить ему первую машину – крутую, не хуже, чем у других, Андрей просил папу стать спонсором какой-то астрономической олимпиады. Откуда он только такой взялся?

Бабушка с гордостью говорила, что Андрей пошел в прадеда, занимавшегося наукой. Андрей казался сотканным из книжных строк и шелеста страниц. При этом был упрямым и не отступал перед трудностями. Однако его, как и Матвея, испортили деньги отца, когда бизнес резко пошел в гору.

Матвей стал самоуверенным, познал власть над другими. Андрею же все быстро наскучило. Он получал желаемое с невообразимой быстротой и чем больше получал, тем меньше становился его интерес к чему-либо. Общество он презирал. С девушками не общался. А друг у него был один – такой же, как и он сам, погруженный в себя и в свою борьбу с внешним миром.

Ницше, Шпенглер, Шопенгауэр. Хайдеггер, Кант, Бердяев. Камю, Сартр, Кафка. Вот те, с кем он общался куда охотнее, чем с окружающими, чьи идеи принимал полностью или разделял отчасти, с кем спорил и приводил аргументы. Мертвые. Он считал себя слишком взрослым и слишком уставшим от живых. В нем слишком рано остыли чувства, будто в Евгении Онегине. Ему хотелось открытий, великих свершений, революции, но воплотить это он мог только в голове или в переписках с другом.

После школы Матвей отправился учиться в МГИМО – так хотел отец, да и сам он прекрасно понимал, что ему нужно приличное образование, чтобы продолжить его дело. Он учился, стажировался за границей, постепенно вникал в дела отца, но при этом не забывал жить для себя. Спорт, друзья, девушки, вечеринки, путешествия – было все.

Андрей поступать в МГИМО отказался. Учиться за границей – тоже. После окончания элитной гимназии он заявил отцу, что займется тем, что посчитает нужным. Заняться он хотел философией.

«И что ты будешь делать? – спросил тогда взбешенный отец. – Что вообще делают эти твои философы, черт бы их всех подрал?» – «Думать. Понимать. Задавать вопросы», – ответил тогда Андрей. «То есть ты собрался стать бездельником? вышел из себя отец, не замечая умоляющих взглядов матери. – Я должен тебя содержать, а ты будешь думать?» – «Тогда я не буду обременять тебя своим существованием, папа», – тихо ответил Андрей и собрал вещи. Это был первый грандиозный конфликт в их семье.

На философский факультет он поступил сам. И жил сам, с отцом не виделся, хотя мать постоянно проведывала его и давала деньги, которые тот не хотел брать. Единственное, чего она смогла добиться, разрешения снимать ему квартиру в обычной высотке.

Он не хотел быть богатым, считал это чем-то постыдным, поэтому скрывал, кто он на самом деле. Никто из его нового круга общения даже и не догадывался, что он – сын того самого Веселова. Матвей безумно за это на него злился. Как-то раз даже ударил по лицу, да так, что рассек брату бровь до крови пришлось зашивать.

Смерть бабушки как-то их примирила. Отец, понимая, что не сможет исправить сына, смирился с его учебой и взглядами, хотя человеком был резким и властным. Андрей стал бывать дома, общаться с отцом и братом, а потом стал снова меняться – встретил девушку. Впервые кого-то полюбил. Кто она, он скрывал, Матвей случайно узнал об этом, но молчал. У самого него была Яна, его личный трофей. Не просто влюбленная в него кукла, а идеальная девушка. А та девушка стала причиной смерти брата. Она довела его до самоубийства. Ангелина.

Матвей засыпает в одежде, сидя на диване, – так, что разбитые в кровь костяшки покоятся на коленях, и ему снится, как они с Ангелиной лежат на черных шелковых простынях. Она полностью обнажена и делает то, о чем он даже помыслить не мог. Ее пушистые карамельные волосы рассыпаются по его груди, руки упираются в плечи, и когда она склоняется к его лицу, чтобы поцеловать, он видит, что ее губы становятся черными – наливаются черничной тьмой, прежде чем приникнуть к его губам. Ему страшно, но желание побеждает страх, и он впивается в эти черные сладкие губы, не желая отпускать. И резко просыпается с ее именем на губах. Ему хочется, чтобы все, что он видел во сне, повторилось и наяву.

Несмотря на появление Габриэля в моей жизни, этой ночью я сплю спокойно, и, встав по будильнику, чувствую себя выспавшейся. Первым делом я вспоминаю Матвея и то, что он рассказал о себе. Меня охватывают нежность и жалость. Я так хочу помочь ему, но как и чем, не знаю. Я буду просто его любить – за всех тех, кто оставил его, уйдя к вечному свету. И однажды он это поймет.

Наши отношения странные, и сами мы непростые, но я, глядя на вишневый рассвет, хочу верить, что все получится. Верить нужно. Иначе совсем тоска.

«Доброе утро, волчонок, – записываю я ему аудиосообщение. – Пусть этот день будет приятным и легким! Я очень тебя люблю».

И улыбаюсь, представляя, как он будет это слушать и что ответит. Но Матвей молчит – наверное, у него много дел. Но неужели у него не найдется свободной минутки, чтобы ответить мне?

Сегодня выходной, а завтра приезжает мама, и это значит, что пришло время генеральной уборки. Весь день я привожу квартиру в порядок. К ее приезду все должно сиять и сверкать. Потом, уставшая, я сажусь за домашнее задание, то и дело поглядывая в телефон. Матвей все не отвечает. Я пишу ему еще несколько сообщений, звоню, но его телефон выключен. Я нервничаю. Я думаю, вдруг проклятый Габриэль все ему рассказал и теперь Матвей больше не захочет иметь со мной дела.

О себе он дает знать часов в одиннадцать, когда я уже начинаю сходить с ума, не понимая, куда он пропал. Матвей звонит мне и, словно ничего не произошло, приглашает на поздний ужин в ресторан.

– Где ты был весь день? – возмущенно спрашиваю я. – Почему не отвечал? По-твоему, это нормально, что я все время нервничала, не зная, что с тобой случилось?

– Со мной ничего не случилось, – отвечает Матвей. – Было слишком много работы. Я безумно устал. Давай встретимся? Я соскучился, принцесса.

О работе в финансовом конгломерате «Аутем-групп», который оставил ему отец, он почти не рассказывает – не любит эту тему. Слыша о том, что он скучал, я соглашаюсь. Не знаю, как это работает. Я просто вдруг забываю свои обиды. Он же скучал. Я тоже скучала. Мы должны увидеть друг друга.

– Только, пожалуйста, не устраивай цирка с одеждой – мне ничего от тебя не надо, – прошу его я.

Ничего, кроме его самого.

– Как скажешь, – отзывается он. – Не беспокойся об этом, это довольно демократичное место.

Он приезжает за мной через час, когда я уже собрана. Распущенные волосы, белая блузка и аквамариновые джинсы – ничего особенного, но Матвей, видя меня, улыбается и сообщает, что я красивая. Его голос такой измученный, а под глазами залегли круги, что я понимаю: что-то случилось. Видимо, на работе все совсем не так гладко, как думала я.

Перед тем как выйти из квартиры, я брызгаю на волосы духи. Матвей берет флакон и принюхивается к нему. Лепестки роз, бархат жасмина, нотки свежего грейпфрута – уверенное женственное звучание, как раз для столь позднего выхода.

– Да где же ты берешь это ванильное мороженое? – спрашивает Матвей задумчиво. – Постоянно его ешь?

– Глупый, – только и смеюсь я. – Тебя переклинило на этом мороженом.

– Я же не виноват, что ты так пахнешь, принцесса, – отзывается он.

Мы спускаемся, садимся в его машину – снова та самая, белая, и снова без Константина – и едем куда-то по вечерним улицам. Всю дорогу я смотрю на него – любуюсь, запоминаю. Я снова рисую Матвея, но уже не одного, а вместе с собой. Я впервые изображаю саму себя, и для меня это важный волнительный опыт. Мы сидим в ресторанчике на фоне панорамного вида и улыбаемся друг другу. Это автопортрет моей любви. Я подарю эту картину ему на день рождения в январе.

Ресторан находится на Арбате – аутентичный и воссоздающий атмосферу начала прошлого столетия. И кажется, будто мы находимся не в ресторане, а в особняке какого-нибудь аристократа. Изысканно декорированный зал с камином, классический дубовый паркет, кремовые стены, дубовая мебель, гипсовая лепнина, пилястры, пятирожковые хрустальные люстры – стилизация на высоте. Сюда не попасть просто так – нужно делать резерв. Но для Матвея Веселова везде открыты дороги.

В расслабляющей полутьме мы сидим за небольшим столиком и не отрываем друг от друга глаз. Матвей кажется странным, его взгляд – болезненным, затуманенным. Он держит меня за руку, но молчит. Я тоже молчу.

– Что-то случилось, – говорю я, разбивая молчание на осколки.

Не могу так больше.

– Что же? – спрашивает он меня.

– Не знаю. Ты слишком напряжен. И не говори мне, что я не умею понимать людей, – добавляю я, чувствуя, как тревога, подобно кандалам, сжимает запястья.

– Я просто устал. Хочу отдохнуть.

– Что бы ни случилось, помни, что я на твоей стороне, волчонок. – Я переплетаю его пальцы со своими. – Помни, хорошо? И если тебе нужно чем-то помочь, ты скажи, я сделаю все что могу.

– Тогда дай мне совет, – хрипло говорит Матвей. – Как я должен поступить? Один человек… один человек обидел меня, сильно. Теперь я должен что-то сделать в ответ. У меня есть возможность.

– Отомстить? – спрашиваю я, сводя брови.

Может быть, это связано с его семьей? Подробности я не спрашиваю, захочет – расскажет сам. Главное, я знаю суть.

– Это не просто месть. Это способ заглушить боль.

От его взгляда у меня мурашки по коже, и снова во мне просыпается жалость. Я крепче сжимаю его пальцы.

– Месть – это не то, что успокоит твое сердце, любимый, – говорю я.

– А я не смогу жить, если не сделаю этого. – Он улыбается так, словно уже неживой.

– Тогда сделай, – твердо говорю я. – Если так то сделай.

Он задумчиво кивает.

– Ты боишься, что станешь плохим? – спрашиваю я. – Что от тебя отвернутся? Что ты не сможешь простить себя?

– Я боюсь, что у меня не получится, – чужим голосом говорит он. – Что я дам слабину.

– Не дашь. Я буду с тобой и не дам тебе отступить, – обещаю я.

Наверное, я поступаю неправильно. Наверное, я должна отговаривать его. Наверное, я просто обязана найти причину, чтобы он оставил подобные мысли и жил счастливо.

Но я хочу его поддержать, потому что знаю – такой упрямый человек, как он, просто так не отступит. Если однажды волк взял след, то будет идти по нему до самого конца. Моя поддержка дает странный эффект – вместо облегчения в его глазах появляется обреченность.

– Я в тебя верю, – говорю я тихо. – Только не делай того, о чем будешь жалеть. Выбери лучший способ решить эту проблему. А боль… она уходит. Мы найдем способ ее заглушить.

Матвей тихо смеется, протягивает через стол руку и заправляет волосы мне за ухо.

– Спасибо, принцесса. Но знала бы ты…

– Что? – подаюсь я вперед, ловлю его руку и прижимаю к щеке, а после целую в ладонь. Целую свое холодное северное море. Тону в нем.

– …как это тяжело.

«Знала бы ты, о чем говоришь», – читаю я в его глазах. А может быть, мне просто кажется.

– Впрочем, давай не будем думать об этом. Сейчас есть только ты и я, – добавляет он, словно приходя в себя.

Его глаза оживают, в них появляется блеск. Матвей начинает улыбаться и несколько раз целует меня взаимное притяжение не отпускает нас ни на минуту.

Нам приносят заказ – дивную форель под каким-то неведомым соусом, и мы едим, разговаривая о глупостях.

– Ты все еще хочешь увидеть северное сияние? внезапно спрашивает Матвей.

– Конечно.

«Я вижу его каждый день – в тебе».

– Скоро это случится, – загадочно обещает Матвей.

– Что это значит? – настороженно спрашиваю я.

– Пусть будет сюрпризом, принцесса, – отвечает он мне.

Я провожу кончиком языка по ободку кружки с ароматным капучино, медленно собираю им пенку. Матвей внимательно за мной наблюдает, скрестив под подбородком пальцы.

– Не делай так, – хриплым голосом просит он.

Его зрачки чуть расширены.

В ответ я облизываю губы – тоже медленно, не сводя с него глаз.

– Почему же?

– Это сводит с ума.

В ответ я лишь звонко смеюсь. Мне нравится его провоцировать. Это заводит нас обоих. Матвей снова протягивает руку и убирает с кончика моего носа пенку. Я мигом смущаюсь.

– Из тебя выходит очень странная соблазнительница, – сообщает мне он. – Роковых красавиц с детским взглядом и грязным носом не бывает.

– Ах да, я же не Яна, – моментально меняется у меня настроение. – А вот она, наверное, умело тебя соблазняла!

– Очень, – ухмыляется Матвей. – Знала бы ты, что она делала.

Мне хочется это знать и не хочется одновременно. Мне хочется делать это с ним тоже. И не хочется быть похожей на бывшую. Голову обхватывает тугой обруч.

– Тогда почему ты не позвал ее вместо меня? сердито спрашиваю я.

Опять, это происходит опять! Веселов – единственный человек, который может перевернуть мои эмоции с ног на голову буквально за несколько секунд.

Нежность, жалость, растерянность, страх, злость, ярость – это все я испытываю за одну встречу в каких-то гигантских масштабах.

– Обожаю твою ревность, – замечает Матвей, держа в руках свой горячий чай.

Ответить ему я не успеваю – к нашему столику подходит черноволосая девушка в коротком бордовом платье, на плечи которой накинут мужской дорогой пиджак.

– Привет, дорогая, – весело говорит незнакомка низким голосом.

– Привет, – удивленно отвечаю я.

– Что-то давно тебя не было видно. Где пропадаешь? – Она улыбается мне так, будто бы мы подруги, которые не виделись сто лет, а может, и больше.

– Вы, наверное, ошиблись, – осторожно говорю я.

– Ты в порядке? – смеется она и кидает оценивающий взгляд на Матвея. – Твой новый парень? А как же блондин? Уже бросила?

Глаза у меня становятся круглыми. Матвей смотрит не с удивлением, как можно было бы предположить, а со страхом и яростью. Я случайно замечаю это и перестаю что-либо понимать.

– О чем вы? – спрашиваю я.

– Ой, Роза, прекрати! – заливается смехом брюнетка.

И я ее обрываю:

– Я не Роза.

Девушка замолкает и ошарашенно разглядывает меня. Зачем-то касается моих волос своими пальцами и отпускает их.

– Быть не может, – бормочет она, – вы один в один моя приятельница Роза. Ну надо же! Двойники? Сестры-близняшки у нее нет.

– У меня тоже, – отрезаю я.

– У вас точно такое же лицо, но только сейчас я понимаю, что выражение другое. Обалдеть, и бывает же такое! – Она прижимает пальцы с черными ногтями ко рту. – Господи, неужели и у меня есть двойник?..

То и дело оглядываясь на нас, она уходит.

– Что это было? – спрашивает Матвей тихим взбешенным голосом. – Что еще за блондин? Снова Стас?

Я качаю головой.

– Волчонок, что ты несешь? Она же сказала, что ошиблась. Может, сумасшедшая? Или в этом городе и правда есть девушка, похожая на меня.

– Если я узнаю, что ты с ним встречалась, я его убью, – глухо говорит Матвей. Его глаза опасно блестят. И его словам можно верить.

– Я тоже обожаю твою ревность, – ласково отвечаю я. – Она у тебя получается лучше, чем у меня.

И тоже будоражит кровь. Встав со своего места, я иду к Матвею, обнимаю со спины, скрестив на груди руки, и целую в шею и подбородок. И мне плевать, что на нас кто-то смотрит.

– Ты только мой, – шепчу ему я. – И я принадлежу только тебе.

Он соглашается со мной и, повернувшись, неспешно целует, вдыхая в меня свою искристую тьму.

Когда я отлучаюсь в туалет, то, моя руки, смотрю на свое отражение. Неужели у меня в Москве есть двойник? Разве такое возможно? Мне кажется, что уголки губ моего отражения подергиваются. «Еще как, – шипит спрятавшийся демон, – еще как».

Матвей отвозит Ангелину домой, провожает до самой квартиры, говорит, что вернется утром и они поедут встречать ее мать.

На прощание она так сладко и горячо целует его, обхватив руками за пояс и прижимаясь своей грудью к его груди, что он с трудом уносит ноги из ее квартиры, боясь, что у него окончательно сорвет из-за Ангелины крышу и он просто бросится на нее, как голодный зверь. Может быть, она тоже хочет этого – теперь почти не смущается, когда он касается ее, напротив, выпрашивает эти запретные ласки и сама постепенно все смелее и смелее изучает его тело, обжигая его кожу своим частым дыханием. Но у него свои планы. Старые и покрытые кровавым пеплом.

Кровь за кровь. Око за око. Любовь за любовь. Матвей снова садится в машину и едет по ночным, ярко освещенным дорогам на сбор «Легиона». Наступило первое воскресенье октября. Сегодня станет известно, чья ставка сыграет. Кто из трибунов победил, а кто проиграл.

Сбор даймонов под предводительством Князя проходит в тайной комнате закрытого клуба, о котором не написано ни в одном туристическом маршруте. «Легион» – тридцать три человека. Неизменная цифра. У каждого – маска. Белая маска с красными потеками слез, струящихся из глаз. Она частично гарантирует анонимность. Хотя Князь знает каждого из них в лицо. Он хозяин этого места, и он должен следить за «чистотой рядов».

Частного клуба нет ни на одной карте. Зато у него есть девиз: «Panem et circenses» – «Хлеба и зрелищ». Хлеб у них есть. А вот со зрелищами проблема. Это место сбора людей, у которых есть все: и деньги, и власть, и любые возможности. Однако они скучают, им все надоело, слишком приелось, кажется пресным и ненастоящим. Этим людям нужны эмоции – такие, чтоб в жилах бурлила кровь, чтобы из глаз летели целые созвездия, чтобы эмоции были на самом пределе.

Они хотят жить. Сверкать. Доминировать. Хотят спорить с миром. Доказывать свое превосходство. Быть особенными. Хотят вершить судьбы. Они словно полубоги, сидящие на вершине жизни со скучающим видом и накалывающие людей-бабочек на свои иглы. И у каждого своя коллекция, свои трофеи.

«Легион» позволяет им ходить по самой тонкой безумной грани. И не просто взращивает чувство особенности, а дает индульгенцию на любые грехи – полубогам все можно. Мир для них не делится на «хорошо» или «плохо», перестает быть многоцветным или хотя бы двухцветным. Мир становится единым, монохромным – «то, как я хочу, и никак иначе». Это тайное общество, где все сопричастны и равны друг другу, но выше всех остальных. Сообщество бунтарей, выступающих против обветшалых догм.

Князь, их непревзойденный лидер, говорит, что каждый из них увидит себя в «Демоне сидящем». И все они послушно стараются увидеть в картине свое отражение. Могущественных, но погруженных в тоску. Уставших и обреченных. Тоскующих и несломленных. Хотя на самом деле большинство из них – наследники состояний, которым нечем заняться, или экзальтированные творческие личности, или просто душевнобольные.

«В сложные времена такие, как мы, должны оставаться вместе, – говорит Князь, и его голос проникает в душу каждого из членов “Легиона”. – Это время – время выбора, и мы даем людям возможность выбрать. Нам остается лишь наблюдать за тем, что они будут делать. Только это поможет развеять нашу тоску. Только это – самое искусное развлечение, позволяющее нам скоротать вечность».

С Князем у Матвея отличные отношения – он держит его в любимчиках. Суть развлечения даймонов проста. Они ловят бабочек – обычных людей, чаще всего с ранеными сердцами, не знающими, как им жить дальше, и, подобно демонам-искусителям, предлагают сделку. Сделку, от которой кровь в жилах стынет:

«Я дам тебе денег, в которых ты так нуждаешься, но для этого ты должен предать лучшего друга – переспать с его девушкой, снять на видео и выкинуть его в сеть»; «У твоих жены и детей наконец появится квартира, если ты рискнешь и возьмешь на себя чужую вину за грабеж»; «Ты сможешь увеличить грудь, сделать красивые губы, подкорректировать носик и стать сногсшибательной красоткой, если убьешь свою любимую собаку».

И это далеко не все. Зло бесконечно, а потому вариантов много – один отвратительнее другого, но даймонам нравится – они ведь вершат судьбы, и это так интересно! Можно делать ставки, можно наблюдать за муками выбора, можно наслаждаться острыми эмоциями, можно избавиться от тоски! Разве полубогам может быть скучно?

Клуб «Легион» – это клуб охотников. Только охота идет не на самих людей – на их души. Охота на бабочек. Искусная захватывающая охота. Пьянящая, словно вино из звезд, дурманящая, будто пыль жженого белого солнца, сладкая, как кровь, размешанная с виноградным соком и болью. Вершина этой чудовищной череды выборов связана со смертью:

«Ты закроешь все долги, если уговоришь свою жену, которая так хотела ребенка, на аборт»; «Я спасу твоего близкого, позабочусь об операции, а ты сбросишься с крыши. Если выживешь – будете жить счастливо»; «Просто вытяни бумажку – на одной написано “счастье”, а на другой – “смерть”. Если вытянешь “счастье”, любое твое желание будет исполнено. “Смерть” – ты покончишь с собой».

Прямого призыва к убийству или самоубийству нет. Игра идет осторожно, шаг за шагом. И человек, не понимая, куда и к чему его ведут, ставится перед выбором:

«Сможешь ли ты пожертвовать собой ради другого?»; «Есть ли в тебе силы сделать любимого счастливым?»; «Неужели ты ставишь на первое место только себя и свою никчемную жизнь?».

Эти вопросы подаются плавно, но сжигают бабочек на подлете.

Князь строго следит, чтобы все условия выбора были соблюдены. Он ведь не зло во плоти, он просто уставший демон.

Такие развлечения бывают редко, но не потому, что даймонам не нравится наблюдать за схваткой жизни и смерти в сердце очередной бабочки. Это слишком опасно. Матвей тоже участвовал в этом. И благодаря этому попал в клуб. Иногда устраиваются игры для самих даймонов – они наугад выбирают себе задания. Это называется «пройти Лимб». Скоро это произойдет и с Матвеем.

Перед тем как выйти из машины, Матвей надевает маску. Здание клуба находится на частной территории – это величественное двухуровневое здание за забором в лесу. Второй уровень – зона отдыха, первый – танцпол и бар, нулевой – зал, в котором собирается «Легион».

Охрана пропускает Матвея внутрь, и он, погруженный в свои мысли, идет мимо сцены, на которой под переливом хищного алого света танцуют полуобнаженные девушки, мимо танцпола с беснующимися под музыку людьми, барной стойки, за которой сидят мужчины и женщины в точно таких же масках. Они приветственно кивают Матвею, и он отвечает им тем же.

Звучит глухой колокол – наступает время сбора даймонов. Некоторые из присутствующих поднимаются со своих мест и спускаются вниз, в темное подвальное помещение со сводчатыми стенами. Они рассаживаются по своим местам, переговариваясь друг с другом. И вскоре на сцену выходит Князь.

– Приветствую на новом сборе «Легиона», рад вас видеть, друзья, – ласково, будто бы по-отечески объявляет он. – Сегодня мы узнаем, что одержало победу: любовь к сестре или деньги?

На сцене рядом с ним появляется парень, чьи глаза перевязаны черной лентой. Он нервничает и вертит головой по сторонам, словно пытаясь хоть что-то разглядеть. Не получается. Парень высок и широк в плечах, кажется сильным и ловким, но сейчас, на сцене перед даймонами, хищно разглядывающими новую бабочку, он становится меньше и слабее.

– Итак, перед нами наш новый гость! Как и всегда, оставим его имя в тайне – нам важны не имена и социальные ярлыки, а выбор. Наш гость должен сделать самый важный в своей жизни выбор: исполнить мечту и добраться до вершины музыкального Олимпа, став знаменитым, или же навсегда остаться прозябать в неизвестности, жалея, что упустил такой шанс! – Голос Князя крепнет, будто набирает силу, подпитываясь страхом бабочки. – Наш гость – музыкант, от таланта которого перехватывает дыхание. Однако у него никогда не получится обрести себя, ему никогда не удастся воссоединиться с музыкой так, чтобы обрести славу и любовь тысяч поклонников. А все почему? Потому что в этом прогнившем мире, в обществе бесконечного потребления пируют продавцы, а не творцы. Истинному таланту нет места. Он никому не нужен. Он не приносит денег. Ты должен или быть жалкой копией, работая в угоду публике, или гнить со своим талантом под одеялом, не смея высовываться, потому что иначе поймает монстр. У монстров нюх на неудачников!

Князь переводит дыхание. Бабочка опускает голову.

– Что же ты выберешь? – спрашивает хозяин «Легиона», дружески положив ему ладонь на плечо и заставив вздрогнуть. – Стать счастливым, найти место себе и своему таланту или сдаться и дожидаться монстра?

Парень опускает голову еще ниже. Руки он опустил, но они напряжены, будто бы на них оковы.

– Только нужно помнить о крохотном, совершенно малюсеньком условии, – тихо добавляет Князь. – Если ты выбираешь себя и свой волшебный талант, то тебе придется подбросить своей сестре наркотики. Так, небольшой пакет белого порошка. Если сделаешь – ты в одно мгновение изменишь жизнь. Что ж, у тебя последняя минута. А потом ты дашь ответ. И либо изменишь все, либо забудешь это место.

Воцаряется молчание. Даймоны тянут шеи, жадно рассматривают парня, переглядываются. Матвей тоже на него смотрит, и у него дурное предчувствие.

– Итак, каков будет твой выбор? – шепчет Князь.

Даймоны замирают – все они сделали ставки. Матвей перекладывает ногу на ногу. Ему хочется поскорее уйти.

– Я…

Парень сглатывает и выплевывает свой ответ. Князь аплодирует и хлопает его по плечам.

Бабочка выбирает мечту, славу, деньги, восторги поклонников. И предает младшую сестру.

– Отличный выбор! Кстати, почему ты его сделал? Не жаль сестру, которая попадет в тюрьму? спрашивает Князь. Матвею чудится раздражение в его плавном голосе. Интересно, откуда?..

– Потому что… Потому что, когда она выйдет, я буду богат! Обеспечу ее всем, – отвечает парень.

– Она должна отдать пять или, может быть, десять лет своей жизни, чтобы ты стал знаменитым? вкрадчиво спрашивает Князь.

Парень кивает. Даймоны начинают смеяться, переговариваться. Это их любимая часть шоу.

– Я же сказал – я заплачу ей! – выкрикивает парень. – Я все для нее сделаю, только стану богатым и знаменитым!

– Ответ принят! Посмотрим же наши ставки.

Князь театрально щелкает пальцами, и на огромном экране вспыхивает информация о ставках даймонов. Восемь из них проголосовали за мечту. Пятеро – за сестру. И проиграли. Матвей – среди проигравших. И Князь, как ни странно, тоже.

– Твое желание помочь сестре похвально, – отвечает Князь. – Так похвально, что тебе самому ничего не придется делать. Это сделают мои люди. Прямо сейчас. Где находится твоя сестра?

Кулаки парня сжимаются.

– В баре, на дне рождения подруги, – говорит он со страхом. – Вы же ничего ей не сделаете? Ничего?

– Ничего, – успокаивает его Князь. – Конечно же, ничего. Мы просто положим в ее сумочку кое-что. Кстати, сегодня будет прямая трансляция.

На экране появляется видео в режиме реального времени. Видно нескольких девушек, сидящих за столиками и весело смеющихся. Они что-то празднуют, поднимают бокалы, ведут оживленную беседу.

Парню снимают с глаз черную ленту – редкость для собраний, и он с ужасом смотрит вверх, на экран, где его сестра улыбается и в ее глазах играют солнечные зайчики. Спустя пару минут рядом с ней останавливается какой-то парень. Незаметное движение, и он исчезает. В сумке, висящей на стуле, лежит пакет с белым порошком, но девушка не знает об этом. Она смеется и бурно жестикулирует.

Брат смотрит на нее пристально, не мигая, и его лицо искажено от боли и страха. Возможно, только сейчас он начал осознавать масштаб последствий. Но он молчит.

– Нам придется подождать, – объявляет Князь, и даймонам приходится сидеть на своих местах. Это долгая игра, с небыстрым развитием сюжета.

Князь перечисляет бабочке на счет огромную сумму денег и дает координаты известного продюсера, который завтра будет ждать звонка для дальнейшей совместной работы. Он даже просит гостя спеть что-нибудь вживую, чтобы развлечь даймонов, но тот отказывается.

Когда на экране появляются полицейские, хватают его перепуганную сестру и грубо обыскивают, а после уводят, найдя пакетик с белым порошком, парень закрывает глаза ладонью. Ему не хочется на это смотреть, он не может, исходит болью, но не меняет своего решения.

Мечта главнее. Даймоны расходятся. Сегодня Матвей отделывается деньгами за проигрыш. Но из клуба ему не дает уйти Князь.

Князь касается предплечья Матвея и ведет за собой – в кабинет. Это большая комната, похожая на библиотеку. Две стены уставлены массивными дубовыми шкафами с книгами – они тянутся до самого потолка. На третьей стене – большое прямоугольное окно с деревянными рамами. А на четвертой – коллекция бабочек в изящных рамках под стеклом.

У окна стоит стол, на котором горшки с комнатными розами, пересадкой которых занимается Габриэль. Позади стола высится лестница, впереди – удобный диванчик. Князь жестом приглашает Матвей сесть на него. Сам опускается рядом, снимает белую маску и поправляет льняные волосы. В васильковых глазах – печаль.

– Ты снова проиграл, – говорит он со вздохом, снимая белые перчатки.

– Обидно, Габриэль, – отвечает Матвей.

В этой комнате он чувствует себя неуютно, будто за ее стенами морг.

– Не можешь сосредоточиться? Ты ведь помнишь, что скоро состоится твоя игра? Та, которую ты мне должен взамен на то, что я назвал тебе ее имя. Имя той, которая убила твоего брата. Ставки будут делать на тебя, – ласково говорит Габриэль. – Время близится. Я позвал тебя к себе, чтобы напомнить об этом.

– Я и так прекрасно помню, – цедит сквозь зубы Матвей.

– Мне кажется, ты изменился. Что-то в тебе не так. Что-то не то…

Габриэль с шумом втягивает воздух, будто пытаясь учуять, что не так с его гостем. Его глаза останавливаются на лице Матвея, впиваются в него, пытаются рассмотреть мысли. – Она тебе нравится?

– Нет, конечно, – легко отвечает Матвей, но тотчас вспоминает ее глаза, губы, руки.

Он понимает, что Ангелина сводит его с ума, но не собирается признаваться в этом Габриэлю. Тот не должен знать о его слабости.

– Уверен? – переспрашивает Габриэль. – Ты ведь отомстишь за брата? Не отступай, прошу. Ты должен это сделать. Это твоя священная миссия. Твой путь. Не сбейся с него.

– Сделаю. – Голос Матвея звучит холодно. И надеюсь, твоя ставка сыграет.

– Я тоже. – Князь тонко улыбается, но за этой улыбкой кроется то, что Матвей разгадать не в силах. – Покрепче влюби в себя убийцу своего брата, друг. Пусть ей будет больно. Так больно, что сердце начнет разрываться, как у Андрея.

От того, что он произносит свои лживым ртом имя его младшего брата, у Матвея внутри все плавится, но он снова не подает вида. Остается спокойным и уверенным. Научился сдерживаться.

– Я сделаю это, уже сделал, – говорит Матвей. Она от меня без ума, влюблена, как кошка. Я подсадил ее на любовь ко мне. Осталось совсем чуть-чуть. Спасибо, что дал мне шанс.

Габриэль довольно улыбается, прикрыв глаза.

– Демон – не сущее зло. Демон – мятежный дух, – говорит он многозначительно.

Матвей кивает, повторяя про себя, что Князь проклятый псих, место которому в больнице с решетками на окнах. Но он не озвучивает своих мыслей. Просто внимательно смотрит на переносицу Князя тот не любит, когда ему смотрят в глаза, а в разговоре Матвей привык ловить взгляд собеседника. Провоцировать Князя ни к чему.

– Кстати, зачем ты встретился со мной в Третьяковке? – спрашивает Матвей.

Ему действительно интересно. Однако эта встреча ему не понравилась. Захотелось вдруг закрыть Ангелину плечом, чтобы Габриэль даже смотреть на нее не мог.

Противоестественное желание. Она этого не заслуживает.

– Стало интересно, выдаст она себя или нет. А она упала в обморок, – смеется Габриэль, – вот потеха! Бедная девочка, наверное, испугалась.

– Еще бы, – говорит Матвей со злой усмешкой. – Часто ли бывшие даймоны радуются тебе?

– Нечасто, – смеется Габриэль. – Из клуба мало кто уходит.

– А как же ей удалось? – спрашивает Матвей. Она ведь ушла.

– Ушла. Ты разве еще не догадался, мой друг? Причина лежит на поверхности. Она слишком проста, чтобы ты ее не заметил.

– Не знаю. Ничего в голову не идет. Скажи лучше ты, – просит Матвей.

– Ты так и не понял? – с неприкрытой жалостью смотрит на него Габриэль. – У нее раздвоение личности.

Эти слова – как выстрел из пистолета с глушителем.

– Что? – поднимает на него ошарашенный взгляд Матвей.

– Диссоциативное расстройство идентичности так это правильно называть, – отвечает Габриэль. Крайняя степень диссоциации – механизма психологической защиты, когда человеку кажется, будто все происходит не с ним, а с кем-то другим.

«Кажется, будто бы все это происходит не со мной. Будто я наблюдаю со стороны. У меня это часто бывает», – слышит Матвей ее звонкий голос. Вспоминает, как она вела себя с Ликой – не моргнув порезала руку до крови и ушла, сжимая осколок. Вспоминает, как недавно ее приняли за другого человека – вчера, в ресторане. Та девушка назвала ее Розой.

Матвей молчит – пытается понять, что происходит. Не верит в это. Не может поверить.

Какое, к черту, раздвоение? Откуда? В смысле? Габриэль встает, чтобы взять со стола воды.

– Ты озадачен? Знаешь, и для меня это было неприятным сюрпризом. Их две. Ангелина и Роза. Ангел и демон. Две личности в одном теле. Знаешь, когда я познакомился с Розой, я едва в нее не влюбился – красивая, словно ангел, но такая порочная… Ты бы знал, что она со мной делала. Маленький злой гений – сводила меня с ума. – Габриэль с наслаждением пьет из бокала. – В ней столько всего было намешано. И страсть, и коварство, и стремление к наслаждениям. Она – истинная бунтарка. Мятежница. Настоящий демон. И боже, такая сладкая – я просто не мог от нее оторваться! Не мог ею напиться! Я столько стал рисовать – малышка Роза была генератором моего вдохновения.

Голос Габриэля становится восторженным. Он стоит у стола, опираясь на него, пьет вино и мечтательно смотрит в черное окно.

Матвей молча слушает Князя. Сидит неподвижно и с трудом сохраняет спокойствие, а на его высоких скулах ходят желваки. Взгляд устремлен вниз, на мягкий персиковый ковер, веки слегка опущены, чтобы прикрыть пожар, охвативший его и без того растерзанную и наскоро сшитую душу.

– Чтобы попасть в «Легион» побыстрее, ей суждено было провести игру с твоим братом. «Ты станешь одной из нас, если из-за тебя добровольно уйдет из жизни человек», – цитирует Габриэль. – Она сама выбрала это задание. Ей было так интересно! К тому же у нее была кандидатура – твой брат, влюбленный в нее до безумия. Впрочем, ты ее понимаешь, ты ведь такой же, ты выбрал то же самое, когда пришел к нам. Тебе не снится та девушка, нет? Она была милой.

Грубые швы на душе Матвея рвутся, истончаются; вот-вот она снова расползется на части, но он терпит.

– А потом власть над телом захватила Ангелина, – продолжает Габриэль, – почти сразу после гибели твоего брата. Не знаю, что произошло. Роза могла появляться урывками. Она и сейчас появляется ненадолго. Но Ангелина всегда возвращается и захватывает власть. Что-то сделало ее слишком сильной… Впрочем, я не специалист в этой области психиатрии. Но самое забавное – Ангелина ничего не подозревает. Представляешь?

Габриэль залпом допивает воду и полощет горло. Звуки кажутся Матвею настолько неприятными, что ему хочется встать и врезать Князю. Но, разумеется, он держит себя в руках. Он сильный. Он может.

– Почему ты не сказал мне об этом раньше? глухо спрашивает Матвей, чувствуя себя полным идиотом, жалким куском мяса.

– Это была интересная загадка, – пожимает острыми худыми плечами Габриэль. – Хотелось узнать, сумеешь ли ты разгадать ее. Ты ведь удивлен, правда? Это так здорово – удивляться. Многие из нас давно не способны на это. Поэтому приходят в «Легион». Я даже тебе завидую, друг.

Матвей разбит. Раздвоение личности? Он никогда и не думал над этим. Считал, что Ангелина – маленькая жестокая стерва, которой нравится чужая боль и ощущение власти над людьми. Она не из категории скучающих богатых мальчиков и девочек – она из психов, тех, у кого чужие слезы вызывают радость. Именно поэтому он слал ей цветы, четное количество, чтобы зацепить ее безумие. Именно поэтому постоянно играл с ее эмоциями – переставлял настройки на эквалайзере чувств, заставляя ее ощущать то страх, то влечение, то ненависть. Потому что думал: «Ангелина – чертова психопатка. Психопатка, к которой немыслимо тянет. Которой по вкусу токсичные отношения. Которая узнает вкус его мести – за брата, за то, что довела его до самоубийства». Но когда он целовал ее, сам испытывал то отвращение, то возбуждение, то нежность. Привязывая Ангелину к себе, он все больше и больше привязывался к ней сам. Сходил с ума. У нее раздвоение личности. Убийца его брата скрывается в ее теле. В теле девушки, которую он полюбил вопреки всему на свете и ненавидел себя за это.

– Что ж, спасибо, что открыл мне глаза. Я пойду. Нужно многое обдумать, – бесцветным голосом говорит Матвей.

– Иди, конечно, мой друг, иди. И аккуратнее за рулем. И еще, – мягко останавливает его Габриэль, когда Матвей подходит к двери. – Я знаю, что ты не такой, но… ты не должен делать ничего, что может навредить клубу. И игра – она состоится. Тебе придется сделать выбор. Ты обещал.

– Сделаю, – не оборачиваясь, кидает Матвей и уходит.

Габриэль улыбается. Когда за Матвеем закрывается дверь, он смеется и запихивает в рот землю из цветочного горшка.

«Звездный шрам на моем сердце горит, пульсирует и светится, но этот свет видишь только лишь ты, замечаешь его отблески в моих глазах, когда я смотрю на тебя. Но эта боль мне нравится: смешиваясь с нежностью, она превращается в страсть.

Я не думала, что моя грудь способна вместить в себе столько эмоций и ощущений. Я чувствую себя палитрой, в которой смешиваются разные цвета. От венецианского пурпурного до изумрудного. От кобальта синего до тицианового. От кадмия желтого до фиолетового. И когда все эти цвета смешиваются, когда эти чувства переплетаются между собой, когда все соединяется. Наверное, это любовь.

Мне нравится, что дома столько цветов, и я согласна, чтобы они наблюдали за мной; я верю, что цветы – твои глаза. Я готова прощать тебе твои недостатки, я готова узнавать тебя заново каждый день, я готова. Я так сильно люблю тебя. Так сильно, что под моей кожей оживает бирюзовое холодное море, а в сердце расцветают красные маки. Так, что готова даже принять смерть от твоих рук. Лишь обещай мне быть нежным и осторожным…»

Матвей пропадает. просто исчезает из моей жизни, будто бы его в ней и не было, будто бы не было наших отношений – непростых, с горчинкой и нотками сумасшествия. Вызывает во мне чувства и уходит.

Я звоню ему, но его телефон недоступен. Пишу, но он не читает сообщения. Я не понимаю, в чем дело. Сначала мне кажется, что он на меня обиделся, что я в чем-то перед ним провинилась. А потом мне начинают мерещиться всякие ужасы – вдруг с Матвеем что-то случилось, а я и не знаю? Вдруг сейчас, именно в эту минуту, я нужна ему? Вдруг?..

Вечером второго дня я с трудом нахожу телефон Константина у себя в телефоне и спрашиваю о Матвее. Голос его водителя приветлив, но ответ заставляет съежиться.

– Матвей занят и просит его не беспокоить, – говорит Константин.

– С ним все хорошо? – спрашиваю я.

– Да, хорошо. Но он должен сосредоточиться на делах – возникло кое-что срочное, требующее его вмешательства. Матвей буквально ночует в офисе. Не переживайте.

Мне кажется или я слышу в его голосе жалость?

Я благодарю Константина, выключаю телефон и падаю на кровать. Теперь вместо страха мною овладевает злость. Да, я понимаю: Матвей – наследник огромного состояния, на нем лежит слишком много ответственности, но неужели он не мог найти двадцать секунд, чтобы позвонить мне или написать сообщение?

Я думала, что он изменится, но Матвей остается все таким же эгоистом, как раньше. В таком случае он может ждать от меня соответствующего отношения.

Его нет еще пару дней. Мне кажется, что моя любовь начинает превращаться в ненависть. Я все время думаю о нем – его имя звучит то в моих проклятиях, то в молитвах. Я не могу сосредоточиться на учебе, на подготовке к конференции, даже на домашних делах.

Мама с беспокойством спрашивает меня, все ли в порядке, а я отвечаю, что все хорошо, и пытаюсь улыбаться. Однако она понимает, что мое настроение связано с Веселовым.

– Вы с Матвеем поссорились? – спрашивает она со вздохом.

– Поссорились, – говорю я и сжимаю зубы.

– Ничего, – гладит меня по волосам мама. У влюбленных так часто бывает.

– А вы с папой ссорились?

Мама на мгновение отводит глаза.

– Не помню, – неуверенно отвечает она.

В отличие от меня мама не умеет лгать.

– Вы не ссорились, – говорю я, – потому что действительно любили друг друга.

– Мы были взрослее и разумнее, Веточка. Понимали бесполезность ссор и скандалов и если обижались друг на друга, то прямо говорили об этом и старались решить проблему. Главное – говорить.

Я с ней согласна. Только вот Матвей исчез без разговоров.

– Матвей – хороший мальчик, – продолжает мама. – Горячий, но влюбленный. По его глазам видно.

Я грустно улыбаюсь. Интересно, что видно в моих глазах?

Алиса говорит, что Веселов – мерзавец.

– Нам нужно расстаться, – говорю ей я.

– Такими, как он, не разбрасываются, – отвечает она, когда мы идем по Арбату вечером после университета, где меня сегодня здорово отчитали за плохо подготовленное домашнее задание. Впервые за время моей учебы.

– Такими – это какими? – спрашиваю я.

– Богатыми, – многозначительно отвечает Алиса. – Ты вообще в курсе его состояния? Боже, Ланская, да любая бы вцепилась в такого парня, как Матвей Веселов, и не отпускала бы. Подумаешь, пропал! Вернется!

– А если он сейчас не один? – спрашиваю я злым голосом. – Если он нашел кого-то еще? Если он стал чьим-то чужим Поклонником?

От одной мысли об этом меня начинает трясти. «Ты всегда сможешь его убить», – веселится демон, осмелевший в его отсутствие.

– Пошел ты, – говорю я ему, а Алиса думает, что я обращаюсь к Матвею.

– Да, Веселов – козлина, согласна, но подруга, давай подождем, пока он объявится? Пусть все объяснит. Может быть, ты сможешь его понять. О, мы пришли! – тащит она меня в обувной магазин.

Алиса хочет купить ботинки – в крутом магазине сегодня большие скидки. Мы торчим там целую вечность, а то и две. Сначала она долго и придирчиво выбирает обувь. Потом – сумку. Алиса из тех людей, которые даже простую тетрадь будут покупать так, словно покупают дом.

Перед тем как расплатиться, подруга застревает около стенда с кошельками. Не выдержав, я говорю ей, что подожду на улице. Я стою у стеклянной витрины. Шумно, темно и прохладно. Небо кажется индантреновым синим. Всюду ярко сияют огни: светятся окна, сверкает подсветка, горят фонари – их мягкий свет падает на мокрый асфальт, оставляя размытые дорожки… И всюду люди, люди, люди… Их так много, но нет ни одного, похожего на Матвея.

Я очень скучаю и не понимаю, почему он меня игнорирует.

– Здравствуй, Ангелина, – окликает меня знакомый женский голос, заставив замереть.

Мне вдруг показалось, что это Габриэль.

– Привет, – поворачиваюсь я к бывшей Матвея.

Она прекрасна. Женственная и высокая. В коротком стильном пальто шоколадного цвета. Каштановые волосы струятся по плечам, кожа кажется оливковой, кошачьи глаза уверенно смотрят на мир. Ее ноги километровой длины.

– Что ты здесь делаешь? – дружелюбно спрашивает Яна.

– Жду подругу, – отвечаю я. – Она покупает обувь – сегодня какие-то сумасшедшие скидки. А ты?

– А я приехала к подруге, – с улыбкой говорит Яна и кивает на магазин. – Она его хозяйка.

Между нами пропасть, и мы обе это прекрасно понимаем. Мы перебрасываемся парой ничего не значащих слов об октябрьской погоде и пробках, и Яна кажется милой и вежливой. Однако я чувствую отчуждение.

– Геля, – вдруг говорит Яна, – я еще раз хочу извиниться за ту ситуацию с Ликой. Лика – моя лучшая подруга, и я ее очень люблю, однако она не всегда правильно себя ведет.

– Все в порядке, – говорю ей я, – она же сказала правду.

– Геля…

– Правда, все хорошо. Извинись перед ней за меня, в конце концов, я разбила бокал и испортила ей вино своей кровью, – смеюсь я хрипло.

– Поверь, это было весьма эффектно, – отзывается Яна. – У вас все хорошо с Матвеем? – спрашивает она. – Вчера мы ужинали вместе, и он был каким-то странным. Не поссорились? Если да, я обязательно помогу тебе с ним помириться.

Я испытывающе смотрю на нее.

Ужинали с Матвеем? С Матвеем, у которого нет времени даже на сообщение? Поможет мне с ним помириться?

Это ему нужно помочь помириться со мной.

– Все хорошо, – отвечаю я ей с улыбкой.

– Ты уверена?

Ее темные глаза не отрываются от моего лица, а я думаю о том, какие красивые у нее скулы и ровные белоснежные зубы. Яна – настоящая куколка.

– Уверена. Кстати, можно задать вопрос, Яна? спрашиваю я.

– Да, Геля, конечно, можно.

От «Гели» меня передергивает, но я не подаю вида, что что-то не так.

– Ты его любишь? – спрашиваю я.

– Кого? – хмурится она.

– Матвея.

Яна отводит взгляд в сторону.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты раньше встречалась с Матвеем. Любишь ли ты его до сих пор? – спрашиваю я ровным голосом, хотя на шее под кожей меня начинают душить тонкие цветочные стебли.

– Люблю, – отвечает она с вызовом.

Вокруг много людей – целая человеческая река, но мы с ней ничего и никого не замечаем. Смотрим друг на друга и молчим. Это признание важно для нас обеих. Я люблю его. Она любит его. А кого любит он?

– Тогда почему ты так мила со мной? – спрашиваю я наконец.

– Потому что знаю – все равно однажды он ко мне вернется. – Ее спокойный ответ меня оглушает. – Год, два или три, но мы будем вместе. И все наконец будет хорошо. Мне больше не нужно будет ждать, пока он…

Яна замолкает, прикрывает глаза, словно понимая, что сказала лишнее.

– Пока нагуляется, – бормочет она и вдруг обнимает меня. – Прости, прости, Геля!

Я стою в ступоре, не зная, что ей сказать, даже рук ее с себя не могу стряхнуть.

– Прости. – Яна крепче обнимает меня и всхлипывает. – Просто я действительно его люблю и говорю глупости.

– Глупости?

– Я знаю, что он никогда ко мне не вернется, Геля. А все потому, что есть ты. Потому что он влюблен в тебя до безумия. И никогда не оставит. Мне тяжело это осознать и пережить. Я все еще надеюсь, что он будет моим. – Я не понимаю, плачет ли она или сдерживает слезы, и кладу ей на плечо ладонь, чтобы успокоить.

Яна наконец отстраняется. В ее глазах стоят слезы.

– Я не уведу его у тебя, – говорит она. – Если он уйдет – то только сам.

– Хорошо, – киваю я, а цветочные ленты под кожей шеи душат меня сильнее.

– Будь с ним нежной. Под маской самоуверенности скрывается ранимый человек.

Я киваю, и мы прощаемся.

– Я не Геля, я Ангелина, – говорю я ей в спину.

– Что? – удивленно переспрашивает Яна.

– Нет, ничего, – улыбаюсь я.

Она заходит в магазин и едва не сталкивается с Алисой, которая буравит Яну подозрительным взглядом.

– Это еще кто? – удивленно спрашивает подруга. – Мне ревновать или Веселову?

– Никому, – мрачно говорю я и рассказываю о случившемся.

– Стерва, – выносит вердикт Алиса. – Не будет она уводить, ага. Про ужин-то специально сказала, чтобы показать тебе, что ближе к нему, чем ты, его девушка.

– А если она и правда ничего плохого не имела в виду? – спрашиваю я.

– Не смеши меня, – отрезает Алиса. – Эта дура хочет его увести и уведет, если ты ничего не сделаешь.

– А что я должна сделать?! – спрашиваю я ошарашенно. – Если он не отвечает на звонки, даже если я звоню с чужого номера!

– Поезжай к нему, – велит подруга.

– Я не знаю адрес.

– На работу. Адрес головного офиса, где просиживает штаны этот засранец, можно найти в интернете. Говоришь, он там целыми сутками сидит?

Алиса не бросает слов на ветер и действительно находит. Головной офис располагается в огромном бизнес-центре рядом с Новослободской. Я не собираюсь туда ехать, но Алиса настаивает.

Разумеется, ее план провален – нас не пропускают. Смотрят как на идиоток, когда слышат, куда мы хотим попасть, и мы просто уходим. Я чувствую себя попрошайкой.

– Зачем мы сюда вообще приехали? – спрашиваю я, прикладывая холодные пальцы к горячим от смущения щекам.

Мы стоим рядом с величественным зданием бизнес-центра.

– Чтобы ты посмотрела масштабы, – отвечает Алиса, размахивая фирменным пакетом.

– Какие масштабы?!

– Масштабы жизни Матвея Веселова. Наш с тобой масштаб размером с автобусную остановку, – кивает она в сторону. – А его – размером с это здание. Понимаешь?

– И что? Это значит, что он может вести себя так, как хочет? – злюсь я. – Пропадать, изменять?

– Нет, – спокойно отвечает подруга. – Это значит, что ты должна стать такой же, как он. Не бросай его сгоряча, помня о том, кто он, но при этом пытайся стать такой же. Матвей Веселов может стать твоим счастливым билетом.

– В ад, – мрачно говорю я, и мы идем к метро.

Мне кажется, что спину пронзает взгляд. Снова.

Матвей видит Ангелину случайно, когда выходит из лифта. Она стоит со своей подружкой около стойки администратора на первом этаже. Он наблюдает за ней издали, но не подходит – не может себя пересилить, хотя понимает, как его тянет к ней. Он все еще не в силах прийти в себя после слов Габриэля.

Раздвоение личности? Раньше ему казалось, что такое может быть только в фильмах и книгах. Что в реальной жизни никакого раздвоения личности нет. Однако оказалось, что есть.

За эти дни он изучил об этом все, что мог найти в интернете. Даже консультировался с психиатром, лечащим его мать, который терпеливо объяснял ему, что диссоциативное расстройство идентичности – это не шизофрения, а редкое психическое расстройство, при котором личность человека разделяется на две или больше; что каждая личность может иметь свой пол, возраст, национальность, мировоззрение, темперамент и даже IQ. Причинами служат серьезные эмоциональные травмы. Контроль над человеком личности захватывают попеременно, при этом одна из них может быть доминирующей; так называемая базовая, носящая фамилию и имя человека, также остается внутри. При этом активная личность не может вспомнить то, что делала предыдущая.

Ангелина не помнит того, что делала Роза. Ангелина не помнит, что Роза убила его брата. Но Роза часть Ангелины. Матвею кажется, что он сошел с ума.

– Это можно вылечить? – спрашивает он у доктора.

Точно так же когда-то он спрашивал его, можно ли вылечить мать.

– Сначала нужно убедиться, что это истинное диссоциативное расстройство идентичности, – задумчиво говорит доктор, сидящий напротив Матвея. Потому что в большинстве случаев характер расстройства надуманный или ятрогенный – в последние десятилетия эта тема в массовой культуре освещается достаточно широко, в том числе и некоторыми моими коллегами. Начиная с восьмидесятых годов происходит просто бум этого расстройства. Был памятный случай – доктор Беннет Браун, основавший международное общество по изучению диссоциации, лишился своей лицензии по обвинению в использовании гипноза и наркотических средств. На него подали в суд сразу шесть или семь бывших пациентов, среди которых была женщина, утверждавшая, что доктор буквально имплантировал ей мысли, что она состояла в сатанинском культе и была каннибалом, как и ее родители. Кроме того, доктор госпитализировал и ее маленьких детей – они также подвергались лечению с помощью восстановленных воспоминаний и получали психотропные препараты. В итоге спустя несколько лет эта пациентка и ее дети получили больше десяти миллионов долларов. Дело получило широкую огласку. Поэтому к данному психическому феномену нужно подходить крайне осторожно.

– А если оно истинное? – спрашивает Матвей, который больше не хочет верить в то, что Ангелина убила его брата. – Тогда можно вылечить?

– Все зависит от конкретного случая. Медикаментозное лечение почти не имеет эффекта, нужна психотерапия. Стационар.

– Как часто вторая личность может появляться или, напротив, как долго может не появляться? – продолжает Матвей.

– Думаю, это слишком индивидуально, – терпеливо отвечает доктор. – Не могу ответить вам однозначно, чтобы не ввести в заблуждение.

– А если появление одной или нескольких личностей провоцирует какая-то психологическая травма, то может ли другая психологическая травма привести к тому, что эти личности пропадут? – продолжает Матвей.

Доктор странно на него смотрит.

– Более вероятно, что новая травма может спровоцировать появление новых личностей. С течением времени личностей в человеке становится все больше. Но еще раз – не все случаи правдивы. Повторюсь, это все же феномен, а не рядовое расстройство. И да, Матвей Михайлович, это не моя спецификация, но, если нужно, я найду вам хорошего специалиста.

Матвей только кивает и уходит, думая: «А вдруг в той, которая носит имя Ангелины Ланской, личностей три или больше?» Матвей не знает, что делать. Все это время, пока они не видятся с Ангелиной, он думает, действительно ли у нее раздвоение личности или же под этим кроется что-то другое. И не может прийти к какому-либо ответу.

Если никакого раздвоения нет, то, получается, Ангелина – талантливейшая актриса, которая обманула не только его, но и Габриэля, настоящего знатока человеческих душ. Но как она может так правдиво играть хорошую девочку с тонкой ранимой душой? Если у нее раздвоение, то Роза, видимо, пропала – она ни разу не появлялась при Матвее, да и по камерам он никогда не видел, чтобы Ангелина у себя дома вдруг становилась какой-то другой. Но может ли она появиться вновь?

Матвей не знает, что делать. Пока он перестает общаться с Ангелиной – ему нужно побыть одному, хоть он и понимает, что поступает отвратительно. А еще он дико по ней скучает. И должен сделать то, на что скоро будут делать ставки даймоны.

Видя Ангелину вместе с ее подругой, Матвей с трудом останавливает себя, чтобы не подбежать к ней, не обнять и не закружить в воздухе. Ему вспоминаются ее чуть влажные покусанные губы, подернутые акварельной персиковой дымкой, тонкие пальцы, которые он согревал дыханием, прохладный аромат ванильного мороженого – так пахнут звезды перед рассветом, не иначе. Она и звезды.

«Она убила твоего брата», – жестко говорит он себе. И это его останавливает.

В ночь, когда умер Андрей, звезд не было – ни одной. Только дождь и пронизывающий до костей ветер.

Матвей возвращается в свой кабинет на самом последнем этаже бизнес-центра класса А и делает звонок. Ему снова нужна помощь специалистов.

Матвей объявляется этим утром. Когда я открываю дверь квартиры, чтобы пойти на учебу, то вижу перед собой букет цветов, и мое сердце знакомо замирает.

Поклонник. Я беру тяжелый букет стеклянными, невесомыми пальцами и вдыхаю чудесный цветочный аромат. Так пахнет пыльца фей, не иначе. Мой Поклонник. Раньше в каждом букете был только один вид цветов. Сейчас это сборник. Здесь и бархатные персиковые розы, и фиолетово-розовые ирисы, и кустовые белоснежные нарциссы, и нежно-карминовые лизиантусы – за это время я стала гораздо лучше разбираться в цветах.

– Что такое? – появляется в прихожей мама. Цветы? Красота какая! Матвей прислал?

– Не знаю. – Я отдаю тяжелый букет маме. Поставь, пожалуйста, в воду.

– Вы еще не помирились? – говорит она мне вслед.

– Мы толком и не ссорились, – отвечаю я и спускаюсь вниз.

Он что, сошел с ума? Пропал и снова будет слать мне букеты?

Я резко открываю дверь и едва не задеваю стоящего рядом с ней Матвея. Он снова выглядит как обычный парень, а не как наследник целого состояния – тяжелые ботинки, черные джинсы и удлиненная, почти до колен куртка.

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я его тихо, жалея, что на этот раз не ударила дверью.

Мне хочется сделать ему больно – отомстить за то, что он сделал больно мне.

– Жду тебя, принцесса, – отвечает Матвей, глядя на меня бездонными темными глазами, и я сразу понимаю – с ним что-то не так. Совсем не так.

Выражение лица такое, будто случилось что-то ужасное. Взгляд стылый, руки безвольно опущены. Пусть он еще сотню раз скажет, что я не понимаю людей, но я как никто научилась понимать его.

– Зачем ждешь?

– Соскучился, – произносит он тихо и притягивает меня к себе.

Сначала я пытаюсь высвободиться, бью его по плечу, бью больно, но он не отпускает, прижимает меня к себе, как маленького ребенка. Желание хотя бы на мгновение оказаться рядом с ним и вдохнуть запах северного моря побеждает, и я перестаю вырываться.

Я тоже очень по нему скучала эти дни, думала о нем каждую минуту. Что он со мной сделал? Приручил? Матвей действительно стал моим наркотиком. И мне было плохо потому, что я не могла принять дозу его любви. Я обнимаю его в ответ, и сердце стучит в висках с удвоенной силой. У меня нет противоядия этим чувствам. А если бы и было, я бы вылила его в замерзающую землю.

Я цепляюсь за его пояс, боясь отпустить, но мне нужно сделать это первой. И я делаю. Отпускаю его и поднимаю голову.

– Я пропал, – говорит Матвей.

– Заметила.

– Не специально – у меня проблемы, принцесса.

– Мог хотя бы лично сказать об этом, а не через Константина, – замечаю я сухо.

– Да не мог я, понимаешь? – Он вдруг запускает пальцы в черные волосы. В его голосе – отзвуки отчаяния.

– Нет.

– Правда. Не мог. Слишком был занят.

– Ты же нашел время поужинать с Яной, – замечаю я.

Его глаза темнеют, становятся почти черными. Губы сжимаются.

– Не сходи с ума. Кто тебе это сказал?

– Яна.

– В следующий раз пошли Яну в задницу, когда она будет нести чушь, – резко отвечает Матвей.

– Она же твой друг, – замечаю я не без ехидства.

– Поэтому так и говорю. Если она еще раз устроит нечто подобное, перестанет им быть.

Мне нравится этот ответ, но я все еще зла.

– Что у тебя за проблемы?

Матвей все так же бесцветно рассказывает мне о том, что когда-то давно его отец и несколько других крупных бизнесменов создали консорциум, а после вместе с немецкими коллегами учредили девелоперский и строительный холдинг, который впоследствии стал одним из крупнейших в стране. Однако со временем они стали понимать, что немецкая компания пытается установить контроль над холдингом. И в тот день, когда пропал Матвей, конфликт достиг своего пика. Им пришлось начать юридические процедуры по защите своих интересов.

– Мы хотим выкупить их акции, – говорит Матвей. – Только знаешь, мне кажется, никто не принимал меня в расчет – все думали, что я кретин, у которого можно будет легко и просто все отобрать. Забыли, видимо, каким был мой отец.

– Ты показал им зубы? – спрашиваю я, невольно любуясь его лицом.

– Попытался, – криво усмехается он. – Не позволю выставлять себя идиотом. Это деньги моей семьи.

Он такой замученный, что мне невольно становится его жаль. Я знаю, что он очень скучал – не меньше моего. Это не оправдание, но это греет мое измученное сердце. Наверное, во мне срабатывает что-то чисто женское, нелогичное, шепчущее мне, чтобы я простила Матвея.

– Никогда больше не исчезай внезапно, – тихо говорю я. – Иначе у нас ничего не получится. Несмотря на всю мою любовь к тебе. Я ведь уже говорила я просто не выдержу, сломаюсь. Лучше остановиться сейчас, пока есть возможность, понимаешь?

– Я всего лишь пропал на несколько дней.

– Всего лишь? А ты знаешь, что я чувствовала все эти дни? Я думала, что с тобой что-то случилось! – бью я его кулаком по плечу. – А вдруг заболел? А вдруг авария? А вдруг пропал? А вдруг что-то еще, о чем я не знаю? – почти кричу я, и он ловит мои руки за запястья, поочередно целуя каждое, касается губами крохотного шрама. – Я не знала, что мне делать, Веселов! Я сходила с ума! Я ведь даже не знаю, где ты живешь, не знаю никого из твоих родных! Иногда мне кажется, что я слишком мало о тебе знаю, Матвей. Тот ли ты, за кого себя выдаешь? срывается с моих губ.

– Что это значит? – вдруг сердится он.

Но я не отвечаю – просто обнимаю его снова. Близость с ним успокаивает. Одна его рука на моей талии, вторая – на затылке. В его объятиях мне ничего не страшно.

– Не говори такие вещи, – просит Матвей, гладя меня по волосам.

Мы оба постепенно успокаиваемся.

– Я был не прав, – шепчет он. – Но все было слишком серьезно. Я не могу подвести отца, не могу позволить себе быть слабым.

– Ты не слабый, – отвечаю я. – Если что-то случается, просто говори мне об этом. Скажи, что пропадешь или занят, и я буду спокойна. Не стану надоедать тебе, просто буду ждать. Хорошо?

– Хорошо.

Он вдыхает запах моих волос, я чувствую, как опускается и поднимается его грудь, и целую его – не с жадной настойчивостью, а максимально мягко и аккуратно.

– Я довезу тебя до универа, – говорит Матвей, когда мы отпускаем друг друга.

– Нет, на метро быстрее, – возражаю я.

– Тогда я поеду вместе с тобой.

И он действительно провожает меня до самых дверей, пообещав вечером встретить. На улице дует ветер, неся ненастья и холод. Но мне все равно – я счастлива. И широко улыбаюсь, будто пьяная.

Вечером Матвей встречает меня на машине и говорит, что хочет поужинать со мной. Он кажется спокойным и уверенным, но я чувствую напряжение. Что-то не так. Что-то совсем не так. Он так на меня смотрит, будто видит призрака. Будто готов достать нож и растерзать этого призрака на клочки. Мне даже страшно становится. Однако я все списываю на его проблемы в бизнесе.

В «Шоколаднице», куда я его затащила, он объявляет мне о сюрпризе. Мы отправимся искать северное сияние.

– На Новый год? – удивленно спрашиваю я, думая, что это будет воистину праздничным чудом.

– На выходных.

– Что? На этих выходных? – переспрашиваю я изумленно. – Откуда оно в октябре?

– Сезон открыт с сентября по март, – отвечает Матвей со знанием дела. – И самый пик охоты приходится на конец сентября – октябрь и на конец февраля – март. Но за прогнозом северного сияния можно следить. Ближайшие выходные – отличная дата.

– Как за ним можно следить? – удивленно спрашиваю я.

– Обыкновенно, принцесса. Есть специальные сайты, где учитывается солнечная активность и облачность. Можно узнать примерную дату приближения солнечного ветра к поверхности планеты и еще несколько параметров. Выходные идеальны для охоты. Хотя, конечно, не факт, что мы все-таки увидим северное сияние. Но ты ведь хочешь хотя бы попробовать?

– Хочу! – Мои глаза загораются. – Но разве можно так просто взять, сорваться и…

Его ладонь закрывает мне рот.

– Я обо всем позабочусь, – говорит Матвей, пристально на меня глядя – так, будто призрак стоит за моей спиной. – Мы улетим завтра, в субботу. Полет в Мурманск займет около двух часов.

– Нет, Матвей, это слишком, – говорю я, убирая его руку и переплетая свои пальцы с его.

– В смысле – слишком?

– Мне нужно готовиться к конференции, – неуверенно говорю я.

– Это же северное сияние, принцесса. Ты ведь так хотела его увидеть. Ты должна его поймать, пока есть возможность. Мне уже нашли подходящий джет.

– Что это? – с подозрением спрашиваю я.

– Частный самолет. Бизнес-джет, – отмахивается он все с таким же странным взглядом.

– Не поняла. Ты хочешь, чтобы мы полетели на частном самолете?

– Да. В компании есть человек, который этим занимается – ищет джеты для внезапных командировок. – Для него это совершенно обыденно, а для меня сродни чуду.

– То есть ты хочешь, чтобы мы полетели на частном самолете охотиться за северным сиянием? – недоверчиво спрашиваю я.

Это звучит как сказка.

– Да. И ты не отказываешься, принцесса, жестко говорит Матвей. – Ты летишь.

– Но…

– Ты летишь, – повторяет он. – Это компенсация за то, что я пропал.

– Я не могу.

– Можешь. Ты говорила, что увидеть северное сияние – твоя мечта. А я обещал исполнить эту мечту.

Я сдаюсь, под его напором невозможно не сдаться.

– А домой когда? – спрашиваю я. – В воскресенье?

Чуть помедлив, Матвей, отводит глаза в сторону и кивает. Все же он очень странный.

Какое-то время мы сидим в кофейне, а потом он отвозит меня домой. Коротко и неожиданно глубоко и жестко целует меня на прощание, то ли не понимая, что мне нравятся такие поцелуи, то ли прекрасно это осознавая и дразня, а после уезжает.

Думая о Матвее и предстоящей неожиданной поездке, я стою под упругими струями душа и наконец понимаю, что было написано в его глазах. «Не соглашайся». Ночью мне снова снится недобрый сон.

В субботу начинается новая глава из жизни современной Золушки. Мы улетаем в Мурманск из Внукова на частном самолете. Для этого не нужно ни паспорта, ни билета, ни посадочного талона – мы проходим лишь контроль безопасности. В зале ожидания тоже не сидим – нам быстро предоставляют трансфер до самолета.

Я думала, что самолет будет крошечным, но это не совсем так – да, он меньше, чем остальные лайнеры, но при этом кажется внушительной серебряной громадиной. Огромной стальной птицей, которая поднимет нас в воздух. Я насчитываю семь иллюминаторов.

– Не бойся, – тихо говорит мне Матвей. – Это безопасно.

Он берет меня за руку и ведет за собой по непривычно низкому трапу, и мы оказываемся внутри «Челленджера-605». Салон кажется довольно просторным, как в бизнес-классе, комфортные кресла из белой кожи, двери и столики из темного дерева. Стюардесса в форме приветливо улыбается нам и выдает планшеты и удобные защитные наушники с оголовьем.

Мы с Матвеем садимся рядом, держась за руки и держа бокалы с сухим вином. Почему-то я думаю, что взлет будет сложным, нас начнет трясти, и мне немного страшно, однако взлетаем мы на удивление быстро – так, что спины вжимаются в кресла.

Полет проходит замечательно. Я любуюсь облаками из иллюминаторов, делаю фотографии – обязательно покажу маме и Алисе, – с любопытством изучаю салон. Матвей сидит с открытым ноутбуком говорит, что ему нужно просмотреть какие-то важные документы, однако, когда я резко оборачиваюсь, ловлю на себе его задумчивый взгляд. Кажется, его мысли далеки от работы, но о чем он думает, я не знаю.

– Что такое? – спрашиваю я.

– Ты красивая, – говорит он.

Матвей часто повторяет мне этот комплимент, и каждый раз я немного смущаюсь.

– Ты тоже, – улыбаюсь ему я, думая, что он вернет мне улыбку, но его лицо остается серьезным, а глаза кажутся все такими же стылыми.

Ему больно. Я уверена, что ему больно – не телу, душе. И он пытается скрыть это. Неужели Матвея до сих пор продолжает мучить ситуация с бизнесом? Видимо, да. Он взял на себя слишком много ответственности. Люди, считающие, что могут контролировать все, испытывают чувство вины, когда что-то не получается.

Я подхожу к Матвею – самолет совсем не трясет и прижимаю его голову к себе.

– Все хорошо, волчонок, – говорю я, запуская пальцы в его черные волосы. – Все хорошо.

Он смотрит на меня не мигая.

– Нет, не хорошо, принцесса. Все очень скверно.

– Есть только две проблемы, из-за которых можно страдать: болезни и смерть. Все остальное можно решить. И ты решишь, – уверенно говорю я, желая его успокоить. А Матвей вдруг начинает смеяться.

– Ну чего ты? – ласково спрашиваю его я, а вместо ответа он усаживает меня к себе на колени. Я обвиваю его шею руками и смотрю в глаза.

– Матвей, если тебя что-то мучает, скажи мне, снова прошу я.

Вместо этого он молча целует мое лицо – виски, скулы, щеки, линию подбородка, оставляет следы требовательных губ на шее, зная, что мне это безумно нравится, проводит ладонями по телу, заставляя меня злиться – одежда мешает почувствовать их сполна.

Наш поцелуй с винным привкусом, и это опьяняет еще больше. Матвей окунает пальцы в рубиновую жидкость в своем бокале и обмазывает мои губы вином, а после слизывает его. Не понимая, что делаю, я отпиваю немного вина и тянусь к Матвею – хочу передать вино ему. Оно немного проливается, и рубиновая струйка течет по моему подбородку к шее, словно кровь. Матвей собирает вино губами и снова целует.

Мы оба не можем совладать друг с другом. Притяжение слишком сильное. Раны, нанесенные нежностью, слишком глубокие. Я уязвима более, чем обычно, но я хочу, чтобы он ранил меня своей безумной любовью.

В какой-то момент его ладонь оказывается под тонкой тканью блузки, лаская тело, а я направляю ее выше, к груди, сходя с ума от прикосновений, сначала почти невесомых, будто по обнаженной коже проводят пером, затем все более настойчивых, чуть болезненных, но мне это нравится. Я хочу чувствовать, хочу выпить всю эту боль до дна. Когда его руки сменяются горячими губами, у меня начинает кружиться голова, и я крепче впиваюсь пальцами в его плечи. В моем обожженном сердце горит колдовской костер, а кровь в венах становится тягучей плавленой медью.

– Я хочу тебя, – жарко шепчет Матвей, снова целуя мои губы и покусывая их, чередуя нежность и легкую боль.

Если бы он сказал, что я должна стать его сейчас, я бы не раздумывала ни минуты, но он отстраняется – приходит стюардесса. Стараясь дышать ровно, я спешно поправляю неприлично задравшуюся блузку, а она делает вид, будто ничего не заметила. Наверное, экипаж был свидетелем куда более откровенных сцен.

Нам приносят обед. Такое чувство, что мы в ресторане, – несколько вкусных блюд и десерт. Придя в себя, мы сидим бок о бок, едим и смотрим то друг на друга, то в иллюминатор, на небесное море. Небо чистого бирюзового оттенка – будто натянутый атлас с тонким белым узором облаков, прорисованных самой тонкой кистью из колонка. Наверное, это счастливая сказка. И я, наверное, самая счастливая Золушка в мире. Единственное, что меня настораживает, – запорошенный глубокой тоской и в то же время холодный взгляд Матвея. Его волк пробуждается все сильнее – может быть, чувствует близость Севера?

– Покажи фотографии! – просит он, и я протягиваю ему свой телефон.

– Даже пароля нет, – качает головой Матвей. Принцесса, ты беспечная.

– А что мне прятать? – пожимаю я плечами.

Он заходит в галерею и смотрит фото.

– Не понял. – На его лице появляется усмешка. А где твои особые фото?

– Что значит особые? – хмурюсь я.

– Ну, например, без одежды. У всех моих подружек были подобные.

– Прости, не успела их сделать, но в следующий раз специально для тебя постараюсь, – ядовито отвечаю я.

Иногда меня изводит ревность, хотя я стараюсь не показывать этого.

– А что, Стас не просил? – продолжает Матвей, который наслаждается моей злостью.

– Представь себе, нет. Не все же такие, как ты.

– Такие же прекрасные. Что за картина? – уже другим тоном спрашивает он, наткнувшись в галерее на одну из моих любимых работ Эндрю Уайета.

– «Мир Кристины». Чудесная, правда? – спрашиваю я.

На поле сидит девушка и смотрит на свой дом.

– Что в ней чудесного? – недоумевает Матвей. Просто девушка. Просто сидит. Просто смотрит на дом.

– Ты не прав. Приглядись. Это не просто пастораль.

Матвей всматривается в картину, хмурится, пытается понять.

– Художник изобразил свою соседку, которая страдала из-за серьезного заболевания и не могла ходить, только ползать. Однако при этом она обладала такой силой духа, что не хотела, чтобы за ней ухаживали, и передвигалась сама. Кристина не просто сидит, разглядывая пейзаж, ей предстоит на руках проползти все это поле до своего дома. Приглядись к ее рукам, к ее волосам, к ее позе. Она напряжена, но не собирается сдаваться. Сначала я долго не понимала смысла этой картины, а когда до меня дошло, заплакала. Мир не такой, каким он может казаться на первый взгляд, говорю я, чувствуя, как щиплет глаза.

– Почему ты плачешь? – спрашивает Матвей с удивлением.

– Я не плачу.

– Я вижу слезы.

– Я… Просто картина прекрасна. Когда я думаю о ней, на глаза наворачиваются слезы. Слезы – это не всегда плакать.

– Дурочка, – неожиданно мягко говорит Матвей и гладит меня по волосам. – Раз эта Кристина была такой сильной, радуйся за нее, а не плачь.

Я прячу лицо.

Посадка не такая мягкая, как обычно, – нас немножко трясет, но пилоты сажают самолет уверенно. Забывшись, я аплодирую им, как делала раньше, но Матвей так странно на меня смотрит, что я опускаю руки. Мне не хочется казаться в его глазах восторженной дурочкой.

Стюардесса тепло с нами прощается.

– Вы очень красивая пара, – с улыбкой говорит она нам. – Надеюсь, вы пронесете свою любовь и нежность через много-много лет.

Я благодарю ее искренне, от всего сердца, а Матвей смотрит так, будто она обозвала его, и стюардесса моментально меняется в лице.

– О, простите, наверное, что-то не то сказала, спешно добавляет она.

– Все хорошо, – отвечаю я. – Спасибо еще раз большое! Это был потрясающий полет!

Покинув аэропорт, мы садимся в большой внедорожник, который уже ждет нас. Улыбчивый водитель ставит сумки в багажник, и мы едем. Матвей снова смотрит в свой телефон, а я верчу головой в разные стороны. Мне все интересно. Аэропорт находится километрах в двадцати от города, но мы едем не в Мурманск, а направляемся к побережью Баренцева моря. Водитель говорит, что проехать нужно около ста тридцати километров.

Отчего-то я думала, что всюду нас будет ждать снег – все-таки мы на Кольском полуострове, за полярным кругом, однако снега нет, зато холоднее градусов на десять, чем в Москве. Из окна я любуюсь осенними заполярными красками. Я снова ошиблась – думала, что осень здесь будет бесцветной и однообразной, наполненной холодными красками, но это не так. Северная осень – яркая, акварельная, чуть подернутая легкой полупрозрачной дымкой, что придает ей меланхолии, а все ее краски теплые: желтые, оранжевые, красные. Даже безоблачное небо мягкого голубого цвета. Всюду сопки, камни, а еще ручьи, заводи и мелкие озера, и вода в них такого же цвета, как и небо.

Северная осень завораживает меня. Москва мокнет под дождем, зарядившим с ночи, а здесь сухо, хоть и холодно. Северная осень дышит солоноватым ветром.

– Можно остановиться? – говорю я.

– Зачем? – не поднимая головы, спрашивает Матвей, задумчиво касаясь тонкого шрама на подбородке.

Я давно заметила за ним такую привычку. А иногда он играет зажигалкой, когда думает о чем-то.

– Хочу сделать фотографии. Можно?

– Притормози, – велит он водителю.

Я выхожу из машины и делаю снимки, надеясь, что смогу передать осенние краски с помощью акварели. Я должна рисовать – с появлением в моей жизни Матвея я понимаю это все лучше и лучше.

– Сфотографируйте нас, – прошу я водителя, отдаю ему телефон и беру за руку Матвея, который жутко недоволен.

– Я не хочу, – говорит он.

– Пожалуйста, – прошу я. – Ну давай же. Смотри, как здесь красиво!

Он нехотя соглашается, встает рядом со мной, но не обнимает, и тогда я сама обнимаю его и кладу голову на плечо.

– Пусть это будет первой из наших общих счастливых фотографий, – улыбаюсь я, пока водитель делает снимки. И обнимаю Матвея за пояс, утыкаясь носом ему в грудь.

– Дурочка, – слышу я его тихий голос и висну на его шее – внезапно для самой себя. Настроение очень игривое, и я безумно хочу романтики.

– Покружите ее, классные кадры будут, – советует водитель, но Матвей не делает этого, а просто ставит меня на землю.

– В машину, – коротко приказывает он.

Мы снова трогаемся в путь.

Асфальтированная дорога кончается, и мы едем по грунтовой. И после поворота видим странного человека – водитель, смеясь, говорит, что это пугало, которое принарядили путешественники. Меня это пугает, Матвея веселит.

Чем дальше мы едем, тем суровее, величественнее становятся пейзажи. Кустарников нет – один лишь мох и камни, но до чего же вокруг красиво. И чувствуется близость моря.

Когда я вижу полоску воды вдалеке, внутри меня звенят хрустальные колокольчики. Это просто чудо какое-то. И я не понимаю, почему Матвей становится все холоднее и отстраненнее.

– Что с тобой? – спрашиваю я. Он будто чужой.

– Болит голова, – говорит он, пронзая меня взглядом.

Я тянусь к нему за поцелуем, но он мне не отвечает, лишь касается губами щеки, и все.

Мы останавливаемся на базе отдыха вдали от поселка. Гостеприимные хозяева заселяют нас в отдельный домик. Кажется, они понимают, кто такой Матвей, и стараются ему угодить. Воздух здесь кристально чистый, соленый, и я вдыхаю его полной грудью.

Дом не слишком большой, но уютный, с камином и панорамным окном, из которого открывается шикарный вид на залив. Я стою напротив и наблюдаю за неспешными тяжелыми волнами, которые плавно накатывают на песок. Вода темнее неба и даже с расстояния кажется ледяной.

Мы встретились. Я и северное море. Я хочу впустить в сердце его холод. Я влюблена в него. Матвей подходит ко мне со спины, как всегда, неслышно, и обнимает за талию, кладя на плечо голову.

– Красиво? – спрашивает он.

– Красиво, – отвечаю я, глядя на воду. – Мы точно не в другой стране?

Он хрипло смеется.

– Даже если мы не увидим северное сияние, то сюда стоило приехать ради моря, – говорю я.

– Стоило, – эхом откликается Матвей.

Это море слишком прекрасно. Как и тот, кого я люблю. «Убегай!» – слышу я слабый голос демона и прогоняю его.

Когда мы возвращаемся, кажется, что Москва утопает в дождях, как в слезах. Пасмурно, всюду лужи, небо серое, словно измятая вата. Однако, несмотря на непогоду, у меня хорошее настроение. Эти выходные были волшебными. Единственное, что меня огорчает, так это то, что мы не сняли северное сияние на камеру – завороженные небесным представлением, просто забыли об этом. Однако Матвей утешает меня, говорит, что мы еще вернемся за ним. И я ему снова верю. Мне кажется, что после поездки мы стали ближе – между нами протянулась особая нить, соединившая наши души. А еще мы оба пропахли морем и солью.

Я рассказываю маме о нашей поездке, а она улыбается и говорит, что Матвей хороший. Почему-то она уверена, что у нас все получится. Откуда у мамы эта уверенность, я не знаю, но внутренне с ней согласна.

Он мой. И я никому не собираюсь его отдавать. Я влюбилась не только в него, но и в краски – заново. Единственное, что меня гложет, – Габриэль, и я набираюсь сил, чтобы обо всем рассказать Матвею. Он должен меня понять. Должен принять меня такой, какая я есть, со всем моим грузом прошлого, в котором из-за меня лишился жизни человек.

В понедельник в университете я рассказываю о поездке Алисе, которая, как обычно, хочет знать абсолютно все.

– А я ведь говорила, что не нужно его бросать! ликующе восклицает она. – Нужно лишь немного потерпеть! Говорила же? Говорила!

Я улыбаюсь. Мне все еще кажется, что я там, на самом краю мира, у северного моря.

– У вас что-нибудь было? – с заговорщическим видом спрашивает Алиса.

Я поднимаю на нее затуманенный взгляд.

– Что? – непонимающе спрашиваю я, погруженная в воспоминания о море.

– Боже, Ланская, ты такой ребенок, – умиляется подруга и треплет меня за щеки. – Вы спали?

– Если только в одной кровати, – искренне смеюсь я.

– И он ничего не сделал? – широко распахивает синие глаза Алиса.

– Накрыл одеялом и обнял. – Мне становится еще смешнее.

– И все?!

– И все.

– Может, с ним что-то не так?! Он к тебе даже не приставал?

Я вспоминаю самолет и закусываю губу. Алиса сразу смекает, в чем дело, и требует подробностей. И я рассказываю.

– Все-таки он крутой, твой Матвей, – заключает она в итоге, выслушав меня. – Не тащит тебя сразу в постель. Заботливый. Нежный. А то, что он немножко псих, добавляет изюминки к его образу, да?

Мне остается только пожать плечами. Но я согласна с Алисой. Матвей Веселов – самый невероятный мужчина, которого я встречала.

Несколько дней мы снова не видимся, но на этот раз Матвей постоянно звонит мне. И все идет хорошо. Правда, однажды мне кажется, что в метро я вижу Габриэля, однако, возможно, это просто иллюзия. То, на что однажды он меня толкнул, до сих пор терзает мое сердце.

Убийца.

В мастерской художника светло и прохладно. Пахнет масляными красками и растворителем. А еще цветами. Сегодня их здесь целое море: розы, орхидеи, пионы, подсолнухи, ромашки, тюльпаны, ирисы… Они устилают паркет разноцветным ковром, и на этом ковре изящно сидит полуобнаженная девушка с цепями на тонких светлых руках. Ее распущенные волосы прикрывают маленькую высокую грудь. Она позирует.

– Мне надоело, – капризно говорит девушка. Сколько еще?

– Ты моя муза, мой глоток вдохновения, Роза, отвечает Габриэль, стоящий у холста с самым одухотворенным выражением лица. На нем темно-синий фартук, на который попадает краска. – Ты должна позировать мне всегда.

– Я устала, Габриэль. Затекли ноги. К тому же мне пора, – продолжает она, но не двигается.

Художник откладывает кисть и идет к своей музе. Садится рядом на цветы, согнув ноги в коленях. Внимательно на нее смотрит. Она все так же не двигается – он ведь не давал на это разрешения.

– Роза, когда ты стала спорить со мной? – устало спрашивает Габриэль.

– Прости, – опускает она ореховые глаза.

Он вздыхает:

– Я не злюсь, любовь моя. Я просто хочу, чтобы ты была послушной. Когда ты начинаешь спорить, это расстраивает меня.

– Я больше не буду, – обещает Роза.

– Можешь сесть так, как удобно, – наконец разрешает художник.

Девушка меняет свое положение и разминает затекшие ноги, которые нестерпимо колет иглами.

– Когда все это закончится? – вдруг спрашивает она. – Я хочу мести. Я хочу, чтобы они оба страдали. А они наслаждаются друг другом. Это так раздражает.

– Скоро, моя дорогая, скоро, не переживай, обещает Габриэль, играя с прядкой ее карамельно-русых волос.

– Может быть, мне занять ее место? – шепчет Роза. – Может быть, мне стать ею и разрушить всю ее жизнь?

– Немного терпения, любовь моя. Я обещал, что ты насладишься их падением, – обещает Габриэль. Я твой старший брат. Ты же веришь мне? Веришь своему брату?

– Верю, – соглашается она.

– Я всегда тебя защищал. Всегда был рядом. И я с тобой до сих пор. Кроме меня, у тебя никого нет, тихо говорит Габриэль. – Она лишила нас обоих всего. И мы вместе ее накажем. И его – тоже. Ведь он помогал ей.

– Да, – выдыхает Роза, преданно глядя на Габриэля.

Улыбаясь, он ставит телефон на штатив. Запускает пальцы одной руки в ее волосы, другой берет Розу за подбородок и неспешно, с наслаждением, звонко целует, снимая на камеру.

– Скажи мне, родная, – шепчет он в ее полные губы.

– Я люблю тебя.

– Еще раз.

– Я люблю тебя.

– Громче!

– Я люблю тебя, Габриэль!

Они продолжают разговор, снимают что-то еще, смеются.

– Я хочу, чтобы сегодня ты кричала, – шепчет художник и опрокидывает Розу на цветочный ковер спиной.

Он обожает цветы.

– Когда собирается «Легион»? Матвей ведь должен сделать выбор… – выдыхает Роза, оторвавшись от его губ.

– Для него у меня припасена другая игра, просто он об этом еще не знает, – смеется Габриэль и смотрит на картины ангелов, что висят на стене.

Их глаза перечеркнуты угольными крестами. Эти твари не смеют за ним следить. Как и спящие вечным сном девушки на портретах, каждую из которых он убил.

В пятницу Матвей приглашает меня к себе, чтобы о чем-то серьезно поговорить, но я воспринимаю это как приглашение на свидание, поэтому собираюсь тщательно. Мама посмеивается надо мной, когда я бегаю по квартире с воплями, что мне нечего надеть, а потом смываю макияж, чтобы сделать новый.

Сегодня я хочу быть яркой. Тональный крем, пудра, тушь – всего по чуть-чуть. Стрелки, как крылья ласточки. И кроваво-алая матовая помада. Естественность и дерзость – мне нравится это сочетание. Я смотрю на себя в зеркало и впервые понимаю, какая красивая. Раньше мне много всего не нравилось, я все время выискивала недостатки, находила и переживала, а теперь я нравлюсь себе такой, какая я есть. Это благодаря Матвею. Любовь действительно меняет.

Я надеваю платье, которое он мне купил, – оно самое откровенное из всех, что у меня есть, – и подаренное им же пальто. И с нетерпением жду его.

Матвей привозит меня не в загородный дом, где жила его семья, а в квартиру, в которой, по его словам, долго не был. Это клубный дом в Хамовниках, спроектированный по авторскому архитектурному проекту. Несколько этажей минималистичной изысканной роскоши, в которой живут около полутора десятков семей.

Его квартира имеет два уровня и больше похожа на жилище скандинавского бога – много белого, света, дерева. Графические орнаменты, лаконичная мебель, черный цвет для контраста, выверенная по миллиметру гармония. Мне кажется, что в этой шикарной квартире не хватает зелени – я хочу подарить Матвею цветы. Не кустовые, а те, что в горшках. Они наполнят эти стены уютом, которого тут так недостает.

– Здесь очень красиво, – осматриваясь, говорю я.

Квартира просто огромна и кажется пугающе тихой. Такую квартиру должны наполнять голоса людей – это оживит стены.

– Возможно. Редко здесь бываю, – отвечает Матвей, разглядывая мои алые губы.

– А почему?

– Езжу домой, переживаю из-за матери, – признается он. – Конечно, с ней армия сиделок, но вечером часто становится неспокойно. Да и она без меня скучает, хотя обычно называет Андреем.

– Тебе тяжело, волчонок, – вздыхаю я, кладя руку ему на предплечье – сквозь светлую рубашку я ощущаю тепло его тела. Это тепло манит меня, и сегодня я готова получить его.

– Нет, мне не тяжело, – отвечает Матвей. – Просто я должен все держать под контролем. Когда понимаю, что не могу этого сделать, срываюсь.

– Но ты не можешь держать под контролем все, качаю я головой.

– Должен. Это называется ответственность, принцесса.

– Нет, это называется тотальный контроль, – качаю я головой. – Защитный психический механизм. Тебе кажется, будто ты должен и можешь контролировать все и всех. Но как только что-то случается, ты начинаешь винить себя. За то, что не предугадал, за то, что не проследил, за то, что не смог предотвратить. Я ведь права?

Матвей дергает плечом. Ему не хочется признавать мою правоту.

– Остановись, волчонок. Не нужно этого делать, – мягко прошу я и, став на носочки, целую его, оставляя на губах влажный алый след от помады. Мое сердце сегодня бьется чаще обычного. Сегодня я на пределе.

– Принцесса, – шепчет Матвей и большим пальцем растирает алую помаду от уголка моих губ к щеке. Ведет вниз – к самой шее, к декольте платья, украшенного полупрозрачным кружевом. Следы от помады похожи на царапины, и нас обоих это заводит.

Обеими руками Матвей берет меня за лицо и грубо целует, а когда отстраняется, я вижу, что помадой испачканы и его губы. Кажется, будто они в крови. Странно, но мне это нравится. Внутри что-то срывается – то, что сдерживало мои запреты, мою страсть, моих демонов, и я впиваюсь в его губы жадным поцелуем. Под кожей сгорают цветы. От каждого его прикосновения я чувствую, как начинают кипеть волны в моих запястьях. Пульс зашкаливает, дыхание сбивается, и я теряю над собой контроль.

Поцелуй со вкусом помады, поцелуй со вкусом борьбы – ничего общего с той невинной романтикой, о которой я грезила раньше. Поцелуй-начало.

Мои руки скользят по его спине и плечам, оказываются на груди. Не знаю зачем, словно следуя приказам собственного сердца, я начинаю расстегивать его рубашку – пуговица за пуговицей.

– Ангелина, я хотел поговорить с тобой, – неуверенно говорит Матвей.

– Потом поговорим, – отвечаю я, сбрасывая его рубашку на паркет.

Мои пальцы касаются его шрамов, гладят их, изучают кубики пресса. Губы пробуют его кожу на вкус. Зубы оставляют отметины на твердых, крепких плечах. Мне нравится чередовать ласку и легкую боль. Я хочу изучить его, ломать на части, рвать, терзать, собирать воедино, лечить собой и снова ломать. Не знаю, откуда это во мне, но знаю, что мы оба без ума от этого. Мы хотим обладать друг другом.

– А я в тебе ошибался, – хрипло смеется Матвей, запуская пальцы в мои распущенные волосы. – Думал, ты невинный пугливый ангел, а ты страстная девочка.

– Тебе это нравится? – спрашиваю я.

– А тебе? – шепчет он, беря меня за подбородок, кусает мою нижнюю губу так, что я вскрикиваю, и тотчас нежно зализывает укус.

Целуя с напором, Матвей неспешно ведет меня к белоснежной стене – я понимаю это только тогда, когда касаюсь ее спиной, – и рвет нежные кружева на декольте платья, покрывая кожу поцелуями, не задумываясь ни о цене платья, ни о том, как я поеду домой. Мнет грудь, оставляет следы от пальцев на бедрах, целует, целует, целует, неистово и бесконечно прекрасно. Это просто безумие, но я влюблена в него, я и сама безумна.

Матвей увлекает меня на второй уровень, в большую комнату с огромным окном, из которого льется закатный золотой свет. Он кидает меня спиной на мягкую кровать с черными простынями. И стоит напротив, откровенно рассматривая, и я вижу, как тяжело вздымается его грудь.

Он красивый и сильный, с четко прорисованными мышцами и жилистыми руками, переплетенными венами. Со шрамами на животе и груди. С россыпью темных родинок. Не такой, как все эти полуобнаженные загорелые и натертые маслом парни на фотографиях в инстаграме, пришедшие на фотосессию после восковой эпиляции и маникюра, а настоящий. Живой. Прекрасный. Со своими недостатками, которые кажутся мне достоинствами.

– Иди ко мне, – тихо говорю я.

Атлас черных простыней слишком холоден, мне нужно его тепло, чтобы согреться.

Матвей садится на кровать, не сводя с меня немигающих волчьих глаз. Я знаю, что мне не убежать я стала его добычей. Но я и не собираюсь этого делать. Знаю, что смогу его приручить.

Его ладонь ложится на мою ногу, неспешно гладит – Матвей словно дает мне передышку. Последнюю возможность уйти. Цветы под кожей горят все так же жарко. И я сгораю вместе с ними дотла. Садясь, я тянусь к нему за новым поцелуем, понимая, что больше не в силах ждать, и получаю то, что хотела, его губы и руки. Его нежность и его страсть. Его желание и его боль. Только мне хочется большего – его душу.

На мои ключицы и грудь падает закатный свет, и Матвей будто хочет выпить его с меня – покрывает жадными поцелуями, оставляя влажные следы. Губами ловит тихие стоны. Разрешает царапать себе спину. Свет становится ярче, перемещается ниже, падает на живот, и Матвей послушно следует за лучами заходящего солнца, заставляя меня выгибать спину. В какой-то момент я понимаю, что мы перешли границу, даже пугаюсь, но тотчас понимаю, что в моих мыслях есть только он.

В какой-то момент Матвей снова опрокидывает меня на спину, а сам расстегивает ремень. Им он обвязывает мои запястья и фиксирует у спинки кровати. Обездвиживает меня. Хочет полностью контролировать. Я не сопротивляюсь. Разрешаю ему делать с собой все, что он хочет.

– Что, – смеюсь я, – сможешь меня удивить, волчонок?

– Смогу, принцесса, – шепчет он мне на ухо и поднимается. – Подожди.

– Не уходи надолго, – говорю я ему вслед.

Матвей исполняет обещание. Удивляет. В комнате появляются горящие парафиновые свечи. Воздух пропитывается теплым пьянящим ароматом пудры и табака. И мне кажется, что становится еще жарче.

Я с интересом наблюдаю за ним. Матвей берет алую свечу в руку, поднимает ее и медленно вращает, позволяя ей таять. Горячие капли попадают на его пальцы, но ему будто бы все равно. Однако когда первая капля падает мне на предплечье, я вздрагиваю всем телом. Воск обжигает кожу, но боль тотчас проходит – ее сменяют откровенные ласки.

Его тьма знает толк в этих играх. Моя – принимает их. Матвей играет со мной, чередуя хрупкую, колкую нежность и звонкую боль. Он оставляет дорожку из воска на моем животе, с высоты капает на шею и грудь. Аккуратно, не отрывая от меня взгляда и наслаждаясь моей реакцией. Парафиновые капли похожи на капли крови, расцветающие на моей бледной коже.

В какой-то момент, понимая, что перестарался, Матвей убирает с живота ставший теплым воск и прикладывает подтаявший лед.

– Больно? – тихо спрашивает он.

Я мотаю головой. Пусть будет еще больнее, если нужно. Пусть будет еще нежнее. Боль, нежность, боль, нежность, боль – все это перемешивается во мне, сплетается тонкими звездными нитями с любовью и желанием быть вместе. Жар свечи, холод льда, снова обжигающий жар, опять холод – все это в руках Матвея становится опасной игрушкой. Любимой игрушкой. Сквозь мои раны прорастают все те цветы, что он мне дарил.

– Убери ремень, – почти рычу я. Мне хочется снова касаться его, чувствовать, как перекатываются под кожей мышцы. И Матвей нехотя подчиняется мне.

Он плотно прижимает меня спиной к кровати, и мне нравится чувствовать тяжесть его горячего тела. Я обнимаю его, закидываю на его напряженную спину ноги, не могу оторваться от его губ. Я – его. А он мой. Отныне это закон. Он не спрашивает, хочу ли я этого, не обещает быть самым нежным, не клянется в вечной любви. Он просто делает меня своей – на черных атласных простынях, в полутемной комнате со свечами, в доме с белыми стенами, пропахнувшем пудрой и табаком.

Исходящий изнутри жар сжигает меня, а я не хочу гореть одна – только вместе с ним. Наши вены сплетены воедино. В запястьях в едином ритме звенит стеклянный морской прибой. Легкая боль окончательно сводит меня с ума. Звездный шрам на моем сердце вспыхивает в последний раз и заживает. Если это не любовь, то что же?

Я хочу быть главной в этой игре и заставляю Матвея самому опуститься спиной на простыни, теперь теплые от наших горячих тел. Он лишь тихо смеется – ему нравится борьба, нравится то, как я стараюсь победить его, уложить на обе лопатки. Когда я все же оказываюсь сверху, упираясь коленями в кровать, и склоняюсь к нему, улыбка пропадает с его лица. Он ведь хотел сильную.

– Сумасшедшая, – шепчет Матвей и за талию притягивает меня к себе.

Кончики моих волос щекочут его плечи. Губы касаются губ, но не для поцелуя – мы ловим дыхание друг друга, будто хотим его выпить. Моя акварельная нежность граничит со щемящей болью, а боль – с желанием завладеть человеком до самой последней капли крови, до самого последнего вздоха. Я хочу быть единственной, кто может дарить ему любовь, и я хочу быть последней, кто может плавить его душу ненавистью. Мне нужен полный контроль над ним.

Он на грани. Я позволяю ему наслаждаться мной и по его дыханию, взгляду, движениям понимаю, что моя власть над его душой и телом лишь крепнет. Так же, как и его власть надо мной. Когда Матвей произносит мое имя, я понимаю, что снова вижу не только его тьму, но и свет – тот самый, который я так стремилась познать в нем. За окном темный вечер, но мне кажется, что из него льется солнце, ласкает мои плечи и спину, путается в растрепанных волосах, проникает под кожу.

– Мой ангел, – шепчет Матвей в исступлении и переворачивает меня на спину – он снова главный, но я не против.

Я чувствую, как напрягаются его мышцы, и крепче обнимаю его, а в голове разбиваются стеклянные волны и взрывается солнечный свет. Нежность и боль – лучший дуэт.

…А потом мы долго лежим в кровати. Моя голова покоится на его вытянутой руке, и я пытаюсь уловить отзвук биения его сердца. Нам хорошо вдвоем. Я прислушиваюсь к новым ощущениям и в теле, и в сердце и прихожу к выводу, что я счастлива. Именно в эту минуту, в этот момент.

Свет меркнет, и наступает тьма. Мы молча разглядываем потолок. Я ужасно хочу спать. Не думала, что от любви можно так устать. И дело не в том, что приятно ноют мышцы, а во внутренней усталости. Аромат пудры и табака смешивается с запахом северного моря и озона.

– Все в порядке, принцесса? – спрашивает Матвей.

– А что может быть не в порядке? – поворачиваюсь к нему я.

– Не думал, что ты захочешь, – вдруг признается он.

– Я тоже, – отвечаю я с усмешкой. – Только ненормальная будет соглашаться заняться любовью с типом, который запугивал ее несколько недель.

– Я не запугивал тебя. Я думал, что тебе это понравится, – вдруг выдает Матвей.

Я приподнимаю голову.

– Понравится? – В моем сонном голосе искреннее удивление. – С чего ты решил, что мне может понравиться чье-то преследование?

– Вообще-то я позвал тебя к себе, чтобы поговорить об этом, – хмуро отвечает Матвей.

– Я думала, ты позвал меня к себе не для этого, лукаво говорю я и сладко зеваю.

Он тихо и как-то нервно смеется.

– Нет, принцесса, я просто решил показать, что доверяю и что ты стала мне близким человеком, поэтому позвал к себе. В моем доме не бывает чужих. Даже если в этом доме я сам редко бываю.

– Ты такой сложный, – снова зеваю я. – Тебе повезло, что я люблю ребусы и загадки.

– Мы должны поговорить, – просит он.

– Может, отложим это до завтра? – спрашиваю я. – Мне ужасно хочется спать…

– Ангелина.

– Ну пожалуйста… Все завтра. Я засыпаю.

– Хорошо, – нехотя соглашается Матвей.

Это последнее слово, которое я слышу во тьме и засыпаю, зная, что плохих снов рядом с ним не будет. Но мне кажется, что не проходит и десяти минут, как Матвей будит меня.

– Ангелина, – говорит он. – Ангелина, просыпайся.

Я разлепляю глаза. В комнате уже светло – наступило раннее утро.

– Что такое? – спрашиваю я.

Матвей полностью одет, и лицо его кажется серьезным.

– Мне нужно уехать. Срочно.

– Что-то случилось? – резко сажусь я – так, что в глазах темнеет.

– С матерью что-то случилось. Ее повезли в больницу. Я тоже должен поехать.

– Я с тобой, хочешь? – тотчас просыпаюсь я.

Матвей качает головой:

– Нет, я один. Оставайся здесь. В любой момент можешь вызвать Костю, он отвезет тебя. Все, что есть в доме, в твоем распоряжении, поняла?

Матвей целует меня в лоб и уходит. Я остаюсь одна. Сначала я думаю встать и уехать домой, однако меня снова вырубает – сон подкрадывается незаметно, как убийца со спины. Я не замечаю, как засыпаю.

Пока я в машине снова думаю о семье с Матвеем, мне звонит Алиса.

– Можешь говорить? – спрашивает она странным стеклянным голосом.

– Да… Представляешь, сегодня… – Я хочу рассказать ей о ночи с Матвеем, но подруга перебивает меня.

– Дашу нашли, – говорит она.

– Да?! – восклицаю я. – С ней все в порядке? Что с ней случилось?

– Ее убили.

Мне кажется, что связь стала плохой и я что-то не расслышала.

– Повтори, – глухо прошу я.

– Дашу убили. Нашли в лесу, закопанной. Из-за дождя землю размыло. Нашла собака какого-то местного, – тихо говорит Алиса. – Староста только что написала…

– Нет, – говорю я тихо. – Наверное, это ошибка. Не может быть.

– Говорят, это какой-то маньяк. Что еще девушки пропадали. Только полиция молчит. Как же так, Ангелин?

Алиса всхлипывает. Я впиваюсь ногтями в ладонь. Мы не были подружками, но я не могу поверить в ее смерть. Не могу предположить, что сейчас чувствует ее мама. Не могу представить Дашу Онегину мертвой. К горлу подступает ком. На глаза набегают слезы.

– Надо деньги собрать, – шепчу я.

– Мы уже собираем. Зайди в общую беседу, там все есть, – устало говорит Алиса. – И еще… Мне тут сон плохой приснился… Будь осторожна, ладно? На месте Даши ведь могла оказаться любая из нас.

Мы прощаемся, и я опускаю руки на колени. Даша хотела рассказать мне что-то про Матвея, ушла в туалет и пропала. А потом ее нашли убитой.

– Все хорошо? – спрашивает Константин, глядя на меня через зеркало заднего вида.

– Моя знакомая умерла, – отвечаю я, глядя в окно, за которым моросит дождь. – Ей было всего двадцать два.

– Не грустите, – мягко говорит Константин. Это жизнь. А она неразрывно связана со смертью. Таков закон вселенной.

Я ничего ему не отвечаю. И почему-то думаю смогут ли Дашу похоронить в платье невесты?

Я покидаю бар и выхожу на улицу – там моросит мелкий противный дождь. Куда мне идти, я не знаю: только домой, но домой – страшно. Перед глазами мелькает то документ об усыновлении, то свидетельство о смерти, то поцелуй Матвея и Яны. Сегодня меня дважды убили.

Я иду по улице и захожу в небольшую теплую кофейню. Заказываю безалкогольный горячий глинтвейн и крохотными глотками пью его, пытаясь согреться.

Мне звонит Алиса – словно чувствует, что со мной что-то не так.

– Подруга, ты где? – осторожно спрашивает она. – С Матвеем?

– Нет, – отвечаю я. – Одна, в кофейне.

– Слушай, мне тут кое-что рассказали про него, несмело говорит Алиса. – Но я не знаю, нужно ли тебе сообщать об этом.

– Говори, – резким тоном прошу я. – Пожалуйста, говори.

– Что-то не так? – настораживается она. Поссорились?

– Нет, потом расскажу – не могу сейчас. Иначе заплачу. Просто расскажи, что хотела, – прошу ее я. – Для меня это важно.

– Хорошо. Только учти, что у меня садится батарея. Итак, не знаю, правда это или нет, но есть кое-какие слухи, – аккуратно начинает подруга. – Если бы ты просто познакомилась с Матвеем, без всего этого цирка с цветами и анонимностью, то я бы и внимания не обратила. Однако… – Алиса замолкает.

– Говори, – снова прошу ее я.

Я готова ее молить, чтобы она сказала. Мне нужно знать.

– Веселов долгое время встречался с Яной Смеловой, моделью, ну, той самой… Хотел жениться на ней. Однако у него умерли отец и брат, и что-то у них не срослось. Со временем он переключился на ее лучшую подругу. Она тоже модель. Типаж этой Яны один в один. Эффектная брюнетка с умопомрачительными ногами. Только Яна из обеспеченной семьи, а эта Маша приехала откуда-то с Урала после победы в конкурсе красоты и звезд с неба не хватала. – Алиса переводит дыхание. – В общем, он стал встречаться с Машей. И, как я понимаю, все вокруг недоумевали. Потому что Маша – это как копия Яны, но, сама понимаешь, оригинал всегда лучше. Я тебе даже пришлю ее фото – нашла в соцсети.

Мне действительно прилетают две фотографии. На первой я вижу Яну и Машу в каком-то парке они радостные и красивые. И действительно очень похожи. На другом снимке Маша вместе с Матвеем. Они сидят вместе в клубе. Он хмурый, а она улыбается. Его рука лежит на ее обнаженном плече – платья Маша предпочитает открытые.

– Эти фотки многого мне стоили! Помог найти Игорь – через какого-то своего знакомого, – нервно хмыкает подруга. – Если честно, он меня уже стал ревновать к Веселову – мол, что за повышенный интерес?

– Спасибо большое, Алиса. Ты лучшая в мире подруга, правда. А… что было дальше? – спрашиваю я со смесью страха и отвращения, вновь и вновь вспоминая, как Матвей целует Яну. Интересно, они продолжили или смогли вовремя остановиться?

Алиса молчит.

– Говори же!

– Он довел ее до самоубийства.

– Что? – словно очнулась я.

– Матвей Веселов довел эту девушку до самоубийства, – терпеливо повторяет подруга. – Она напилась таблеток, и ее нашли в собственной рвоте с его фотографией в руке. Похоронили на Урале, в родном городке. Яна сама всем занималась, хотя из-за Матвея они и перестали общаться. Потому что у этой Маши нет родственников – только отец-алкаш. Эх, жалко ее. Хотела сбежать из своего маленького городка, а сама…

Алиса замолкает. Ей часто жалко людей. Какой бы самоуверенной или меркантильной она ни казалась, в душе Алиса добрая.

– Но… Разве это говорит о том, что он подтолкнул ее к этому? – переспрашиваю я.

– Разумеется, нет. Просто ходят слухи, что… Матвей любит играть с девушками. Ну, то приближать, то отталкивать. То дарить невероятные подарки, то опускать. То совершать ради них безумства, то соблазнять. И Яну держит на коротком поводке, и с другими дурочками играет. Так говорят, Ангелина, – вздыхает Алиса. – А еще говорят про какой-то особый клуб, где делают ставки на людей – даже на смерть. И якобы он тоже там состоит, твой Матвей. Я, конечно, не знаю, что из этого – правда. Просто решила… что ты должна об этом знать.

– Спасибо, – благодарю я подругу. И вдруг понимаю: а ведь он послал меня к черту после нашей первой ночи. Может быть, все подстроено? Может быть, Габриэль давно ему все рассказал? Может быть, они просто наблюдали за мной и делали ставки?

Я не знаю, я отказываюсь что-либо понимать. Однако я чувствую, что все еще жива – мою грудь разрезает изнутри боль. И снова по лицу текут слезы. Как же мне надоело плакать.

– Мне стыдно, – говорит Алиса. – Надо было не говорить.

– Ты правильно сделала, – возражаю я и вдруг говорю о том, что узнала… что я приемная.

– В смысле? – не понимает подруга.

– Сегодня нашла документы, что меня удочерили. Случайно нашла. Знаешь, все всегда говорили, что я не похожа на маму, и теперь я понимаю почему. Я боюсь идти домой.

– Подруга, ты чего, – растерянно говорит Алиса. – Не смей расклеиваться! Слышишь? Не знаю, приемная ты там или нет, но мама у тебя классная! И очень тебя любит! Поэтому даже не думай о всякой чуши! Возвращайся домой и поговори с ней, слышишь?

– Слышу, – всхлипываю я.

– Тетя Наташа в тебе души не чает… – На этом связь обрывается. Я перезваниваю Алисе, но ее телефон отключен. Разрядился, как она и предупреждала.

Тогда я зачем-то набираю телефон мамы – она несколько раз мне звонила, но я не брала трубку. Боялась с ней говорить.

– Ангелина, ты где? Почему не дома? Почему не берешь трубку? Что-то случилось? – обрушивается она на меня, и я слышу в ее голосе беспокойство.

Она ведь действительно любит меня, моя мама? Даже если я неродная?

– Извини, я не слышала звонков, поставила на беззвучный режим, – говорю я. Я не хочу плакать, но слезы стали моим проклятием. Они текут и текут.

– Ты плачешь? – настороженно спрашивает мама. – Веточка, что случилось? Это из-за Матвея?

– Да, мы поругались, – снова лгу я. – Мам, я…

Я хочу сказать, что нашла документы об удочерении и смерти ее родной, настоящей дочки, но не могу. Просто не могу открыть рот. Мне кажется, что мое горло забито стеклянной крошкой.

– Все ругаются, Веточка, – уверенно говорит мама. – Помиритесь. А если… если Матвей обидел тебя, я сама с ним разберусь, хорошо?

Я закрываю рот ладонью и беззвучно плачу, чтобы не слышала мама. Она говорит мне добрые, успокаивающие слова и зовет домой. Там меня ждут горячий ужин и любимые клубничные пирожные.

– Давай сегодня вместе посмотрим какой-нибудь фильм? – мягко предлагает мама. – Хочешь, «Красотку»? Или «Энни Холл»? Или «Мою прекрасную леди»?

Я почти успокаиваюсь и обещаю маме приехать домой.

– Слушай, когда я убиралась, такую странную штуку нашла… – говорит вдруг мама. – На телевизоре.

– Какую? – спрашиваю я без интереса.

– Маленький черный квадратик – помещается на пальце. Знаешь, очень похоже на миниатюрную камеру… Хотя я в этом, конечно, не разбираюсь…

– Что? – удивленно спрашиваю я. – Камеру?

– Я думала – может быть, это твое. Но как-то подозрительно.

– Я приеду домой и разберемся, – испуганно говорю я. – Может быть, это просто какая-то деталь отпала?

– Как знать. Жду тебя, Веточка, – говорит мама со вздохом и отключается.

Я залпом допиваю глинтвейн со вкусом собственных слез и хочу уже встать, однако передо мной вдруг появляется Стас. Он без разрешения садится за мой столик. Его светлые глаза наполнены тревогой.

– Стас? – удивленно спрашиваю я и понимаю, что из-за Матвея ни разу о нем не думала. – Что ты здесь делаешь?

– Ангелина, – говорит он отрывисто. – Ты в опасности.

– Что? Ты о чем?..

– Веселов хочет тебя убить.

Мне кажется, что на меня обрушилось небо.

– Что за чушь? – едва слышно произношу я.

– Это не чушь. Господи, Ангелина, вставай и идем со мной! – в отчаянии просит Стас, хочет поднять меня, но я отталкиваю его.

Почти в это же время мне приходит сообщение от Матвея. Я читаю его, и мои глаза округляются. «Даю тебе фору в сутки. Убегай, принцесса. Я объявляю на тебя охоту. Жаль, что я не столкнул тебя в море, но так будет даже интереснее. Игра началась!»

– Он убийца, – тихо говорит Стас. – Играет со своими жертвами. У нас мало времени, умоляю, уходим! Я не хочу, чтобы и с тобой что-то случилось.

– И со мной?.. – повторяю я за ним. – А с кем еще?..

– Он убил мою сестру, Машу. Следил за ней, понаставил всюду камер, а потом убил. Идем, я тебе все расскажу.

И море внутри высыхает, становится жгучей солью. Перестав осознавать реальность, не различая цветов, почти ничего не слыша, я послушно иду за Стасом и сажусь в его машину. Он спешно заводит ее, и мы куда-то едем сквозь усилившийся дождь.

– Что происходит? – спрашиваю я, бездумно наблюдая за тем, как работают дворники. Эмоций снова нет – мое сознание притупилось. А ощущение, что я безвольная кукла, усилилось.

– Долго объяснять, Ангелина, – отрывисто говорит Стас, вцепившись пальцами в руль. – Расскажу очень кратко, чтобы ты понимала. Веселов – убийца. Играет с девушками, но не просто играет, а на смерть. Понимаешь, он не в себе. У его матери шизофрения, и брат был ею болен – это семейное. Брат покончил с собой, и Веселов вбил в голову, что он сделал это из-за какой-то девушки. И теперь он эту девушку ищет. Находит, играет и убивает – в его сознании все перепуталось. Он псих, но при этом расчетливый. Его сложно поймать.

Я молча слушаю Стаса. А небо внутри все рушится, рушится, рушится. Пронзает осколками сердце.

– Моя сестра, Маша, была одной из его первых жертв. Только следствие пришло к выводу, что она покончила с собой – спрыгнула с крыши, как и его брат. Но я-то знаю, что это он убил ее. – В голосе Стаса звенит горечь. – У меня даже доказательства есть, только кому они нужны? Сама понимаешь, кто он, а кто я. У меня есть правда, а у него – деньги и власть. Ясно, что побеждает в современном мире. Меня с моими доказательствами просто вышвырнули вон. Но я обещал себе, что отомщу за Машку. Я должен.

Стас останавливается на светофоре и внимательно смотрит на меня. Глаза у него больше не лучистые, под ними залегли круги.

– Теперь этой девушкой стала ты, – говорит он. – Веселов считает тебя убийцей брата. И хочет отомстить. Поиздеваться. Убить. А я не могу допустить этого, понимаешь?

Я только пожимаю плечами. Эмоциональная анестезия все еще не дает мне ничего чувствовать, делает равнодушной и отстраненной. Но я знаю, что это пройдет, и я очнусь на обломках своего неба.

– На самом деле я познакомился с тобой не просто так, Ангелина, – продолжает Стас, снова двигаясь вперед. – Я знал, что ты стала следующей жертвой Веселова, и хотел спасти. Но он ловко избавился от меня. Во-первых, наплел тебе обо мне чуши, во-вторых, пригрозил, что убьет Эллу. Прости, Элла – моя девушка, а не сестра. Мне стыдно, что я обманывал тебя, но я не мог иначе. Прости, Ангелина. Я написал тебе сообщение, что все кончено, и, чтобы Веселов мне поверил, сделал вид, будто оставил его в покое. Но я не хотел, чтобы он что-нибудь с тобой сделал. Осторожно следил за вами. Честно, я боялся, что этот урод убьет тебя на море. К сожалению, полететь следом я не мог и просто ждал. К моему облегчению, ты осталась жива. А вот Даша… Ее он убил.

– Дашу Онегину? – спрашиваю я тихо.

– Да. Она была подругой моей сестры и все знала. Забавное совпадение – вы учились в одной группе. Даша хотела тебе все рассказать, когда поняла, кто твой таинственный поклонник, но не успела. Она пошла в туалет, позвонила мне, рассказала о вашей встрече, а после пропала. Этот сукин сын загнал ее, как животное, забил ее насмерть в лесу и спрятал тело. Но ее быстро нашли.

Я снова беззвучно плачу – эмоции постепенно возвращаются. Мне так жалко Дашу. Господи, она ведь мучилась. Как же ей было страшно и больно. А в земле… в земле ей было так холодно. Бедная девочка. Неужели Матвей действительно убил ее? Неужели хотел убить меня? Неужели он чудовище?

Я вдруг понимаю, почему цветов всегда было четное количество, – он с самого начала планировал убить меня. Это была его подсказка. Вот почему на открытке была изображена девушка, летящая в пропасть. Вот почему мама нашла камеру.

Я вспоминаю его пальцы, губы, запах северного моря и озона, теплый бархатный голос, нежные обещания, алый воск на своей бледной коже. Я вспоминаю его манящую звездную тьму, в которой я ошибочно разглядела свет. Вспоминаю нашу ночь, когда я поняла, что безумно люблю его и готова сделать все что угодно, только бы он был счастлив.

И понимаю, что все было красивой иллюзией, отражением выдуманной сказки на тонком серебряном стекле, заранее срежиссированным красочным фильмом, который мне позволили посмотреть.

Мне хочется рыдать, кричать, выть – мне и моему демону, но я держу себя в руках. Не знаю, как это получается, но я сдерживаюсь. Осколки рухнувшего неба под кожей терзают меня. Те звезды, что все еще живы, обжигают и холодят. Я не знаю, холодно мне или жарко. Не знаю, мертва я или жива.

Я где-то посередине. Полуживая и полумертвая. В душе беспробудно темно и безудержно холодно, как в опустевшем аду, где дьявольское пламя давно погасло, но сердце все еще чувствует боль. Мне хочется рассыпаться на миллионы искр и раствориться в свежем холодном воздухе, чтобы перестать чувствовать эту терзающую боль. Мне хочется стать светом, тьмой, звездами, но только не собой. Я ненавижу себя за любовь, за доверие, за наивность. Я действительно жалкая.

«Ты должна видеть самую суть людей. Иначе не сможешь изобразить их на бумаге, верно? Но у тебя с этим проблемы, несмотря на то, что ты учишься на психолога».

«Хоть ты и пытаешься прочитать меня по глазам, но ты не права».

«Ты слишком доверчивая».

Матвей предупреждал меня. А я ничего не понимала. Боже, он ведь действительно играл со мной.

– Я не хотел рассказывать тебе всего этого, продолжает Стас, – но я не могу молчать.

– Почему он не убил меня на море? – спрашиваю я отстраненно.

– Возможно, то человеческое, что в нем еще осталось, не позволило этого. Но чудовище взяло верх. Теперь он объявил на тебя охоту.

– Откуда ты знаешь? – едва шевеля губами, спрашиваю я.

– Костя сказал. Он мне помогает. Знает, что Веселов – чудовище. Мы хотели вместе собрать доказательства и все-таки засадить его за решетку. Думали, что ты будешь наживкой. Не получилось. Все вышло из-под контроля. Все, что я успел, – найти тебя и забрать. Не позволю убить тебя, как Машу. Когда мы доберемся до безопасного места, расскажу тебе подробности, – обещает Стас и резко крутит руль, так, что я вжимаюсь в сиденье.

– А Габриэль? – спрашиваю я тихо, все еще мало что понимая.

– Они состоят с Веселовым в одном интересном клубе. Делают ставки на чужие жизни и смерти. Стоят друг друга, – отвечает Стас.

Габриэль – ненормальный, и я это знаю. Но мне до последнего не хотелось думать, что Матвей такой же. Это была моя ошибка. Любовь заставляет людей совершать непростительные ошибки. И я проклинаю свою мечту любить и быть любимой.

– Ты как? – спрашивает Стас.

– Нормально.

– Он не стоит того, чтобы ты лила по нему слезы.

– Но этого стоит моя любовь, – почти шепотом говорю я.

Мы молча едем по пробкам. Стас говорит, что я должна покинуть город. Дождь усиливается, ветер воет все громче. Я постепенно прихожу в себя – возвращаются не только эмоции, но и способность мыслить.

Глядя в окно, на бесконечные огни машин, я с глухой тоской вспоминаю, с каким интересом Матвей рассматривал демона на картине, и понимаю, что он видел себя. Еще чуть-чуть, и я стану Тамарой, которую погубил демон. Я уже отравлена его ядом, сотворенным из ненависти, боли и тьмы. Неужели я полюбила дьявола?

Снова приходит сообщение. Матвей. «Убегай так далеко, как только сможешь, принцесса. Я найду тебя и унесу с собой». Меня пробирает липкая дрожь.

– Ты скучаешь по своей сестре? – тихо спрашиваю я Стаса.

– Да. Скучаю, – отвечает он со вздохом.

– Вы росли вместе? Были близки?

– Конечно. Машка была моей старшей сестрой и всегда меня защищала, с самого детства. Даже от мамы. Правда, и меня гоняла, особенно когда приходили ее подружки и закрывались в комнате. А мне хотелось попасть к ним, – смеется Стас. – Как-то раз она заперла меня в туалете, и я просидел там два часа. Мама потом ее так наказала!.. Черт, ненавижу воспоминания.

– Наверное, вы были похожи, – продолжаю я.

– Да… Глаза были один в один. – Стас вздыхает.

– Мне так жаль, что твоей сестры нет, – говорю я. – Это неправильно. Так не должно быть.

– Не должно, – эхом отзывается Стас.

Я молчу. Думаю. Вспоминаю.

– Останови машину, – прошу я через несколько минут. – Меня тошнит. Очень.

И закрываю рот рукой.

Оставив Ангелину одну в квартире, Матвей едет в частную психиатрическую клинику, куда привезли мать. У нее снова случился приступ, несмотря на медикаментозное лечение и психотерапию, несмотря на тонны денег, которые он платил врачам, чтобы они поддерживали ее в стабильном состоянии. Ремиссия наступала, но она не была продолжительной, обычно около полугода.

В этот раз ее звал голос маленького Андрея – его нужно было достать из шкафа, в котором ему не хватало воздуха. За шкаф мать приняла окно и принялась бить по нему руками. Слава богу, до серьезных травм не дошло – ее вовремя оттащили от битых стекол и отправили в клинику.

Матвей разговаривает с доктором, который, как обычно, назначил лечение в стационаре – в клинике есть специальные палаты и медперсонал для особых пациентов. А после идет к матери. Внешне он остается спокойным и уверенным, а вот внутри все сжимается. Он ненавидит эту клинику, болезнь, запах лекарств и в то же время любит мать и безумно хочет помочь ей хоть как-нибудь.

Сначала, когда Матвей только ступил на первый круг своего личного ада, он наивно полагал, что деньги способны на все, даже на исцеление. Однако быстро понял, что это не так. У него были деньги, целое море этих проклятых денег, но помочь матери они не могли.

– Андрей, ты стал ходить в спортивный зал? улыбается мать совершенно обычной своей улыбкой.

И это больше всего его пугает. Болезнь таится под маской самых привычных вещей. С первого взгляда ничего и не поймешь, грань слишком тонка.

– Да, стал, – не спорит Матвей, садясь рядом. Руки у матери забинтованы из-за порезов.

– Молодец, солнышко, – хвалит она его. – А зачем меня сюда привезли? Я бы хотела поехать домой.

– Тебе нужно немного полечиться.

– Зачем? – пожимает она худыми плечами. Я хорошо себя чувствую. Кроме того, завтра запись в салон красоты и плановый осмотр Фреда в ветеринарной клинике.

– Я перенесу запись на следующую неделю, обещает Матвей. – Побудь немного здесь.

– Но я здорова, Андрей! Абсолютно здорова! начинает доказывать мать. – И вообще, мне кажется, что здесь держат сумасшедших.

– Только неделя, – обещает Матвей, хотя понятия не имеет, на сколько мать попала в клинику в этот раз.

– Приезжай ко мне чаще, милый. И скажи Матвею, чтобы тоже приезжал ко мне. Я очень по нему скучаю, очень. – В ее голосе появляются слезы.

Матвею хочется сказать ей, что он здесь, но он сдерживается.

– Он скоро приедет. У него проблемы на работе. Что случилось с руками, мам? – спрашивает он словно невзначай.

– Разбила вазу, – хмурится она. – Ту, которую подарила бабушка. Плохой знак. Вдруг что-то случится? – внезапно впивается она пальцами в руку сына. – Вдруг что-то произойдет?

– Все будет хорошо, – успокаивает он ее. – Ты просто стала слишком впечатлительной. На свадьбах бьют посуду к счастью, помнишь? Ваза тоже разбилась на счастье, мам.

– Хочу побывать на ваших с Матвеем свадьбах, вздыхает мать. – И внуков хочу увидеть.

– Скоро увидишь, – снова обещает Матвей, и она тепло ему улыбается, гладя по волосам.

– Выбери достойную девушку, сынок, – говорит она абсолютно нормальным голосом, – не смотри на богатство или красоту. Выбери ту, которую будешь любить сердцем, а не глазами или головой. Как твой отец любил меня. Хорошо?

– Хорошо.

– Обещаешь, сынок?

– Обещаю, мам.

Она обнимает его и плачет. И снова говорит, что соскучилась по Матвею.

– Я не видела его несколько лет, – говорит мать жалобно. – Когда же он наконец придет?

Лицо Матвея темнеет.

– Скоро, – едва сдерживаясь, говорит он. – Скоро. Потерпи, мам. Ладно? Я обещаю, что он придет.

Он уходит, так и не сказав, что Матвей – это он и есть. И что Фред, их верный пес, умер еще несколько лет назад.

После посещения клиники у него подрагивают пальцы, и несколько минут Матвей сидит в машине, не трогаясь с места и пытаясь прийти в себя. Когда у матери приступы, ему всегда плохо.

Раньше он чувствовал себя безмерно одиноким, вынужденным в одиночку сражаться против целого мира, но сейчас Матвей вдруг осознает – у него есть Ангелина. То, что любимую девушку тоже придется отправлять в психиатрическую клинику, возможно, в эту же самую, его безмерно пугает. Но он настроен решительно: все расскажет своей принцессе, и они вместе смогут решить эту проблему – убить Розу, демона, спрятавшегося в ее теле. Матвей хотел поговорить об этом с Ангелиной еще вчера, но не получилось, однако сегодня он сделает это.

Касаясь шрама на подбородке и бездумно глядя на облетающие деревья рядом со зданием клиники, Матвей думает, что обязательно поговорит с Князем насчет игры. Разумеется, он выберет любовь, а не убийство. Уже выбрал. Однако Князь и даймоны будут жаждать зрелищ – ради этого они собираются под черными знаменами «Легиона».

Или он убьет Ангелину, отправившую на тот свет его брата, или умрет сам – таковы были изначальные правила. Но умирать Матвей не намерен – он предпринимает все меры предосторожности, чтобы противостоять клубу. Только делает это осторожно, чтобы Габриэль ничего не заподозрил.

До дня игры и оглашения результатов он и Ангелина в безопасности.

Забавная штука жизнь. Они с Андреем оказались не просто влюблены в одну девушку. Они оба должны были добровольно отдать за нее жизнь.

Стас останавливает машину около остановки на безлюдной незнакомой окраине, под тусклым желтым фонарем. С одной стороны дороги – стройка, с другой – новые панельные дома, до которых бежать и бежать.

– Что с тобой? Отравилась? – заботливо спрашивает Стас.

– Не знаю, – шепчу я и выхожу из машины, делая вид, что меня тошнит. – Не смотри!

– Да ладно тебе, не стесняйся, – отвечает Стас, вылезая следом за мной. – У всех бывает. Если так неловко – просто отойди за остановку.

Я отхожу, замираю, прислушиваюсь и бегу изо всех сил в сторону домов.

Стас врет. Не знаю, что он от меня хочет, но врет. Его рассказ складный и эмоциональный, я почти поверила ему. Но в одном он прокололся. В Маше. Той девушке, которая покончила с собой из-за Матвея. Во-первых, она не похожа на него – темноглазая брюнетка, копия Яны. Во-вторых, она приехала с Урала, где у нее был только отец-алкоголик, а он рос вместе с семьей в Москве.

Возможно, Алиса была не права, возможно, она ошиблась, возможно, Матвей убил двух Маш – абсолютно разных. Может быть еще тысяча «возможно»! Но я не верю Стасу. Кожей чувствую исходящую от него опасность. К тому же если Матвей такое чудовище, то почему он оставил в живых свидетеля его преступлений? Проще было бы избавиться от него.

У меня в голове крутится еще много вопросов: как Стас меня нашел? Если они были знакомы с Дашей, почему не рассказал следствию о своих подозрениях? И откуда он знает Габриэля? «Убегай так далеко, как только сможешь, принцесса. Я найду тебя и унесу с собой», – вспоминаю я сообщение от Матвея. Это любимое обещание монстра – отыскать меня и унести с собой. Эти странные слова привели меня в чувство. Это не Матвей, это монстр. И я должна получше спрятаться от него, чтобы он не смог меня отыскать.

Изо всех сил я бегу к домам, на ходу доставая из сумки любимый нож для писем. Задыхаюсь, чувствую боль в боку, но не останавливаюсь. Если бы я была в нормальном состоянии, ни за что бы не села в машину к Стасу, не стала бы верить его словам. Но я была морально убита, не могла мыслить рационально и слепо доверилась.

Я несусь по какому-то пустырю, падаю, встаю и бегу снова, подальше от Стаса. Я должна спастись. Не успею – и все пропало. Дома со светящимися окнами совсем близко, нужно сделать последний рывок. Последний! Я затеряюсь среди каменных джунглей, только бы добраться. Через арку я забегаю в пустой двор, понимая, что спасение близко, почти на ладони, однако меня вдруг больно хватают за предплечье. Я пытаюсь отпихнуть преследователя, но тщетно. Меня крепко держат. Страх едкой дымкой облепляет мое лицо, туманит зрение. Мне кажется, что это конец.

– Куда собралась? – спрашивает Стас, тяжело дыша.

Он догнал меня – оббежал дома и перекрыл дорогу. Понял, что я совершила побег. Его глаза злы, а улыбка напускная, будто высеченная из камня.

– Отпусти! – прошу я с отчаянием.

– Зачем ты убежала, дура? – злится он. – Я же сказал, что везу тебя в безопасное место! Что, хочешь, чтобы Веселов живого места на тебе не оставил? Чтобы прикончил? Да хватит дергаться, идиотка!

– Что ты хочешь? – спрашиваю я, крепче сжимая нож и пытаясь понять, куда его лучше воткнуть. Убить им нельзя, но ранить – запросто.

– Спасти тебя!

– Ложь! Ты мне соврал! – кричу я.

Его лицо меняется.

– Догадалась? А я ведь прекрасный актер. И ведь хотел как лучше, – выдыхает Стас. Он в ярости. Как же ты мне надоела! Столько проблем и…

Он не заканчивает фразу – я с силой втыкаю свой жалкий нож в его бедро. Стас орет от неожиданности и отпускает меня. Я снова бегу, но он вновь легко догоняет меня и валит на землю. Я пытаюсь кричать, но Стас закрывает мне рот ладонью, пахнущей табаком. И что-то вкалывает в шею. Мои руки и ноги моментально перестают меня слушаться. Глаза закрываются.

– Как ты меня достала, – с досадой шепчет Стас и оглядывается по сторонам – нет ли свидетелей? Что они оба в тебе нашли, а?

– З-зачем?.. – с трудом спрашиваю я, изо всех сил борясь с темнотой, которая накрывает меня.

– Потому что так хочет Габриэль, – весело отвечает Стас, и я теряю сознание.

Габриэль стоит у холста с картиной и рассматривает ее. Ему не нравится то, как на лицо мертвой девушки падает лунный свет и как ложатся тени. Жаль, что она уже покоится в земле под розами в саду, что находится за мастерской. И больше не может позировать.

– Что же делать? – сам себя спрашивает художник.

Он не чувствует удовлетворения от картины. Только лишь нарастающее беспокойство. Что же еще не так, кроме игры света и теней? Что же не так?

Его мысли прерывает телефонный звонок.

– Я привез его, – слышит Габриэль мужской голос.

– Спасибо, Константин. Расположи нашего гостя в особой комнате.

– Сделаю, – отвечает водитель Матвея, прекрасно понимая, о чем идет речь.

И добавляет:

– Вместе с ним девушка, его бывшая подружка. Вам понравится. Красивая.

– Замечательно. Ее – в подвал. Пусть отдыхает с остальными. Где Стас? – любопытствует Габриэль, не отрывая взгляда от картины. Беспокойство нарастает все больше.

– Едет, скоро будет. Ангелина сбежала от него, но он ее нашел.

– Шустрая девочка, – смеется Габриэль. – Что ж, следи за гостем и дай мне знать, когда он придет в себя. Пора расставить точки над «и».

Он отключается и снова смотрит на картину.

Внезапно художнику становится понятно, в чем дело. Что ему так не нравится, что беспокоит.

Мертвая девушка на холсте открыла глаза и следит за ним. Ее глаза как у пластиковой игрушки – белые и пустые, без радужки, с одним только черным зрачком. Он двигается туда-сюда, будто маятник.

Габриэль хмурится, берет кисть и черную краску. И начинает методично закрашивать ей глаза. Два черных круга на безжизненном лице. Она больше не посмеет за ним следить. Ни одна из его картин не посмеет этого делать.

Габриэль окунает палец в черную гуашь, высовывает язык и проводит по нему, оставляя черную полосу. А затем покидает мастерскую. Однако вновь останавливается у лестницы, под которой находятся стеллажи, и берет фотографию в деревянной рамке, на которой изображены мальчик и девочка.

Габриэль вытаскивает снимок из-под стекла – оказывается, он сложен вдвое. Его тонкие, аристократические пальцы разгибают фото, и видно, что на нем запечатлены не двое детей, а трое. Мальчик лет двенадцати и две абсолютно одинаковые девочки. Близняшки. Одну из них мальчик обнимает за плечо, и она улыбается. Другая сидит поодаль, и лицо ее хмурое.

Габриэль смеется.

Матвей приходит в себя с тихим стоном и открывает глаза, чувствуя, как разрывается от боли голова. По телу разлита слабость. Во рту горчит. Мысли путаются. Он обездвижен – сидит на железном стуле с заведенными назад и связанными руками. Ноги тоже связаны. И все, что он может, – поворачивать голову.

Матвей с трудом осматривается и понимает, что находится в полутемном сводчатом помещении без окон и с неясными изображениями на потолке и стенах, похожими на росписи в храмах. Рядом с ним еще несколько железных стульев, но пустых. Пахнет гнилыми цветами – повсюду горшки с засушенными мертвыми розами.

Последнее, что Матвей помнит: Ангелина, сидящая на заднем сиденье машины, которая хочет его поцеловать. Помнит глухую ярость, сжавшую его в своих тисках, помнит удивление, страх, снова ярость, из-за которой он перестал себя контролировать. А еще он прекрасно помнит, что это была не его Ангелина. И осознание этого было похоже на пронзившую его тело молнию.

От нее не пахнет ванильным мороженым. Ее запах – пионы и какао, а еще – масляные краски. У нее другая мимика и другой взгляд – острый, терпкий. На шее – маленькая родинка, которую он раньше не замечал. И нет крохотного шрамика на ладони. Это не Ангелина Ланская. Не его принцесса, которую он любил и ненавидел, а другая девушка с ее лицом и фигурой.

Матвей понял это, хорошо присмотревшись к гостье. И многие вещи стали ему ясны всего за какое-то короткое мгновение. Эта девушка целовалась на видео с Габриэлем. Эта девушка была даймоном в «Легионе». Эта девушка убила его брата, а потом что-то сделала с ним и привезла в это странное место.

Матвей пытается освободиться, но все попытки тщетны – он крепко привязан к железному стулу. Он должен это сделать, чтобы спастись самому и спасти Ангелину. И сколько бы он ни старался, все его усилия тщетны. Он рычит, но не сдается. Запястья стираются в кровь, но высвободить их из веревок не получается.

– Зря стараешься, – слышит он вдруг знакомый голос.

Вспыхивает теплый свет, слепящий глаза, и на расписных сводчатых стенах оживают ангелы – их глаза заколочены, а рты – зашиты. Но не это пугает Матвея, а совсем другое. К нему неспешно приближаются Стас и Габриэль с девушкой на руках. Он осторожно несет Ангелину, которая находится без сознания.

– Что ты с ней сделал? – в бешенстве хрипит Матвей, снова и снова пытаясь высвободиться.

Вены на его руках вздуваются, на лбу выступает пот. Не получается.

– Ничего, – спокойно отвечает Габриэль и усаживает беспомощную Ангелину на стул, Стас помогает ему привязать и ее.

– Отпусти ее, ублюдок! Отпусти немедленно! Ты слышишь? Иначе я тебя убью! Клянусь, что убью!

В Матвее просыпается зверь, готовый рвать и терзать врагов. И его голос все больше становится похож на рык.

– Советую тебе быть вежливым, друг мой, – говорит Габриэль, гладя Ангелину по карамельно-русым волосам. – Все-таки ты в гостях, а гости не должны вести себя так с хозяевами.

Матвей выплевывает несколько грязных слов, за что получает пощечину.

– Если ты не замолчишь, я буду вынужден зашить твой грязный рот, – строго говорит Габриэль, – и если ты думаешь, что это пустая угроза, то ошибаешься.

Матвей переводит глаза на ангелов с зашитыми ртами и замолкает. «Успокойся, – думает он про себя. – Успокойся и найди выход. Если с тобой что-то сделают, она точно не выберется отсюда». Он кидает взгляд на Ангелину, которая все еще не пришла в себя. Габриэль ловит его взгляд и улыбается.

– Не переживай, друг мой, она скоро очнется. Наша вечеринка только начинается! Скоро придут остальные гости. Ох и повеселимся же мы сегодня!

– О’кей, – говорит Матвей почти спокойным голосом, хотя все его тело так напряжено, что мышцы начинают гореть, – чего ты хочешь?

– Чего может хотеть хороший хозяин? – лукаво смотрит на него Габриэль. – Порадовать гостей. Не более того. Кстати, тебе удобно? Стулья могут быть жестковаты.

– Удобно, – отвечает Матвей, пытаясь нащупать хоть что-то, что сможет его спасти. – А что должны делать гости, чтобы порадовать хозяина?

Габриэль улыбается.

– Вести себя хорошо. И поиграть с хозяином в то, что он для них приготовил.

– Что же приготовил хозяин?

– Какой ты хитрый! – качает головой Габриэль. – Заранее ничего не скажу!

Он отвлекается на телефон, и к Матвею приближается Стас.

– Классный пистолет, – говорит он с ухмылкой и достает оружие, принадлежащее Матвею. – Спасибо за подарок.

– Пошел к черту.

– Кстати, я так хорошо с ней развлекся, с ухмылкой продолжает Стас – мстит за то, что Матвей заставил его отказаться от Ангелины. – Горячая штучка!

Кровь Матвея начинает кипеть. Эти слова пробирают его до самых костей. Если с Ангелиной что-то сделают, он всех их убьет. Каждого.

– Она такая послушная, – продолжает, дразня его, Стас. – А еще умеет…

Он вдруг падает – Габриэль бьет его с силой, которую не ожидаешь увидеть в мужчине столь изящного телосложения. На мгновение его лицо становится уродливо-яростным, однако затем это выражение пропадает.

– Не смей так говорить о моей сестре, – чеканит Габриэль строго.

Стас смотрит на него со страхом.

– Прости, – говорит он, поднимаясь с пола. Я просто пошутил.

– Веди себя прилично, чтобы над тобой не начал шутить я, – замечает Габриэль и с умилением смотрит на Ангелину – она приходит в себя.

– Принцесса! – кричит Матвей, видя, что девушка открывает глаза. – Не бойся, все будет хорошо! Поняла меня?

– Закрой ему рот – шумно, – велит Габриэль Стасу и подходит к Ангелине.

Стас тотчас достает широкий скотч и грубо залепляет рот Матвея.

– Будь послушным мальчиком, – шепчет он, подмигивает ему и уходит – так хочет Габриэль.

Матвею кажется, будто в его голове разрываются снаряды, и сам он внутри похож на безжизненный, выжженный пустырь. Одна его часть говорит, что все кончено, Князь не отпустит их, и все, что Матвей может сделать, – выторговать несколько лишних часов жизни или облегчить смерть. Вторая часть хочет бороться до самого конца.

Он был слишком беспечным, слишком уверенным в себе. Князь переиграл его, как ребенка.

– Привет, ты как? – заботливо говорит Габриэль, склонившись к Ангелине, на тонком лице которой печать ужаса.

– Где я? – спрашивает она слабым голосом. Что происходит?

Она видит связанного Матвея, понимает, что и сама обездвижена, и испуганно вскрикивает. В ее ореховых, широко распахнутых глазах – дикий страх.

– Ты у меня в гостях. Наша третья встреча, – поясняет он Матвею, не сводящему с них глаз.

– Что ты хочешь?.. – потерянно шепчет Ангелина. – Что тебе нужно?..

– На самом деле я преследую две цели, – задумчиво отвечает Габриэль. – Во-первых, прохожу свой лимб. Да-да, Матвей, ты не ослышался – это моя игра, не твоя. Я с самого начала все продумал. Конечно, не все шло по плану, приходилось вносить коррективы, и в конечном итоге это заканчивается не совсем так, как я планировал… Но ты же меня знаешь, друг мой, я всегда умел импровизировать. Тебе не стоило так легкомысленно относиться ко мне и к моему «Легиону». Я знал, что ты хочешь, с первой минуты, как ты здесь появился. Знал, что ты ищешь того, кто виноват в смерти брата. Но ты с самого начала не понимал, что виновных нет. Твой брат – самоубийца, который сам решился на этот отчаянный шаг, сам совершил этот грех. Если кто виноват, то только он. Ну или ты. Ты ведь мог же его спасти? Ты опоздал на пару минут.

Матвея трясет от этих слов, его глаза наливаются кровью, но он все так же ничего не может сделать. Он словно беспомощный ребенок.

– Ты думал, что ты Немезида, карающая своим мечом, – продолжает ровным тоном Габриэль. – Но ты просто дурак, который не может отличить правду от вымысла. Я принял тебя в «Легион» только для того, чтобы ты стал частью моей игры. Так же, как и твой брат стал частью игры той, которую ты столь отчаянно искал. И если бы ты не сунулся в клуб, если бы не был одержим местью, то ничего этого бы не случилось. Вы бы оба здесь не находились. Или по крайней мере не было бы тебя, друг мой. – Габриэль ласково гладит Ангелину по волосам, и та вся сжимается. – Вторая цель, которую я преследую, неразрывно связана с первой. «Семья или смерть» – так звучит название моей игры. Я давно собирался собрать всех нас вместе. Ты ведь так ничего и не вспомнила? – спрашивает он Ангелину. – Не вспомнила нас?

– К-кого? – спрашивает она.

– Меня, твоего брата, и Розу, твою сестру, – отвечает он.

И в это же время в сводчатую комнату входит точная копия Ангелины. У нее точно такая же фигура, точно такое же лицо, даже волосы точно такие же. Единственное различие – одежда. На Ангелине куртка и джинсы, на ее копии – длинное мятное платье со шлейфом. А еще у них разные глаза. В глазах Ангелины – страх и непонимание. В глазах копии смех и толика безумия.

Я смотрю на девушку со своим лицом и ничего не понимаю. Кто она? Откуда здесь взялась? Она реальна или же плод моей воспаленной фантазии? А может быть, это я? Мне кажется, что я сошла с ума, что стены с ужасными ликами на них кружатся и что я кружусь вместе с ними. Мне страшно настолько, что я едва не теряю сознание. Моя кровь кажется ледяной, а руки и ноги – сделанными из стекла: одно лишнее движение – и они разобьются.

Я думала, что познала все оттенки страха, но это не так. Сейчас я на самой его вершине, стою на ковре, сотканном из сотен лезвий, и моя холодная кровь вытекает из маленьких глубоких ран на ступнях. Еще немного – и мое несчастное, истерзанное сердце разорвется на части. А цветы, что живут под моей кожей, прорастут сквозь нее кровавыми пятнами.

Больше, чем за себя, я боюсь за Матвея. Я не хочу, чтобы ему было больно. Пусть лучше я пострадаю, но только не он, не он! Не знаю, что происходит, но я хочу его защитить, закрыть собой, уберечь от кровавой участи.

– Наконец наша семья воссоединилась, – с умилением говорит Габриэль, а я не понимаю, о чем этот безумец, изуродовавший мою жизнь. – Старший брат и две его младшие сестренки. Сегодня особенный день. Я так рад.

– Привет, сестренка, давно не виделись, – улыбается копия.

У нее точно такой же голос, как и у меня.

Но разве такое может быть?

– Кто ты? – шепчу я потерянно. – Кто ты и чего хочешь?

– Ну вот, – дует губы копия. – Ты так и не вспомнила. Меня зовут Роза. Я твоя близняшка. Но я старше тебя на целых пятнадцать минут. По крайней мере, так говорила мама. Что, ты и маму не помнишь? Убила маму и не помнишь. Ай-ай-ай.

– Я не убивала маму. Я не могла…

– Врать нехорошо, – качает головой Роза. – Ты еще и папу убила. Эй, Веселов, каково тебе было спать с убийцей?

Матвей, на лице которого скотч, наблюдает за нами, его глаза горят ненавистью. Габриэль тоже не отрывает от нас жадного взгляда, в котором плещется безумие. Роза подходит ко мне, склоняется и рассматривает мое лицо. Она гладит меня по щеке, касается волос, разглядывает, будто куклу за стеклянной витриной, решая, купить или нет.

Наши взгляды встречаются. Меня бьет током. Это я. Это другая я. Я, которой не должно было существовать.

– Кожа лучше, чем у меня, – недовольно замечает Роза. – И волосы гуще. Почему?

– Я никого не убивала, – шепчу я солеными от слез губами. – Я не убивала, не убивала, не убивала…

– Не оправдывайся.

– Я не убивала.

Она смеется, глядя, как жалко я на нее смотрю. Чувствует мой страх. Упивается им.

– Ты такая забавная, Лиля, – качает головой Роза. – Всегда была забавной и глупой.

Лиля… Это что-то знакомое. Лиля… Лиля… Так звали девочку из моего сна! Ту, которая едва не погибла при пожаре. Власова Лилия Сергеевна – это мое прежнее имя.

– Ты узнала, что приемная, но понятия не имела, что у тебя есть сестра-близнец? – спрашивает Габриэль, подходя к Розе и кладя руку на ее плечо.

Она улыбается, преданно на него глядя. Как собака на хозяина.

Я мотаю головой, не в силах оторвать взгляда от Розы. Будто бы напротив меня стоит мое отражение, сошедшее с зеркала. Отражение, которое хочет меня убить. Интересно, кто быстрее сделает это? Роза или терзающий меня диким зверем страх?

Мне хотелось бы, чтобы мои чувства вновь заморозились, чтобы мне снова было все равно, но этого не происходит. Теперь я должна прочувствовать все сполна. Это мой крест.

– Это так здорово – найти родного человека, продолжает Габриэль, – при этом похожего на тебя как две капли воды. Впрочем, я никогда вас не путал – с самого рождения. Иначе каким бы я был старшим братом?

– Валентин, – вдруг вспоминаю я сон. – Мальчика, который был моим старшим братом, зовут Валентин.

– Верно, – довольно кивает Габриэль. – Это мое настоящее имя. Впрочем, я его терпеть не могу.

– Вспомнила его имя?

Пальцы Розы больно вцепляются в мой подбородок. Она не говорит, а шипит, словно змея.

– Может быть, вспомнишь, как оставила всех нас сиротами, сестренка?

В ее глазах больше нет смеха – только ненависть. Она ненавидит меня так сильно, что готова убить. Она хочет выпить мою кровь, сломать мои кости, вытянуть каждую жилу. Это ненависть с оттенком безумия, ненависть, которая завораживает своей чистейшей тьмой, и я смотрю на сестру так, будто бы она меня загипнотизировала.

– Я не помню, – едва слышно отвечаю я, и она бьет меня по лицу со всего размаха, так, что на губах появляется кровь.

– А я все помню, моя маленькая сестренка, все! Ее – или мой? – Голос наполнен звенящей яростью.

– Перестань, – холодно говорит Габриэль.

Роза тотчас опускает занесенную руку.

– Мы должны оставаться дружными, любовь моя. Дай ей прийти в себя. Да и вообще, что подумают о нашей семье? – укоризненно спрашивает он и смотрит на Матвея. Я тоже перевожу на него изможденный взгляд.

Наши глаза встречаются.

«Мне страшно! Мне очень страшно!» – мысленно кричу я.

«Все будет хорошо, принцесса», – отвечает он мне, но я впервые ему не верю.

Все, чего я сейчас хочу, – защитить его. Это желание сильнее черной воронки страха над моей головой.

– Я и правда убила наших родителей? – спрашиваю я тихо, глядя на свои колени.

– Правда. Подожгла дом, – равнодушно отвечает Габриэль.

И Роза, слыша это, обнимает его и прижимается щекой к его груди.

– Не плачь, любовь моя, – тотчас начинает успокаивать он ее.

Они не выглядят как брат и сестра – скорее как два безумных любовника.

– Если я виновата, накажите меня, но отпустите Матвея, – прошу я. – Он ни при чем.

– О нет, – вздыхает Габриэль. – Он очень даже при чем.

Роза, у которой вдруг высыхают слезы, смеется и идет к Матвею. Она садится к нему на колени, обвивает руками шею, целует в щеки. Его глаза закрыты, а заведенные назад, за спинку стула, руки сжаты в кулаки. Я знаю, что ему неприятно, но он не дергается. Терпит.

– Он такой сильный, – мурлыкает Роза. – Такой брутальный. И пахнет морем. Ты действительно полюбил мою сестренку, душка? И как она тебе? Вы спали? Тебе понравилось? Хочешь меня? – Она оголяет плечо своего воздушного мятного платья. Я лучше нее и много чего умею.

Моя копия безумна. Они с Габриэлем оба не в себе. Я вижу по их глазам. В них слишком много демонов. Они их поработили.

«Ты могла быть такой же», – шепчет мой демон. Ему тоже страшно – так же, как и мне.

– Роза, это некультурно, – укоризненно говорит Габриэль. – Перестань. Слезь с него. Какой пример ты подаешь младшей сестре?

– Мне интересно, он такой же, как брат, или другой? – звонко хохочет она, запуская пальцы в его черные волосы. – Да-да, малыш, это я играла с Андреем. Честно, он был абсолютно никаким, – шепчет она на ухо Матвею. – Скучный, глупый и неискушенный. Он так меня раздражал. У него было все – и семья, и деньги, и положение, а он решил стать современным нигилистом. Все время скучал и думал о тщетности бытия. При этом даже целоваться нормально не умел. Пришлось всему его учить. Зато он был так в меня влюблен, что поверил в мой спектакль и отдал за меня свою жизнь.

Матвей дергается всем телом. Роза падает с его колен на пол и хохочет еще звонче. Габриэль помогает ей подняться и заботливо отряхивает платье. Я смотрю на Матвея, и моя душа разрывается от боли. Ему плохо – в глазах стекло слез, жилы на шее натянуты, словно струны, на лице – маска горя.

«Пожалуйста, держись!» – мысленно кричу ему я и снова молю:

– Пожалуйста, отпустите Матвея. Я отвечу за все свои грехи. Только его отпустите. Габриэль… Валентин! Пожалуйста! Я сделаю все что захочешь!

Я действительно готова на это.

– Ты и так сделаешь все, что мы захотим, сестренка, – пожимает плечами Роза, а Габриэль скорбно качает головой.

– Пожалуйста, пожалуйста, – прошу я в истерике. – Пожалуйста!

– Спасший убийцу должен быть наказан, Лилия. Что, не помнишь, как он вытащил тебя из огня? А ты, друг мой? – Габриэль поворачивается к опешившему Матвею. – Ты помнишь, как шестнадцать лет назад спас из огня маленькую девочку из дома по соседству? Девочку, которая убила своих родителей.

Глаза Матвея расширяются. Он что-то вспоминает. А я помню сон, в котором меня спас мальчик. Его мама назвала имя – Матвей. Быть не может. Я отказываюсь в это верить.

– Вы жили рядом с нами, в соседнем доме, – продолжает Габриэль. – Лиля все время играла с твоим младшим братом, и меня это злило. Со мной не играла, а с ним – пожалуйста. Я ужасно ревновал ее. Изредка пулялся в этого мальчишку камнями, ставил подножки, обзывал. Однажды ты это услышал и ударил меня. Даже носом кровь пошла. Помнишь, друг мой?

Матвей кивает. Ярость в его темных глазах смешана с безграничным удивлением.

– Как же я тебя ненавидел! Ты был сильным и смелым. А я – слабым и трусливым. Мне безумно хотелось тебе отомстить. И я подбросил под ваш забор мертвого щенка, – продолжает Габриэль. – Твой брат нашел его и горько плакал. А потом вы втроем он, ты и моя Лиля – хоронили его. Вы пытались переманить к себе Розу, но я не дал вам забрать у меня вторую сестренку. Впрочем, наверное, нужно все рассказать по порядку? – спрашивает безумец, заводя руки за спину, будто поэт.

Роза садится на пол у его ног, рассматривая свои ногти – каждый из них покрашен разным цветом. Мы должны выслушать его рассказ.

– Я начну издалека, – говорит Габриэль, подняв голову и глядя на изуродованные лики ангелов. С самого начала. И расскажу обо всем. Вам же отводится роль внимательных слушателей. Надеюсь, вам будет интересно.

У меня нет никакого интереса, только дикий, пронзающий насквозь страх и решимость спасти Матвея, а значит, я часами готова слушать байки этого сумасшедшего.

– Когда мне было пять, моя мама – кровная мама – покончила с собой. Она была отвратительной – такая красивая, молодая, похожая на Мэрилин Монро, пахнущая свежестью и цветами и при этом такая грязная. Лицо, подаренное ангелами. Сердце, изгрызенное демонами. – Габриэль вздыхает. – Она часто пила алкоголь – прямо из бутылки, но забывала, что я тоже хотел пить. Уходила куда-то, не помня о том, что я хотел есть. Когда я плакал, она запирала меня в темной комнате, кишащей чудовищами, и уходила. А я мог только кричать и бить кулаками в дверь, боясь, что чудовища затянут меня в свою нору под кровать и я стану таким же, как и они. Мне было так страшно, сестра, так страшно, что я хотел умереть, вздыхает Габриэль. – Я плакал, кричал, мочился под себя, а ей было все равно. «Мамочка, – умолял я. Прости меня, мамочка! Выпусти меня, я больше не буду плакать! Только выпусти». А ей было все равно – она пила и засыпала с включенным телевизором.

Иногда к маме приходили мужчины, и, когда они запирались в ее комнате, куда мне нельзя было заходить, я слышал ее крики. Сидел под столом, зажимал уши, рыдал – думал, что ее бьют, но сейчас-то я понимаю, что там действительно происходило. Это было так грязно, что только при одном воспоминании об этом мне хочется помыть руки.

Но все-таки иногда она была хорошей. Переставала пить и пускать домой незнакомых мужчин, вспоминала обо мне. Это были счастливые дни, – с теплотой в голосе вспоминает Габриэль. – Мы вместе гуляли, она читала мне книги и обещала увезти на море я всегда мечтал его увидеть. Наш дом был весь в цветах – она очень любила их и говорила, что я самый красивый цветочек на свете. Это было так мило. Еще мама красиво рисовала, и второй моей мечтой было рисовать так же, как и она. Жаль, что таких светлых периодов было мало. Мама была слишком слабой. То, что с ней произошло, – закономерно, но в детстве я этого не понимал.

– В день рождения мамы, пока взрослые были заняты подготовкой к празднику, я убежал в наше с Розой тайное место. Она пришла следом – такая красивая и невинная, словно ангел. Как и всегда, ей было любопытно, какую игру я подготовил на этот раз. В тот день я принес щенка – решил, что уже пора. Сказал, что он болеет и мы должны его вылечить. Роза очень обрадовалась. Я сказал ей, что для того, чтобы его вылечить, нужно бить камнем по голове. К сожалению, Роза ударила только один раз и не сильно, щенок только скулил, а она, испугавшись, заплакала. Но я взял дело в свои руки и показал своей сестренке, что такое смерть. Тогда я был горд собой, однако не знал, что за нами подглядывает эта маленькая негодница Лиля. – Водянистые глаза Габриэля обращаются на меня. – Ты пошла следом за Розой и подсмотрела, что мы делаем со щенком. Убежала и рассказала обо всем отцу. Он тотчас пришел в наше тайное место и увидел, как мы хороним щенка, – я заметил тебя в последний момент и сообразил, что ты сдашь нас. А потому притворился, что мы с Розой нашли щеночка и теперь хотим его похоронить. Мы оба плакали, особенно Роза, потому что ей было жаль песика. А еще ей было страшно. Я сказал ей: если отец узнает, что мы неправильно лечили щенка и из-за этого он умер, нас обоих очень накажут. Возможно, даже отправят в приют. В приют Роза не хотела, а потому молчала. Просто громко ревела.

Отец нам поверил. Помог выкопать ямку в саду, и мы похоронили щенка. Времени было мало – вот-вот должны были приехать гости, которые были приглашены на день рождения мамы. Помните, тогда еще праздники справляли дома, не в ресторанах или клубах, – продолжает Габриэль с ноткой ностальгии в голосе. – Я очень любил эти семейные посиделки, признаюсь, это одно из самых лучших моих воспоминаний. Это был довольно веселый вечер. Мы с другими детьми сидели за детским столом все вместе, ели торт, пили детское шампанское, смеялись. Только ты и Роза были грустными из-за щенка. Меня это порядком злило, но я улыбался.

Когда нас отправили спать – а мама всегда придерживалась строгого режима, – гости еще веселились в саду. Ты, должно быть, дрожала под одеялом в ожидании подкроватного монстра, но я пришел к Розе, а не к тебе. Она все еще была грустна из-за щенка, и я стал ее веселить.

В конце концов я предложил ей поиграть в смерть, нарядил в самое красивое платье, притащил из кухни нож. Я хотел, чтобы сестренка поняла, что смерть это не страшно, что не стоит переживать из-за щенка, что мы сделали ему только лучше, а она все плакала и плакала. Я разозлился и порезал руку, но неудачно, глубоко, крови было слишком много, и я испачкал ее нарядное платье. Розе безумно шла кровь – так, что мне захотелось нарисовать ее такой. Я испачкал ее руки для красоты, поставил напротив, положил нож около ног и заставил улыбаться. А она все плакала и плакала.

«Стой спокойно, – сказал я ей строго. – Я нарисую тебя, а потом вымою твои руки и постираю платье. Но если ты будешь плакать, я расскажу папе, что из-за тебя умер щенок».

Габриэль улыбается воспоминаниям. А я понимаю, что, должно быть, в детстве для меня эта картина была слишком травмирующей, а потому мой мозг пару раз в год посылает мне сон, в котором я вижу Розу в окровавленном платье, с ножом под ногами и жуткой улыбкой на лице.

Мне казалось, что это я. Но это была она.

– Роза меня послушалась – моя наивная славная девочка. Она слушалась меня с самого детства, в отличие от тебя, Лиля. Роза послушно стояла, улыбалась, а я рисовал ее – неумело, но с любовью. И забыл обо всем на свете. Только ты в ту ночь не спала. То ли ты осмелела, то ли тебе стало совсем страшно, но ты пришла в комнату Розы и увидела ее, испачканную в крови. Я был так поглощен процессом, что на этот раз не заметил тебя. А ты не стала выдавать себя, стала хитрее и снова пошла к отцу.

Когда он открыл дверь спальни, увидел Розу в крови и меня с кистями и красками. Отец ударил меня по лицу и схватил Розу, которая стала плакать. Он все понял. Понял, что я убивал щенков, что я пугал тебя еще и маску в моей комнате нашел. Только он не понял, что я умнее его.

Отец был зол, как сотня псов. А я тоже был зол он не дал мне закончить портрет Розы и разорвал его.

«Ты убивал щенков?» – спросил он меня. А я вместо того, чтобы прикинуться слабым, гордо ему сказал: «Да. И убью еще тысячу. И тебя я тоже убью».

Я хотел, чтобы отец считал меня сильным. Но он назвал меня ненормальным и едва сдержался, чтобы вновь не ударить. Он запер меня в своей комнате и ушел к гостям, чтобы поскорее их выпроводить. Когда мама пришла ко мне, ее глаза были заплаканными и испуганными. Я никогда не видел ее такой.

«Это правда делал ты?» – спросила она меня. «Нет, мама, это не я», – заплакал я, думая, что она обнимет меня, как обычно делала, когда у меня появлялись слезы, но она молча развернулась и ушла. И я разозлился на нее тоже.

Я слушаю его, вспоминая сон со щенком, которого мне было безумно жаль. Выходит, я видела и себя, и Розу? Неужели она действительно моя сестра? Неужели меня звали Лилией? Неужели у нас были родители? Неужели Матвей жил по соседству?

Я ничего не помню. Мне кажется, будто Габриэль рассказывает сказку.

– Я сидел в своей комнате и плакал от страха. Я не считал себя виноватым, но был уверен уже тогда, что общество в лице родителей не примет моих секретов. И я ненавидел тебя, Лиля, за то, что ты сделала. Это было настоящее предательство. – Габриэль снова приближается ко мне и берет за лицо хваткими пальцами, сдавливая так, что я уверена – останутся синяки. – Я так любил тебя, сестренка, а ты меня предала. Видимо, я недостаточно пугал тебя монстром. Ты так и не смогла исправиться.

– Ну как? Интересно? – с задорным любопытством спрашивает Габриэль, глядя на Матвея, который снова пытается вырваться. – Твой брат не захотел умирать самостоятельно, мне пришлось помочь ему. И тебе я тоже помогу. Только чуть-чуть попозже.

Матвей что-то мычит, вырывается изо всех сил, но ничего не получается. Веревки крепко держат его. На его запястьях появляется кровь, но Матвею все равно. Он, как раненый дикий зверь, пытается высвободиться из смертельной ловушки.

– Ты зол? Не стоит злиться, друг мой. Во всем виноваты вы сами. Не мы, а вы. Вы просто призвали нас. – Габриэль встает на ноги, дружески треплет Матвея по плечу и идет ко мне. – Сестренка, ты спрашивала, человек ли я. Нет, я не человек. Я демон, даймон. Не зло во плоти, а скучающий бунтарь, который видел все на свете и который не может обрести покой. Брат Матвея повторял следом за Ницше: «Бог умер». Но когда он умер, появились мы. Демоны, даймоны. Иные из нас не знают, кто мы на самом деле, а потому я ищу их и приглашаю в клуб – только там их сущность может раскрыться.

Габриэль с вдохновенным видом несет еще какую-то околомистическую чушь, а я думаю, что он окончательно свихнулся. И почему-то знаю – живыми нам из этого места не выйти. Я уже не чувствую страха его было так много, что моя душа захлебнулась в нем, как в помоях. Я чувствую обреченность – ту, с которой приговоренных ведут на помост.

– Я так долго смотрел на то, как мои даймоны проходят свои лимбы, и теперь пришло время и мне пройти свой, – продолжает он.

Я все меньше его понимаю, а его глаза блестят все ярче.

– Моя семья должна воссоединиться. Я и мои любимые сестры. Или мы все вместе умрем. Только я должен кое в чем убедиться. В том, что моя сестренка действительно любит меня.

Габриэль надевает на себя белую маску монстра, достает устрашающего вида огромные ножницы и, щелкая ножницами, поворачивается ко мне. Я чувствую себя в стране своих оживших кошмаров, но я устала бояться.

– Ты или он? – спрашивает меня Габриэль. Из-за маски его голос звучит ниже и глуше. – Кто должен сейчас умереть? А кого я отпущу?

Я смотрю на Матвея и слабо улыбаюсь. Он отчаянно машет головой, сразу поняв, каким будет мой ответ. Разве он может быть другим?

– Я, – тихо шепчут мои губы. – Я умру.

Он воткнет эти ножницы в мою грудь. Пробьет ими сердце и легкие.

– Это похоже на предательство, – учтиво предупреждает меня Габриэль, окончательно ставший монстром. – Может быть, ты подумаешь минутку и ответишь правильно?

– Убей меня, Габриэль, раз ты так ненавидишь меня, – прошу я устало, чувствуя, как истончается мое сердце. – Давай просто закончим это. Убей меня и отпусти Матвея. Если, конечно, ты держишь свое слово.

– Как глупо, сестренка, – шипит Габриэль и снова начинает щелкать ножницами. – Зря разбрасываешься своей жизнью – ты не кошка, она у тебя одна.

Он подходит ко мне со спины и проводит ножницами по горлу. Матвей снова пытается вырваться, что-то беззвучно кричит, а я жду, не отрывая от него взгляда. Я хочу, чтобы все произошло быстро. Пожалуйста.

Габриэль отрезает мне косу, которую сам же и заплел. Я выдыхаю.

– А ты, друг мой? – поворачивается он к Матвею. – Хочешь жить? Я могу тебя отпустить, а убить ее. Просто сделай выбор – она или ты? Кто умрет за любовь? Кто, кто, кто?

Габриэль подскакивает к Матвею и резким болезненным движением отлепляет скотч от его лица.

– Отвечай! – кричит он визгливо. – Она или ты? Она или ты? Она или…

– Я, – хрипло повторяет мой ответ Матвей и с окровавленной недоброй ухмылкой смотрит на него. – Убей меня, чертов псих, а ее отпусти. Сдержи слово, как настоящий мужик. Или у демонов нет гендерных различий? – откровенно смеется он, за что снова получает в лицо.

Габриэль разъярен. Он снова меняется – начинает бесноваться, прыгать на месте, колотить руками воздух, выкрикивать что-то, и это выглядит отвратительно.

– Я люблю тебя, принцесса, – кричит мне Матвей.

Его лицо в крови, в его глазах – отражение смерти, но его голос ласков, как никогда.

– Я тоже тебя люблю, волчонок, – сквозь слезы отвечаю я.

Мне безумно хочется коснуться его – на прощание. Последний раз дотронуться до его пальцев, почувствовать тепло дыхания, запах северного моря, который стал мне родным. Мне больно, что все получилось именно так. Мы – две изломанные души. Две звезды, которые скоро сгорят.

– Как же трогательно, – шмыгает носом вдруг успокоившийся Габриэль и снова залепляет рот Матвею. – Где мой запасной платок для слез? Вы такие влюбленные. Настоящая принцесса и ее рыцарь в это вы играли в детстве? А кем должен быть я? Вашим конем? – Он коротко хохочет над своей шуткой. Что ж, посмотрим, насколько крепка ваша любовь.

И он уходит, чтобы спустя несколько минут вернуться вместе со Стасом и Константином, каждый из которых ведет по одной связанной девушке с кляпом во рту.

Это Алиса и Яна. Они обе испуганы, не понимают, что происходит. На их лицах слезы и грязные потеки туши, но крови нет – их не били. Просто поймали и где-то держали. Тонкое тело Яны бьет крупная дрожь, и, если бы у нее во рту не было тряпки, она бы кричала. Алиса кажется более спокойной, но у нее такой взгляд, что мне хочется взвыть. Это взгляд загнанного в клетку зверя, с которого вот-вот снимут шкуру. И зверь это знает.

Прости меня, Алиса, это из-за меня. Как же мне спасти тебя, что мне сделать? Я не могу оторвать глаз от подруги, не веря, что этот урод схватил и ее, а Матвей потерянно смотрит на Яну. Он тоже этого не ожидал. Мне становится понятно, что задумал Габриэль. Он настолько рехнулся со своей игрой в демона и высшие силы, что потребует от нас выбора. Смертельного выбора. Выбора между близкими людьми.

Матвей или Алиса. Я или Яна. Ему нравится мучить нас. Что-то напевая, Габриэль подходит к девушкам, касается их лиц, волос, шей, а они обе беззвучно плачут, прижимаясь друг к другу плечами. Они похожи на маленьких испуганных девочек.

– Такие красивые. И такие трогательные. Я бы хотел написать ваш совместный портрет, – мягко говорит он и гладит Яну по скуле, заставляя ее сжаться от ужаса.

Габриэль понимает, что ей страшно, а потому вдруг вытаскивает кляп, берет за лицо и впивается в ее губы своими так, словно готов высосать душу. Яна, которую удерживает Константин, пытается отпихнуть его, кричит, извивается и в итоге получает по лицу.

– Некультурная девочка, – качает головой Габриэль, снова вставляя ей кляп в рот, и кивает парням. Усадите гостей на стулья. Дамы не должны стоять.

Стас и Константин выполняют его приказ. Алиса и Яна сидят по обе стороны от нас с Матвеем.

– Начнем с тебя, Матвей. Слушай мои условия, торжественно объявляет Габриэль. – Две твои подружки. Две девушки, влюбленные в тебя. Две чистые души. Но в живых останется только одна. Если ты выбираешь Ангелину, то Яна умирает мучительно долго – я позабочусь об этом. Если Яну – то Ангелина умирает легко и быстро, будто засыпает и не просыпается. А, да, можете идти, – поворачивается к Константину и Стасу Габриэль.

Первый сухо кивает и уходит. Второй задерживается на мгновение, испуганно смотрит на нас и спешит прочь из сводчатой комнаты. Мне вдруг кажется, что в его глазах мелькнул отблеск света.

– Ты понял мои условия, Матвей? – спрашивает Габриэль своим обычным спокойным тоном. – Готов сделать выбор? Нет? Тогда я дам тебе десять минут. Хорошенько подумай насчет того, кто должен умереть. Дамы, хотите выпить? У меня есть потрясающие коктейли. Не хотите? Что ж, ваше право.

Эти десять минут пролетают, как одно мгновение. Габриэль ходит между нами, крутя в руках мою отрезанную косу, и разговаривает то ли сам с собой, то ли с ангелами на стенах. А когда звенит таймер, подходит к Матвею, который бледен так, что кажется, будто его присыпали снегом.

– Ты готов сделать выбор? – спрашивает любезным тоном Габриэль, снимая с него скотч снова.

Матвей молчит, на его влажном от пота лбу выступают вены. Яна и Алиса плачут.

– Ну же, говори. Кто умрет? Яна – медленно и мучительно или Ангелина – легко и быстро. Отвечай. Делай выбор, ты же всегда был таким решительным, друг мой. У тебя есть тринадцать секунд. Двенадцать, одиннадцать.

Он снова ходит между нами. И каждое его слово выстрел.

– Восемь, семь, шесть…

Я почему-то вспоминаю о маме – о своей, той, которая меня вырастила. Как же она без меня? Что с ней будет? Мама, прости. Я люблю тебя, даже если в нас течет разная кровь.

– Четыре, три, два…

Досчитать до одного Габриэль не успевает – появляется Константин. Его лицо хмуро. Он не похож на того вежливого водителя, теперь он кажется убийцей, жаждущим крови.

– Что такое? – с недовольством смотрит на него Габриэль.

– Вырубил Стаса, – коротко сообщает тот.

– И зачем?

– Он хотел позвонить в полицию.

– Не понял, – хмурится Габриэль, забыв про нас. – Успел?

– Нет. Я за ним приглядывал, как ты и просил.

– Тащи его сюда, – велит Габриэль, снова разъяряясь, – его перепады настроения просто поразительны.

– Сейчас. – Константин тотчас направляется к выходу.

Матвей провожает его мрачным взглядом. Сложно осознавать, что рядом всегда был предатель.

– Кстати, где Роза?

– Уехала. Ее машины нет.

– Хорошо, – бормочет Габриэль. – Ни к чему ей знать всю правду.

Он задумчиво смотрит на меня.

– Знаешь, вы с Розой похожи своей чувствительностью и ранимостью. Она мне ближе всех, но я никогда не рассказывал ей свою главную тайну – об охоте на людей. Ее еще немного нужно к этому подготовить. И возможно, она будет охотиться вместе со мной. Мы могли бы охотиться втроем, Лиля, – вновь называет меня старым именем Габриэль, – но ты, как всегда, все испортила. Дрянная девчонка. Теперь ты никогда не узнаешь, что это такое – вкус охоты и блаженство, которое разливается по телу после удачного ее завершения.

Мне снова становится противно. Скольких этот нелюдь убил? Сколько жизней забрал, возомнив себя демоном? Сколько разрушил семей?

– Дашу тоже убил ты? – спрашиваю я тихо.

– Да, конечно. Дашенька была моей натурщицей, – весело отвечает Габриэль. – Но она была слишком глупой и слишком опасной. Однажды она увидела меня вместе с Розой и решила, что Роза – это ты. А потом встретила тебя на той вечеринке вместе с Матвеем и решила, что ты мне изменяешь. Побежала докладывать мне. Я велел ей немедленно уходить – не хотел, чтобы из-за нее ты или Веселов узнали о существовании Розы. А потом я просто загнал ее в лесу и убил. Жаль, пришлось закопать – она была прекрасной натурщицей, и живой, и мертвой. Смогла бы попозировать, пополнить мою коллекцию «Спящих». Да, это девушки, которые стали моей добычей. Их последний подарок миру. Кстати, – обращается Габриэль к Матвею, – друга твоего брата, который тоже увидел нас вместе, так и не нашли. Его я закопал лучше.

Габриэль снова смеется и заклеивает нам рты.

Константин приводит Стаса. Тот, кто еще недавно был надзирателем, становится жертвой – он связан и с трудом переставляет ноги. Его голова разбита в кровь, и тонкая струйка течет по виску на футболку. Солнца в нем больше нет, а может быть, никогда и не было.

Константин усаживает Стаса в железное кресло и привязывает к нему. Пистолет Матвея, отобранный Стасом, теперь у него. Габриэль подходит к связанному дергающемуся парню – к своей новой игрушке.

– И зачем ты это сделал? – наклоняясь, спрашивает он строго, словно отец – маленького сына.

Стас затравленно на него смотрит и видит в глазах Габриэля нечто такое, что его пугает.

– Я… Я не думал, что ты так далеко зайдешь! кричит он в истерике. – Я думал, мы просто их попугаем! Я не подписывался на убийства!

– Но ты ведь один из даймонов, – печально говорит Габриэль. – Ты играл с жизнями. Голосовал, делал ставки. Что же теперь случилось? Что изменилось, друг мой?

– Одно дело – наблюдать, другое – участвовать самому, – усмехается Константин. – Многие не любят мараться. Трусы.

– Ты прав, к сожалению, ты бесконечно прав, вздыхает Габриэль. – Что ж, Стас, раз ты так этого боишься, то я просто обязан буду излечить тебя от страха. Приведи ее, – не поворачиваясь к Константину, говорит он.

Тот кивает. Я понимаю, что нам дана отсрочка сейчас начнется другая игра.

В комнате со сводчатыми стенами появляется еще одна девушка. Я сразу узнаю ее – когда-то я рисовала ее портрет. Это Элла, та, которую Стас, обманывая меня, называл своей сестрой, но которая на самом деле его подруга.

Видя связанную Эллу, которая, похоже, в шоковом состоянии, Стас кричит, и я понимаю, что она действительно ему дорога – в его крике безмерно много боли и страха. Стас просит прощения, уговаривает Габриэля отпустить Эллу, клянется, что сделает все, что он захочет, но Габриэль будто не слышит его диких криков. Он что-то говорит Константину, и тот хватает Алису.

Ее ставят рядом с Эллой напротив плачущего Стаса. Их лица кажутся неживыми, будто восковыми, словно обоих поцеловала в щеки смерть, проходившая мимо.

– Итак, даймон. Сегодня твой внеочередной лимб, – торжественно объявляет Габриэль. – Ты должен сделать правильный выбор. Одна из них умрет от твоей руки, другая останется жива.

– Я убью ее, убью, – обещает Стас чужим голосом, глядя на Алису. – Только оставь Эллу в живых.

– Может быть, может быть, – шепчет Габриэль. – Константин, позволим?

– Нет, – ухмыляется тот. – Слишком просто.

– Ты прав. Но как же мы поступим?

– Положимся на удачу.

Габриэль смеется, хлопает Константина по плечу и просит у него нож. Тот дает ему перочинный, с тонким и длинным лезвием, и протягивает руку, а Габриэль оставляет на его крепком предплечье длинный порез, из которого течет кровь, и что-то выводит кровью на обнаженной спине Эллы – вырез платья довольно глубок.

Подруга в любимой белой футболке, и Константин разрывает ее, зарывшись носом в темные волосы, он был бы не прочь поразвлечься с Алисой. За это мне хочется его убить, но я все так же обездвижена и беспомощна. А небо не отзывается на мои молитвы.

– Красивые татуировки, – шепчет он ей, и кончики его пальцев пробегают по узорам, по симметричным веточкам с ягодками и листиками, по выпирающим ключицам.

На ее спине Габриэль тоже что-то выводит, но что, никто из нас, сидящих на железных стульях, не видит.

– Итак, это просто жребий! – говорит веселым голосом Габриэль. – Друг мой, просто сделай выбор. Один или два? Девушка, на чьей спине окажется выбранная тобой цифра, останется жива. По крайней мере, пока, – поправляется он, наслаждаясь страхом Стаса.

Хотя я здесь из-за него, из-за этого предателя, я не злорадствую – мне безумно жалко его и очень страшно за Алису. Если с ней что-то случится, я не переживу. Не смогу.

– Просто выбери. Один или два, – голосом искусителя повторяет Габриэль. – А вы, девочки, не смейте подсказывать, иначе умрете обе. Стас, подумай еще немного. Решись.

Почти минуту царит молчание – я слышу только дыхание людей рядом. Затылок печет изнутри, и мне кажется, что я вот-вот потеряю сознание. И наконец Стас дрожащим голосом говорит:

– Два.

– Ты уверен? – улыбается Габриэль, словно ангел. – Точно два? Точно-точно?

– Не знаю… Один… Или два, – теряется Стас.

Кажется, он на грани обморока.

– Ну же. Говори, – требует Габриэль, склонившись над ним. – Говори! Ну же, ну!

– Один, – решается Стас. Его глаза полны безысходного ужаса. Зрачок заливает радужку.

– Точно?

– Д-да.

– Точно один? – играет с ним Габриэль, как кот с мышью.

– Да! – с надрывом кричит Стас.

По знаку Габриэля Константин разворачивает Алису и Эллу.

На спине Алисы нарисована кривая бурая единица.

Она спасена.

Это малодушно, но я облегченно выдыхаю, но в следующий момент сердце пронзает тугая стрела острой боли.

Элла обречена. Она знает это и громко рыдает, с ее губ срываются бессвязные мольбы.

– Нет! Нет! – надрывая связки, с диким отчаянием кричит Стас. – Можно еще раз? Пожалуйста, Габриэль! Еще раз! Во второй раз я выберу правильно! Или лучше убей меня! Только ее не трогай!

– Слишком поздно, – пожимает плечами Габриэль.

Крики даймона его совершенно не трогают.

– Я все сделаю быстро, – обещает Стасу Константин и залепляет его рот. От его криков разрываются уши.

Он сдерживает свое обещание. Габриэль напевает какую-то песню без слов – мелодичную и веселую. Константин идет к Элле. У нее связаны только руки, и она пытается убежать. Получится ли у нее это? Нет.

Она падает, ползет, утыкается в стену, в дальний угол, и кажется, будто над ней возвышается величественный белокрылый ангел.

– Иди ко мне, – говорит Константин и хватает Эллу.

– Постарайся без особой грязи, – просит его Габриэль.

Взмах ножа. Полные ужаса крики. Эллы и Стаса. Отвратительный звук рассекаемой лезвием плоти. Булькающие звуки, от которых внутри все сжимается. И тишина.

Мои глаза плотно закрыты. Я бы хотела, чтобы мне кто-нибудь закрыл уши, но не могу. Снова плачу который раз за сегодня. Мои слезы болезненны. И мне кажется, что по моим щекам скатываются драгоценные камни.

Невыносимо пахнет ржавчиной, и по горлу поднимается тошнота. Я слышу странный звук – как будто по полу что-то тащат, и понимаю, что это тащат Эллу, которая молчит. Теперь она будет молчать всегда. Целую вечность. Интересно – существуют ли души? Глупый вопрос.

Габриэль поет. Эллу утаскивают. И я все же открываю глаза. От Эллы остаются лишь воспоминания и кровь, забрызгавшая стену; она же размазанной дорожкой тянется к выходу. Стас потрясенно смотрит на стену, в заколоченные глаза ангела, под которым умерла его девушка. Он все еще не может осознать, что случилось. Он не может понять, что потерял близкого человека. Он сломался.

Я тоже не могу поверить, что где-то там, за стеной, только что человека насильно лишили жизни. Но я не хочу ломаться. Я уговариваю себя держаться до самого конца. Ради Матвея и Алисы. И ради мамы. Море в моих запястьях еще бьется.

– Мне нужно подумать, что делать со всеми вами, – задумчиво говорит Габриэль, снимая маску монстра и оглядывая нас мертвыми глазами. – Какую игру придумать? Я дал сестре второй шанс, а она меня снова предала. – Его взгляд останавливается на мне, и я вижу, как по его щекам текут слезы. – Как ты могла, Лиля, как? – Он садится напротив и кладет голову мне на колени. – Ты выбрала его. Разрушила все мои планы. Почему ты не такая, как Роза? Почему ты меня не любишь?

Он бьет меня по щекам, обнимает и снова бьет, обжигая хлесткими ударами, называет то мамой, то Розой, то Лилей – в его голове все спуталось окончательно. Я чувствую лишь глубокое, въевшееся под кожу отвращение. Ни боли, ни страха, ни ненависти.

Он болен злом. Он омерзителен и не заслуживает даже надежды. Кто-то скажет, что он несчастен, но людей, которых несчастными сделал он, так много, что ими можно заполнить всю эту большую комнату.

Валентин никакой не демон и точно не человек. Он омерзительное, тошнотворное существо, не достойное жалости. Возможно, он читает это в моих глазах, а потому вдруг отстраняется. Не знаю, что Габриэль хочет сказать, – его снова тревожит Константин.

– Какие-то странные типы рядом ошиваются, говорит он тихо, но я все равно слышу.

– Сейчас посмотрим, кто это, – улыбается Габриэль. – Может быть, у нас появятся новые гости? Прошу извинить, дамы и господа. Покину вас ненадолго. Надеюсь, вы не заскучаете.

– Мне остаться? – спрашивает Константин.

– Нет, идем со мной. Гости не смогут покинуть нас.

Габриэль склоняется к горшку с мертвым цветком, набирает в ладонь сухую землю, закидывает ее в рот и отвратительно улыбается черными губами.

– Сестра, если ты все же решишь покаяться… Просто выбери – ты или они… Даю последний шанс, – говорит он, глядя на меня мутными глазами, которые скорее принадлежат демону, нежели человеку.

Они уходят, а мы остаемся. Мы – это круг обреченных. Матвей, Алиса, Яна, Стас и я. Мы даже не можем общаться – у нас залеплены рты. И я уверена, что освободиться тоже не сможем, хотя Матвей не сдается – как только наши мучители уходят, он снова начинает пытаться выбраться из пут.

Неужели мы обречены?

Я в тысячный раз задаю себе этот вопрос, глядя в глаза Алисы. Возможно это игра света, но мне кажется, что на ее темных волосах появляется седая прядь. Мои отрезанные волосы лежат на полу; они запачканы кровью Эллы.

Когда позади нас слышится странный звук, будто бы открывается дверь, мы все резко поворачиваемся и видим, как часть стены отъезжает и оттуда выходит Роза. Она одета в то же мятное платье, и на ее лице – моем лице – все еще есть отблески безумия. Однако вместо собачьей преданности я вижу гнев и жалость. А еще – решимость.

Не знаю, что с ней произошло, но она поменялась. Роза направляется ко мне, склоняется, берет мое лицо в свои теплые ладони и шепчет моим голосом:

– Прости, прости меня, Лиля, сестренка. Прости, я не знала.

Она вытирает мои слезы большими пальцами, говорит, что ей жаль и что она ни о чем не догадывалась. А потом поднимает с пола брошенные ножницы – те, которыми Габриэль отрезал мои волосы, и я жмурюсь – мне кажется, что сейчас она убьет меня ими. Но вместо этого Роза освобождает меня. Затекшие руки и ноги обретают свободу, и я тотчас сдергиваю с лица ленту.

– Я все слышала. Прошла по тайному ходу, была за стеной и слышала, – говорит Роза, и ее глаза лихорадочно блестят. – Лиля, я ничего не знала! Не знала про родителей, не знала про Сашу, не знала про то, что он убивает людей. Должно быть, я сумасшедшая, такая же, как и он. – Она хватает меня за руку, тяжело дыша. – Он сказал мне, что ты подожгла дом родителей, и я верила в это, понимаешь? Я верила во все, что он мне говорит. А когда он… Когда он сказал про Сашу, у меня в голове что-то перемкнуло, я словно пришла в себя. Лиля! Мне так жаль!

Роза обнимает меня так крепко, что у меня хрустят кости. Меня обнимает мое отражение – мне кажется, я и сама обезумела.

– Я всегда хотела тебя увидеть еще раз, даже пыталась искать, до того как Габриэль появился, – шепчет она мне на ухо. – Но ничего не получалось. Лиля, я не хотела, чтобы все так вышло. Должно быть, безумие заразно. Мне жаль, прости. – Роза отстраняется от меня. – Я найду его и отомщу за родителей и за Сашу. А ты убегай. Этот тайный ход выведет тебя на улицу. Убегай скорее, малышка. Я подожгу это логово. Наш братик так верит в ад, что непременно должен туда попасть еще на земле.

– Постой! – хватаю я Розу за руку, но она лишь смеется – так же безумно, как Габриэль, – и, подобрав полы платья, убегает.

Это моя сестра. Моя кровь. Мое лицо. Моя тень, которую я вижу и с которой тотчас расстаюсь. Но я не бегу за ней, как бы мне этого ни хотелось. Я должна помочь людям. Я хватаю ножницы и освобождаю остальных – всех, кто привязан к железным стульям. Разрезаю веревки, молясь, чтобы успеть. Мои онемевшие руки меня плохо слушаются, но я стараюсь изо всех сил. Успеть, успеть, я должна успеть.

И я успеваю.

– Ты в порядке? – тотчас спрашивает меня Матвей, на мгновение обнимая и крепко-крепко прижимая к себе.

Его северное море размешано с кровью, но это море – мое.

– А ты? – шепчу я, глядя в его глаза – они теплые и ласковые, любимые.

Он только кивает, и я обнимаю Алису – она тихо плачет. На ее волосах действительно есть седая прядка. Я беру ее за руку, и наши пальцы крепко переплетаются.

– Слушайте меня внимательно, – тихо говорит Матвей, настороженно поглядывая на вход. Теперь его взгляд другой – внимательный и уверенный, как у вожака стаи. – Нам нужно уйти и сделать это как можно тише. Пойдем по тому пути, по которому пришла Роза.

– А если она нам соврала? – глухо спрашивает Яна, которую снова начинает колотить, но она пытается сжимать и разжимать пальцы, чтобы восстановить кровообращение.

– У нас нет другого выхода, – отвечает Матвей. Там мы можем наткнуться на этих уродов. Да и кто знает, сколько их тут. В «Легионе» много психов. Я иду первым. Вы – за мной. – Его взгляд падает на безжизненного Стаса, который стоит, опустив руки. Эй, пойдешь последним. И только попробуй вытворить что-нибудь, я сломаю тебе шею. Понял?

Стас бездумно кивает и кидает взгляд на кровь, оставшуюся от Эллы.

– И куда это вы собрались? – слышится холодный голос Константина.

Я оглядываюсь назад, и внутри все обрывается. Возродившаяся было надежда сгорает заживо. У Константина в руках пистолет Матвея. Он направлен прямо на нас. А между нами всего несколько шагов. Это конец?

В моей голове мелькает мысль, что перед смертью я все-таки успела обнять Матвея. И умру, крепко держа за руку Алису.

– Дернитесь – пристрелю, – сообщает он нам и кидает взгляд на ножницы в руках Матвея – он хотел взять их с собой в качестве оружия. – Брось.

Матвей подчиняется, не сводя с Константина взгляда.

– Откинь ногой ко мне, – велит тот.

Матвей подчиняется снова.

– Как высвободились? – спрашивает Константин.

– Помог кое-кто, – отвечает Матвей.

Он стоит впереди нас, словно закрывая спиной. Его плечи прямые и напряженные. И я знаю, что его сердце бьется сейчас, как сумасшедшее. Мое – в унисон с его.

– Кто же? – усмехается Константин. – А, можешь не отвечать. Какая разница. Сейчас вы окажетесь на своих местах, дорогие гости. А Габриэль уже придумал, какую игру устроить. Сегодня столько красивых девушек. – Его глаза останавливаются на Алисе. Та опускает голову. А он хрипло смеется. Видимо, уже придумал, что сделает с ней.

– Зачем? – вдруг спрашивает Матвей.

– Тебе интересно, зачем я тебя предал? – спокойно интересуется Константин. Пистолет он не отпускает. – Ну, я никогда и не был на твоей стороне. С самого начала. Просто Габриэлю нужен был тот, кто сможет контролировать тебя. И мне показалось это забавным. Игра в предательство – почему бы и нет? Весело.

– Нет, это я уже понял. Зачем ты играешь по его правилам?

– Что значит – по его правилам? – хмурится бывший водитель Матвея.

– Ну, он твой босс, ты подчиненный.

– Мы компаньоны.

– Сомневаюсь, – смеется Матвей. – Ты скорее похож на преданного пса, готового исполнять все приказы хозяина. Только знаешь, что бывает с такими псами потом? Их отстреливают и ищут новых.

Он провоцирует Константина – я прекрасно это осознаю. И не только я.

– Все сказал? Уймись, иначе прострелю ногу. Не тебе, кому-нибудь из девок.

– Мне действительно интересно. Хочешь стать Князем? – вдруг задает Матвей новый странный вопрос.

Константин щурится:

– Что это значит?

– Давай объединимся и захватим в «Легионе» власть. Будем играть по своим правилам.

– Волк хочет задрать пса? – хохочет Константин – ему почему-то безумно смешно.

Он приближается к Матвею, целясь тому в лицо, и говорит:

– Что ты несешь? Так хочется жить, что сорвало крышу? Думаешь, я поверю тебе, Веселов? Ты идиот. Месть застелила тебе глаза. Ты проиграл, смирись. Ты сдохнешь, и твоя девка сдохнет, и все они сдохнут. Все. Даже я – но намного позднее. Знаешь, все это время, пока я на тебя работал, ты меня бесил. Высокомерная тварь. Сегодня главным буду я, а не ты.

– Ты? Тебе сложно быть главным, – усмехается окровавленными губами Матвей. – Твой верхний старина Габриэль. Слушай, до меня только дошло… А отчим? Может, и он был верхним?

– Заткнись, – цедит сквозь зубы Константин и делает к Матвею еще один шаг, – или я отправлю тебя к твоему братишке прямо сейчас. Ему одному в аду скучно.

– Так что там с отчимом, я попал? – продолжает Матвей.

Господи, я не понимаю, зачем он провоцирует Константина. Тот ведь может его застрелить прямо здесь и сейчас. Но вдруг понимаю – не может. Габриэль наверняка сам хочет убить Матвея. Но для чего мой волчонок делает это? Что задумал? Ему нужно, чтобы Константин подошел ближе? Но ведь он может прострелить ему не голову или живот, а ногу.

Я надеюсь, что небо спасет нас.

– Закрой рот, иначе пожалеешь. Может быть, размозжить голову твоей бывшей? – с неприятной улыбкой спрашивает Константин, глядя на Яну. – Хочешь увидеть, что у нее внутри черепа?

– Извини, успокойся, – тотчас просит Матвей, осторожно поднимая руки – так делают, когда сдаются. – Не трогай никого. Прошу.

Константин смеется – ему нравится ощущать свою власть над нами.

– Умоляй меня, – говорит он. – Давай, умоляй, плачь, проси никого не трогать. Ну же… – Договорить он не успевает. Матвей резко поворачивается и хватает за запястье руку Константина, в которой зажат пистолет, таким образом уходя с линии огня, – пистолет направлен в стену с ангелами. Затем выбивает оружие из рук соперника предплечьем и атакует. Константин падает на пол, но умудряется увлечь за собой Матвея. Они дерутся.

В это же время Стас вдруг хватает пистолет и убегает из сводчатой комнаты. Мне начинает казаться, что пахнет дымом и гарью.

– Бегите! – кричит Матвей, борясь с Константином. – Быстрее уходите!

Алиса пытается оттащить меня к проему, но я не могу уйти, оставив Матвея.

– Уходите без меня! – с мольбой в голосе прошу я Алису и Яну.

– Без тебя не пойду! – мотает из стороны в сторону головой Алиса.

– Я тоже одна не пойду, – шепчет Яна, не сводя глаз с Матвея и его соперника.

Константин, изловчившись, вдруг достает нож тот самый, складной, которым Габриэль разрезал себе ладонь. Он всаживает его Матвею прямо в бок и смеется.

– Сдохни, – говорит он. – Сдохни и смотри из своего котла, что будет с твоей девкой.

Подобрав длинное мятное платье, Роза бежит наверх. Ее лицо – почти точная копия лица Ангелины – искажено ненавистью. Ореховые глаза пылают безумием и жаждой мести. За любимого человека, за родителей, за сестру, за себя и за свое счастье.

Роза плохо понимает реальность – в ее голове все искажается; тьма переплетается со светом, иллюзии – с реальностью, страхи – с кипящей темной силой, поднимающейся из глубины души. То, что она услышала из уст человека, которого буквально боготворила, каждое слово которого ловила, которому доверяла, как священнику, поразило ее в самое сердце, точно ядовитая стрела. Все то время, пока Габриэль рассказывал Ангелине свою историю, она стояла за тонкой стенкой, прячась за самым изуродованным ангелом, и слышала каждое его слово. Удивление, боль, ярость – вот что наполняло ее капля за каплей. Роза не знает, почему верила ему. В детстве он казался ей самым лучшим, любимым старшим братом, который оберегал ее от всего мира. И все, что Габриэль – тогда Валентин – делал, она считала правильным. Как некоторые девочки в детстве говорили, что хотят выйти замуж за папу, так маленькая Роза была твердо уверена, что выйдет за брата. Уже в подростковом возрасте, когда она жила с приемными родителями, бесконечно тоскуя по старой жизни, до Розы стало доходить, что с братом было что-то не то. Нормальному ребенку не придет в голову лечить собаку, разбивая ей голову камнем, нормальный ребенок не станет обмазывать своей кровью младшую сестру и заставлять позировать. Однако Роза жила в полнейшей уверенности, что брат, рискуя собственной жизнью, спас ее из того страшного пожара, в котором погибли родители.

Жизнь с приемными родителями была непростой. Они всегда хорошо к ней относились, однако для них Роза была не дочкой, а ребенком, которого они взяли на воспитание. Ее не унижали, не били, давали деньги на карманные расходы, она называла их мамой и папой, но особой ласки не видела. Жила сама по себе, самостоятельно решая свои проблемы и часто вспоминая родных.

Хотела ли она найти близняшку? Да, очень, даже пыталась, но у нее ничего не вышло. Хотела ли она найти старшего брата? Временами, когда было тоскливо – да. Характер у Розы всегда был непростым, а в старшей школе она поссорилась с двумя самыми популярными девочками класса, заводилами, которые моментально настроили против нее весь класс, и последние два года Роза была гордой одиночкой. Зато все свои силы она направила на учебу, блестяще сдала экзамены и поступила в хороший вуз, пройдя бешеный конкурс. На втором курсе в клубе на праздновании дня рождения подружки Роза встретила своего Сашу.

Саша был для нее светом в окошке. Он был старше (ей нравились парни постарше, возможно, это был отголосок общения с братом) и был до предела наполнен теплом и светом, которыми щедро делился с Розой. Ей было не важно, как он выглядит, сколько у него денег, какая работа, – главное, что он любил ее так же крепко, как и она его. Возможно, Роза всегда была из тех, кто растворяется в любимых полностью, точно морская соль в горячей воде. И это делало ее счастливой.

Когда его не стало, все те чувства, которые она испытывала к Саше, были перенаправлены к Габриэлю, неожиданно появившемуся в ее жизни. Ее привязанность к старшему брату была болезненной, неправильной и изломанной. Однако, несмотря на это, Роза, согласилась быть с ним только после того, как узнала, что он неродной. После этого с нее будто спали последние цепи, и она, держась за его руку, шаг за шагом стала входить в озаренный закатными лучами океан.

Сначала это было приятно – по песку вступать в теплые волны, наблюдая за тем, как садится за горизонт алое солнце. Необычно и романтично.

Потом, когда вода становилась все темнее и холоднее, а солнце почти скрылось, стало появляться щемящее беспокойство – действительно ли нужно заходить так далеко? Правильно ли это? Может быть, вырвать свою ладонь из цепких пальцев Габриэля и вернуться назад, на берег?

Затем, с наступлением ночи, волны сомкнули свои ледяные пальцы на ее шее, и Розе стало ужасно страшно. Однако вырваться она уже не могла. Габриэль затащил ее на глубину, в холодную тьму, которая жаждала расправиться с ней.

Когда вода накрыла Розу с головой, ей стало все равно. Она уже оказалась в бездне, куда не проникали солнечные лучи, и, наверное, тогда ее и охватило безумие. Она соглашалась на все, что предлагал ей Габриэль. Вступить в закрытый клуб «Легион»? Да. Начать играть со страхами и желаниями людей? Это забавно. Влюбить в себя врага Габриэля и заставить покончить с собой? Почему бы и нет? Жизнь всего лишь одна, нужно ей наслаждаться. И любимый человек всего лишь один – в любой момент его может не стать, как и Саши. Она должна радовать Габриэля, пока он с ней. Эту мысль старший брат вживил в нее так аккуратно, что Роза принимала ее за свою. У него вообще был дар – внушать людям свои идеи. В этом Габриэль был просто гением. И Роза гордилась, что этот гений только ее.

Иногда ей снился Саша. Он стоял на подоконнике у открытого окна и укоризненно смотрел на нее без злости, без осуждения, со своим обычным теплом. Будто бы говорил ей: «Остановись, посмотри, что ты делаешь», и Роза просыпалась в слезах. Однажды Габриэль стал свидетелем этой сцены, долго расспрашивал Розу о том, что ей снилось, а когда услышал про Сашу, пришел в ярость – так, что впервые напугал девушку.

Они спали на втором уровне в его мастерской, и он, вскочив с кровати, схватил кисти и черную краску и стал носиться, как одержимый, закрашивая ангелам на картинах глаза. Тогда Розе впервые стало страшно. Она сидела на постели, вцепившись в белоснежное одеяло, и наблюдала за тем, как Габриэль с искореженным от страха и ненависти лицом ставит кресты на глазах. Выглядело это жутко, и по ее коже ползли мурашки.

– Зачем ты это делаешь? – со страхом спросила она, когда Габриэль сел посередине мастерской, скрестив ноги и обмазывая себя черной краской.

– Они все видят, – тихо ответил он. – Они смотрят на меня и все видят, понимаешь?

– Зачем тогда ты рисовал их? – прошептала Роза, подходя к нему.

– Демон, рисующий ангелов, – что может быть прекраснее, любовь моя? – спросил он тогда и велел: – Не подходи.

– Почему? – спросила Роза, перестав понимать происходящее.

– Потому что я скоро превращусь в демона и отправлюсь на охоту, – чужим голосом сказал он. – Не подходи, а лучше убегай в свою комнату и хорошенько запрись.

Она неуверенно рассмеялась, но Габриэль посмотрел на нее безумными глазами, в которых плескалось нечто такое отвратительно-опасное, что Роза поняла – ей нужно уходить. Всю ночь она просидела в своей комнате, и ей казалось, что она слышит женские крики.

Утром Габриэль сказал ей, что просто был пьян, и так непринужденно и легко поцеловал, что Роза ему поверила. Когда спустя месяц в лесу неподалеку от особняка Габриэля, стоявшего в отдалении от прочих, на территории закрытого элитного поселка, нашли мертвую девушку, Розе и в голову не пришло, что это как-то связано с ее старшим братом.

Чем безумнее она становилась, тем меньше замечала странности Габриэля и тем больше его любила. Однако все, что было связано с убийствами и кровью, оставалось для нее чуждым. И Габриэль, постепенно проверяющий пределы ее хрупкой психики, отлично это понимал.

Как она до этого дошла?.. Роза не понимает. Слушает все то, что говорит сестре Габриэль, и осознает, что натворила. А еще осознает, что серия картин «Спящие» – это портреты мертвых девушек, убитых Габриэлем. Она верила убийце. Она спала с убийцей. Когда Роза слышала его признания, ее тошнило, но она не издала ни звука, боясь быть услышанной. Ее душа словно расколота на части. Одна часть охвачена безумием, другая – ненавистью, третья – болью, которая кажется вечной.

Габриэль не просто ей лгал. Он был ее кукловодом, который лишил ее надежды на счастье, сделав безумной. Отобрал всех, кто был ей дорог: родителей, сестру, Сашу. Оболгал, хитро манипулировал, сделал безвольной марионеткой, которая совершала ужасные вещи. Полностью изменил, подстроил под себя. Завершил начатое в далеком детстве.

Роза не останавливается. Ее цель – мастерская Габриэля. Там хранится самое дорогое. Картины. В ее воспаленном мозгу пульсирует всего одна мысль: «Я должна их уничтожить».

Роза знает этот огромный роскошный дом, соединенный с мастерской, как свои пять пальцев. Она не встречает ни Габриэля, ни Константина, которые думали, что она уехала, – а она специально отогнала машину и вернулась по тайному ходу, который был известен только им троим. Зачем она это сделала, Роза и сама толком не знает. То ли интуиция, то ли полные ужаса и непонимания глаза сестры – ее точной копии.

Они были до безумия похожими внешне – лица, волосы, фигуры, рост, голос. Однако раньше Роза видела Ангелину только издалека – Габриэль не подпускал ее близко к близняшке. А когда же она впервые оказалась рядом с Ангелиной – так, что смогла заглянуть в ее глаза, – что-то изменилось. Что-то внутри Розы, становящейся такой же одержимой, как ее кумир, надломилось. Возможно, она просто чувствовала страх сестры, возможно, между ними появилась давно прерванная незримая связь, а возможно, в Розе просто проснулся голос разума, который Габриэль давно усыпил. Как бы то ни было, Роза узнала правду. И ее гнев, боль и безумие были такими сильными, что контролировать себя она не могла.

«Отомщу, отомщу, сожгу», – бьется в ее голове алыми импульсами одна и та же мысль. Роза забегает в мастерскую, озаряемую хмурыми рассветными лучами, и начинает хватать банки с растворителями и ацетоном. Она выплескивает это на пол, на стены, на деревянную мебель, на многочисленные картины и поджигает. Когда появляется Габриэль, до этого по камерам следящий за подозрительными людьми, подъехавшими к территории его особняка, огонь уже охватывает картины и мольберты у одной из стен.

– Что ты делаешь?! – кричит Габриэль, видя, как пламя уничтожает его работы. Его глаза наполнены ужасом и гневом. Каждый холст – его ребенок.

Роза хрипло смеется, кашляет, снова захлебывается смехом.

– Я очищу тебя от демонов, – отвечает она, наблюдая за огнем и совсем ничего не боясь.

– Очистишь? – спрашивает Габриэль со злым весельем. Его взгляд становится страшным. – Мне пора тебя проучить, любовь моя.

– А мне – тебя, жалкая свинья, – хохочет Роза.

– Я прощу тебя, если ты отправишь на тот свет сестру, – отвечает он. – Только тогда прощу! Если хочешь спастись от смерти – убей!

– Убью! Но тебя! Я все знаю! Я все слышала! рвет связки Роза. – Ты убил наших родителей! Ты убил моего Сашу! Ты убийца!

Упоминание о Саше меняет Габриэля. Его глаза наливаются кровью, он рычит что-то нечленораздельное. Но Роза понимает – он хочет убить и ее. Пламя разгорается все ярче и ярче. Ангелы с крестами на глазах исчезают один за другим. Портреты мертвых и живых сгорают. И портрет самой Розы – тоже.

Дыма становится так много, что девушка убегает, продолжая смеяться. Габриэль несется следом за ней. Он охвачен удушающей тьмой и яростью. В его руке – нож. И он рычит, словно животное, а не человек. А огонь следует за ними.

На первом этаже их встречает Стас с пистолетом в руках – видя Габриэля, он, неумело прицелившись, стреляет. Дважды промахивается, на третий раз попадает, но эта рана не смертельна, и Габриэль, словно не чувствуя боли, продолжает нестись следом за задыхающейся Розой. Стас хочет тоже бежать за ними, однако из-за гари и огня у него это не получается. И он вынужден выпрыгнуть в окно, чтобы спастись, хотя в самое последнее мгновение пламя все же цепляет его руки и щеку.

Поняв, что первый этаж охвачен огнем, Габриэль бежит на второй, забыв про Розу. И теперь уже она гонится за ним, а не он за ней.

Раненый Габриэль выбегает на балкон. Оттуда можно спастись – нужно лишь спрыгнуть, что он и собирается сделать. Однако Роза не дает ему этого шанса. Она прыгает на него и валит на пол.

– Зачем ты это сделал? – кричит отчаянно Роза. – Зачем ты убил их всех?!

– Я хотел быть единственным, в ком ты нуждаешься, – отвечает ей Габриэль. – И я вас всех всегда ненавидел.

Балкон рушится, и они падают прямо в ревущее пламя. При падении Роза ударяется головой о балку, и последнее, что видит, – стоящий в саду Саша. Он ждет ее. Габриэль и его демоны попадают в огонь. А оттуда – прямо в ад.

Все происходит, будто бы на экране в режиме «слоу мо». Константин резко выдергивает нож из тела и замахивается вновь – он готов резать Матвея до тех пор, пока тот перестанет шевелиться. Яна кричит, Алиса закрывает лицо руками. А я хватаю валявшиеся на полу ножницы и подскакиваю к ним. Нет, я не дам Матвею умереть. По крайней мере, без меня.

Я целюсь Константину в шею, но попадаю в предплечье. Успеваю ранить его прежде, чем он второй раз бьет ножом Матвея. Как я это делаю, откуда у меня решимость и силы, я понятия не имею. Возможно, во мне самой проснулся демон. Но он требует не крови и боли, он требует быть сильной и защищать свое.

Воспользовавшись моментом, Матвей спихивает Константина с себя и несколько раз бьет в лицо тот отлетает к стене, ударяется головой и падает, теряя сознание.

– Спасибо, принцесса, – сдавленно говорит Матвей, зажимая рану в боку. Из-под его пальцев сочится кровь. – А теперь точно уходим.

– Нужно что-то сделать, остановить кровь, шепчу я растерянно, глядя на мертвенно-бледного Матвея. Он мотает головой. Упрямый.

– Некогда. Сейчас нам нужно уходить.

– Пахнет гарью, – кашляет Алиса. – Смотрите, дым!

– Скорее всего, мы в подвальном помещении, а над нами что-то горит. За мной, – велит Матвей и первым шагает в проход, не отнимая от раны ладонь. Вся его рубашка в крови.

Я надеюсь, сестра не соврала мне и мы сможем выбраться из этого адского места.

Изувеченные ангелы остаются позади. Проход узок, и мы идем друг за другом. Пахнет дымом – все сильнее и сильнее. А еще – смертью. Не знаю, как это объяснить, но я буквально осязаю ее присутствие. В голове гудит, а сердце снова колит. Но я обещаю себе быть сильной до самого конца.

В какой-то момент Матвей останавливается. Прислушивается к чему-то и вдруг пошатывается, сильнее прижав руку к ране.

– Волчонок, как ты? – спрашиваю я тихо.

– Все… хорошо.

Матвей будто приходит в себя, трясет головой и снова ведет нас вперед. Мы кашляем сильнее и сильнее. Дым обрывками призраков ползет следом за нами.

Когда я думаю, что мы никогда никуда не придем, что сейчас задохнемся и этот тайный ход станет нашей общей могилой, что это не путь к спасению, а дорога в бездну, перед нами появляется дверь. Она слегка приоткрыта. Матвей осторожно выглядывает из-за нее и широко распахивает – мы оказываемся в гостевом домике.

Мы пересекаем гостиную и замираем – один из роскошных кожаных диванов запачкан чем-то бурым.

– Дом ужасов, – шепчет Алиса, и я мысленно с ней соглашаюсь.

Мы выходим на улицу. Там холодно и пахнет гарью. Перед нами – роскошный белоснежный особняк. Из его окон валит черный дым. В лучах тусклого рассвета я вижу языки пламени. И мне чудится, что слышу чьи-то крики.

– Матвей, ты как? – тревожно спрашиваю я, поддерживая его за руку. Он такой белый, что кажется, будто вот-вот упадет – слишком много крови потерял.

– Все… хорошо, принцесса, – сдавленно отвечает он, зачарованно глядя на пожар.

– Нам нужно выбраться отсюда, нужно вызвать скорую, – говорю я, понимая, что нам срочно нужна помощь. Но уйти мы не успеваем.

– Смотрите, – тихо говорит Яна, и наши взгляды устремляются вверх – на балкон второго этажа. Там появляется Габриэль, на светлой рубашке которого кровавое пятно. Он кашляет, хватает ртом воздух, его глаза метаются из стороны в сторону. Габриэль хочет спрыгнуть – только так он спасется из огня. И я вдруг понимаю, что, если он сделает это, нам настанет конец. Не знаю, что за демоны рвут его душу в клочья и демоны ли это, но нас он в живых не оставит.

Однако спрыгнуть Габриэль не успевает – появляется Роза в порванном мятном платье, которая кидается на него, словно тигрица, пытаясь удержать. Они падают, борются, кричат что-то, а балкон вдруг обваливается. И ярые языки пламени взмывают вверх. Огненная ловушка захлопывается.

Я слышу звериные вопли сгорающего заживо Габриэля, но Розу не слышу. Та слабая нить, которая соединила нас на мгновение, разорвалась.

Какое-то время все мы потрясенно смотрим на пламя – до тех пор, пока крики Габриэля не затихают. Он проиграл свое последнее испытание, не прошел лимб и получил то, что заслуживал. Смерть.

– Ад забрал своего демона, – едва слышно шепчет Матвей и начинает заваливаться на бок – теряет сознание.

Последние его слова:

– А я нашел своего ангела.

Он закрывает глаза с полуулыбкой.

Мне хочется отчаянно закричать – громко-громко, разрывая связки, но я не могу тратить на это силы. Я должна найти помощь, чтобы спасти Матвея. Я нащупываю слабый пульс на его запястье, понимаю, что он дышит, и поворачиваюсь к девушкам, не разрешая себе быть слабой.

– Оставайтесь здесь, а я пойду искать людей, наверняка где-то здесь еще есть особняки, – быстро говорю я плачущей Яне, которая опускается на колени рядом с Матвеем, и замершей, словно статуя, Алисе, синие глаза которой мечутся от горящего дома к упавшему Матвею.

Но не успеваю сделать даже нескольких шагов.

– Я же сказал, что он сдохнет, и я сдержал свое обещание, – слышится насмешливый голос Константина.

Он выбрался из этого ада. Видимо, шел следом за нами.

– Его котел будет полон смолы. А я позабавлюсь с вами, девочки.

Теперь вместо пистолета в его руках нож, и я знаю, что он умело с ним обращается. Мы почти спасены, неужели теперь все действительно кончено?

– А тебя, детка, я оставлю на десерт, – смотрит он хищным взглядом на Алису. – Будем развлекаться рядом с телом твоей подружки.

Константин надвигается на нас, и мне остается только жалеть, что огонь не принял его в свои смертельные объятия. Он идет к нам, но я не сдвигаюсь с места. Стою рядом с лежащим Матвеем и бесстрашно смотрю в глаза убийце. Страха нет, есть горечь, что все закончилось так.

– А ты стала совсем другой, Ангелина, – замечает Константин. – Раньше дрожала от вида собственной тени, а теперь смотришь на меня так, словно готова загрызть. Иногда мне казалось, что Веселов похож на волка. Тебе тоже? Недаром же называешь волчонком. – Константин смеется. В нем меньше безумия, чем было в Габриэле, однако его жажда крови свирепее и сильнее. – Что ж, я должен его поздравить в конце жизни он все же нашел волчицу себе под стать. Слышала, что пару волки заводят на всю жизнь? Если один из партнеров умирает, другой остается одиноким на всю жизнь. Но не переживай, твоя жизнь длинной не будет. Сделаю одолжение – ты отправишься следом за своим волком. Романтично, да?

Он хочет сказать мне что-то еще, но не успевает. Вдруг раздается выстрел, и Константин нелепо дергается.

Еще один выстрел и еще. Константин падает, скребя пальцами воздух. Позади него стоит Стас. Не знаю, откуда и когда он появился. Но в его руках пистолет Матвея. Руки обожжены. На некогда красивом лице – тоже след от ожога. В глазах – ледяная тоска и пустота.

– За Эллу, – коротко говорит он дергающемуся на земле Константину. – Передавай привет Габриэлю.

Яна пронзительно кричит. Алиса плачет. А я смотрю на него с жалостью и отвращением. Мне не хочется, чтобы он умирал, – пусть живет и расплачивается за свои грехи за решеткой. Но я чувствую – это его конец.

Константин хочет что-то ответить, но из его горла доносится только бульканье. Его ноги мелко дергаются, будто в конвульсиях, и он наконец замирает. Стас улыбается. И хочет выстрелить себе в голову подносит пистолет к виску.

– Не надо! – кричу я. – Стас, не надо!

– Прости, – говорит он мне. – Я не думал, что все обернется этим.

Он нажимает на спусковой крючок, я жмурюсь…

Однако выстрела нет. Патроны закончились. Поняв это, Стас падает на холодную землю и рыдает.

Солнце над нами поднимается все выше и выше. Небо окрашивается в неаполитанский розовый, а на западе стелются облачные нити дымчатого ультрамарина. И к этому нежному небу устремляется черный дым.

В это же время появляются люди – крепкие мужчины с оружием и в униформе без опознавательных знаков. Они видят нас – и в их глазах появляется удивление. Я отстраненно думаю, что, если это люди Габриэля, мне пора читать свою последнюю молитву, которая закончится именем любимого, но нет, это люди из частного охранного агентства, которые ищут Матвея Веселова. – Грузите его в машину, срочно в больницу, – командует один из мужчин, видимо, главный. Он же вызывает полицию и пожарную. И он же пытается узнать у нас, что произошло. Хотя бы в общих чертах.

Стас молчит – так и сидит на земле. Яна в истерике, и Алиса обнимает ее, пытаясь успокоить, хотя сама плачет навзрыд. Обо всем говорю я – коротко и отстраненно, будто бы это все случилось не с нами.

– Молодец, девочка, – неловко хлопает меня по спине мужчина. – Все хорошо, поняла? Сейчас ты в безопасности.

Матвея увозят первым. Я слышу, как один из мужчин говорит другому, что нужно гнать быстро, иначе не довезут. Поднимаю глаза к восходящему солнцу и, слыша, как дышит прибоем северное море, прошу его о помощи. Я прошу о помощи его брата, его отца, своего отца и свою маму. И Розу, потому что чувствую, что ее больше нет. Мне даже кажется, что я вижу их лики на небе, которое все розовеет. Но сразу же понимаю, что это игра света, теней и моих слез.

Матвею слишком рано садиться на звездный корабль. Мужчины в униформе увозят нас из этого проклятого места. Напоследок я оборачиваюсь и вижу на земле алую розу, тронутую увяданием, – ее смерть близка. Откуда она здесь взялась, я понятия не имею. Но не хочу ее оставлять одну. Даже цветок хочет умереть рядом с человеком. Даже цветок хочет, чтобы его оплакали.

– Подождите, – прошу я и направляюсь к цветку. Беру его в свои пальцы и вспоминаю ту, которая была то ли моей тенью, то ли копией, то ли сестрой. Острые шипы прокалывают мою кожу, и появляется маленькая капля крови, которая скатывается на лепесток. И боль в пальце приводит меня в себя. Я разрешаю себе заплакать.

Что будет с Матвеем, я не знаю. Но я знаю, что если не будет его, то и меня – тоже.

…И я так люблю цветы.

Матвей не знал, как пахнет вечность. Никогда не задумывался о том, как она может пахнуть. Глупости ведь. Океаном? Небом? Звездами? Целым миром? Андрей, смеясь, как-то сказал, что вечность пахнет нефтью – услышал эту фразу в песне[3]. А теперь Матвей знает – у каждого своя вечность. И у каждого она пахнет по-разному. Его вечность пахнет ванильным мороженым и цветами.

И Матвей идет по своей вечности – по дороге из лунного кирпича в розовом саду, в котором царит ласковая прохлада. Над его головой раскинулось бесконечно прекрасное звездное небо. Ему снится странный сон.

В солнечном летнем саду у качелей играют четверо детей. Вернее, играют трое, а один – высокий черноволосый мальчик с серьезным лицом лет одиннадцати – качается, изо всех сил отталкиваясь ногами. Ему скучно, и он наблюдает за малышней так он называет двух одинаковых девочек с карамельно-русыми косами и своего младшего брата.

Малышня притащила старые мамины занавески и цветы. И зачем-то папин защитный шлем – увидит, будет ругаться.

– Во что вы играете? – спрашивает мальчик, взлетая все выше в воздух.

Солнце печет ему волосы и плечи, и от футболки едва уловимо пахнет нагретым хлопком.

– В рыцаря и принцесс, – отвечает его младший брат Андрей.

– Что за идиотская игра?! – фыркает мальчик.

– Сам идиот! Не мешай нам! – говорит одна из девочек.

Ее зовут Лиля, она смешная, но больно кусается. Ее сестра Роза выглядит точно так же, но почему-то мальчик различает их. А как – и сам не знает.

– Хочу – и буду мешать! – кричит мальчик.

В ответ Лиля показывает ему красный из-за ягод язык и помогает сестре надеть на голову занавеску, которая, по их замыслу, будет фатой. На голове Андрея шлем, и он размахивает палкой, словно копьем. Играть с девчонками ему нравится больше, чем с мальчишками.

– Построим дворец, и у вас будет свадьба! важно объявляет Лиля сестре и Андрею.

– А у тебя? – спрашивает Роза. – Ты ведь тоже принцесса.

– Надо, чтобы было две принцессы и два рыцаря, – хмурится Лиля. – А у нас только один.

– Матвей! – кричит Андрей громко. – Матвей, давай играть с нами!

– Не хочу!

– Ну пожалуйста! Нам нужен еще один рыцарь!

Черноволосый мальчик останавливает качели, тормозя ногами о землю.

– Ладно, – ворчит он. – Все равно делать нечего.

Они строят «дворец» из коробок и палок, смеются, бегают друг за другом. А на закате, когда по небу течет воздушное расплавленное золото, устраивают свадьбу.

Теперь Матвей тоже в папином шлеме. Он – рыцарь, который должен защищать свою принцессу, эту мелкую кусачую дурочку. От всех чудовищ и дракона из соседнего дома.

– Почему я должен играть в это? – бурчит Матвей.

– Потому что у тебя больше нет друзей, – отвечает брат.

– Все мои друзья остались на севере, – хмурится мальчик.

– Зато я с тобой.

Первыми женятся Лиля и Матвей. Девочка закатывает глаза, явно копируя кого-то взрослого, мальчик топчет ногой землю.

– Объявляю вас мужем и женой! – торжественно говорит Роза, вспоминая свадьбу, на которой недавно была вместе с родителями. – Можешь поцеловать невесту.

– Фу, – кривит носик Лиля.

– Сейчас, бегу и спотыкаюсь, – ухмыляется Матвей. – Эй, малышня, давай лапу.

– У меня рука, – обижается девочка.

Мальчик надевает на тонкий палец своей новоиспеченной принцессы кривое кольцо из проволоки.

– Ты мой муж, – хихикает Лиля. – Мама говорит, что мужья должны слушаться жен.

– А мой папа говорит, что жены должны подчиняться мужьям, – спорит Матвей. – Будешь делать, что я говорю.

– Не буду.

– А я сказал – будешь.

– А я не буду.

– Ну и дура.

– Сам дурак…

– Эй, а я конфеты стащил, будете? – встревает Андрей. – Только фантики не выбрасывайте, чтобы мама не видела…

В перепалке они не замечают, как из-за кустов на них злобно смотрят мальчишеские глаза.

Зато того, кому они принадлежат, замечает взрослый Матвей, который появляется в озаренном летним закатом саду. Дети пропадают – все, кроме мальчика со злым взглядом.

Матвей хочет подойти к нему, спросить, что случилось, но мальчик рассыпается, словно был соткан из праха. Матвей остается один. Он долго бродит по саду, пытаясь найти выход, но у него ничего не получается. Сад становится настоящим лабиринтом, и чем ближе ночь, тем более страшным и зловещим он делается. Ветви пытаются больно ударить Матвея, смеющиеся тени ползут из-под земли и хватают его за ноги. Алыми искрами вспыхивают чьи-то глаза. Вдалеке слышится вой, он все приближается и приближается.

Матвей пытается найти выход, но тщетно. Однако когда его охватывает отчаяние, появляется Андрей в любимой футболке и синих джинсах.

– Слушай, мы все тебя ждем, ужин стынет, – говорит Андрей. – Где ты бродишь?

– Я потерялся, – хмурится Матвей.

– В трех соснах заблудился, – смеется брат. Идем за мной.

Он выводит Матвея к дому, в котором они жили, и исчезает.

Пока Матвей находится в реанимации, я даю показания в полиции. Мне задают миллионы вопросов, и я на них отвечаю, думая лишь о том, как там он. Произошедшее в особняке Габриэля Кальмии (настоящее имя моего «старшего брата» – Валентин Миронов) вызывает настоящий переполох. Каким-то образом о клубе «Легион» узнают журналисты, и новость о нем и его основателе, который оказался маньяком, облетает СМИ и социальные сети, обрастая невероятными подробностями. Однако наши личности остаются в тайне.

Домой я попадаю только ночью, меня забирает мама, которая от всего происходящего находится в шоковом состоянии, и мне стыдно перед ней за то, что я заставила ее так переживать. Все, на что меня хватает, это: «Прости, мне не хотелось тебя волновать», и она, плача, обнимает меня.

Мы уезжаем домой – нас отвозит мужчина из частного охранного агентства, которое нанял Матвей. Алису забирает ее отец, и я вижу, как он, взрослый мужчина, плачет, гладя ее по волосам, на которых я теперь отчетливо вижу седую прядку. Есть ли в моих волосах седые пряди, я даже не знаю.

Я не понимаю, что происходит. Вроде бы я спокойна и даже отстранена от происходящего, рассказываю обо всем без слез и страха, но мне кажется, будто я опустошена. Я не жива и не мертва. И даже не знаю, кто я. Девочка Лилия, которую пугал подкроватный монстр, или Ангелина, которая пережила целую ночь ужаса. О состоянии Матвея ничего не известно я знаю лишь, что он в больнице, потерял много крови и ему делают операцию.

– У него железная сила воли, – говорит Алексей – владелец частного охранного агентства, который нашел нас. – Другой на его месте давно сдался бы, а Матвей держался. Весь в отца.

– Вы его знаете? – спрашиваю я тихо.

– Матвея? С самого детства. Служили с его отцом вместе. Я-то потом в военные подался, а Мишка в бизнес. Потом помог мне свое дело организовать, так что я перед их семьей, можно сказать, в долгу.

– Как вы нас нашли? – спрашиваю я тихо.

– Вчера вечером мы должны были встретиться с Матвеем, чтобы обсудить его охрану, – отвечает Алексей. – Он и так беспечным был, слишком уверенным в своих силах, а тут с ним еще что-то серьезное случилось. То ли покушение на него готовили, то ли обещали – я толком не понял. На встречу он не приехал, телефон отключил, отследить его я никак не мог. Но у меня чуйка, понял: что-то случилось. Стал искать со своими ребятками. Последний раз его видели в баре вместе с бывшей подружкой. Потом, судя по камерам, он сел в собственную же тачку с водителем и уехал в неизвестном направлении. Его нет, подружки нет, водителя нет – все разом пропали. Мы полночи по камерам отслеживали, где машина, – благо, есть, у кого помощи попросить, – усмехается он. – Рано утром поиски привели к частным владениям одного интересного типа, о котором Матвей как-то меня просил навести по своим каналам справки. Стали вокруг кружить, только проникнуть внутрь не получилось – нас заметили. Пришлось делать вид, что уезжаем, чтобы незаметно пробраться на территорию, – как раз наш умелец с сигнализацией работал. Незаконно, конечно, но что поделать? – криво улыбается Алексей и продолжает: – А когда получилось за периметр зайти, увидели дым – особняк горит. А рядом три перепуганные девчонки, парень с обожженным лицом, труп и Матвей в крови. Красота просто. – Он кидает быстрый взгляд на побелевшую маму, которая сидит рядом со мной, не отпуская моей руки, понимает, что сказал лишнего, и добавляет: – Да вы не волнуйтесь, у вас дочка сильная. Хорошо воспитали!

Для меня эти слова – как слабая пощечина. Напоминание о том, что меня лишь воспитали, я не родная.

Мы приезжаем домой, и, перед тем как уехать, Алексей говорит, что Матвею сделали операцию и сейчас он в реанимации.

– Из дома пока не выходите, – советует он нам, проводив до квартиры и на всякий случай ее осмотрев.

Мама зачем-то сует ему миниатюрную камеру, которую нашла на телевизоре, с просьбой взглянуть, что это такое. Ее подозрения подтверждаются – за нами кто-то следил. Алексей находит еще несколько камер и только головой качает.

– У всех батарейка села, – говорит он, рассматривая их. – Нерабочие. Радиус действия – пятьдесят метров, поэтому тот, кто за вами следил, должен был находиться поблизости, чтобы сигнал доходил. Поищем. Я к вам завтра на всякий случай спеца с техникой пришлю. Пусть квартиру осмотрит.

Алексей предлагает нам прислать на ночь охранника, но мы отказываемся. И остаемся вдвоем.

Мы с мамой сидим на диване и молчим. Я слышу собственный пульс в ушах. А может быть, это грохот волн северного моря.

– Веточка, – тихо зовет меня мама, не зная, как начать разговор.

– Ее ты тоже называла Веточкой? – первой говорю я.

– Кого? – удивленно спрашивает она.

– Свою дочь.

– Ангелина…

– Ты назвала меня в честь своей дочери, – перебиваю я ее.

Мама бледнеет. Ее кожа словно мрамор, а глаза большие и полные отчаяния и боли.

Она не отпирается.

– Я… я думала, что так будет лучше, – шепчет она, глядя на свои ладони, на которых я вижу темные следы от ногтей – когда она волнуется, всегда впивается ногтями в кожу. Как и я. – И для тебя, и для нас со Стасом.

– Лучше? – убито улыбаюсь я. – Поэтому ничего мне не рассказала? Я столько раз говорила, что не помню себя до семи лет, а ты всегда отвечала, что это нормально. Молчала. Нет, я не осуждаю тебя – кто я такая? Просто, мам, мне так обидно.

Я ведь могу называть ее мамой? Я даже не понимаю, что по моему лицу снова текут слезы. И мама, тоже плача, утирает их.

– Расскажи мне, расскажи мне все, – прошу я ее. – Для меня это очень важно. Пожалуйста.

– Расскажу, – часто кивает она. – Я не хотела, чтобы ты знала обо всем этом, пыталась тебя оградить, Веточка. Но видимо, пришло время. Пришло…

Она судорожно вздыхает.

– Это произошло пятнадцать лет назад, – говорит мама, глядя в стену и словно видя там кадры из прошлого. – Я работала в доме у твоих родителей домработницей. Это была вынужденная мера – я с детства хотела быть учителем, поступила в педагогический, работала в детском саду. Вышла замуж за любимого мужчину. Мы жили небогато, но очень счастливо. Не зря ведь говорят: «С милым рай и в шалаше». У нас с твоим отцом… со Стасом, – поправляется мама, – родилась дочка. У нас был уговор: сына называю я, а дочку – он. Вот и назвал Ангелиной. Смеялся, что я родила ему ангела, а не ребенка. И запрещал называть сокращенно – не Лина, не Геля, а Ангелина, и точка. Все было хорошо, а потом… потом Ангелина заболела. Сначала мы не понимали, что с ней такое. У нее постоянно болела голова, появилась слабость, начались обмороки. Мы пошли к невропатологу, она отправила нас на обследование, а дальше… А дальше был ад, Веточка. Несколько курсов химиотерапии ничего не дали. Она угасала, словно свечка. Мы продали все, что у нас было, заняли денег, у кого только могли, чтобы купить лекарства, но они не спасли нашего ангела. В последний день зимы ее не стало.

Мама закрывает глаза двумя руками, и я глажу ее по плечу, понимая, какой горькой и несправедливой была ее судьба. – Тогда я думала, что моя жизнь закончилась, что и мне пора уходить вслед за ней. Хорошо, что рядом был Стас, и он заставил меня взять себя в руки. Ангелина ушла, а долги остались. Стас работал в нескольких местах, чтобы отдавать их, и я тоже пошла работать – не в школу, а домработницей, там платили больше. Сначала у одной пожилой женщины, затем – у твоих родителей. Когда ты была маленькой, ты все время крутилась около меня, а я угощала тебя сладостями – слишком уж ты напоминала мне дочку. Вы же были ровесницами, родились в один год, и глазищи один в один – серые, большие, наивные.

Мама встает, уходит в свою комнату и приносит ту самую папку, которую я нашла, а еще – фотографии, на которых запечатлены она, папа и их родная дочь.

Она не похожа на меня: высокая, крепко сбитая, темноволосая – вся в папу, а глаза и правда будто мои. Словно мы сестры.

Я рассматриваю старые фотографии, на которых изображены мама, папа и Ангелина. Вот они на море, довольные и загорелые, вот – на каком-то празднике в детском саду, вот – за столом на Новый год. Обычная семья, молодая и счастливая.

– А потом случился тот пожар, – тусклым голосом продолжает мама, сжимая в руке снимок с Ангелиной, которая радостно улыбается, сидя на качелях. – Хозяин и хозяйка – твои родители погибли, задохнулись во сне. Трое детей, слава богу, выжили. Ты, твоя сестренка Роза и старший брат Валентин. Он никогда мне не нравился – слишком странным был, слишком жестоким. Я видела как-то раз, как он кидал камни в птиц и смеялся, когда попал в одну из них. Но я даже не знала, что он неродной, и думала: как у одних родителей могут быть такие разные дети?

После пожара сестра хозяина, ваша тетка, предложила мне и садовнику забрать вас себе.

«Усыновите девочек, и получите то, что принадлежало их родителям», – говорила она. «А вы не хотите забрать племянниц?» – спросила я с удивлением. У меня до сих пор в голове не укладывается, как она могла вас бросить. «Я и так возьму старшего. Если хотите получить деньги, забирайте девочек. Помогу с удочерением, вы же знаете, что у меня связи. Нет отправлю в приют, а то, что осталось им от родителей, они получат после совершеннолетия» – вот так она нам сказала.

Мама вздыхает и продолжает дальше:

– Я сразу решила забрать тебя – и дело не в деньгах, Веточка, ты не подумай! У меня сердце кровью обливалось, когда я думала, что вы остались без родителей. Стас был за. Сказал, чтобы я взяла вас обеих, что не дело разлучать сестер. Да только я не успела Розу уже забрали. А я забрала тебя, только ты ничего не помнила, совсем ничего, и я сказала, что мы твои настоящие родители. Правда, почти сразу Стаса не стало – попал в аварию. Когда он понял, что тетка переписала бизнес твоего отца на себя, он поехал разбираться с ней. Я его останавливала, говорила, что не стоит, что эта женщина – страшный человек, но разве он послушал меня? Поехал, за что и поплатился, бедный мой Стас. – Мама прикрывает глаза, пытаясь успокоиться. – Наследства, которое ты получила от родителей, хватило, чтобы я расплатилась с долгами и купила две квартиры, еще и на черный день осталось.

Я обнимаю ее. В какой-то момент там, в доме Габриэля, мне казалось, что я перестала чувствовать боль, что она застыла, как бабочка в янтаре, но нет – она снова со мной, и она снова крошит меня, и рвет, и терзает своими клыками. Мне так жаль, безумно жаль, и я не знаю, где заканчивается одна боль и начинается другая. Мне снова хочется закричать, но нельзя.

«Я должна быть сильной ради любимых», – напоминаю себе я.

– Прости меня, дочка, – шепчет мама, обнимая меня в ответ слабыми руками. – Прости, если сможешь. Я не могла тебе рассказать об этом, десятки раз собиралась, но так и не смогла. Думала – раз уж высшие силы оградили мою дочку от того кошмара, зачем я буду напоминать о нем? Пусть живет настоящим, а не прошлым. Я просто хотела тебе счастья, Ангелина, – шепчет она. – Я любила тебя как свою собственную дочь и благодарила Бога за то, что он послал мне тебя. Иначе бы меня уже давно не было. Ты ведь знаешь, как сильно я тебя люблю? – спрашивает она, отстранившись и держа мое лицо в своих теплых ладонях. – Очень сильно. Ты – моя дочка, и всегда будешь ею, даже если ты никогда больше не назовешь меня своей матерью. Главное, что ты осталась жива и здорова. Я уже отдала двух близких людей, не знаю, что бы со мной было, если бы забрали и тебя. Я так рада, что все в порядке, дочка.

Мне становится стыдно за то, о чем я думала раньше, – что не родная и просто замена, мне стыдно за то, что я забыла, как мама меня любила. Мы долго сидим вместе – сначала плачем, потом успокаиваем друг друга, просим прощения. Это странно, но боль утекает вместе со слезами, и мы становимся чище и светлее, будто бы озаренные солнцем.

С плеч мамы упал большой груз, а я смогла принять правду.

– Если хочешь, возьми свои старые фамилию и имя, – говорит мама.

– Власова Лилия Сергеевна, – медленно произношу я несколько раз, снова и снова пробуя эти слова на вкус. Во мне ничего не откликается, и воспоминания не возвращаются. – Нет, я хочу остаться той, кто я есть сейчас, мам.

Ланская Ангелина Станиславовна. Это я.

Поздно ночью мы ложимся спать на одну кровать, чтобы было не страшно, совсем как в детстве.

– А ее я называла Бабочкой, – тихо говорит мама и укрывает меня одеялом.

Я засыпаю под утро – лежу на боку, подложив под голову ладони, и думаю обо всем, что с нами произошло. И о Матвее. Не знаю, что будет, если с ним что-то случится.

Сплю я несколько часов, хотя мне ничего не снится. Мне тревожно, и плохие мысли одолевают, однако голоса демона больше нет. Он пропал. Сгорел в пожаре вместе с другими демонами, вместе с изуродованными ангелами и картинами Габриэля. Когда звонит Алексей и говорит, что Матвей пришел в себя, я собираюсь и мчусь в больницу, хотя он говорил мне никуда не выходить. С его помощью мне удается попасть в отделение реанимации и интенсивной терапии на несколько минут.

Я смотрю на Матвея, и мое сердце обливается кровью – он лежит без сознания, с кучей датчиков и трубочек в теле, над ним висит пикающий монитор, на котором отображаются жизненно важные показания: давление, пульс, сатурация. Его кожа не просто бледная – с нездоровым синюшным оттенком. На лице – следы от ударов. Он изможден, но я все равно чувствую исходящую от него силу. Мой волк.

Когда мне уже нужно уходить, Матвей открывает глаза.

– Ты живой, – говорю я, понимая, что худшее позади. И улыбаюсь ему. А он в ответ прикрывает ресницы, словно бы говоря: «Да».