– А я бы смогла в него влюбиться, – шепнула Анжела и романтически закатила к пластиковому потолку большие карие глаза, густо подведённые чёрными стрелками.

– Ты смогла бы влюбиться и в самоходный танк, будь у него счёт в банке и дача под Мадридом, – хмыкнула справа от меня менеджер Аня, натягивая на плечи кофту. – И даже добиться взаимного расположения.

Все рассмеялись.

– У Анжелы просто чувство самосохранения отсутствует, но сильно развит дух авантюризма, – добавила рыжая толстушка Марина из бухгалтерии.

– Жить надо легко и красиво, – ответила красавица Анжела, тряхнув пышной грудью.

«Вряд ли он кого-нибудь вообще заметит», – подумала я, помешивая ложечкой пенку в латте.

Только в кафе во время обеда в последнее время и можно было услышать смех в нашем коллективе – на рабочем месте всё, что не касалось производственных вопросов, было категорически запрещено. Зато тот, о ком мы говорили, в кафе на первый этаж не заглядывал. Не царское это дело.

Новый начальник подразделения положительных чувств ни у кого не вызывал. Молодой, спортивный, подтянутый… монстр. Нет, не внешне. Но Андрей Викторович Гринальди не улыбался никогда. По крайней мере, мы не видели, – куда уж снизойти до человеческого общения с подчинёнными старшему сыну владельца фирмы, практически наследному принцу?! Его отец, Виктор Геннадьевич, построивший сеть с нуля ещё в девяностых, тоже добрым нравом не отличался. Но сына, кажется, воспитывал не в Англии, как было сказано в пресс-релизе, а в клетке с тиграми, чтобы рычать научился. Тот выпустился с красным дипломом. Теперь при одном появлении царевича в офисе все концентрируются на задачах в мониторах и дышат через раз, ожидая, на кого он вызверится. Страшно подумать, что будет, когда постаревший отец отдаст ему все бразды управления компанией! Многие из наших уже начали обновлять резюме на Хэдхантере[1].

Я тружусь переводчиком в отделе закупок торговой сети «Жираф» достаточно давно и уходить не собираюсь. А потому с грустью вспоминаю прежнюю начальницу Дашу, приятную, рассудительную и спокойную, которую турнули три месяца назад, чтобы посадить на царствие его высочество Андрея Викторовича.

– Вы видели новую форму отчёта, которую он скинул? – с возмущением сказала Аня. – Якобы по международным стандартам прозрачности предприятия. Это же бред! И лишние два часа работы каждую неделю!

– Можно подумать, они у нас есть, – буркнул Максим, старший закупщик.

– Ага, – ответила я и уткнулась в салат с своей тарелке. Очень полезный, зелёный, весенний, трава-травой! Тьфу…

Да уж, у меня в жизни и так ничего не было, кроме любимой работы. Скоро останется одна нелюбимая… Мне не пятьдесят лет и даже не сорок, а всего двадцать семь, но у меня нет мужчины, любовника и даже кота. На шерсть аллергия, в смысле на кошачью. На мужчин в некотором роде тоже. Просто муж ушёл два года назад, оставив ипотеку, оформленную на меня, квартиру без обоев и почти без мебели – на них денег не хватило, зато с древним пианино, разбитое сердце и записку с пожеланием найти своё счастье… Вот только как и где его искать, не уточнил. Я и не ищу. Подруги все замужем, у них семьи, а у меня кредит. В свободное от работы и подработок время я ищу счастье в книжках, музыке и в шоколаде. В нём оно точно есть, я проверяла, особенно в тёмном с орешками.

Увы, после обеда наследный принц впервые вызвал меня на ковёр. Раньше мне удавалось переводить тихо и незаметно в своём углу, а задания получать по электронной почте и по почте же отправлять. Но сегодня явно был не мой день.

– Что это?! – с вызовом спросил Андрей Викторович и бросил на стол кипу бумаг.

Я осторожно покосилась и спросила:

– Договор с китайскими поставщиками?

– Нет, филькина грамота, – жёстко сказал он и поджал свои красиво очерченные, но бледные губы. – Столько опечаток, что договором это язык не повернётся назвать!

– Простите, – потупилась я. – Я случайно… Я исправлю…

– Уж постарайтесь! – рявкнул младший «Жираф». – Я не потерплю дилетантства и разгильдяйства!

Я подняла глаза, чувствуя себя виноватой. Слова оправдания вертелись на языке, но вдруг я поняла, что впервые вижу нового шефа на расстоянии директорского стола. А потому в животе что-то ёкнуло, и сами собой вспомнились слова Анжелы: она смогла бы в него влюбиться. А я? Как всегда, в самый неподходящий момент у меня появились самые неподходящие мысли. Я отметила про себя красивое лицо, высокий лоб, перечерченный складкой недовольства, сдвинутые, чёрные брови над голубыми, злыми глазами, каштановые волосы, чем-то порочные губы, бледные высокие скулы и упрямый подбородок. Всё это вкупе прекрасно подошло бы коварному, киношному вампиру. Мерзкий тип. Интересно, сейчас поорав на меня, порозовеет? Или только кровь невинных дев придаст юной свежести его коже? А мы ведь ровесники вроде…

Боже, о чём я думаю?! Это всё равно как во время секса решать, стоит ли побелить потолок! Я сглотнула, убрала упавшую на лоб прядь похолодевшими пальцами и почувствовала себя ещё более неловко.

Тем временем вампир продолжал меня отчитывать:

– …имейте в виду, если вы английский на двухнедельных курсах учили, можете сразу подыскивать себе другое место!

– Извините, – у меня от волнения сел голос, а внутри забушевало цунами.

Он меня за пару ошибок уволить собрался?! А мой красный диплом и грамоты?! А пять лет верной службы компании не в счёт?! Внеурочная работа? Понимание приоритетов начальства? Ярость вспыхнула в груди, но не выплеснулась наружу. Зато я твёрдо сказала себе: нет, в этого субъекта я бы не влюбилась. Никогда и ни за что! Даже в триллере и в фильме ужасов, где ему и место. Он омерзителен! Злой, отталкивающий, зарвавшийся мажор, тут влюбляться не во что, я в мужчинах не внешность ценю. Одного красавца мне хватило, до сих пор оправиться не могу.

– Чтобы к обеду было всё исправлено! – прорычал царевич. – Иначе уволю!

Порозовел, сволочь!

Я забрала бумаги с красными исправлениями и поторопилась сбежать. Чуть не убилась, потеряв не хрустальную, а растоптанную туфлю на плоской подошве на лестнице, ведущей из «поднебесного» кабинета царевича в опенспейс для офисного простонародья. Я бросилась в свой угол, села за компьютер и замерла. Сердце стучало, как оглашенное. Тёмный монитор отражал мои испуганные глаза, некогда затянутые в пучок волосы, теперь распушившиеся так, будто дыбом встали, в панике застывший вздёрнутый нос и мешковатую вязаную кофту поверх деловой рубашки. А ещё прижатую к груди пачку документов.

– Ты чего, Катя? – громким шёпотом спросила Аня. – Выдохни!

И я выдохнула, виновато улыбнувшись:

– Вот. Накосячила случайно…

– Ничего, все мы косячим, – кивнула Аня, подмигнула мне по-дружески: – Не обращай внимания на всяких там!

Я еле сдержала всхлип. Я не могу остаться без работы! Категорически! У меня ипотека!

Дрожащими пальцами я отломила кусочек шоколадки, сунула её в рот – заесть стресс, а затем принялась за ошибки. Впрочем, вместо перевода в голову снова лезли совсем другие мысли. Наверное, дело в запоздавшей весне и в пьянящем воздухе, просачивающимся в створку приоткрытого окна. В этом году весна тужилась, пучилась, плевалась снегом, сосульками и окатывала морозом, пока, наконец, не разродилась, ошарашив нас резким теплом и неадекватным таянием снегов.

Я взглянула в документы и ужаснулась: пятьдесят оттенков красного. Как я наделала столько ошибок?! Не знаю… Вообще-то я человек ответственный. Села перепроверять, даже в Кэмбриджский словарь заглянула и обнаружила, что вовсе не ошибок было там много, а придирок. Что же мне теперь, высылать переводные документы со ссылками на сайт Кембриджского университета? Или он просто так подпитывается? Реально вампир!

«По соглашению сторон…» – переводила я, а сама думала: «Ну почему одним даётся всё? И фигура? И финансовое благополучие? И компания в наследство? И черты лица, как у актёра из рекламы мужских духов? И возможность путешествовать? Уже полмира, говорят, объездил. А сердца нет и никакой маломальской человечности…»

«Форс-мажорными обстоятельствами считать…», – печатала я, перелистывала страницу и додумывала дальше: «…считать ипотеку без мужа и родителей. Ну да, я ошиблась несколько раз. И да, выгляжу так себе. И денег у меня нет. Зато я не ору ни на кого. С соседями здороваюсь приветливо. Старикам в квартире напротив помогаю и на площадке мою за всех полы. А на восьмое марта мне склад особенный подарок подарил – не косметику, как всем, а плед и книгу! Потому что для меня важнее душа, человечность! Даже ребята со склада это понимают, не то что некоторые… Жирафы!»

Я всё исправила и выслала шефу по почте, надеясь больше не заглядывать в его кабинет и не видеть царевича ближайшее столетие. Но он меня снова вызвал. Отчитал упредительно и надавал заданий, как мачеха Золушке, сказав:

– К утру завтра это должно быть готово!

– Но тут же… – открыла я рот, понимая, что за половину рабочего дня столько документов не подготовит и цех переводчиков.

Новый босс посмотрел на меня сухим, как искусственный лёд, взглядом:

– Я разве вас спрашивал о чём-то?

Кажется, он меня сливает. Наверняка решил взять на работу кого-то «своего». У меня пересохло во рту, и я только кивнула:

– Нет. Хорошо. Я сделаю.

Весь остаток дня я просидела за компьютером, не поднимая глаз. Телефоны звонили, электронная почта попискивала сообщениями с красным флажком. Девчонки из отдела то работали, то шушукались. До моего уха долетало:

– Андрей вроде женат… Да нет, не женат. Я спрашивала у Сони из отдела кадров. Про жену не написано в личном деле. Знаешь, а он всё-таки ничего! Ничего хорошего… Ужас на крыльях ночи! Меня от него в дрожь бросает! Он тебя ещё ни разу не распекал? Ну, погоди…

Около пяти я подняла голову и увидела спину куда-то торопящегося босса. Домой наверняка побежал! К моделям-любовницам, по клубам, развлекаться! Ненавижу!

Злая, как чёрт, я надела наушники с подборкой любимых песен и углубилась в перевод.

Рабочий день, отмеренный трудовым договором, уже давно закончился, в моей голове гудело, за окном стало темно и на пространство открытого офиса тоже спустилась ленивая, сизая тень. Народ разошёлся по домам, компьютеры за перегородками потухли в режиме сна, только мой с бесконечным файлом работал, а пальцы стучали по клавишам.

Устав от музыки, я стянула наушники. Осталось не так уж много, но желудок требовал подкрепиться хоть батончиком из автомата. Да и кофе не повредит, чтобы вновь не наделать ошибок.

Я осмотрелась и с удивлением обнаружила, что окна кабинета над лестницей светятся. Не успела я найти в кошельке монетки на Сникерс, как дверь в кабинет царевича распахнулась и раздался гневный рык. Я вздрогнула и увидела силуэт с телефоном в руке, совсем тёмный на фоне ярко жёлтого прямоугольника. Я поёжилась и выключила настольную лампу – хоть бы меня не заметил! Ещё скажет, что раз я остаюсь допоздна, значит, не справляюсь со своими обязанностями.

Но, к моему ужасу, видимо, так он и подумал. Потому что Андрей Викторович бросился прямиком ко мне. Я втянула голову в плечи, стараясь на него не смотреть. Если начнёт увольнять, буду сопротивляться. Изо всех сил. Хоть я и ненавижу конфликты…

Царевич королевства «Жираф» встал передо мной, фыркая и храпя, как взмыленный боевой конь. Я сделала вид, что погружена в работу и не замечаю его присутствия.

– Вы здесь! – рявкнул он. – Почему?!

Ну вот, начинается. Я со вздохом убрала руки с клавиатуры и ответила:

– Выполняю ваше задание. Я ведь пообещала закончить его к утру… – Я подняла глаза и оторопела.

Наш царевич-вампир выглядел взъерошенно и совсем не по-королевски. Кажется, с лестницы он спускался вниз головой. И пиджак торчит, неправильно застёгнутый. Глаза начальника сверкнули, словно он осознал что-то важное.

– Значит, ответственная! – заявил он.

Я моргнула, не понимая, к чему он клонит. Вроде, иронии не расслышала. Ничего не оставалось, кроме как кивнуть. Андрей Викторович констатировал:

– И вы женщина!

Капитан-очевидность. Я кивнула снова, а в груди противно заныло: я что, так плохо выгляжу, что он даже сомневается?

Но царевич, пытаясь вернуться в «свою тарелку», одёрнул пиджак, пригладил стоящие дыбом волосы одним движением и громко сказал:

– Екатерина, вы нужны мне как женщина! Прямо сейчас!

Что?!

– Екатерина, вы нужны мне как женщина! Прямо сейчас! – заявил на весь опустевший, тёмный опенспейс царевич Андрей.

– В к-каком смысле? – у меня отвисла челюсть.

– Собирайтесь, расскажу по дороге, – выпалил он. – Времени нет.

– Но перевод…

– К чёрту перевод! – рыкнул царевич, как голодный тигр.

А мне очень захотелось влипнуть в кресло и домучить документы, вылизать их и перепроверить, перевести повторно и переночевать в офисе, вместо того, чтобы идти куда-то в ночи с этим озверевшим вампиром.

Я вжалась в спинку стула и пробормотала:

– Вы сказали, что меня уволите, если завтра я не сдам…

– Не уволю! Идёмте уже! Ко всем чертям!

Я бессознательно обвила ногами ножку стула – если ко всем чертям, то пусть катит вместе с креслом. Оно хотя бы моё, родное почти. С пятнышком от йогурта и просиженной седушкой.

– Давайте я не пойду? – сглотнув, ответила я.

– Не пойдёте?! – Царевич взглянул на меня так, что в моём животе всё окончательно заледенело, превратилось в сосульки и тоскливо завыло. Он проскрежетал: – Так значит? С вами по-хорошему… А, выходит, надо только по-плохому?

О Боже, он всё-таки хочет меня уволить, – поняла я с ужасом и перед глазами встало большими красными цифрами пятое число на календаре – дата выплаты очередного транша в ипотеку. Отчаяние забило молоточками по вискам, меня накрыла паника, а в этом состоянии я совершаю разные поступки, чаще всего неумные, и я выкрикнула:

– Андрей Викторович, я не хочу с вами спать!

Царевич моргнул и выпрямился так, словно сзади его огрели лопатой.

– Зачем спать?! – спросил он недоуменно. – Я сегодня спать не собирался.

Боже, всё пропало! Он собрался веселиться всю ночь?! Ну что же, ему моделей в клубах не досталось? Если невтерпёж, есть же ночные бабочки. Элитные даже. Они рады будут, он ведь богатый и красавец, хоть и бледный. А я… я же совсем не его весовой категории и не их! В этой вязаной кофте и штанах я наверняка выгляжу асексуально. Неужели, его такое заводит? Что делать?! Автоматически взлохматив волосы – вдруг испугается и передумает, – я слегка подалась вперёд:

– Прошу прощения, вы сказали, как женщина… я вам нужна… Так вот знайте, мои принципы… И вообще я не…

– Принципы – это хорошо. Тем более хорошо, – кивнул он и нахмурился, будто просил не чего-то такого, а за хлебушком сходить: – Долго мне вас ещё ждать?

Я громко выдохнула и отцепилась от кресла. На подлокотниках остались следы от моих влажных ладоней. Голова закружилась.

– То есть мне обязательно придётся?! – во рту пересохло.

– У меня нет выбора, – ответил царевич и снял с вешалки моё пальто, сиротливо висящее во мраке, похожее на бэушные крылья ангела. Чёрного…

Царевич подал мне пальто, я закашлялась. Надела. И решилась:

– Нет, я всё-таки не пойду с вами, извините.

– Вы издеваетесь?! Я же сказал: у меня нет выбора! Есть только вы и всё! Какой тут, к чертям, выбор?! – в голосе царевича вдруг зазвенело такое невыразимое отчаяние, будто речь шла о жизни и смерти. В глазах его разлилась безысходность, даже гнев отошёл на задний план, будто спрятался за зрачки.

И мне стало его жалко. По-человечески. Даже сердце дрогнуло.

– Ну, если всё настолько плохо… – начала я, пытаясь понять, чем же ему помочь: может, валерьяночки накапать – был вроде в офисном холодильнике пузырёк? Для успокоения. Не торговать же мне в самом деле телом из-за его прихоти?!

Однако царевич трактовал мою слабину по-своему, схватил за руку и потащил вниз по лестнице к выходу. Я еле успела сумку подхватить.

– Э-э, погодите…

– Времени нет! Я живу близко! – на бегу проговорил Андрей Викторович.

Стараясь не споткнуться, я открывала рот и выдавала хриплые междометия, как переоравшая по весне кошка, но никак не могла подобрать нужных фраз, возражений и примеров словесной пикировки, растерявшись от подобного напора. Ладонь его была крепкой, горячей и уверенной, чего не скажешь о выражении лица. Уже возле входа, взглянув на охранника, царевич резко затормозил. И я тоже, понимая, что так и не переобула свои растоптанные, как домашние тапочки, удобные мокасины в демисезонные ботинки.

– Чёрт! Портмоне забыл! Стойте! Ждите здесь! – рявкнул он и вихрем взлетел обратно – вверх по лестнице.

Охранник в синей форме поглядывал равнодушно то на меня, то в мониторы. Электронные часы показывали 23:00. Засиживаться на работе – зло! И маршрутки уже, наверное, не ходят. Я вздохнула-выдохнула и пришла в себя. Чего я стою? Зачем жду его? Неужели достаточно жалости, ипотеки и неумения сказать «нет», чтобы стать падшей женщиной? Кажется, я сошла с ума…

Чувство собственного достоинства победило. Я неловко кивнула охраннику и, пикнув пропуском, вышла наружу. Сердце колотилось: позади был невменяемый, озабоченный шеф, впереди мрак будущего, долги, коллекторы… Как камень в сказке на перекрёстке: налево пойдёшь – коня потеряешь, направо – совсем трындец… Мне было направо, – там можно угол срезать и через дворы быстрее дойти. Для увеличения эффекта меня окатило дождём и холодом, ветер распатлал волосы и задрал полы пальто. Я задрожала, но пошла.

Не успела я пересечь почти пустую парковку перед нашим зданием, как спринтерским бегом меня догнал Андрей Викторович и щёлкнул кнопкой сигнализации. Прямо перед моим носом сверкнул жёлтыми фарами мрачный танкообразный внедорожник. И шеф прокричал:

– Хорошо, что вы пошли к машине! Надо быстрее! Садитесь!

Я посмотрела на запыхавшегося царевича, окончательно убедившись в его ненормальности, а он резким движением распахнул водительскую дверь и выпалил:

– Ну скорей же! Она одна дома! А ей всего три года!

– Кому?! – опешила я.

– Дочери. Разве я не сказал?! – он уже сидел за рулём и нетерпливо глядел на меня. – У меня регистрация на самолёт через два часа. Я не имею права не ехать!!! Сами понимаете, что я не могу взять с собой на переговоры в Китай трёхлетнего ребенка!

Э-э…

– А ваши родители? – пробормотала я, чувствуя себя беспросветной дурой и никому не нужной, как женщина.

А ведь было в этом что-то… отрицательно-романтическое: шеф-красавец и я с волосами дыбом, одетая, как синий чулок, с которым он готов прямо сейчас, иначе умрёт… Размечталась. Тьфу!

– Они в Париже на выставке, – ответил вампир. – Няня с гриппом, сменная не берёт трубку. Эта стерва, её мать, мы договорились, я предоставил все условия. А только что Лана позвонила мне и сказала, что у неё дела. И уехала, оставив дочку одну! – глаза у него горели огнём. – Одну дома!!! Вы понимаете?!

Ничего себе мать…

– Но почему вы решили, что я справлюсь? – тихо промямлила я, пытаясь переварить информацию.

– Вы женщина. И выглядите, как нормальная женщина, а не какая-то фитоняшка, – буркнул царевич. – Не конфликтная, ответственная. С принципами. Не оставлять же мне девочку охраннику или консьержу?!

Я вздохнула и села на пассажирское сиденье. Царевич завёл автомобиль и надел ремень безопасности. Я не удержалась от вопроса:

– А вдруг я не такая, какой кажусь? Как вы можете доверить мне ребёнка? Ведь вы меня толком не знаете…

Андрей Викторович одарил меня взглядом Дракулы и ответил с нехорошим прищуром, с каким обычно предлагают лопату и самому себя закопать:

– Зато я знаю ваш домашний адрес и паспортные данные.

Резонно.

Я тоже пристегнулась, хотя вряд ли это поможет. Особенно моей самооценке. Если в последний год она болталась на уровне плинтуса, то только что издохла в скорбных муках. Пока она дёргалась в последних минутах агонии, внедорожник мчал по полупустому, залитому дождём городу. Проехали мы действительно немного. Я с большой осторожностью поглядывала на начальника. Он вёл сосредоточенно, и по мрачному лицу вампира можно было скорее предположить, что едем мы в склеп и сразу за лопатой, а не за ребёнком присматривать. Происходящее казалось мне фарсом.

У элитной новостройки машина притормозила. Андрей Викторович сказал хмуро:

– Не беспокойтесь, Катерина. Ваша помощь не будет воспринята как должное. Я отплачу вам сторицей.

– Ну что вы… не стоит… – пробормотала я, а самой уже хотелось плакать. И развидеть сегодняшний день, и этого принца-вампира на джипе. А особенно раздумать всё, что надумала только что.

Он ничего не ответил. Мы вышли из машины. Андрей Викторович со слишком суровым для его возраста лицом и я следом, нервно сжимая в руках сумку. Прошли мимо консьержки, сели в лифт. Царевич нажал на кнопку с цифрой шестнадцать, а я не решалась открыть рот. Лицо его было если не злым, то очень опасным. Наконец, мы вышли. Царевич достал ключи. В моей голове промелькнула мысль, что возможно, это всё-таки розыгрыш или он извращенец, а я – полная дура, набитая и неисправимая, и тут дверь открылась…

В ярко освещённом коридоре, на светлом ламинате стояла босиком в пижамке со слониками кудрявая, как одуванчик, темноволосая кроха. Она держала за заднюю лапу плюшевого медведя и часто моргала, надув губки. Собиралась плакать. Увидев вампира в пиджаке, вмиг передумала, расплылась в улыбке и бросилась навстречу:

– Мапа!

– Солнышко! – не своим, ласковым голосом выдал вампир и рванул к ней, согнувшись пополам и подхватывая на руки чудо в пижамке. – Маруся, кузека моя! Ты почему не спишь так поздно?

Малышка снова надула губки и обиженно сказала:

– Я плоснулась, а мамы неть. А там бабайка… Гулгуш. Я боюся…

Растеряв всю строгость, мажористость и намёки на возможность рычать, Андрей Викторович просюсюкал:

– Какой такой Гургуш?! Никакого Гургуша тут нет! Он к тебе под кроватку носа не сунет. Знаешь почему? Потому что папа его съест!

Это он может, – невольно кивнула я, заворожённо глядя на ребёнка и понимая, что я её где-то видела. Только вот где? И когда? Ощущение опасной нереальности, сетования и внутренние вопли в моей голове затихли, а к сердцу осторожно подкралось тепло.

– Плавда?! – ахнула малышка, всплеснула ручками и тут заметила меня. – Мапа, а это кто?

– Это Катя, – совсем как нормальный человек, сказал Андрей Викторович. – Она хорошая-хорошая. И не пустит к нам в дом ни Гургуша, ни бабайку. Потому что она ответственная и у неё есть принципы, – более строго добавил он, взглянув на меня.

– О! – Ребёнок засунул пальчик в рот и посмотрел изучающе.

Натуральный ангелочек в каштановых кудряшках с дореволюционных открыток.

Я заулыбалась сама собой, сбросив остатки оторопи.

– Привет, Маша!

– Ты не Катя, ты плинцесса. Возьми меня на лучки, – заявила она и потянулась ко мне.

Царевич удержал дочку на секунду, расцеловал круглые щёчки, а затем передал аккуратно. Не очень уверенно, словно в последний момент засомневался. Удивительно, но сейчас он был не бледным и совсем-совсем не вампиром, а даже приятно-милым, будто бы черты лица его изменились. Малышка посмотрела на царевича, на меня и рассмеялась. А я лишь улыбалась, подхватив её и совершенно не представляя, что делать.

– Я знал, что вы поладите, – сказал царевич. – Маруся, Катя побудет с тобой, пока папа слетает в Китай за сказочным драконом. Помнишь, я тебе говорил утром?

Девочка кивнула и переключилась на меня, внимательно рассматривая большими карими глазёнками в пушистых ресницах. Андрей Викторович ещё ласковым голосом, но уже с начальственной льдинкой посмотрел на меня:

– А Катя ответственная и умная, поэтому папа привезёт ей подарки. И денежки. То есть подпишет отгулы и премию. И навстречу тоже пойдёт, когда попросит. Но если вдруг что-то…

Внезапно одарённая детским теплом, запахом молока, пряников и доверия, я поняла, что мне хочется остаться, несмотря на страх накосячить – ведь у меня не было своих детей и, как сказал врач, никогда не будет…

– Всё будет халашо. Мне нлавится Катя, – сказала малышка и обняла меня за шею.

– Да, хорошо, – повторила я.

Андрей Викторович улыбнулся дочке, поднял глаза и воззрился на нас с недоумением. Постоял, изумлённо моргая. Затем вспомнил про время и сообщил:

– Я буду звонить. И вы звоните. По любому вопросу. Ключи от квартиры здесь, на полке. На холодильнике указания про Машу. Контакты. В квартире можете пользоваться всем, что потребуется. Запритесь на верхний замок. Ложитесь спать.

Он ещё раз внимательно и очень недоверчиво посмотрел на меня, ласково чмокнул дочку и вышел.

Мда… Вот тебе и вампир, ужас на крыльях ночи.

– Ты будешь моя Катя? – спросила малышка, поуютнее устраиваясь у меня на руках. – Ты вкусно пахнешь.

– Буду твоя. И что мы с тобой будем делать? – спросила я.

Держа чужое сокровище, я сделала шаг вперёд по коридору и оторопела, увидев в зеркальной дверце шкафа-купе наше отражение: у меня на руках сидела маленькая я. В пижамке со слониками.

Малышка зевнула и сказала:

– Давай тепель я буду плинцесса, а ты мне песенку споёшь?

– Давай, – согласилась я.

Поставила на пол Машу, сняла, наконец, пальто и выступила из мокасин. Положила сумку на полку под зеркалом. Маша подхватила с пола брошенного медведя и побежала внутрь квартиры, шлёпая по полу босыми пяточками.

– Я здеся!

Я пошла на голос и, миновав большую тёмную комнату, оказалась в детской. Она была просторной, с ночниками в виде цветов, бабочек и птичек, светящихся по разным углам и придающих детскому царству неонового волшебства. В окно, пробиваясь в свободное пространство меж пышных штор, заглядывал ночной город. Мне в глаза бросилось огромное количество игрушек, детский столик со стульчиком и что-то громадное меховое в углу слева. Маша залезла на кроватку, забыв про медведя, попрыгала и бухнулась с лёту на подушку.

– Ласскажешь мне сказку?

– А как же песенка? – удивилась я.

– Сказку. Пло колобка.

– Ну хорошо. – Я села на край кроватки и попыталась извлечь из памяти давно забытую историю про кочующую сдобу.

Чёрт! Как же там было? А!

– Жили-были дед и баба. Домик у них был уютный у леса, огородик, цветочки в саду и красивые занавесочки на окнах.

– В галох? – спросила Маша, хлопая ресничками.

– Ага, в голубой.

– Нет, лучше в класный!

– Ладно. В красный, – согласилась я. – Захотел однажды дед вкусненького, он вообще был тот ещё сластёна.

– Как мапа! Как мапа! – развеселилась Маша и захлопала в ладоши.

– Угу. Вот дед и говорит: «Бабуля-красотуля, свет души моей, испеки мне пирожок».

– А колобок где?! – удивилась малышка.

Я таинственно улыбнулась:

– Колобок тоже будет. В следующем эпизоде.

– Тогда по сусекам-по сусекам… – подсказала Маша, свернулась клубком и положила голову мне на колени.

Я погладила пушистые волосики.

– По сусекам да уж, пришлось бабке поскрести, в карманы курток позаглядывать и старые сумочки повыворачивать – вдруг монетка найдётся.

– Зачем?

– На сахар. У стариков был кредит на избушку, поэтому еды особо в доме не было… И обоев, – вздохнула я. – А денежек так тем более.

Однако не успела я извратить сказку по полной, превратив «Колобка» в кредитный фильм ужасов на основе реальных событий, как малышка поёрзала-поёрзала и мирно засоспела. Где-то тикали часы, где-то шуршали шинами автомобили по мокрой мостовой, а в сказочной детской у меня на коленях спало кудрявое чудо. Трогательное, нежное, ма-аленькое.

Я боялась пошевелиться и смотрела на малышку, как зачарованная. Моё сердце растекалось тёплыми лужицами любви. Мне стало хорошо и ласково, пока не резануло осознанием: «А у меня такой никогда не будет…». Я поджала губы, чтобы не заплакать и не разбудить всхлипами малышку. Нос забился. Вот-вот хрюкну или разревусь. К глазам предательски подступили слёзы.

Я осторожно переложила девочку на подушку и пошла из детской, оставив дверь приоткрытой. Прошмыгнула в коридор как раз вовремя – зазвонил мой телефон. Я поспешно подняла трубку и прошептала, оглядываясь на детскую и прикрывая рот рукой:

– Аллё… – хрюкнула-таки. Встрепенулась и за неимением под рукой салфетки, вытерла нос тыльной стороной кисти. Хорошо, что никто меня не видит, но ужас!

– Как у вас дела? – напряжённо спросил царевич, словно ждал, что у нас уже стены обрушились под натиском бабаек, взорвалась кастрюля с кашей и на крышу упал неучтённый цирком слон.

– Всё хорошо, – тихонько ответила я уже более нормальным голосом. – Она заснула.

Отчего-то мне было стыдно за свои, так и стоящие комом в горле слёзы.

– Хорошо, – ответил он с облегчением. Помолчал немного и добавил: – Спасибо.

– Извините, Андрей Викторович, а как мне завтра на работу выходить? Кто-то придёт меня сменить?

– Не знаю, – нервно ответил он. – Возможно. Я дам знать.

И положил трубку. Через минуту позвонил снова.

– Я даю вам на завтра отгул. В любом случае, – пробурчал царевич. – Но скорее всего вам придётся побыть с Машей. Пока цейтнот. Потом я что-нибудь придумаю…

– Да я могу и посидеть, мне не сложно. Маша очень милая, – вырвалось у меня, а сердце снова потянулось в детскую – убедиться, что мне на самом деле подарено на несколько часов это чудо.

– Спасибо.

Он снова положил трубку. И через секунду перезвонил – у него тариф, что ли такой – «Короткий звонок» называется? Или хочет, чтобы его полиция по звонку не отследила? Я сказала:

– Вы Машу так разбудите.

– А вы поставьте на вибрацию, – распорядился он жёстко, но тут же сменил тон. – Я подумал, что вам надо переодеться.

– Да не стоит, право… – пробормотала я.

– Не перебивайте! – рыкнул он, и я прижала уши. – В гардеробной, в шкафу слева от входа есть чистый халат и нераспакованные футболки. Возьмите любую. Тапочки для гостей, полотенца, постельное бельё. Всё найдёте на полках. Горничная была предупреждена и всё подготовила.

– Но мне неловко…

– Это мне неловко! – огрызнулся он. – Почему вы гундосите? У вас же не было насморка!

– В глаз что-то попало, – соврала я и опять вытерла забитый сожалениями о несбывшемся нос.

– Умойтесь. В квартире две ванные комнаты. Пользуйтесь любой. Я вижу, что вы слишком щепетильны. Оставьте это до офиса. Считайте, что вы в гостях. Берите без спроса всё, что нужно. На кухне есть холодильник, в нём достаточно продуктов. В резной шкатулке на полке я оставил карту, если что-то потребуется купить. Пароль там же на стикере. Мультиков Маше показывать не больше пятнадцати минут в день. Конфетами не баловать. На обед обязательно суп.

– Хорошо. Спасибо.

– Я туда и обратно. А вы ложитесь спать, – приказал он.

Послышались короткие гудки. На этот раз царевич не перезвонил. Офигеть, какой контролёр! Я пошла исследовать его жилище, на поверку оказавшееся квартирищей метров на сто двадцать, нашпигованной электроникой и ультрасовременной мебелью. Дорого. Видимо, стильно. Но я такое не люблю. Когда-нибудь, когда у меня появятся деньги, – верю, что этот день наступит, если даже и к пенсии, – так вот я куплю в свою квартиру что-то более уютное, ближе к классике: диван с кучей атласных подушечек, в тон шторы, большое, мягкое кресло, чтобы можно было забраться с ногами и пить чай, слушая дождь, как сейчас. А ещё у меня будет книжный шкаф или стеллажи, на которые я расставлю кучу всяких ненужных, но милых фусечек… Ох, как же мне хотелось тратить деньги на чудесную ерунду!

Я заглянула в следующую комнату. Тут тоже был книжный шкаф, на полках которого весьма вольготно чувствовали себя книги о бизнесе, маркетинге, стратегиях развития и управлении персоналом. Непонятно как между «Критической целью» Голдратта и учебнику по нейролингвистическому программированию затесалась Анна Каренина. Силён Толстой Лев Николаевич! Ему даже бизнес-акулы ни по чём!

Я читала корешки томиков про персонал и думала: надо бы вампиру какую-нибудь книжку про человечность подсунуть, про ценность людских ресурсов и дружественных отношений. И о высоком что-нибудь. Вдруг бы он прочитал случайно и бац – осознал, что орать на подчинённых нехорошо, пусть они и ниже в пищевой цепи, но не муравьи всё-таки…

Жаль, не успею – ледяной царевич слишком быстро вернётся. Хоть, конечно, до Пекина и обратно – это не на самокате в парк отдыха сгонять.

Вздохнув, я продолжила рассматривать предметы быта «великого и ужасного», чувствуя себя, как Бобик в гостях у Барбоса. Бобику было любопытно, но по большей части не комфортно, ведь известно, что Барбос горазд рычать и откусывать головы. Главное, чтобы после всего этого «Дедушка», точнее владелец нашей сети Виктор Геннадьевч Гринальди не турнул меня с работы. Не сомневаюсь, кто-то из них заставит меня подписать договор о неразглашении, чтобы сор из избы не…

Почему-то при слове «договор» в голове заиграла песня Элли Гулдинг из фильма «Пятьдесят оттенков серого» – там героиня с договором про подчинение носилась, как дурень со ступой. Правда, мне представилась не Анастейша «как-там-её», а орущий на меня вампир-красавец. В животе затикало, я покраснела: что-то я совсем не о том думаю! И я таких типов терпеть не могу! Хотя улыбался он дочурке так мило… От неожиданности меня чуть не снесло обаянием.

Я обернулась – с фотографии на полке смотрел с укоризной Андрей Викторович, строгий, хмурый – вот-вот заорёт. Я сглотнула, споткнулась о рассыпанный на дорогущем ковре конструктор Лего и полетела носом вперёд. Растянулась бы, если бы мой полёт не прервал роскошный диван. Кожаный, красный… И я опять подумала не о том. В бёдрах запульсировало активнее и стало жарко.

Чёрт, это явно побочные эффекты моих выдумок про чужую страсть. Оговорочка по Фрейду получилась. Не удивительно: секса у меня не было уже два года. Если один раз после ухода мужа не считать. Но от той пьяной, яростной мести и желания кому-то чего-то доказать у меня до сих пор голова болит и хочется под землю провалиться. Снова одолела неловкость, словно я своими мыслями в чужой дом мусора нанесла.

Я застыла на коленях и вытянутых руках, опираясь на диван, глянула на стену и обнаружила, что на светлых обоях над кожаным элементом фильмов для взрослых было нарисовано фломастерами нечто очень цветное и экспрессивное. Машины проделки. Я склонила голову, пытаясь понять: это баба-яга или трактор?!

Большие электронные часы показывали полночь. Самое время превратиться в тыкву или снять, наконец, шерстяные штаны, от которых уже кожа чешется. Забивая сказкой о Колобке мысли о неприличном, прущие в голову, как бешеные кони, я поспешно нашла гардеробную, а в ней запечатанную футболку и тапочки. Выйдя, уставилась на установленный вместо кровати безразмерный плацдарм в спальне босса. Смятый, словно по покрывалу кто-то прыгал. И красивый, ледяной царевич вдруг представился мне не одетый… Дыхание спёрло, воображение вздыбилось. В животе стало горячо.

Я опомнилась, замахала на себя руками и, постыдно сбежав, постелила себе на диванчике в детской напротив Машиной кроватки. Малышка сладко спала.

Журя себя, напомнила, зачем я тут. Возможность пообщаться с ребёнком куда важнее! Для такой, как я, она вообще бесценна. Так что это мне надо шефу приплатить… Наверное.

Я легла, накрылась одеялом, вжала голову в плечи и призналась себе в очевидно-неприятном: мы думаем о том, что болит. А то, о чём подумала я, когда ко мне явился Андрей Викторович, вызывает вопрос: кто из нас самом деле озабоченный маньяк? Кажется, не он.

Внезапно в коридоре открылась дверь, кто-то осторожно вошёл и… уронил ключи.

Кто бы это мог быть? Ночью!

Я вытаращилась в ночи на косящую на меня неоновым глазом колибри. Волосы встали дыбом. Логика подсказала: если с ключами, значит, точно не грабитель. Хотя вдруг неуклюжий вор грохнул об пол связкой отмычек?

Я поджала губы: нет, это только я везде грохаюсь… Я скривилась от догадки: ах, это наверняка деловая маман вспомнила о дочке. Мне сразу представилась подвыпившая молодая дива на лабутенах, а затем скандал, который она закатит, увидев в квартире меня, то есть постороннюю девицу в одной футболке. Андрей Викторович сейчас уже должен быть в режиме полёта, не дозвониться. Я похолодела: она же меня и в полицию может сдать! Судя по поведению, эта самая Лана не слишком адекватна… Чёрт!

Или это Виктор Геннадьевич срочно вернулся из Парижа ночным рейсом? Час от часу не легче! Чёрт! Чёрт! Он сразу подумает, что у меня с его сыном интрижка… А он такого не любит, я помню, как уволил Ларису из отдела кадров, которая слишком распущенно повела себя на корпоративе. Меня нахлобучило паникой, и я не нашла ничего лучше, как спрятаться под одеялом – когда в таких ситуациях в кино герои лезут проверять, кто и что, обязательно остаются без головы. Нет уж, мне и с головой нелегко живётся!

Я услышала тихие шаги. Забыла, как дышать. Кто-то приоткрыл дверь, постоял секунду и закрыл. Я замерла. Жаль, по дыханию не определить, кто это: мужчина или женщина. И вообще из-под одеяла ни черта не определить.

Шаги отдалились. Я высунула голову и села. Тьфу! Что за день сегодня?! Позвонить царевичу? Я оглянулась и осознала, что, как на зло, оставила телефон возле сумочки в прихожей. Прислушалась, повела носом, как суслик в степях. Неизвестный бабайка походил немного, чем-то снова грюкнул и затих. Я осторожно спустила ноги с дивана. Крадучись, прошла к двери и открыла. В щёлочку протиснулась темнота, еле уловимый запах спиртного и тиканье часов. Видимо, пришедший лёг спать. Точно маман!

Я ещё постояла-постояла в нерешительности. Потом прикрыла плотно дверь, взяла из кучи игрушек что-то непонятное, больше всего похожее на палку. Деревянное и достаточно увесистое. Кажется, это был жираф. Глянула на Машу – кроха посапывала, беззаботно раскинувшись в кроватке. Я накрыла её одеяльцем, вздохнула и села на свой диван. Буду сторожить.

Сколько времени просидела я так, прислушиваясь, разглядывая уголки темноты, неоновые ночники и пытаясь разгадать в наваленной куче игрушек, кто есть кто, не знаю. Но как-то незаметно для себя провалилась в сон.

– Афф! – разбудило меня радостное, но приглушённое. Я встрепенулась, ничего не понимая, где я, кто и что, и вдруг возле моего живота под одеялом зашевелился тёплый комочек. Что-то пушистое ткнулось мне в ладонь, я откинула одеяло и задорная детская рожица повторила: – Аф! Аф!

– Маша… – пробормотала я, растаяв.

– Нет, я не Маша, я собачка. Аф-аф!

Я хмыкнула. Накрыла её краем одеяла. А малышка захихикала и сказала:

– Я в нолке!

Я открыла одеяло снова, и Маша залилась смехом. Как же тепло было от её смеха и копошения! Настоящее счастье! Я тоже рассмеялась. Но тут же вспомнила, что я чужой человек и так нельзя. И там кто-то есть!

Ох, сейчас зайдёт в комнату маман и обвинит меня чёрт знает в чём…

Я села. Часы в виде весёлого солнышка на стене показывали шесть утра. Маша, как червячок в пижамке, попятилась и снова зарылась в моё одеяло.

– Вылезай, котёнок! – сказала я.

– Я в нолке. И я собачка. – Маша притаилась и через секунду выпрыгнула на меня из засады и смешно зарычала: – Эллл.

– Разве ты сердитая собачка? – удивилась я, пытаясь вспомнить, где мои штаны.

– Я тигл, – заявила Маша и забралась ко мне на колени. – Но я очень доблый тигл. Ты меня не боись. – Посмотрела на меня хитренько. – А ты будешь со мной иглать?

Я кивнула, продолжая выискивать свои штаны. Вроде вчера на стуле оставила. Где же они? И кофты нет. Только один носок валяется на ковре.

– Машуня, солнышко, а ты не брала мою одежду? – поинтересовалась я у новоявленного тигрёнка.

– Одёжку? Какую одёжку?! – сделала подчёркнуто невинные глаза Маша и театрально мотнула головой. Затем съехала на пузе с дивана и с хохотом побежала в открытую дверь. – Догони меня!

Я подскочила. Да где же моя одежда?! Не разгуливать же по чужой квартире в одной футболке, еле прикрывающей причинные места! Тем более где-то там находится нерадивая маман, возможно с похмелья. Я увидела, что кончик моих штанов торчит из-за гигантского игрушечного динозавра в углу. Ах, Маша… Я направилась туда, и вдруг что-то зазвенело, упало и раздался отчаянный детский плач. На кухне?!

– Маша! – кинулась я к ребёнку, забыв обо всём.

Малышка сидела на полу кухни, громко рыдая, а рядом валялась пустая кастрюля и крышка.

– Маленькая моя, ты ударилась? – бросилась я к ней. – Что болит?

– Лучка… – хныкала Маша и протянула мне ладошку: – Тута.

– Котёночек мой, солнышко, не плачь, маленькая. Я сейчас поцелую и всё пройдёт, – подхватила я кроху на руки и, убедившись, что нет царапин и ссадин, принялась зацеловывать миниатюрную ручку. – Вот, видишь. Чмок-чмок, и ручке сейчас будет не больно! И слёзки вытрем.

Шмурыгая носиком, Маша успокоилась и обняла меня. Посмотрела карими глазёнками и спросила:

– Будешь моей мамой?

Я растерянно улыбнулась и пробормотала:

– У тебя же есть мамочка.

– Я тебя хочу.

Почувствовав что-то, я обернулась с Машей на руках и замерла. В дверях стоял заспанный Андрей Викторович в одних домашних штанах и с майкой в руке. Святые все, я аж забыла, кто! Какой торс! Чувствуя, что густо краснею, я опустила глаза и поняла, что сама стою практически в неглиже.

– Извините… – пролепетала я.

– Доброе утро, – сказал Андрей Викторович и бесстыже уставился на мои ноги.

Всё разумное, доброе, вечное, в том числе и слова про утро застряли в моем горле. Я кашлянула и выпустила Машу, вырывающуюся с криком «Мапа! А где длакон?!».

– У драконов нелётная погода, – сказал царевич с полуулыбкой и чересчур внимательным взглядом, в котором опять сквозило изумление.

– П-понятно… – Оттягивая ниже край футболки, я попятилась к детской. Юркнула за дверь и, покрываясь пятнами, выдернула нещадно измятые брюки из-под тяжёлой лапы мехового монстра. Оделась, с трудом от волнения попав в штанины. Обнаружила свой второй носок, надетый, как гномский колпак на голову пупсика. Раскопала кофту из-под подушек на полу. Запахнула ее и пригладила распушившиеся волосы. Стыдобище-то какое!

Я подошла к двери и прислушалась.

Маша болтала что-то без умолку, царевич ей отвечал. Кажется, сонно. Нервно сминая края вязаной кофты, я, наконец, решилась выйти из укрытия. Идиотка! Идиотка! Идиотка! Кусая губы, прошла в кухню. Андрей Викторович уже спрятал торс под синей хлопчатобумажной майкой и набирал чайник из-под диспенсера.

– Будете с нами завтракать? – спросил он, будто ничего не случилось.

Маша в пижамке радостно запрыгала:

– Завтлакать-завтлакать! Агушу!

– Н-нет, спасибо, – ответила я, запинаясь. – Вы не улетели?

– Как видите. В Пекине землетрясение. Всё отменилось.

Маша залезла на стул, а я пробормотала:

– Ну, тогда я пойду? Вы же дома…

Отвлекшись от чайника, царевич посмотрел на меня, мгновенно сменив сонное добродушие на презрение, словно я неприлично выругалась. Процедил:

– Как хотите.

– А у меня Агуша есть! – сказала громко Маша.

Я посмотрела на неё, проглатывая подступающую тоску и желание схватить чужого ребёнка в охапку и сбежать вместе с ним, даже если меня посадят. Царевич продолжать взирать на меня исподлобья. Я вздохнула и наступила на горло своим желаниям: всё это ничем хорошим не кончится. И привыкать не стоит.

– Д-до свидания, – пробормотала я, снова краснея.

Поспешно прошла в прихожую, надела пальто и мокасины, взяла сумку, шагнула к выходу и вдруг меня чуть не шибануло дверью по лбу – та распахнулась и в квартиру вошла, как подарок, красавица на диких шпильках, с чёрными, длинными, блестящими, как атлас, волосами, и в сногсшибательном белом пальто. Будто с подиума. Где наливают, судя по запаху…

– Мама! – закричала позади меня Маша.

Я вздрогнула и обернулась. Меня уже никто не видел.

– Явилась? – зло процедил царевич вошедшей красотке.

– И что? – надула капризно пухлые губки Лана.

А я, чувствуя себя сироткой Марысей на чужом празднике жизни, не стала прислушиваться больше. Бочком-бочком выбралась на площадку. Дверь за мной захлопнулась. На макушку посыпалась штукатурка. Здравствуй, реальность!

Вышла я на улицу с явным намерением пострадать. Подумаешь, солнышко светит и улыбается? Что и говорить, жизнь не удалась.

Я увидела забрызганный грязью джип царевича. Очень захотелось вывести на лобовом окне что-нибудь типа «Козёл», даже подсознательно палку поискала. Чтобы не наделать глупостей, я прошла поскорее через элитные авто элитного двора при элитном доме, раскрыла красивую кованую калитку и оказалась на проезжей части для простых смертных. Ощущение, что меня использовали и не сподобились ни на «спасибо», ни на нормальное «до свидания» было неприятным. И отгул этот невовремя! На работу хоть придёшь и упрёшься в перевод, чтобы думать было некогда и нечем – режим «робот Вася» онлайн. И девчонки там. Мне все нравятся, кроме Сергея – он первостепенный зануда и всегда жизнью не доволен.

Я набрала Аню, она вроде как мой начальник, хотя в нашем штатном расписании чёрт ногу сломит.

– Привет! Я сегодня не выйду.

– Заболела, Катюша? – обеспокоилась Анечка.

– Нет, Андрей Викторович дал отгул.

– Ничего себе! – ахнула Аня. – С чего это подобный аттракцион невиданной щедрости?!

Признаваться, что я была няней поневоле, не хотелось. Девчонки хорошие, но мало ли что подумают. Особенно Анжела, у неё богатое воображение и всё в одну сторону: ей достаточно сказать «он мне улыбнулся», и от одних её «понимающих» взглядов и шуточек можно забеременеть, родить внебрачного ребёнка, переспать самыми неприличными из способов и почувствовать себя неисправимо испорченной. Нет уж, никому не скажу!

– Просто я допоздна вчера выполняла срочную работу… – пробормотала я.

А что, почти правда!

– Ну хорошо, – ответила Аня. – Аж приятно, что иногда в Андрее просыпается понимание, что мы тоже люди.

«Это вряд ли», – подумала я, но вслух согласилась.

Солнце светило совсем по-весеннему, небесная голубизна отражалась в лужах, расширяя мир во все стороны. Я глянула на забитую маршрутку и пожалела, что подобное расширение пространства на городской транспорт не действует. Так что пошла пешком.

В мокасинах было зябковато, ну и пусть. Зато весной пахнет. Даже странно: все торопятся на работу, а я праздно шатаюсь! Ветки деревьев налились соком, это чувствовалось, хоть и почки были крошечными, почти спящими. Настроение было либо поплакать, либо убить кого-нибудь, либо шоколадку съесть. Поэтому я свернула к центру и пошла по Чехова мимо старых, облупившихся за зиму монументально-жёлтых сталинок. Свернула на Пушкинскую, нашла нужный дом и спустилась в полуподвальный магазинчик под цветастым навесом. Звякнул колокольчик, в нос пахнуло запахом кофе, молочного улуна, специй и индийских палочек.

Вегетарианское кафе и лавка «Весёлый слон» принадлежало Агнессе, лучшей подруге моей тёти, уехавшей жить во Францию лет -дцать назад. Сейчас им обеим по сорок пять. Меня воспитывала бабушка, а Агнесса забегала к ней по старой памяти на праздники. Потом бабушки не стало, и теперь я заглядываю к Агнессе редко, но с удовольствием.

– Девочка моя! – встретила меня распростёртыми объятиями Агнесса, как всегда в чём-то невероятно пёстром и самого смелого кроя.

Сегодня это были широкие штаны-юбка ярко-красные с синим, оранжевая рубашка-полуплатье с синей вышивкой и накрученный вокруг шеи пурпурный с бахромой платок. Полная противоположность мне. Она обняла меня, и я уткнулась носом в тяжёлые серебряные серьги с авантюрином и запах восточного базара. Агнесса отстранила меня:

– Ну как ты, Маська?

– Хорошо, – грустно улыбнулась я.

– Врёшь, – догадалась Агнесса. – Пошли чай пить.

– Лучше кофе, – сказала я. – А у вас как дела?

Накрашенная, как героиня индийских фильмов, Агнесса развела руками с кучей браслетов, показывая на увешанные всевозможными масками, ловцами снов, батиком с изображением лотосов и индийских божеств стены:

– Ни хрена не продаётся! Кризис, мать его за ногу! – тут же шлёпнула себя по губам и сделала быстрые десять приседаний. Потом встала, покрутила бёдрами, разминаясь, и пояснила в ответ на мои вытаращенные глаза: – Это у меня аскеза такая. Мы с девчонками договорились по десять раз приседать, как только выругаемся.

– Зачем?! – опешила я, медленно снимая пальто.

– Как же зачем?! Во-первых, воспитывать чистоту речи, хотя не знаю, с такими продажами у меня наверное, скоро попа будет, как у Дженифер Лопес – накачаю. А во-вторых, – для здоровья и фигуры полезно. Весна же!

– Ага, – пробормотала я и села за деревянный столик, сделанный из нескольких паллет из-под газированных напитков и накрытый бамбуковыми салфетками. Очень демократично.

В кафе «Весёлый слон» не только меню было индийское, но и прочее было всё, как в Индии. Агнесса так и говорила: в Дели на картонке возле пятизвездочного отеля вполне может жить целая семья, должны же мы сохранить дух страны вечных коров? Так что никаких предрассудков!

Агнесса осмотрела меня критически и заявила:

– Тебе бы тоже хорошо бы поприседать. Присоединяйся!

– Да я обычно не ругаюсь.

Агнесса выставила вперёд палец:

– А стоило бы! Сидишь, как медуза тухлая, на своей работе! – Она распахнула полы моей кофты и выругалась неприлично: – Ёперный павлин, ты уже на футболки мужские перешла! Да что же мне с тобой делать?! В следующий раз придёшь в армейских ботинках и бритая под ноль?!

Тут я поняла, что забыла про свою рубашку, она осталась зарытая где-то Машей. Ой, – я схватилась за грудь, – и лифчик!

– Вот чёрт! – вырвалось у меня.

– Приседаем, – скомандовала Агнесса.

И я, хоть не собиралась, вместе с ней хором присела десять раз. Бодрит. Аж в ногах горячо стало.

– О, разрумянилась! А то бледная, нечёсанная, без макияжа, как спирохета. Едрить, обнять и плакать! Тьфу, да когда ж я… – Хозяйка «Весёлого слона» снова присела и схватилась за поясницу. – В следующий раз чтоб накрашенная пришла, а то у меня так попа отвалится! Я буду ругаться трёхэтажно, предупреждаю сразу!

Потом Агнесса метнулась к стойке и налила мне кофе. У неё вечно словно десять заводных моторчиков в том самом месте, которое она качает.

– Рассказывай свою беду.

– Да нет беды.

– Опа, тебя уволили, что ли? Пятница жеж, а ты не на работе с утра! – расширила глаза Агнесса. – У меня уже вот-вот посетители придут, а ты никуда не торопишься!

– Нет, не уволили.

– Жаль, – сказала она, наливая себе из тяжёлого чугунного чайничка молочный улун. – Тебе бы что-нибудь повеселее найти. Переводчик всё-таки, а не канцелярская крыса. Сидишь в своём углу, как сыч в подземелье.

– Да не как сыч… – запротестовала я. – Зато у меня зарплата хорошая, на выплату ипотеки хватает.

– А на жизнь?

Я пожала плечами.

– Ну так…

Агнесса встала и погрозила мне пальцем:

– Жить надо сейчас! А не завтра, послезавтра, когда ипотеку выплатишь или когда американцы станут нам друзьями-побратимами! Погоди-ка! – она метнулась к стойке и извлекла откуда-то из глубин планшет. – Слушай! В контакте сегодня в новостях прочла: «Если вы не счастливы с тем, что имеете, вы не будете счастливы и со всем, чего вам не хватает!». Что скажешь?

– Я счастлива…

– Угу, с такими-то глазами! Больными прям! Как у побитой собаки! – разошлась Агнесса. – Нет, если ты хочешь страдать, пожалуйста. Но ведь можно не страдать! Мудрецы, хрен их знает, кто, Ошо, что ли, сказали: «Если ты не можешь изменить ситуацию, измени своё отношение к ней!»

Я поджала губы:

– Вовсе я не хочу страдать. Вы прекрасно знаете, как у меня всё случилось.

– Три года прошло! – воскликнула Агнесса. – Три! А ты не живёшь!

– Возможно, мне и этого мало! – огрызнулась я, выскочила из-за стола, подхватила пальто. – Пойду я.

Агнесса удивилась:

– Ну чего ты?! Обиделась, что ли?

– Нет, – буркнула я, чувствуя, как глаза наливаются слезами. – Мне надо идти!

– Девочка моя…

Но я сбежала. Поговорила, называется. Агнессе меня никогда не понять! У неё какой-то наркоманский настрой на позитив, а если во мне нет позитива, что тогда? Но всё равно пока я убегала от правды в глаза, в голове бренчало обиженное: «Не хочу я страдать! Не хочу! Не хочу!»

Я пробежалась до следующего угла, свернула и пошла тише, запыхавшись.

«И зачем мне этот чёртов выходной?!» – злилась я.

Глянула на часы на старинной башне и поскользнулась. Ветки, небо, солнце, верхние этажи старых домов закружились в скоростном полёте, но за секунду до стыковки попы с землёй я ухватилась за торчащую над головой ветку и повисла. Хлопнула веками. Фуух! Гнев как рукой сняло от стресса. Встав раскорякой, я глянула на раззявистую лужу под ногами – её только не хватало для последнего гвоздя в настроении сегодняшнего дня. И вдруг, подняв голову, я увидела кусок афиши на тумбе: «Жить…», потом на рекламном баннере бросилось в глаза выделенное крупное «НАДО», повернула голову – на растяжке было написано «Сегодня!» Ого!

Я еще раз посмотрела слева направо и прочла: «Жить НАДО Сегодня!» Три раза прочла. И набрала Агнессу.

– Ой, ну ты прости меня, девочка, не хотела тебя обидеть! – виновато проговорила Агнесса.

– Я не обижаюсь, – улыбнулась я. – Уже перестала.

– Ну вот и славно. Иди обратно кофе пить.

Я снова глянула на «Жить НАДО Сегодня!» и у меня вдруг возникла мысль. Очень неожиданная, скажу я вам, мысль. Откладывала я это до бóльших денег, до лучших времён, чтобы потом уж если сделать, то идеально! Но в голове перещёлкнуло, и я сказала:

– Нет, спасибо! Я на днях загляну. А сейчас пойду, куплю себе обои.

– Умница! Чтобы жизнь изменилась, надо делать то, что не делала раньше, когда ехала прямиком в попу! У тебя денежка хоть есть?

– На какие-нибудь недорогие хватит! – ответила я. – Спасибо!

Я бродила по строительному супермаркету, подсчитав, что дня три просижу без шоколадок, хлеба и на работу пешком похожу. Ну и что! Не всё царевичам бессердечным жить в нормальных условиях.

В итоге мне даже на симпатичные хватило – нашлось несколько рулонов английских по акции, остальные купила простые, светлые. И обрадовалась: будет чисто, наконец! Большего мне пока и не надо!

«Живу сейчас!» – звенело в голове, как мантра, и настроение повышалось. Нагрузившись всем, что требуется для поклейки обоев, я пошла по торговому центру, поглядывая на витрины и внезапно впервые за -нное количество времени почувствовов себя богатой! А это оказалось не так сложно…

Не знаю, как меня занесло в детский книжный, но увидев на распродаже чудесную иллюстрированную сказку про «Конька-Горбунка» я не смогла остановиться. Я же богатая сегодня! Вдобавок ещё и крошечного пони купила, кудрявого, как Маша. Обрадовалась и вдруг спросила у себя: а это ещё зачем?! Настроение, как мяч на вершине горы, покачнулось, намереваясь скатиться со всей дури вниз, но я сказала себе: «Нет. Куплю. И всё!» и легко вычла ещё семь шоколадок из своего бюджета. Пофиг.

И вдруг раздался звонок. Радостная, с пакетами, как Трындычиха с ярмарки, я неуклюже поднесла телефон к уху:

– Я слушаю.

– Это Андрей, – вдруг раздался голос шефа. – Здравствуйте снова, Катерина.

– Здравствуйте, – опешила я.

– Вы тут кое-что забыли…

– Да? – я покраснела и притворилась ветошью. – Разве?

– Я принесу завтра на работу, – сказал он.

– У нас разве рабочая суббота? – с сожалением уточнила я.

– Ах да, чёрт! В понедельник. – Царевич помолчал немного, было слышно, как что-то весело кричит Маша, у меня аж на сердце потеплело от её переливчатого голоска. Он сказал: – И ещё. Я не сказал. Спасибо вам.

– Не за что! – ответила я, просияв.

Дома я сгрузила покупки в угол и развела активную деятельность, как учуявший весну бобёр. Переоделась в маечку на бретельках и шорты – топят у нас нещадно. Телефон запихнула в карман, чтобы услышать, если с работы позвонят. Они всегда звонят, даже когда я в отпуске. Накрыла газетами кровать, журнальный столик, намешала обойного клея и поняла, что как-то надо снять бумажный китайский фонарик, служащий светильником. Глянула на потолок. Три с половиной метра.

О чём я только думала, когда покупала квартиру?!

Встала на стул. Не достать. Залезла на табуретку, подставив стопку книг – не дотягиваюсь. Лампу-то Миша вешал. Пошла к соседям напротив. На звонок не ответили. Наверняка Станислав Алексеевич ушёл собаку выгуливать. Я не захлопнула дверь, чтобы услышать, когда тот вернётся. Расстелила газеты. С радостным сердцем развернула рулон. От собственной непредсказуемости кровь в организме запенилась весёлыми пузырьками. Вот он, новый день моей жизни! Ура!

Я примерилась к рулону и так, и эдак, отрезала. А потом, подпевая себе под нос песенку, которую каждый день крутят на Европе плюс, решилась попробовать снять светильник сама. Подложила тряпки под древнее пианино – оно выше всего. Поднатужилась и подкатила его к центру комнаты. Залезла на табуретку, потом на верхушку пианино. Чувствуя себя ловкой, как человек-паук, сняла осторожно с крючка фонарик. Вдруг в коридоре что-то хлопнуло и заскрежатало. Я резко повернулась и… зацепилась кудряшками за крюк. Ой! И тут пианино тихо поехало к окну.

– Нет! Нет! Нет!

Волосы потянуло, я взвигнула, чуть не уронила лампу и застыла, вытянувшись в виде буквы Зю, балансируя на одной ноге, носком другой еле доставая до края пианино, подвешенная за собственные волосы на крюк.

Мама!

Как я ни пыталась отцепиться, всё становилось только хуже – пианино медленно отползало, моя шея была готова сломаться! В лучшем случае я останусь без скальпа.

В коридоре послышались шаги и лай.

– Станислав Алексеевич! Станислав Алексеевич! – закричала я во весь голос.

Но шаги затихли. Надежда упала в пятки. Что же делать? И тут я вспомнила о телефоне в кармане. Не в состоянии нормально повернуть голову, я, стараясь не дышать, достала из заднего кармана шорт смартфон. Провела пальцем, ткнула на контакты, пытаясь набрать соседа. Пошёл звонок, и раздался голос царевича:

– Да. Что вы хотели? Катерина?

Ой, только не он! Пианино скользнуло ещё на сантиметр, и я решилась – положение-то безвыходное. И он говорил, что мой должник! – судорожно подумала я и выкрикнула, кривясь от тянущихся всё сильнее волос:

– Андрей Викторович, вы мне нужны. Как мужчина. Прямо сейчас!

Хорошо, что я успел сдать Марусю в садик.

– Вы мне нужны как мужчина! Прямо сейчас! – вызывающе громко заявила Катерина. Требовательно так.

Ого! Недолго скромницей притворялась!

Сколько работаю с Катериной, выглядит она вечно так, будто мужчины её в принципе не интересуют. Классический синий чулок. И тут такие заявления! Вот и не верь поговоркам насчёт тихого омута… Народная мудрость, мать её!

Ночь у меня была отвратительная, утро ещё отвратительнее, от дня тоже мало что позитивного можно было ожидать, а тут вдруг стало любопытно: с чего вдруг у моей подчинённой такое позднее зажигание? Неужто накатила, воспользовавшись выходным?! Чудны дела твои, Господи! Поэтому я сказал:

– Адрес.

Она продиктовала. И вдруг выдала странный звук, типа стона, какой женщины издают… ну вы понимаете когда. У меня взлетели от изумления брови. В трубке что-то бряцнуло.

– Катерина? – спросил я, быстрее подходя к машине.

Она не ответила. Чем она там занимается?! Офигела совсем?

Мой Ровер завёлся с полоборота. Воображение чего только не подкинуло, стало весело и жарко, а ещё сами собой вспомнились ножки нашей мыши-переводчицы. Очень, скажу я вам, зачётные ножки. Вид утром в футболке у неё был гораздо лучше, чем в старушечьем тряпье, которое она носит на работу. Особенно, когда к Маруське наклонилась, и я увидел её ракурс сзади – аж проснулся. Недаром Тёмыч говорит, что самые скромные девочки – самые страстные… Походу ещё и изобретательные! Я хмыкнул под нос.

Хотя завязывать отношения с подчинённой? Да не, ну нафиг. И так не жизнь, а не прекращающийся форс-мажор. Но чёрт, любопытно же!

Упс, да она ж и лифчик наверняка спецом оставила! Типа жирный такой намёк. Хотя странно, конечно, было надевать его глубокими чашечками на головы Маруськиных кукол. Если б не Лана, я б и не заметил!

Я въехал в необустроенный ещё двор нового дома. Очень хотелось оторваться, несмотря ни на что, хотя бы просто назло Лане. Эта стервь задумала устраивать мне сцену ревности! Забыла, что мы в разводе! Тьфу, лучше б не вспоминал, сразу тошно стало. Стервь она и есть стервь.

Я выбрал нужный подъезд. Вышел какой-то мужик, и я воспользовался – проник без звонка в домофон. Задумался: тринадцатая квартира – это какой этаж? Третий-четвертый? Оказалось, второй. Дверь была не закрыта. Я притормозил.

А стоит ли?

Но щель приоткрытой двери выглядела так таинственно и призывно, что у меня аж в животе на мгновение что-то сжалось и взбодрило, как обычно, когда лезешь в какую-нибудь непроверенную пещеру. Я махнул рукой: зря ехал, что ли? И вошёл. Два шага. И оторопел снова.

Меня ждала картина маслом: ободранная квартира, газеты-газеты-газеты, и клоун под куполом цирка – Катерина. Даром что волосы не рыжие, зато кучеряшки дыбом, как парик. Хотя нет, – прищурился я, – не клоун. Скорее девочка на шаре, как у Пикассо, только вместо шара пианино, а в руке японский бумажный фонарик. Воу, а маечка-то и шортики чисто условные. Изогнулась вся, вытянулась. Живописно. Хотя обычно девушки себя лепестками всякими осыпают или укладываются на столе голыми, как тарелка под суши.

Интересно, а у неё шея так не сломается?

– Андрей Викторович, это вы? – жалостливым голосом сказала «соблазнительница», но не обернулась. – Снимите меня, пожалуйста, я застряла.

– Застряла?!

– Волосами зацепилась… Скорее, пожалуйста, а то я сейчас без скальпа останусь!

Я глянул вверх и обнаружил, что её волосы обвивали крюк на потолке. И тут до меня дошло. Вот идиот!

– Сейчас, – выдал я сквозь смех.

Очень кстати на полу, на отрезанной обоине оказались ножницы. Подтолкнул под Катерину раздолбанное советское пианино – такое же, как у нас в школе на пении было.

– Скорее! – ещё жалостливее произнесла она.

Я подобрал ножницы, встал на табуретку.

– У меня всё онемело, – сообщила Катерина. – Особенно рука с фонариком.

Меня разобрало на стёб.

– А вы на пианино обычным способом играть не пробовали? – спросил я, отрезая накрученые намертво на железный крюк каштановые кудряшки.

– Я играю… – пролепетала она. – Ой, падаю!

И Катерина рухнула на меня, еле успел подхватить её и чудом удержался на стуле.

– Оу-оу, полегче, – хмыкнул я. – Я, как вы, в цирковой студии не занимаюсь.

Хотя, по-честному, она и не тяжёлая была. Катерина шевельнулась, и мы снова едва не свалились, как дрова, со стула.

– За шею хватайтесь! – приказал я.

А то будет сейчас вторая картина маслом и сломанный копчик в придачу.

Краснея от неловкости, Катерина обхватила меня руками за шею. Мы оказались лицом к лицу друг ко другу. Ого глаза какие! А я не замечал, что она такая хорошенькая. Или всё дело в трогательной беззащитности? Или в нежной розовой коже щёчек и смущённо хлопающих ресницах? Не длинных, зато точно не накладных. Молчу уже о том, что грудь её так волнительно коснулась меня, что на мгновение в жар бросило и показалось, что между мной и нею нет моей рубашки, куртки и тонюсенькой, вызывающей маечки.

Я подхватил Катерину под попу, тоже приятную на ощупь, и слез со стула. Она тут же освободилась, правда покачнулась.

– Простите, ноги затекли, – виновато сообщила моя переводчица, шатаясь.

– Не прощу, – ухмыльнулся я и, поддержав за талию, усадил на стул рядом. – На следующем корпоративе будете на трапеции выступать.

– На трапеции?! – Её глаза расширились, отчего мне стало ещё веселее.

– Ну, или на шесте, – продолжал веселиться я, с сожалением отпустив её талию. – Попрошу Анжелу обязательно найти заведение с шестом.

Она моргнула, и её лицо выразило неподдельный ужас.

– Если свободных шестов не будет, можете, конечно, на пианино сыграть. Но придётся, скорее всего, приносить с собой своё в ресторан. Вы ведь только хардкор предпочитаете? – мотнул я подбородком на памятник советской культуре. И тут заметил, что в одной руке Катерина по-прежнему держит бумажный фонарик из Икеи. – Положите на пол.

Она неопределённо кивнула и не положила.

– Он вам дорог, как память? Невозможно расстаться?

– Н-нет, – снова моргнула она, – р-руку не чувствую… Я с-сейчас.

Ну что ты будешь с ней делать? Я выскреб из её ригидных на самом деле пальцев кольцо фонаря, отложил его и взял за руку. Она опять покраснела, как майская роза.

– Андрей В-викторович, н-ну з-зачем вы?

– Как вас с заиканием переводчиком-то взяли? – глумился я, растирая нежные ручки.

Взгляд упал на её босые ноги. Улёт, даже в пальцах ног и том, как она неловко наступила одной ступнёй на другую, было что-то чертовски трогательное. И забавное. Краснела она тоже забавно – так и подмывало сказать что-нибудь ещё, чтобы она покраснела и губу закусила смущённо.

– Я н-не заикаюсь, – ответила Катерина.

– А фонарик чего на пол не бросили? – поинтересовался я. – Его привёз дедушка из далёких морей?

– Бабушка, – наконец, перестала заикаться наша тургеневская девица. – Она была переводчиком с китайского.

Я осклабился:

– А чего ж она вам фонарик подарила, а языку не научила?

– Научила, – ответила Катя.

Настала моя очередь моргать.

– Так какого чёрта вы переводите договор с китайцами на английский?

– Я знаю язык не идеально, – заявило это чудо морское. – И диплома у меня нет по нему.

– Не идеально – это как?

– Могу только общаться в быту.

– Расскажите мне про свой ремонт на китайском, – приказал я.

И Катерина вполне бодро замяукала на языке родины Джеки Чана. Я ничего не понял, но звучало уверенно. Бывают же такие кадры! Некоторые без масла в дырку лезут, ничего не зная, а эта не пользуется таким ресурсом!

– Я совершенно не владею экономической и деловой лексикой, – призналась горе-переводчица.

– Зато я нихау могу сказать, и всё. – Я отстранился и скомандовал: – Так, в понедельник узнаете, сколько стоят курсы повышения уровня китайского, зайдёте в кадры и выясните, какие нужны бумажки для оформления курса за счёт компании. Потом доложите мне.

– Х-хорошо.

– И заикаться уже хватит.

– Х-хорошо.

Горбатого могила исправит.

Я окинул взглядом свежебетонного вида стены, обои на полу и спросил:

– Ремонт, значит? А рабочие когда придут?

– Не придут. Я сама…

Меня снова пробило меня на стёб:

– Опять будете пляски с пианино устраивать?

– Зачем?

– Ну вряд ли будете клеить обои в прыжке.

Она растерянно уставилась на стены, словно впервые в жизни их видела.

Женщины! Улёт! Никакого рационального мышления. Хорошо, что она у нас не аналитиком работает, уже б прогорели.

Катерина снова покраснела. А я еле оторвал глаза от груди, совершенно непринципиально выступающей из-под маечки на тонких бретельках. Явно натуральная. И такая…

Ладно, не торчать же мне тут весь день – работа не волк, сама себя не сделает.

– Не рекомендую заниматься самодеятельностью, – кивнул я на стены. – Это явно не ваше. Бросайте свои выдумки и наймите рабочих.

– Но я… – она запнулась.

– Скажу вам по большому секрету: в «Квартирном вопросе» всё врут, – таинственным голосом сообщил я, наклонившись к ней. – Ремонт делать не так просто.

На её лице вновь воцарилось смятение. Надо же, какая смешная!

– Всего хорошего, Катерина! – сказал я и направился к двери. У выхода притормозил и добавил: – Но если надумаете ещё повисеть под потолком, звоните, конечно!

– Спасибо, – промямлила она.

Я закрыл за собой дверь – нечего ей больше так призывно подманивать незнакомцев. И снова хохотнул: весёлое получилось приключение! А я идиот. Однако и из этого казуса извлёк пользу для работы. Переводчиков китайского можно по пальцам пересчитать в нашем городе. Тем более с таким уровнем зарплаты. Удачно получится, если она будет совмещать две должности. На первом этаже я наткнулся на работяг, выносящих из лифта строительные кóзлы.

– Постойте! – скомандовал я и достал несколько купюр из портмоне. – Козлы отнесите в тринадцатую квартиру, договорились?

– О да, – сказал лысый.

– Ещё тысчонку накинь, начальник, – добавил пузатый в очках.

– Наглеть не надо, – парировал я. – Сам не так давно ремонтом занимался. Расценки знаю. Так что давайте, развернулись и дружно понесли в тринадцатую.

– Хорошо, шеф, – ответил более вменяемый лысый.

– И девушке там скажите: это вместо пианино. А! И что шест потом поднесут. Она поймёт.

– Будет сделано, шеф!

Работяги пошли на второй этаж, а я вышел из пахнущего свежей краской подъезда на улицу с таким же ощущением, с каким в детстве звонил разным бабушкам по стационарному телефону и говорил: «У вас вода есть? Есть. Мойте ноги, ложитесь спать». Или ещё какие-нибудь глупости. Мне представилось лицо Катерины в ответ на заявление строителей. Я рассмеялся.

Вдохнул полной грудью. Весна. Солнце. Хорошо-то как!

Вот гад! Негодяй! – хотелось мне крикнуть громко, чтобы эхом под потолком разнеслось, но кóзлы очень пригодились. Вот почему именно подобные гады знают толк в жизни?! И умеют её портить приличным людям, если вдруг не вздумают помочь, чем ещё больше в тупик поставят.

– Шест потом подвезут, – сказал лысый строитель и, осмотрев меня с ног до головы, понимающе осклабился. – Так ваш этот… молодой человек передал.

Я моргнула. Строители вышли сами. Очкастый подмигнул мне:

– Пилон – это круто! Всегда хотел, чтобы жена меня так развлекала.

– У тебя жены нет, – хмыкнул второй.

– Но будет же!

Они вразвалочку пошли вниз по лестнице, а я захлопнула поспешно дверь.

Ненавижу! Ненавижу своё качество моргать и теряться, когда над тобой откровенно издеваются: шуточки-шуточки-шуточки… Тьфу! Я только в задний след начинаю придумывать: я сказала бы то или то. Намазывая розоватый киселеподобный клей на обоину, я представила, как заехала бы царевичу папкой в лоб. Красной, толстой! С его чёртовыми договорами!

Не знаю, чего я так раздухарилась? Обычно до драк даже в воображении не захожу. Может, всё от того, что хотя глаза его смеялись надо мной, я почувствовала волнение, когда он взял меня на руки. И потом, когда Андрей Викторович наклонился ко мне и тоном киношного злодея сообщил, что ремонт – дело сложное.

Будто я не знаю! Но чёрт! «Маленькая девочка с косичками» внутри меня смотрела на разрумянившегося вампира, раскрыв рот, и была готова ему сдаться. Или наоборот, взрослая была готова, а маленькая девочка залезла под кровать. Я в них запуталась! В общем, ненавижу быть объектом для шуток!

Я была зла. Даже на то, что царевич спас вроде от оскальпирования. Надо было бы «спасибо» сказать, но я злилась и ходила по квартире, как крокодил на выгуле, тихонько рыча себе под нос разные гадости. Всем повезло, что я живу одна!

Правда, я себя такую не люблю. На самом деле я – хорошая, добрая, спокойная и ни разу в жизни никого не ударила, хотя слегка завидовала девушкам, которые могут картинно и красиво залепить пощёчину. Жаль, не проводят по этому лайфхаков, да я бы и не смогла всё равно…

От злости я даже посмотрела в Ютубе девушек на шесте. Удивилась, честное слово: думала, это стриптиз и разврат, а мне попалась какая-то гармоничная француженка, выступающая на Пальм-Бич. Очень было красиво! И музыка, и море на фоне, и ветерок, и сама девушка со своим акробатическим танцем. Атлетически сложенной артистке я поставила лайк, а потом посмотрела на собственные руки и ноги и поняла, что с шеста я максимум могу сползти, как тесто с вилки. Скорее всего вниз головой и со множественными переломами.

Обычно я бы закрыла ролик и забыла, а тут, когда козлы мозолили глаза и память хранила язвительные шуточки, меня дерзость разобрала! Вот так бы взять и научиться элегантным головокружительным трюкам, как эта красавица на шесте! Чтоб увидел, облизнулся, а я гордо ушла в закат… ну, или просто на другую работу.

Когда я с горем пополам приклеила две обоины, позвонила Агнесса.

– Ну как, девочка, купила обои?

– Купила. Сейчас в процессе, клею. – Дышать было нечем, и я открыла окна.

– Вот умница! Слов нет, какая ты умница! Я была уверена, что наш разговор пойдёт тебе на пользу.

– Угу. – Мне хотелось нажаловаться ей или кому-нибудь на проклятого царевича, но второй волны хихиканья над собой я сегодня не перенесу, поэтому смолчала. Как всегда, впрочем.

– А я тебе помощника нашла для ремонта, хороший такой парень! И симпатичный!

– Не нужны мне никакие помощники! – возмутилась я и тут же выпучила глаза, потому что с таким трудом приклеенная полоса вздулась и начала отваливаться от стены. Я сглотнула: – Или нужны…

– Нужен, конечно! – воскликнула Агнесса. – Кстати, он уже едет у тебе.

– Ну зачем…

– Солнце моё! – воскликнула Агнесса, и при её возгласе спрятавшееся за облако солнце выглянуло, словно она его позвала. – Во-первых, я решила за тебя взяться. Утром ты мне совершенно не понравилась! А во-вторых, Славику нужно перевести какое-то письмо на английский. Ты же поможешь?

– Как будто у меня есть выбор, – вздохнула я.

– Выбор всегда есть, – хихикнула Агнесса.

– Но твой неизвестный Славик ведь уже едет!

– Он не неизвестный, а очень хороший. Чайные церемонии проводит, йогой занимается, а ты, конечно, можешь ему просто не открывать.

– И умереть от неловкости под дверью, – ещё тяжелее вздохнула я.

В дверь постучали – звонка-то у меня до сих пор нет. Я отключила развесёлую доброжелательницу и пошла открывать.

Кажется, мир, начиная с царевича, Агнессы и собственного предательского пианино, решительно собирался довести меня до белого каления! А ведь до вчерашнего дня так всё хорошо было! Тихо! Хоть в гроб ложись и крышку изнутри гвоздиками забивай… Но теперь даже солнце, заглядывающее в окна, сообщало: нет, мы от тебя не отстанем!

В последний момент я вспомнила о неприличности своей майки и натянула сверху старую рубашку. Снова почувствовала раздражение: а некоторым Жирафам даже на такую маечку наплевать! Почему-то было очень неприятно, что меня совершенно не воспринимают, как женщину, хотя я сама долго этого добивалась…

Я открыла дверь и изумилась: передо мной стоял натуральный будда, только со светлыми, пшеничными почти кудрями, лучистыми глазами и добрым, загорелым лицом. Если бы Агнесса не сказала, что он занимается йогой, я бы и так догадалась – у подобного рода парней, существующих в параллельной от меня реальности, всегда присутствует подчёркнуто незамутнённый взгляд, спортивная стройность, хвостик на затылке и деревянные браслетики на запястье – где они только такие берут? Парень ясно улыбнулся мне и сказал:

– Привет, ты Катя? Я от Агнессы. – И шагнул в квартиру, будто я его приглашала.

Мой взгляд приклеился к жёлтым замшевым ботинкам, на которых обычным красным фломастером был выведен иероглиф.

– Это Ом – знак Бога – пояснил блондин-будда и снова улыбнулся, как ясно солнышко.

– Привет, – ответила я, завязывая на узел концы клетчатой рубашки, понимая, что если её так и оставить, то шорт будет не видно – вид не очень. И заметила ворчливо: – Вроде бы не хорошо Бога на ботинках рисовать.

– Если Бог – всё и везде: в воздухе, в воде, земле и в живых существах, – широко обвёл вокруг себя рукой парень, – думаешь, его нет в моих ботинках? – и, моментально разувшись, пошёл в комнату, как к себе домой.

Ещё один лозунг последних суток: здравствуй, бесцеремонность. Куда подевались интеллигентные, воспитанные люди? Вот сосед у меня с четвёртого этажа только и остался. Вежливо здоровается и проходит мимо. Чинно, спокойно. Не то, что эти все…

– Я, кстати, Слава. Говорят, тебе надо обои поклеить?

– Интересная концепция, – ответила я, торопясь за ним. – А тебе, говорят, перевести что-то надо? Я, правда, о помощи не просила.

– А зря, – улыбнулся Слава и показал на обрушившиеся на пол плоды моих семи потов и половины дня, а потом заявил тоном тренера по саморазвитию: – Уверен, что переводишь ты гораздо лучше!

Это меня окончательно вывело из себя.

– С чего бы вам быть в этом уверенным?! – вскипела я. – И с чего такая фамильярность?! Мы не знакомы, а вы уже на «ты».

– Уже познакомились. У тебя вид умный. Ответственный, как у отличницы. Вряд ли ты будешь работать где-то, если не уверена в том, что выполнишь всё на пятёрку, – как ни в чём не бывало просиял Слава. – А Агнесса сказала, что ты – переводчик.

Мне стало неловко за собственный выпад. Я даже окинула себя взглядом: неужели отличницы выглядят вот так: в старых рубашках, завязанных узлом на животе, коротких шортах и с волосами дыбом, частично вымазанных в клею после того, как обоина мне на голову свалилась?

Слава тем временем расстегнул куртку. На красивой шее у него тоже были деревянные украшения, под курткой голубая футболка.

– Ну что, приступим?

– Это неловко, – пробурчала я. – Я вас не знаю, вы меня тоже. С чего бы вам мне помогать?

– Будем считать это бартером, – ответил незваный гость. – А потом мне Агнесса столько про тебя рассказывала, что я тебя заочно знаю. Помочь хорошему человеку – плюс в карму.

– А плохому?

– Два плюса, – показал мне белоснежные зубы новоявленный будда. Влез на козлы, потрогал стену и спросил: – А ты что, стены не грунтовала?

– Нет.

– Потому и отваливаются. И окна закрой. От сквозняка обои тоже отваливаются. Я сейчас сгоняю за второй кистью, стену промажем для начала, а ты пока чайник поставь, – сказал Слава. – Только не заваривай, чай у меня с собой. Хороший.

Так же мгновенно он обулся и открыл дверь.

– А письмо? – спросила я, сбитая с толку и вообще со всего активностью просветленного гостя.

– Сначала обои, – ответил он, выходя.

А потом Слава пришёл, вооружившись новой кистью, снял куртку и заварил как-то по-особенному пуэр. Достал из кармана две крошечные чашечки, мигом освоившись у меня на кухне, как у себя дома. Я вот так не умею. Это видимо талант такой!

– Чай надо пить правильно, – сказал Слава, разливая по чашечкам коричневую жидкость, – чтобы пришло успокоение, насыщение вкусом и радость жизни.

Я вздохнула и стала учиться пить чай правильно, слушая вполуха, как красивый молодой человек с добрейшей улыбкой рассказывает о чайной традиции, Китае и философии. А мне то и дело приходил на ум киношный злодей – царевич. И его руки горячие, и глаза с насмешкой, и бледное, но чертовски привлекательное лицо.

Ну почему я такая? Тут вроде бы такой молодой человек положительный рядом, внимание оказывает, помогать собрался, а мне ему хочется сказать: эй, хороший парень, отойди, пожалуйста, в сторонку, ты заслоняешь мне вон того беспардонного мерзавца!

Понедельник! Как много в этом слове для сердца русского срослось! Скрежет век, которые не хотят разлипаться. Ощущение старой тележки. Разговор с неорганическими существами: «ещё минуточку», – говорим мы вопящему, дребезжащему, тренькающему будильнику, себе и подушке, веря, что её, одной-единственной хватит, чтобы пришло счастье выспавшегося человека и проснулись не только мы, но ещё и желание идти на работу. Баба-яга в зеркале ванной с «домом» на голове. Кофе, крепкий чай и мечта стать богатой только ради того, чтобы никуда в понедельник утром не вставать!

Именно так начинался для меня первый рабочий день недели, отягчённый трудами праведными в воскресенье – мы со Славой доклеили обои. Почти. На последние две полосы не хватило клея. Зато я перевела письмо на английский для девушки Славика, поняв окончательно, что как женщина не интересую даже златокудрых будд, улыбчивых и добрых сердцем. Конечно, Слава мне был и не нужен, но я обиделась. Целых два дня, кидаясь на стены в обойном пылу, я размышляла о том, почему он мне не подходит, а когда выяснилось, что будда помогал мне без задней мысли, я три часа разочаровывалась в жизни.

Славик ушёл, пообещав заглянуть и оставив «хорошего чаю», а я, убрав последствия ремонта, уткнулась обиженно в ленту новостей в соцсети, как будто там можно было найти утешение и рецепт, после которого мужчины складывались бы за тобой паллетами, как шоколадки на дисплеях, а ты бы шла гордо, и тебе было бы всё равно.

«Никто мне не нужен, мне и так хорошо», – пробурчала я и легла спать за полночь.

В шесть-тридцать утро за это отомстило: любой мужчина, увидев меня такую, точно сложился бы под плинтус, лишь бы я не заметила. Так что можно было идти гордо – даже маньяк не нападёт…

Гладить юбку и блузку было лень, потому я натянула на себя коричневую водолазку, которой сносу не было, мешковатые брюки «прощай, молодость» и завязала взрыв на голове в хвост. Но тут я увидела пакет для Маши с книжкой и коником и вспомнила, какая передачка может ждать на работе меня. При мысли о собственном бюстгальтере я покраснела и надела серёжки. Вспомнила сарказм царевича, поменяла штаны на более современные джинсы и полезла за косметичкой. Накрасила глаза и даже замазала круги под ними консилером. Удивительно, что он не засох. Смочила кудряшки, чтобы не торчали во все стороны, выбиваясь из хвоста, и провела розовым блеском по губам. Зомби в зеркале исчезло, уступив место утомлённой нарзаном девице с томным взглядом, неизвестно чем занимающейся прошлую ночь.

– Уже лучше, – сказала я девице в отражении и, яростно сжевав половину бублика, пошла на работу.

Утро красило нежным светом стены бетонного сооружения, окружённого кранами, котлованы и лужи, предлагая трудовому населению зарядку в виде бега по пересечённой местности. Затем я влилась в дружный поток таких же, как я, тружеников, предпочитающих почти эротичному единению полов в набитой маршрутке здоровую прогулку по свежему воздуху.

Подарочки, сложенные в зелёный непрозрачный (чтобы вопросов не задавали) пакет от «Беннетон», жгли мне руки: вдруг Жираф засмеёт, не примет или подумает чёрт знает что. Он ведь способен! Только его пошлый ум красавчика-мажора мог свести мой неловкий инцидент с крюком на потолке к танцам на пилоне. Извращенец!

Я вошла в родной офис, волнуясь так, словно не пять лет на одном месте сижу, а только на собеседование пришла. Всё вампир виноват!

Он пришёл к десяти, видимо выжидая, пока я поседею. Уверенный в себе, хорошо одетый, вальяжный. Барин. Сегодня даже с румянцем на щеках. При виде царевича у меня забилось сердце, а душа скользнула в пятки. Я проследила за тем, как он поднимается по своей лестнице «в небеса» и уткнулась в компьютер.

И на кой чёрт я купила эту книжку и кучерявого пони?! Дёрнуло же! Нет, ребёнок у него чудо, ангелочек и просто прелесть, но я-то не при чём! Ещё решит, что навязываюсь. Я тяжело вздохнула и засунула пакет подальше под стол.

– Ты чего вся красными пятнами пошла? – спросила Анечка. – У тебя не аллергия случайно?

«Аллергия, на работу», – подумала я, но вслух сказала:

– Да так, вспомнилось кое-что.

– А-а, – протянула понимающе Анечка. Она у нас вообще очень добрая, тактичная и понимающая. – Ты, кстати, видела письмо от шефа всему отделу? Нет? Он собирается провести ассесмент для сотрудников: кто соответствует должности, кто не соответствует, кого можно развивать, а с кем пора прощаться.

– Час от часу не легче, – вздохнула я и вспомнила про китайский язык.

– Да уж, – кивнула Аня. – Андрей прислал такую анкету странную: надо указать все свои умения, хобби и чем мы вообще когда-либо зарабатывали.

– Это ещё зачем? – удивилась я.

– Хочешь, у него спроси, – хихикнула Аня.

– О нет! – замахала я на неё руками и бросилась в отдел кадров выполнять поручение начальства, о котором совсем забыла за выходные.

– У нас есть договор со школой иностранных языков «Разноцветный мир», – сказала мне Лариса Павловна, – вот тебе телефон, узнай у них про китайский.

Китайскому в этой школе обучали, правда, в неудобное время – я с работы вряд ли успею, а меня никто отпускать не будет, наоборот, задерживаться заставляют. Так что можно расслабиться – китайский мне не грозит.

Требовательной трелью разразился внутренний телефон и заявил голосом царевича:

– Зайдите ко мне, Катерина.

– Хорошо, – пискнула я.

В голове прозвучала увертюра к бетховенской симфонии номер пять: так судьба стучится в дверь. Я встала, отряхнула джинсы, словно это могло помочь, и пошла.

Там. Тадам. Тададам.

Очень хотелось не хотеть царевича видеть, но желание по щелчку пальцев не выключалось. И потому я вошла, разрываясь от нетерпения и страха – натуральная мышь перед голландским сыром, привязанным к мышеловке. Вообще себя не узнаю!

Жираф сидел за столом, деловой, серьёзный и мерзопакостно привлекательный. Стоило ему увидеть меня, как уголки рта растянулись в ухмылке:

– Вы так и не позвонили. Потолок цел?

– Да, – ответила я.

– И стены не обрушились? – в глазах его блестел шутливый чёртик.

Я начала злиться и решила не отвечать. Выпрямилась и сообщила чётко, по существу, как солдат. В смысле старалась не заикаться.

– Вы просили узнать про курсы китайского. Они есть. И договор заключён с нашей компанией, школа «Разноцветный мир» проводит обучение наших сотрудников английскому уже второй год.

– Прекрасно. Когда приступаете?

– С этим как раз проблема, – сказала я, не понимая, чего он продолжает улыбаться, – волосы дыбом встали, что ли, или на меня в принципе без смеха смотреть нельзя, – бизнес-курс начинается в шесть, и с работы я на него никак не успею, так что…

Брови Жирафа подскочили вверх:

– Э-э нет, соскочить вам не удастся! В шесть так в шесть. Будете приходить раньше и всё. Занимайтесь хоть каждый день, но вы должны шпарить, как Джеки Чан, через три недели.

– Это же невозможно, – пролепетала я. – А объём остальной работы?

– Будете успевать, – скомандовал царевич, – вам всего-то – бизнес-лексику выучить.

– А если не только…

– Значит, уволю, – ласковым змеем заявил начальник, вновь коварно поблёскивая голубыми глазами. Глянул куда-то вниз мельком и поставил на стол бумажный зелёный пакет с надписью «Benneton».

Упс…

– Это ваше, – сказал с ехидной улыбкой Жираф и придвинул ко мне.

– С-спасибо, – заливаясь краской, сказала я.

– Не стоит благодарности, – ответил этот гад, широко улыбаясь. – Не теряйте больше. А то мало ли…

Я вспыхнула, схватила за ручки пакет и рванула наружу. Кажется, я слышала за дверью его хохот. Ненавижу!

Я слетела по лестнице, горя и краснея, словно меня шмель за мягкое место укусил. Надеюсь, анафилактический шок не случится, а то дышать уже сложно. В стекле, на котором висели объявления, отразилось моё пунцовое лицо. Вот у меня на кого аллергия! На шуточки, ехидство и невыполнимые задания!

Девчонки с сочувствием проследили, как я пронеслась по офису в свой угол. Там как раз телефон разрывался. Я в сердцах поставила пакет на стол, потянулась за трубкой, пакет перевернулся, упал и перед глазами Анечки, Анжелы и Сергея на ковролин вывалился голубой кружевной лифчик. Красивый. Мне его Агнесса на день рождения подарила, пожелав расстаться поскорее с холостяцкой жизнью. Коллеги выкатили от изумления глаза, а в телефон мне весело пробубнил царевич:

– Забыл сказать. О прогрессе в ваших занятиях будете отчитываться мне лично каждую пятницу. Переводчик с китайского мне нужен срочно.

Растерянная, я бросила трубку и принялась поспешно запихивать бюстгальтер обратно в пакет. Но тоненькая бретелька зацепилась за ножку стула и, будто назло, отцепляться не хотела, демонстрируя лейбл дорогого бренда.

Чёрт, чёрт, чёрт! Надо же быть такой растяпой!

В наш угол зашла с кучей документов бухгалтер Марина и кадровичка Лариса Павловна за ней. Они тоже уставились на картину «отцепи лифчик от стула за десять секунд». И тут Анжела сказала:

– Ничего себе подарочек от шефа… Я тоже такой хочу.

В моей голове смех царевича прозвучал так дьявольски коварно, что и Мефистофель обзавидовался бы. Что и говорить, понедельник задался…

Что делать? Что делать?! Что делать?!! – вопило во мне чувство самосохранения, каждую тысячную долю секунды предлагая ужасные картины: как я иду по офису, а за мной, как гадюка по пустынным барханам, ползёт шёпот; вместо уважительного отношения ребят на складе – одни хихиканья; а в кафе я давлюсь запеканкой, слыша в свою сторону: «а знаете, что она…» Боже, это так унизительно! Вот так же, как сейчас перед всеми на коленях выцарапывать из-под стула лифчик. И вдруг я увидела идентичный пакет под собственным столом. Эврика!

Бюстгальтер отцепился в секунду, и я вытащила из-под стола второй точно такой же пакет. Разогнулась, ещё красная, и показала коллегам оба пакета.

– Вот вы придумали тоже! Чтобы наш царевич и подарил что-то кому-то? Ага! Он скорее отнимет и зарплату урежет, будто вы не знаете! Мы просто в пятницу столкнулись случайно в торговом центре и пакеты перепутали. – И я для верности тряхнула пакетом с подарками для Маши. – У меня дома натуральный шок случился, когда я вместо нового бюстгальтера увидела детскую книжку и это. – Я продемонстрировала кудрявого забавного коника.

У свидетелей моего недопозора вытянулись лица.

– Мда, – проговорила за всех бухгалтер Марина. – Книжку на грудь не натянешь.

– А что, у царевича есть ребёнок? – поинтересовалась Анжела.

– Дочь, три года, – сообщила наша кадровичка.

– А жена? – продолжила Анжела. – Чтобы знать, кого подвигать придётся.

Во мне вспенилось возмущение, но Лариса Петровна ответила первой:

– Судя по документам, в разводе он. Уже год как. Один дочку воспитывает.

– Разве так бывает? – удивилась Аня. – Обычно дети с матерью остаются.

– Да там такая мать! – скривился Сергей. – Фитоняшка и инстаграмщица.

– А ты откуда знаешь, Серёжа? – хихикнула Анжела. – Тоже глаз на царевича положил? Имей в виду: место забито. Он будет мой.

Сергей сел обратно за рабочий стол, поджав губы:

– У тебя одни шашни на уме, лучше б работой занялась. Я просто ещё когда сказали, что сына Виктора Геннадьевича нам в начальники поставят, навёл справки. Покопался по соцсетям. С фамилией Гринальди не сто тысяч подписчиков, между прочим. Особо и напрягаться не пришлось.

– Какой ты продуманный, Серёжа, – удивилась Анжела. – Может, тебе детективное агентство открыть, а? Про всяких там мужей, любовниц и обманутых жён?

– Нас и тут неплохо кормят, – удовлетворённый похвалой, ответил он и взглянул на меня: – Так ты что, Кать, не несёшь боссу его покупки? Он же ждёт.

Осознание, что надо возвращаться к хохочущему надо мной вампиру, отозвалось прыгнувшим сердцем, мурашками по загривку и мыслью: «А, может, не надо?». Но деваться было некуда, единожды соврамши. Пусть лучше смеётся надо мной он один, а не весь коллектив. Тем более, что он и так уже смеётся. Ненавижу таких!

О, вот на этой мысли и следует совершить второй акт пьесы «О Коньке-горбунке, царевиче и его лифчике», чтоб ему пусто было!

– Уже несу, – ответила я на удивление спокойно.

Запихнула один зелёный пакет под стол и гордо стиснула ручки второго.

– Ещё раз не перепутай, – сказала Марина.

Я не удостоила её ответом и пошла к лестнице в поднебесье. Правда, с каждой ступенькой наверх затея мне казалась всё «плоше и плоше». От волнения забыв постучаться, я дёрнула директорскую дверь за ручку и застыла на пороге. Царевич сидел на стуле посетителя возле стены в одном ботинке и стягивал с себя носок. Второй ботинок валялся рядом.

– Стучать надо! – рявкнул он, поднял голову и сказал уже нормальным тоном: – А-а, это вы! Я ноги промочил. Чёртовы лужи! Чёртов Ростов! В Лондоне всё время дожди, а луж нет как нет.

– Зато в них небо отражается, – сказала я тихо.

– В чём? – удивился царевич.

– В лужах, – ответила я. – Оно весной особенно высокое, прозрачное, голубое. И солнышко.

Андрей Викторович изумлённо воззрился на меня.

– Но в ботинках этого не видно.

– А я под ноги и не смотрю, – зачем-то сказала я. – Вы вечером ноги с горчицей попарьте обязательно. Чтобы не простудиться.

– Думаете? Ладно, намажу себя, как холодец, – кивнул царевич.

Но тут же увидел в моих руках зелёный пакет, и ехидство сверкнуло в его глазах так же, как у нашего школьного бандита Ерохина, который вечно обзывал меня Кутей и прятал мой рюкзак. Царевич одарил меня улыбочкой, за которую хотелось убить:

– О, вы решили переиграть по второму кругу? Спасибо, но я не ношу такое бельё.

Какой же он гад! Я вспыхнула и поставила пакет на стул рядом с ним.

– Это и не вам. Это Маше.

Царевич вытянул наружу кудрявого черногривого коника, дурацкая насмешка стёрлась с губ.

– Спасибо, – сказал он, наконец, без шуточек.

Его взгляд стал нормальным, человеческим и глубоким, как небо, отражающееся в лужах. Ну и пусть отражается, мне незачем…

Я направилась к двери, буркнув:

– Пожалуйста. И горчицу сыпьте в горячую воду порошком.

Я уже переступила порог, когда он сказал:

– Маруся спрашивала о вас сегодня… Про волшебную кудрявую Катю.

Я не стала оборачиваться, просто кивнула и пошла работать. Но на душе вдруг посветлело. Приятно, когда о тебе помнят! Особенно ангелочки!

Говорят, дети повторяют своих родителей во всём. Мне с детства чертовски хотелось доказать, что это не так! Ну, не такой я дурак, как мой папа! Не женюсь я по залёту, а потом не брошу своего ребёнка.

Ага… Облом с первым пунктом не заставил себя ждать: я встрял по полной, едва вернулся в Россию. А так всё мило начиналось: самолёт, красавица, улыбки, секс. Шикарный, скажу я вам, секс! Потом вечеринки, секс. Клубы, секс. Сумасбродства, секс. Бали, секс. И здравствуйте, приплыли: две полоски, свадьба, быт и затянувшийся на годы ПМС.

Жаль, когда втыкаешься взглядом в грудь, ноги и красивое лицо, не сразу учитываешь, что за парадным фасадом может находиться мозг Чебурашки. Кстати, очень рассчетливого Чебурашки, который не просто ищет друзей в апельсинах…

Что касается второго пункта – неа, не выйдет! Тут уж я отца не повторю ни за что! Не то, чтобы отец меня бросил, но родители развелись, когда мне было семь, и папа не особо баловал вниманием – у него был бизнес и пахота по тридцать часов в сутки. А мне доставалось счастливое воскресенье эдак раз-два в месяц.

Но когда мне стукнуло четырнадцать, отец вдруг понял, что ещё пока небольшую, но империю придётся кому-то передавать. И он с воодушевлением взялся за моё воспитание, решив вздрючить наследника так, чтоб аж дурно стало от репетиторов, курсов и прочей хрени. Мама этому особо не сопротивлялась, тем более что снова вышла замуж, и у неё всё по-своему завертелось. Потом папа тоже женился. Меня отправили в Лондон, мама уехала жить в Сочи со своим джигитом, а молодая жена отца родила ему ещё двух сыновей. Я не в претензии, были бы все довольны.

Никите и Валерке повезло: на них отец уже не тренируется, а точно знает, как не надо воспитывать. Поэтому братишки не копают картошку на дедовой даче, мотаются с маман по Куршавелям, не отрывают глаз от гаджетов и растут по принципу «если мальчики учатся плохо, пусть хоть одеваются хорошо».

«Ты был экспериментальным вариантом», – так и говорит мне отец.

Ага, робот Т9. Иногда мне кажется, что папа отрабатывал на мне все методы манипуляции персоналом и бюджетирования в условиях кризиса. Не то, чтобы я в школе ходил бомж бомжом, но в период моего взросления иногда бывало стыдно за свой прикид, так как наша семья тогда жила пос учётом всех популярных лозунгов: экономика должна быть экономной, все деньги в дело; ура, мы открываем новый магазин – какой, нафиг, плейстейшн?

Зато теперь отец призвал меня к «телу» и давит, как каток, чтобы я соответствовал и не расслаблялся. Он орёт и тыкает меня, будто котёнка, носом в каждую ошибку. Обычные родители, как мне представляется, спрашивают у детей, как дела, как здоровье. А мой – как бюджет, как продажи, почему не выполняете план?

Честное слово, хотелось обратно в Москву, где я проработал пару лет обычным менеджером в обычной сети. Лепота была, свобода! Сейчас смотрю на своих подчинённых и слегка завидую – не понимают они своего счастья, работают «от» и «до свидания», а у меня режим корпоративного совещания двадцать четыре на семь.

– Руководитель должен быть жёстким. Ты должен принимать сложные решения. Налоги то, налоги сё, – в таких милых беседах проходят наши семейные ужины.

Сегодня не исключение.

– Витя, Андрей же ещё ничего не съел. Сделайте перерыв, пожалуйста, дела никуда не убегут. Андрюша, киш с лососем и шпинатом попробуй, – сказала Надя, моя мачеха.

Она нормальная, хотя старше меня всего на пять лет. Ноги от ушей, грудь вперёд – в общем, Мелания Трамп ростовского розлива. Отец молодится рядом. Иногда до смешного – в прошлом году волосы себе на залысинах нарастил, теперь орёл! И в спортзал ходит, надеюсь, проживёт дольше. Я тоже на теннисе отрываюсь от души.

– Мама, мама! – закричал Никита, младший брат. – Маша опять мою башню разрушила!

– Ну, она же маленькая, – пожала плечами Надя. – Вы лучше её займите чем-то.

– Мапа, – прибежала следом моя Зена-воительница в шерстяном платьице в цветочек и с двумя хвостиками на головке, – глянь, что у меня есть!

– Она на моего трансформера юбку натянула! – возмутился Валерка.

– Ну хоть не лифчик на голову, – хмыкнул я, вспомнив о недавнем сюрпризе.

– Не веди себя, как пацан, Андрей! – буркнул папа. – Ты отец уже, когда повзрослеешь?

А мне при мысли о голубом бюстгальтере сразу его обладательница вспомнилась. Смешная. И милая. Хоть и мышка. Маруське она страшно понравилась, а это, если честно, показатель.

Я подумал: интересно, как бы она тут краснела при самом главном-страшном Викторе Геннадьевиче? Опять бы заикаться начала. Я автоматически посмотрел на телефон и даже удивился собственному желанию позвонить. Интересно, как она там – поклеила свои обои? Надеюсь, сама не приклеилась.

На душе при мысли о ней стало чуть светлей, и я вывел формулу: смешные люди на свете нужны. Им, наверное, надо приплачивать за то, как ресницами хлопают, краснеют и выдают всякие неуклюжести. Моделей полно, тёток любого возраста полно, бизнес-леди полно, а вот смешных, но при этом не Чебурашек раз-два и обчёлся. Хоть в Красную книгу заноси.

Отец продолжал пыхтеть.

– Витя, ну почему бы Андрею и не повести себя по-мальчишески? – сказала примирительно Надя. – Ему ведь всего двадцать шесть.

– Вот именно! Двадцать шесть, а не шестнадцать, – не успокаивался отец.

Сегодня он был особенно не в духе. Пучит его, что ли?

– И ещё. Потребуй, наконец, у своей бывшей жены сменить фамилию.

Ага, вот она – причина душевных колик!

– Она не хочет, – ответил я.

– А мне не нужно, чтобы она выставляла в Инстаграмме свои прелести напоказ, позоря нашу фамилию! Были бы мы Ивановы или Сидоровы, но Гринальди в России больше нет. Сегодня пришлось краснеть, когда у Арсения Филипповича у меня спросили: Светлана Гринальди – не ваша дочь случайно?

Мне стало противно – ну да, я видел её фотосессию под названием «Сиськи напрокат. Дорого». Но я лишь ухмыльнулся:

– Ты предлагаешь отнять у неё смартфон, паспорт и удалить аккаунт в Инстаграмме?

– Нет. Я предлагаю тебе решить вопрос по-мужски. Самому. Или тебя надо учить технике ведения переговоров?

– Не надо, – отложил вилку я, начиная раздражаться. – Чебурашки техникам переговоров не поддаются. У них нет того места на подкорке, на которое нейролингвистическое программирование действует. Программируешь-программируешь по правилам, а программа бац и проваливается. Куда-нибудь в желудок.

Папа нервно поджал губы.

– Меня это не интересует. Я сказал: реши, значит, реши.

Выбесил.

– Ладно, Марусе уже спать пора, – ответил я, вставая. – Надя, спасибо за ужин. Киш объеденье.

– Я тебе с собой заверну, – понимающе кивнула Надя.

– Сбегáешь, – проворчал отец.

– Далеко не убегу, – буркнул я. – Завтра на работе встретимся.

– Между прочим, тебе давно пора найти приличную жену! И мать внучке. Ненормально, что она называет тебя мапой! Глупость какая: мама и папа одновременно.

– Маруся умная, – отрезал я. – Лучше универсальный папа, чем…

Я даже не стал договаривать. А смысл?

– В пятницу презентация Бауффа, ты должен там быть обязательно. Пойдёшь вместо меня. В приглашении указано: плюс один, – напомнил отец. – Жену найти не можешь, так найди, наконец, себе хоть приличное сопровождение для подобных мероприятий!

– Возьму с собой Маруську, она умеет включать обаяние на всю катушку, – из вредности сказал я и ушёл, забрав дочку и французский пирог в контейнере.

Дома Маруся потребовала сказку, в сотый раз «Конька-Горбунка». Я устроился с ней рядом и начал читать:

«Не на небе, на земле, жил старик в одном селе. У старинушки три сына, старший умный был детина, средний был и так, и сяк, младший вовсе был дурак».

Всё, как про нас. Катерина – экстрасенс. Маруся обнимала игрушечного коника, поигралась-поигралась и скоро заснула. Я погладил её по кудрявой головке и подумал: вот она самая главная женщина в моей жизни.

Правда приснилась мне другая. Тоже кудрявая. В третий раз на этой неделе.

А ещё обои и гигантская цифра с крылышками «+1».

Хм, может, это знак?!

«Путешествие в тысячу ли начинается с одного шага» – с такой народной мудростью встретил нас учитель китайского и сразу мне понравился. Невысокий, стройный, улыбчивый, в очках, строгих брюках и в рубашке в полосочку, Ли Юн излучал спокойствие и позитив.

Вообще занятия китайским напомнили мне о бабушке, от воспоминаний о которой мне всегда становилось на душе тепло. К моему удивлению, контингент в группе подобрался разнообразный: две студентки, один молчаливый мужчина лет за шестьдесят, домохозяйка, программист Лёша, менеджер Юля и даже три бизнесмена. Двое симпатичные, а третий всё схватывал на лету.

– Недостаточно знать язык, чтобы удачно строить бизнес в Китае, – рассказывал Ли Юн. – Нужно также понимать специфику китайской психологии – то, что является нормальным для западного человека, для китайца будет странным и невежливым. С другой стороны, часто вам, на Западе, китайцы из бизнеса кажутся пройдохами и хитрецами, а это всего лишь разница культур.

Некрасивый бизнесмен лет тридцати пяти с широким славянским лицом и статью Добрыни Никитича подмигнул мне. Я сделала вид, что не заметила, а сама удивилась. Надо же! Сколько времени на меня никто не обращал внимания, словно меня не существовало в принципе, а тут вдруг словно рубильник включили и направили прожектор на меня. В зале, где сидят мужчины. Вчера один парень на улице даже попытался познакомиться, а охранник открыл передо мной дверь.

Неужели дело в весне? Она, кстати, пошла в нешуточное наступление, заставив тюльпаны и ирисы расти с турбо-скоростью, а людей – распрощаться с тёплыми вещами. Или дело в том, что я вытащила из закромов давно не надеванные платья и юбки, туфельки вместо мокасин и валенок, и начала краситься понемножку? Или это царевич разбудил во мне что-то, вызвав сначала разочарование тем, что как женщина я для него не существую, а теперь доставая насмешками и не давая продыху? У нас в классе такой же был, Артур Безножкин. Ух, как я его ненавидела! Но царевича скоро буду ненавидеть сильнее.

Не знаю, какая шлея попала ему под хвост, но вдруг он стал вызывать меня в кабинет каждый день.

– Как занятия китайским? Обои не упали? Почему договор ещё не готов – вы мысленно занимались постановкой танца? Покажете? Но договор надо доделать в первую очередь! Где письмо немцам? Мы им шест с ленточками вместо предложения о поставке не отправим. Как поживает пианино?

И всё в таком роде. Привлекательный до омерзения, он, кажется, решил сжить меня со свету своими ухмылочками и сарказмом. То я не видела его вблизи почти три месяца, а теперь Андрей Викторович соизволил регулярно спускаться из поднебесья и прогуливаться по офисному пространству, шпыняя подчинённых и проверяя, не сидят ли они в телефонах и соцсетях в рабочее время. Многих раздражало.

– Присматривается, кого уволить, – будоражились мои коллеги за обедом. – Везде пошли сокращения! Долбанные американцы со своими санкциями!

«Это буду я», – мысленно отвечала я им, понимая, что деловой китайский за три недели – это нонсенс. Хотя он давался мне сложно только на первых двух уроках.

Зато Анжела теперь приходила на работу так, словно после вчерашнего выхода в театр, на вечеринку или на день рождения с размахом не успела с ночи переодеться. Учитывая, что в наш угол царевич заходил, как к себе домой, и даже беседовал с Аней и Сергеем о планах закупок не у себя в кабинете, а вальяжно закинув ногу на ногу на стуле, стоящем напротив меня и рядом с Анжелой, наша офисная львица бросала на царевича неоднозначные взгляды, громко смеялась его шуткам и пыталась кокетливо шутить сама. Я даже подумала, не подложить ли кнопку? Сначала ей, а потом на стул, облюбованный начальством. Большую, канцелярскую, чтоб и бегемота пробила…

Я почувствовала на себе взгляд и невольно оглянулась – Добрыня, сидящий справа, изучал меня с неподдельным интересом. Вот что Mexx[2] животворящий делает! И сделанный вечером маникюр. Я снова отвернулась с равнодушным выражением лица.

– Вы должны понимать, – продолжал Ли Юн, – что китайцы демонстрируют безразличие к переговорам или к предложенному вами проекту театрально. Они так делают, чтобы заставить своего партнера волноваться, сделать ошибку, а главное – пойти на уступки и снизить цену. Всё это наигранно. Кстати, китайский партнер может даже изобразить гнев, проверяя вас на прочность. Запомнили? Что ж, теперь давайте рассмотрим лексику, полезную на переговорах…

Урок закончился, и я, как всегда, вышла отдохнувшей. Приятно переключаться и узнавать что-то новое – прямо свежее дыхание в моей жизни!

В холле школы меня догнала администратор и попросила передать акты на подпись – месяц как раз закончился. Я взяла бумаги и вышла на улицу. Лицо обвевало приятное тепло и запах тополиных серёжек. Добрыня стоял у чёрного автомобиля с хищной решеткой на бампере и улыбался. Мне? Хм…

Я прошла мимо, и вдруг меня окликнули мягким басом:

– Катюша, а вы часом не китаец?

Я опешила. Добрыня, похожий на гору в деловом костюме, направлялся ко мне.

– В моём родовом дереве ничего об этом нет, – ответила я строго.

– Но вы очень качественно демонстрируете наигранное безразличие, – подмигнул Добрыня.

– Извините, оно не наигранное, – ответила я.

Богатырь широко улыбнулся.

– Тогда давайте поужинаем вместе?

Я моргнула:

– Не понимаю, как ваше предложение вытекло из моего ответа.

– А никак, – ещё шире заулыбался Добрыня. – Просто вы красивая, мне есть хочется и вам тоже наверняка. После китайских-то наук.

– Извините, но нет, – ответила я.

– А подвезти вас можно?

– Я лучше пройдусь. Погода хорошая.

– Тогда я составлю вам компанию. Давно не гулял, а весна-то какая! – напирал богатырь на меня, словно таран на китайскую крепостную стену.

Я растерялась. И вдруг напротив нас остановился знакомый внедорожник, опустилось стекло на дверце, и царевич крикнул мне:

– Катерина!

– Извините, я должна идти. Это мой начальник, – пробормотала я, обходя осторожно здоровяка. Подбежала к шефу. – Что вы хотели, Андрей Викторович? Что вы тут делаете?

– Садитесь в машину, – мотнул головой царевич, указывая на пассажирское сиденье.

Выбирая из двух зол меньшее, я послушалась. Села, слегка запыхавшись. Вампир опять смотрел на меня иронично, словно у меня перо индейца в голове застряло. Когда я уже привыкну, что он просто тролль?

Я вспомнила про акты на подпись и выдохнула:

– Удачно, что вы мимо проезжали. Вы как раз мне нужны…

– Как мужчина? – игриво засияли глаза царевича.

Я покраснела и поперхнулась воздухом.

– Н-нет, подписать, – протянула ему бумаги.

Он отложил их в сторону и, продолжая рассматривать меня, как неведому зверушку, сказал:

– Зато вы мне нужны, Катерина. Как женщина.

– Зато вы мне нужны, Катерина. Как женщина, – сказал мой босс.

Я посмотрела на царевича недоуменно и вдруг до меня дошло!

– Вы хотите, чтобы я снова посидела с Машей? – с радостно подпрыгнувшим сердцем спросила я.

Андрей Викторович улыбнулся с видом Мефистофеля:

– На этот раз с этим справится няня, – и сделал паузу.

– А что же ещё? – удивилась я.

Он потянулся куда-то назад и протянул мне огромный пакет с коробкой внутри.

– Это платье, – таинственно сообщил он, скрывая улыбку в уголках губ.

– Маше надо подшить или…

– Нет. В три года, я считаю, рановато носить платье от французских модельеров, даже если оно всего лишь прет-а-порте, а не от кутюр.

Я моргнула, не веря своим ушам. А Жираф голосом искусителя добавил:

– Это вам, Катя.

– З-зачем?

– Ну, наверняка не для того, чтобы обои клеить, – с игривой дьявольщинкой в глазах заявил мой начальник. – Завтра вечером будет одно… мероприятие. Мне нужно сопровождение. И я подумал: мы же с вами друзья и очень удачно друг друга выручаем…

Моя растерянность не продлилась и полсекунды. Гнев. Он стёр всю робость, как ластик карандаш. Думала ли я эти дни о его горячих ладонях и спасительных объятиях? Да! О глазах голубых, от взгляда которых в животе становилось горячо, а в спине холодно, сплошные мурашки? Да! Мечтала ли я о том, чтобы вовсе не Славик помогал мне с ремонтом? Это было смешно и глупо, но да, я мечтала и на телефон поглядывала. Считала ли я, что если у Андрея Викторовича такая чудесная малышка, значит, в глубине души он всё-таки хороший человек? Да! И даже представляла его, закрыв глаза перед сном, – не ехидного и злого, как на работе, а того, каким ласковым он был с Машей, и сонным, взъерошенным, как мальчишка, утром, со своим потрясающим торсом, в одним штанах. Каждый вечер! Он мне даже снился! Потому что я дура!

Я терпела всего его шуточки. Но вот чтобы так, походя, меня унижать?! Сопровождение?! За кого он меня принимает?! За безотказную сотрудницу из дальнего угла, которую можно ещё и вместо эскорта вызывать, сэкономив на девушке по вызову? И при этом с насмешкой предложить платье, вроде как я сама не в состоянии красиво одеться?! А ещё вдобавок говорить, что мы друзья! Друзья?! Угу… Так это теперь называется?! Мой экс-муж тоже сказал, что мы друзья, и оставил разбираться с долгами, в которые сам же меня и втянул, уговорив продать бабушкину коммуналку и влезть в ипотеку. А потом предал, начав встречаться с моей же подругой! Они теперь даже живут вместе!!!

«Друзья»! Да хуже оскорбления придумать было нельзя!

Я расправила плечи и отрезала:

– Нет.

– Что нет? – не понял царевич, ещё улыбаясь.

– Нет, я не пойду с вами! И платье не возьму, – ответила я уже не так резко, еле сдерживая рвущееся слезами наружу чувство обиды. Отвернулась к окну, уставившись на развесившуюся серёжками и молодыми листиками плакучую иву, сквозь ещё не полностью одетые ветви которой просвечивал жёлтым фонарь.

– Почему?

Моя обида всё же прорвалась в словах:

– Потому что мы с вами не друзья! Друзья сдерживают обещания. Не издеваются и не насмехаются, когда человек просит о помощи! Только отчего-то наступили такие времена, когда люди, кажется, вообще понятия не имеют, что такое дружба!

Я выдохнула сердито, стараясь не смотреть на Андрея Викторовича. Ещё увидит, как у меня дрожит нижняя губа, и снова начнёт подкалывать, а я не выдержу, разревусь! Ну уж нет!

– Извините, мне пора. Пешком до дома идти далеко, денег у меня не то что на такси, даже на маршрутку нет! А уже, знаете ли, поздно, – выпалила на остатке ярости я и тут же растеряла всю решимость.

Уволит, теперь точно уволит.

Что я буду делать? – судорожно работал мой мозг. – Продам чёртову квартиру и попрошусь жить к Агнессе, а потом выкуплю обратно бабушкину коммуналку – пусть без собственной ванны, зато без ярма на шее…

Ужасно хотелось выскочить на воздух, убежать куда-нибудь под деревья в мрачный проулок впереди и расплакаться. Лишь бы не при нём, наглом и самоуверенном. Я дёрнула ручку на двери автомобиля. Не поддалась. Заблокирована. Как это?!

И не хотелось, но пришлось обернуться.

Царевич сидел, поражённый и злой. Дьявольски, мучительно красивый и опасный, как гепард, которому глупая обезьяна швырнула в морду бананом. Показалось очень явственно, что ещё мгновение он поморщится, зашипит, показав клыки, и… откусит мне голову. Холодок пробежал меж моих лопаток. Боже, надо было сразу уезжать с Добрыней, хоть в ресторан, хоть к чертям на свадьбу!

– Так, значит? – процедил Андрей Викторович.

– Так… – меня охватила робость от его недоброго прищура.

Царевич завёл машину и нажал на педаль газа. Уставился на дорогу.

– Вы куда? Остановитесь, выпустите меня, – попросила я.

Он не обратил внимания, будто меня вовсе тут не было. Разогнался по проспекту и понёсся, лавируя между машин с нарушением всех правил. Да он с ума сошёл?!

– Куда вы меня везёте? – пролепетала я, вжимаясь в кресло и «тормозя» каблучками весенних туфель.

Он не ответил сразу, только остановившись на светофоре, буркнул:

– Домой.

– К к-кому?

Взгляд хищника пригвоздил меня к спинке. Кажется, надо было вежливо отказаться… Я нащупала телефон в сумочке.

Хотя кому звонить? Дорогой Слава, ты не можешь ли помедитировать, чтобы мой сбесившийся босс в чувство пришёл? Агнесса, подыми ароматическими палочками в мою сторону и тибетскими чашами позвени, вдруг демоны моего начальника учуют и испугаются?

Я сглотнула и тут же одёрнула себя: какая разница? Он всё равно как женщину меня не воспринимает, только как неизвестно кого – рабочую лошадку, чтобы использовать в хвост и гриву. Как бесплатный эскорт! Эксплуататор и гад!

– Остановите! – сказала я твёрже.

Так он и послушался! Автомобиль рванул по закоулкам, щедро разбрызгивая из-под колёс тёмные лужи на кусты и дома и заставляя не только меня, но хищника за рулём неизящно подскакивать на ростовских колдобинах. А, может, всё же в полицию звонить? Эту ситуацию можно рассматривать как похищение?

Мы выехали к знакомому котловану и новостройкам. Андрей Викторович резко развернулся и остановил внедорожник у моего подъезда.

– Вот и идти не надо. По-хорошему вы не понимаете. А я хотел, чтобы было по-хорошему, – бросил царевич-вампир жёстко. – Значит, будет как будет. Если вы помните, вы сотрудник моего подразделения. Завтра вечером мне как представителю владельца компании будет нужен переводчик. Конгресс-холл, в девятнадцать-тридцать. Платье на вас будет это. И точка. Считайте его униформой.

Ах, вот он как! Я поджала губы и спросила, не ожидая, что во мне таится столько жёлчи:

– А фирменный галстук «Жирафа» на шею повязать?

Он ненавидяще глянул на меня:

– На презентации заявлен дресс-код. В корпоративных тонах Бауффа. Если вы дальтоник, то пожалуйста.

Кнопки на двери отщёлкнулись. Я схватила пакет и выскочила из авто, как ужаленная. Кажется, даже «до свиданья» не сказала. Вбежала на свой второй этаж, ввалилась в квартиру и сразу на кухню: водой отпиваться. Плакать уже не хотелось. Хотелось устроить этому вампиру что-нибудь такое! Такое! Чтобы навсегда запомнил! Как женщина я ему нужна! Угу! Ну, получит он у меня женщину! В корпоративных цветах!

В сердцах я вытряхнула из пакета коробку и, подняв со стула, разорвала её. На пол скользнуло что-то лёгкое. Злая, как ведьмесса, придумывающая страшное проклятие, я подняла платье, ожидая увидеть развратные тряпочки для девушки из эскорта, и обомлела.

Из моих рук заструилось к полу настоящее шёлковое чудо, ярко-синее, как у Золушки из последней экранизации, элегантное, нежное. Очень женственное, длиною в пол. У меня аж дух перехватило – такая это была изящная красота!

О… А я не поторопилась с выводами?

Она вообще в своём уме?! Что эта психическая себе позволяет?! Ишь, цирк устроила! – пульсировало у меня в висках. Эго прищемило так, что я аж зубы стиснул зубы, и в челюсти хрустнуло. Хорошо, что зубы натуральные, импланты бы уже со штифтов выкрутились и выпали!

Чтобы я ещё раз вот так, как последний идиот, старался! И ради кого?! Я даже у Нади проконсультировался, где искать нормальные женские штучки. Потому что разбираюсь я кое-как только в детском: трусы, колготки, кофточки, платьица – беру что поярче и посмешнее в проверенном магазине, и нормально. Маруське хоть штаны на голову надень, всё равно на свете всех милее и обаянием за пояс любую модель заткнёт.

Мне костюмы отцовский портной шьёт или Надя в магазине откладывает, когда своим закупается. Она звонит, я прихожу сразу в примерочную, где отложенное висит, а потом пулей из этой адской обители шоппинг-демонов.

Моя б воля, ходил бы в джинсах, футболках и кедах. Толстовка ещё с капюшоном и хватит. Остальное – понты. Хотя в нашем мире понты часто ценятся, в Ростове так особенно: тачки, особняки, прикид – у кого круче, тот и пан. Учитывая, что я собрался выводить Катерину на самую понтовую вечеринку сезона, если не года, надо было соответствовать. А главное – хотелось её порадовать. Вот прям от души, чтобы удивилась, заволновалась, ну и спасибо сказала… А она так со мной!

Насупившись, как хомяк на бубльгум, я завёл тачку и, нажав на газ, поехал прочь от дурацкой новостройки в этой дыре, которую какой-то кретин на рекламном постере назвал «Элитным посёлком почти в самом центре города». Угу, «Рай-ногу-сломай». Гнев сверкал в моих глазах, как гроза в начале мая, в голове рычало раскатами. Не удивлюсь, если вдруг во мне способность к пирокинезу проснётся, как в книге Стивена Кинга. Потому что я был реально зол! Был бы помладше, уже б пошёл фонари бить.

Как она на меня оторвалась, а?! Скромница! Да она так смотрела на меня, что хотелось спросить в лоб у этой яростной сицилийки с наэлектризовавшимися волосами: эй, где моя мышь?!

Обидно. Я ведь намучился, пока ей платье выбирал! Особенное, чтобы понравилось! Столько времени убил! Девушек в бутике затерроризировал, заставляя более-менее похожих по комплекции примерять на себя! Они, конечно, сначала пристали ко мне с вопросом про размеры, чем загнали в абсолютный ступор.

– Э-э, я только наощупь бёдра могу определить, – заявил я, вызвав у продавщиц неистовое хихиканье. Представил, как держу Катерину, снимая с пианино. Потом присмотрелся к продавщицам, обошёл со всех сторон. – Вот где-то как у вас и у вас, если вывести среднее арифметическое.

Девчонки снова захихикали, и только администратор, женщина постарше, резюмировала:

– Значит, в бёдрах 46. А грудь, талия, рост?

Я сосредоточился. Вспомнил, как она на меня снизу вверх смотрит, краснея, и показал на уровне своего носа:

– Макушка ориентировочно тут. И если я – метр восемьдесят два, то она где-то метр шестьдесят шесть получается, – посчитал я навскидку.

– А каблуки?

Вот почему у женщин вечно такие обезоруживающие вопросы? Я что, на Славу Зайцева похож или на этого гундосого с шарфиком в передаче по первому каналу?

– Разве вы не помните, какой высоты ваша девушка обычно носит каблуки, если носит? – продолжала пытать меня администратор.

– Ноги помню, – признался я честно. – Каблуки – нет. Стройные ноги, красивые. А грудь вот такая, – я показал на себе, собрав ладони лодочкой и представив, как в них помещается то, что почти не скрывалось под тонюсенькой маечкой и взволнованно вздымалось под дурацкими офисными шмотками Катерины, стоило мне сказать что-нибудь каверзное.

Я иногда даже забываю, зачем её вызвал. На ходу придумываю. Меня при ней начинает нести, как стэндаппера в камеди-клабе, просто язык становится без костей. Катерина краснеет, а меня несёт. Потому что хочется, чтобы она и дальше разрумянивалась, а то, что под блузкой, рубашкой, свитером или очередным лапсердаком, ещё активнее вздымалось. Причём как ни странно, чем больше одежды на ней, тем больше завожусь. Старею, что ли?

Хотя нет, просто она такая вся свеженькая, не придуманная, не фальшивая, как цветочек в чистом поле. Сразу хочется в собственную вазу поставить. И пусть бы стояла рядышком – глаз радовала. Может, истребовать у отца себе секретаря и Катерину к себе поближе перевести?

Я задумался, глядя в свои ладони. Кажется, в последнее время у Катерины глаза стали ярче. И вся она какая-то вообще… даже не знаю, как определить. Кудряшки эти невинные торчат, пальцы тонкие, фарфоровые, и офигительно женственная неуклюжесть! Я делаю вид, что мне пофиг, но во рту пересыхает…

– Хорошо, с размером приблизительно понятно, – спасла меня от дальнейших мук администратор, – а какое платье вы хотите?

– Синее.

– А именно? Вечернее, для клуба, для работы, повседневное?

– Для светского мероприятия, – с трудом нашёлся я. – Такое, скромное, но не чересчур. И очень красивое…

Через десять минут цирка я устал, а все женщины в магазине воодушевились, даже те, кто к продавцам никакого отношения не имел. Они начали мне подсовывать то одно, то другое и говорить-говорить-говорить. У меня аж в пояснице заломило от желания сбежать, но я выдержал. Я же решил Катерине платье купить! И купил. Выбрал такое, что все дамы восторженно заахали, говоря, как они завидуют моей девушке, какой я классный и щедрый, и внимательный, что их бы мужчины ни за что…

Но моя переводчица, видимо, таких слов не знает. За то, что я хотел преподнести подарок от всей души, в ответ получил отповедь и фырканье дикой кошки. Ещё и чуть не расплакалась. Она точно ненормальная. Вообще не понимаю себя! Другой бы босс уже давно бы уволил такую нахалку, а я с ней либеральничаю.

В висках продолжало тикать, возмущением черепушку сносить. Выруливая на проспект, я понял, что мне надо срочно проветрить мозги. А то до взрыва недалеко. Домой к Маруське такие психи приносить нельзя. К ребёнку только с хорошим – это золотое правило. Как и готовить надо только в хорошем настроении, а то гадость получится.

Я позвонил няне и предупредил, что задерживаюсь. Остановился у Ирландского паба. Вошёл в тёмное чрево, пахнущее пивом, футболом и развратом на одну ночь. Сел у барной стойки, облокотился о поверхность из морёного дуба. Не успел заказать пива, как справа послышался томно воркующий голос:

– Добрый вечер, Андрей Викторович! А я смотрю, вы не вы… Как раз хотела с вами поговорить, так удачно, что мы встретились!

Я обернулся, желая, чтобы меня все оставили в покое. Как бы послать вежливо? На меня смотрела глазами охотницы мадам из моего отдела, Анжела. Одета весьма призывно. Бокал пенного пива в пальцах с когтистым маникюром. Из губ вот-вот вырвется: «Кошелёк или секс». Типа Ланы, только пониже полётом. Что ещё ей от меня надо?

– Добрый, – буркнул я. – О работе говорить будем на работе.

– Так я же не о работе, – кокетливо прочирикала наша ивент-менеджер. – Вы случайно не знаете, где билеты на Чемпионат мира по футболу купить? У нас же в Ростове тоже будут матчи…

Я выдохнул и кивнул: знаю. Заказал пива и, слушая монолог Анжелы о чудесно грядущем чемпионате, подумал: а почему это Катерина сказала, что я обещания не выполняю? Разве я ей обещал что-то? И тут меня торкнуло: бонус! За ночь с Маруськой. Надо же, какая корыстная! Даже намекнула, сказав про якобы отсутствующие деньги на проезд. Она же не пять копеек получает! Я в курсе. На этом я окончательно рассердился, но отправил смску бухгалтеру. Хочет бонус? Пусть получает свой бонус, хотя надо бы расчет…

– Вы, кажется, за Манчестер Юнайтед болеете? – продолжала ворковать Анжела. – Так тут только матч начался, вы удачно пришли…

Я сдержанно улыбнулся. Не люблю таких. Но уж лучше пить пиво и болтать о футболе, чем думать о платьях из долбанного шёлка и мышках, которые на самом деле кошки! Видимо, я не только в платьях ничего не понимаю.

«На лабутенах….ах, и в офигительных штанах»[3] – крутилось в моей голове. Хотелось где-то там, в мозгах электричество отключить, чтобы шарманка работать перестала. Но тумблер вкл./выкл. за ушами не предусмотрен разработчиком. Я с укором посмотрела вверх. Увы, жалобная книга свыше тоже не предлагалась. И я перевела взгляд обратно на отражение в зеркале.

Мда… Лохматая девица в умопомрачительном платье переминалась в ношенных тапочках, смущаясь и млея от одного прикосновения натурального шёлка, словно это была не струящаяся, нежная ткань, а чьи-то пальцы. Я в очередной раз покрылась мурашками и позавидовала Золушке. К той в нужный момент явилась крёстная. У меня крёстной не было – я сама сходила покреститься в двадцать один год, так что хрустальные туфельки, укладку и самоходную тыкву ждать не стоило.

Пересмотренные в собственном арсенале туфли подходили под это платье, как гусеничный трактор к белоснежной яхте. Агнесса? О, нет! Моя любимая почти-тётушка предложит мне что-нибудь в духе Болливуда. Представилось, как я выскакиваю перед царевичем с красным бинди на лбу, с тяжёлыми серьгами в виде усыпанных самоцветами слоников, и в сандалиях на босу ногу под весёленькое: «Джимми-Джимми, ача-ача…»

Нет! Требовалось что-нибудь эдакое! Чтобы этот гад рухнул у моих ног, ну или хотя бы удивился…

Я глянула на вешалку из Икеи, заменяющую мне шкаф. Уныло, как всё уныло! И почему сейчас не жаркий май, а прохладный апрель? Поверх платья тоже что-то требовалось. Мой плащ можно было надеть лишь для эффекта «вау, не ожидали»: явиться серенько так, потом распахнуть резко – а там не голое тело, а платье ценой в мою зарплату: та-дам!

Вот так я стояла и мучилась, пока не услышала странное кап-кап на кухне. Капли ускорились, я бросилась к мойке и перед моим обалдевшим взором по стенке потёк водопад. Мамочки! Заливают!

Забыв обо всём, я кинулась на третий этаж, подобрав шёлковый подол, и затарабанила в дверь. Деспозито, которое от частоты повторения соседями у меня уже на подкорке прописалось, притихло. Дверь распахнула платиновая блондинка почти моего возраста, ярко накрашенная, в золотом платье с диким декольте до пупа и шнуровкой по бокам, почти как в клипе. Окинула взглядом мой наряд, и на лице мгновенно отобразилось одобрение.

– Привет! Тебе чего?

– Заливаете! Вы нас заливаете! – воскликнула я, запыхавшись, перевела взгляд на ноги блондинки. И прилипла. К туфлям. Золотым, кожаным, ультрамодным, на высоченном каблуке, с изящными носами и тонюсенькой перепонкой, обвивающей щиколотку. Не пошлым, а будто только что материализовавшимся из журнала Вог. О Боже!

– ***! Ванная! – криком ответили мне.

И золотые туфли быстро удалились вглубь квартиры, стуча каблучками. Я, как привязанная, последовала за ними. Дурацкие мысли наводнили мою голову. А что? Она, кажется, у меня соль просила месяц назад… И в моей квартире, наверное, обои уже отклеились. Хотя над мойкой я как раз их и не наклеила. Что за чёрт, я даже на приличный шантаж не способна!

Планировка квартиры сверху была совсем не такой, как у меня. Блондинка распахнула дверь в ванную, смачно выругалась и, скинув явно дорогую обувь, босиком пошлёпала по залитому водой кафелю. Я подошла, подняла вожделенную туфельку и поднесла к глазам. Божественна! И, кажется, мой любимый размер…

Блондинка возилась с тряпкой и ругалась так, что пришлось обратить и на неё внимание – чтобы так материться, кажется, надо особые курсы проходить, ибо девяносто процентов её фраз были изощрённее китайского, и тем не менее, интуитивно понятны.

– У тебя там, наверное, вообще трындец? – виновато подняла глаза соседка.

Я пожала плечами: мол, да, что-то в этом роде…

– Зашибись, расслабилась! Потанцевала под *** Деспозито! – продолжила блондинка, а я заметила на краях широкой угловой ванны ароматические свечи, розовые лепестки и пену на кафеле. Блондинка принялась выжимать тряпку в ведро и выдохнула: – Да ты не бойся, я всё возмещу! В зарплату!

Мне стало неловко причинять человеку неудобства и вообще высказывать какие-либо претензии. Но вдруг в голове звякнул колокольчик, как на наших уроках китайского, и голосом учителя прозвучало: «Всё, что случается, случается вовремя[4]». И я решилась на то, на что никогда бы не решилась, если бы не обстоятельства.

– Не надо возмещать, – произнесла я. – Лучше одолжи мне на один вечер эти туфли.

Блондинка аж выжимать перестала.

– Туфли?! – глаза у неё чуть не выпали.

Я засмущалась и забормотала как можно неразборчивей, отступая назад:

– Ой, нет… Извини-те… Вырвалось, просто очень нужно… но это глупо… простите… Это неуместно… Я прошу прощения…

– Стой! – оборвала мою речь забитого мотылька соседка. – Если так нужно, дам, конечно. Только не поцарапай. Свидание намечается?

Я покраснела, потому что никакое у меня было не свидание. Но сам факт, что царевич купил мне для презентации платье, сбивал с толку. Как-то это было странно, по меньшей мере.

Не вдаваясь в объяснения, я просто кивнула.

– Прикид зачётный, – сказала блондинка и поправила грудь, почти выпавшую из декольте в результате вытирания полов и ползания по кафелю.

Я робко улыбнулась.

– Благодарю! А все мои туфли не походят…

Господи, как же неловко! С этим царевичем и ипотекой я уже совсем покатилась по наклонной – у чужих людей туфли выпрашиваю… Надо бежать!

– Примерь, – сказала блондинка. – Я, кстати, Жаклин, – произнесла она на американский манер с апломбом, но тут же перешла на нормальный тон. – Родители нарекли Евгенией, но мне так не нравится, все вечно Женька да Женька. Жаклин лучше, правда?

– Оба варианта красивы, – ответила я. – А я просто Катя. Катерина Кутейкина.

Та хмыкнула.

– Фамилия смешная. Сто пудов в школе Кутей называли? Ой, прости…

– Да что там, – вздохнула я, – называли.

– Ну и пофиг, ты ж хорошенькая. Котенкина, Кутейкина, не Жабьяморда же. Примеряй! – Блондинка залихватски мотнула тряпкой в сторону пурпурного пуфика в коридоре.

Я послушалась. Тем более, что от волнения и неловкости у меня уже пальцы подрагивали. Туфли мягко обхватили мои ступни, как родные. Я встала, и у меня тут же вырвалось:

– Ой, удобные какие! Несмотря на каблук…

Блондинка удовлетворенно улыбнулась:

– Бланик[5] веников не вяжет, Бланик делает шузы. Но с возвратом! Они только что купленные, один раз выходила. Или мне легче тебе ремонт переделать.

– Конечно-конечно, верну в сохранности, – заулыбалась я, надеясь, что соседка не пойдёт проверять мою кухню, в которой ремонт ещё и не намечался.

– В воскресенье, оки? – Она посмотрела на меня с прищуром и добавила: – Сюда бы теперь ещё какое-нибудь золотое украшение клёвое, будешь вообще, как египетская принцесса.

– Есть золотое! – воскликнула я, вспомнив про бабушкины старинные серьги. – Спасибо большое! В воскресенье верну! Обязательно верну!

– Ну и супер! Ты не в обиде теперь, что я тебе крышу подмочила? – спросила блондинка. – Мы вроде соседи, ругаться не хочется.

– И мне не хочется. Всё хорошо! – ответила я и побыстрее ретировалась, прижав к груди чудесные туфельки и чувствуя себя отъявленной пройдохой. Стыдно! Но в то же время в этом было что-то приятное. Нравится мне, когда адреналин пузырьками вспенивается и разносит по крови непослушное веселье! Возможно, во мне зарыты гены Остапа Бендера? Ведь так и не известно, кем был мой папа. Бабушка всегда уходила от ответа и говорила, что я мамина ошибка молодости.

Увы, моя мама, которую я почти не помню, ошибок совершала много. Замужем она не была, но, по рассказам бабушки, слишком увлекалась мужчинами. И по тону бабушки я понимала: мужчины – это плохо. А ещё, плохо тратить все деньги на наряды, плохо отправляться в путешествия неизвестно с кем, плохо веселиться и плохо искать приключения. Судя по всему, моя мама привлекала к себе только негодяев, и однажды просто не вернулась из поездки заграницу с одним из них – разбился самолёт, когда мне было четыре года.

Всё моё детство с фотографии в бабушкином шкафу смотрела на меня неизвестная красавица с чувственными губами. Мама Лиля. Рядом в рамочке стояла её сестра, тоже привлекательная, но совсем другая – попроще, без роковой тени в глазах. Это тётя Эля, которая вышла замуж за француза.

Она приезжала в Россию лишь однажды, когда мне было шестнадцать. И казалось, что я не похожа ни на кого из них. Видимо, пошла в отца. Недаром, когда я пыталась бунтовать против бабушкиных правил в подростковом возрасте, она приговаривала постоянно:

– Ох, уж мне эта южная кровь! – И гулять не пускала.

От воспоминаний мне снова стало грустно. Но предаваться меланхолии было некогда – стоило подготовиться к боевым действиям. Я порылась в шкатулке, где среди немногочисленных украшений таились мои сокровища – бабушкины старинные серьги, похожие на плетёное из золота кружево. С вензелями наверху и тремя крошечными александритами.

– Восемнадцатый век, – говаривала бабушка с любовью. – Береги их.

И я берегла, даже Мишке, который так и порывался их на интернет-аукцион выставить, сделать это не позволила. Спрятала их, а сама сказала, что Агнессе отдала. Михаил и так бабушкин старинный сервиз продал в антикварный магазин. А из изящных фарфоровых чашечек так приятно было пить вкусный чай и знать, что эти почти прозрачные изделия пережили три войны и революцию! Бабушка права: красивые мужчины – зло!

Я достала из шкатулки серьги, надела их аккуратно. Золото тут было другое – не такое жёлтое, как сейчас, темнее, массивнее. Мне при виде них всегда истории представлялись про балы, ночные поездки в карете и что-то типа «Здравствуй, Маша, я Дубровский».

Я вздохнула. Так хотелось благородного героя! Пусть бы и некрасивого, но настоящего, доброго, чтобы полюбил сильно и навсегда. И чтобы не говорил злобным голосом: «Это платье – ваша униформа. Явитесь в семь-тридцать, если вы не дальтоник!»

В мыслях остроумно парировав в очередной раз царевичу, я принялась репетировать макияж, вдруг позволив себе настоящий, вечерний, с тенями «smoky eyes» и всем-всем, что положено! Даже Ютуб открыла, чтоб наверняка по всем правилам накраситься. У меня нет другого оружия, кроме этого обычного женского, так надо использовать, пока я зла! В первый раз, а может, и в последний. Какое счастье, что в нашем мире существуют Интернет и лайфхаки! За это можно простить даже классовую несправедливость и минимальную потребительскую корзину!

Тщательно наводя стрелки, я вспоминала, как в детстве могла сидеть перед зеркалом часами и рисовать на своём лице всё, что в голову придёт, пока бабушка была на работе. Потом, конечно, тщательно смывала следы преступления, чтобы бабулю не нервировать. Она только удивлялась, почему так тушь быстро вымазывается и куда испаряются тени. За губную однажды досталось соседскому коту… Я не призналась, что Васька не при чём, потому что мне бабушка краситься запрещала, словно мы не двадцать первом веке живём.

– Мы – интеллигенция! – подчёркивала она. – И мы никогда не должны опускаться до неприличий, бранных слов, вульгарности и недостойного поведения. Твоя мать позволила себе лишнее, и посмотри, куда это её привело…

Она показывала пальцем в сторону Москвы, где была похоронена мама, и тщательно пыталась вытравить всё, что могло быть во мне похожим на неё. Не со зла, просто она меня сильно любила. И маму Лилю тоже любила. Наверное. Не зря ведь она в день её рождения, тринадцатого июля, всегда садилась за стол под торшером, наливала ликёру, пила потихоньку терпкую сладость и плакала. Правда, делала это только тогда, когда думала, что я сплю. Я ей не мешала – человеку даже в коммуналке иногда надо побыть одному: с мыслями, с горем или с радостью. Понимать это – значить быть интеллигентным.

Все мы, Кутейкины, учились на факультетах иностранных языков: и бабушка, и мама, и тётя, и я. И в семье у нас можно было запросто во вторник говорить по-французски, в среду по-английски, а в пятницу – по-китайски. К нам приходили письма из-за границы, и заглядывали бабушкины коллеги, некоторые тоже полиглоты.

– Языки открывают все двери и делают мир ближе. Главное – веди себя прилично и держись подальше от красавцев-негодяев! – настаивала бабушка. – Тебе нужен нормальный, спокойный, интеллигентный парень.

Я её не послушала – Миша был красивый. Он сделал меня несчастной.

А теперь? Что теперь?! – волновалась я. – Царевич был красавцем, негодяем да ещё и начальником. И, кстати, понятия не имел об интеллигентности. Худший из возможных вариантов, если не брать в расчёт криминал. Ничего хорошего даже в лучшей версии развития событий быть не может. Я просто не позволю ему относиться ко мне, как неизвестно к кому. И унижать шуточками!

Правда, я совсем не понимаю, зачем он мне снится? Зачем вспоминается его милая дочка? Отчего всё внутри так сжимается, когда думаю о нём?

Физиология? Инстинкты? Человек интеллигентный должен и может с ними бороться! Как умеет, – решительно подумала я и, вновь разозлившись на царевича, собственную слабость и рабскую сущность ипотечного кредитования, доделала укладку и макияж и подошла к большому зеркалу.

Боже мой! Передо мной стояла мама. Прямо как с фотографии! Неизвестная красавица в вечернем платье с роковой тенью в глазах. Ого! Стоило разозлиться… А я всегда считала, что не похожа на маму. И все говорили, что нет, а я в это верила…

Неприятно кольнуло осознание пожизненного самообмана. Я стояла, поражённая, и думала, изучая себя иную. Вечерний макияж, украшения, выпрямленные волосы, алые губы, платье, под которым ощущались чулки и плотно сжимающие бедра резинки, и, наконец, невообразимые туфли будто бы изменили меня. Привычной робости и неловкости, въевшегося под кожу ощущения, что я в чём-то виновата и кому-то должна как не бывало… Будто выключили одно и включили другое.

Возможно, тумблер всё же существует?! Тот самый, который заставляет почувствовать женщину внутри и увидеть её в себе? Я изумленно провела рукой по своей щеке, шее, поправила платье. Я себе нравилась. Впервые!

Хотя в образе чего-то не хватало.

Почти автоматически я вышла на площадку и поднялась к соседке. Та открыла, уже в халате, тапочках и с тюрбаном из полотенца на голове, и присвистнула:

– Нифига себе! Это ты, Кать?

– Я, – с лёгкой хрипотцой ответила я, чувствуя, что вру: вовсе это не я. Хотя даже если соврала, было в этом что-то бодряще-адреналинистое: хоть в пляс пускайся или Букингемский дворец штурмуй.

– Отпад! – с расширенными глазами сказала Анджела.

– А у тебя есть к туфлям клатч? И к платью что-то верхнее, соответствующее? До воскресенья? Можно бартером, – сказала я не своим голосом, наглея на глазах.

Соседка кивнула, словно так и надо, и пригласила меня к себе. Моя любимая забитая Катя в глубине души пролепетала с укоризной: «Ну вот, дожили. Дайте водички напиться, а то так есть хочется, что и переночевать негде. Так нельзя!» Я улыбнулась сама себе и ответила мысленно: «Ничего. Я всего один раз. Один раз не считается».

Проходя вслед за соседкой, я видела своё отражение в зеркальном шкафу и хотелось видеть себя такой ещё и ещё. Роковая красавица в зеркалах улыбалась удовлетворённо:

«Ну что ж, Андрей Викторович, вы сами хотели. Теперь удивляйтесь.

Кто к нам с платьем придёт, от него и погибнет!»

Если бы не Маруська, утром не встал бы. Но с такими будильником в кучеряшках разве проспишь?!

– Мапа, мапа, а ты будешь лошадкой?! Ну позялуста!!! Мапа! – орало в ухо моё счастье, устраивало взрыв ладошками в моих волосах и целовало в щёку.

Кажется, я вчера хватанул лишнего. Голова раскалывалась, но я открыл один глаз:

– Тебя конь в пальто устроит?

– А на тебе неть пальта, ты в тлусах! – радостно взвизгнула Маруська и давай по мне прыгать, как бешеный пони.

О, дети…

– Оно невидимое, – пробурчал я и выбрался из-под одеяла. – Как в сказке про короля, из волшебных нитей, а на трусы волшебства не хватило, пришлось обращаться в Келвин-Кляйн.

– Покатай-покатай! – слишком звонко требовала Маруська.

Куда денешься, усадил на шею и заржал тихонько:

– Иго-го.

Маруська от радости аж пяточками засучила. На кухне спустил её на стул и сказал:

– Теперь умываться, потом завтракать, скачки кончились.

– А исё? – взглянула на меня кокетливо доча.

– Если ещё, то конь сдохнет, – ответил я.

Маруська посерьёзнела:

– Не сдыхай, ты мне нлавися.

А у меня аж мурашки по коже побежали, потому что я снова в дочке увидел Катерину. Почему они так похожи?! От вчерашнего рычания на мою офисную мышь стало как-то неловко – подумалось: вот моя Маруся вырастет, а на неё какой-нибудь такой дятел орать станет. Хотя Катерина тоже хороша… Я взглянул серьёзно на дочь:

– Точно нравлюсь? А вдруг я плохой конь?

Маруська потянулась ко мне через стол и обхватила щёки ладошками:

– Хало-оший. Самый лучший на свете!

Я поцеловал её в носик-кнопку, подмигнул и при виде задорного сияния дочкиных глазёнок повеселел:

– Ну, тогда пошли умываться.

– На коне-на коне! – засмеялась Маруська.

Я подставил загривок:

– Залезай.

Она тут же захомутала меня, и мы поскакали в ванную. Вот и говори после этого, что гены – ерунда. Ещё три года, а уже вся в маму – знает, как мужчине на шею сесть и ножки свесить. Правда, в случае с Маруськой я и сам этому рад.

Когда я пришёл на работу, задержавшись на станции техобслуживания, радость снова как корова языком слизала. Глянул в дальний угол, там сидела нахохлившаяся, будто воробей, Катерина и что-то угрюмо строчила. В очках почему-то. Зализанная вся, в несусветном сером вязаном свитере. У каких бабушек она эти шмотки отбирает? Я и то горничной сказал, чтобы выходной костюм подготовила. Думал, в связи с предстоящим походом Катерина хоть слегка принарядится, а она наоборот. Назло? Война, значит?! Ну-ну!

И я мгновенно разозлился. Рванул в свой кабинет.

Мысль о том, чтобы идти с ней куда-то, тем более на презентацию Бауффа, где будут не только заинтересованные лица, но и вся ростовская элита, показалась бредовой. Какой я кретин! Даже набрал её в корпоративном чате, чтобы написать «отбой». Но тут же притормозил. Упрямство было сильнее меня. Уступить?! Ей?! Да ни за что! Достаточно мне перед отцом прогибаться, а слабость собственной подчинённой я показывать не стану. Есть одна единственная женщина, которой всё можно, – это Маруська. Других строить буду я, мне грабель хватило с бывшей. Спасибо, больше не надо. Так что раз я сказал Катерине, что мы пойдём, значит, пойдём! Как на работу! Кстати, это работа и есть, чего я навыдумывал? Я бы сам лучше на теннис пошёл вместо этой ярмарки тщеславия. Всё равно Марусю вечером из садика Надя с отцом забирают.

Весь день я рвал и метал, наорал на программиста, который мне всё лепетал:

– Так нельзя сделать, технически невозможно…

– А ты сделай, чтобы было возможно! Меня почему «нет» не интересует, мне нужно, чтобы корпоративная программа была удобной и прозрачной.

– Но Андрей Викторович…

– У тебя три дня! – рыкнул я и указал на дверь.

В общем, всем досталось на орехи, только Катерину я не вызывал к себе, как обычно. В четыре часа написал ей в чате с жирным намёком:

«Если надо переодеться, уйдите раньше. Я вас заберу из дома».

А она тут же ответила:

«Да, благодарю. Но забирать меня не надо. Я буду у входа к Конгресс-холла в семь-двадцать».

Я пыхнул, как факел. И тут она хочет по-своему! Настрочил, вдалбливая клавиши в ноутбук, как только не задымились:

«Нет. Я вас заберу. Если не из дома, пишите адрес».

«Не надо».

Я аж подскочил. Ну и ладно! Пусть шлёпает пешком или на такси, если хочет.

Я встал, потом сел и дописал:

«На вас должно быть синее платье!»

«Будет».

Да она Мисс Лаконичность! И вообще не понимаю, чего меня так типает? Я разволновался, как дурак. Думал, что просто приятно проведу скучную пятницу, ведь до вчерашнего дня у меня настроение от Катерины только поднималось, а теперь наоборот – от слова вскипаю. Хоть яичницу на голове жарь. Ерунда какая-то, сам себя не узнаю.

Впрочем, я не могу себе позволить явиться на подобное мероприятие в обычном костюме. Поэтому, делая вид, что мне абсолютно всё равно, я уехал из офиса. По дороге натолкнулся на Анжелу. Она подобострастно улыбнулась: вот кто всегда готов хоть в Куршавель, хоть в Красную Армию! Я кивнул и прошёл мимо. Один вечер за пивом – ещё не повод навязываться мне в друзья.

– Девочки! Знаете, с кем я вчера провела вечер?! – захлёбываясь от восторга, заявила Анжела у нашего «кофейного столика».

Кухня в офисе была, но ввиду экономии рабочего времени на курсирование по опенспейсу нам не возбранялось иметь в своём углу электрический чайник, кофе, чай и чашки. Сюда же, на ничейный стол, народ сгружал печенюшки или конфеты, принесённые из дома, если поделиться хотелось.

Как все нормальные люди, мы начинали своё рабочее утро с чашками в руках. Почти никто не успевал дома перекусить, а если и успевал, то какая разница? Не перекур, но хоть какая-то приятность от работы. Даже старшая над нами Анечка никогда не возражала против пятиминутки «утренней сплетницы» и сама присоединялась.

Вообще-то мы не сплетничали, а обсуждали тему дня: когда йогу, когда новый фильм, когда бороду, которую отрастил начальник компьютерного отдела, словно фигурных коньков по воскресеньям и цветастых рубашек ему для эпатажа не хватало. Сегодня было не до бороды. Анжела сделала глаза заговорщицы и сообщила со сладострастием, по которому было сразу понятно, что в её сердце вновь пришла любовь, возможно, уже и загнездилась:

– Я провела потрясный вечер с Андреем!

– С каким? – не поняла бухгалтер Марина, заглянувшая к нам по обыкновению с шоколадкой.

– Ну как с каким? – возмутилась Анжела. – С нашим! С Андреем Викторовичем!

Я поперхнулась кофе. Впрочем, не только я. Но Анжелу уже несло. Гусеницами по моему настроению, как фашистский танк по цветущей лужайке. Жаль, у меня гранаты нет…

– Сижу я в Ирландском пабе, и вдруг он заходит! И такой сразу разулыбался! Ах, Анжелочка, вы сегодня так прекрасно выглядите! Вы что, тоже любите футбол, – спрашивает. Ну, я, конечно, терпеть его не могу. Но смотрю, чтобы быть подкованной…

«Лошадь Пржевальского», – подумала я негодующе.

Тем временем сияющая, словно иллюминация над Большой Садовой, «лошадь» продолжала:

– Он мне рассказал, где можно купить билеты на Чемпионат мира по футболу, и даже предложил достать ВИП-места. И… – она хитро заулыбалась, передержав театральную паузу, – возможно, посмотреть вместе.

– Ничего себе, ничего себе! А дальше? – взбудоражились все.

А я решила вывесить свежее резюме на Хэдхантере. Бабушка была права: красивые мужчины – зло. Наглое, избалованное женским вниманием, самоуверенное зло!

Удивляюсь, как керамика не хрустнула в моих пальцах, когда Анжела с видом довольной кошки сказала:

– Ну что дальше? Сами не знаете, что дальше бывает? Что было, то и было. Должны же и у меня быть свои секреты…

Кофе мне больше не хотелось, только валерьянки, а лучше яду. Но не для себя. А для пржевальской лошади, жирафа и прочего зоопарка. Не говоря ни слова, я удалилась в свой угол и принялась зверски переводить очередную презентацию по супер-новому скаб-букингу для особо одарённых.

Царевич заявился в офис лишь в одиннадцать. Свежий и румяный. Аж издалека видно. Гад! Зыркнул в мою сторону, я насупилась ещё больше и сделала вид, что его не вижу. Напялила очки от солнца и подумала, что я правильно решила – прийти в офис самой серой из мышей, а потом ка-ак появиться вечером красавицей. Неожиданно. Для усиления эффекта. Превратиться, как Василиса Прекрасная из Царевны-Лягушки.

Может, Иван-царевич и не влюбился бы, если бы не было такого разительного контраста. Я тут же фыркнула себе под нос: а мне и не надо, чтобы влюбился! Челюсть отпадёт, я уже рада буду. И не покраснею перед ним больше! Никогда и ни за что!

В офисе целый день поднималась крыша. Программист Вася решил уволиться, Лариса Павловна пила капли и бормотала:

– Как вы на одном этаже с этим извергом сидите? Или он на вас не орёт?

– Он на всех орёт, – просияла Анжела. – Кроме меня.

Она направилась в сторону лестницы в поднебесье, а я снова подумала о яде. Хорошо, что вампир меня опустил переодеваться. Я пошла к Агнессе – свои наряды я занесла ей с утра. Повезло мне, что её «Весёлый слон» находится в двух шагах от работы!

В подсобке кафе я не спеша переоделась и повторила магию макияжной кисти и утюжка для волос, полная предощущения мести. Хотя как именно мстить я не представляла, но уж точно не буду с ним милой и пушистой. Буду красивой, но строгой. И говорить противным, официальным голосом, как переводчицы в ООН.

Я припарковал джип, еле отыскав свободное место на парковке, уже заставленной шикарными тачками перед украшенным разноцветными флагами парадным входом Конгресс-холла. Упс, красная дорожка? Фотографы? Этого ещё не хватало! Я нервно сжал телефон. Нашёл во внутреннем кармане два пригласительных билета. Отец точно скажет, что я идиот. Мне не привыкать. Скандалом больше, скандалом меньше.

Я вышел из машины, автоматически пытаясь отыскать взглядом убогий бабушкинский плащ. Не обнаружил. Головы в непослушных кудряшках тоже нигде не было. Меня раздирало на две части желание её видеть и надежда, что она не придёт.

Мимо продефилировали расфуфыренные девицы в синих нарядах.

– О, Андрей, привет! – послышалось за спиной.

Я обернулся: Олег Артемьев, сын губернатора, сейчас тоже занимающий жирное местечко. Он протянул мне руку для рукопожатия.

Вокруг знакомые и незнакомые лица. Катерины нет, как нет. Струсила? И хорошо. Потому что я – упрямый кретин. Отец разорётся, читая нотации и будет прав: иногда я не думаю и живу одними эмоциями, а бизнес есть бизнес. Хотя… было бы прикольно видеть её, краснеющую и смешную, рядом. Тогда бы не сводило челюсти от скуки.

Чёрт! Ну где же она?!

Я не выдержал и набрал номер Катерины. Стоящая впереди элегантная девушка в лёгком белом пальто, обернулась, поднося к уху телефон. Разлетелись в стороны распахнутые полы из белого кашемира, заструился, тут же вновь объяв красивые бёдра, синий шёлк. В свете заходящего солнца сверкнули синим огнём и золотом драгоценности в ушах. Тёмные, по-голливудски уложенные волосы взметнулись по плечам, и я столкнулся взглядом с холодной внимательностью потрясающе выразительных глаз. Красавица произнесла чувственными алыми губами:

– Я слушаю вас, Андрей Викторович.

– Катерина?! – Я выронил трубку из рук и, забыв, что надо делать, поправил надо лбом и без того стоящие дыбом волосы. Меня обдало жаром и я пробормотал: – А я думал, вы опаздываете…

И незнакомая красавица сказала голосом моей офисный мыши, внезапно строгим и не заикающимся:

– На работу я никогда не опаздываю!

«Лучше один день быть человеком, чем тысячу дней быть тенью». Не знаю, из каких закоулков моей памяти выскочила эта китайская мудрость, но я прочувствовала её сейчас до мурашек. Выражение лица царевича стоило безбожно залитой стены в кухне, запаха сырого бетона и одной вздыбившейся обоины. Ради его вытаращенных от изумления глаз я бы пережила и целый потоп.

– А почему волосы не кудрявые? – вдруг спросил Андрей Викторович таким тоном, словно я побрилась наголо и лысина вдруг оказалась мне к лицу.

– Положение обязывает[6], – ответила я любимой бабушкиной фразой и неспешно пошла ко входу.

Судя по звуку, царевич поднял свой телефон с тротуарной плитки и последовал за мной. Обошёлся без сарказма, надо же!

Когда он галантно предложил мне сложенную в локте руку, я удивилась и поняла ещё одну истину, которую не рассказывают в школе, а следовало бы, – чулки на резинках и правильно подведённые глаза обладают волшебной силой. Стоит хотя бы на минуту поверить в то, что ты красивая женщина, и внезапно в это верят другие. Уже не первый мужчина провожает взглядом, а раньше меня будто не существовало.

Я переложила в правую руку клатч и ответила сухо, глянув вскользь на фотографов:

– Благодарю, не стоит. Люди способны истолковать превратно наши отношения.

Кажется, ему это не понравилось. Зато мне – очень. Я злорадно улыбнулась.

– Какая разница? И кому вы улыбаетесь? – придирчиво осведомился царевич, мгновенно справившись с эмоциями.

– Знакомому, – соврала я.

Коварство, неизвестно где прятавшееся до сегодняшнего дня, расцвело в моей душе готическими незабудками. Вот так живёшь почти тридцать лет и не знаешь, что вполне могла зваться не Катей Кутейкиной, а одной из семейства Адамс…

Я увидела впереди Добрыню. Как удачно! Улыбнулась ещё шире. Богатырь в синем галстуке засиял в ответ. Царевич рядом со мной запыхтел. Ох, как хотелось бы видеть, краснеет он или бледнеет, на кого сейчас смотрит и куда дел предложенную мне руку, но внутренний голос твердил о достоинстве, поэтому я вообще не смотрела на шефа. А он не отставал. И отчего-то молчал уже целые десять метров.

Кажется, я не смогу расстаться с этими туфлями… Они тоже волшебные.

Мы ступили на красную дорожку вслед за ушедшей в холл грузной парой, и фотографы принялись за нас. Замелькали вспышки, объективы нацелились с разных сторон, как дула самоходных танков.

– Улыбайтесь, – шепнул мне на ухо царевич, обдав жаром.

Я растерянно моргнула, но тут же вспомнила, что я – не я, и сказка не моя, и потому приосанилась. Добрыня принялся делать мне какие-то знаки из толпы. Царевич встал ещё ближе, я почувствовала его ладонь на своей талии. Да как он посмел?! – я оглянулась возмущённо.

– Улыбайтесь, Катерина, улыбайтесь, – повторил гад, растянув губы в мачистской улыбке. – Вы потрясающе красивая сегодня!

Его ладонь приобняла меня уже по-хозяйски. Жаль, прилюдный хук клатчем в лоб будет выглядеть неинтеллигентно прежде всего с моей стороны. Я немного отодвинулась, с трудом вспоминая, что надо улыбаться на камеру. Он придвинулся, наплевав на приличия. Навис надо мной, касаясь спины, плеч, как Дракула, делающий селфи с собственным ужином. От его близости и ощущения теплого дыхания у моего виска кожа покрылась миллиардами мурашек, которые прокатились вниз по спине до самых пяток, а в голове что-то слегка закружилось…

Я одёрнула себя: Ну, уж нет! Ужином после вчерашнего пива с пржевальской лошадью я не стану! И вообще! Я усмирю собственную разбушевавшуюся физиологию или я не интеллигент в десятом поколении! Я развернулась и пошла по красному ковру быстрым шагом в Конгресс-холл. Подальше от Жирафа.

– Стойте, Катерина! – прошипел царевич, догоняя.

Но я не останавливалась, спасаясь от настырных камер, липких взглядов и взбесившихся в моих бёдрах бабочек. Тогда он взял меня за руку, стиснув холодные пальцы в горячей ладони.

– Куда вы так понеслись? – в его глаза вернулась лёгкая усмешка.

– Работать, – выпалила я.

– Да погодите вы, – улыбнулся Андрей Викторович, как-то рассеянно оглянулся и заметил: – Я не вижу тут пока наших иностранных партнёров, возможно, они задерживаются. А, может, и вообще не придут. Такое тоже случается. Пока можно просто расслабиться и получать удовольствие.

– Тогда вы зря пригласили меня, – ответила я, вскинув дерзко подбородок. – Думаю, я не подхожу для подобных мероприятий. Вам бы лучшую компанию, к примеру, составила наша ивент-менеджер, Анжела.

О, он опять разозлился?! Я в точку попала?

– Кто и для чего походит, я буду решать сам, – безапелляционно ответил Андрей и, сняв с меня пальто, вручил его елейному гардеробщику.

Добрыня почти нас догнал, но ему дорогу преградила полная дама в палантине из соболей и трое её спутниц, воодушевлёнными колобками прикатившиеся по красной дорожке за нами.

Царевич, мгновенно схватил меня за руку и повёл прочь. Я попыталась высвободиться:

– Андрей Викторович, я пойду сама. Позвольте.

Но он в ответ на это заявил:

– Не позволю. Вдруг вы ещё потеряетесь. Или споткнётесь. Я вас сюда привёл, мне и отвечать, – и вцепился, не оторвёшь.

Затем провёл к скоростному лифту с прозрачными стенками, который вынес нас на крышу Конгресс-Холла, где располагался ресторан в зимнем саду с раздвигающейся стеклянной крышей и бассейн, вокруг которого разместились столики и стулья, декорированные в сине-белых тонах. На стенах сверкали сине-золотые логотипы Бауффа, впереди виднелась украшенная вычурно кафедра. Сновали туда-сюда, помогая рассаживаться гостям, официанты. Лёгкая суета и гул царили здесь, как в театральной буфетной в начале антракта – народ жаждал икры, зрелищ и выпить. И я с удивлением отметила, что здесь собрался весь городской бомонд…

Если это был продуманный манёвр, то Катерине он удался – я растерялся. Как пацан зелёный. И первые пять минут не мог справиться с ощущением подмены, как в дурацких комедиях про близнецов: заглядывал на неё то с одной стороны, то с другой. Но на красной дорожке перед камерами растерялась уже она, и на миг вместо строгой красавицы оказалась невинная стесняшка. И я обрадовался. Даже не знаю, кто мне нравится больше! Было в этом что-то прикольное, когда трогательная ромашка может превратиться в орхидею. Мой друг Тимур говорил, что женщины «оборотни», я смеялся и не верил. А сейчас смотрю на Катерину и любопытно: в кого она ещё может обратиться? От ощущения вкусной интриги аж холодок пробежал по затылку и вниз по спине. Интересно, чёрт! Не пропущу!

Я не большой фанат фотографироваться, но нужно было засветиться документально в «анналлах» Бауффа и предъявить всему свету: я там был. «Плюс один», кстати, видели? Обворожительный «плюс один». Я склонился над её ухом, прошептав:

– Улыбайтесь.

Она улыбнулась. Опять тому гамадрилу-качку, которого я с ней возле школы китайского заметил. Гамадрил чуть не лопнул от счастья, а я приобнял Катю, давая понять: не разевай роток, это мой ангелок. Гамадрил проигнорировал. А Катя взглянула на меня возмущённо и попыталась спастись бегством. Ну уж нет! Работать она собралась! Я про работу из вредности сказал, когда заявила, что со мной не пойдёт. Переводить тут категорически было не кого. По-английски я и сам умею. Зацепить, что ли, пробегающего по холлу постороннего иностранца и пусть развлекается?

Впрочем, всегда можно сказать, что кто-то не пришёл. Что я и сделал.

И тут я увидел Лану в компании пары таких же, как она, подружек. А она заметила меня. Ну, конечно, как «светская Чебурашка» могла пропустить такое скопление кошельков и апломба? При виде Кати лицо бывшей исказилось. Зная дебильный характер Ланы, я поспешил увести Катю подальше. Зачем нам скандал? Нам скандал не нужен.

И вдруг меня осенило: да отец же специально настаивал на том, чтобы я явился сюда не один, зная про то, что и Лана сюда явится.

Она ведь при прошлом разговоре ко мне снова пыталась подкатить.

– Что, любовник бросил? – усмехнулся я.

– При чём тут это? – надула Лана губки. – Я поняла, что не могу без тебя, Андрюш. Я поняла, что наш развод был ошибкой.

– Трудно назвать ошибкой боевые действия с применением всех видов запрещённого оружия, – скривился я. – Я тебе не поэтому звоню, чтобы повторить ракетные удары по репутации. Дочь у нас одна на двоих. Ты про это помнишь ещё?

– Конечно, – возмутилась Лана. – Я по Маше скучаю. Хотя бы ради неё надо попробовать…

– Исключено. Но вот мать ей понадобится пару-тройку дней. Я улетаю в Китай, а няня заболела. Побудешь с ребёнком?

– Что за вопрос? Конечно, Андрюша, – промурлыкала она.

При встрече снова попыталась свои женские «хитрости» провернуть. А мне противно стало: неужели не видит, что её манипуляции шиты белыми нитками и меня совершенно не трогают? Маруська на неё прыгала, ластилась, а Лана только боялась, что та белое пальто запачкает. Если бы не патовая ситуация, я бы с ней ребёнка не оставил. Но подумал, мать всё-таки…

Обосновавшись дома, Лана стала названивать, словно мы и не разводились, весь день доводила «заманчивыми предложениями», пока я не психанул и не поставил её на место. А через час Лана позвонила мне уже не из дома и сказала:

– У меня дела, и раз ты такой козёл, с ребёнком сам разбирайся! Ты же настаивал на опеке, вот и пользуйся! – и отключила телефон.

Если бы не Катерина тогда, и не выкрутился бы. До сих пор благодарен. Не знаю, как отец узнал про поползновения Ланы, но снова начал мне зудеть про «приличную жену». С этой Чебурашки станется и к отцу обратиться. Через своего. Не была бы она дочкой шишки со связями, пусть и в Москве, проще было бы всем.

Я представил Катю директору Бауффа Станиславу Шевченко, модному, загорелому, словно только что с Гавайев. Хотя наверняка так и есть. Тот расцвёл:

– Рад видеть вас! – и одарил Катю комплиментом.

– Мы не могли пропустить такое событие, – ответил с улыбкой я. – Открытие сезона в мире канцелярии и номинация «Золотая ручка» – это почти «Оскар» для всего Юга России.

Пижон из Бауффа просиял, посмотрел на Катерину, и та звонко и любезно добавила:

– Компания Бауфф много значит для нашей сети. Очень приятно работать с продукцией самого высокого класса, сделанной с любовью к людям и пониманием их потребностей.

«А молодец», – отметил я про себя.

– У Виктора Геннадьевича выросла достойная смена, – кивнул благосклонно пижон. – Приятного вечера! Мы подготовили для вас много сюрпризов!

Мы раскланялись, и я увидел краем глаза другой, весьма опасный своей глупостью «сюрприз». Лана шла в нашу сторону. Эффектная и хищная, с многообещающей улыбкой, и я напрягся, уже наученный горьким опытом, ведь «всё острое со временем теряет остроту, и только тупость становится ещё тупее…[7]»

– Ну, здравствуй, Андрюша, – томно проговорила Лана.

Благо не стала лезть целоваться, знает, что я могу быть не очень-то вежливым.

– Привет-привет, – сдержанно ответил я.

– Здравствуйте, – сказала Катя.

Лана смерила её уничижительным взглядом и снова посмотрела на меня со слащавой усмешкой:

– А ты не один сегодня? Решил поразвлечься? Сколько бы ни было у тебя пассий, ты же знаешь, что я…

Не успел я разинуть рта, как Катерина выпалила, заливаясь краской:

– Я не пассия. Я на работе!

Лана засияла зверской радостью, как кошка, которой зазевавшаяся мышка, пробегая по дому, случайно наступила на лапу:

– Потрясающая честность, и как правильно – всё называть своими словами. И почём нынче эскорт?

Катюша растерянно взглянула на неё, на меня, не готовая к хэйтерским атакам. И вдруг я понял, какой я болван: пригласил бы по-нормальному, можно было бы Лане рот заткнуть, сказав, что она – моя девушка. И Лана покатилась бы колбаской, получив своё. А так… представляю, как всё это будет выглядеть в глазах моей ромашки, если я скажу, что насчёт работы пошутил. Я сузил глаза от злости, готовый Лану придушить:

– За языком следи! Не все прожигают жизнь ради развлечений! Я здесь тоже по работе. Бауфф – наш поставщик. И это моя переводчица! – Стоило сказать что-то покрепче, но вдруг не захотелось при Катерине засорять грязью слова. Я подхватил под локоть свою прекрасную ромашку и развернул в другую сторону: – Пойдёмте, Катерина.

Лана не успокоилась, ехидно заявила нам в спину:

– Ну, конечно, русский же тебе не родной.

Мы отошли на несколько шагов вглубь зала, перед глазами пиджачной стеной встал гамадрил.

– Здравствуйте, Катя! Рад вас видеть здесь!

– Здравствуйте, – она отчего-то перестала ему улыбаться. – Знакомьтесь, это мой руководитель. Зам. директора компании «Жираф», Андрей Викторович Гринальди.

– Денис Павлович Давыдов, «Сибирская нефть и газ».

Пришлось пожать ему руку. И улыбнуться так, чтобы понял: вали отсюда, к нефти, газу и подальше и не смотри так на мою Катерину.

– Приятно, очень, – неискренне сказал я и продолжил псевдоверсию: – Извините, мы должны идти. Дела…

– Конечно, – ответил тот и воссиял на робких взмах Катерининых ресниц. – Не пропустите завтра китайский.

– Обязательно, – ответила она, и я развернул её подальше от этих «мин».

Чёрт, нигде расслабиться не дадут! Катерина что-то вообще напряглась и на тучку стала похожа. Её не портило, но очень хотелось исправить положение. Я быстро разыскал глазами круглый столик на двоих с табличкой «Жираф», отодвинул перед Катериной стул и сказал:

– Прошу. Извините за инцидент. Моя бывшая жена никогда не отличалась умом и сообразительностью. Яд не сцеживает, хотя ей это прописано.

Катя вскинула на меня свои потрясающие глаза и кивнула, сразу простив:

– Да ничего. С бывшими всякое бывает…

Я сел напротив. Какая же она была красивая! И обезоруживающе нежная! Эти локоны, плавно спускающиеся на бело-розовое ухо, шея, плавная линия подбородка, пальцы, легшие на стол, словно на клавиши фортепиано.

– А у вас тоже есть бывшие? – удивился я.

Катя чуть пожала плечом и без обиняков ответила:

– Да. Я в разводе.

И покраснела, словно ляпнула что-то пошлое. А я готов был расцеловать её за это умение краснеть, непривычное для столь красивой девушки. Она даже в своих жутких лапсердаках на работе красивая, хоть и притворяется серенькой. Зачем? Не понятно. Мне всегда казалось, что таких на самом деле не бывает. Их только в кино показывают в качестве гротеска или контраста для бойких главных героинь. А тут вдруг нате, случайность вроде, может, и не заметил бы, а теперь глаз не оторвать. И потрогать хочется. Нет, ей не шла эта красная вызывающая помада! Точнее, шла, но без неё было лучше. Такие чувственные губы покрывать краской – преступление, это для Лан и прочих Чебурашек.

– Если не секрет, вы давно развелись? – спросил я.

Губы поговорили, так и дразня желанием попробовать их на вкус.

– Больше двух лет.

– Он – идиот, – вырвалось у меня.

Изумлённый взгляд глубоких глаз. И вдруг благодарная улыбка.

– Спасибо… – Но Катерина мгновенно вспомнила об официозе и спросила: – Что же мы будем делать, если ваш партнёр так и не придёт? Получается, мы пришли сюда зря?

– Мы в любом случае уже тут не зря. Бауфф нас видел, прочие тоже. В светской хронике засветимся, мы одни из их основных поставщиков в регионе. Тут главное – имидж! Вы же знаете, что ручки Бауффа считаются самыми элитными и цену держат в основном на апломбе. Для того, чтобы поддерживать ВИП-марку и не терять уровень, они и придумывают подобные мероприятия в больших городах с развитым бизнесом. Иначе кто бы тратился на обычную ручку с каплей золота?

– Позвольте не согласиться, – сказала Катя, оттаивая всё больше. – Я пробовала писать их ручкой. Очень удобная, пальцы не устают. И, говорят, чернила не кончаются больше года.

– И всё-таки это просто ручка, – улыбнулся я. – Тот же Паркер, Уотерман или Пьер Кардэн не хуже.

– Возможно. Не буду с вами спорить, – Катя обвела вокруг себя взглядом, в нём появилась мечтательность: – Тут красиво.

Официант поставил на скатерть трёхэтажную вазу с крошечными канапе, корзиночки с икрой, крабами и прочим баловством. Разлил нам шампанское в бокалы на высоких ножках. Пузырьки заиграли в светло-жёлтой жидкости, устремились вверх – пополнить ряды ничего не значащей, но такой важной из себя пены.

– Я рад, что вам нравится, – ответил я. – А что вам нравится ещё?

Катя удивлённо глянула на меня, словно мне не положено было задавать подобные вопросы по каким-то ей придуманным правилам игры. Но тут были мои правила. Я вообще считаю, что всё в жизни игра. Потому предпочитаю делать ставки первым и вести лидирующую партию, чтобы побеждать. И я сказал с улыбкой:

– Не сидеть же нам молча. Тем более, что я очень хочу узнать о моей сотруднице больше. Так что вам нравится, Катерина?

Она взяла тонкими пальцами бокал, чуть склонила голову. А я поймал себя на том, что мне нравится за нею наблюдать, ловить изящные движения, следить за тенями её мыслей, пролетающими в глазах, губах и на скулах. Если бы меня попросили назвать её одним словом, я бы сказал: прозрачная. Нет, не такая, что всё видно, как на ладони; а будто тонкая вуаль, которая колышется на ветру, щекочет нос и скрывает за собой то, чего никак не рассмотришь, но очень хочется разглядеть. Во что бы то ни стало!

– Мне нравится хорошая музыка, – сказала Катя.

– Классика? – спросил я. Какую ещё музыку могут любить правильные девочки?

– Не угадали, – улыбнулась она. – Хэви-металл.

– Что?!

Она рассмеялась. Мило так. И снова разрозовелась.

– Я пошутила. Хотя… есть, конечно, отдельные композиции у Металлики или у группы Найтвиш. Под настроение.

– Надо же, какое у вас бывает настроение!

– А так и не скажешь, – игриво кивнула она. – Но вообще я предпочитаю лаундж-джаз. Красивую электронную, типа дип-хауз. И люблю выискивать сочные новинки на радио. Новая музыка приносит свежесть.

– Какие, например? – я изогнул бровь, размышляя, сколько у неё ещё забавных ключиков. Я уже десяток насчитал.

– Zayn и Sia «Dusk till down». Я едва услышала эту песню, сразу была покорена, и мелодикой, и глубиной, ритмом. Она будто пробивающееся сквозь утренний туман солнце. Сначала так хрипло, тихо, едва касаясь, а потом по нарастающей. Как чувства, хлынувшие наружу. И всё очень сочно, красиво, чувственно… – призналась она.

– Так и знал, что вы поклонница всего чувственного! – воскликнул я, ловя на язык сладость её эмоций со смущением в апогее, словно вишенку на торте.

– А вы любите музыку? – поторопилась она перевести стрелки.

– Ну так, слушаю иногда под настроение.

– Хэви-металл? – засмеялась Катя.

– Нет, – хохотнул я. – Я люблю Майкла Джексона. И вообще, как говорит моя Маруся, всякое старьё. Она-то любит танцевать под пресловутое Деспозито. Приходится терпеть.

– У вас чудесная дочка. Если уж говорить о том, что мне нравится, то мне она понравилась. Очень.

– Она чемпион по обаянию, – ответил я с улыбкой, польщённый. – И ей очень ваши подарки понравились. Я уже Конька-горбунка наизусть выучил, читаю каждый вечер, а она «исё и исё». – Но про Маруську не хотелось. Она, как запрещённый приём, делает меня сразу мягким, как масло, и мажь меня потом на хлеб, как хочешь. Потому я спросил: – А фильмы? Что вы смотрите?

– Ужасно давно не была в кино, – сказала Катя. – Но я люблю скорее банальное: не лауреатов всяких премий и не душераздирающе серьёзное и философское, а приятное и романтичное. И сказки.

Ути… Предсказуемо и по-девочковому.

Настала моя очередь. Тут я, конечно, поумничал. Вспомнил «Семь самураев», «Начало», «Области тьмы» и «Девушку с татуировкой дракона».

Удивительно, но ей тоже всё это нравилось. И она тоже смотрела. А слова типа «когнитивный диссонанс», «концептуальность подачи» или «глубина восприятия» её не пугали, как Чебурашек. Плюс в карму!

– А книги? – Мне чертовски хотелось знать о ней всё.

Вопрос о книгах обычно Чебурашек ставил в тупик. Последняя из них сказала, что любит «Незнайку на Луне», другая заявила, что в «Космо» очень умные статьи. Я даже внутренне напрягся, надеясь, что Катерина всё-таки читает. Мне почему-то это важно было. Достала уже повсеместная чебурашковость.

– Трудно назвать какую-то одну. Я читаю много и запойно.

Интересно, что Катерина так и не пригубила шампанского.

– Вы не пьёте, – заметил я.

– Я, если честно, вообще не пью спиртного, – сказала Катя. – Запойная я только в книгах.

– Первый раз вижу девушку, которая не пьёт, – признался я и хитро прищурился. – А почему?

– А зачем? Мне и так хорошо, – пожала плечами Катя, и я понял, что она сказала это, не чтобы как-то выпендриться, а правда не пьёт. Удивительный пушистый зверёк из Красной Книги, эта моя ромашка.

– Ну тогда вернёмся к литературе, – подмигнул я ей. – Итак, книга, которая произвела на вас самое большое впечатление.

– «Воспламеняющая взглядом» Стивена Кинга и «Вино из одуванчиков» Рэя Брэдберри. Причём последняя просто снесла с ног. Самое начало произвело наибольшее впечатление. Вы читали?

Я изумлённо кивнул – девушки, читающие Брэдберри и Кинга, оказывается, водятся на этом свете. Быть такого не может!

– Там в начале повествования мальчик, главный герой, описывает лес, – засияли восторженно Катины глаза. – Я вообще-то существо городское, но мне случилось несколько лет назад очутиться в лесу. И знаете, у Рэя Брэдбери было описано именно моё ощущение – живое, почти дословное, удивительное! Хоть я и не американский мальчик…

– Однозначно. – Я снова глянул на её грудь под синим шёлком. Шёлк мешал. – А ещё?

– Ещё мне нравится Фаулз.

Я попросил рассказать. На сцене вещал товарищ из Бауффа, звенели регалиями друг перед другом бизнесмены, поблёскивали бриллиантами и просто стекляшками Сваровски разряженные дамы и не очень дамы, периодически играла музыка, вручали награды-статуэтки чёрт знает за что, фоном менялся за спиной свет. А мне всё стало безразлично. Даже забыл про Лану, сверлящую мне спину через несколько столиков. И про Сибирскую нефть с лицом гамадрила.

Передо мной был спектакль получше: Катерина говорила о книгах, о сюжетах, о героях, словно они были её соседями и гораздо более живыми, чем все вокруг. Её глаза блестели, ресницы вспархивали, как две бархатные бабочки, губы… Чёрт, я сегодня же попробую эти губы! И хотелось прямо сейчас!

– Что же вы ничего не едите? – спросил я. – Попробуйте эти канапе. Мелочь, а приятно.

– Спасибо. Но мы же вроде на работе, – сказала Катя. – Сейчас набью рот, появятся ваши партнёры, и как я буду переводить?

Я махнул рукой:

– Да наплюйте вы на этих партнёров! Уже не появятся. Прокатили, мерзавцы…

– Жаль.

– А мне нет. Пойдёмте лучше танцевать? А потом разыграется аппетит, мы съедим всё и ещё закажем. Кстати, ваш любимый «Dusk Till Dawn» играет, грех пропустить. – Я встал и подал ей руку.

– Но никто же не танцует, – растерялась она.

– Вот и чудно! Люблю быть во всём первым, – широко улыбнулся я.

Мне наградой было прикосновение пальцев к ладони, нежное замешательство и обволакивающая женственность так близко, что у меня закружилась голова. Кажется, нет ничего чудесней, чем щекотание сердца при взгляде, скрытая, но такая явственная дрожь предвкушения и лёгкий аромат духов, обещающий… Чёрт, пока лучше не думать, что обещающий, и так голову сносит!

Я провёл Катерину к свободной площадке у бассейна, аккуратно прижал её к себе, обхватив за талию и закружил. И пофиг, что танцевать я особо не умею!

Играла моя любимая песня. Андрей был настолько близко, что я могла ощущать его парфюм, смешанный с естественным запахом. И он мне так нравился, что я была чуть пьяной без шампанского, несмотря на данное себе обещание быть строгой и противной. Может, всё оттого, что он внимательно меня слушал? Извинился за жену. К счастью, бывшую. Или потому, что я ощущала себя красивой и видела отблеск восхищения в его глазах?

Тепло его крепких ладоней совсем не сдерживал тонкий шёлк, и мне казалось, что я ощущаю его пальцы на моей коже. Это пьянило ещё больше. И я улыбалась в ответ на его улыбку. Один раз можно…

Вдруг захотелось сказки, любой на выбор. Но чтобы как в кино! С музыкой, поцелуями и благородством! Впрочем, я уже чувствовала себя Золушкой. Не в хрустальных, а в золотых туфельках. Все смотрели на нас!

Если бы не Андрей, я бы ни за что не решилась танцевать там, где никто не танцует. Но царевичу было плевать, глаза его блестели игривым задором, и я заразилась смелостью. А с ней в бёдрах появилась раскованность, а в движениях – ритм. Я ведь люблю танцевать, только обычно негде…

Сейчас мы просто переступали по кругу – его руки на моей талии, мои – на его плечах, а у меня было полное впечатление, что мы кружимся, как диснеевские герои, мои волосы развеваются, и если скосить глаза, можно увидеть, как за столиками с важными людьми, в самом углу, умиляется нашему танцу говорящий канделябр и весело подскакивает и машет кисточкой, словно хвостом, глазастый пуфик, как в «Красавице и чудовище».

Хотя, признаюсь, чудовище само по себе было красивым – куда уже превращаться?! С этим прямым носом, синими пытливыми глазами под чёрными, вразлёт бровями, с этими высокими, слишком правильными скулами, с этими губами, так легко складывающимися в ухмылку уверенного в себе мачо или в улыбку мальчишки-хулигана. Хотелось смотреть на него, не отрываясь: на крошечную родинку у левого крыла носа, на линию чисто выбритого, упрямого подбородка с намёком на ямочку.

Но я отводила глаза от Андрея и утыкалась взглядом то в добротную ткань пиджака, то за его широкое плечо, на столики, лица за которыми смешались. Односложно отвечала на его реплики. Иначе было нельзя! Иначе я бы уже точно влюбилась!

Песня закончилась, и мы остановились. Я с сожалением. Люди в зале нам захлопали. Я смутилась, а Андрей улыбнулся и по гусарски склонил голову, словно овации были для него делом привычным и ожидаемым. Затем он галантно проводил меня к столику.

Несмотря на то, что внутренний голос с бабушкиными интонациями бурчал: «Осторожно, красивые мужчины – зло, не обольщайся, вчера прямо после тебя он веселился с Анжелой, не стань очередной игрушкой, ты же знаешь, как это больно…», мне было хорошо! Будто это было не со мной. Может, просто он так на меня действовал? Или обстановка? Или слишком хотелось помечтать?

Андрей подозвал официанта и потребовал «что-нибудь умопомрачительно вкусное и безалкогольное для леди», а сам пригубил шампанского. С заговорщическим видом наклонился ко мне через столик и прошептал:

– Вы прекрасно двигаетесь! А я вообще-то совсем не умею танцевать! Не знаю, каким чудом не оттоптал вам ноги! – и засиял, как нашкодивший второклассник.

– Значит, вы, как Ричард Гир, – рассмеялась я и позволила себе взять канапэшку с красной икрой.

– Красавец-мужчина и звезда? – подмигнул мне царевич.

– Нет, – мотнула я головой, – хороший притворщик. Но вы молодец, по вам и не скажешь, что вы – плохой танцор! Держитесь очень уверенно.

– А чего смущаться? – ещё пригубил шампанского Андрей. – Знаете, как сказал Конфуций? «Не тот велик, кто никогда не падал, а тот велик – кто падал и вставал». Поэтому я всё пробую и всё делаю, даже если набью шишку.

– Вот как!

– Не верите? – улыбался он.

– Нет, что вы! Просто признаюсь, не ожидала от вас услышать высказывание Конфуция. Не в смысле, что вы… а потому что…

– Слишком глуп, чтобы знать великого старого пройдоху? – скептически сощурился Андрей.

– Нет-нет! – совсем смутилась я. – Просто у вас дома… – я покраснела. – У вас книги только о бизнесе. Я хотела почитать что-нибудь, когда Маша заснула…

Он расслабился и кивнул задорно:

– Но ведь есть ещё интернет!

– Да, конечно. Только позвольте возразить – Конфуций – не пройдоха…

– А кто же? – усмехнулся царевич. – Толстый дядька с бровями, как у моржа, и лукавыми глазами. Выбился из никого в люди исключительно благодаря своей хитрости. Ходил по Китаю и соблазнял правителей своими учениями, а ведь до этого был просто служителем в амбаре. Зерно выдавал.

– Не хитрости, а мудрости, – поправила я. – К тому же, Конфуций был сыном аристократа, просто у него была сложная судьба. А, по-вашему, человек из более низкого сословия не может честно добиться успеха?

– Не в наше время… – начал Андрей, но тут его перебили.

К столику подошёл молодой человек с бэйджиком Бауффа и вежливо спросил:

– Андрей Викторович, можно вас отвлечь на минутку от вашей дамы? Наш директор, господин Шевченко, хотел бы с вами кое-что обсудить.

– Вы меня извините, Катерина? Всё-таки дела о себе напомнили, – сказал царевич.

– Да, конечно, – ответила я с лёгкой полуулыбкой.

Его слова задели меня, но совсем немного. Ведь если говорить о сословиях, я-то могу кого хочешь за пояс заткнуть – не каждый может похвастаться тем, что в родословной есть настоящий граф! А я могу, у меня по бабушкиной линии сам граф Алексей Дмитрич Воронцов имеется, именно он подарил пра-пра-прабабушке эти серьги. Подумаешь, что потом проигрался вдрызг где-то на водах в Европе и пустил семью по миру. Я коснулась уха пальцем, чтобы материально почувствовать свою связь с родовитыми предками, и ужаснулась. Слева серьга отсутствовала! О нет! Наверное, потеряла, когда танцевала…

Я поискала глазами Андрея. Он был довольно далеко, у самой кафедры, и вальяжно беседовал о чём-то с руководством Бауффа. И ни одного официанта рядом.

Ну ничего, может, даже лучше – сама найду. Хотя возвращаться в одночестве на площадку, где мы только что танцевали, было неловко. Но я всё равно заторопилась, ведь ещё две пары по нашему примеру начали танцевать на зелёном, как трава, покрытии возле бассейна, голубые воды которого облизывали мелкую мозаичную плитку и с лёгким всплеском переливались в аккуратные металлические решётки по периметру.

Так и не решив, улыбаться или нет, я принялась искать семейную реликвию и, к моей неуёмной радости, заметила блеск золота на полу. Подошла, присела на корточки, подобрав платье, и подняла серёжку.

О, счастье! Надо же быть такой растяпой! Три века мои родственники хранили эти украшения, и тут откуда ни возьмись – я: надела в третий раз в жизни и потеряла… Впрочем, мне всё равно некому их передавать.

Вдруг я увидела вишнёвые носы лакированных туфель перед собой и выше стройные ноги, обтянутые чулками. Очень длинные ноги. И очень короткое платье. Я поднялась. Прямо передо мной с наглой ухмылочкой на пухлых вишнёвых губах стояла Лана.

– А кто-то, я смотрю, переводит и переводит, – произнесла она, обдав меня хмельными парами.

– Я не понимаю ваши инсинуации, – сказала я, – партнёр…

– Имей в виду, Андрей твоим партнёром не станет! Разве только на одну ночь, – она мерзко осклабилась. – Я его знаю.

– Что вы себе… Я не… – пролепетала я.

– Ты очень даже «да». Наблюдаю я за тобой, переводчица, – прошипела Лана и вздёрнула руку, словно собралась схватить меня за грудки, однако остановилась и наманикюренные пальцы зависли в неприятной близости к моему лицу, – ты уже лужицей под столом растеклась, на всё готовая!

– Я не буду с вами разговаривать! – Я развернулась, оскорблённая и поражённая, неужели со стороны видно, что царевич мне нравится?

Лана, выше почти на голову, схватила меня за локоть и развернула.

– Будешь. Потому что я – Гринальди, а ты никто! А вот на шею моему мужу вешаться ты не будешь!

– Бывшему. И вы не смеете… – начала я, но тут же вскрикнула, потому что Лана с яростью и хищным всхрапом толкнула меня в грудь обеими руками. Я полетела назад.

Секунда, послышался громкий бултых, и холодная вода обожгла мою спину, голову и ноги. О-ой! Я же плавать не умею! Но я ударилась ягодицами о дно и на одном инстинкте подскочила – бассейн оказался мне по колено.

– Упс, – хмыкнула Лана, развернулась и ушла.

Я поскользнулась на каблуках и, еле удержавшись, выпрямилась. Мокрый синий шёлк облепил моё тело так, словно я была голой. С волос по лицу капало. Я моргнула и закрылась руками, оторопев от растерянности. Вся элита города уставилась на меня.

В Золушке, кажется, было не так…

– Андрей Викторович, мы так и не подписали с вами торговые условия на этот год. А уже апрель… – сказал Корнилюк, поправляя золотой браслет часов на запястье.

Он и его босс Шевченко сверлили меня взглядами. За ласковой вежливостью скрывались цифры-цифры-цифры. Я прикинулся дурачком.

– А я думал, речь пойдёт об очередном розыгрыше супер-поездки на Мальдивы.

– Мы и хотели о нём поговорить! И вам отдать! Андрей Викторович, мы мечтаем это сделать! Но вы же умный человек и понимаете, что без подписанных торговых условий у нас не будет оснований отчитаться перед штаб-квартирой, – по-лисьи заюлил Корнилюк. – А значит, мы просто физически не сможем вручить вам тур. Что вам стоит подписать прямо сейчас? Ведь «Жираф» – такой важный для нас клиент.

Даже не глядя в бумаги, я поджал губы.

– В прошлом году условия по ретро-бонусам были лучше. На целый процент.

– Всего на процент, – поправил Шевченко.

– Впечатайте правильную цифру в условия сотрудничества на следующий год, и я подпишу прямо сейчас. Право подписи у меня есть, – сказал я.

Я точно знаю: за ретро-бонусы отец удавится. Пунктик у него такой – вымораживать из поставщиков по-максимуму, словно мы ни на чём другом не зарабатываем. Так что тут не надо было семи пядей во лбу, чтобы начать бодаться.

– Но кризис, вы не учитываете кризис, Андрей Викторович, нестабильный курс валют из-за санкций. Мы и так делаем всё, что в наших силах…

Я оглянулся, чтобы театрально повести рукой и сказать что в их силах много всего, чего уж какой-то там процент. И вдруг я увидел Лану, толкающую Катерину в бассейн.

Вскрик. Синее платье мелькнуло. Бульк. Брызги. Вспышки фотокамер. Стервь развернулась на каблуках и пошла прочь. А моя Ромашка, испуганная и облипшая до неприличия шёлком, встала, пошатнулась и сделала большие глаза. Синяя, как платье. Сейчас разревётся… Чёрт!

В моей голове калейдоскоп из мыслей сложился в тысячную долю секунды, и я бросил акулам из Бауффа:

– Объявляйте Мальдивы! Я всё подпишу как есть. Через пару секунд. Объявляйте! И микрофон мне!

Я бросился к Кате, как за решающим мячом на корте. Спрыгнул в бассейн и поднял её на руки. Есть! Матч-пойнт! И в ту же секунду в микрофон умница Стас Шевченко произнёс:

– Внимание! Наши победители! Призовой тур на Мальдивы от компании Бауфф получает заместитель директора сети «Жираф» Андрей Викторович Гринальди и лучшая сотрудница года Екатерина Кутейкина! Приветствуем!

– Улыбайтесь, – шепнул я Кате. – Улыбайтесь!!!

И она улыбнулась, хоть и продолжила дрожать.

– Умница моя! – шепнул я ей в самое ухо.

Катя заулыбалась более естественно. Над нами что-то взорвалось, и конфетти из золотой фольги посыпалось в воду и на наши головы. Заиграла музыка, как на вручении Грэмми. Обалдевший народ начал хлопать. Я поднял свою Ромашку выше на руках, как приз. Потом велел:

– За шею держитесь.

И она обхватила меня руками покрепче. Бедный мокрый зверёк. Я, как ледокол, пошёл к лестнице и с гордым видом, сияя по голливудски, словно так и надо, вынес «лучшую сотрудницу компании» из бассейна на сушу. И, наплевав на то, что с нас обоих лилось, как из ведра, приблизился вместе с Катериной к кафедре. Поставил её на пол, мгновенно накрыл её плечи своим пиджаком и взял микрофон у организаторов.

– Спасибо! Спасибо! Спасибо! – ответил я с улыбкой победителя. – Вы видите, мы уже празднуем! Моря нет, сойдёт бассейн!

Мне захлопали. Не все, но многие. Ха, сейчас заведём!

– И вы видите, что лучшие сотрудники, – я показал на Катю и положил ей руку на плечо по-дружески, – они во всём лучшие! И в огонь, и в воду с руководством! Человеческие ресурсы – это всё в наше время! Плевать на технологии! Люди – вот главное! И я горд, что мне есть на кого положиться, чтобы сделать самые сложные вещи в жизни и в бизнесе! Даже вот такой необычный розыгрыш! Не ожидали?! Вам понравилось?!

Зал разразился овациями. Кто-то свистнул, кто-то заулюлюкал. Снова замелькали вспышками фотоаппараты, чтоб их. Катерина понимала, что надо улыбаться, и улыбалась, убирая с лица мокрые пряди. И даже не покраснела! Сто баллов! Я был готов расцеловать её, благодарить Бога или того, кто там сидит на небе, за то что хоть одна красивая девушка рядом со мной оказалась с мозгами. Понимает всё с намёка. По крайней мере сейчас!

Потому я с ещё большим воодушевлением продолжил:

– И я благодарен компании Бауфф за понимание и долговременное сотрудничество! И за элитный бренд на рынке, которым, как говорит моя переводчица Катерина, приятно пользоваться, потому что он сделан с любовью!

Шевченко и Корнилюк расцвели. От их восторженных хлопков зал вновь подхватил волну аплодисментов. Катя смотрела на меня огромными глазами, как на спасителя. Я раскланялся и отошёл, подхватив Катерину под локоть. Жестом попросил у Шевченко ручку.

– Торговые условия.

Корнилюк подсунул на столик готовые бумаги. Я оставил несколько росчерков, за которые завтра отец снесёт мне голову, взял золотистые конверты с призовыми турами. Затем Катерину за руку и повёл её к выходу, размахивая над головой здоровенными подарочными конвертами, как олимпиец флагом родной страны. Я улыбался. Катя улыбалась. И даже догадалась пару раз махнуть приветственно рукой. Я ей загордился.

Лану убью с особой жестокостью, уже руки чешутся.

Едва мы вышли из торжественного зала ресторана, я кинулся к администратору этажа. Тут было зябко. Катерина еле успевала за мной, оставляя лужи на полу и дрожа, как лист.

– Срочно номер с двумя халатами и горячей водой. Есть на этаже?

– Есть. Сейчас я позвоню на ресепшен, – пробормотала худая девица в униформе.

Я сунул ей несколько пятитысячных и улыбнулся опасно.

– Позвоню и прочее – позже. Сначала номер. Видите, девушка замерзла?

– Л-лучше д-домой, – пробормотала Катерина.

– Какой домой?! – возмутился я. – На улице плюс пять! Вы насквозь! Не рассчитывайте, больничного у меня не дождётесь!

– Даже лучшим сотрудникам? – вдруг с весьма шаловливой улыбкой спросила Катя.

– Лучшим тем более!

– Как в Японии? Болеть на работе?

– Болеть я вам вообще запрещаю! – рявкнул я, но уже как-то не страшно.

Девочка-администратор чуть дальше по коридору открывала нам номер.

– С халатами и тапочками? Фен есть? – спросил я, потащив Катерину за собой, как локомотив вагончик.

– Всё есть. С халатами, – кивнула сотрудница отеля. – Это люкс. Но всё-таки положено зарегистрироваться…

Я выставил вперёд палец.

– Несколько минут. И я разберусь с вашим ресепшеном.

Катя замерла на пороге в нерешительности. Я подтолкнул её вовнутрь, как Маруську, когда купаться не хочет. Достал из шкафа халат на вешалке, тапочки, вручил ей и ткнул большим пальцем на ванную.

– Грейтесь.

– А вы? – захлопала ресницами моя Ромашка. – Вы ведь тоже промокли.

– По колено не считается. Грейтесь. Сушитесь. Сколько надо. Я вас сюда привёл, я за вас и отвечаю.

– Но… – Катерина подалась вперёд.

– На этом всё! – рыкнул я, и она тут же спряталась в ванную.

Вот и правильно! Потому что я правда был зол. Адски, охренительно зол! Штанины противно липли к ногам. В туфлях булькало. Да фигня, переживу.

Я бросил на огромную двухспальную кровать конверты с турами и достал телефон. Нашёл номер стерви. Сейчас я кого-то буду убивать. Разделывать на кусочки! Медленно и мучительно! Чтобы когда завтра будут разделывать меня, было не так отвратно… Чёрт меня подери, если я не Гринальди!

Я поискала защёлку на двери ванной и, к своему ужасу, не нашла. У меня уже зуб на зуб не попадал. Так что повесив на всякий случай фен на ручку двери, я стянула с себя отвратительно мокрое платье – натуральный холодный компресс. И чулки. Брр…

С ужасом взглянула на туфли. Им конец? Нет, пока живые… Пока. Я взяла одно из белых махровых полотенец для ног и взмолилась с ним в руках, словно это была хоругвь: «Туфельки, милые туфельки! Не вздуйтесь, не покорёжьтесь, пожалуйста, дорогие!»

Они ведь на самом деле очень дорогие…

И тщательно-тщательно их вытерла.

Затем прислушалась. Царевич вёл себя тихо. Слишком тихо. Ушёл за номер платить?

Я о нём беспокоилась: снова ноги промочил, ведь простудится! Не в первый же раз за эти дни! Интересно, он ноги парил с горчицей, как я советовала?

И я вздохнула: я бы и не подумала никогда, что на такое способен – Андрей ведь спас меня! Мою репутацию! Всю ситуацию, хоть она и была катастрофически безвыходной!

Я взглянула на белую дверь, разделяющую нас, и моё сердце дрогнуло, а затем растаяло: как же быстро он принимает решения! Я только успела замереть в ужасе, как сурикат при виде льва, а Андрей прибежал, спрыгнул в бассейн, подхватил меня на руки и уже всё придумал! Сильный! Я ведь больше мешка картошки вешу, если считать не новыми в сеточке, а теми, старыми, что мы бабушкой на зиму покупали и хранили в общей кладовой в нашей коммуналке, и соседка из комнаты по диагонали отчитывала нас за запах деревни, которым её бельё пропитывается, а Иван Фёдорыч после запоя подворовывал с голодухи понемногу. Но бабушка на него не ругалась – инвалид всё-таки. Совсем другое дело, когда из кухни кто-то сковородку с только что поджаренной картошкой украл. Сковородка была новая, очень жалко…

И о чём я только думаю?! Стыдобище!

Я выложила на стекло перед зеркалом серьгу, которую до сих пор держала зажатой в пальцах.

А царевич не заносчивый на самом деле. Наоборот, хороший! Рыцарь! По моему телу пробежала волна дрожи… От восхищения я чихнула.

Поскрёбывание в горле заставило меня всё-таки переступить через робость и край ванны, включить горячую воду и влезть под душ, закрывшись от мира белой шторкой. О-о, тёпленько!

Блаженство длилось недолго.

Ой, что это там стукнуло?! Дверь? Андрей вернулся? Я прислушалась и тут же выскочила из ванной. Теплее стало и ладно! Пусть теперь он свои ноги погреет. Я наспех вытерлась и нырнула в большой, не по размеру, махровый халат. Завязала пояс, накинула полотенце на голову и услышала сквозь шум текущей воды, которую забыла выключить, ненавистный женский голос.

– Андрюша… – Вместе с томными нотками даже сквозь полотно двери просачивался запах алкоголя и приторно-сладких духов.

Лана! Зачем она здесь?! В зеркале над раковиной отразились мои расширенные глаза и отпавшая челюсть.

– Проходи. Я ждал тебя, дорогая, – ответил царевич будто бы с улыбкой. В голосе послышалась игривость.

– Правда? А я думала, ты разозлишься… Андрюша, так вышло… Случайно. Но ты ведь понял, что я только ради тебя. Из-за чувств к тебе…

– Понял. Иди сюда.

Э-э… Они чего тут? Зачем? А я?…

– Как тут жарко!

– Я же говорю: ждал.

Я опешила и зачем-то взяла в руки фен. Жаль, что не топор. О стену между ванной и коридором стукнуло так, словно борец борца приложил.

– Платье сними, – проговорил охрипшим баритоном царевич.

У меня волосы встали дыбом и на макушке зашевелились. Я включила горячую воду на полный напор и сама вскипела. Зеркало с одной стороны начало запотевать.

Что это ещё за игрища?! А обо мне он уже забыл?! Да он… – кто он, я додумать не успела, так как снова чем-то шарахнуло об стену. Я подскочила и стиснула ручку фена в руках, как похищенная девственница – кинжал. Приникла к двери. В голове смешались люди, кони, свингеры, теги к видео для взрослых и бабушкино предупреждение про красивых мужчин. В висках пульсировало возмущение. А, может, распахнуть дверь и гордо уйти прочь, как есть, в тапочках и банном халате? Вместо этого, я зацепила пальцем кнопку фена, и горячим воздухом мне шибануло в лицо. Аж в носу пересохло.

И вдруг Андрей рявкнул без тени игривости:

– А теперь вышла за дверь и вали куда хочешь!

– В смысле? Что за игру ты придумал, Андрюша? – Лана хихикнула.

– Это у тебя игры, – процедил пренебрежительно царевич. – Хотела поиграть в унижение? Иди, играй! Только сама. Фотографы ещё толкутся в холле. Вали, фотографируйся в белье и чулках, пока не разбежались! В Инстаграме потом не забудь разместить – миллион лайков обеспечено.

Лана начала материться, потом взвизгнула. Дверь хлопнула. Я забыла, как дышать.

Он на самом деле свою бывшую жену в неглиже в коридор выставил?!

С моего отражения напротив можно было снимать заставку к фильму-ужасов под названием «Выпади глаз». Я даже про ревущий фен забыла. Впрочем, как дышать, я тоже сейчас не очень понимала. Хотелось расслышать, но чёртов абсолютный слух! Приглушённые вопли и колотёж кулаками по входной двери сообщили, что Лана тоже была не готова к такому повороту событий.

Андрей выждал несколько секунд и, судя по усилившейся громкости мата, открыл дверь в номер.

– Сволочь! Придурок! – ворвалась обратно мегера. – Платье верни!

Я выключила фен. Я должна была слышать всё.

– Не прыгай. А то я твоё платье подожгу, – холодно сообщил царевич. – Ой, глянь, зажигалка!

– Да ты! Да я! Да мой отец!!! Отдай!!!

– Твой отец будет счастлив увидеть тебя в очередном скандале и снова заблокировать твою карточку. Тебе ведь деньги не нужны! Только скандалы, только хардкор, – с насмешкой произнёс Андрей, не обращая внимания на фоновый поток ругательств. – Особенно когда ты пройдёшь в таком виде по Конгресс-холлу твой папá будет рад до икоты. И маман, конечно, загордится, когда тебя арестует полиция и отправит в обезьянник или в дурдом.

– Да я мать твоего ребёнка, ****!!!

– Как удобно об этом вспоминать, когда выгодно, да? – фыркнул он.

– Ты не посмеешь!

– Уже посмел. Вали.

Пауза. Возня. Мат.

Ещё жёстче:

– Я сказал: вали. Или русский не родной?

– Гад!

Что-то разбилось. Ещё. Я сглотнула. Почему тут не предусмотрен служебный выход? Я бы уже улизнула. Не выношу ситуации, когда приходится задыхаться от неловкости. Я даже кино, где за героев неловко, не смотрю. А это не кино…

Лана сменила тон:

– Давай договоримся, Гринальди.

– Тебе нечего мне предложить.

– Фамилию! – вдруг воскликнула Лана. – Ты хотел, чтобы я сменила на девичью!

– Да мне пофиг. Жажду увидеть хронику с твоими фотками в окружении чуваков с дубинками. Нары тебе очень пойдут. И грязная чужая футболка… Жесть, а не фотосессия.

– Гринальди, гад! – и тише. – Ну, пожалуйста, Андрей, отдай платье. Я всё…

Он издевательски молчал. Я хлопала ресницами, притаившись. Ноги совсем замёрзли. То ли от волнения, то ли от сквозняка из щели под дверью.

– Пожалуйста, – повторила она.

Молчание.

– Прошу тебя, Андрей! – с отчаянием.

– Ла-адно, – с ленивым одолжением заявил царевич. – Садись и пиши. Расписка. Чего смотришь? Ничего личного, только бизнес. Давай-давай, а то фотографы заждались. Я, Светлана Анатольевна Гринальди, обязуюсь сменить фамилию на девичью и подать документы в ЗАГС… Пиши-пиши, не хрен моё имя в своих инстаграмных дрязгах марать. Дата – завтра, апреля…

Я перестала слушать. Включила фен и бездумно начала сушить волосы.

Ничего себе рыцарь! Копьё сломалось, меч проржавел, прекрасная дама разочаровалась и предпочла рубиться в домино с драконом.

Нет, мне отсюда надо уходить как можно скорее! Я слушать эту комедию не хочу! Ни минуты лишней не останусь – царевич даже эту ситуацию вывернул в свою пользу. Я-то на секунду подумала, что он затеял всё ради извинения передо мной, а он просто делец. Со всеми вытекающими. Я сморщила нос брезгливо. Хорошо, что я заняла у Агнессы денег на такси.

В сердцах вытерла запотевшее зеркало. Волосы уже высохли и встали кучерявым взрывом на голове вместо элегантной укладки. Тушь потекла. Я её вытерла нервным движением и принялась сушить феном платье. Мне не терпелось спастись бегством.

Вдруг Лана выкрикнула:

– А туфлю?! Туфлю отдай!

Я скривилась. В дверь постучали.

– Катерина, вы ещё принимаете ванну, душ? Или уже одеты? Можно войти? – спросил царевич.

– Нет! – напряжённо выкрикнула я и отщёлкнула фен. – Нельзя войти! Ни в коем случае!

Царевич сказал что-то, и Ланин голос пробубнил через дверь:

– Извините, Катерина, я случайно…

Я зажмурилась – как же мне было неловко! Нет, определённо, ни одного Монте-Кристо в моём роду не было, и месть – скверная штука. Вроде бы гадость сделали мне, а мне же и стыдно… Потому я выпалила, краснея, как рак:

– Извиняю. Идите. Всё нормально.

– Ну вот видишь? – язвительно сказала Лана. – Она не обиделась.

– Дура ты. Фамилию меняешь завтра! – рыкнул царевич. – Туфлю лови. И вали уже! Видеть тебя не могу!

– Ути, какие мы нервные, – бросила Лана, и послышался хлопок дверью.

«Лучший сотрудник года» вышел из ванной минут через пятнадцать. Разрумянившаяся, в кудряшках мелким бесом. Но с выражением лица отнюдь не ромашки, а скорее пятого прокуратора Понтия Пилата, которого достали иудеи. В руке клатч вместо жезла, в другой – туфли. Как ни странно, в платье, мятом, но сухом. И в тапочках на босу ногу. Кого казнить планируем?

– Вы зря сняли халат, – сказал я. – Я тут, конечно, натопил сплитом, но всё равно недостаточно.

– Благодарю за заботу, – сухо ответила Катерина. – Простите, мне уже пора.

– Не торопитесь, я номер до утра оплатил.

После битвы со стервью я слегка устал, но итогом был доволен. Сел в кресло, отодвигая носком ботинка осколки разбитого вдребезги торшера, и указал на второе:

– Давайте хоть побеседуем по-человечески, отпразднуем выигранные туры, – мотнул головой в сторону золочёных конвертов на кровати.

Катерина выдавила из себя гримасу, которая, вероятно, подразумевалась как улыбка.

– Нет, извините. Мой рабочий день ведь уже закончен? Я лучше проведу вечер дома.

Я не понял её реакции. Перенервничала? Ну, ладно. Я встал.

– Хорошо, я вас отвезу. Хотя не понимаю, куда вы торопитесь.

– Китайский учить. У меня осталось всего две недели. И приводить в порядок платье, – она кашлянула, – униформу, как вы сказали. Вы ведь так легко отобрать можете, извините…

Я нахмурился:

– Что вы несёте, Катерина? Платье – это подарок. Хм, вы слышали, что тут происходило? Но ведь вода, стены…

– У меня абсолютный слух.

– Чёрт! – Я засунул руки в карманы и сощурился, начиная злиться. – Да хоть бы и слышали! Эту стерву нужно было проучить, вы не считаете?

– Извините, я считаю, что месть унижает мстящего. Как минимум, некрасиво выставлять в коридор женщину, которую вы же и раздели, – у неё сел голос, она кашлянула и добавила: – извините…

– Да хватит вам извиняться! – рявкнул я в сердцах. – Что вы вечно краснеете?! Сыплете то тут, то там извинениями, словно вам стыдно по земле ходить!

Она покраснела ещё сильнее. И ничего не сказала, а я наседал, подходя всё ближе:

– Вам было бы легче, если бы из-за этой дуры вы стали бы завтра гвоздём программы соцсетей и онлайн-новостей?! Или вам понравилось?!

– Н-нет, – Катерина кашлянула. Взглянула на меня, как Белоснежка на угнетателя гномов, и выпалила: – Я благодарна вам, Андрей Викторович, за то, что вы спасли ситуацию… И меня… Но то, как вы поступили потом… Это… это, простите, это неблагородно и недостойно! Я поражена, как вы так можете: одним поступком вызываете восхищение, следующим… падаете так низко! Простите… – и, рванув ручку двери на себя, она бросилась в коридор, словно сама испугалась сказанного.

Я – за ней. Догнал, схватил за плечо. Она заледенела. А потом вскинула на меня свои глазищи и припечатала:

– Я думаю, что для таких мероприятий я не подхожу. И я – не лучший сотрудник. Вы знаете. И больше не надо. Простите. – Вырвавшись и чуть не споткнувшись, она влетела в раскрывающиеся двери лифта, толкнув дородного господина с лоснящимся лицом бюргера.

Он что-то вякнул по-немецки, она на том же языке ответила. Наверняка своё коронное «извините». Немец что-то и мне сказал. Я не отреагировал. Дверцы лифта закрылись. А я остался стоять столбом, как оплёванный.

Замечательно я развлёкся сегодня! И зашибись, как развлекусь завтра в беседе с отцом.

Я стиснул зубы, предвкушая. А затем одарил всё ещё чего-то ждущего возле меня немца наглой ухмылкой и решил: а и пофиг! Ни перед кем я оправдываться не стану. Подумаешь, цаца какая! Её же любимый Конфуций сказал: «Ни перед кем ничего не объясняйте. Каждый всё равно поймёт всё так, как ему выгодно». Я прав, и точка!

– Одуванцик! – вскричала Маруська с такой радостью, с какой наши космонавты нашли бы жизнь на Марсе.

Бросив весёленький розовый самокат с пони-единорогом и лампочками на руле, дочка кинулась на исследование нового явления.

Чёрт, и почему я не умею так радоваться? И самокат у меня есть, и одуванчик вижу, и воскресный парк весной пахнет, только на душе хреново. Со вчерашнего вечера, когда я сидел, как дурак, дома один и тянул виски, так и не улучшилось. За ночь я весь мозг себе проел, думая, что сделал не так. Заснуть не мог.

Ведь ради неё же всё сделал, чтобы защитить! И Лану вызвал, и извиниться заставил. Ну, может, не раскланялся и без экивоков обошёлся, но ведь эта злобная Чебурашка из золотой молодежи по-другому не понимает, я пробовал! Не дай Бог мне так Маруську воспитать, хотя кто бы Лану воспитывал, там всё просто было: «не вопи, возьми денег». Мой отец что-то говорит про гены, а я стою на своём: моя дочка такой не станет, уже не такая!

Но Катерина, может, подобных «дочек великих и ужасных толстых кошельков» не встречала? Надо вообще её личное дело посмотреть, чем она жила-дышала до этого. Ведь не пятиклассница с косичками, даже замужем была! А и не скажешь…

Мне не столько обидно было, сколько досадно – я категорически не понимал, в чём косанул. Ну да, двух зайцев убил. Но и это не для себя же! Себя я подставил, теперь отцу даже звонить не хочется. И раз он сам не звонит, значит, ещё не читал новости в сети. Пока можно дышать.

Хорошо, что Надя сама предложила Маруську привезти, они с папой на корт собрались. А я отмазался. И не соврал даже, сказав, что в выходные парк – это для нас святое. Маруська и сама уже с утра прыгала и кричала мне в экран телефона: «Мапа, в палк!» Утром в субботу и воскресенье, какая бы погода ни была, мы туда. Или в снегу поваляться, или по газонам побегать, кошек за хвост потаскать, мальчикам на детской площадке глазки построить. И, конечно, все батуты обскакать, все карусели объездить, а потом вредного чего-нибудь съесть в кафешке. Так что можно сказать, что пока Маруська меня спасла. Но ненадолго.

Однако не это мучило меня, а мысли о Катерине. Я физически ощущал телефон в кармане, но знал, что звонить не буду. Я не придумал, что сказать. Вообще ничего не понимаю!

– Мапа, мапа, одуванцик! – подбежала ко мне дочка и протянула уже сорванный цветок.

– Спасибо, – улыбнулся я. Присел на корточки и взял стебель в руки. – Только ты больше не рви, ладно? Пусть растут.

– Ладно, – хлопнула ресницами дочка.

Маруська, как газонокосилка, постоянно обносит всё, что цветёт. У неё будто цель, как в компьютерной игре – сорвать всё, что не зелёное. И где-то при этом в голове складываются набранные баллы. Деда с бабушкой на даче чуть удар не хватил в прошлый раз, когда она заявилась на веранду с десятком головок крокусов, лютиков и гиацинтов. Счастли-ивая!

Я понюхал одуванчик. Маруська засмеялась:

– Мапа, у тебя нос жёльтый!

Я кивнул и вытер тыльной стороной кисти нос. А Маруська посмотрела на меня внимательно и вдруг провела ладошкой по щеке.

– Мапа, ты глустный? На цветочки обиделся? Я больше не буду лвать. Честно-честно!

Я погладил её по головке.

– Вот и умница. Но я на тебя не обиделся. Просто сказку грустную вспомнил.

– Ласскази!

– Да ну её! – махнул я рукой. – Давай лучше дальше кататься по парку?

– Не-ет, сказку! – заявила Маруська требовательно.

– Ну тогда не жалуйся. Она не весёлая, – вздохнул я. – Жил-был на свете одинокий… ну, допустим, принц, королевство, бизнес, подчинённые, тьфу, слуги, всё, как положено. И понравилась ему девушка. Смешная такая, в кудряшках. Как ты. Принцу нравилось, что она скромная и умная, а не как дурные придворные фрейлины, вредные и которые денег хотят.

– А она класивая? – спросила Маруська.

– Кто?

– Котолая смешная?

– А, ну да, – я задумался, вспомнилась Катя вчера, необычная, загадочная, что-то в груди почувствовалось, словно лишний орган туда затесался. – Очень красивая. Принц позвал её на бал, а она не захотела.

– Так не бывает! – возмутилась Маруся.

– Бывает. Но принц тоже возмутился. И так как очень хотел, чтобы она была с ним на балу, приказал ей прийти, и она пришла, потому что должна была подчиниться. Он думал, что она обрадуется, а она не обрадовалась.

– Он что, глупый? – удивилась Маруся, отрывая головку одуванчика от стебля.

– Видимо, – я снова вздохнул.

– А дальше? Девушка стукнула его и убежала? Я Стёпу стукнула в садике вчера, он меня хотел заставить в машинки иглать! Не хочу в машинки!

– И правильно ты стукнула, молодец! А девушка не могла стукнуть. Он же принц! Кто же принцев стукает? Она пришла на бал, вся такая красивая-раскрасивая, ещё красивее, чем обычно. Но тут злая фрейлина решила принцу и его гостье напакостить. И столкнула её в фонтан, чтобы опозорить перед всем балом. А принц увидел и спас девушку. А потом отомстил фрейлине той же монетой. Поговорил с дурной фрейлиной на её дурном языке. Та поняла, что была не права и извинилась. Только девушка разозлилась на принца и сказала, что мстить нехорошо, даже злым фрейлинам, и что она с ним больше никуда ходить не будет. Потому что он типа плохой. Вот такая странная девушка.

– Она навелно флейлинский язык не понимает, – выдала мудрую мысль Маруська.

Я опешил и даже плечами пожал.

– Может быть…

– А потом?

– Всё.

– Нет, – мотнула головой Маруська так, что кудряшки запружинили. – Так всё не бывает. Сказка не кончилася.

– Да вроде кончилась.

– Нет, ты дальше книжку почитай. Там навелно исё стланички есть.

– Да и ладно, – усмехнулся я. – Зачем принцу такая глупая девушка?

– Она не глупая! Она плосто плинцесса! – выпятила вперёд нижнюю губку Маруська.

А я опять обалдел – с ума схожу? Почему я в собственной дочке постоянно вижу Катерину? Надо ещё кому-нибудь показать их рядом, или фотографии сравнить. Может, у меня просто навязчивая идея? Да, точно! Утром аж бегом побежал в супермаркете, когда кудрявую девчонку увидел в серой хламиде впереди себя. Не Катерина была. Почему-то расстроился.

Дурак! Надо меньше пить и заняться уже с кем-нибудь сексом, в конце концов, пока голова ещё на месте! Придумываю всякую ерунду!

– Никакая она не принцесса, обычная девушка, – немного сердясь на себя, ответил я.

– Неа, плинцесса! Как на голошине. Плинцессы плавильные и такие… как одуванцик. Злой язык не понимают. Потому что доблые.

– Думаешь? – удивился я.

Маруська кивнула и встала ботиночками на подножку самоката.

– Кати меня.

– Нет. Сама, – хмыкнул я.

– Нет, ты кати. Я плинцесса! – кокетливо заулыбалась Маруська.

– Тогда тем более сама, – подмигнул ей я.

Маруська ещё немного поторговалась, но я не сдался. Поставил цель – батут-бегемот в центре парка. И мы покатились по мощёной дорожке к надувному монстру-бегемоту. Моя дочка должна быть ещё и бойцом, даже если и принцесса. А то из некоторых воспитали романтических идеалистов на викторианской литературе и журнале «Мурзилка», а нормальным людям страдай!

Всю субботу я учила китайский и бурчала, как старая бабка, недовольная жизнью, пенсией и программой по телевизору. Ну и что, что телевизора у меня нет, а до пенсии я вряд доживу с такими нервами… Я никому не стала плакаться в жилетку, да меня никто бы и не понял. Даже Агнесса называет моё мировосприятие тараканами и предлагает их строить. А дело вовсе не в том.

Как только я услышала там, в гостинице, что царевич прижал другую женщину к стене, за которой – он знал! – была я, у меня в голове перещёлкнуло, взвизгнуло и всё моё я полетело без тормозов в тартарары. Ведь точно так же из-за стены на даче я слышала, как Миша, тогда ещё мой муж, целует мою университетскую подругу Алёну и страстно бормочет ей о том, что она самая красивая на свете, а я ни о чём не узнаю! А ещё, что ему нужно тепла и расслабиться, и только с ней, с самой лучшей на свете это возможно. Слышались недвусмысленные звуки, вперемешку с учащённым дыханием, а я стояла, в одно мгновенье снова умерев, с вымытым виноградом на подносе и даже не могла заплакать, так это было унизительно!

И теперь в ванной отеля я похолодела. Всё повторяется? Опять?! Со мной?! Даже ещё не начавшись?! Нет, конечно, Миша не выставил потом за дверь Алёну бегать нагишом по грядкам с клубникой и радовать наготой копающего картошку соседа в мятой соломенной шляпе. Нет, никто и никого тогда не заставил передо мной извиняться. И не выносил на руках ни из бассейна, ни даже из тазика… Но мне уже было не важно, что делал за стеной Андрей и почему. Он позволил себе то, что благородный человек позволять себе не должен. А я вновь приветствовать грабли лбом не готова!

Однако больно стало по-настоящему. Так, наверное, и случается: живёшь-живёшь с глубоко порезанным пальцем, тщательно бинтуешь, стараешься не задеть, не намочить и перенести весь груз на другую руку, и вроде бы ничего, будто и не болит совсем. Одно неосторожное движение – повязка слетает, болью пронзает всё тело, и в голове мутится, будто не палец, а руку тебе отпилили. И выясняется, что ничего не зажило, а под повязкой всё загноилось.

И я убежала. Подальше от Андрея, от боли, от двусмысленной ситуации. В свою нору с парой недоклеенных обоин.

Только боль увязалась за мной. Под ручку со смятением она стояла за плечом, у изголовья кровати, за крышкой ноутбука, выглядывала из-под раковины и не давала о себе забыть. Хорошо, что мне нужно было учить китайский! И я повторяла, как робот:

我不得不把会面推迟到… – Мне пришлось отложить заседание до…

恐怕我必须取消明天的预约。– Боюсь, я вынужден отменить нашу встречу завтра

На следующее утро после воскресного занятия на пилоне я чувствовала себя, как «бурлак на Волге», протянувший баржу вдоль берега чем попало, в частности, руками, бёдрами, прессом и даже попой. Потому что болело всё!

Под чувственную музыку накануне я сползала с шеста, кружилась вокруг него и падала, сворачиваясь всеми членами, как домашняя колбаса, эротично обнимала железный столбик и стукалась о него головой. А у девушек вокруг получалось гораздо лучше. И животик так не выпирал из шорт.

Мне хотелось всё бросить и сказать: «Нет-нет, это не моя сказка. Вы тут танцуйте, а я, пожалуй, пойду, плюшками побалуюсь». Но плюшки меня дома не ждали, а Диана, оказавшаяся тренером по поулдэнсу, показывала мне и поправляла очень терпеливо, а потом, как новичку предоставила дополнительный час растяжки. Так что сегодня хотелось не то, чтобы не идти на работу, а вообще не вставать. Не знаю, с каким трудом мне удалось собрать вместе ушибленые и украшенные синяками руки-ноги и подняться с кровати не как гуттаперчивый Петрушка, а более-менее ровно. Зато я почувствовала себя героем! Такого приятного ощущения у меня не было с тех пор, как однажды утром я сподобилась выйти на пробежку. На следующий день я, конечно, подвернула лодыжку, но гордость носила с собой ещё целую неделю. Потом она рассосалась вместе с синяком на ноге.

Я поприветствовала себя, героиню, перед зеркалом, а потом даже накрасилась. Поняла, что слишком вызывающе, стёрла и снова накрасилась. Сделала вывод, что у меня категорически мало серёжек и что-то надо делать с гардеробом, хоть по бартеру ещё в бутик переводчиком нанимайся… Пока я возилась с одеждой, чуть не опоздала. Зато выискала в закромах романтичную розовую юбочку по колено, которая вкупе с синей в белую полоску блузкой и белыми теннисками придавала моему образу что-то французское.

Ещё б коробочку макаронок, круассанов и блинчиков с апельсиновым джемом. Но их, увы, в моём кухонном шкафчике было не отыскать. Я не выпорхнула на улицу, а вывалилась, как очень французистый мешок с песком, и удивилась: в стёклах и витринах я казалась лёгкой и красивой. Нет, вовсе я не из-за царевича старалась, а просто так. Девочка я или кто?

Однако едва я пикнула пропуском на проходной в офисе и понесла Виктору Геннадьевичу переведённую инструкцию, тут же поняла, что лучше сегодня быть не девочкой, не мальчиком, а неведомой зверушкой где-нибудь в командировке на полюсе. Потому над директорским кабинетом поднимался потолок. Секретарь Виктора Геннадьевича, Олечка, сидела бледная с вытаращенными глазами и вздрагивала. Из-за дверей доносились крики обоих жирафов. Точнее, судя по тону, львов, делящих добычу…

– Компания выживает за счёт ретро-бонусов, а ты просрал условия с крупнейшим по объёму поставщиком! Ты что, идиот совсем, не понимаешь?! – орал старший по зоопарку.

– Ничего подобного! Я именно, что не идиот, считать умею! Мы живём за счёт наценки, а не ретро! – раскатисто рычал в ответ царевич.

– Ты не видишь нюансов!

– Это ты зациклен!

Что-то упало, тяжёлое. Надеюсь, не на голову Андрею и не подарочный письменный набор из мрамора, который стоит на столе у главного, сколько я себя помню. Я, Оля и бухгалтер Марина, сжимающая в руках акты на подпись, вздрогнули, как по команде.

– Вот так они с половины девятого, – сглотнув, пробормотала Олечка и на всякий случай потуже затянула хвост на затылке. – Меня Виктор Геннадьевич уже два раза уволил и два раза про это забыл.

– Боже… Я лучше потом зайду… – сказала севшим голосом бухгалтер и попятилась к выходу.

– Вам хорошо, – вздохнула секретарь.

– Держись, Олечка, – сказала я и положила на край её стола папку с переводом. – Главный просил.

Не успела я ретироваться, как из директорского кабинета вылетел Андрей Викторович. Зыркнул на нас всех гневно и промчался мимо, как локомотив ржд. Даже на моё робкое «здравствуйте» не ответил. В глазах зачесалось, в груди стало пусто. Ну да, и зачем я так старалась всё утро? Завтра надену первое попавшееся и не глаженное. А зеркало вообще выброшу!

Расстроенная, я пошла обратно в отдел в надежде на чай и на приблудную шоколадку от какой-нибудь доброй души. Эх, я определённо не аскет…

Но у чайного столика меня ждали не угощения, а новые неприятности. Девчонки и Сергей шушукались с планшетом в руках. Увидев меня, замолчали. А Анжела, которая выше меня почти на голову, встала у чайника, выпятив грудь и, казалось, была готова выпустить из неё артиллерийскую очередь, если подойду. Жутковато. Но чаю мне хотелось больше, и я направилась с чашкой прямо на неё.

– О, кто сегодня вырядился! И с чего это вдруг? Ах да, я забыла – ты же у нас теперь звезда! – заявила она агрессивно.

Я пожала плечами и попробовала улыбнуться:

– И никакая я не звезда…

– Да ты не скромничай! Лучший сотрудник года. Андрей Викторович на руках носит… Интересно, за какие заслуги? – напирала на меня Анжела. – За самое незаметное сидение в углу?

– Обычно «лучшим сотрудником» назначают на корпоративе на День рождения «Жирафа», и последним был Мисяндров из сервиса, – поджав губы, добавил Сергей. – А тут без приказа, втихаря. Странно как-то…

– Да ладно, ну что вы на Катю напали? – сказала Анечка. – Давайте лучше её поздравим. Только не понятно, почему ты в бассейне? – и протянула мне планшет.

На фото к статье под названием «Что за праздник без скандала» я стояла в мокром платье, как синяя, рождённая из пены Афродита, то бишь на вид едва ли не голая. На второй фотографии Андрей держал меня на руках, широко улыбаясь. На третьей – я в его пиджаке, опять мокрая, как мышь, и у него над головой огромные золочёные конверты.

«Боже, какой же он красивый!» – ёкнуло моё сердце.

Внизу стояла подпись:

«Победители розыгрыша из торговой сети «Жираф» решили закрепить победу ещё одним розыгрышем и разыграли публику купанием в бассейне. В чувстве юмора и эпатаже сотрудникам Жирафа не откажешь!»

– Что ты на это скажешь, эпатажная ты наша? – выпятила губу Анжела.

И очень напомнила мне Лану. Тем более, что и поведением не далеко ушла. Я им кто – неваляшка-нырни-в бассейн? Надоело! И объясняться не хочу ни перед кем. Я и так замучилась думать об этом в выходные. Оттого я выпалила:

– А я не обязана перед тобой отчитываться! Начальство решило и сделало. Всё!

Наши ребята поражённо уставились на меня, ведь я позволила себе повысить голос впервые за пять лет работы в «Жирафе». Может, зря?..

– А ты и рада… Я же сразу сказала, что Андрей мой! – опомнилась быстрее всех и прошипела наша офисная секс-бомба. – Или особо одарённым два раза объяснять надо?!

Нет, не зря! И мало ещё! Какое она имеет право претендовать на Андрея Викторовича?! И выставлять мне претензии, когда он даже на «здрасьте» с утра не способен?! Меня накрыло яростью.

– Вот у него и спроси, почему он потребовал от меня явиться на эту долбанную презентацию! А не тебя! Будто я напрашивалась! Нужен он мне! – ещё громче ответила я, стукнув пустой кружкой о стол и встав рядом с её агрессивно торчащей грудью.

И не страшно! Вдруг заметив оторопевшие взгляды, уставившиеся на что-то за моей спиной, я обернулась. Царевич стоял на проходе в наш отдел опенспейса, другие сотрудники тянули с интересом головы в сторону скандала. Кулак Андрея Викторовича прямо у меня на глазах сжал какой-то документ в комок, и голубые глаза стали тёмными, как асфальт под дождём. Царевич швырнул на первый попавшийся стол бумажку и рыкнул:

– Ваше, Кутейкина. Анжела! Ко мне в кабинет! – развернулся и пошёл к себе семимильными шагами.

– Мама… – присела на стол грудастая дива в обтягивающем платье и совсем другим голосом промямлила: – Он меня сейчас уволит…

Я обмерла, глядя на смятую бумагу. Это был приказ на отпуск. Мне. А я же не просила.

Андрей обернулся уже с лестницы и проорал на весь офис, как майский гром, аж лампа дневного света у объявлений закоротила:

– Анжела!!! Мне долго ждать?!

Озоном запахло. Или чем-то другим… Все мигом спрятались за перегородками, будто суслики в норки. Дрожащая дива кинулась за шефом, перебирая высокими каблуками и путаясь в ногах. Я перевела взгляд на широкую спину Андрея: он быстро поднимался по лестнице с царственно развёрнутыми плечами и гордой посадкой головы.

Кажется, я его обидела.

Досадно. Я не хотела. И ведь никогда не была такой бестактной, что это со мной творится?!

Я села в свой угол, расстроенная, и вдруг что-то пискнуло в моём сердце: «Ой, если он обиделся на меня, значит ли это, может ли это значить, совсем маленькую капельку-капелюшечку, что ему не всё равно?»

Я закусила губу и спросила себя об этом снова. И хотя на душе было скверно, в конце моего тоннеля что-то забрезжило. Робкое и светлое. Кажется, это была надежда.

Моя надежда на светлое будущее не угасла даже из-за отчаянно рыдающей за столом Анжелы, которой Анечка и Сергей с двух сторон совали воду в стаканах. Царевич её не уволил, так как вещи она не собирала, но, учитывая, что сквозь всхлипы бормотала наша дива про надбавку и бонусы, по головке её не погладил. Лишил сладкого.

Мне было её жалко – не могу, когда кто-то плачет. Кажется, что воздух вокруг становится неправильным и оттягивает плечи вниз пудовыми гирями. Но разговаривать и утешать не хотелось. Тем более, что на меня поглядывали все как-то не добро.

Не прошло и получаса, как ещё двое менеджеров из «хозов» и «подарков» выскочили из кабинета царевича, словно ужаленные в нос щенки. Шепотки и недовольный гул разнеслись по офису, но стухли в напряжённом молчании, едва вампир из поднебесья появился в дверях своего кабинета. Он обвёл глазами вотчину. Стало ещё тише. Царевич куда-то ушёл, вернулся, и начались трудовые будни.

Анжела больше не рыдала, звонили телефоны, сотрудники уткнулись в компьютеры, некоторые деловито и быстро проходили по проходам, косясь в мой угол. С девяти до шести всем было не до личного.

Переговоры, заявки, документы, ассортиментные матрицы, проблемы с доставкой – всё это жило, пульсировало, ощущалось в воздухе над опенспейсом, как единый организм. Отдел закупок работал привычно и слаженно – такая большая сеть, как наша, без поставок не проживёт. Хозяйственники за стеллажом обсуждали поездку на выставку в Москву, Аня выдавала задачи троим операционистам. То есть можно сказать, жизнь в офисе наладилась. И только я работать не могла, несмотря на кучу сообщений с красными флажками первостепенной важности, мерцающих в почте. Я думала про Андрея и разглаживала пальцем смятый им приказ. Сердце сжалось снова…

Права я или нет, защищалась или нет, я поступила как неинтеллигентный человек. Обидела другого словом. А значит, я должна исправить.

Дав ещё пару минут своей решимости на то, чтобы она всплыла на поверхность, я поняла, что мне её не дождаться. Видимо, когда её раздавали, я сидела под столом. Мне не досталось. Потому я вздохнула, глянула в зеркальце и поправила волосы. Затем мысленно одёрнула блузку, как китель расстрельного генерала, и с мятой бумажкой в руках пошла к лестнице в поднебесье. Сердце моё прыгало и трепетало, как загнанный охотником заяц. Тук-тук-тук.

Когда я проходила по офису и поднималась по лестнице, я ощутила недобрую сотню взглядов на своей спине. Кожа отозвалась мурашками, я чуть не споткнулась, но пошла выше. Остановилась у двери, сочиняя достойную речь. Жаль, что извинения нельзя принести в письменном виде, по электронке. Хотя, в принципе, можно. Но я не буду…

Чтобы не передумать, я быстро постучала и дёрнула на себя директорскую дверь. Царевич сидел за столом, мрачный и угрюмый. Не улыбнулся. Не ехидно, никак.

– Можно, Андрей Викторович? – спросила тихо я.

– Что вам, Катерина? – он посмотрел на меня так, что я почувствовала, как электричество, пробегающее по телу, поднимает дыбом волоски. В животе что-то ёкнуло. Наверное, это сердце провалилось. Речь из головы вылетела.

– Я… я… извиниться, – пролепетала я. – Вы услышали… что я… Я не то имела в виду, говоря, что не нужен…

– А что, нужен? – спросил он и уставился прямо в глаза.

Я смутилась, опустила ресницы. Как на это ответить? Что он мне сегодня опять приснился?! Что я через мысль о нём думаю? Нет, я не смогу! Никак не смогу! И я заморгала беспомощно. А он не помогал. Вперился в меня, словно проверял, может ли воспламенить взглядом. Блузка не задымилась, а вот контакты в моём мозгу заклинило.

– Нет, не в том смысле, а в… – Сейчас я в обморок упаду! Ну почему не падается?! Хорошо было в пушкинские времена, все чуть что и бухались. Я, честное слово, тоже начну корсет носить. Лишь бы отключаться в подобные моменты. А так уже очнёшься в чьих-то сильных руках и все уже рады, что не умерла. Боже, это унизительно! – Я просто хотела извиниться… За неинтеллигентность…

Лицо Андрея не подобрело, наоборот, стало каменным. Его глаза сверкнули, и у меня, кажется, поджарились пятки.

– Вот и извинились, – буркнул он. – Идите работать.

– А приказ почему…? Куда?

– Вы что, первый день в компании работаете? – зло процедил он. – Подпись! И в кадры!

– Но я же не собиралась… в мае… – моргнула я, теребя в руках злосчастный приказ.

– На Мальдивы вам командировку никто не оформит! – отрезал он. – И не надейтесь! Вы почту не читаете вообще?! Деньгами Бауфф не выдаёт!

Э-э…

Но тут зазвонил телефон, и он указал мне на дверь. Пришлось ретироваться. Кажется, извинения не задались, а вот плакать хотелось.

В почте я нашла письмо, пересланное Андреем Викторовичем от Бауффа, в котором говорилось, что тур на Мальдивы ради более высокого качества отдыха любимым партнёрам переносится на конец мая. Также прилагался поимённый список приглашённых. Моё стояло рядом с Андреем. И ещё имен двадцать – в основном, пар с одной фамилией на двоих. Фото отеля, лазурный океан, белый песок и пальмы с бунгало призывали расслабиться в раю.

Я вспомнила глаза царевича пять минут назад и поёжилась. Мне, кажется, к раю будет прилагаться персональный дьявол. Он наверняка и складной котёл возьмёт с собой…

Я отнесла приказ в отдел кадров, снова ловя на себе не очень любящие взгляды. Подумала: а что, если отказаться? Пусть действительно выберут лучшего сотрудника. Ведь меня правда, выбрал только Андрей Викторович. И то случайно. Наверняка уже жалеет об этом. Хотя я никогда не была Мальдивах…

На обед я не пошла – какой смысл давиться всеобщим неодобрением? Одна Анечка выглядела доброй, но и от её приглашения я отказалась. Заварила в кружке овсянку, которая у меня хранилась на чёрный день в ящике стола, и продолжила работать.

Андрей Викторович пришёл в поиске Ани, но не найдя её, не сказал мне ни слова. Его лицо было всё таким же каменным. Красивым и жёстким. И как бы страшно мне ни было от его гнева, захотелось что-то сказать, привлечь внимание. Но он поспешно ушёл.

Дырокол на пол упал зря… Я загрустила. Лучше бы подшучивал… И заставил краснеть. На распечатанное письмо упала солёная капля.

– Ты чего, Катюша? – послышался голос Анечки.

Я мотнула головой и вытерла нос платком.

– Ничего. Всё в порядке.

– Конечно, неприятно, – сочувственно сказала она. – Позавидуют и перестанут. Забудут.

– Угу, – сказала я.

– Слава Богу, оба Жирафа куда-то уехали. Можно вздохнуть, – улыбнулась Аня.

Я кивнула, надела наушники и углубилась в перевод. Подумаешь, хочется плакать, конфету и под одеялко? Отношений у меня не было, а вот обязанностей хоть отбавляй.

Только вечером, когда все разошлись по домам, я вспомнила о книге, которую мне дала вчера Диана. Но для начала Дианину книгу надо было скопировать, а в личных целях офисную технику нам использовать категорически запрещено.

Я подождала, когда Люся, последняя из «хозов», выключит свет, погрузив в полутьму наш опенспейс, и процокает каблучками к торговому залу. Чувствуя себя преступницей, я подошла к нашему огромному, как типографский станок, многофункциональному аппарату, стоящему на проходе перед доской объявлений. Положила книгу вовнутрь, распахнув на первой странице. Нажала «Старт» и тут увидела Андрея Викторовича. Он поднимался неспешно, засунув одну руку в карман брюк. В другой – свёрнутые в рулон документы.

О нет! Ко всему его недовольству мной не хватало ещё добавить уличение в подворовывании офисной бумаги! Очень интеллигентно с моей стороны… Я притаилась, краснея от стыда, а МФУ предательски зажужжал. Я попыталась ткнуть на паузу, в панике путая кнопки.

В тот самый момент, когда царевич поравнялся со мной, я всё-таки ткнула. МФУ издал пыхтящий звук. Андрей посмотрел на меня. Я на него. Сердце моё забилось, смятенное. Нельзя же быть таким красивым! С его профиля античных богов лепить можно!

МФУ выплюнул на ковролин бумажку, я запихнула её обратно и зачем-то закрыла собой аппарат.

– Почему вы ещё здесь? – спросил глухо царевич, явно уставший.

– Работаю… – растерянно улыбнулась я, чувствуя себя грешницей из-за собственной лжи. Отчего-то лгать ему – тому, кого я вчера обвинила в низком поступке, а сегодня обидела прилюдно, – было совсем неловко. Я ведь не лучше…

Темнота офиса с одной, горящей впереди лампой над лестницей, и его глаза исподлобья, и скачущие мысли сгустили воздух. Мне стало невыносимо душно. Я поправила ворот блузки. С сердцем начало твориться невообразимое, во рту пересохло.

Внимательный взгляд Андрея изучал меня всего пару секунд, а мне показалось – вечность. Он сказал:

– Идите домой. – И пошёл к своей лестнице в поднебесье.

Забыв, чем занималась до этого, я смотрела ему вслед и очень хотелось выкрикнуть, остановить, чтобы непременно обернулся и снова взглянул. Пусть даже исподлобья! И вдруг я почувствовала, как что-то затягивает мою юбку назад. Ой! Я дёрнулась. Не помогло. Юбка сползала вниз на бёдра и назад. Обернувшись поспешно, я поняла, что её тянул вовнутрь копировальный аппарат. Нет, только не это!

Я схватила ткань возле талии, отчаянно сопротивляясь взбесившемуся МФУ и чувствуя, что вот-вот останусь в одних колготках. Кнопка «On/Off» заела и не отжималась. Я вскрикнула от ужаса. Андрей остановился.

– Что-то случилось? Катерина!

– Да… Пожалуйста! – крикнула я, борясь за юбку уже обеими руками. – Помогите!

Он вернулся молниеносно. Сразу сообразил, в чём дело. Выдернул из розетки шнур. В две секунды поднял крышку, изъял картридж и вытащил из механизма зажеванную бумагу вместе с обезображенным чёрным порошком розовым шифоном.

Я поспешно натянула юбку с бёдер обратно на талию. Андрей взглянул на меня со смешком:

– Ну и как вы теперь умудрились, Катерина? Это же по законам физики невозможно… – Поднял с пола выпавшую Дианину книжку с индийскими символами, травами и специями на обложке. Усмехнулся: – Работаете, да?

– Нет, я солгала… – призналась я, отчего-то невероятно радуясь, что он стал вдруг не каменным.

В воздухе пахло тонером и поджаренным шифоном.

– А это разве интеллигентно? – ехидно взглянул на меня царевич, красивый до головокружения. Подошёл ближе. Я почувствовала его парфюм и запах.

– Нет, – мотнула я головой, глядя на него во все глаза. Щеки мои горели, как и низ живота, и бёдра. Да, мне стыдно! Я – дурочка. Но он вернулся…

Андрей сделал ещё один шаг ко мне. Его глаза смеялись из-под густых, чёрных бровей.

– И что же мне теперь предлагаете: понять и простить? – спросил он, отложив на копир чужую книжку.

Его чувственные, немного припухшие губы обнажили ровные белые зубы в ироничной усмешке.

– Нет, – снова сказала я.

– А что же? – изогнул он в изумлении левую бровь, глядя сверху вниз и погружая меня окончательно в собственную тень.

«А в темноте всё равно, что происходит, в конце концов, разве мне есть, что терять, кроме ипотеки?» – пронеслось в моей голове.

– Поцеловать… – ответила я еле слышно, запнулась.

Удивление и интерес вспыхнули в его глазах. Он провёл пальцем по моей щеке, убрал за ухо кудряшку и порочно-горячими губами коснулся моих губ…

Хреновее день припомнить было трудно. С утра схватка с отцом с его коронным «Ты идиот». Не дождётся, чтобы я с ним во всём соглашался и покорно делал «ку»! Не для того я в Оксфорде парился пять лет, а не в локальном универе с программным обучением «ректору-дача, тебе-красный диплом». В Оксфорде нас с первого занятия ошарашили – с профессором надо спорить, иначе лети нафиг, какой бы ты ни был умный. Умных много, достойных – единицы. И в студенческом обществе дебатов я перекрикивал чопорных англичан не просто так – баллы зарабатывал, чтоб на плаву остаться и громкость развить.

И поэтому если нет нормального обоснования претензиям, хрен я соглашусь, – так отцу и сказал. А свои обоснования и аналитику я предоставлю.

Хотя, конечно, придумать, почему нам не нужен целый процент ретро-бонусов и как его возместить в бюджете компании, было сложно. Но я сделал, я и отвечу.

Просто бесит, что отец пытается обманывать меня, как своих подчинённых, выставлять всё не так, как есть, а как ему вдруг захотелось, и играть на чувстве вины, будто на балалайке перед сном. Это у него коронное. Я привык не искать виноватых. Руки-ноги-мозг на месте – значит, выкручусь.

Едва вошёл в кабинет, звонок Ланы добавил сургуча в печать.

– Ставлю тебя в известность, – проблеяла бывшая, – что заявление на смену фамилии я подала, но не радуйся, я тебе ещё припомню, Гринальди! Всё припомню, по больному бить буду так, что ты пожалеешь о своих выходках!

– Чебурашки снова выходят на тропу войны и производят эксгумацию томагавка? – съязвил я.

– Жди звонка, – вякнула она.

– В ужастике решила сняться? – буркнул я.

Лана игры слов не поняла. Фыркнула, бросила трубку. А что, с ролью девочки из «Звонка» она бы справилась без грима, особенно наутро после вечеринки и перед месячными. Видел, знаю.

Звонка я дождался быстро – от отца. Он заявил, что кандидата на поездку от Бауффа определит сам, без моих выбреков, а я ответил:

– Поздно. Мы уже в списке.

Отец разорался, а я напечатал приказ и понёс Катерине. Из упрямства. И тут меня ждал новый сюрприз: в ответ на фразу с именем Андрей от расфуфыренной дуры Анжелы Катерина выкрикнула на весь офис:

– Да не нужен он мне! И его долбанная презентация! Навязался! Сама спроси, почему!

Я остановился, как вкопанный.

Приехали…

У меня упала планка. Я развернулся и ушёл. В кабинете потом сидел и смотрел, как ошпаренный, в комп и не понимал ничего.

Письма-письма, шпалы-шпалы, я – кретин умом отсталый.

Она виделась мне ромашкой. А оказалась, как все.

Позже Катерина заявилась с извинениями. Но сегодня её робость не вставляла, наоборот. А слова так вообще – как серпом по крыжовнику. Я стиснул зубы и с трудом не послал.

Но как бы хреново не было, пробить меня почти невозможно.

Я взял себя в руки и за работу. И другим спуска не дал. Самое время было устроить разбор полётов перед открытием магазина в новом торговом центре в Таганроге. И я оторвался – называется, почувствуйте себя инквизитором. Йухуу!

Я вернулся в офис поздно, уставший, как Дарт Вейдер, уничтоживший далёкую галактику. Хотелось домой и поесть, но мне нужно было вникнуть в аналитику, чтобы завтра перед отцом выложить готовые цифры. Я выпустил за день пар прилично, но всё-таки поймал себя на том, что рад увидеть темноту в офисе. Значит, на нашем этаже разошлись все, и Катерина. Хорошо!

Но когда я поднялся, растерялся, заметив её фигурку у копировальной машины. Катерина напряглась и вытянулась в струнку.

Чёрт! Она меня ждёт, что ли? Утром не все гадости не наговорила? Извинения-издевательства продолжатся?

Сердце ёкнуло, шаг замедлился сам собой. Но я сказал себе: пофиг на её трогательность и эти кудряшки, подсвеченные с лестницы, словно у ангела в кино, и на робкий взгляд нашкодившей кошки, и на ресницы туда-сюда хлоп-хлоп, как у девчонки! Мне плевать на красивые бёдра под розовой юбкой и на переплетённые на животе изящные пальцы, на просвечивающие сквозь тонкий нейлон нежные коленки и узкие щиколотки… Мне плевать.

В груди сдавило. И я пошёл дальше. Ради неё же эти адские цифры перелопачивать, только я ей про это ничего не скажу.

Я поставил ногу на ступеньку, а внутри аж скрутило всего, так оглянуться захотелось – вдруг смотрит? И тут она пискнула. Я не мог не оглянуться. Многослойная юбка и Катерина проигрывали сражение голодному копиру. У меня челюсть отвисла и задрожало всё внутри. От смеха. Да у неё талант!

Секунду спустя я был возле неё и разбирал копир на части, думая, как она вообще дожила до сегодняшнего дня с головой и двумя ногами. Очень стройными ногами. Жуть, как хотелось их потрогать, да… Я освободил её и выпрямился. Отчего-то всю злость как рукой сняло, и снова тянуло похохмить.

– Я соврала, – вдруг призналась Катерина, вся опять совсем ромашка-ромашка. На Маруську похожая…

И я шагнул к ней, не спрашивайте, почему. Может, у неё в кудряшках был магнит? Я навис над её макушкой, еле борясь с желанием понюхать – пахнет клубничным мороженым или персиковым? Почему-то показалось, что обязательно чем-то таким. Как вчера во время танца. А губы? Чем пахнут её губы?

– Что же вы предлагаете? – хмыкнул я и произнёс голосом Джамшута: – Понять и простить?

Катерина вдруг моргнула и сказала:

– Поцеловать…

У меня аж дух перехватило. С мыслью: «всё-таки играет» я накрыл её губы своими. И они открылись мне навстречу.

Она была тёплая. Она была нежная. Она пахла клубникой. А во мне сердце растаяло, как мороженое на батарее. Мои веки сами собой закрылись.

И вдруг Катерина подалась назад. От меня. Я не понял.

Когда отрыл глаза, её разрозовевшееся лицо выражало крайнюю степень смущения.

– Я… – Она коснулась своего подбородка рукой. – Простите, я… Я не это имела в виду…

– А что? – моргнул я. Кажется, по-идиотски.

– Цитату… «Поцеловать надо в ответ на обиду врага своего, и ему станет намного больнее. Не отвечайте злом на зло, иначе злу не будет конца». Так Будда сказал… Или приблизительно так… – Указательный палец Катерины закрыл её полуоткрытые губы, как поднятый шлагбаум.

Упс.

Моя оторопь длилась недолго – полвздоха, я придвинулся и сказал:

– Ты мне враг?

– Нет… – Теперь она смотрела, не понимая, взволнованная и слишком тёплая, слишком рядом.

– Тебе больно?

– Нет… – Её глаза блестели и тоже таяли. Губы вновь были приоткрыты. И чёрт, воздух между нами был заряжен электричеством, дрожал и плавился, – я его всем телом ощущал.

– Значит, твоя цитата тут не подходит, – резюмировал я. – Первое слово было самым правильным.

– П-поцеловать? – хлопнула она ресницами, никуда не убегая, не зовя на помощь, а продолжая излучать сумасшедшее, манящее женское тепло.

– Да, – шепнул я и наклонился над ней снова.

Поднял её подбородок одной рукой, другой придержал затылок и поцеловал. До головокружения. До закрытых глаз и отключенного мозга. Это было офигительно! Как в первый раз. Как… да я даже не знаю, с чем сравнить.

И когда я отпустил её, Катерина смотрела так, словно и у неё подобное – в первый.

– Вот так правильно, – заявил я и кивнул головой в сторону её угла. – Забирай вещи. Я отвезу тебя домой.

– Но я… – Катерина покраснела.

– Начальство надо слушаться, – пресек я пререкания и усмехнулся. – Особенно приличным и интеллигентным девушкам. Я везу тебя домой. И точка.

Полцарства за коня и за секс с царевичем! Который сидел от меня на расстоянии протянутой руки, поглядывал, ехидно улыбаясь, и уверенно вёл машину в то время, как во мне всё бурлило, клокотало, волновалось, словно своими губами он запустил ядерный реактор.

Боже, в нём сексуально было всё! И очень мужские руки, и плечи, и часы на запястье, и лицо, и упрямый подбородок, и то, что в штанах… Хотелось встряхнуть копной волос, обвести эротично языком по губам и, выставив вперёд грудь, сказать: «А к чёрту! Мне двадцать семь и мою репутацию давно пора испортить!» Но мозг делал своё чёрное дело и постукивал молоточками по вискам: дома не прибрано, на кровати – ворох платьев, брюк, кофт, которые я суматошно перебирала с утра; мои не сегодня бритые ноги наверняка уже колются, про остальное так вообще молчу… А главное Андрей – мой начальник! Ему-то что! Но я ведь работаю в «Жирафе» пять лет и планирую проработать ещё четыре раза по столько, чтобы спокойно выплачивать кредит. Планировала…

Хотя сейчас будущее уже не вырисовывалось таким ясным и простым. За последние две недели в моей жизни произошло больше изменений, чем за два года. И всё из-за Жирафа! Так что если между нами произойдёт то, чего мне так хочется, и от чего в ложбинке между ног уже давно мокро и пульсирует, нельзя исключать катастрофу.

Царевич взглянул на меня снова с дьявольщинкой в глазах и на губах, и я запаниковала: точно будет катастрофа! Я его полюблю, он меня бросит или не бросит, но будет вызывать в кабинет, чтобы снять напряжение. Бесплодная любовница – это очень удачно. А бессловесная и того лучше. А потом найдётся другая, и третья, и десятая… В голове встали в очередь на лестнице в поднебесье разнузданные девицы и серые мыши. И я, совершенно несчастная, как тётя Света, сестра бабушкиной подруги. Она была любовницей какого-то начальника из руководства всю жизнь. Тётя Света говорила о Николае Ильиче как так и надо, покупала ему рубашки, организовывала его поездки, выбирала за него его детям, жене и друзьям подарки, накрывала ему столы на дни рождения, составляла график его эротических похождений с другими женщинами и сознательно оставалась его «второй полуженой», служанкой, секретаршей. Несчастливой, но вполне обустроенной. Я так не хочу!

Для меня быть любовницей начальника, тем более бывшей – ужасно унизительно. Я хочу конфет и букетов, страстной любви и признаний, всего такого немодного и чего, наверное, в реальной жизни не существует. Но я на меньшее не согласна – как бы ни пульсировало в животе! Ведь недаром Омар Хайям сказал: «Уж лучше быть одной, чем вместе с кем попало», и я привыкла жить сама – так безопаснее. Остальное – переживу! Потому я набрала в грудь смелости и заявила:

– Нет.

– Что «нет»? – ухмыльнулся он.

– Андрей Викторович, я не стану с вами… спать.

Вот что смешного я опять сказала?! Он притормозил. За окном сверкнул огнями торговый центр, последний перед моей глушью в центре города. Царевич развернулся ко мне вполоборота и спросил:

– А есть?

– Что есть? – не поняла я.

– Есть будешь? Я ужасно голодный.

– Дома только гречка, – пробормотала я и, накручивая себя, возмутилась тому, что он мне тыкает – поцелуй ещё не повод для панибратства. – И позвольте, но я вас не приглашала…

– Да. Это в основном я делаю, – подмигнул царевич. Такой красивый, что захотелось губами и пальцами изучить всё его лицо, ямочку на подбородке и на щеках, нос английского лорда и скулы. Но его голубые глаза скользнули скептически по моей юбке, измятой и навеки испорченной чёрным порошком тонера, и сказал: – Но сегодня, пожалуй, никуда не приглашу. Подожди немного, я скоро.

Андрей вышел из автомобиля и направился в торговый центр, оставив меня в растерянности и недоумении. Он скрылся за раздвижными дверьми. Сумятица в моей голове нарастала. Перед машиной прошла юная парочка и остановилась. Парень натянул девушке спереди на лоб свою ветровку с капюшоном. Она фыркнула и сняла. Он рассмеялся и надел снова. Она отвернулась, так и не снимая с головы напяленной, как мешок, одежды. Он ржал, она дулась. Куртка свисала с головы, как шоры на глазах лошади. Глупые подростки. Даже смотреть неприятно.

И вдруг я поняла, что сама такая же! Царевич ведёт себя бесцеремонно, а я покорно стою с «мешком» на голове. Ну, уж нет! Тем более я знаю, к чему приводит заглядывание мужчине в рот, восхищение и молчаливое согласие! К ипотеке и одиночеству. Я разгладила юбку и вышла из внедорожника: не буду его слушаться! Не хочу! И даже не могу…

Я захлопнула дверцу и пошла прочь. Там после парковки налево, всего две улицы пройти и мой дом.

Я сгрёб всё, что было вкусного в кулинарии на первом этаже, потому что живот уже к спине прилип. Гречкой не отлепишь. Вернулся обратно. Ну, как я и думал! Этой смехотуры в машине не было. С Маруськой трех лет от роду и то проще!

Можно было психануть и развернуться, но не в моём случае. Меня разбирал азарт. И, уж если совсем честно, желание играть дальше – приз глаз радовал. Она была сладкой. И отчего-то я чувствовал себя рядом с ней пацаном, бесшабашным и весёлым. Мне нравилось нырять в её глубокие глаза и обнаруживать неожиданности. Она – как тёплый океан, по которому плавают айсберги. Но я же не Титаник, прорвёмся!

Я сел за руль. Откусил кусок батона и поехал дальше, выбрав по навигатору самую короткую дорогу.

Ага. Вот она, топает. Очень приличная девушка во вздыбленной юбке. Самое место ей тут – ходить мимо толпы гопников одной в темноте. Я сбавил скорость, опустил стекло на двери и остановился рядом.

– Садись. Не так уж долго и ждать бы пришлось. Или в подъезд по времени запускают?

Катерина отскочила от проезжей части и уставилась на меня.

– Андрей Викторович, спасибо. Но нет. Не нужно. Тут близко, я сама дойду.

Я вздохнул.

– На вид и не скажешь, что ты такая норовистая.

– Извините, сравнение с лошадью мне кажется оскорбительным.

– Кто говорил о лошади? – усмехнулся я. – Садись.

– Поезжайте домой, – выпалила она и зашагала дальше.

Я медленно поехал за ней.

– Тут такая дыра, что одной ходить небезопасно, – сказал я.

– Я хожу здесь два года, и всё хорошо.

Впереди загоготали подростки. Я начал злиться.

– Садись уже! Катерина! А то премии лишу!

Она мотнула головой и потопала гордо, словно юбка не набекрень и мозги тоже.

От толпы отделился долговязый хмырь в трениках и направился в сторону Катерины. Я напрягся. Остановил тачку и выскочил к ней. Хмырь, побивая кулаком о ладонь, спросил у Катерины:

– Эй, чика? Проблемы? Тебя достал этот урод на Ровере?

Ромашка забормотала и замотала головой:

– Нет-нет, что вы! Всё в порядке…

– Он тебя ещё и запугал! – Хмырь подхватил мою Ромашку под локоть: – Пойдём тогда.

– Не надо…

– Да чо ты! Пошли.

– Руки от неё убрал! – рявкнул я, подбегая.

– Да тут кто-то нарывается! – хмырь выпустил Катю и замахнулся.

Я отбил удар, вмазал хмырю под глаз и, развернувшись, оттолкнул Ромашку поближе к машине:

– Идём.

Вдруг в голове заплясали звёздочки и загудело, словно она была пустым жбаном, по которому жахнули кувалдой. В следующую секунду я приземлился на копчик в кустах. Катя вскрикнула. Я встряхнул головой и поднялся. Жбан продолжал звенеть. Я зажал уши. Ещё один верзила шагнул ко мне, за ним двое других. Чёрт! Я же не Брюс Ли… Нащупал в кармане ключи. Если зажать в кулак и двинуть, получится эффект кастета. Начал подниматься, качнуло здорово.

– Эй, урод, сейчас мы тебя научим, – заявил переросль.

И тут моя Ромашка со вздыбленными волосами и юбкой кинулась им наперерез. Звонким, резким, почти басом, которого от неё ни я, ни вообще никто на свете ожидать не мог, она гаркнула:

– Прекратите! Сейчас же уйдите от него! Это мой парень! – встала передо мной, кулачки сжала и задрала вверх голову: мол, будете иметь дело со мной. Тонюсенькая. Но даже я силу почувствовал. Хотя откуда в ней сила-то? В Ромашке?..

Эффект неожиданности был впечатляющим – любой бы удивился, если б воробушек вдруг, как у Чуковского, замычал бычарой. Качок с друзьями притормозили, челюсти отвисли. Хмырь, потирая скулу, по которой я успел заехать, спросил недовольно:

– Если парень, чего ж ты выпендриваешься?

Строго и всё так же оглушительно громко, с безапелляционностью бывалого директора в школе для несовершеннолетних преступников, Катерина заявила:

– Милые бранятся, только тешатся. И будьте любезны, без фамильярностей, молодой человек. Ваше вмешательство похвально, но не в данном случае!

Откуда в ней столько звука? И такого? – кажется, думал не только я.

– Ну как знаешь, знаете… – пробормотал хмырь. – Как лучше ж хотели…

– Благодарю за неравнодушие! – скомандовала Катерина. – Вы свободны! Идите!

И, что самое странное, они пошли.

Я встал и отряхнулся, ошарашенный не меньше юных гопников. Дурацкое чувство, когда тебя спасает от сломанных рёбер и сотрясения мозга хрупкая девушка в балетной юбке. Катерина обернулась ко мне.

– Андрей Викторович, вы в порядке? – Голос стал обычным, разве чуть позвонче, чем в офисе. Она окинула меня взволнованным взглядом, стряхнула листики и травинки с моего рукава. – Мне так жаль…

Я потёр затылок, отряхнул пиджак и спросил:

– Катерина Валерьевна Кутейкина, с вами хоть что-то бывает просто?

Она виновато пожала плечами, вновь превращаясь в беззащитную ромашку.

– Не знаю… Ой, у вас кровь! – и коснулась пальчиками моей брови.

Я чуть скривился от боли, но накрыл её тонкую руку своей.

– Ерунда.

Она засмущалась, словно настоящая. А меня распирало любопытство:

– А ещё раз так гаркнуть можете?

Она моргнула невинно и прочирикала робкой синичкой, словно никогда на свете не оглушала окружающих, как гудок на барже:

– Это я просто на опоре. Так у меня меццо-сопрано, но вообще я могу взять четыре октавы… – и добавила в ответ на мои вытаращенные глаза: – Я вокалом занималась. Оперным. Но бросила.

– По-моему, зря, – сказал я.

– Я просто испугалась…

– Напомните мне больше вас не пугать, ладно? – я подумал, прищурился и хмыкнул: – Или, наоборот, пугать…

– Пойдёмте отсюда, – тихо, почти шёпотом сказала она.

И её глубокие глаза вновь оказались так близко, хоть разбегайся и прыгай в синеву, чтобы снова получить айсбергом в лоб. Больно рассекает, вон кровью пиджак закапало. Но блин, я прыгну. Просто чтобы узнать, сколько там ещё потайных пещер и лабиринтов – я ведь с детства увлекался спелеологией. И, чёрт побери, я найду, где там дно, даже если оно не двойное, а десятое. Потому что мне офигительно интересно!

Андрей даже не зашёл. Проводил до двери, проверил, не кидаются ли в драку лестничные перила, не кусаются ли замки. Лифт тоже вёл себя прилично.

– Ну вы их арией оглушите, если что, – подмигнул царевич. – Спокойной ночи!

– Спокойной ночи… – пробормотала я ему в пиджачную спину, а затем крикнула негромко вслед: – А кровь смыть?

Он только махнул рукой и сбежал вниз по лестнице.

Жаль… Я уже такого себе напредставляла.

Зашла в квартиру, оперлась о стену и коснулась пальцами губ. Они были горячими. Ум мой – враг мой. Отключить бы. Увы, не знаю, как. Живут же люди как-то без мозгов, и хорошо живут – не придумывают всякой ерунды; радуются инстинктам и не ночуют в одиночестве, не зная, куда приложить горячие губы. Мои придётся прикладывать только к гречке, когда сварю.

Интересно, когда Андрея ударили, я мгновенно забыла обо всём и включились именно инстинкты. До сих пор не выключились. Сейчас я бы впустила его к себе, даже несмотря на обвалившиеся на кухне обоины и хаос на кровати. Но он больше не спрашивал. Неужели испугался?!

Зато его не побили. Это главное! От вида разбитой брови и струйки крови по правой скуле красивого лица Андрея у меня сжималось сердце. И нельзя было забыть о вопиющем факте: он снова бросился мне на защиту! У меня внутри потеплело. В горле тоже было тепло и хорошо, словно трубе, в которую давным-давно не пускали огонь из очага и вдруг пустили. Труба ожила и обрадовалась. И очаг – мой живот – почувствовал жизнь и жар.

Вспомнилось, как после ломки голоса, в шестнадцать, я распевалась дома. И захотелось спеть не оперное, а «Я свободен» Кипелова. Пока бабушки не было. Спела. Тогда треснули две рюмки в буфете и соседи полицию вызвали – бабе Соне с третьего что-то странное примерещилось. Я больше на полную громкость дома не пела, только в Лендворце на занятиях кружка. Правда, учительница по вокалу, бабушкина старая знакомая, не очень меня жаловала. Постоянно говорила, что я ору. Мол, «драть глотку легко, а ты попробуй тихим голосом взять за душу». И я пела всё тише, и тише, и тише, пока вовсе не перестала. А вообще я могу так крикнуть, если мышцы живота напрягу правильно и голосовой поток пущу вверх, в голову по позвоночнику, что на другом берегу Дона меня услышат. Только кому это нужно? Я не нарушаю ничей покой и всегда молчу. Даже перевожу, в основном, письменно.

В телефоне тренькнуло сообщение. Я посмотрела и вспыхнула радостью – от него.

«За дверью».

Я распахнула входную дверь в надежде увидеть царевича, но его там не было. На площадке стояли два пакета из супермаркета.

Раздался новый треньк в телефоне. Посмотрела. В сообщении в Вотс Апе было написано:

«Не гречка», и куча смайликов.

«Спасибо», – ответила я, улыбаясь телефону. – «Не стоило…)))»

«Говорят, что у гречки есть глазки. И они смотрят)))»

«Глазки???» – мои чуть не выпали.

«Писательница есть такая. Пальмира Керлис, роман «Бесконечно белое». У неё так написано»

«А-а»

«Почитайте»

Странный он. И жизнь тоже странная, – подумала я и принялась разгружать еду в пустой холодильник. А насчёт угощений я царевичу наврала – у меня ещё было сливочное масло и лимон… Теперь можно гостей приглашать со всеми этими пластиковыми судочками и разносолами.

Почему-то мне стало хорошо.

Я переоделась в домашнее, вымыла руки, а потом включила музыку и закружилась по пустой комнате. Танцевать так замечательно! И свободно, когда никто не видит! Жаль, пилона нет. Я вспомнила о Диане, обещанном ей переводе и проваленном задании «скопируй книжку». Ответственность перевесила, и я ей позвонила:

– Привет. Скажи, а обязательно книгу возвращать через неделю? У меня возникли с этим некоторые проблемы.

– Привет, – весело ответила Диана. В трубке послышались оживлённые голоса, потом стихли, словно она вышла в другую комнату и закрыла дверь. – У нас тут вечеринка, у Славиковых родителей. Они классные! Насчёт книжки я спрошу, ладно? Как у тебя состояние после первой тренировки?

– Весь день тело болело, а сейчас я забыла о боли.

– Ванну горячую или душ прими, – посоветовала Диана. – Чтобы молочная кислота в мышцах не скапливалась.

– Спасибо за совет, – улыбнулась я, но осмелев после сегодняшнего вечера, спросила: – Диан, ты ведь тренер, разных девушек видишь, скажи, много таких, как я, неуклюжих?

– Ты не неуклюжая, Катюш, – ответила мягко Диана. – Физические данные у тебя хорошие. Ты скорее скованная психологически.

– Это так бросается в глаза? – обеспокоилась я и представила себя косолапым медведем на канате. Может, поэтому царевич подсмеивается надо мной?

– У меня просто глаз намётанный, я ведь на рефлексотерапевта учусь. Изучаю людей, как они себя держат, как тело отражает психологические блоки или их отсутствие. И практикую уже на тех, кто не боится.

– Я не хочу быть скованной, – призналась я. – Это можно исправить?

– Конечно, можно. Просто надо работать над собой.

– Как? Я всегда пытаюсь быть правильной…

– А вот этого не стоит, – почти ласково перебила меня Диана. – Нет правильного и не правильного, просто будь собой.

Я растерялась.

– А я не знаю, как…

– Ты слишком хорошо воспитанная. А воспитание – это комплекс неврозов, который необходим, конечно, чтобы социализироваться в обществе, но в целом, делает тебя просто удобной для других людей. Не собой.

Я поражённо молчала. Диана не торопила меня. Наконец, я вздохнула:

– Да, для большинства я удобна. Не мешаюсь…

– А для себя? Извини, что спрошу: ты счастлива? Можешь не отвечать, просто подумай над этим.

А что тут думать? Я посмотрела на крюк на потолке и ответила:

– Нет. Не счастлива. Но хочу. Я хочу быть счастливой. И что-то делать для этого, раз надо.

– Это здорово! – снова, судя по изменению голоса, улыбнулась Диана. – Хотеть. И уметь признаться в этом.

– Но ведь лучше мне от этого не станет.

– Сразу – нет, хотя не врать себе – это первый шаг. Всё начнёт меняться, если захочешь работать и дерзнёшь что-то поменять в своей жизни. Только под лежачий камень вода не течёт. Как говорят мудрецы, в бездействии нет радости. Поверь мне, я знаю, о чём говорю. Я была так глубоко… мне есть с чем сравнить. Даже с самого дна можно подняться.

Я подумала о пилоне, представилась Диана, эта яркая азиатская красавица с явным осознанием себя и багажом за плечами, шест, стриптиз-клуб, купюры в трусах, наркотики, выпивка… Может, только игра воображения, но я не стала спрашивать. Это не интеллигентно.

– Я хочу работать, – произнесла я. – Только не знаю, с чего начать. Денег у меня нет из-за кредита, времени – из-за работы.

– Но, видишь, какая ты умница – на поулдэнс взяла и записалась.

– И на курсы китайского языка шеф пойти заставил. Собственно, и про шест… он говорил… В шутку, но…

– Ух ты! Крутой шеф! Очевидно, это твой гуру.

– Гуру? – удивилась я. – Да нет, он далёк от всякой эзотерики и религии, просто менеджер. Очень требовательный менеджер. Местами тиран.

– Ну, так это и есть гуру! – воскликнула Диана. – Каждый, кто толкает нас к развитию, под напряжением или наоборот, с любовью, является в жизни нашим гуру, учителем то бишь. А учителя стоит любить и уважать.

«Любить», – повторила я про себя и улыбнулась. Что-то внутри меня было очень не против его любить. Если, конечно, страх за угол задвинуть и тряпочкой накрыть.

– А вообще твоя скованность, – словно услышала мои мысли Диана, – говорит о страхе. Может, о страхе поступить неправильно. Может, о страхе унижения и нелюбви. Мы ведь когда пугаемся, тоже становимся ригидными, тело как бы холодеет, словно у животных, которые притворяются мёртвыми, чтобы их не съели.

– Какая интересная версия, – пробормотала я.

Я уж точно в большинстве критических случаев превращаюсь в замороженного суриката – бери, клади на плечо и неси куда хочешь: «я мёртв и не дышу; трупнинки не желаете?». Я сглотнула.

– И что с этим страхом делать, ты случайно не знаешь?

– Знаю. Куча разных техник существует. Но самая простая и дешевая – сесть и написать. Просто на листик, в тетрадку, куда угодно… Всё равно показывать никому не будешь.

– А что писать?

– Какую-нибудь травмирующую ситуацию, она чаще всего сама первой на ум придёт, – пояснила Диана. – В клубе поддержки тех, кто борется с зависимостями: алкогольными, наркотическими и всякими другими, это активно используется. И эффективно. Главное, писать всё, как идёт, любыми словами, хоть матом. Надо высказаться, излить. Только потом попытаться представить себя на месте тех, кто помимо тебя участвовал в травмирующей ситуации. И тоже написать. Очень помогает!

– Это же долго!

– Может быть, и долго. Но тут уже тебе выбирать: жить со страхами, блоками, травмами и ничего не делать или делать и постепенно жить лучше. Чтобы эти травмы и комплексы не портили тебе жизнь.

– Спасибо, – вздохнула я.

– Удачи тебе! Ты классная! И жутко милая! – вдруг сказала весело и, кажется, искренне Диана. – Как зачарованная, волшебная принцесса!

Я опешила и пролепетала:

– Спасибо… Ты тоже…

Хотя она была принцесса не зачарованная, а самая настоящая и живая. Но мне стало приятно. Так меня ещё никто не называл. Почти никто. Кроме Маши…

Я отложила телефон, увидела отражение своей кудрявой головы в зеркале. И снова подумала о дочке Андрея. Почему я не спросила о ней ничего сегодня? Ведь о ней я думаю почти так же часто, как о Жирафе. В принципе, она и есть «жирафёнок», маленький и трогательный.

На душе стало ещё теплее и задумчивее, и я написала Андрею сообщение:

«Передайте Машеньке большой привет. От кудрявой Кати»…

А потом взяла ноутбук – писать я давно разучилась ручкой, мне проще печатать, – и открыла пустой файл. Я проработаю. Я весь свой воз кошмариков проработаю! Выпишу, вылью, разберу по кусочкам. И лениться не стану!

Просто очень-очень хочется быть счастливой! А вдруг буду?!

Легла я глубоко за полночь. Зато напрорабатывалась, наплакалась, наматерилась, что, кстати, мне ни капли не свойственно. Но вдруг пробило, словно цунами плотину, когда я решила разобраться с комплексами, привитыми мне бывшим мужем Мишей. И я позволила себе разозлиться, испечатав десять страниц мелким шрифтом. И поругаться! Пусть вместо Миши передо мной была лишь тускло освещённая стена и экран компьютера. Но это было что-то новое – позволить себе разойтись на всю катушку, никто ведь не видит и не осудит! Я даже подушку швырнула в дальний угол, хотела потом тарелку вдребезги, но передумала – подметать потом, и посуду жалко – её ведь кто-то делал… Оказывается, в глубине меня кипит целый вулкан страстей, как на дне океана, а я и не подозревала.

Для Миши я всегда не дотягивала: «Чуть-чуть бы похудела, что тебе, сложно? Зачем ты съела конфету, поправишься! Я бы на твоём месте это не надел. Нет денег на новое платье? Ну, малыш, не придуривайся, другие же девчонки как-то выкручиваются. Нет, я денег не дам. С этой губной помадой ты выглядишь по-проститутски. Мне надо расслабиться, а ты вечно от меня чего-то хочешь. Сколько можно плакать? Чёрт, ты для меня слишком нежная! Чувствую себя дерьмом, а мне не нравится себя так чувствовать. Малыш, пойми, я хочу нормальную, полноценную семью. С ребёнком! Ты же не можешь мне этого дать, так что не обижайся, я ухожу…»

Конечно, за нецензурности потом мне было стыдно, но зато вдруг полегчало. Я даже хмыкнула про себя, хрюкнула в гундосый от только что выплаканных слёз нос, а затем громко рассмеялась, внезапно поняв, что именно советовала мне Агнесса. Для успокоения нецензурной совести я поприседала раз тридцать. Хотя надо было около двухсот, но это когда-нибудь потом – лучше всего в понедельник Нового года, когда все приличные люди начинают новую жизнь. Мне такая отсрочка вполне подходила, и я завалилась спать. Но не выспалась.

Утром я собиралась на работу в режиме «бодрящийся тухлый помидор». Выскребла остатки кофе из баночки, ополоснула лицо холодной водой и попыталась покрутить одеревеневшими бёдрами под карибские мотивы в Ютубе. С верхнего этажа грянуло Деспозито в ответ, я подмигнула соседке Жаклин через потолок, и день начался.

Назло Мише и своим привычкам я надела по-настоящему весеннее платье – шёлковое, пастельно-цветочное, с приятно разлетающейся при шаге юбкой чуть ниже колена. Да, оно было не слишком актуально нынешней моде, но я решила причислить моё студенческое платьице, которое прислала тысячу лет назад тётя из Парижа, к неувядающей классике. И плащ не стала запахивать. Незнакомый мужчина, видимо, со мной в этом согласился, придержав на выходе из подъезда дверь и пожелав хорошего дня. Засмотревшийся на меня и шагнувший в лужу подросток с рюкзаком, разрисованным черепами, тоже добавил баллов в мою копилку «классика не стареет».

Мне не терпелось увидеть Андрея. Точнее, чтобы он увидел меня и сказал… Не знаю, что сказал, но чтобы обязательно не промолчал и улыбнулся, и чтобы в глазах мелькнуло восхищение, как тогда, на презентации. Моё поведение в Конгресс-холле вдруг показалось глупым, а Андрея – вновь героическим. И ужасно захотелось сделать ему что-то хорошее.

Увы, на работе пришлось усмирить собственные эмоции: начальство опять было не в духе. ВГ терроризировал начальников отделов, а затем они передавали вниз по пищевой лестнице распылённый барский гнев. Царевич – не исключение. Отдел закупок колотило по очереди. Анечка, вышедшая из кабинета в поднебесье бледнее обычного, приблизилась к столу с чайником и громко стукнула дном чашки о столешницу.

– Что случилось? – спросила я.

– Я уже не могу, – глухо простонала Анечка. – Три месяца одно и то же: наложим штрафы на товароведов, будем расставаться. Наложим штрафы, будем расставаться…

– Андрей? – удивилась я.

– А кто же ещё? – поджала губы Анечка. – И для разнообразия новый отчёт предъявил. Сидит, злой, бледный, как вампир, только и думает, как из нас кровь высосать…

– Да нет, Анечка, он не такой…

Аня не успела ответить, как из-за своего стола Анжела громко и нагло произнесла:

– Ну конечно, тебе такой. Когда втихаря за непонятные заслуги вручили поездку от Бауффа, будешь петь ещё не то…

Внутри меня пеной всколыхнулось возмущение: как можно легко и походя разрушать репутацию, очернять людей?! И если бы раньше я бы по обыкновению смолчала, то сегодня я неожиданно для самой себя развернулась к отделу лицом и заявила таким тоном, каким вчера мысленно ругалась с Михаилом:

– Заслуги мои весьма понятны. Я работаю в компании пять лет практически без нареканий. Выполняю обязанности по двум должностям. Задерживаюсь по требованию. Посещаю курсы в довесок по настоянию руководства. Никогда не опаздываю. В конфликты не вступаю. Ты, Анжела, можешь этим похвастаться?

Она моргнула накладными ресницами. А я отчеканила:

– Нет. Не можешь. Вопрос исчерпан.

Я плеснула в кружку кофе и направилась в свой угол, чувствуя на себе взгляды всего отдела – канцеляристов, хозов и подарочников. А и пусть! Не стану же я, в конце концов, объяснять, что меня бывшая жена царевича столкнула в бассейн, а он меня ради моего спасения напридумал с три короба в одно мгновенье. Андрей спас мою репутацию, а я буду спасать его!

Анечка сказала, как всегда, успокаивающе и дружелюбно:

– Товарищи, не будем ссориться. Думаю, решение начальства есть решение начальства. И Катя правда у нас хороший работник. Я так и сказала сегодня ВГ на совещании, и Андрей подтвердил.

Я улыбнулась радостно: приятно, когда рядом есть не только способные на подлость, но и такие люди, как наша Анечка. На неё вообще можно равняться: йогой занимается, психологией увлекается, мужа любит, сыном гордится, несправедливости не допускает и при всём том большая поклонница ЗОЖа.

– Спасибо, Аня, – сказала я, с радостью возвращаясь в своё обычное состояние из внезапно активированного режима «не дразни быка».

– Кстати, Катюш, платье у тебя сегодня потрясающее! – сказала Аня.

– Ага, – добавила, подавшись вперёд над своим столом, ассистент Варя. – Я вчера была с подружками в «Сыроварне Власенко», и там девушка была в похожем. Я ещё подумала – вот смак! Ты теперь всегда так ходи, нам нравится!!

– Постараюсь, – расцвела я.

– А что за сыроварня? – поинтересовался Максик из хозов.

– Ой, сплошная гурмания! – причмокнула Варя и принялась рассказывать о сетах особенных сыров, брускеттах, винах и празднике желудка. Обо мне и забыли.

Варя у нас работает столько же, сколько и Андрей, носит в носу кольцо, несмотря на мягкие намёки Анечки, что кольцо мешает её воспринимать серьёзно. На серьёзность Варя и не претендует: яркие футболки, кеды и короткие юбки не мешали бешеной работоспособности и активной жизни за пределами офиса. Если не знаешь, куда пойти, спроси Варю. Посоветует и квест, и кафе, и клуб, и магазин элитного спиртного. В общем, она прямая противоположность Анечке, от которой всегда веет спокойствием, за исключением случаев, когда царевич орёт… Интересно, почему он такой разный? И почему сегодня орёт: ведь вчера был таким милым.

Я улыбнулась себе, вспомнив «не гречку». И начала мысленно придумывать повод зайти к нему в кабинет. И было даже не страшно, что он орёт.

Увы, царевич вдруг выскочил из своего поднебесья, сбежал по лестнице, прошёл к нам широким шагом и сообщил во всеуслышанье:

– Меня больше не будет. Дочка заболела, – и, скользнув по мне каким-то растерянным взглядом, добавил: – Всё срочное на рабочую почту или в Вотс Ап. Без надобности не звонить! Новый отчёт сегодня все должны сделать!

Машенька? Что-то серьёзное? – обеспокоилась я, но спрашивать уже было не у кого, Андрей унёсся, как ураган. Все вокруг с облегчением выдохнули, и только я напряглась. И не случайно: тренькнул внутренний телефон, секретарь Оля сказала:

– Кать, ты только не нервничай… Тебя главный вызывает. По поводу Бауффа. Всё бросай, это срочно!

Мурашки пробежали у меня по рукам. Ой, кажется, не только Анжела была не согласна с тем, что я лучший сотрудник года!

Минуту спустя я стояла в своём красивом платье в кабинете главного Жирафа и думала, что уж лучше бы я пришла в джинсах и застёгнутой наглухо рубашке – с голыми руками и лепестковой юбкой я отчего-то чувствовала себя совсем беззащитной. И туфельки эти некстати. Впрочем, под взглядом ВГ даже наш начальник склада, бодибилдер с бородой и татуировкой на громадных бицепсах, ужимается в росте. Что уж про меня говорить.

Виктор Геннадьевич встал, подложил бумаги под мраморного льва на столе и произнёс басисто-королевским тоном:

– Катерина? Да, Катерина, – словно забыл, как меня зовут. – Как вам у нас работается?

– Спасибо, хорошо, – сглотнув, пискнула я.

ВГ был не таким красивым мужчиной, как его сын, но впрочем, таким же породистым, говорящим раскатисто-бархатным басом, способным одним звуком пригвоздить подчинённого к полу. С крупной головой и руками, широким торсом и королевской статью. Ему бы очень пошла мантия, подбитая горностаем, и жезл в руки вместо ручки Паркер. Впрочем, даже обычный письменный прибор в пальцах ВГ смотрелся оружием.

– Вы работаете у нас не первый год, – пристально, по-бычьи смотрел на меня владелец сети, – и должны знать, что я не приветствую нетрудовые взаимоотношения в своём коллективе. Особенно, если они влияют на рабочий процесс. Вы понимаете, о чём я?

Я мотнула головой, а дух у меня уже перехватило: он об Андрее? Но почему…

ВГ шагнул ко мне и опёрся бёдрами о край продолговатого стола для переговоров. Взгляд его был таким тяжёлым, что, казалось, оседал радиационной пылью на моих плечах.

– На самом деле, понимаете, – рыкнул он. – Вы девушка не глупая. А мой сын – натура увлекающаяся. Молод ещё, эмоции бьют через край. А потом по голове. И рикошетом по семейному бизнесу.

Снова тяжкая пауза.

– Ч-что вы хотите сказать? – рискнула я подать голос, понимая, что он ждёт этого.

– А то, что из-за легкомыслия и головотяпства Андрея в коллективе начались нездоровые сплетни.

Я вскинула глаза, наткнулась на свинцовые радужки за чёрными гвоздиками-зрачками ВГ. Захотелось попятиться и сбежать, сломя голову. Но я решилась сказать:

– Если вы говорите о назначении меня «лучшим сотрудником», то Андрей Викторович просто нашёл выход из патовой ситуации, в которую нас поставила его бывшая супруга.

– А вот это тоже «патовая ситуация»? – спросил грозно старший Жираф и повернул ко мне плоский экран монитора.

Я увидела, как на камере мы с Андреем целуемся в полутьме у копировального аппарата. А с лестницы на нас оторопело смотрит уборщица. Сердце моё провалилось в желудок. Я облизнула губы, не зная, что сказать. А так хорошо начиналось утро…

ВГ отвернул обратно монитор и пробасил:

– Значит так, Катерина. Вы не уволены сегодня только по одной причине: я дал слово.

– Андрею Викторовичу? – еле слышно прошелестела я.

– При чём тут он?! Вашей бабушке! – буркнул Виктор Геннадьевич.

Я сглотнула и убрала со лба волосы похолодевшими руками. А бабушка моя при чём? Она умерла два с половиной года назад.

Не обращая внимания на моё замешательство, ВГ продолжил:

– У Андрея мозгов нет. Надеюсь, у вас их больше. Знание трёх языков предполагает их наличие. Вы напишете отказ от поездки на Мальдивы в Бауфф, причину сами найдёте. И пресечёте любые, – он мотнул подбородком в сторону монитора, – подобные поползновения этого юного дурака. Я не позволю мою компанию превращать в бордель! Это ясно?!

Слова застряли у меня в горле, а обида в сердце.

– Надеюсь, ясно! – прорычал директор. – Иначе я применю к вам такую систему штрафов, что вы сами найдёте повод расстаться с компанией, и слово нарушать мне не придётся!!

А-а, э-э… в моей голове наступила тишина, отвечать было нечего. Приказ хищника «А теперь идите и работайте!!!» заставил меня вздрогнуть и вывел из состояния полудохлого суриката ровно для того, чтобы выйти из кабинета на ватных ногах и рухнуть на стул возле Олечки.

– Уволил?! – всплеснула она руками.

– П-почти… – выдохнула я.

– Водички дать?

Я не ответила. Я вдруг подумала об Андрее, как ему, должно быть, было больно и плохо слышать подобное от отца. Наверняка чаще, чем мне. И сегодня утром не исключение. Как после этого не орать на весь мир? Меня вон трясёт, как липку в ураган. А ещё отмена решения Андрея перед всей компанией опустит его в глазах всех. О себе я не стала думать. Кто я? Просто переводчик, штатный, никому невидимый сотрудник. А он – будущий директор, он… Сердце моё сжалось. Я встала. Ноги мои дрожали и казались мне тонкими и ломкими, как у статуэтки из хрусталя. Но я шагнула обратно к кабинету главного, постучала робко и, не дожидаясь ответа, открыла.

Виктор Геннадьевич оторвал глаза от монитора. Я шагнула внутрь, как в пасть голодного льва.

– Что ещё, Катерина? – рыкнул он.

– Н-нет, – сказала я.

– Что нет? – не понял тот.

– Я не напишу Бауффу.

– Вы в своём уме? – приподнялся, закипая гневом ВГ.

– Д-да, – выдохнула я. – Очень. Сегодня особенно. Если Андрей Викторович решил, значит, так будет. Он – мой непосредственный начальник, и я выполняю только его распоряжения…

– Катерина!

Ой, кажется, два ярко-красных лазера шарахнули по мне из глаз старшего Жирафа!

Я – дура! Ипотечная новостройка в моём воображении обрушилась и бетонными плитами долбанула меня по голове, загрохотала, пылью горло забилось. Ой, я сейчас расплачусь… Нет!

И я выпалила последний патрон дерзости, предположительно себе в лоб:

– И ещё… Андрей Викторович не д-дурак. Н-но в офисе я целоваться не буду… Обещаю. Извините!

И выбежала, пока ноги несли…

Работой меня завалило по самое нехочу. Немецким поставщикам одно нужно, отделу продаж – другое, юристам – договор и акты, нашим – письма от японцев и китайцев. Во время похода за водичкой к диспенсеру я задумалась о клонировании. Покосилась в сторону третьего этажа, где ВГ обитает, – уж не было ли особого распоряжения свыше упахать меня, как коника в посевную? Чтоб копытца отбросил и не целовался…

С другой стороны, в забитую работой голову больше ничего не помещалось: ни размышления о судьбе бунтовщиков в королевстве Жирафов, ни страхи про платежи пятого числа, ни возмущение тиранией и деспотизмом, ни дедуктивные попытки вычислить связь бабушки с ВГ. Хотя мысли об Андрее и Машеньке всё равно просачивались между строк перевода.

Что ему сказал отец? Что Андрей думает обо мне после этого? А после вчерашнего? Не болит ли у него разбитая бровь? А главное, что с малышкой?

В обед я не выдержала. Написала в Вотс Апе:

«Что с Машенькой? Надеюсь, не очень серьёзное?»

Он не ответил ни через пять минут, ни через пятнадцать, и я мысленно отлупила себя по рукам. Ну зачем я лезу в чужую жизнь? К чужому ребёнку? Разве он приглашал меня? Просил об участии? Обещал что-то?

Один поцелуй… Возможно, для него он ничего не значит?

Вопросы и ответы с каждой минутой спускались всё ниже по шкале радости, до грусти, до дрожи в пальцах и слабости в коленках. Меня даже стало подташнивать от волнения. И я всё меньше думала о работе, начала делать ошибки, опечатываться через слово.

Да, с таким раскладом меня точно уволят. А тогда… В голове видеоклипом со мной в главной роли разложился романс Изабеллы Юрьевой в вольной интерпретации:

«Зима, метель и в крупных хлопьях При сильном ветре снег валит, У входа в храм одна в лохмотьях Катюшка нищая стоит. И подаянья ожидая, Она всё с глупостью своей. И летом, и зимой босая, Подайте ж милостыню ей. О, дайте милостыню ей…[8]»

В момент кульминации жалобной песни, когда я представила себя в поисках булочки от гамбургера в мусорнике у МакДональдса, нищая и гордая, как певица Мадонна в эпоху дозвёздной юности, и проезжающих мимо на золотой колеснице Жирафа-младшего и Жирафа-старшего в мантии с красным подбоем, лавровом венке и с французским батоном вместо жезла, мой смартфон звякнул. Я жадно схватила его и впилась глазами в экран.

«Температурит. Капризничает. Врач сказал, вирус подхватила в садике. В общем, грипп», – написал царевич.

Ответил! Он мне ответил!

Температурит…

И через пару мгновений пришло ещё:

«Спасибо, Катя!»

Мне показалось или правда было написано с чувством? Я аж подскочила на своём стуле и растеряла себя на пиксели от волнения.

– Тебе кто-то кнопку подложил, что ли? – хмыкнула проходящая мимо бухгалтер Марина.

– А?! – Я глянула на толстушку в трикотажном платье, изумившись так, словно она была зелёным человечком, предлагающим у подземного перехода каталоги Эйвон.

– Некоторые только и делают, что в телефон пялятся вместо работы, – проворчала Анжела.

– Ты не о себе случаем, душа моя? – хихикнул Максик из хозов.

– А я себе новый телефон присматриваю, – невпопад вставила Варя. – Вы какой посоветуете?

Мне было абсолютно всё равно, о чём они говорят. Или о ком. Мне хотелось нырнуть в экран Вотс Апа, как в портал для перемещения, и телепортироваться к Андрею. Увидеть его глаза. Взять Машеньку на ручки и, как волшебная фея, вылечить её одним поцелуем в лобик. А его – в бровь. И чтобы было всё хорошо, чудесно; чтобы от взмаха руки вокруг запели кофейники и заплясали чашки, влетели в окошко белые голуби и мышки в юбочках спели песенку, как в Диснеевском мультфильме. Ну, почему я не фея?

Резкий звонок телефона вернул меня в реальность.

– Договор готов? – спросил юрист Женя.

– Нет, – спохватилась я, – но скоро.

– Скорее давай. С утра жду!

– Извини, я постараюсь… – пробормотала я и переключилась на рабочее поле Традоса.

Бог мой, как же сложно теперь было сосредоточиться на работе! Спасибо тому, кто придумал Традос – программу для переводчиков, подставляющую стандартные слова и фразы из баз данных на заданную тему. С горем пополам я сдала договор, и снова звякнул телефон. С замирающим сердцем я глянула на экран и опешила: не Андрей. И даже не Агнесса.

Это было сообщение от Миши, моего бывшего…

Что ему от меня надо?!

Моя рука дрогнула в порыве удалить сразу же, но любопытство победило. Я открыла послание и зависла.

«Зайду к тебе вечером после работы, малыш. Очень надо поговорить!» И смайлик с поцелуйчиком. Три.

Что?!

Вот сейчас реально захотелось телефон разбить, и чашку, и тарелку с приблудным печеньем. Особенно за смайлики! Два года! Почти два он молчал, он даже думать не хотел, как и на что я выживаю, а теперь пишет?! Называет меня по-старому «малыш»?! После того, как я смачно послала его вчера ночью перед компьютером ко всем чертям?

Он пишет и хочет встретиться теперь, когда я перестала думать, в чём виновата, а главное – надеяться, что он одумается и вернётся, попросит прощения, и я спустя некоторое время его прощу… Сегодня я точно знала – Михаил мне не нужен, и в моей жизни ему появляться не стоит! Даже если с Андреем всего лишь игра, даже если я встану нищенкой на паперти, как в романсе…

Я жёстко надавила пальцем на сообщение и на иконку с корзиной. Удалить ко всем чертям. Даже ответа не удостою! Много чести.

Как хорошо, что сегодня вечером китайский, а потом занятия у Дианы на пилоне. Даже если Михаил заявится без приглашения, вряд ли прождёт меня у подъезда до десяти часов. И вдруг что-то ёкнуло в груди.

Кажется, я ещё не всё проработала, раз столько эмоций… Или я имею на них право? Я раньше об этом никогда не думала – просто стыдилась и пыталась всё вернуть в себя, загнать в дальний угол.

А теперь я обвела глазами наш гудящий, цокотящий по клавишам, сосредоточенно думающий и испещрённый звонками телефонов, как трассирующими пулями, опенспейс. Столько людей, столько склонённых голов: рыжих, смоляных, блондинистых, завитых, лысых… и столько эмоций – вон Сергей недовольно бурчит что-то в трубку, Аня с видом истинного коуча беседует с Анжелой, та брыкается. Хихикают у кухни вдалеке весёлые девчонки из финансового отдела Рита и Лёлька, чешет в недоумении нос карандашом Максик… У всех эмоции, свои собственные, не придуманные. И они не задумываются, есть ли у них право на то, чтобы быть весёлыми, грустными, спокойными или с придурью. Все есть. И я есть. А значит, я тоже имею право чувствовать то, что чувствую – как же это легко, оказывается! Уравнение решено!

Я вдохнула-выдохнула и отправила в чёрный список ВотсАпа контакт с красивым лицом истинного мачо под именем «Миша». Без ненависти, без гнева. Просто там ему и место. И пусть не улыбается тут.

На душе полегчало, тучи разошлись. Я закусила кончик ручки и принялась доделывать задания из серии «срочно-пресрочное, иначе пожар», а не просто «срочное, надо вчера» или «срочное». Отчего-то переводчику никто не присылает задания, как нормальному человеку, а только с красными флажками – вся почта ими пестрит.

Пять лет назад, когда я только пришла в «Жираф» сразу после университета, столько работы не было. Можно было печатать не так, что пальцы дымятся и паровоз вперёд летит, а даже иногда поглядывать в электронную книжку. Но теперь наша сеть набрала вес и заматерела, мы стали закупать не у московских посредников, а напрямую за рубежом. Теперь мы сами для половины России – посредники. Оптовый отдел и интернет-продажи разрослись на полэтажа, а раньше сидели всего трое ребят в кабинете под лестницей, сиротливые, как Гарри Поттер. Теперь у них не конурка, а целая магическая академия.

А второго переводчика не берут, «бюджета нет», и в прошлую аттестацию мне оклад повысили только на два процента, как и в позапрошлую.

– В Европе так повышают, мне сын сказал, он работает в самих Оум-энд-Стоунз, – гордо и безапелляционно заявил тогда ВГ менеджерам и не захотел слушать ничего ни об инфляции, ни о санкциях.

Как же мы все уже тогда ненавидели Андрея Викторовича! И как же я его сейчас лю… Я запнулась и испугалась своей мысли – «люблю»? Запила скорее водичкой и проморгалась. Нет, нет! Я не готова! Это так, ляпнулось…

А на заднем фоне моей паники пронёсся транспарантом кумачовый вопрос: «Откуда эта боязнь – испытывать настоящее, быть собой?»

В очередном письме глаза выловили строчку «на основе истории прошлых взаимоотношений с компанией…» Я выпила ещё воды и попыталась вспомнить историю не компании, а свою. Ничего не вспомнилось, кроме соседа Ильи Федоровича, говорящего мне, тринадцатилетней, что «У тебя, девочка, проститутские глаза. На мужчин смотри поскромнее, а то ишь, дитё и шлюха». И тётя, когда однажды приехала из Франции с мужем, вертлявым, смуглым, моложавым дядькой, который всё подмигивал мне, почти так же сказала, отведя в сторонку. Может, оттуда всё идёт?

Кто знает… Кажется, мне ещё прорабатывать-не-перепрорабатывать массы собственных комплексов и тараканов.

Часы показывали пять-тридцать, и я начала складывать в сумку бумажные платочки и блокнот с ручкой для китайского. Телефон снова звякнул сообщением. Сердце подпрыгнуло – Андрюша!

«Что за сказку вы рассказывали Марусе? Капризничает, ничего не хочет, требует «Катину про Колобка» Поделитесь?»

Боже, современному ребёнку подавай про ипотеку! Я и не помню точно, что я там вещала, птица-говорун… Но я почти бегом вышла из офиса и позвонила. Андрей сразу же взял трубку. Голос был уставший:

– Алло.

– Андрей Викторович, это Катя, – сказала я, волнуясь и щурясь от весеннего, перекатывающегося к закату солнца.

– Как хорошо! – выдохнул он. – Температура у Маруськи опять подскочила. Плачет и плачет, спрашиваю, что хочет, даже воды не влить. Только «Катину сказку» подавай.

– Я расскажу! – воскликнула я. – Сейчас расскажу! Всё, что помню…

В трубке булькнул странный звук.

– Ой, простите, – выдавил Андрей. – Её опять тошнит. Я перезвоню.

И раздались короткие губки. Я посмотрела на солнце, на бело-жёлтое здание «Жирафа» и приняла решение. Китайский подождёт. И весь мир тоже. Я перебежала через дорогу, зашла в аптеку.

– Детский циклоферон есть?

– Да.

Я всегда им спасаюсь от гриппа, потому что больничный для меня не предусматривается. «Жираф» живёт по японской схеме: сморкайся на работе в тряпочку, но сиди и трудись. Потому что наша белая часть зарплаты, из которой и выплачивается больничный, приравнивает нас к нянечкам и санитаркам на полставки с тощей потребительской корзиной и правом на подаяние. Поэтому я только однажды была на больничном. Три года назад. И то чуть не уволили.

Затем я забежала в супермаркет и с «неприкосновенной» суммы на карточке купила свежей малины и малинового варенья в придачу – бабушка всегда меня так лечила.

Через пятнадцать минут я проскользнула мимо консьержки элитного дома, сказав почти уверенно, что я к Андрею Викторовичу Гринальди, в сто вторую. Сердце моё билось, как бешеное, пока я поднималась на лифте. А когда подошла к двери и поднесла руку к звонку, оно загрохотало, словно почва перед финальным толчком землетрясения. Я отдёрнула руку. Замерла. Услышала через дверь детский плач и рассердилась на себя: пусть думает, что хочет!

Дверь открылась. На пороге стоял измотанный с виду Андрей в мятой футболке и спортивных штанах. Бледная, заплаканная малышка припала к его груди, будто в изнеможении. Её нижняя губка дрожала, а ручка тёрла глазки. Выглядели папа и дочурка совсем не парадно. Милые мои, бедные!

– А я варенье принесла, – произнесла я с улыбкой, делая вид, что лишь меня они и ждали: – Малиновое. И сказку!

Моё сердце распахнулось и впустило их мигом в грудь, в душу, в меня, словно форточка – утренний свет. И я поняла, что уже люблю их! Обоих! Так сильно люблю, что сердцу не страшно разорваться!

Я шизанутый на всю голову отец. Когда Маруська болеет не стандартными простудами, а вот так, как сегодня, с не спадающей температурой, с тошнотой и головной болью, когда она не скачет по мне, по полу, по кроватям, не придумывает на ходу сказки, не разбрасывает игрушки и не клянчит всеми правдами и неправдами мультики и «кафетку», я начинаю паниковать. Мне кажется, что я плохой отец: не доследил, не доделал и вообще болван. Я сомневаюсь в профессионализме врача, будь он хоть сам академик-разакадемик, звоню ежечасно маме в Сочи за советами и готов вывернуться наизнанку, лишь бы Маруся выздоровела.

Сегодня с утра, как только папа разорался по скайпу на меня при дочке и велел явиться на разборки в офис, Маруська сразу поникла, стала вялой и не доела любимый творожок. Я думал: не выспалась. Сам-то был варёный – часов до трёх ночи за компом просидел, проводя аналитику и лавируя между планами и бюджетами, чтобы утром предку на откуп представить. А она пару раз просыпалась, приходила ко мне, неизменно таща за лапу своего Басю-Кабасю и звала «спаточки» вместе. Видимо, уже заболевала.

Вообще не надо быть супер-аналитиком и Оксфорд заканчивать, чтобы заметить: как ругань и склоки в доме, так ребёнок болеет. Чем я напряжённей, тем Маруська капризней. Закономерность налицо. Когда Лана перестала орать по утрам и вечерам, потому как я её выставил, мы с Марусей мигом нашли общий язык, здоровье и гармонию. Даже дерматит куда делся… В Москве мы жили хорошо. Несмотря на садик, я про грипп и не вспоминал. Но теперь, когда я вернулся в Ростов и стал работать с отцом, который мотает мне нервы по поводу и без, у нас уже третье ОРВИ за три месяца. Хоть из города беги.

– Температуру около тридцати восьми сбивать не нужно, – заявила Нина Анатольевна, педиатр в круглых очках и с лицом врача со стажем, мне её Надя присоветовала, как только мы переехали.

– Но она плохо себя чувствует, – нахмурился я. – На головку жалуется.

– Высокой считается температура больше 39°С при измерении под мышкой. При более низких значениях искусственное снижение температуры может оказать вредное воздействие на организм, – как пописанному, возразила врач. – Лёгкая одежда, обильное питьё, прохлада в комнате – лучшие средства в таком случае.

– Она от еды отказывается, – поджал губы я.

Хотелось, чтобы раз уж вызвал врача и за такие деньги, доче сразу бы лучше стало, а тут: питьё-не питьё, чёрт знает что!

– Не заставляйте. Организм борется, значит, ему сейчас не нужно есть. Нежелательно давать сладкое, молоко и жирное. Главное – обильное питьё. Если что, звоните.

– Угу.

Я проводил докторшу и остался один с Маруськой. Сначала поглядывал в почту на запросы, а потом закрыл крышку ноутбука и послал всех к чёрту. Маруська лежать без меня не хотела, только отойду, сразу в плач:

– Ма-па, ма-па… на ру-учки-и…

И я ходил с ней по комнатам, поил с ложечки и напевал всякую белиберду. А остальное к чёрту! Вот у меня главный бюджет, продажи и смысл жизни – на руках. Канючит и мается. Горит вся. Я с ума сойду!

Честно говоря, когда позвонил отец и вместо того, чтобы спросить, как внучка, начал снова втирать про ретро-бонусы, меня переклинило. Сдержался только из-за дочери, сказал:

– Я перезвоню позже. – И отключил звук. А у самого в душе комок из колючей проволоки завязался – на пару тюрем хватит.

Только потом увидел сообщение в Вотс Апе от Катерины. А вот она спрашивала про Машеньку. Я растрогался, правда…

Вообще после моего бесславного полёта в кусты и её смелого «Он мой парень, а ну не трогать! Все кыш!» во мне к ней что-то переменилось. Я смотрел на Катерину и вдруг понял, что несмотря на всю свою забавность, трогательность и хрупкость, она сильная, просто не наглая. Хамством природа обделила.

Катерина была не такая, как Лана или моя одноклассница Ленка с обалденными ногами и загаром из солярия, с которой у нас случался периодически «дружеский трах», впрочем, не только с ней… Не такая, как целеустремлённые и готовые драть друг другу глотки за карьеру и баллы студентки Оксфорда. Не такая, как тётки из западной компании очень свободных европейских нравов, готовые подать в суд, если перед ними открыть дверь или заплатить в ресторане. Не такая, как Крис, Аглая, Вика, Яна, Лиза и Юлька, с которыми можно отлично зажечь в клубе, на отдыхе, прокатиться в кабриолете или на яхте и потом оторваться по полной со всеми вытекающими. Не такая.

Ромашка передо мной была особого сорта, словно из бунинского яблочного сада или из тургеневского букета барышень. С тонким ароматом, чувственностью и шедевральной простотой, на которую способны только классики. Я легко мог представить Ромашку на балу у графа Толстого или одной из чеховских трёх сестёр. В белом платье до пола, перчатках и в головокружительной кружевной шляпке. Обязательно с зонтиком. Тоже кружевным. А вокруг сад, веранда и море с чайками. И где-то рядом я.

Она удивила меня вчера: я думал, подобные вымерли, как мамонты. Ан нет – вот она, живая, тёплая и настоящая. С принципами. Мне хотелось больше её тепла, но я ушёл. Отчего? Не знаю. Наверное, чтобы не испортить… Хотя вроде ничего между нами и не было. Если не считать большое, новое и важное для меня чувство к женщине. Уважение.

Но никогда и никаким анализом я не мог предположить, что она придёт. Впорхнёт кудрявым солнышком в старомодном нежнейшем платье, разве что не на пуантах, и скажет:

– А я вам сказку принесла! И варенье…

Я так умаялся с Маруськой, что сам не заметил, как всё случилось. Через несколько минут Маруська уже сидела на коленях у своей любимой «кудрявой Кати» и пила с ложечки чай с малиной. В ход пошёл не колобок, а какой-то неведомый заяц. Катя умилительно гримасничала и рассказывала притихшей и внимательной доче:

– Выхожу я с работы, солнышко, птички поют, хорошо! А тут бац, и зайка скачет. Пушистенький, хвостиком виляет, ушками к дороге прислушивается. И носиком так нюх-нюх…

– Лозовый? – спросила Маруська.

– Ага, розовый, – кивнула Катя. – И, представляешь, он ко мне прямиком! Ты, говорит, пушистая Катя?

– Кудлявая…

– Да, кудрявая. Я, говорю. Тогда, – отвечает зайка, – вот тебе малины от лесной феи и варенья волшебного, целебного от матушки-медведицы. Отнеси Машеньке, чтобы скушала и сразу поправилась…

– Мне?! – ахнула Маруська и послушно отпила чаю с драгоценной малиной.

– Конечно, тебе, – заулыбалась Катя. – Я взяла малину, варенье и побежала скорее к тебе!

– Сладенько… – вздохнула Маруська. – И мапе дай.

Катя протянула мне баночку с вареньем, и я зачерпнул чайной ложкой, съел показательно, облизнулся и языком зацокал:

– Точно волшебное! Магия на языке чувствуется! Оу, какая магия!

Девочки заулыбались, и я тоже. Так незаметно Катя влила в Маруську целую чашку жидкости, потом взяла её на руки и пошла укачивать осторожно по комнате, что-то ласково воркуя. Я, как примагниченный, пошёл за ними, но остановился на пороге детской, наблюдая за девочками, словно вор. Дыхание затаил.

Тут уж хочешь-не хочешь, а поверишь, что «Катя волшебная» – с её приходом Маруська ни разу не заплакала. Успокоилась, приуютилась на ручках, сложив ладошки и головку на плечо нашей гостьи – хоть картину с них пиши. И вдруг Маруська горестно призналась:

– А меня мама не любить…

Катины глаза расширились, и у меня полоснуло по сердцу. Я весь подобрался, напрягся, запутавшись в мыслях – мне дочка такого не говорила. А, оказывается, страдает! Переживает, кроха моя…

Вина и растерянность комом встали в горле вместо нужных слов. Но Катя нашлась быстрее. Улыбнулась ласково и погладила её по головке:

– Любит, очень любит.

– Неть… – вздохнула Маруська.

– Просто у мамы другая сказка, и ей трудно, но она тебя любит. Сильно-сильно! – и расцеловала Маруську в щёчки. – Это она меня послала.

А я поразился: ведь чужой ей ребёнок, и я – никто, а про Лану разве найти добрых слов? Я только подумаю о ней, сразу кипеть начинаю, особенно после последнего выбрека. А Катя… Сколько же в ней доброты?!

Маруська прижалась к ней крепче, а Катя, взглянув на меня мельком, добавила:

– А ещё у нас есть замечательный, самый лучший на свете папа!

Доча посмотрела меня и поправила добровольную няню:

– Мапа.

– Вот, ни у кого нет мапы, а у тебя есть. А сейчас я тебе сказку расскажу, хочешь?

Дочка закивала, а я прислонился к дверному косяку, выдыхая и удивляясь. Не вдвоём со мной и не на работе лицо у Кати было ничуть не смешным, а ласковым, возвышенным, будто светом напитанным. И голос другой, без привычного смущения…

«Далеко в лесу у речки, – нежно-нежно рассказывала Катя, покачивая и время от времени стирая платком пот со лба Маруськи – Жили-были человечки. Человечки были крошки. Всё на месте: ручки, ножки, Глазки, ротик и носок. Только ростом с желудёк. У корней сосны огромной Был построен домик скромный. Целый год они трудились И прекрасно разместились…[9]

Голос её звучал плавно и напевно, распуская вокруг себя уют, как цветы на абрикосах. И пахло чем-то сладким, нежным. Может быть, ею?

Не только у Маруськи, но и у меня начали глаза слипаться от долгожданного расслабления. Словно перетянутую ремнями грудь развязали, я вдохнул воздуха, и мне стало хорошо, как дома. В принципе, дома я и был. Но тут иное – в душе и на сердце стало тепло. Словно всё на месте и все. Словно так и надо. И я вышел в кухню, чтобы не мешать.

– Ну всё, Машенька заснула. И температура упала, – тихонько сказала Катя, скользнув в кухню.

– Я не знаю, как вас благодарить, – честно сказал я.

Подслушивая сказку про человечков, я переоделся в нормальную, не испачканную Маруськой футболку, и штаны поменял. Умылся холодной водой и привёл в порядок волосы, а заодно и весь бедлам на кухонном столе разобрал.

– Я бы не отказалась от чая, – сказала моя Ромашка и села на высокий табурет у барной стойки, разделяющей рабочую зону от столовой.

Улыбнулась, чуть склонив голову. Локон упал ей на глаза, она убрала его, и свет от лампы пропитал её пушистые волосы. Катя стала ослепительно красивой и загадочной. А я почувствовал то, что ни начальнику, ни мужчине вообще чувствовать не полагается – робость. Перед ней. И вместе с тем парадоксальное желание прикоснуться, ощутить кончиками пальцев нежность её открытых рук, шеи, убрать волосы назад, чтобы не падали тени сумерек на утончённое лицо.

– Зелёный или чёрный? – спросил я вместо этого чуть подхриповато.

– Зелёный. Говорят, он полезнее.

Она сейчас уйдёт, а я этого не хочу, – понял я. – Я хочу, чтобы она продолжала играть пальцами с салфеткой, вот так склоняла голову и так же нежно пахла чем-то цветочным.

– Так и думал, что вы за здоровый образ жизни, – каким-то не своим голосом произнёс я.

Она улыбнулась. Кажется, я тоже. Налил чаю в самую красивую чашку. Из фарфорового набора, что мне мама подарила на новоселье.

– Посмотрите на свет, – подал я ей чашку, – такая тонкая, что светится.

– И правда! Потрясающая работа! У нас дома хранился семейный фарфор, дореволюционный ещё, но не такой, – удивилась Катя.

Очень искренне, но не по-детски, а так, что у меня мурашки пробежали по коже от игры её губ, с потрясающей лёгкостью приоткрывающихся и закрывающихся снова. Словно в них таилась магия. Я чуть не потянулся к ней, но ухватил себя за последний хвост. Не хотелось бы, чтобы наша добрая фея была оскорблена…

– Как на работе? – спросил я, просто чтобы что-то сказать.

Усмехнулся про себя: хорош начальничек. Но сейчас и правда, было плевать, хоть взорвись этот Жираф со всеми продажами, ретро-бонусами и прочей лабудой.

Катя чуть напряглась, и я пожалел о вопросе. Но она снова улыбнулась после секундной паузы.

– Всё хорошо. Как обычно.

Я спохватился:

– Вот я даю! Погодите! – Засуетился, достал из буфетного шкафчика конфеты в вазе. – Шоколадные. Накрываю стеклянной крышкой, чтобы Маруська не подворовывала, – пояснил я, потом метнулся за халвой из холодильника, сметану к ней, вспомнил про коробку рахат-лукума и королевских фиников, их тоже выставил. Окинул взглядом барную стойку перед Катей – как-то скудно. Заволновался: – А может, чего посерьёзнее: сыра, бастурмы, копчёностей? Или пиццу заказать?! Или лучше суши?

Кажется, я веду себя, как идиот. Или как подросток. Что, собственно, одно и то же…

Но Катя благосклонно улыбнулась.

– Спасибо, этого более чем достаточно. Мне просто хотелось пить. А зачем сметана?

– Я ем халву со сметаной, – признался я. – И с хлебом. Папа говорит, что я – извращенец, и этого нельзя исключать.

Боже, что я несу?! Вдруг она, правда, подумает, что я с отклонениями?! Кретин!

Но Катя тихонько рассмеялась и попросила чайную ложку.

– Тоже хочу попробовать.

Она поднесла ложку со сметаной к губам, а я поймал себя на том, что пялюсь на них с открытым ртом. В котором всё пересохло. Глотнул чаю с размаху. Чёрт, нельзя же так сексуально есть! Или у меня тоже температура?

– А вкусно, – сказала она. – А что вы ещё едите не как все?

– Ненавижу английский завтрак. И традиционные фиш-&-чипс. В Великобритании они на каждом углу продаются, а я скучал по нашим блинам. И борщам. И обычной жареной картошке с чесноком, у меня мама очень вкусно готовит.

– И я жарю с чесночком. Но я редко готовлю.

– Не гречку? – хмыкнул я.

– Да. И спасибо вам за угощения. Это было… неожиданно, – приятно рассмеялась она, щекоча смехом мою кожу.

– Да пустяки. Почему не готовите? Не любите это дело?

– Мне некому, – пожала она плечами и немного погрустнела.

– А из меня повар так себе, но с супом я справлюсь. И даже с картофельным пюре.

– Ого! Здорово! – восхитилась она. – Никогда не встречала мужчин, умеющих готовить.

– А я ещё курицу могу пожарить. Ну, и барбекю, в смысле шашлык, конечно.

Чай как-то быстро кончился, я предложил ещё, но Катя отказалась.

– Спасибо, уже поздно. Мне пора…

Снова это «пора»! Как я ненавижу это слово! В детстве я просто прятал дедушкино пальто, чтобы не уходил. Может, и сейчас… Чёрт, о чём я думаю! У меня точно температура!

Напоенная светом и сладостью, она встала и пошла в прихожую. Я за ней, словно привязанный, с дрожью в руках и горячечными волнами в голове. Катя потянулась за плащом на вешалке, я снял его и не подал. Просто не смог.

– Что мне сделать, чтобы вы остались? – спросил я совсем хрипло.

Катя обернулась, вспыхнув глазами, и не выпалила ничего, чего можно было бы ожидать, а просто шепнула:

– Попросить.

– Тогда я прошу, – выдохнул я, проваливаясь в блеск её глаз.

И она сама потянулась к моим губам.

«Господи, пусть считает меня доступной, пусть… – путались в голове мои мысли при встрече наших взглядов, – лишь бы эта сказка, эта фантастическая иллюзия семейного тепла и его любви продлилась ещё немного!»

Какой же Андрей был красивый! И необычно домашний, и оттого беспредельно настоящий. Возможно, потому что за стенкой спала в детской Машенька – этот ласковый комочек счастья, позаимствованный мной на несколько мгновений. Всё было взаправду, но слишком хорошо, чтобы быть реальностью. Я это точно знала.

Но его глаза, его пальцы, его руки, лишь немного прикрытые рукавами футболки, всё это действовало на меня магически. Кажется, я уже плыла, полубезсознательная, как во сне по невидимым волнами между нами, ощущая приливами тепло и его стремление навстречу… Что-то толкнуло меня отставить изысканную фарфоровую чашку, встать и сказать на автомате:

– Поздно, мне пора.

За окном уже было темно. Ноги понесли меня сами, словно кто-то управлял мной извне, мой вечный, спрятанный в голове контролёр, заботящийся лишь об одном – об облико морале и непопранном достоинстве. А легкомысленная, мечтающая о любви женщина во мне умоляла остаться – дышать его воздухом, чувствовать одно с ним пространство… Ещё немножко, ещё чуть-чуть. Завтра будет день, и он будет иным, а сейчас…

Но я шла к дверям, словно запущенную во мне программу было не остановить. Я точно буду себя ненавидеть, если уйду. И, скорее всего, если останусь…

Но так хорошо рядом с ним!

Андрей пошёл меня провожать. Я надела туфли. Он встал совсем близко, прижав к себе мой плащ, и у меня сердце зашлось. Вдруг он спросил:

– Что мне сделать, чтобы вы остались?

И в глазах его не было ехидства, не было похоти, не было ничего такого, что могло бы меня испугать. Или мне просто так хотелось.

– Попросить, – проговорила я еле слышно и, едва услышав ответ, потянулась к его губам, оказавшимся совсем рядом. Сама, первая, чтобы отсечь пути к отступлению, чтобы заглушить голос несносного контролёра, пророчащего позор и катастрофу. И тот замолчал, едва наши губы соприкоснулись.

«В бесплодии один плюс, – подумалось мне, – не нужно думать о контрацепции…»

Голова моя закружилась. И больше ничего не осталось. Кроме тепла его рук, касающихся нежно моего лица, шеи, талии. Пальцев, перебирающих мои волосы, ласкающих их, словно локоны принцессы. Губ, горячих, вкусных, поначалу трепетных, а затем отвоёвывающих себе всё больше и больше моего тела, которое теперь только номинально было моим, но мне не принадлежало.

– Катюша, Катенька… – шептал Андрей, завораживая меня. – Нежная, такая нежная…

Я коснулась его волос, крепкой шеи и плеч, не веря, что позволяю себе это. Ведь он. Мой. Начальник. Я завишу от него, я… И мысли потерялись совсем, потому что его руки оказались под платьем… На животе, на бёдрах, там… Тёплые, хмельные волны блаженства то накатывали, то отпускали, то заставляли меня вздрагивать, будто от электричества, сжиматься и распускаться, как цветок в ускоренной съёмке. Я толком не понимала, что он делает под платьем, погрузившись в ауру ласки и нежности. Покрыв моё лицо и губы поцелуями, Андрей заглянул мне в глаза, спросил он хрипло, обжигая дыханием:

– Катюша, ты позволишь?

Впрочем, его руки позволения не спрашивали, и у меня со стоном вырвалось:

– Да…

Андрей подхватил меня и понёс. И, может, я всё придумала, но сейчас я казалась себе любимой и потому безграничной, как море, как ветер над ним и пенные барашки на волнах. Словно не существовало мира за дверьми этой квартиры, его отца с угрозами, моих долгов, вообще ничего…

Я отпустила себя полностью. Мягкость кровати, шелест простыней, приглушённый свет и шёпот. Горячие ладони поднялись от моих ступней медленно по щиколоткам, лодыжкам и бёдрам, обожгли там, где все пульсировало влагой и желанием, освободили от нижнего белья.

Ещё можно было отступить, но я не хотела… Деликатно, дрожащими от нетерпения пальцами снятое платье вспорхнуло в свете бра мотыльком и упало. За ним его футболка. Я приподнялась, чтобы видеть Андрея, но он с поцелуем уложил меня обратно. К белым, как в гостинице подушкам и хрустким простыням. Сел на колени, охватил жадным взглядом, улыбнулся чуть шаловливо, а потом, не отводя глаз, попробовал на вкус грудь и, не дав мне опомниться, опустился ниже. Его губы и пальцы, не знающие стыда, заставили меня изогнуться почти конвульсивно. Я отчаянно попыталась сдержать стон, но он всё равно вырвался. Я испугалась, чтобы не разбудить Машу.

– Пожалуйста, не надо… – шепнула глупо, со всхлипом, – Машенька…

– Если заснула, спит крепко. Я знаю, – закрепил поцелуем, как печатью.

– Ты не думай, – всхлипнула я, – я только тебе, я не каждому… Не думай…

– Я знаю. – Послышалось в ответ, и совсем ласково, в ушко: – Катюша, Ромашка моя, не бойся, я буду нежен. Как ни с кем и никогда… Я вижу тебя… Сразу видел…

Моё сердце разлилось теплом и благодарностью. А он приостановился лишь для того, чтобы снять штаны и раздвинуть шире мои бёдра. И я сдалась окончательно и ощутила внутри жар, его силу и напор, сменяющийся нежностью ласк, сводящий с ума запаха мужчины, которому я хотела принадлежать! Прямо сейчас! Что бы ни было потом…

– Какая красивая, какая нежная, – шептал он страстно, подмяв меня под тяжестью своего тела, изучая и обжигая вновь. – Прозрачная… хрустальная…

Я всхлипывала, чтобы не стонать громко и позволяла ему что угодно. А потом и себе. Долго и сладко. Потому что душная темнота, и касание тел, и шелковистость его волос под пальцами, и атласная кожа, и его вкус, и его страсть, всё это было подаренным лишь на мгновение. Будет ли ещё? Я не знала, я не хотела думать, и оттого отдала себя всю и взяла столько же, вызвав изумление, чёртиков в глазах, а затем стон сквозь сжатые губы, и новую игру на смятых простынях. До изнеможения, до пьяного забытья.

– Ромашка моя, – шепнул он, наконец, и уткнулся носом мне в волосы, обняв сзади.

Я услышала его мерное сопение. И, совершенно без сил, я закрыла глаза в его объятиях, забыв, что не в своей кровати я всегда сплю плохо. Мы были голые, жаркие, мокрые. Под одной простынёй. На одной подушке.

Стесняться я буду завтра и буду корить себя за безумие… Да, утром я сгорю от стыда, но то будет утром. А сейчас я совершенно счастлива.

Это был космос! У меня чуть голову не снесло от того, что происходило этой ночью. Поначалу робкая и скованная, Катя вдруг расслабилась и дала фору всем длинноногим моделям с карибских курортов. А сейчас, глядя на её рассыпанные по наволочке кудряшки, на нежное лицо, на то, как она безмятежно спит, можно было вновь принять её за нетронутую ромашку.

За окном уже рассвело, на часах было около шести. Два часа назад я услышал, как Маруська завозилась. Встал, дал попить, поменял пижамку – пропотела знатно. Доча снова заснула. И сейчас сходил, проверил – спит, как медвежонок, посапывает сладко, лоб не горячий.

«В доме муммитроллей воцарилось спокойствие и гармония», – как в моём любимом мультике говорилось. Или почти так.

Я вернулся в спальню, вроде можно было ещё поспать. Но я как-то уже не особо верю, что в этой жизни мне суждено выспаться, скорее инопланетяне будут пиццу в окно доставлять. Тем более, что стало интересно: а с приходом дня кто у нас на очереди – ангел или демон? Впрочем, меня устраивали оба. Я чуть потянул простынь вниз, обнажая её спину. Катя во сне глубоко вздохнула и перевернулась, разметавшись. Мне снова её захотелось. Я стянул простынь и с её бёдер, и тут за спиной скрипнула дверь. С криком «Мапа! Мапа! Я плоснулась!» Маруська вбежала в комнату. Еле успел накрыть Катерину. Обернулся и сделал невинный вид. Кажется, выглядел со стороны идиотом, потому что Маруська спросила, с хихиканьем залезая на кровать:

– Мапа, а пачиму ты такой смешной?

Краем простыни я и штаны свои прикрыл. А то получится, как в «Красной Шапочке»: «Бабушка-бабушка, а почему у тебя такие большие глаза? А почему у тебя такие странные штаны?» Вместо этого последовало:

– А это чьи ножки?

И разбуженная криками владелица неучтённых ножек испуганно накрылась по самый подбородок простынёй, поджала ноги под себя.

– Д-доброе утро!

Я не мог не ухмыльнуться: ага, всё-таки снова ромашка. В принципе, я так и думал – жаль, не заключил сам с собой пари.

Тем временем Маруська полезла на Катю и попыталась подковырнуться под простынку.

– Катя, Катя, я собачка! Аф! Аф! Пусти меня в нолку!

Ромашка смущённо хлопала ресницами, улыбалась и, завернувшись в белую ткань, бормотала:

– Не надо, Машенька, не надо…

Я понял, что сейчас будет полный аншлаг. Подхватил Маруську на руки, подкинул и понёс на выход.

– Я хочу к Кате! – запротестовала внезапно выздоровевшая «собачка» и попыталась вырваться.

– Катя утром к собачкам не привыкла. Не приставай.

За спиной послышалось что-то неразборчивое, Маруська потребовала свободу действий. Но я её подбросил снова, поймал и, как самолётик, унёс в ванную. А то наша Ромашка испугается утреннего терроризма и больше не придёт.

Признаков вчерашней болезни как не бывало. Видимо, у Маруськи случилось воспаление хитрости, которое лечится малиной, женской заботой и сказкой про человечков и говорящих зайцев. А если Маруське хорошо, то и мне хорошо. Да ещё и весело. Несмотря на часа четыре сна, как и прошлой ночью, я был удивительно бодр и свеж.

Мы с дочей вместе почистили зубы, кукле Юле тоже досталось зубной пасты на счастье. Маруська соскочила со своего цветного стульчика и побежала из ванной:

– Катя! Катя!

Как выяснилось, наша кудрявая Ромашка уже оделась и даже умылась. Красивая, свеженькая, с солнцем в глазах.

– Доброе утро, – робко улыбнулась она, выйдя из второй ванной. – Машенька, ты совсем поправилась? Как головка? Не болит?

Маруська прыгала вокруг неё, и было ясно, что ничего у неё не болит. Но откуда это знать Катерине, у неё ведь нет опыта.

– Доброе, – ответил я с улыбкой, убирая со своего лба волосы. – Маруська в порядке, слава Богу! Сегодня ещё пусть дома пересидит, а завтра в садик, как солдат в ружьё.

– Я не солдат, я плинцесса, – возмутилась Маруська, пробуя на ощупь Катино платье. – Не хочу в садик!

– Конечно, принцесса, – наклонилась к ней Катя. Одна кудрявая макушка к другой.

– Между прочим, в Англии все принцессы состоят в английских королевских войсках, – заявил я, в очередной раз изумляясь похожести двух моих девчонок. Надо сфотать их. Вспомнилось, как в Оксфорде на психологии мистер Уиллоу нам рассказывал про схожесть ДНК, которое, как выяснилось, становится причиной дружбы. Я эссе потом писал об этом на основе статьи из «Proceedings of the National Academy of Sciences»[10] Мистер Уиллоу также упомянул, что мы зачастую не имеем понятия, кто является нашим пятиюродным братом или сестрой.

Ну нет, какая Катя мне сестра?! Бред, конечно. Меня аж передёрнуло от этой мысли. Наверняка у нас тут дело в шутках генотипа. Природа любит прикалываться, и не такое встречается. Двойники, к примеру. У меня в классе учился натуральный Хит Леджер, разве что Пашкой звали. Он даже на вечеринку однажды под Новый год Джокером вырядился. Девчонки визжали от счастья. Так что я решил не думать больше об этом и спросил:

– Завтракать будем?

– С удовольствием, – ответила Катя, поправляя волосики Маруське. – Давай я тебе причёску сделаю красивую, Машенька?

– Пличёску! Пличёску! – захлопала в ладоши Маруська.

И тут меня подмыло пошутить, изобразив начальственный тон:

– А наш штатный переводчик теперь тоже принцесса? На работу, воспользовавшись особым положением, ходить не будет?

Катя замерла и зыркнула на меня странно. Неужели обиделась? Чтобы смягчить, я подмигнул с улыбкой:

– Да я только «за», придумаем что-нибудь для отдела кадров. Им же не предъявишь овертайм в ночные часы…

Катя вспыхнула:

– Овертайм?! Вы это так называете?!

Чего это она? Я же пошутил. У Кати задрожала нижняя губа, и вся она вмиг закрылась, перестала лучиться. Наклонилась к Маруське, поцеловала:

– Больше не болей, Солнышко. Прости, но причёска сейчас не получится. Мне на работу надо.

– Кать… – промямлил я. Растерялся, если честно.

Потом она выпрямилась, сверкнула взглядом, будто лазером – как я на две половинки не развалился?

– До свидания, Андрей Викторович! – и рванула к прихожей.

Я опешил – Андрей Викторович? На «вы»? Совсем, что ли?! Нельзя же всё настолько принимать всерьёз?!

– Катя, да в чём дело?! – возмутился я.

Послышался звук распахивающейся двери. Я бросился к выходу из квартиры. Ни её, ни сумки, ни плаща. Я на площадку. Двери лифта закрылись со звоном. Я хлопнул по ним в раздражении ладонью. Крикнул в щель:

– Катя, да я же пошутил! Что за приходы?!

Из-за вычурного дверного полотна на меня выглянула взлохмаченная соседка:

– Чего вы кричите? У меня дети спят. Фамилия Гринальди – ещё не повод вести себя, как в Сицилии.

– Прекрасный повод, – огрызнулся я.

Тут даже Номашки с южноитальянским характером, даром, что Ростов.

За спиной шорхнуло. Я обернулся. С нашего порога Маруська непонимающе смотрела на меня, переступая с ноги на ногу. Хлопнула ресничками и спросила потерянно:

– А Катя где?

Вот и что ей сказать? Я улыбнулся через силу:

– На работу пошла. У неё там задание срочное. Она вспомнила и убежала.

Маруська надулась и поджала губки. Я подошёл к ней, чтобы взять на руки, а дочка вдруг оттолкнула меня и, выпалив:

– Ты плохой! – убежала к себе.

Здрасьте, приехали. Они и обижаться на меня хором будут? Восстание кудряшек?

Я потоптался немного в прихожей, потом пошёл за дочкой. Она сидела в игрушках и делала вид, что меня нет. Пупсом увлеклась.

– Эй! – тихонько сказал я и сел рядом на пол. – Ты чего? На тебя бурчалка напала?

Маруська переключилась на коника, раскрыла книжку с умным видом, словно читает, закрыла, снова взяла коника. Ноль внимания. Вот характер!

– Э-эй, – пощекотал я её по спинке, – это же я, твой мапа. Я тебя люблю.

Молчит. Отодвинулась. Да что такое?!

Выдохнул громко. И тут Маруська повернулась ко мне и совершенно с Катиным выражением лица строго заявила:

– Я тебя лублю. Но сейчас ты мине совсем не нлавишься! – и занялась куклой.

Вот так. Получи фашист гранату. А что ждать в переходный возраст? Петиции и ноты протеста?

«Овертайм в ночные часы»?! То есть он считал, что я «на работе»?! Когда целовал меня? Когда касался меня там… когда прижимал к себе и называл Ромашкой? Когда его ладони наполнялись моей грудью?! Выходит, да…

Сначала я безропотно остаюсь на ночь, чтобы сидеть с его ребёнком, потом иду на презентацию, потом являюсь к нему… Вот он и решил… Но он сравнил меня с проституткой! Он…

Я бежала по улице, и слёзы лились из меня сами. Ранние прохожие оборачивались. Мне было всё равно. Платье путалось в ногах. Сердце разрывалось. Я так этого боялась! Я слишком многое позволила ночью себе! Слишком многое позволила ему! Дыхание перехватило.

Я промчалась на красный свет через пустой ещё проспект, но чёрная иномарка завизжала тормозами. Жаль что не сбила. Я ведь знала, знала, что так будет!

Мне в спину засигналили. Я не обратила внимания. Я бежала-бежала-бежала… Пока не уткнулась в парковую ограду. Позади снова засигналили.

Ну что им от меня надо? Не раздавили, так не трогайте уже! Или давите, я готова!

Я толкнула калитку в парк Революции и пошла по дорожке. Но меня догнали тяжёлым шагом и тронули за плечо. Раздался мягкий бас:

– Катюша, кто вас обидел?

Я обернулась. Это был Добрыня с курсов китайского. Хоть убей, не помню, как его зовут. Я порывисто вытерла глаза и щеки тыльной стороной ладоней. И зря, они вновь стали мокрыми.

– Никто… Простите, я должна побыть одна…

Но он пошёл рядом со мной.

– Девушку в таком состоянии я не оставлю.

И только сейчас я заметила, что меня всю трясёт. Я подняла на него глаза, полные слёз:

– Ну зачем я вам?! Зачем?! Бездетная, бестолковая, да ещё и говорят, распутная?! Зачем?! – мой вскрик разнёсся по всему парку. Что-то треснуло о ствол сосны – наверное, белочка орех выронила. Да, я ещё и истеричка! Полный набор достоинств заказывали?

Некрасивое, но доброе лицо богатыря исказилось неприятным изумлением.

– Распутная?! Вы?..

У меня зуб на зуб не попадал, и я произнесла, как вышло:

– П-прост-титутка… Д-да… – Из моих глаз вновь прыснули слёзы.

– Да у кого язык повернулся?! – глухо пробурчал богатырь, как гром на горизонте. Он хотел взять меня на руку, но не стал, просто заглянул в глаза: – Да я чище лица не видел ни у кого!

– Не нужно меня успокаивать! – всхлипнула я и пошла дальше в парк.

– А я и не успокаиваю, – отозвался Добрыня и поплёлся за мной. – Вы дрожите, прохладно же. Может, вам плащ надеть?

Я поняла, что плащ и сумку до сих пор держу в руках. А вокруг, и правда, было зябко. Пахло утром, росой и свежей травой.

Зазвенел телефон. Я достала его и при виде надписи «Царевич» расплакалась по-новому.

– А давайте я ему морду набью? – предложил богатырь. – Ведь это точно какой-то урод сказал. И он вам звонит.

Я увидела пудовые кулаки мужчины и испугалась так, что аж плакать перестала:

– Н-не надо!

Богатырь протянул мне платок.

– Спасибо, – пробормотала я. В моём зарёванном виде был лишь один плюс – я не успела накраситься. Выдохнула и высморкалась. Хотя это, наверное, было лишним. – Ой, простите…

Добрыня улыбнулся.

– Я вам хоть тонну платков пришлю, лишь бы вы не плакали.

– С-спасибо…

– А вас на китайском вчера очень не хватало, – продолжил богатырь. – Тема была интересная. И полезная очень для бизнеса. Но я не буду спрашивать, почему. Это личное, да?

Я горестно закивала.

– Я на планшет записывал занятие. Хотите вам скину?

– Да-а, хочу-у-у, – с выдохом получилось у меня на гундосый распев. – Спасибо…

– Я рад вам помочь, – просиял Добрыня. – Был бы рад ещё больше, если бы вы сказали, кому мозги вправить. Хотя постойте-ка! Я знаю! Это ведь тот молодой хлыщ, с которым вы на презентации были? В Конгресс-холле?

Я вскинула на него глаза:

– Не надо, прошу вас! Я сама виновата…

Да, сама! Я не должна была. Хотела вчера урвать кусочек неположенного счастья! Решила, что имею право. А ведь нет. И меня, как щенка, ткнули носом в лужицу: не лезь, Кутейкина, не твоё, не трогай!

А где искать счастья? Неужели мне совсем не положено? Как теперь видеть Андрея на работе? Как испытывать вечное унижение? Как?! Он ясно выразился, предельно ясно! Он считает так же, как и его отец. Всё это для него не больше, чем бордель. С ребёнком понянчилась? Ну, спасибо. И всё на этом. Я показалась себе использованной и ничтожной. Наверное, даже хуже, чем тогда – когда мне изменил Миша. Я высморкалась в платок. И вдруг спросила:

– А у вас фирма своя?

– Не совсем, я директор представительства. Сейчас, минутку. – Он вручил мне визитку.

Я прочитала буквы золотым тиснением на мраморно-зелёном: «Денис Павлович Давыдов, «Сибирская нефть и газ» и вздохнула:

– Нефть… Жаль, вам переводчики не нужны.

– Отчего же не нужны?! – загорелись глаза у Добрыни-Дениса. – Очень нужны! Но какой у вас язык помимо китайского?

– Английский, французский, немецкий, – нетвёрдо вымолвила я.

– Ого, Катюша, да вы полиглот! – округлились глаза у Добрыни. – Когда вы успели?! Вы ведь так молоды. Сколько вам – двадцать два, двадцать три?

– Двадцать семь. Просто я из переводческой династии. У меня не было шансов не говорить на этих языках, – грустно констатировала я. – Бабушка в понедельник говорила со мной на одном языке, во вторник – на другом, в среду – на третьем.

– Прямо как у Ленина, – покачал крупной головой Добрыня.

– Бабушка тоже так говорила. Когда я хотела только на русском, она на меня игнорировала.

– Потрясающая бабушка!

– Была…

– А ваши родители?

– Мама погибла, я её не помню. Отца тоже.

– Значит, вы совсем одна? Сирота? – с сочувствием спросил Добрыня.

– Ну, не совсем. Точнее, совсем, – призналась я. – Какая, впрочем, разница? Я взрослый человек.

– Но такой уязвимый.

– Нет, – я мотнула головой, – это просто… просто иногда бывает больно. Простите… Так что вы сказали насчёт работы?

– В ближайшее время открывается новая вакансия, жду утверждения от центрального офиса. Но возможен переезд. Точнее, не возможен, а точно будет. Нас переводят в Москву.

Моё сердце дрогнуло, а разум сказал: так даже лучше. В этом городе было столько боли! И будет! Я буду надеяться постоянно увидеть Машу, но мамой мне ей не стать. Это чужой ребёнок! Я буду думать о царевиче и страдать, умирать снова и снова… Как же права была бабушка: красивые мужчины – зло, а я «вся в маму, меня тянет к тем, кто плохо относится, кто не ценит и никогда не оценит»: к Артуру Безножкину в школе, к Никите, сыну капитана, на море; к Мише; теперь к Андрею… Бабушка хотела, чтобы я была интеллигентной, а я оказалась столь же лёгкого поведения, как и моя мама. Бабушка даже умерла от сердечного приступа, наверняка догадавшись, что Миша мне изменил, а я ему отомстила… Глупо и бессмысленно.

Хотя в чём винить царевича? Я сама пришла вчера к Андрею! Сама влюбилась! Сама его поцеловала вечером! Так чего же мне ждать от него? Предложение роли няни и ночной бабочки. Это большее, на что я могу рассчитывать. Ведь он ни разу не сказал ничего о своих чувствах. Потому что их у него нет. За ночь было столько возможностей! А я просто сдалась на волю победителя. Но долго так не протяну… Я даже не знаю, как сегодня на работу прийти!

Потому я переборола боль в груди и через ком в горле ответила:

– Меня не пугает переезд.

– Это же замечательно! – воскликнул Добрыня. – Но хотел бы узнать ваши пожелания по финансам, вдруг такому специалисту наша компания просто не сможет сейчас выделить требуемый бюджет. Хотя… хотя я бы и сам доплачивал.

– Нет, этого не нужно, – вспомнив о достоинстве, сказала я и назвала размер своей зарплаты.

– Сколько?! – округлились глаза у Добрыни.

Я повторила, а он пробасил:

– У меня слов нет! Вот просто нет слов! Ганди правильно сказал, абсолютно правильно: «Мир достаточно велик, чтобы удовлетворить нужды любого человека, но слишком мал, чтобы удовлетворить людскую жадность!»

Я втянула голову в плечи.

– Извините, я не знала, что это так много… Но мне правда так платят, бóльшую часть в конверте…

– Да я не о вас! – заявил Добрыня густо, как Шаляпин в Большом Театре. С сосны снова-что-то упало. Похоже, белочка останется без завтрака. Как и я… – Я о вашем «Жирафе»! Не знал, просто не мог представить, что такой порядок окладов ещё существует! Катя, вы должны, вы просто обязаны себя больше ценить!

Я моргнула.

– Обещаете?! – навис он надо мной.

Я кивнула и съёжилась, как воробей перед стерхом. Рассказал бы мне ещё кто-нибудь, как это делается. Или снова надо проработать… С чего только начать? С самого рождения, может? Или с насмешек девчонок в школе над моей монашеской юбкой? С упрёков Миши, что я не умею одеваться? Или с тёток в нашем дворе, окружённом выстроенными буквой «П» жёлтыми сталинками. Дамы и не очень лущили летом семечки на зелёных приземистых лавочках под акациями, выгуливая детей и внуков. Они подзывали меня к себе, особенно тётя Ира, которая работала продавщицей и, кажется, меня ненавидела.

– А ну-ка, скажи нам, Катя, как будет «Не рассказывай мне сказки» по-немецки?

Я послушно переводила:

– Erzähl mir keine Märchen.

– А как будет «Сегодня замечательная погода, не так ли» по-французски?

– Il fait beau aujourd'hui, n'est-ce pas?

– А «Ты не должна врать взрослым»? На инглише?

– You shouldn't lie to the grown-ups, – лепетала я.

– Не хорошо придумывать и бормотать всякую ерунду, Катька, разве тебе бабушка не говорила?! – громким голосом торговки заявляла тётя Ира, и остальные разражались хохотом. – Да она тебя вообще неизвестно чему учит, лучше б кукол тебе больше покупала!

Когда бабушка видела меня возле лавочек, возвращаясь с работы, она подзывала меня и отчитывала:

– Ты не должна выставлять себя дурочкой. Они устраивают цирк, разве ты не понимаешь?! Мы выше этого! В них просто играет зависть. У нас дворяне в роду, а у них неизвестно кто! Такие твоего прадеда в лагеря и отправили!

А я не понимала, почему бабушка про лагерь говорит таким тоном, – другие ребята из лагеря летом приезжают загорелые и довольные. Мне тоже хотелось в лагерь, но меня туда не посылали. Я спрашивала:

– Но ведь ты говоришь, что взрослых надо слушаться и быть вежливой.

– Не всех и не всегда, но… – бабушка задумывалась и вздыхала: – В общем, тебе этого ещё не понять. Вежливость никто не отменял. Именно она отличает интеллигентного человека от всех прочих, помни это!

Я кивала. Но представление повторялось через день-два, когда дворовым кумушкам становилось скучно. Мне казалось, что так я защищаю бабушку, доказывая, что она правильно меня учит. Ведь они же взрослые люди и могут проверить любую мою фразу! Вдруг и проверяют, на самом деле? А потом тётю Иру бросил муж, и она с двумя дочками переехала жить в другую часть города. Представления закончились, а неуверенность осталась.

– Катя! Катюша! – вырвал меня из воспоминаний Добрыня. – Я уже всё равно на тренировку не успею. Давайте хоть позавтракаем вместе?

Мне неловко было ему отказать – человек вошёл в моё положение, работу предлагает… Но с начальниками и вообще с кем угодно на работе я спать больше не буду! Поэтому я сказала тихо:

– Простите, Денис, но я не хочу льстить вас тщетными надеждами… Я отношусь к вам с уважением, но не более, простите…

Добрыня не расстроился и улыбнулся широко:

– Надеждами кормить меня не надо, а вот без завтрака можно и копыта отбросить.

Не знаю, имелись ли у меня копыта, возможно, был и хвост с рогами, но сопротивляться и настаивать на том, что я не падшая женщина и не завтракаю с каждым встречным, сил у меня не было. Он подхватил меня под руку, вывел из парка и впихнул в кофейню-кондитерскую на углу. Пирожные, сэндвичи и что-то ещё под взбитыми сливками заполонили стол. Это тоже была не гречка. И я уже не плакала. Но от мысли, что я могу уехать, а значит, больше не увижу Машеньку и не поцелую Андрея, хотелось утопиться в горячем шоколаде.

Катя ушла, и в доме словно свет выключили. Пусто стало и неуютно. И душно вроде. Я даже окно открыл. Позвонила мама, спросить про внучку.

– Да здоровая уже, как штык, – пробурчал я. – Сидит, дуется на меня. Няню вызвал. Раз ей отец не такой, пусть сидит с Алиной Яковлевной.

– Что, и температуры нет? И носик не забит?

– Ничего, – ответил я.

Мама поудивлялась, а я, глядя на собственное нечёткое отражение в стекле, спросил:

– Мам, а я вообще грубый?

– О, Андрюш, откуда такие вопросы? – поразилась мама. – Ну, бываешь. Я твой молодёжный сарказм не всегда понимаю.

– Обижаешься?

– Да чего я буду на тебя обижаться? Я твоя мама. Тем более, что ты такой же, как отец в юности.

– Он разве шутить умеет?!

– Умел. Мне это нравилось. Знаешь, в студенческие годы мы так веселились. Он с друзьями хохмил, а мы, девчонки, хохотали. Даже в КВНе участвовал, а потом стал слишком деловой и надутый, как индюк.

– А я индюк?

Судя по тому, с какой укоризной белела оставленная Катей фарфоровая чашка, можно было не спрашивать…

– Я очень надеюсь, что твоё чувство собственной важности не дотянет до королевского величия, как у твоего папы. Хотя, с другой стороны, иначе он бы, наверное, не смог так развить бизнес…

– Но жить с ним невозможно, да?

– Нынешняя Надежда как-то живёт, – уклонилась от ответа мама. – В общем, твоего отца есть за что уважать. А ты сам смотри, какие стороны в себе развивать. Ты же умный мальчик.

«Местами», – подумал я.

Договорив с мамой, я снова набрал Катю. Не берёт! Чёрт, опять не берёт! Я бы за ней сейчас бросился. Но где же эта чёртова няня?!

После десяти пропущенных звонков я набирать Катерину перестал. Позвонил Ольге, секретарю и спросил, на месте ли переводчица. Мол, у меня вопросы к ней есть. Та ответила, что сидит. Я сдал Маруську няне, и пошёл на работу, волнуясь, словно перед первым свиданием. Ноутбук чуть не забыл.

Вошёл в офис, поднялся по лестнице. Глянул в угол и, увидев склонённую над бумагами кудрявую голову, почувствовал холод по спине. Хотелось рвануть к ней, в глаза заглянуть и сказать что-нибудь глупое, нежное, но такое, чтобы улыбнулась. Чёрт, не обидеть бы снова! Я ведь не специалист по Ромашкам!

Ну и ладно, разберусь как-нибудь. Когда Маруську из роддома забрал, даже дотронуться боялся – такие пальчики тонкие, пяточки, и ничего, искупал как-то в первый раз. Чуть сердечный приступ не получил, а потом привык.

Я поднялся к себе, стараясь не пялиться. Хотя даже спиной чувствовал, что она там сидит.

В кабинете сел в кресло, потянулся к внутреннему телефону. Замер. Как-то после утреннего демарша Катерину вызывать к себе было неловко. Я же извиниться хочу. Сказать, что ничего такого не имел в виду.

Вовремя зашла Аня, старший менеджер, с вопросами по отчёту. Я еле сосредоточился. А потом придумал:

– На этом всё. Катерину, переводчицу, ко мне вызови, пожалуйста.

– Хорошо, Андрей, – Аня пошла к выходу, но остановилась, взявшись за ручку двери, и сказала: – Слушай, я конечно, не имею права тебе указывать, но по-человечески прошу – если наша Катя накосячила, сильно не ругай. У неё беда какая-то случилась. Заплаканная вся пришла. И я вижу, что она работает, а по щекам нет-нет, да слёзы катятся.

– Плачет? – у меня сердце зашлось.

– Ну да. С ней такое редко случается. Она вообще девушка сдержанная, работает себе и работает, как пчёлка. Но тут явно что-то серьёзное произошло. В последний раз я её такую видела, когда она с мужем разводилась. Года два назад.

– Я понял, спасибо, – буркнул я, чувствуя себя дерьмовее некуда. Хотя, наверное, у неё ещё что-нибудь случилось. Не может она так плакать от пары слов! Я встал с кресла, теребя ручку. – Аня, раз уж разговор зашёл о Катерине, что ты вообще о ней сказать можешь? Ты же лет десять в «Жирафе» работаешь, да?

Аня посмотрела на меня странно, как мама, когда я в школе соврать пытался, но всё-таки ответила:

– Катя – очень хороший человек, добрый, отзывчивый. Правда, достаточно закрытый. Что, в принципе, не удивительно с её жизненной историей.

– А что с ней? – подался я вперёд.

– Ну, это личное, – замялась Аня.

– Ты же знаешь. И я должен знать. Ты сама мне твердишь о ценности человеческих ресурсов. Анжелу уговорила же не увольнять за сплетни? Так расскажи мне о Катерине! – с напором проговорил я. – Руководитель я или кто?!

Аня снова весьма неоднозначно пожала плечами, помолчала немного. Тоже мне дзен-монах!

– Ладно. Возможно, вам действительно лучше знать… – Аня развернулась и прикрыла дверь плотно, понизила тон голоса. – Три года назад после очень сложной беременности Катя родила мёртвого ребёнка.

– Три?! – округлились у меня глаза.

– Да. Потом у неё умерла бабушка, которая её воспитала. А муж ушёл к близкой подруге. Катя и раньше была не чересчур раскованной, после всего этого из неё слова не вытянешь.

Я сглотнул. Офигеть. А я с ней так вольно… Кажется, Дарт Вейдер рядом со мной Красная Шапочка, осипшая от гриппа.

– И ещё, – добавила Аня, – муж уговорил её на ипотеку. Оформили на Катю, только какую-то не очень выгодную нашли. Когда он ушёл, все выплаты остались на Кате. Так что вы её не спешите увольнять, если что. Девушка в бедственном положении. Она не жалуется никогда, но мы её подкармливаем всем отделом. Печеньки всякие, пирожки на общий стол таскаем. Ну, чтоб вы знали. – Анин голос стал строже: – Только вы с ней об этом не обмолвитесь. Она если узнает, перестанет брать. Для неё чувство собственного достоинства на первом месте. Хоть и самооценка у неё, конечно, занижена…

– Нет, – я мотнул головой, поражённый услышанным, аж ком в горле встал, – разумеется, не скажу. Спасибо, что просветила, Аня!

– Теперь я пошла?

– Да-да…

– А Катю вызывать?

– Позже, – кивнул я, погружаясь в раздумья.

Эх, Катя-Катя! Значит, самооценка занижена? – Я кашлянул в кулак. – Тут правильно сказал Зигмунд старина Фрейд: «Прежде чем решать, что у вас занижена самооценка, убедитесь, что вы не окружены идиотами». Один из них смотрел на меня с тёмного экрана монитора. Только что мне со всем этим делать?

Особо размышлять не пришлось, дверь распахнулась без стука, и в кабинет влетела Катерина. Волосы дыбом, глаза сверкают.

– Катя… – привстал я.

– Вот! – шмякнула она со всего маху на стол белым конвертом, в котором у нас зарплату выдают, и сверху швырнула бумажку. – Так меня ещё никогда не унижали!!!

На бумажке было написано нервным почерком:

«Заявление. Прошу уволить меня по собственному желанию…»

Я выставил вперёд руки.

– Тшш…

– И не «тшш» на меня! – выпалила Катя. – Я не позволю! Я ухожу!

Ого, сколько огня, прикуривать от неё можно! И такая красивая, чёрт!

Я встал, взял в руку заявление и конверт.

– Давай разберёмся, – сказал я, стараясь оставаться спокойным. – Что вызвало такую реакцию? Если моя утренняя неудачная шутка, то я как раз хотел извиниться…

– Вот! – снова рявкнула Катерина басом, на опоре, как на тех гопников в майках-алкоголичках, и ткнула пальцем в конверт.

– Что плохого с зарплатой? – изогнул я бровь.

– Он ещё издевается!!! Да сколько можно! – продолжала Катерина на полной громкости.

Уверен, скоро сюда сбежится охрана. И пожарники. А покупатели из магазина ломанутся в панике, решив, что тревога. Надо было что-то делать. Я обошёл вокруг стола. Катерина искрила:

– Кто я вам?! Я не петрушка, чтобы так!!!

Слов она сейчас не услышит. Я шагнул к ней, обхватил ладонью затылок и, удержав, впился губами в её горячие губы. Она трепыхнулась. Стукнула по плечу, но я крепко держал. Губами, всем телом приник, пока не почувствовал, что она обмякла.

Кажется дверь открывалась. Пофиг. Ураган, наконец, затих, можно подсчитывать убытки… Только её я не отпущу, пусть не надеется!

Не выпуская Катю, я приподнял голову. Она раскрыла глаза, блестящие, как после долгих слёз, и посмотрела оторопело, не моргая. А я спросил ласково, нависая над ней:

– Ну, что там не так с зарплатой?

– Как вы могли… начислить мне бонус… за нашу ночь…? – пробормотала Катя, начиная вновь закипать.

– И вовсе не за ночь, – соврал я, решив не вдаваться в подробности про её дежурство с Маруськой, мало ли, какие это бури у неё вызовет. – Это за китайский.

– Почему за китайский? – охнула Катя.

– Ну, если сотрудник тратит личное время на благо компании, разве это не должно оплачиваться? – нашёлся я.

– Ой.

– Именно, что «ой», – улыбнулся я.

– Но утром вы… – начала Катя вновь со страданием в глазах.

– Считайте, что я дурак, – перебил я её, вызвав недоуменное моргание. – Маруська так и сказала. Доходчиво.

– И что же теперь? – пролепетала моя Ромашка, окончательно растерянная.

– Всё, – выдохнул я и снова её поцеловал.

«Я тряпка, без сомнений, тряпка, тряпочка… шёлковая… мягкая… приятная… ммм…», – думала я, растекаясь от сладости его поцелуя, сначала напористого, даже агрессивного, захватнического, а потом всё более и более нежного. За закрытыми веками мир кружился, как калейдоскоп. Среди его цветных осколков проплывали брошенные мысли. Куда-то мимо, будто не мои. А как же намерение – швырнуть ему деньги в лицо, высказаться и, красиво развернувшись, уйти с гордо поднятой головой? Растворил… Наглец. Милый, такой милый, негодник… Конечно, красиво высказаться у меня и не получилось… Почему я сказала, что «я не петрушка»? Что за идиома такая? Почему не укроп, не кинза или сельдерей с щавелем? А ещё переводчик…

Андрей целовал меня и целовал, сводя с ума и вызывая электрические волны по всему телу, как огни Святого Эльма. Господи, я же себя забуду, я всё забуду, когда такие горячие ладони так жарко сжимают, водят по спине, по плечам, по шее… Наверное, моя мама просто тоже сильно влюблялась, а вовсе не была… не такой… О, Господи, как же хорошо!

Дверь распахнулась, в щёлочке моих приоткрытых век скользнул Виктор Геннадьевич. Остолбенел. Мы столкнулись взглядами, я закрыла глаза, он – дверь. Пошёл штрафы на меня накладывать… Да и какая уже разница?! Я увольняюсь. Я буду гордым полиглотом-бомжом, хотя до следующего пятого числа ещё можно жить…

Ой, что это зашуршало? Я приоткрыла один глаз и увидела, как Андрей сжимает в кулаке моё заявление, превращая его в мусор. Комок бумаги полетел на пол. Да как он мог?!

Я попыталась отстраниться, а Андрей вновь не позволил. Прошептал мне в ухо, тут же его целуя:

– Никуда не отпущу.

– Узурпатор! – почти со стоном сказала я.

– Да… – и так поцеловал в шею, что я вся покрылась мурашками.

– Так нельзя, – всхлипнула я.

– Кто мне запретит? – он покрыл поцелуями мой лоб.

– Я…

Этот бессовестный проник под моё платье, коснулся бёдер, смущая и мгновенно вырывая из реальности. Но секунду спустя в моём мозгу включился предохранитель, и кто-то произнёс, возможно, за отсутствием в хозяйки это был вылезший из архивов моей памяти воображаемый друг, который у меня был в пять лет:

– На работе нельзя!

И вдруг Андрей остановился. Правда, перед этим посадил на свой стол. Я открыла глаза, пьяная и парящая. Взъерошенный, со съехавшим галстуком Андрей смотрел на меня снизу, сидя в кресле для посетителей. Поправил подол моего платья, закрыв колени. Улыбнулся по-мальчишески озорно:

– Как скажешь, моя королева!

– Я?!

Он взял мои руки и поцеловал одну ладонь, затем вторую.

– Ты.

Я смутилась, глядя на него во все глаза. Меня никто на свете так не называл! А как же теперь с моей гордостью? С желанием проучить его? Удержать на расстоянии? Говорят, так правильно, но как мне быть со всем этим?! Я попыталась забрать руки. Андрей, не отрывая от меня глаз, начал целовать по очереди мои пальцы. Мысли о гордости осыпались, как старая труха. Интересно, откуда они вообще берутся? Особенно глупые?

– Андрей, – пробормотала я, – Викторович…

– Просто Андрей, – поправил он с лукавой дьявольщинкой в глазах. – Королевам по отчеству не положено.

– Но всё равно при других придётся…

– Плевал я на других!

– Разве так можно? – ахнула я.

– Иначе никак, – подмигнул он.

На его столе зазвонил телефон, требовательно и начальственно. Мне представился витающий в виде джинна над аппаратом дух Виктора Генадьевича. Царевич потянулся к трубке через меня, словно намеренно касаясь бедром и животом, обжигая близостью. Мою руку так и не выпустил. Поднял трубку и сказал:

– Да! Пап? Всё в порядке. Да не парься. Зайду. Ладно.

У меня по коже пробежали мурашки – надо быть страшно смелым человеком, чтобы со старшим жирафо-львом разговаривать таким тоном. Трудно даже представить, что ВГ можно назвать папой. Ой, а Машеньке он ведь дедушка! Мурашек на моей коже стало в десятки раз больше.

– Замёрзла? – спросил Андрей, сев обратно и забирая в лодочку из своих ладоней мою похолодевшую кисть.

– Так…

– Катерина Валерьевна, – с озорной улыбкой спросил Андрей, – меня труба зовёт к делам. Но вы позволите пригласить вас на обед?

Я моргнула. Ведь все увидят… Хотя если ему на всех плевать, а мне, мне очень хотелось побыть с ним ещё. Я кивнула и сползла со стола. Совершенно не элегантно. Андрей ещё раз коснулся моих губ, и подмигнул:

– Теперь утро правильное! Хорошего дня!

– И тебе, – выдохнула я.

Он поправил галстук, одёрнул пиджак, а я расправила платье. Мы вышли из кабинета вместе. Андрей на третий этаж – на ковёр к отцу, я – вниз по лестнице из поднебесья в свой отдел. Голова до сих пор кружилась, ноги были будто не моими, и казалось, что все сотрудники видят, какая я вся зацелованная. Но мне, как пьяной в ночном кабачке, было почти всё равно. А я ведь хотела уволиться…

Пожалуй, мне нужен чай. Или кофе. А то я не переведу ни строчки, а на экране так и висит дополнение к договору с немцами. Я услышала разговор Анжелы с Аней. Наша грудастая ивент-менеджер рассказывала:

– Вчера я была тренинге для повышения самооценки. Меня ВГ послал посмотреть, подойдёт ли такой для наших сотрудников, ну и как вообще учат в этой школе. Знаешь же его манечку обучать? Так вот, можешь представить, кого я видела?

– Кого? – поинтересовалась Аня, рассматривая образцы новых ручек к школьному сезону. Да-да, несмотря на апрель, «Жираф» уже делал заказы к сентябрю, а Новый год уже весь заказали. Почти весь. По крупному заказу должен был договориться с китайцами царевич, но поездка отменилась, возможно обойдёмся теперь без шанхайских безделушек.

– Лану Гринальди! – воскликнула интонационно Анжела. – Этой акуле самооценку захотелось повысить! То-то я смотрю, она в ней нуждается: вышла, дверью своего Порше хлопнула, меня чуть с ног не сбила и потопала, кобыла грациозная, на тренинг. Самоценку повышать, бедненькая. Наверное, думает, что фиалка!

Я аж развернулась в изумлении. Аня тоже оторвалась от ручек. Анжела увидела мою реакцию и усмехнулась, отчего-то не съязвив.

– Обалдеть, – сказала Аня.

– Ага. Кстати, наша мадам почему-то представилась не Гринальди, а Петровской. Инкогнито, видимо, соблюдает, наша ростовская Пэрис Хилтон. Смехота! – продолжила Анжела.

Петровская? – подумала я, напрягая память. Где-то я слышала эту фамилию. От бабушки что-то. Ах да, она говорила, что дядя Гриша, её двоюродный брат жил в Москве. Намного старше её, генерал чего-то там. И, кажется, его фамилия была Петровский. Я ещё запомнила: как Петр Первый и наш знаменитый ростовский ресторан «Петровский причал». Но бабушка упоминала дядю Гришу не очень радостно, по обыкновению поджав губы. Кажется, он отвернулся от их семьи, когда прадеда посадили за запрещённую литературу во времена СССР. Или я что-то путаю…

– Их, богатых, не поймёшь. И как тренинг? – спросил Сергей.

– Да туфта для барби! – отмахнулась Анжела. – Всякое типа: купите себе новое платье, сделайте то, что никогда не делали, отправьте себя в салон красоты!

– Мадам Гринальди для разнообразия как раз не надо сходить в салон красоты и на шоппинг, – хмыкнула Аня. – А то она даже в журнале «Я покупаю» интервью даёт по коллекциям.

– И откуда у неё деньги? – пробормотала я себе по нос.

– Известно, откуда, – ответила Анжела. – Царевич отстёгивает. Я сама один раз видела в магазине – дал пачку и выпнул.

Интересно, почему Анжела перестала меня шпынять за Андрея? Я решила не напрашиваться и, удивляясь, за что Андрей, ненавидя, продолжает давать деньги экс-супруге, села работать. Я у него денег просить не буду! Ни за что! Ой, а ведь мой конверт с зарплатой остался у него на столе… Упс.

И тут к нам вбежала наэлектризованная бухгалтер Марина, с выпученными словами и покрасневшим лицом, и сказала:

– Анжела! К ВГ сейчас не ходи! А лучше сегодня не ходи! Оли на месте не было, я заглянула документы подписать, а он мне по носу дверью! Ощутимо так! – она потёрла нос.

– Опять гроза на Олимпе? – спросила Аня.

– Ага! Он, кажется, там Андрея убивает!!!

– Вот и слава Богу, – вставил Макс из хозов, – он уже всех забодал. Особенно последним гениальным отчётом.

А я не выдержала, подскочила, заметавшись. Андрея убивает? Моего? Из-за того, что ВГ увидел в кабинете?! И тут Аня спокойно, но твёрдо мне сказала:

– Катюша, а ты работай. Юристы уже приходили по твою душу. Им надо срочно какое-то приложение.

– Но я… – глядя наверх, в сторону третьего этажа, пробормотала я.

– Садись, Катя, – повторила Аня строго. – Я твой начальник. Работа не должна стоять, с меня голову снимут: ты не переведёшь вовремя, сорвётся поставка, мы останемся все без бонусов!

Я не смогла ослушаться и села, слушая, как забойно стучит сердце. Когда наш народ рассосался по рабочим местам, Аня подошла ко мне, облокотилась о стол и сказала ласково и тихо – так, чтобы никто не слышал:

– Катюша, всё будет хорошо, не переживай. Повоюют и перестанут, поверь мне.

– Анечка, но там Андрей, а я… – прошептала я.

– Я всё понимаю, – кивнула Аня. – Уже все всё понимают. Отобьётся, не мальчик. А ты тем более не вмешивайся. Дороже достанешься, дольше ценить будет. Кесарю кесарево, мужчинам мужское.

Я еле оторвался от Кати. Какая же она нежная! Словно цветок зацеловываешь…

Вздумала тоже – увольняться! Кто бы позволил! Да никуда я её не отпущу, это однозначно!

Только убедившись, что она успокоилась, я вышел вместе с ней из кабинета. Посмотрел, как она идёт на своё рабочее место. Будто ступеней не касается. Удивился. Мотылёк, а сколько всего пережила! И снова парит… Волшебная.

Опять пришла едкая мысль о ребёнке. Но я вспомнил: «Да ведь Лана не в Ростове рожала!» и вытряхнул напрочь из головы все подозрения. Мало ли детей на свете родилось три года назад?! Как минимум, вся Маруськина группа и еще тысячи тысяч.

Лане, помню, занеможилось морским воздухом подышать. Врачи говорили о гипоксии плода. Меня жена на дух в последний месяц не переносила, поэтому полетела в Сочи с маман. Явление в памяти мадам Петровской вызвало у меня внутри волну омерзения. Все на свете анекдоты про тёщу не передадут глубину моей «любви» к этому крашенному, парнокопытному, визгливому и вечно правому существу. Человеком её назвать язык не повернётся.

Если Лана была просто злобной Чебурашкой, то Валентина Аркадьевна – молодящейся Шапокляк с ботоксом, которая считала день прожитым зря, если никому не напакостила. Чур меня! Даже вспоминать… Чтоб ей хорошо жилось, главное – подальше!

Я поднялся в приёмную на третий, вспомнил, что забыл ноут и попросил секретаря принести из моего кабинета. Сейчас же начнётся разбор полётов.

В кабинете отца пахло сигарами и грозой. Он стоял у окна, выходящего в торговый зал. Есть у папы такой прикол – созерцать королевство «Жирафа», как Господь мир на седьмой день творения. С другого угла кабинета, если обойти, можно увидеть каждого в опенспейсе – никто не укроется от «всевидящего ока». Кроме меня. Иногда я вижу, проходя по офису, как народ напрягается и в мониторы таращится усиленно, и думаю, что это он чувствует вездесущего наблюдателя из кабинета директора. Кажется, отец от этого ловит кайф. А мне смешно.

– Привет! – сказал я весело.

Всё-таки после того, как я увижу Катю, а тем более поцелую, на душе у меня становится хорошо! Правильно как-то. И весело.

Отец развернулся. Лицо такое, будто сейчас пороть начнёт. Да ладно!

– Я заезжал к вам утром узнать, как внучка, а то некоторые даже не соизволят трубку поднять, – буркнул он. – Ни вечером, ни утром.

– Упс, сорри, забыл звук включить, поставил на «беззвук», чтобы её не будили, – сказал я и потянулся за мобильным в карман. Честно говоря, разыскивая Катю, я даже не глянул на сообщения о пропущенных звонках. Я вообще обо всех остальных забыл.

Отец не смягчился, наоборот, набычился ещё сильнее.

– Андрей, я говорил тебе ещё до того, как взять на работу, чтобы не было никаких сомнительных связей с подчинёнными?!

– Ну, говорил.

– Так почему мне охрана показывает запись, где ты зажимаешься посреди офиса с переводчицей?! Почему мне внучка радостно сообщает, что у вас на «папиной кроватке спала кудрявая Катя»? И какого хрена ты сосёшься с ней в своём кабинете, даже не запираясь?! – на последних словах он перешёл на крик.

Начинается, блин… Штирлиц спалился на всех фронтах.

Я засунул руки в карманы, опёрся бёдрами о край стола для переговоров и сказал вальяжно:

– Ты предупреждал о сомнительных связях. А у меня, знаешь ли, сомнений нет.

– Не хами, Андрей! Ты с отцом разговариваешь!

– Да, и с руководителем, – хмыкнул я.

– Забываешься?! – отец побагровел и сжал кулаки.

– Да где уж забыться, – ответил я. – Карма у меня такая: то мама – классный руководитель, то папа – директор. А, чёрт, да – ещё и владелец!

Отец пыхнул, как чайник, посмотрел с прищуром и прочеканил:

– В моей компании служебных романов не будет! Это разлагает коллектив!

– Уже есть, пап. Смирись.

– Нет! – рыкнул отец. – Я категорически против, чтобы ты имел что-то общее с Катериной Кутейкиной!

– А в чём дело? – ответно сощурился я. – Кровная вражда? Или личная неприязнь?

Отец прошагал к своему столу, бухая подошвами, уселся в кресло, сплёл пальцы.

– Она тебе не пара. И не ровня! – и зло добавил: – И не перечь. Ты уже один раз выпендрился!

– На дочку я не жалуюсь.

– А сколько вони от Петровских было, напомнить?!

– Я сам разобрался, – огрызнулся я.

– А то, что из-за ваших распрей мне пришлось придержать открытие магазинов в Москве, уже не помнишь?! И в какие убытки это вылилось?!

– Могу тебя утешить, – ехидно ответил я. – У Катерины нет родных в московской префектуре.

– У неё вообще никого нет! – воскликнул отец.

– Откуда такая осведомлённость? – удивился я. Чтобы отец интересовался жизнью рядовых сотрудников, это нонсенс!

– Уж знаю, – буркнул он, – и повторяю: не лезь к девчонке!

Меня это сбесило.

– А, может, ты перестанешь лезть в мою личную жизнь?! Мне уже не пять лет, и я сам отец!

– А мозгов как не было, так и нет! – окрысился отец. – Распугаешь мне со своим пацанячьим спермотоксикозом ценные кадры! Сомнений у него нет! Нам только нищих в семье не хватало!

Я опешил.

– Ты уж определись: ценный кадр она или нищая.

Отец выкатил глаза в гневе, но молчал, закипая до красной отметки. Сейчас завизжит. Один-два-три… О, понеслось!

– Работу, работников, – с ором он ткнул пальцем диагонально в пол, словно точно знал, под каким градусом находится опенспейс, – нельзя путать с людьми, которые нужны для жизни!

– …то есть они не люди? – уточнил я, чувствуя, что вот-вот сам перейду на ор.

– Не передёргивай!

– Ты хочешь сказать, что твоя Надя из высшего общества, а не администратором в ресторане работала? – наступал я.

– Речь не о ней!!! Социальное равенство в современном обществе – это чушь!!!

– Я так не считаю!! Мне не с банковским счётом спать и не с регалиями!!

– Щенок! Кретин!

– Твой наследник, папа!

Я наступал на отца, он на меня, как Титаник на Айсберг. И вдруг Титаник остановился, но орать продолжил:

– И вообще! Из-за Нади мы не потеряли миллионы ретро-бонусом!

– У тебя заело про ретро-бонусы?! Катя тут не причём! – уже кричал я. – Это моё решение! И запомни: во всём, что касается моей личной жизни и должности я буду всегда решать сам!

– За мой счёт?! – отец подхватил со стола папку и метнул, выругавшись.

Я успел увернуться. Папка полетела в дверь. Та как раз открылась и закрылась быстро, взвизгнув, словно живая. У нас это обычное дело. Следующим пойдёт дырокол. Я отставил с металлического подноса графин и стаканы и взял его в руки. Потом полетит стул. Не в меня, но рядом. На даче как-то красивую аэродинамическую дугу к соседям проделала лопата. На пикнике бочонок с пивом пролетел мертвой петлёй и взорвался на капоте отцовского Майбаха. Душ был пенный всей семье. Ну, надо же оправдывать итальянскую фамилию….

– Я рассчитал, как ничего не потерять! – рыкнул я, пока не перешло к тяжёлой артиллерии.

– Каким образом? – Отец сразу положил на стол дырокол и перешёл к деловому тону. – Объяснись.

– Сейчас покажу! Ноут возьму.

– С этого и надо было начинать, – проворчал отец.

– Я и собирался.

– Без компьютера?

– Компьютер у секретаря лежит. Я же поздороваться хотел. Спросить, как Надя, как мелкие…

– Это потом. Все живы. Рассказывай, что придумал!

Я выглянул в приёмную, взял у Ольги свой комп и поставил перед отцом.

– Если туфта, урежу зарплату, – предупредил он.

– Ага, ещё скажи, как товароведам, – будем расставаться.

– И расстался бы, да терпеть приходится, – буркнул уже не гневно отец. – Набрался хамства в своём Оксфорде. Оштрафую тебя.

– Я и так уже три штрафа выплачиваю, – нахмурился я.

– Если свой косяк не разрулишь, будешь до конца года как уборщица получать, – заявил отец.

Я закатил глаза. А потом выложил схему работы с Бауффом, при котором, несмотря на хитрости в ретро-бонусах, мы получим даже больше. Отец даже улыбнулся под конец:

– Хитро придумал, молодец! Внедряй.

– Оки. – Я встал.

– И китайцы письмо прислали. Последствия землетрясения уже уладили, вылетаешь завтра.

Я потёр лоб.

– Нет, пап, Маруська ещё не совсем поправилась. Перенесём на следующую неделю.

– Видел её – абсолютно здорова, – парировал отец. – Лети. Ольга уже купила тебе билеты.

– Тогда я полечу с переводчицей, пусть купит второй. Не зря же она на курсы ходит.

– Английским обойдёшься, – ответил отец и снова стал темнее тучи: – Я не шучу насчёт Кутейкиной!

Я засунул под мышку ноут и сказал тем же тоном:

– И я не шучу!

– Ты хочешь оспаривать мои решения?! Попробуй! Сам знаешь, последуют санкции!

– Они будут ответными, – заявил я.

– Совсем обнаглел!

– Да, папа, – спокойно кивнул я. – Я наглый, всесторонне образованный, плохо воспитанный, и при этом совершенно и давно взрослый. И не заставляй меня принимать предложение от крупнейшего европейского оптовика, а то ведь я могу. Они ждут. Хорошего дня!

Он не успокился:

– И всё-таки я категорически против…

Не дослушав, я закрыл плотно дверь. Великий «император Виктор Геннадьич Гринальди» всегда и категорически против всего: чтобы Маруська на свет появилась; чтобы я настоял на единоличной опеке над ней; чтобы я участвовал в любительском парном чемпионате по теннису; чтобы я лез с друзьями-спелеологами по пещерам в Колумбии; чтобы я вообще решал что-то сам. Но при этом хочет, чтобы я в итоге стал директором. Парадокс. Иногда мне кажется, у моего старика когнитивный диссонанс или волосы, пересаженные из подмышки на лысину что-то не то передают, как антенки, в мозг. Я всё равно всегда и всё делаю по-своему. Кстати, в тех пещерах было офигительно! И с Катей тоже…

Я улыбнулся бледной Ольге, притихшей за секретарским столом, и сказал:

– Билеты в Китай оформи так же на Катерину Кутейкину. Я полечу с переводчиком.

– Но…

Я изогнул бровь:

– Какие могут быть «но»? Ты будешь оспаривать мои решения?!

Она побледнела ещё сильнее, а я пошёл к себе. Надо было поднять документы по китайцам, проверить отчёты и придумать, куда повести на обед Катю. Всё-таки я совершенно и категорически не похож на своего отца. Если форму ступней не считать. И нос…

– Как это – у тебя нет загранпаспорта?! – спросил Андрей с таким видом, словно я сказала, что живу в пещере и не умею пользоваться водопроводом.

– А зачем он мне? – робко спросила я.

Он тут же смягчился и улыбнулся с пониманием, а я мысленно пополнила список его положительных качеств. Честно говоря, было в нём что-то загадочное. Как ему удаётся быть таким холодным, натуральным вампиром в офисе, с другими, даже с администратором великолепного ресторана «Париж», в который он привёз меня через весь город, и мгновенно меняться рядом со мной?

Андрей начинал улыбаться, шутить и превращался, как по мановению волшебной палочки, в самого красивого на свете молодого человека с нежностью во взгляде, стоило нам остаться один на один. Раньше его сарказм и шуточки меня пугали, а сегодня я поняла, что они мне льстят – ведь не многим известна такая сторона моего прекрасного царевича. Правда, я тут же испугалась, поймав его взгляд, обращённый на ультрамодную девицу за угловым столиком. Что в нём было – узнавание, интерес? Боже, я глянула на своё платье, смутилась – в Париже подобные носили тысячу лет назад, а вокруг сплошные модницы, и у самого царевича костюм явно не ростовской текстильной фабрики…

– Ты самая красивая, – вдруг сказал Андрей, – и жаль, что этого не увидят китайцы! Хотя с другой стороны, они те ещё пройдохи. Красоту лучше хранить для себя. Они обойдутся. Но загранпаспорт закажи через Госуслуги. На Мальдивах я уже без тебя не обойдусь.

И я оттаяла, с благодарностью. Всё происходящее казалось сном. Хорошим, добрым и радужным, из которого не хочется просыпаться.

В принесённом важном официантом меню фигурировали осьминоги и каракатицы, карэ телёнка с топлеными томатами, филе утки с кремом из прикопченых яблок, фуагра с клубничным соусом. Хотелось попробовать всего, но меню было странное – без цен напротив блюд, и я чувствовала неловкость – эдак закажу ещё что-нибудь баснословное…

– Ты выбрала? – спросил царевич.

– Нет, я не знаю, что тут действительно вкусно, – дипломатически вышла я из затруднения. – Выберешь за меня?

– Доверяешь?

– Да…

Его глаза заглянули в мои, и я поняла, что даже эта мелочь под знаком доверия ему была важна. Я почувствовала его ещё ближе к себе: мне тоже хотелось доверять и испытывать доверие, обращённое ко мне, – это редкое и ценное, почти вожделенное мной чувство, на которое в моей жизни образовался дефицит чуть ли не с самого рождения. Я хочу доверять! Я хочу, чтобы мне доверяли! Может, и Андрей тоже? И потому я добавила:

– Я тебе доверяю, – имея в виду лишь выбор блюд, но отчаянно желая думать о большем – доверить себя, поверить в то, что он не причинит мне боли, и не предаст. Хотя разве можно так сразу просить о столь многом? Но если очень хочется, почему бы не помечтать?

В глазах его затеплилась ответная благодарность, но губы расплылись в усмешке:

– А вдруг я закажу тебе ужасно специфическую гадость?

– Вряд ли тут подают запеченных тараканов и червяков на костре, это же французский ресторан, – хихикнула я, – а лягушек и улиток я как-нибудь переживу.

– Оу, так ты тут бываешь чаще меня?

– Знание языка предполагает и понимание лингвострановедческого аспекта страны, в которой на нём говорят, – ответила я, не желая говорить, что бываю я изредка только с внешней стороны, когда через перекресток в «Лабиринте» заказанные книжки забираю.

Андрей рассмеялся:

– Интересно, а после нескольких бокалов вина ты сможешь это так же бодро повторить? – и кивнул официанту: – Белого вина, пожалуйста, Кортон Шарлемань Гран Крю.

– О нет, – испугалась я, – Виктор Геннадьевич запрещает употребление спиртного на работе! Он и так ищет повода меня уволить…

– Ты же сама хотела уволиться, – напомнил Андрей. – Ничего не вышло. И не выйдет. Ты можешь не волноваться об этом. И не вздумай уходить в никуда лишь из-за эмоций, лучше всё обсудить, я готов к разговору, ты же видишь…

Я покраснела.

– Это не было так очевидно еще утром.

– Жаль, – его рука накрыла мою. – Главное, что теперь очевидно.

Я посмотрела на его пальцы, на манжет рубашки и перевела взгляд вверх. Всё-таки он идеален! И так странно, что он сидит со мной за столиком и поглаживает большим пальцем мою кисть и смотрит так, словно ничто вокруг не важно, и нет за соседними столиками ни пожилой пары, ни трёх бизнесменов в серых костюмах, ни дамочки в теннисках со стразами Сваровски.

Интересно, о чём он думает, что видит в моих глазах? А я… я так хотела услышать заветное «люблю» из его красивых губ. Я всегда хочу большего, хоть и притворяюсь, что мне ничего не надо. Но для начала, если мы заговорили о доверии, нужно говорить правду самой. Я вздохнула:

– Сегодня утром мне предложили другую работу.

– Кто?! – его взгляд мгновенно заострился.

– Добрыня. Точнее Денис Давыдов, с курсов китайского…

– Ты не согласилась? – сощурился Андрей.

– Я пока не отказалась.

– Почему?!

Его пальцы сжали мою кисть, другая рука поймала вторую и тоже сжала, словно ловушка, затянувшаяся сверху на безмятежно скачущем по опушке лесном кролике. Поймал.

Ревнует, – догадалась я, и мне стало приятно.

– Я же не знала, что ты… и как…

– Теперь знаешь, – безапелляционно заявил Андрей. – Звони ему и отказывайся.

В меня откуда ни возьмись вселился чёртик, и я хитро улыбнулась:

– А мне там зарплату больше предлагали…

Глаза Андрея сверкнули так, что я пожалела о сказанном – чёртик разбудил старшего по аду, поднял тревогу, и костёр за чёрными зрачками разгорелся мгновенно.

– Сколько?!

Я смутилась и махнула рукой:

– Да ладно, это пустяки, я ведь не собираюсь…

– Нет, сколько?! – пыхнул он. – Я настаиваю.

– В два раза больше, – пробормотала я. – Прости, мне не стоило об этом говорить…

Ещё подумает, что я пользуюсь нашими отношениями ради денег. Я уткнулась в скатерть и в принесённый официантом салат с тигровыми креветками. Не люблю двусмысленные ситуации.

– Я решу этот вопрос, – выпалил Андрей. – И решу так, что никто тебя переманивать у нас и не подумает!

Я подняла на него глаза и мотнула головой:

– Не нужно, мне неловко.

– Зато мне ловко, – уверенно сказал он. – Отец вообще считает, что я наглец и ловкач. А о тебе и он сказал, что ты – ценный кадр.

– Правда? – удивилась я.

– Правда. Звони своему Давыдову.

Доверие. Только что я думала о нём, и хотела его испытывать. Надо же когда-то начинать. И, вздохнув, я взяла трубку и набрала Добрыню. Возможно, я об этом пожалею. Или, наоборот, с такого доверия начнётся большое и долгое чувство на всю жизнь. Не узнаешь, не поймёшь. И я прыгнула в доверие, как в омут с закрытыми глазами.

Добрыня очевидно расстроился, и я тоже немного – не люблю, когда хорошим людям не очень. Извинилась тысячу раз, чего явно не понял Андрей, его брови при моих телефонных расшаркиваниях изгибались и взлетали вверх. Ну что ж, кто на что учился. Интеллигентность – это в том числе привычка не причинять другому боль неловкостью в словах, поведении или просто медвежьей грацией. А если уж причинил, то обязательно скажи, что тебе жаль, – так говорила бабушка. Даже по отношению к алкоголику-соседу она всегда была предельно вежлива.

«Какая разница, что Иван Фёдорыч высказывается нецензурно, его не воспитывали, как нас, по канонам пансиона благородных девиц, пусть от самого пансиона ничего и не осталось с выстрелом Авроры», – заявляла она. И, кстати, Иван Фёдорыч при нас с бабушкой выражался крайне скудно, чего нельзя было сказать про его коммунальные битвы на кухне с другими соседями, которые послужили бы прекрасным образчиком для составителей словарей русского мата. Видела, недавно рекламировали такой по телевизору… Очень удивилась.

Как только вопрос был решён, Андрей расслабился, заодно и горячее принесли. Как удачно меня угощают все подряд в последние дни! Эдак я скоро шест в танцевальном зале повалю, элегантно на него взгромоздясь, как слон на березку в весенний гон.

Разговор тёк сам собой, еда была вкусной, и беспокоиться о пустяках было делом излишним.

Любимое место? У Андрея – Бали, у меня – наша набережная осенью, там так красиво желтеют клёны, катит волны Дон, романтика. О, чудо! Он не рассмеялся снисходительно при слове романтика, а нежно поцеловал мои пальцы!

Любимый спорт? Наверное, фигурное катание, – предположила я, а у него – точно большой теннис. Он играет сам, приплачивая профессионалам, ездит на соревнования. Я вслушивалась, как это здорово звучит из его уст: Роллан Гарос, Уимблдон и Монте-Карло Ролекс Мастерс! С ума сойти, он там был и не раз!

Любимая еда? У меня блины, и у Андрея тоже, только с мясом.

– Зачем мы тогда мучаем эскарго? Эти щипчики – настоящий ужас! – рассмеялась я.

Он тоже прыснул и заказал блинов Сюзеретт на десерт. С шоколадом и апельсиновым джемом.

– Мясо уже в меня не влезет, – признался он, – после каре с телёнком.

Любимый напиток? Его – виски, у меня – свежевыжатый апельсиновый сок… Царевич сразу заказал целый графин, но чуть попозже.

Боже, как это приятно, оказывается, – ходить на свидание! Я больше не чувствовала себя покрытым мхом, забытым всеми, грустным пнём в тени, который даже грибы обходят стороной. Я внутренне ожила! Чувствовала себя женщиной и видела в глазах моего собеседника интерес и восхищение, от которого весь мир вокруг тоже становился живым, ярким, красивым, сияющим! Неужели и правда то, что «красота в глазах смотрящего»?! Хотелось говорить и говорить, видеть всё, слушать, ловить похожести, поражаться разностям и бесконечно восхищаться. Я давно так себя не чувствовала!

Чай или кофе? Огурцы или помидоры? Арбуз или дыня? Вконтакте или Фейсбук? Море или горы? Всё было интересно! Любая мелочь.

– Кто ты по гороскопу? – спросила я.

– Не верю в эту ерунду, я прагматик, – хмыкнул царевич. – Но, говорят, Скорпион.

– А я Рак, тоже водный знак, – обрадовалась я, найдя в нас ещё одно общее. – У меня одиннадцатого июля день рождения. А у тебя?

– Двадцать шестого октября.

– А у Маши?

– Восьмого марта. Все запасаются подарками вдвойне на праздник.

У меня перехватило дух. Почти как у… Всего лишь день разницы… Я стиснула в пальцах салфетку, горло перехватило. Мир потускнел, сузившись до блеска в глазах Андрея. Нет, нет! Я не хочу всё испортить! Я хлебнула вина, чтобы не закашляться.

– Что такое? – забеспокоился Андрей.

Я отмахнулась.

– Всё нормально.

Было сложно. Но, в конце концов, Агнесса права, прошло три года. И пора жить, раз уж меня с того света вытащили. Я посмотрела в ясные глаза Андрея, запила волнение белым вином чего-то там Гран Крю, в общем, натуральной кислятиной, и заставила себя улыбнуться:

– В мире всё уравновешено, ты заметил? – отхлебнула ещё вина, чтобы уж наверняка не заплакать. – Я раньше не замечала. Знаешь, когда концентрируешься на себе, кажется: о-о-о, я самый несчастный человек на свете, я – самый больной в мире Карлсон, а ведь это не так…

– Карлсон?! – изумился Андрей.

– Это из мультика, – я ещё глотнула вина, волнение лезло без спроса. – Представь, французы понятия не имеют о Карлсоне, который живет на крыше! У них сплошные смурфики, Астериксы и Обеликсы. Тётя писала Агнессе, это моя почти тётя, роднее родной. Агнесса такая классная! А родная так, – я отмахнулась от воображаемой тёти, как от кентервильского привидения, только и умеющего, что трясти цепями и новостями о покупках, – одно название. Кажется, она не могла простить маме, что та была красивей её и безбашенней…

– А что с твоей мамой? – осторожно спросил Андрей.

– Разбилась на самолёте, когда мне было четыре! Зато летела из Дубая, – отчего-то мне стало не печально рассказывать это. Может, из-за вина…

Андрей отложил вилку с трюфелем и вставил:

– У папы друг со студенческих времён, лучший, тоже разбился на самолёте из Дубая.

– Жаль.

– Да, мне тоже жаль по поводу твоей мамы. Прости, что заставил тебя вспомнить!

– Это было давно! – воскликнула я.

– А твой отец? – спросил Андрей.

– Понятия не имею, кто он! – я пожала плечами. – Отчество у меня дедушкино. Зато говорят, у мамы была большая, вселенская любовь – просто ах, и всё, с ног сбивала! Бабушка всегда боялась, что я буду такой же…

Андрей улыбнулся, рассматривая меня с большим интересом:

– Ты забавная!

– Это всё вино, – хмыкнула я. – Я же лет пять спиртного в рот не брала, а тут кто-то меня искусил, – сделала ему глазки, – на самом деле я совершенно не собиралась даже и глоточка выпить! Поверь, мне не интересно, что оно французское – ужасная кислятина! Ты только не обижайся, я же знаю, ты хотел, как лучше!

– Хотел, – кивнул Андрей, забавляясь. – И обижаться не буду. Я вообще не обидчивый.

– А я ужасно, – призналась я. – Но я работаю над собой.

– Любопытно, как? – лукаво сощурился Андрей.

И вдруг над моей головой раздался противнейший голос:

– Эндрю! Не думала, что найду тебя здесь, когда наша дочь болеет! Хотя что от тебя вообще ждать?! Тоже мне, супер отец!

Я обернулась. Это была Лана. Да чтоб её! Она вечно будет ходить за нами по пятам?!

Андрей скривился и метнул взгляд на ту разряженную девицу, на которую обратил внимание, когда мы только пришли. И я поняла: тут натуральный заговор барби! Вино развязывает язык, но я не думала, что настолько, потому что я встала с бокалом в руках и сказала низко и громко:

– Я бы вас попросила! Андрей – прекрасный отец. И уж точно не вам его винить! Имейте в виду: премию «матери года» вам не получить даже во сне!

– Что?! Да кто это тут рот открыл?!

Лана попёрла на меня грудью, но толкнуть не успела, я сама чуть пошатнулась, и бокал дрогнул в моих руках. Вино жёлтым пятном растеклось по белой блузке скандалистки. Вышло, будто специально. Лана взвизгнула и отскочила. Упс… Мне понравилось! В следующий раз специально так сделаю!

Кажется, Андрею это тоже понравилось. Но, прежде чем я решила, что впервые в жизни за свой демарш извиняться я не буду, Андрей выложил купюры подоспевшему официанту, подхватил меня за руку и потащил к выходу. Лана чт визжала, подобно сирене, звуков не разобрать даже с моим абсолютным, но слегка пьяным слухом. Было что-то про месть… Страшную и скорую!

Я бежала за Андреем по лестнице помпезного заведения, затем на улицу и вниз по проспекту Буденновский к Дону. Мы промчались квартал и остановились на светофоре, запыхавшись.

– Почему мы бежим? – спросила я, переводя дух.

– Просто так, – весело ответил Андрей.

– Просто?! – поразилась я.

– Да, – кивнул он.

– Это на тебя не похоже! Ты же строгий начальник! – округлила я глаза. – Я от тебя такого не ожидала!

– О-о, ты ещё не знаешь, чего от меня ждать! – подмигнул мне он, и мы рассмеялись.

– Это так здорово! – хохотала я. – Как в детстве!

– Здорово, да, – ответил он. – А ты смелая! Не устаёшь меня удивлять!

Отсмеявшись, он обнял меня прямо посреди тротуара, не обращая внимания на спешащих рядом людей.

– Она собиралась мстить… – проговорила я.

– Давно собирается, но не хватает ума.

– Надеюсь… Нам нужно возвращаться на работу.

Андрей заглянул мне в глаза и сказал:

– Нет, Катя, не нужно. Ты нужна мне как женщина, прямо сейчас!

И я точно знала, что речь идёт не о пришивании пуговиц.

Как так получается, что живёшь себе – живёшь, как нормальный человек, разумный, взрослый и занятый делом, и вдруг начинаешь замечать каждую мелочь и радуешься ей, словно полоумный?

Намотанная на палец прядь волос, солнечный зайчик на щеке, ложбинка, прячущаяся в вырезе тонкого шёлка, родинка у виска… И от этого взрыв нежности. Катя опять хохочет и убегает, как девчонка. К Дону и сизым тучам на юге, предрекающим грозу, к новому стадиону, построенному к Чемпионату мира. Мимо сосредоточенных прохожих и деловых авто. Я догоняю. Срываю поцелуй. Голова кружится, уверен, что у нас обоих. А в паре метров от нас округлые тётки с кошёлками оборачиваются, таращат глаза с осуждением. Завидуют. Нам плевать на приличия, эйфория мешает.

Кто бы подумал, что под лепестками скромной Ромашки притаилась такая кокетливая хохотунья? Или всё дело в вине? Если так, я её буду подпаивать постоянно – у неё такая улыбка задорная! И смех звонкий. Нравится.

До жути интересно, сколько в ней ещё всего спрятано? Катя – как книга с секретом: кажется, уже всё понятно, перелистнёшь страницу, а там новенькое. Изучил, удивился, новая глава, и ты опять поражён. Просыпается азарт и хочется найти, что в финале, в чём секрет? Есть, конечно, лёгкое опасение, что там не только сладости припасены. После Ланы я уже не так просто принимаю людей. Обломался во мне оптимист. Ничто не предвещало, что обалденная девчонка с ногами от ушей, тонкой талией и грудью, какой пластические хирурги обзавидовались бы, смеющаяся над моими шутками, окажется такой стервью. Хотя что сейчас думать об этом? Надо наслаждаться, пока наслаждается.

Я поймал Катю, затащил в первую попавшуюся гостиницу. Катя на ресепшене снова превратилась в стесняшку. Широкомордый мужик, явно командировочный с портфелем и претензией на приключение, сразу понял, в чём дело, и начал скалиться так, что из краснеющей Катя превратилась в пунцовую.

Я быстро расплатился, увлёк её за собой в гостиничный номер, сдёрнул покрывало и повалил на кровать. Тело горело нетерпением. Но я завис над ней, изучая. Белая кожа на белых простынях. Красиво. Тёмные кудряшки на белом – вообще живопись. Румянец, помесь стыда и возбуждения. Глаза блестят, губы, красные и без помады, приоткрыты призывно. Хмельная, она возбуждала ещё сильнее. Я и сам был пьян, словно выпил не пол бокала вина, а бутылку коньяка.

– Красивая, – шепнул я.

– И ты…

– Теперь не сбежишь, – сказал я, наклоняясь, и удерживая её тонкие руки над головой.

Она мило хихикнула:

– Не сбегу. Уже не планирую. Субординация соблюдена.

А, ну да: она снизу, я сверху. Согласно планограмме. Тоже хмыкнул. Опустился ещё ниже. Коснулся её губ и мгновенно был приглашён в тайну. Сладкую, страстную, влажную…

Переплетение пальцев, изящные изгибы, шуршание простыней и мешающая одежда. Настало время от неё избавиться. Нежное платье перестало скрывать нежное тело, и я ощутил его в своих ладонях. Волна удовольствия пронеслась и закружила. Та самая химия?

У меня пальцев на руках и ногах не хватит пересчитать, скольких женщин я держал в своих руках, но с Катей всё было не так. Свежо…

Я поймал себя на чувстве, что быть с ней – правильно. И не подобрать логического обоснования. Просто правильно, и всё. Словно искал-искал нужную детальку в лего, много перебрал цветных, красивых, но чем-то не таких, а тут бац, и совпало. Щёлкнуло. И всё встало на свои места. По душе и телу растеклось благо.

Я водил ладонями по её груди, животу и белым бёдрам, с удовольствием замечая, как она отзывается. Послушная. Чувствительная. И я её чувствую, как жокей – любимую лошадь, как водитель – машину, подчиняющуюся малейшему повороту руля, как планерист, пускающий планер по потоку ветра. В этом было наслаждение. Та самая правильность. Желание развить скорость и понестись, не притормаживая. И я не стал себя сдерживать. До нарастающего напряжения внизу живота, до безумия в ритме и расслабления со стоном.

– Хорошая моя, – прошептал я, приникая к ней всем телом.

– Ромашка? – томно спросила она.

– Ромашка, – кивнул я и коснулся лбом её лба. А потом отвалился на спину, совершенно счастливый.

Он притихла, затем повернулась на бок, её грудь всколыхнулась, палец провел по моему животу невидимую дорожку. Я снова её захотел, и теперь субординация была нарушена… А потом ещё и ещё. Словно мы были студентами, дорвавшимися, наконец, до свободного секса в кампусе.

Нежность сменялась страстью, романтика хохотом. Так и должно было быть. Так и есть.

И только одновременно зазвеневшие телефоны сообщили нам о том, что у реальности на нас есть свои планы. К примеру, обсуждение рекламной кампании, чтоб её!

– Куда ты пропал?! – пробасил отец в трубку.

– Пробки, – соврал я. – Еду.

– Пришлось задержаться, прости, Анечка, – эхом послышалась неловкая ложь рядом.

Звонки отбиты, и я кивнул моей Ромашке, запутавшейся в простынях:

– Если что, скажешь менеджеру, что Андрей Викторович в курсе.

– О да, – невинно проговорила Катя и провела рукой по внутренней части моего бедра и выше – до самого чувствительного места, – он дал мне срочное задание.

– Очень срочное, – хрипло прошептал я.

– Только не вздумай мне бонусы за него начислять, – рассмеялась Катя.

– А штрафы можно? – пробормотал я.

– Нет, – ответила она и заставила меня зажмуриться от удовольствия.

Мы никак не могли попасть в офис прямо сейчас. Город стоял в пробках. В одной большой-пребольшой пробке. И коли городская администрация никак не возьмётся за прокладку метро, надо же было ей как-то помочь…

Подбодрённые дождём и нетерпеливыми звонками, мы с Катей всё же выпали из подпространства и вернулись в реалии розничных и оптовых продаж, маркетинга и поставок.

– Совсем сдурел?!! – ласковым рёвом поприветствовал меня отец. – Какими ещё словами тебе говорить про Кутейкину?!

– Да никакими, – просиял я и уселся, беспечно листая презентацию рекламщиков.

Какие они молодцы всё-таки, выдумали такой чудесный бред! В душе всё пело. Отец был похож на доброго, но голодного медведя, которому просто Маша пирожков из корзинки не дала. Чёрт, как я не догадался его любимых с ливером притащить?! Ему Надя для здоровья запрещает, а я-то знаю, что за этот жареный пережиток советских буфетов он пойдёт даже на преступление. Наверное, поэтому в купленный пять лет назад дом во Франции семья старшего Гринальди никак не переберётся. Всё дело не в «Жирафе», а в советских пирожках! Разве ж объяснишь французу, готовящему рататуй и бланманже, что надо ливер заколбасить в тесто пожирнее и масла-масла побольше, не какого-то там оливкового, что вы, фу, какая гадость, а нашего донского, нерафинированного, с запахом подсолнечника.

– Мало других юбок?! – вскипел отец, стукнул кулаком по столу так, что мраморный лев мило подскочил. – Я говорю: оставь девочку в покое! Твои игры долгими не бывают! Она не для интрижек!!!

Я сощурился, удивлённый: так он за Катю переживает? И вдруг в голове вспыхнула догадка:

– Оу, папа, а ты не из-за своего друга о ней печёшься?

– Какого друга? – буркнул отец, но я по его виду понял, что это просто вопрос, выброшенный в воздух, как отвлекающая фальш-ракета.

– Который в Дубае погиб.

Отец сглотнул. Поджал губы и сел в директорское кресло. Прежде чем, он соврёт мне что-нибудь, я добавил:

– По какому-то случайному совпадению Катина мама погибла в той же авиакатастрофе.

– Тогда много людей погибло, – сухо ответил отец. – Гоша не единственный.

Я подался вперёд.

– А Катерина случаем не Георгиевна?

– Нет! – разозлился отец. – Валерьевна она! Надо вообще-то знать хотя бы имя-отчество своих сотрудников!

– Так в паспорте у неё по деду.

– Как по деду?! – опешил отец.

– Вот так.

Отец моргнул и уставился в стену. Внезапно замолчал, словно его выключили.

– Эй, – позвал я. – Па-ап.

Он ткнул на кнопку внутренней связи и распорядился:

– Чаю мне.

– И мне! – поторопился я.

Хотелось бы ещё к чаю сэндвичей, хотдогов, двух барашков на вертеле и чего-нибудь калорийного, но, учитывая, что отлучался я на обед и за три часа мог сожрать триста двадцать колоколен[11], было как-то неловко говорить о еде. Я лучше потом в кабинет пиццу закажу. Три.

Не глядя на меня, отец открыл презентацию.

– Ладно, давай работать. Я хочу знать, что ты скажешь по поводу новой кампании и ролика для ТВ.

Всегда бы так. И мы занялись делом. Только про его друга и Катину мать я всё равно выспрошу, на майские подловлю – когда отец навеселе, много чего интересного можно узнать. К примеру, как они студентами пробрались на крышу универа и встречали рассвет с пивом и подружками. Или голышом купались ночью у городской набережной. Или разбили машину, убегая на ней от милиции после шашлыков на природе. Кстати, если мне не изменяет память, Гоша во всех этих приключениях был центральной фигурой. Я его даже немного помню, видел, когда мне было, как Маруське, три года. Весёлый такой, шумный дядька, кучерявый и смуглый, куда больше итальянец, чем мы. Хотя вроде грузин.

Всё, связанное с роликами на ТВ и радио, как и прочую самодеятельность, отец обожает, поэтому быстро переключился и перестал быть смурным. Мне иногда даже жаль, что у него из-за меня во ВГИК поступить не получилось. Я родился, шли девяностые, и нужно было выбирать – режиссировать фильмы или прыгать на гребень волны свободного бизнеса, чтобы семью кормить. Отец выбрал последнее. И удачно. За всё это я не могу его не уважать. Он, конечно, не поднялся, как когда-то Борис Абрамович Березовский с торговли шторами до Белого Дома, зато живёт и процветает в своей нише и слывёт честным человеком, что, скажу я вам, даже труднее.

Уходя, я сказал:

– Катерину, кстати, пытаются переманить.

– Кто? – нахмурился папа.

– Не абы кто. «Сибирская нефть и газ».

– Вот чёрт! Это надо решить.

– Уже решил, – ответил я. – Перебил зарплату больше того, что они предлагают. Ты ведь сам говорил, что она – ценный кадр. И ты прав, я изучил рынок труда. Полиглотов вообще днём с огнём не найдёшь. А мы расширяемся.

– Полиглотов… – вместо бури в ответ, эхом пробормотал отец и, снова погружаясь в сумрачный вид, кивнул. – Да… Хорошо, проведи это через кадры.

Я вышел и почесал в затылке. А где заламывание рук? Где вопли про бюджет и кризис? В конце концов, про то, что я дурак? Не успел я саблю достать, а она и не понадобилась. Странно. И если так, почему он сам зарплату Кате не поднимал? Чудны дела твои, Господи! Ну ничего, май скоро, я разберусь!

Настроение было не просто хорошим, а праздничным. Я остановился у стеклянной стены перед лестницей вниз и посмотрел на опенспейс. Точнее в дальний угол, где склонилась над рабочим столом кудрявая головка. В сердце расширилось что-то и наполнилось теплом. Катя, Катюша…

Добравшись до кабинета, я вызвал к себе Ларису Павловну из отдела кадров, вручил ей приказ. Следовало ожидать расширенные глаза при виде цифры и вопрос:

– А Виктор Геннадьевич одобрил?

В ответ я рыкнул раскатисто:

– Осмелитесь оспаривать мои решения?! Нет?! И правильно. Надеюсь, повторять про конфиденциальность данных по зарплате и ответственность за её нарушение не надо?!

Кадровичка нервно мотнула головой, поджала хвост и сбежала, а я рассмеялся. В один из дней отец всё-таки переберётся во Францию, обеспечив поставку ливерных пирожков самолётом, и к тому дню мой авторитет в «Жирафе» должен быть непоколебим. Иначе какой из меня руководитель?

Сейчас правда, был никакой. Мне было не до работы. Не до планирования переговоров и проверки отчётов. Хотелось украсть Катю снова и не пускать её на эти вечерние курсы. Здравый смысл готов был скончаться в алчном желании её тепла.

О, я её к нам приглашу! Маруся рада будет. И вообще какой смысл спать одному на такой большой кровати? Пожалуй, я встречу её после китайского. Она говорила, что ей ещё куда-то надо, но разве это «куда-то» не подождёт? Или я её подожду, а потом всё равно ко мне.

Я собрал документы, необходимые для командировки. Нет, я точно её заберу, потом целые три дня не видеть! А видеть её было так хорошо!

Из состояния обожания всего мира меня вырвал тревожный звонок Алины Яковлевны.

– Андрей Викторович, я не могу вам не сказать…

– Марусе плохо?!

– Нет. Но дело в том, что приходила Светлана Анатольевна, вы же не запрещали… Она меня услала на кухню, чаю приготовить, а потом я пришла, а она Машу почему-то переодела в грязную пижамку и сфотографировала. И шоколаду ей дала, хотя вы не разрешаете…

– Вот стервь! – вскипел я. – Где она?!

– Уже ушла.

– Я с неё голову снесу!

– Это будет лучше, Андрей Викторович, а то меня она не послушала, наоборот, наговорила всякого…

– Да, она может, – сухо кивнул я. – Приношу вам свои извинения за поведение экс-супруги.

– Ну что вы, Андрей Викторович! Вы ведь ни при чём, – пробормотала няня.

А я, кипя от негодования, набрал стервь. Она сбросила. Но через минуту перезвонила с видео в Вотс Апе.

– Лана, мне няня звонила! Что это ещё за выбреки?! – рявкнул я.

– Я хотела видеть твоё лицо, Гринальди, – приторно проворковала она.

– Смотри! Лучше издалека, потому что при встрече я не знаю, что с тобой сделаю! Зачем ты Марусе шоколаду дала?! Ты потом её дерматит лечить будешь?!

– У меня дочка попросила, я и дала. Только это ещё не всё, Гринальди! – улыбка на её лице стала не просто ехидной, а ядовитой. – О, как я хотела видеть твоё лицо…

– Видишь! Надеюсь, не нравится, – отрезал я.

– Нет. Но сейчас понравится больше, Гринальди, – хмыкнула она. – Спешу тебе сообщить, что я передумала по поводу опеки над Машей.

– Что ты мелешь?! – опешил я.

– Я не мелю, я забираю у тебя Машу, дорогой. Наше соглашение больше не действительно. Я подала в суд города Москвы, где мы зарегистрированы и где, как ты знаешь, работают папины хорошие друзья. А я с папой помирилась…

– Ты не сделаешь этого! – заорал я, не сдерживаясь. – Как ты вообще смеешь говорить про Машу, когда тебе наплевать на дочь?! Ты к ней ночью вставала, когда она болела?! Ты погуляла с ней хоть раз, чтобы не разместить фото в инстаграмме?! Ты вообще…

– О, как классно! – проговорила издевательски эта злобная Чебурашка. – Давай, давай, ори, Гринальди! Меня прямо возбуждает!

– Я понял. Ты накурилась, Лана, – выдохнул я. – Ты бы в трезвом уме не стала бы отказываться от бабок, которые я тебе перечисляю каждый месяц.

– Да пошёл ты со своими бабками, Гринальди! Я же сказала, что я с папой помирилась! И я обещала отомстить тебе, помнишь? Так вот настал мой черёд. Самое больное у тебя место – Маша. Так что и я ударю по больному, на остальных ведь тебе наплевать! Я любила тебя до последнего, Гринальди, а тебе пофиг! Тебе какая-то дура безвкусная дороже! Потому что ты сволочь!

– Ты в своём уме, Лана?! – вскричал я. – Это ребёнок! Живой ребёнок! Это не игрушка, по которой можно бить и использовать!

– Я так ненавижу тебя, Гринальди, что мне уже всё равно! Главное, чтобы ты, сволочь, захлебнулся! Я тут собрала на тебя портфолио, как ты со шлюхами по улицам целуешься, при ребёнке тоже и ещё кое-что, как мне хороший адвокат посоветовал… И да, беги-беги генетический анализ делать! Отцовство ты всё равно не докажешь!

У меня пропал дар речи. Словно меня на самом деле ударили под дых. Лана расхохоталась. Вотс Ап отключился.

Я ткнул пальцем в чёртов контакт.

– Что ты имеешь в виду? – прохрипел я.

– Я знала, что ты перезвонишь. А то, что Маша – не твоя дочь! – злорадно сообщила в экран стервь. – Ты вообще на неё никаких прав не имеешь!

– Ты, ты… – я впервые в жизни не знал, что сказать. Мне дышать было нечем.

– Ещё заплачь, Гринальди! – расхохоталась Лана. – А то, может, на коленях у меня попросишь передумать? Или извинишься, а? Я б потом в ютуб выложила, поржать.

– Ну ты и сука, – выдавил я. У меня задрожали пальцы, потому что я понял: она не лжёт. О, сколько бы я отдал за то, чтобы это было неправдой! Мой взгляд скользнул на фото Маруськи в рамке у монитора. Смеётся, с двумя хвостиками, на розовом самокате. Я взглянул на торжествующую Лану: – Но она ведь тебе не нужна…

– Нужна, – словно о новой версии айфона, сказала стервь. – И папа со мной согласился. По его мнению, девочка должна жить с матерью. А не с няней и мерзавцем-отцом!

– Нет, Лана! – крикнул я, теряя контроль.

– Да, Гринальди, – расплылась в мерзкой улыбке она, – иди, попрощайся! Суд совсем скоро, по месту прописки. Ну, ты знаешь, мы там разводились. И не вздумай сбежать! Это будет считаться похищением, и с папиными связями мы тебя найдём быстро. Хотя… беги, Гринальди, беги! За решёткой ты будешь смотреться особенно романтично! Там как раз любят таких, из Оксфорда!

– Ты не получишь её, и не надейся! – прорычал я.

– О, ты ошибаешься! – расхохоталась она. – На этот раз последнее слово будет за мной, Гринальди!

И она отключилась. А я уставился невидящими глазами в чёрный экран телефона.

Маша мне не дочь?! Этого не может быть!!! Это, это… невозможно… Совершенно невозможно! Сердце сдавило тисками.

Меня охватила паника. «Попрощайся», – стервь так сказала?! Что это значит?! Что она обратилась в органы опеки? Она ведь может! У неё вообще нет ничего святого! Только что доказала! Ни-чего!

Как безумный, я схватил компьютер, вещи и бросился домой. На лестнице чуть не сбил Анжелу, как в тумане увидел Катю, но пробежал мимо. Завёл Ровер и понёсся по проспекту. Я должен успеть! Я должен найти выход, я должен!!!

– Мапа! Мапа пришёл! – воскликнула радостно Маруська, встречая меня в прихожей.

– Кузека моя! – кинулся я к ней, обхватил, прижал к себе и замер.

В горле стоял ком, а она пахла молоком и Агушей, щекотала носиком и кудряшками ухо. У меня в груди заклокотало. Еле сдержался.

– Маруся, солнышко, – пробормотал я, ещё сильнее прижимая её к себе и глубже проваливаясь в страх.

Она пошевелилась и посмотрела на меня, недоуменно хлопая ресничками:

– Мапа, ты плачешь?

– Нет, – шморгнул носом я и выдал задорно, как долбанный, фальшивый клоун: – Что ты, что ты, Маруся! Мужчины не плачут. Что-то в глаз попало.

– Больно?! – всплеснула ладошками дочка.

Больно, как больно было в сердце! Внутри скрутило всего, словно душу с жилами вытягивали. Маруся не моя дочь?! Моя Маруся?! Моя кузека, моя девочка… Нет, как же это?! Она всё равно моя! Я пеленал её, я укачивал, я рассказывал дурацкие сказки, я научил её не бояться темноты! Она научила меня выбирать «принцессины» платья! Она залезает под одеяло и прыгает по мне по утрам! Она любит Агушу на завтрак. Она боится пауков и Гургуша под кроваткой! Она морщит нос так же, как я, и обнимает изо всех сил, чуть не ломая мне шею «из любви»! Она единственная, кто заставляет моего отца смеяться через секунду после того, как он был взбешён! Она… она моя дочь! Моя она! Моя!!! Никому не отдам!!!

Горло сжал страх потерять её, пронзил тело ледяными иглами, но я улыбнулся:

– Пустяки, Маруся! Вообще ерунда! Мужчинам не больно.

Маруська не поверила и принялась целовать в глаза, поглаживая меня по щекам и приговаривая:

– Мои глазки, самые холошие на свете глазки! Не болите, я вас люблю!

Я растерянно погладил её по голове, поцеловал крепко. Затем осторожно отстранил и, облизнув сухие губы, позвал няню.

– Алина Яковлевна, не уходите, пожалуйста, – попросил я. – С Марусей ещё побудьте.

– Да, конечно, – сказала няня.

Дрожащими руками я набрал из диспенсера воды, глотнул залпом и велел себе успокоиться. Сел в кабинете и позвонил нашему семейному адвокату. Он с папой тысячу лет уже работает.

– Юрий Иваныч, здравствуйте! У меня срочный вопрос, вы можете проконсультировать?

– Конечно, Андрей, выкладывай.

Я рассказал о том, что Лана передумала оставлять мне ребёнка. Выслушал подробно о статьях Семейного кодекса 24 и 25. Я и так их знаю наизусть.

– Тут, Андрюш, дело не то, чтобы решённое. Плохо, что слушание в Москве, но у тебя хватит свидетелей для доказательства, что мать к ребёнку, мягко говоря, относилась прохладно. В крайнем случае присудят совместную опеку, посчитав недействительным предыдущее соглашение.

Я облизнул губы и, борясь с волнением, всё-таки выдавил это из себя:

– А если Маша – не моя дочь? Биологически?

Юрий Иванович осёкся на вдохе. Помолчал, раздавливая меня тишиной, затем крякнул:

– Ты уверен?

– Лана уверена. Только что сказала об этом.

– Сделай тест ДНК.

– И если он отрицательный, если я не отец, что тогда?! – меня реально трясло.

Юрий Иванович вздохнул и проговорил:

– Тогда всё сложно.

– Насколько?

– Единоличной опеки тебе не получить на сто процентов. В лучшем случае, позволят видеться…

– Это невозможно, – сказал я и положил трубку.

Из груди рвался крик. А что, если это ложь? Просто долбанная ложь, чтобы вывести меня из себя?! Эта Чебурашка и на такое способна!!

В дверь позвонили. Как сумасшедший, я бросился открывать, думая, что если это Лана, я разорву её на кусочки. Но у порога топтался незнакомый мужик, сутулый, серый, с рыжей щетиной и коробкой под мышкой. В голове у меня было туманно, мысли прыгали. Я сюда, что ли, пиццу заказал?

– Андрей Викторович Гринальди? – спросил незнакомец.

– Да, – я кивнул. Затем расписался, где он показал. – А пицца где?

– Вам, – вручил он конверт. И я увидел штамп московского суда.

Как повестку из ада. «Явитесь в среду, котёл закипает». Мефистофель.

– Нет, нет, нет! – стукнул я кулаком по двери. – Я не стану играть по её правилам!!!

Няня и Маруська выглянули из детской. Личико моей малышки, окружённое тёмными кудряшками, было испуганным. Огромные глаза на пол лица.

– Ты чего, мапа? – спросила Маруся, словно чувствовала, что со мной творится настоящий кошмар. – Ты со мной иглать не хочешь? Обиделся?

– Прости, малышка. Всё хорошо, – проговорил я. – Я тебя люблю. Иди, играйся.

Она скрылась в детской, а моё сердце вынули и за ней отправили. Кто я без неё?.. Но при дочке нельзя буянить, я знаю. Снова затемпературит. Или дерматит вернётся, расчешется вся до ранок, как перед разводом. Нет, нельзя. Надо брать себя в руки. Вдох-выдох. Помоги, Господи!

Маруся снова выглянула.

– Я тебя люблю, мапа!

Я открыл рот, чтобы ответить. И вдруг догадка пронзила меня, как молния одинокого путника в поле. С макушки по пятки прошла электрическим разрядом. Ведь на меня снова смотрело лицо маленькой Кати! Моей Кати!

А она три года назад потеряла ребёнка… У меня мурашки побежали по коже. Какой же я тормоз! Доходит как до Жирафа! Что я знаю об этом?! А вдруг и не я отец, и Лана – не мать… Стоп-стоп-стоп, не время для разгула воображения! Надо всё продумать!

Я чмокнул Маруську в лобик, пробормотал ласковое, прикрыл в детскую дверь. Мой мозг заработал с удвоенной скоростью, разгоняясь до квантового скачка.

Лана забеременела, когда мы были на Бали. Мы кувыркались, как сумасшедшие, весь месяц, даже больше. А когда уезжали из Москвы, у неё заканчивались месячные, значит, она ещё была не беременна! Она могла мне изменить на Бали?! С другим туристом? С чистильщиком бассейна? Со швейцаром? С кем?! Когда?! Мы проводили почти круглые сутки вместе! И тошнить её стало уже к отъезду, она ещё устроила скандал в гостинице. Я помню, как мне было мерзко от тех разборок… И считать я умею. Так, это первое.

Я перевёл дух и заметался по квартире.

Второе, откуда она знает, что я точно не отец, если мы не заказывали генетическую экспертизу? А на Бали не было вариантов я или кто-то другой. Обязательно бы сомневалась.

Но тут всплывают другие вопросы. Много вопросов! Почему Лана так стремилась уехать от меня в последний месяц беременности?! Почему не подпускала к себе и близко?! Какого чёрта её потянуло лететь в Сочи?! Почему не подходила к ребёнку после родов? Послеродовая депрессия, мне сказали. Но она так и не кончилась! Поэтому я стал не папой, а мапой. Потому что матери в принципе не было рядом с дочкой.

Я стиснул влажные кулаки. В висках стучало. Снова выглушил стакан воды. Мне нужен холодный ум, но как затушить пожар в голове?! Буду пить… и думать. Листая список контактов в поисках разумной мысли, я наткнулся на номер Ани из закупок. Набрал, затаив дыхание.

– Аня, скажи, только прошу, не для посторонних ушей, но пожалуйста, для меня это очень важно!

– Конечно-конечно, что случилось, Андрей Викторович? – ответила она.

– Катя Кутейкина рожала где? Ты знаешь? Или… хотя откуда тебе знать, прости…

– Нет, я знаю, – ответила она. – Она не в Ростове рожала. Её муж увозил в Краснодарский край к матери.

– В Сочи?!

– Ну, Адлер – это же Большой Сочи, так что да.

– Спасибо, Аня! – проговорил я.

И в следующую секунду я уже бежал к своей постели. Сегодня не было горничной, Катя спала со мной, так что, так что… Я увидел кудрявый тёмный волос на подушке и ещё один ниже. Схватил, как коршун. Поднёс к глазам.

Что в нём было для меня? ДНК-тест из нестандартного материала. Надежда. И ворота в ад. Впрочем, он уже во мне. Горит, выжигает, убивает. Больно так, что аж корёжит. Только я не сдамся! Я буду спорить с самим дьяволом! Столько, сколько понадобится. У меня теперь есть две девочки, слишком хрупкие, слишком уязвимые, ранить можно одним словом и лишиться по неосторожности в одно мгновение. Но сейчас они мои! Мои!!! Кто бы чего ни сказал…

«Трудности – это не наказание за прошлое, а испытание ради будущего», – сказал какой-то умник, и народ растащил по статусам в соцсетях.

Попробую ему поверить, – решил я, собрал Марусю и ломанулся в круглосуточную лабораторию на Университетском – делать ДНК тест.

– Заплачу сколько угодно, лишь бы срочно и качественно! – заявил им я.

– Насколько срочно? – спросила миловидная девушка в очках.

– Экстремально! – ответил я.

– Тогда вам нужен экспресс-тест на отцовство. Будет готов через один рабочий день. Двадцать четыре тысячи рублей.

– Кто сказал про отцовство? – буркнул я, озираясь на Маруську. Она что-то рассказывала усатому охраннику и, кажется, уже совращала его поиграть с ней в прятки.

«Скоро, доча, в прятки играть будем мы с тобой», – подумал я.

– Вот, – выложил я пакетик с двумя Катиными волосами. – У вас на сайте написано, что с нестандартным материалом вы тоже работаете.

Девушка поднесла к носу пакетик и покачала головой.

– Мы, конечно, работаем. Но данного материала недостаточно. Волос должно быть как минимум пять, и они должны быть с луковицей.

– Что же делать?! – замер я, перед глазами почему-то встал крюк на Катином потолке, за который она кудряшками зацепилась. Хоть время вспять проворачивай! Мне нужен тот пук волос! Чёрт, но я же не могу ей сказать! Разве можно давать надежду и отбирать?! Вдруг я сошёл с ума, и всё это бред? Или не бред. Не понятно, что хуже. Нет, хватит тут одного отчаявшегося.

Девушка пожала плечами.

– Можно ещё попробовать жевательную резинку.

– Дайте две, – буркнул я.

– А на отцовство проверять не будете?

Вот заладила! В конце концов, что я теряю, кроме денег?

– Буду! – рыкнул я. – Сейчас раздобуду ваш нестандартный материал и буду! Маруська, не крути дяде усы!

Телефон звонил, захлёбываясь настойчивостью в беззвучном режиме. Я посмотрела на экран: Андрей. Улыбнулась: вот ведь нетерпеливый! Как грызть деловой китайский, когда один неделовой и скорее французский на уме? Я непроизвольно коснулась пальцами губ. Ответила любимому смской:

«Я на уроке, заканчиваю в двадцать-ноль-ноль»

«Выйди. Пожалуйста», – последовало в ответ.

Всё-таки царевич во всём царевич. Но он уже говорит «пожалуйста», и это достижение! А как он целуется! Такому всё можно!

Я попросила у Ли Юна разрешения выйти, и по стеночке, стараясь не мешать, выбралась в безлюдный жёлто-кафельный коридор с массой одинаково белых дверей.

– Катя, Катя, я плишла к тебе! – звонко треснула учебная тишина, и в порыве любви на меня на налетело чудо в малиновом сарафанчике.

Я подхватила её на руки и заразилась тёплым счастьем.

Андрей стоял у доски объявлений, всё в том же рабочем костюме, взъерошенный, странный и, кажется, больной. Мы подались друг другу навстречу. Да, точно! Его глаза блестели слишком лихорадочно!

– Андрюша, ты здоров? – обеспокоенно спросила я.

– Я? Да… Да, всё в порядке! – Он махнул рукой. Посмотрел на меня, на Маруську, взгляд стал ещё более болезненным. – А ты как?

– Я занимаюсь.

– Ой, длакончик! – увидела Маша зелёного монстра из папье-маше в углу и, выбравшись с моих рук, бросилась к нему. На метрового и почти круглого динозавра со всех сторон были наклеены разноцветные стикеры – все, кому ни лень, писали тут свои пожелания и слова благодарности. Имелись даже рисунки. Можно было изучать долго, чем Маша и занялась.

Андрей подошёл ко мне почти вплотную. Заглянул в глаза.

– Точно ничего не случилось? – спросила я.

– Нет.

– Ведь занятия…

– Я на секунду, – ответил он, и обхватил мои щёки жаркими ладонями.

Я утонула в его взгляде. Серьёзном, огненном.

– Катя… – сказал Андрей. – Катюша! Знаешь, если бы не это, я б, наверное, не понял так скоро…

– Не понял чего? – тихо спросила я, и волнение начало прокрадываться из глубины на поверхность трепетными волнами.

– Что я люблю тебя, – послышалось в ответ.

А? Моё сердце распустилось счастьем.

– Я люблю тебя, Катя! – продолжал он пылко. – Люблю, что бы ни случилось! И это не потому что… А просто так есть! Я тебя люблю!

Его глаза смотрели в мои и ждали ответа. Очень жадно. Отчаянно. Мне стало горячо – это сердце вспыхнуло ответным пламенем и затанцевало.

– Я тоже люблю тебя, Андрюша! – прошептала я, растворяясь в этом чувстве, внезапно обретшем звук, объём и даже запах. Его запах! – Я люблю тебя…

Мой шёпот показался очень громким, таким, что его, наверное, слышали все ученики и преподаватели за белыми дверями. Это было неловко. И сладко, по-настоящему!

В ответ всё закружилось в поцелуе: и я, и стены, и потолок, и динозавр, ощетинившийся щедрым «спасибо». Я почти растворилась в нём, и только уголком сознания думала: а Маша, а как же Маша? Можно ли при ребёнке?..

Когда Андрей отстранился от меня, я увидела, что Маша радостно прыгает рядом:

– Плинц и плинцесса! Мои!

Я почувствовала тёплую ладошку в моей, и тут же прикосновение кисти Андрея – это Маша соединила нам руки. И смотрит снизу вверх с восторгом. С ума сойти! Но ведь у неё есть мама… Я даже растерялась немного. Подняла глаза на Андрея.

– Скажи, Катя, – в запале проговорил он, – ты бы уехала со мной? С нами?!

От обрушившегося на меня разом счастья, сердце билось так сильно, что было всё равно, что он имеет в виду. Китай? Мальдивы? К чёрту на рога? Конечно, хоть сейчас!

– Да, – ответила я, и мурашки побежали по моей спине.

– А ты бы не перестала любить меня, если бы я был преступником?

– Что ты говоришь, Андрюша? – удивилась я. По-моему, у него действительно жар. Я коснулась свободной рукой его лба. – Ты горячий!

– Будешь тут. Как кипяток…. Так ты любишь меня, Катя? – спросил он.

– Да, да, конечно! – воскликнула я.

Он высвободил руку и протянул мне жвачку.

– Тогда попробуй.

Неожиданное продолжение. Я взяла её, недоумевая.

– Хорошо, я потом…

– Нет, попробуй сейчас. Пожалуйста!

– Она волшебная! Из сказки! – сказала Машенька. – Мне мапа тоже такую дал!

– Д-да, да, у всех должны быть волшебные жвачки. Прямо сейчас! – пробормотал Андрей, чересчур волнуясь.

– Ну хорошо, – согласилась я и, развернув, положила в рот сладковатую резинку. Прожевала. На вкус обычная. Даже не сочный арбуз и не корица с перцем. Волшебство без вкуса и запаха. Гипоаллергенное, видимо…

– Нравится? – Он смотрел на меня так, словно дал попробовать паюсную белужью икру из золотой коробочки и боялся, что я скривлюсь и скажу «гадость».

– Да, – кивнула я, тщетно пытаясь понять, какая загадка прячется за его зрачками, и что быстро снимает температуру. – Мне кажется, тебе нужно домой, Андрюша, отдохнуть. Хочешь, я с Машей посижу?

– Да, позже обязательно. А сейчас давай, – раскрыл Андрей ладонь.

– Чего? – опешила я.

– Жвачку обратно.

Э-э…

Но он поднёс ладонь прямо к моим губам. И пришлось вернуть ему резиновое угощение. Андрей зажал жвачку в кулак и сунул его в карман брюк. Потом снова поцеловал меня. Коснулся горячим лбом моего лба и носом носа. Пробормотал:

– Что бы ни случилось, я никогда не хотел тебя обидеть! Знай это, хорошо? Знай! И прости…

Мне было хорошо и странно, и я решила, что нам всем срочно надо домой. Там я закутаю Андрея одеялом, суну градусник под мышку и налью чаю…

И вдруг он с силой дёрнул меня за волосы.

Я ойкнула от неожиданности и боли. Открылась дверь в наш класс. На пороге появился Добрыня. И послышалось Машино восторженное:

– Ой, дядя, ты медведь?!

– Кажется, это тебя! – сказал Андрей.

Провёл, как школьницу: пока я оборачивалась, он подхватил Машу и исчез с ней так быстро, что я лишилась дара речи. Что это было?

Так я и пробормотала себе под нос, садясь за парту в полном ошеломлении:

– Что это было?!

Ли Юн посмотрел на меня неодобрительно, затем обвёл взглядом других студентов:

– Слушайте внимательно, сейчас будет важная тема!

– Я не знал, что у вас есть ребёнок, – прошептал Добрыня, который несмотря ни на что вновь сел за парту рядом со мной. Приятно, когда люди не обидчивы.

– Я тоже… Хотя, позвольте, – опомнилась я, – это не мой ребёнок. Это дочь Андрея.

– А так похожа!

– Всякое бывает на свете, – пробормотала я, проводя рукой по тому месту, где царевич пытался лишить меня скальпа. Очень было чувствительно до сих пор. Но обидеться я не успела. Сердце тревожно стучало: если Андрей в таком неадеквате, как он поведёт машину?! Ещё и с Машей!

– Да, говорят, существуют схожие генотипы, – не отставал Добрыня. – Вы и с ним одного типа, южного. Похожи даже. Как ни прискорбно мне это отметить…

Я не слушала ни его, ни Ли Юна, я набирала сообщение Андрею, пытаясь выяснить, что происходит. Не ответил. Осторожно прикрыв рукой телефон и почти согнувшись над партой, я позвонила Андрею. Не берёт.

– Чем он вас огорошил? – шёпотом допытывался Добрыня.

– А? Что?

– Ну, вы сказали: «Что это было», когда пришли…

Я моргнула.

– Ах, да… Вы совершенно случайно не знаете, какая может быть связь между словами: «жевательная резинка, волосы, преступление»?

– Ого ребус! – изумился Добрыня. – Я точно не знаю, но можем спросить гугл.

Ли Юн продолжал приводить примеры. Речь на китайском сейчас мной воспринималась… как на китайском. Для чайников.

Добрыня тоже увлёкся не бизнес-лексикой и начал мне на ухо зачитывать:

– «Как убрать жевательную резинку из волос»… «Кодекс поведения блондинки», не то? О, «использование волос, слюны и пота в расследовании»…

– А что там об этом? – заинтересовалась я.

Добрыня сунул мне под нос свой смартфон размером с сапёрную лопатку, и я прочла:

«В судебно-медицинской практике исследования вещественных доказательств биологического происхождения довольно часто возникает необходимость устанавливать присутствие следов различных выделений человека (слюны, мочи, пота и др.), чтобы решить вопрос о возможности происхождения этих вещественных доказательств от конкретного лица (потерпевшего, подозреваемого или обвиняемого)… Изымать следы слюны нужно с предметом-носителем (окурок, жевательная резинка, посуда и др.).[12]»

А зачем Андрею моя слюна? – ещё сильнее озадачилась я, понимая, что не усижу на месте больше ни секунды. Слово «преступник» сверлило мозг. Что Андрей задумал? Причем с Машей?!

– А вот тут ещё говорится про тест на отцовство, – прошептал зычно Добрыня.

У меня ухнуло сердце. Лана что-то устроила? О да, она же говорила про месть! А Андрей? Такого неадекватного я его никогда не видела… Всё это очень плохо, очень. Я должна срочно его найти!

– Какое такси сейчас дешевле всего? – спросила я Добрыню.

– Зачем такси? Я вас отвезу!

– Это неловко. И простите, мне нужно бежать прямо сейчас, не дожидаясь конца урока!

– Я вижу, понял. – И он вслух проговорил, выпрямившись: – Господин Ли Юн, прошу вас, отпустите нас, пожалуйста! Очень срочные проблемы. Я планшет на записи оставлю, можно?

– Ну если надо, идите, – не очень довольно ответил китаец.

Впрочем, его из дзен-созерцательности двум нерадивым студентам было не выбить. Зависть. У меня уже тревога колотила дятлом по темечку. Рассыпавшись в извинениях, мы подхватились с Добрыней с места и выбежали в коридор. Я продолжала набирать Андрея. Но он не брал телефон. А потом вообще послышалось отвратное: «Абонент вне зоны действия сети…»

– Куда едем? – спросил мой добровольный помощник размером с дирижабль, усаживаясь в такую же габаритную машину.

Я назвала адрес Андрея, и мы помчались.

Консьержка не хотела меня впускать, но Добрыня умаслил её улыбкой и пообещал:

– Она только на минуточку! Буянить не будет, честно-честно! Я у вас в заложниках останусь, если что.

Консьержка недоуменно посмотрела на лицо «заложника» шире её командирского окошечка, и ничего не сказала. А я взлетела на шестнадцатый этаж, помогая собственным нетерпением лифту ползти быстрее. Но и тут меня ждал провал. На звонки и стук в дверь никто не откликался. Я приложила ухо к двери. Тишина. Их нет дома. А где они могут быть? В офисе? У дедушки? Уехали?!

Мысль о старшем Жирафе отозвалась дурнотой. Я сглотнула и посмотрела под ноги. На резиновом коврике у порога лежала скомканная, изорванная бумажка с отпечатком подошвы. От неё разило яростью. Я наклонилась и прочла надпись на штампе «Московский районный суд». В волнении принялась рассматривать кусочки бумаги с печатным текстом.

«Повестка», «Гриналь…», «В качестве ответчик…». Из нескольких обрывков я сложила: «по делу: об изменении порядка общения с ребёнком».

У меня ухнуло сердце, и всё похолодело – неадекватность Андрея стала понятна: Лана хочет отнять у Андрея Машу! Но у них ведь наверняка ранее был уже суд, они же разводились. Так почему Андрей был в таком состоянии? Может, что-то новое открылось? У Ланы появились компрометирующие его факты? Что-то ужасное?

Мысли продолжали хаотично скакать в голове, как атомы после Большого взрыва.

А мои волосы при чём? Ничего не понимаю…

Что бы там ни было, я знала одно: Андрей – «мапа», и по тому, с какой нежностью и лаской он общался с дочкой, было ясно – она для него всё. Я таких отцов в своей жизни не встречала, может, разве что на картинках вконтакте про «сумасшедших пап». Но я их всегда старалась быстро закрыть, сразу после умиления испытывая мучительную зависть и считая, что мне такое счастье в реале недоступно. И вот он оказался рядом, настоящий, любящий. Мой царевич. Самый прекрасный на свете! И он… – я сжала обрывки повестки в повлажневшей ладони, – он готов на преступление. Ради дочки.

Я осмотрелась вокруг растерянно. Что же делать?! В отчаянии набрала номер царевича, умоляя про себя: Андрюша, родной мой, любимый, ответь!

Не ответил. Телефон по-прежнему был выключен. Куда же теперь? Где его искать?!

Я достала из сумки тетрадь, вырвала лист и написала на голубых клеточках:

«Андрей! Андрюша! Я волнуюсь. Позвони мне, пожалуйста!»

Подумала и приписала:

«Ты нужен мне, как… как ты! Ты нужен мне! Вы оба нужны!!! Катя»

И я пошла к лифту, судорожно размышляя. Пока заторможенный лифт спустил меня к Добрыне, в голове сложилось решение: надо ехать в офис. Он может быть там. Или у своего отца дома. Ведь когда плохо, прежде всего обращаются к родителям! Надежда загорелась в душе – ВГ разумный, он не позволит Андрею наделать глупостей. Даже хорошо, что диктатор! Но я… я должна быть в этом уверена! Телефон и адрес старшего Жирафа наверняка должны быть у охраны.

– Ну что? – спросил Добрыня. – Теперь домой?

– Нет, мне нужно на работу, в Жираф, – сказала я.

– Так поздно уже!

– Супермаркет еще работает.

– Как скажете, Катюша, – развёл руки Добрыня. – А что случилось-то?

– Пока ничего, – выдохнула я. – И надеюсь, что ничего не случится.

Мы в две секунды сели в чёрный Порше и поехали.

– Завидую ему, – вдруг признался Добрыня.

Я растерянно взглянула на своего спутника, открыла рот, чтобы что-то ответить, и закрыла. Что я могу сказать? Что моё сердце долго молчало и от людей пряталось, а теперь раскрылось и затанцевало только для Андрея? Сказать, что теперь оно балансирует на краю пропасти, умирая от беспокойства? Как можно заявить, что человека не любишь? Хорошего человека? Я не любила Добрыню, но чувствовала искреннюю благодарность и потому тихо произнесла:

– Спасибо вам за помощь, Денис. Вы даже не представляете, насколько она для меня важна! Вы очень хороший человек!

– Всегда пожалуйста, – расцвёл Добрыня, сейчас вовсе не такой некрасивый, как прежде. – Можете использовать меня в хвост и в гриву, мне только приятно!

Я улыбнулась и мысленно пожелала ему счастья, а ещё ту, которая увидит в нём спрятанную от других душевную красоту. Не может быть, чтобы она не нашлась! Если даже моё замороженное обидой и страхами сердце проснулось, значит, и ему повезёт!

Через несколько минут мы подъехали к жёлтой громадине Жирафа и остановились на парковке прямо у выхода.

– Спасибо вам! Огромное! – сказала я.

– Я подожду вас.

– Нет, нет, спасибо, – по интуиции ответила я. – Дальше я сама!

И выскочила из машины.

Прежде чем сунуться к охранникам, пикнула пропуском, побежала на второй этаж и выше по лестнице в поднебесье в кабинет Андрюши. Толкнула дверь и ввалилась в тёмную пустоту. Никого. Но я найду его! Глянула на пролёт на третий, вздрогнула, но тут же наскребла смелости в дальних уголках моего «Я», и пошла по ступеням. Я жутко трусливая, но на минуточку смелой притворюсь, можно? – сказала я сама себе, стараясь не споткнуться на лестнице. Мне навстречу вышла Анжела с красочной папкой в руках.

– Катя?! – удивилась она. – Ты зачем так поздно на работу вернулась?

– Очень нужно! Ты Андрея не видела?!

Анжела отрицательно мотнула головой.

– Что он забыл в офисе в это время?

– А ВГ здесь?!

– Да, я от него. Задолбал уже своими придирками. Опять иду переделывать листовку. Так что давай, удачи!

И мы разошлись.

Секретаря Оли не было на месте. Дверь главного возвышалась над красным ковролином приёмной с важностью дубовых врат, ведущих в королевскую залу. Я сглотнула. Рад мне ВГ не будет. Он же мне ясно сказал не приближаться к Андрею. Стоит сейчас открыть рот, и главный откусит мне голову. Я заколебалась. И тут же рассердилась на себя.

Нет, я не могу! Не могу иначе! Бояться буду потом. Залезу дома под одеяло, когда всё успокоится, и буду бояться. Но не сейчас…

Заранее врастая в пол, я робко постучала. В ответ на басистое «Да», я толкнула врата в преисподнюю. Вошла.

– Можно, Виктор Геннадьевич?

Он с изумлением глянул на меня, замершую у выхода на тот случай, чтобы быстро сбежать, если он папками кидаться начнёт, как недавно на главного бухгалтера, косанувшего по-крупному.

– Катерина? Что вам нужно?

– Извините, я ищу Андрея… Вы не подскажете, где я могу его найти… Очень-очень срочное дело… – Голос у меня дрожал.

– Андрея? Ну-ну. Значит, на мои слова вам наплевать? – негромко рыкнул ВГ.

Кажется, пол подо мной превращается в зыбучие пески, и я проваливаюсь… И почему ВГ свою компанию назвал «Жирафом»? Надо было выбрать что-то более соответствующее характеру владельца: «Лев», например, или «Царь зверей». Правда, он смотрел на меня так, что единственно подходящим происходящему был заголовок «Смерть сурикатам». Холодок заструился из моей головы в желудок. Это остатки мозга стекали…

– Н-нет, – ответила я. – П-почти нет. Я вас очень уважаю… Виктор Геннадьевич! Н-но если я не найду сейчас Андрюшу, простите, Андрея Викторовича… может случиться что-то очень плохое…

Он вперился в меня с таким прищуром, что я икнула. Ну, что же он молчит?! А Андрюша сейчас неизвестно что делает в таком состоянии! Я набрала в грудь воздуха и мысленно махнула на себя рукой. Открыла рот и выпалила, надеясь, что он не видит, как дрожит моя нижняя губа:

– Виктор Геннадьевич, дело вовсе не во мне, а в Маше с Андреем! Вы меня можете уволить, что бы там ни обещали моей бабушке, я завтра же напишу заявление сама! Вы же хотели! Только скажите, где я могу найти Андрея? Или найдите его сами! Я не шучу! Это важно, очень важно! – он не перебивал меня, и я говорила всё громче и громче, решительнее, набирая силу, как ручеёк, который с каждой каплей ливня превращается в бурный поток. – Бывшая жена Андрея подала в суд из-за Маши! Я не знаю точно, но кажется, она хочет забрать её! И она же имеет на неё права, она же мать, но Андрей… Андрей приходил ко мне в очень странном состоянии. Я думаю, я почти уверена, что Андрей готов совершить непоправимое, Виктор Геннадьевич! Это надо предотвратить! Как можно скорее!

– Хм… Когда приходил? – рыкнул ВГ, вставая.

Я глянула на часы в мобильном.

– Полчаса назад. Или немного больше. Я пыталась дозвониться, но трубку он не берёт!

– Понял. Вот дурак! – нахмурился ВГ.

– Он не дурак, – возразила я, – он просто сильно любит Машу!

– О вашем мнении насчёт его умственных способностей вы мне уже сообщили, – буркнул старший жирафо-лев. – Не утруждайтесь. Он всё равно дурак. Паршивец!

– Простите. Я думала, он у вас…

– Дома никого нет. Надежда с детьми в Краснодаре.

– А где же его искать?!

– Это уже не ваша забота! – отрезал Виктор Геннадьевич. – Спасибо, что сообщили. Я разберусь.

– Но я…

– Идите, Катерина! Это дела семейные.

Мне указали на дверь, и ничего не оставалось, как выйти из кабинета. Конечно, я же не семья… Меня туда не приглашали. Ну ничего, Виктор Геннадьевич человек умный и опытный, говорят, он даже рейдерский захват пережил. И выход нашёл.

Но что бы я ни говорила, сердце не успокаивалось. Я прикрыла дверь, оставив щёлочку. Да, подслушивать нехорошо. Но я уже не знаю, что хорошо, а что плохо. Поэтому я затаилась и прислушалась. Что-то грохнуло об пол – всё-таки запустил тяжёлым. Хорошо, что не в меня…

– Папа, – пробасил ВГ в телефон, – мелкий с дочкой не у тебя? Нет? Да ничего, всё нормально!

Замирая от волнения, я слушала всё новое и новое:

– Надя, Андрей не звонил? Тимур, Андрей у тебя? Артем, Андрей у тебя? Юра, Андрей у тебя? Алина Яковлевна, Андрей Машу не привозил? А вы не знаете, где Лана живёт? Нет, она не берёт трубку. И он не берёт. Спасибо. Никита, Андрей у тебя? А где Лана живёт не в курсе? Максим…

Вместе с грохотом трубки об стол и цветистым, по-итальянски эмоциональным ругательством, я с отчаянием поняла, что Виктор Геннадьевич тоже не знает, что делать. Как жаль! А я так надеялась! Однако он правильно принялся разыскивать и Лану тоже, ведь если Андрей говорил о преступлении, то оно может быть направлено только против неё! Я облизнула пересохшие губы и подумала, что странно, что свёкр, хоть и бывший, не знает, где проживает мать его внучки. Впрочем, отношение к Андрею у него тоже странное. Тут надо сына спасать, а он злится!

Повесив голову, я поплелась к своему рабочему месту. На улице уже холодно, хоть кофту возьму. А потом куда? Не знаю… Ни одной разумной мысли в голове.

Анжела ещё сидела за своим столом, уткнувшись в компьютер. Она скосила на меня глаза, поджала губы и отвернулась. В последние пару дней она опять ходит в обычном офисном, а не на работу, как на праздник. Сегодня даже не накрашена. Надо же! А я наоборот…

Я вспомнила, что недавно Анжела была с Ланой на одном тренинге. А вдруг?

– Анжела, – подошла я к ней, пряча под кофтой дрожащие руки.

– Чего тебе?

– Ты же была на тренинге по уверенности в себе, да?

– Ну была. Тоже хочешь? Так тебе вряд ли надо, – огрызнулась наша ивент-менеджер. – Вон ты к начальству кабинеты ногой открываешь. И на ВГ так орёшь, что аж с лестницы слышно.

– Я?! Ору?.. – опешила я.

– Угу…

– Ой, это случайно вышло, – моргнула я. – Но Анжел, скажи, у вас организаторы контактные данные записывали? Может, участники как-то регистрировались?

– Естественно.

– Анжела, милая, дорогая, – я сложила руки на груди, – пожалуйста, помоги мне узнать, где живёт Лана Гринальди. Прошу тебя!

– Она-то тебе зачем?!

– Это вопрос жизни и смерти. Умоляю! Всё, что хочешь, для тебя сделаю!!!

Кажется, Анжела решила, что я сошла с ума. Но покосившись на меня, она полезла в записную книжку. Пара звонков, несколько минут, и в моих руках оказался оранжевый стикер с адресом и телефоном.

– Если что, я тебе ничего не давала, – сказала Анжела.

– Спасибо! Спасибо! Спасибо! – воскликнула я и кинулась бы ей на шею, если бы наша рекламщица не отодвинулась, как от чумной, и не буркнула:

– Иди уже. Мне ВГ ещё листовку переделанную сдавать.

Я подхватила свою сумку, кофту и, зажав в руке стикер, побежала вниз. Но на лестничном пролёте меня остановил звонок. Увидев букву «А» на экране, я не глядя, поднесла трубку к уху:

– Андрюша, Андрюша!

– О, интересно, что за Андрюша завёлся в твоей жизни? Но я – это не он, – проговорил респондент голосом Агнессы. – Девочка моя, что делаешь? Приходи в «Слона» прямо сейчас. Тут у нас такие замечательные посиделки с ребятами. Интересный молодой человек приехал, прямо из Индии, просто обалденный! Хотела тебя познакомить…

– Прости, Агнесса, не могу, – ответила я.

– Жалко…

– Но ты знаешь, мне бы очень пригодился твой совет. Ведь ты же мастер у нас по всяким психологическим айкидо и вообще мудрая. Скажи, как обратиться к человеку, который тебя ненавидит, чтобы он меня услышал?

– Я, конечно, так себе мудрая, но мне приятно, что ты меня такой считаешь! – судя по голосу, улыбнулась Агнесса. – Не знаю, что тебе посоветовать… Может, придёшь, расскажешь подробности, вместе покумекаем?

– Нет, мне срочно надо!

– Хм… Ну раз срочно, сейчас соображу. О! – воскликнула Агнесса. – Подари ему розового слона!

– В смысле?

– Приди к этому ненавистнику, только заранее мысленно подготовь надувного розового слона, и сразу, как увидишь, вручи. Я ведь рассказывала тебе, почему я кафе назвала «Весёлый слон»? Нет? О, как я могла! Я когда купила подвал под кафе, тётка сверху постоянно прибегала орать. Каждый день. То ей строители мешают, то она от запаха ароматических палочек задыхается, то ей сыро, то ей жарко. В общем, она ругалась, как бешеная, пока моя подружка, которая симороном балуется, не сказала мне про розового слона.

– И что?

– И я ей вручила. Мысленно, конечно!

– И как?

– Как-как, Надежда Васильевна теперь у меня лучший клиент и постоянный гость. Она в нарды хорошо играет. А ты же знаешь, что у меня тут и кафе, и анти-кафе, и всё на свете. В общем, когда не на даче, Надежда Васильевна тут режется. Даже недавно спросила, что такое медитация и попросила палочки – сыну квартиру от гадости энергетической почистить. Дружим, в общем. Так что если б не придуманный розовый слон, не было б моего кафе, уже б проверками и жалобами замучили…

– Хорошо, я попробую. Спасибо.

– Береги себя, моя девочка! Помни, у Вселенной на всех хватит розовых слонов, а некоторым их крайне не хватает!

Хм… Я отбила звонок и попыталась представить розового слона. Не представлялся. В воображении прыгали Машины хвостики, Андрей с лихорадочно блестящими глазами и кинжалом в руках. И окровавленная Лана. Мда…

Если её не убьёт Андрей, не факт, что она не придушит меня. Или, по меньшей мере, выдерет мне волосы те, что Андрей не вырвал. Как раз сегодня я облила её вином… Я поднялась обратно, вытащила из «подарочного» шкафа в нашем отделе бутылку шампанского на откуп, сжала в руке оранжевую бумажку и спустилась в торговый зал. Если я не придумаю нормального розового слона, надо хоть какого-то вручить. Я прошла в отдел «Подарки для детей» и взяла целую связку блестящих шаров на ленточках. Слон тут был. Правда, не розовый, а голубой. В цветочек. К нему в комплект я добавила жирафа, смешариков и Микки Мауса.

– Запиши на мой счёт, – сказала я Леночке на кассе.

Чувствуя себя Винни-Пухом-камикадзе, я запрыгнула в маршрутку, еле впихнув все шары разом. Подростки захохотали, мужчина мне улыбнулся и уступил место, а сухопарая женщина с лицом налогового инспектора отчитала. Маршрутка с джигитом за рулём понеслась по ночному проспекту, залетая на поворотах так, что Микки Маус кренился и попадал ухом в лицо вредной попутчице. Другим почему-то нет. Карма, что ли? Сейчас я точно узнаю, существует ли она. Умирать, так с шариками…

– Опять к этой с доставкой, – пробурчала консьержка на входе в подъезд отреставрированной сталинки на Соборном, но меня пропустила.

Сердце моё выскакивало. Наверное, я выгляжу, как полная дура. И веду тебя так же. Но молилась я об одном, чтобы толкнув дверь в квартиру пятьдесят два на четвёртом этаже, я не обнаружила там ещё тёплый труп Ланы и похожего на вампира Андрея над ним. Хотя, может, под словом «преступник» он имел в виду вовсе не это… Хорошо бы! Мне всё равно есть о чём поговорить с Ланой. Но станет ли она меня слушать? Я в последний раз попыталась представить розового слона, топчась на пороге. Вместо этого в голову пришли десять негритят и фильм «Звонок». Мда…

Вдохнув и выдохнув, я нажала на красную кнопку звонка и на всякий случай выставила вперёд шарики в одной руке и шампанское в другой.

Мне открыли сразу.

– Здравствуйте, – пискнула я, обозревая из-под шаров только обычный домашний халат в цветочек и бархатные тапочки на босу ногу.

– О Боже! Это ещё от кого?! Записка есть? Да заходите уже, – буркнула Лана.

Я обрадовалась: живая, разговаривает! Прислушалась: а Андрей тут? Нет, кажется, тихо. Хотя, лучше убедиться. Или дождаться его здесь… Я вошла в квартиру, прячась за шариками. Захлопнула за собой дверь. Теперь я Андрею просто не открою, и он не наделает глупостей. Он опоздал, я их сделала первой.

– Как они достали уже! – устало произнесла Лана. – Ну шампанское ещё ладно, но зачем мне вся эта мутотень блестящая? Вообще идиоты! Кто это сподобился? Кто заказчик? Захаров или Кеосанян?

Я вздохнула, отодвинула от лица шарики, не вечно же прятаться, и увидела хозяйку выше пояса. Она стояла ко мне спиной, кудрявая, почти, как я, с ещё влажными волосами.

– А почему волосы такие? – спросила я поражённо.

– Какие? – Она обернулась, уставшая, не накрашенная и совершенно другая. В моей памяти что-то шевельнулось. Где я её видела раньше?

Лана убрала спиральки со лба и, узнав меня, уткнула руки в боки:

– Ах это ты! Ты что тут делаешь?! Какого хрена?!

– Я? Поговорить… – выдавила из себя я и выставила на вытянутой руке бутылку. – Я приношу свои извинения за то, что облила вас вином сегодня. Если вы чувствуете необходимость, вы можете облить меня в ответ тоже… Правда, шампанским, вина не было в запасе…

Лана уставилась на меня:

– Ты ненормальная?

– Да. Нет. Не знаю…

– Зашибись! Мало мне натыкаться на неё везде с этим подонком Гринальди, она ещё и домой припёрлась!!

– Да, простите. Другого выхода у меня не было.

– Убирайся! И оставьте уже все меня в покое! – закричала она. – Шарики зачем притащила? Поиздеваться?!

– Нет, что вы… – пробормотала я, – это исключительно как жест доброй воли… Говорят, лучше розового слона, но его не было… и я… вот…

– Какой ещё воли?! Какого слона?!

– Доброй. Розового. Чтобы вызвать расположение и не ссориться. Мне просто надо поговорить.

– Точно ненормальная. Я сейчас полицию вызову. Давай отсюда! – она двинула на меня. А я отступила и от растерянности выпустила из рук шары. Цветные и блестящие мультяшки, наполненные гелием, взметнулись в потолок, и больше между мной и Ланой ничего не было. Она наступала на меня с явным желанием если не убить, то покалечить. Я вжалась в дверь и пробормотала:

– Простите, я не уйду, вы должны выслушать меня. Андрей… Я…

– Ага, этот гад тебя послал! – завопила Лана почти на ультразвуке. – Выметайся! Сейчас же!

За дверью послышались тяжёлые шаги. Я сжалась, больше всего на свете боясь, что это Андрей. И потому мотнула головой.

– Не уйду. Пока не поговорим…

– Не буду я с тобой разговаривать, дрянь кучерявая!

От усталости, переизбытка чувств и невозможности уйти, я всхлипнула и расплакалась. Навзрыд.

Шаги протопали мимо. Взбешённая Лана собрала торчащие во все стороны волосы и воинственно скрутила их на самой макушке в дурацкую гульку. И тут я её узнала.

– Светка? – проговорила я со сморщенным от плача лицом. – Света?

Моя соперница замерла и близоруко прищурилась. Через секундную паузу она моргнула:

– Катька… Ты, что ли?

– Да, да, я Катя Кутейкина. Точнее Морозова. Когда замужем была… Помнишь, мы лежали с тобой в одной палате в роддоме в Сочи? В марте! Три года назад.

Лана моргнула ещё раз и сказала неуверенно:

– Катя… А чего ты такая худая? Щёки где?

Я пожала плечами, пытаясь подавить рвущиеся наружу всхлипы:

– Это ж я от беременности хомяком была. Сошло всё. Ты тоже похудела. И твой нос… Он какой-то другой…

– Пластика.

Мы стояли и рассматривали друг друга, как два кота при знакомстве, размышляющих, устроить ли драку или обойтись фырканьем.

– Блин, Катька, если б ты не заплакала, я б тебя не узнала! – сказала Лана, разжимая кулаки.

– Я тебя тоже… Ты сильно изменилась.

– Нет, правда! – воскликнула Лана. – Только ты во всём роддоме так плакала, до жути скривившись, что было бы смешно, если б сердце не разрывалось, когда у тебя тогда малыш умер. Ты так убивалась, я помню… А потом тебя забрали в реанимацию. Девчонки думали, что ты всё… Ведь у тебя мальчик был, да?

– Да, сыночек, – сказала я, растирая по щекам слёзы. – Лёгкие не раскрылись.

– Блин, Катька. А я тебя так… Ты прости. Я тебя не узнала, – пробормотала растерянно Лана. – Ты это… не плачь, пожалуйста. Не плачь. Ты так жалостливо плачешь, сразу тот ад вспоминается.

– Хорошо, – я вытерла глаза.

– Водички хочешь?

Я пожала плечами. Лана забрала у меня бутылку и сказала:

– Хотя какая нафиг водичка, если есть шампань? Пойдём на кухню.

Мы сидели за круглым столом, накрытым красно-белой клетчатой скатертью в идеально чистой кухне с высокими потолками, стенами, отделанными под дикий камень, с геранью на окнах и претензией на Францию.

– Я снимаю эту каморку, – сказала Лана, разливая шампанское по бокалам. – Ни на что более приличное денег не хватает.

– Тут очень симпатично, – не покривила я душой и спросила осторожно: – А почему «Лана»? Ты же Светой была.

– Да дура потому что, – отмахнулась она. – Для Андрея. При знакомстве представилась, решив, что он такой весь офигенный, а я просто студентка на каникулах с простецким именем. С ходу придумала «Лана»… Потом уже Света вымерла, Лана осталась. Для всех.

– А-а… – Я крутила в пальцах бокал, не зная, с чего начать.

– Прости, что спрошу, ты тоже развелась?

– Да. Мужу я бездетная оказалась не нужна.

– Все они сволочи!!! – зло насупилась Лана, глотнула шампанского и взглянула на меня. – Но погоди, ты ж ещё потом могла родить.

– Нет. – Я покачала головой. – У меня на почве стресса сбой в организме произошёл. После Ванечки. Месячных до сих пор нет.

– Гормональное? – с сочувствием спросила Лана.

– Врачи не знают, в чём дело. Я пила гормоны. И даже антидепрессанты. Не помогло.

– Тоже уроды. Вот скажи, где в мире справедливость? Кто хотел до ужаса ребёнка, ничего не вышло, а кто не хотел… Ладно, проехали, – тяжело вздохнула Лана, посмотрела на угол стола, расправила складку на скатерти и подняла на меня глаза. – Так о чём ты хотела поговорить?

– Как раз об этом. О ребёнке, – я набралась смелости и попросила: – Не забирай Машу у Андрея, пожалуйста.

– Это он тебя послал? – напряглась Лана.

– Нет. Его я нигде не могу найти. Я боялась, что он придёт к тебе…

– И что?! – поджала губы Лана, снова подпуская к себе агрессию.

– И сделает тебе плохо, а потом плохо будет ему. Он был… не очень вменяемый, когда я я видела его в последний раз.

Лана вытаращилась изумлённо:

– То есть ты пришла меня защищать?!

– Вас обоих. И Машу. Не знаю, что ты ему сказала, но он сейчас не в себе. Совсем не в себе.

– Ты реально ненормальная. То есть ты не в курсе?

– Нет.

– Я сказала Гринальди, что он Машке не отец, – хмыкнула Лана.

– Зачем?!

– Да чтобы хоть чуть-чуть помучился, почувствовал, как людям бывает больно! – воскликнула Лана и вскочила со стула. – Ему же наплевать на других, понимаешь? Он эгоист! И сволочь! Для него только Машка и существует, а остальные, весь мир – не люди! Ну что ты так на меня смотришь? Скажешь, он на работе лапочка? Не поверю! Вы ведь вместе работаете? Так что, скажешь?!

Я вздохнула:

– Не скажу, он жёсткий начальник.

– Вот видишь! – торжествующе заявила Лана, нервно начиная натирать и без того отполированную столешницу. – Ему всё как с гуся вода! И мне правда тебя жаль, если ты на него запала, ты ведь нормальный человек. А его не жалко! Ни капли! Пусть посходит с ума, ему полезно!

– Но Свет, а как же Машенька?

– Знаешь, – громко выдохнула Лана и снова села напротив меня, – я на самом деле и не хочу Машку забирать, меня отец заставил. Руки выкрутил. Типа так не бывает в приличных семьях, дочь должна жить с матерью. А нужна ему внучка? Он хоть раз приехал в Ростов повидаться?! Подарки только присылает на праздники, и то потому, что так прилично. Ему и дочь не особо нужна. Если хочешь знать, он со мной перестал разговаривать и матери запретил, когда я подписала Андрею соглашение по опеке. Представь, отец целый год со мной не разговаривал! Да он такой же, как Андрей! Они оба всю жизнь мне «дура» и «дура»! Думаешь, не обидно?! Да, может, я не Эйнштейн, я и так знаю! Только мне от этого счастливее не живётся… И я скажу тебе, хоть никому не говорила: я не хотела рожать Машку! Сразу не хотела! Но родители: рожай, он – хорошая партия, богатый, из Оксфорда, и Андрей со своим воспитанием домостроевским: рожай! И я послушалась, я любила его, между прочим! И вовсе не из-за денег. Только он женился не на мне, а на беременности! – Лана всплеснула руками: – Ребёнку нужно дышать, гуляй. Ребёнку надо витаминов, ешь долбанную клубнику! На меня вообще ноль внимания! Я будто контейнер с ребёнком! Может, конечно, я и нервничала чересчур, наезжала много. Но ты скажи, как не наезжать, если он такой весь из себя, мачо, все бабы липнут, некоторые прямо при мне заигрывают, а я раздуваюсь в шарик щекастый и его в принципе не интересую?! Как мне при этом радоваться?!

– Может, тебе показалось? – тихо спросила я. – При гормональном взрыве во время беременности всякое бывает.

– Да где там «показалось»?! После того, как я родила, я вообще перестала для него существовать. Он с работы к ребёнку, ночью – к ребёнку, в выходные – к ребёнку! А меня будто нет!

– Признаюсь честно, не знаю, что сказать…

В душе скребнулось обвинение в эгоизме, но глупо было обвинять её – она уже сама сделала себя несчастной. Зачем добавлять чужое осуждение к страданию в глазах напротив? Эгоизм никому не приносит счастья: ни тем, кто рядом, ни тем более себе внутри. Ведь ничто так сильно не болит, как ущемлённое эго…

Лана снова хлебнула шампанского.

– Да я сама себя ущербной чувствую! Не знаю, куда деваться, чем заглушить! – с надрывом в голосе призналась она. – Все говорят, «как можно не хотеть ребёнка», «как можно не любить»?! А, может, я просто была не готова?! А тут этот залёт. Да, я совершенно была не готова была стать матерью! Я на Машку смотрю, и знаешь, как стрёмно? Отстой вообще! Сижу и думаю, что я – абсолютная сволочь. Беру её на руки и ничего не чувствую. Сопли эти, слюни раздражают. Памперсы, фу! А она, видимо, улавливала и прям выгибалась вся, орала, когда я с ней одна оставалась. Это был ад настоящий! А потом Андрей орал на меня, что не могу ребёнка ни накормить, не успокоить. Да! Не могу я, не могу! Вот такая я ужасная, монстр, смотри!!!

Она дошла до крика, и на глазах её выступили слёзы. А мне стало Лану жалко. Даже остатки осуждения смыло этим криком отчаяния. Мне не понять её состояния, но было очевидно, что она страдает. По-настоящему, без фальши. Видимо, так тоже бывает…

– Ты не ужасная, – тихо сказала я.

– А какая?!

– Просто какая есть.

Она усмехнулась горько.

– А какая есть, никому не нравлюсь. Себе тоже. Сходила на тренинг, не на первый, кстати, только всё это фигня! Знаешь, как я устала? Устала понимать, что я недостаточно хороша, устала видеть, что Андрею на меня плевать! Устала видеть его с другими! Устала брать у него деньги, устала его любить… Уеду в Москву, разберусь с судом по Машке и всё!

– Лана, Светочка, – взмолилась я, холодея, даже руки на груди сложила. – Я понимаю тебя, правда! Я знаю, как больно, когда тебя не любят. На себе испытала! Но зачем тебе Маша, ей ведь тоже плохо будет! И тебе не очень, ты ведь сейчас искренне говоришь, я вижу… Зачем малышку забирать от такого любящего отца?

– Вряд ли он её отдаст.

– Да, он будет бороться, но зачем начинать очередную войну, Свет, скажи? – спросила я.

– А на что я буду жить, если перестану брать деньги у Андрея? А я перестану, мне обрыдло перед ним унижаться. Отец сказал, что не даст ни копейки, если я не буду судиться за дочь, – с гримасой отчаяния сказала Лана.

– Но ты ведь можешь ни у кого не просить, – заметила я, ошарашенная существованием совершенно нового для меня взгляда на жизнь. – Я, к примеру, сама всегда зарабатывала. Ещё со школы…

– То ты. Я работать не умею. Универ и тот не закончила, потому что Машку родила.

Между нами повисла пауза. Вот как, оказывается, бывает. Кому-то с детства говорят, что «глаза проститутские», и человек боится быть собой, сталкивается об отношения с мужчинами, словно корабль о риф, а потом прячется от жизни, как краб. Кого-то называют дурой, и человек верит. И думать боится. Кому-то дают денег, предполагая, что так решатся все проблемы воспитания, и взрослый, красивый человек становится беспомощным… Почти инвалидом. Моё сердце сжалось. Сквозняком с коридора по потолку принесло надувных слона и жирафа. Они зашуршали с живописно свисающими к полу красными ленточками. Лана всхлипнула.

Да, мне было жаль её! Но позволить разбить судьбу Андрея и Машеньки я не могла. Отчего-то они стали меня важны, слишком важны! Может, потому что рядом с ними я вновь почувствовала себя живой? Сердце открылось им навстречу, и там оказалось так много всего! Что будет со мной дальше я не подумала, я думала о них. Наверное, любовь – это не расчёт, это шаг в пропасть. Шаг доверия. Потому я покопалась в сумочке и достала ключи от квартиры. Положила на стол.

– Вот.

– Зачем мне твои ключи? – вытерла нос салфеткой Лана.

Я облизнула сухие губы и сказала:

– Я хочу отдать тебе мою квартиру, Свет. Она в ипотеке, но документы можно будет переоформить. Я уже много выплатила. Продай, и у тебя будут деньги. Только не забирай, пожалуйста, Машеньку!

Лана широко раскрыла глаза, а потом закашлялась, произнесла подхриповато:

– Нет, ты и правда ненормальная. Гринальди на тебе жениться обещал?

– Нет.

– Офигеть. И ты готова вот так из-за чужого ребёнка остаться без ничего?.. В парке на лавочке жить?!

Перспектива так себе. Но я вспомнила Машеньку, счастье от её детской радости, её картавое «плинц и плинцесса», несравнимую искренность и тепло, и внутри всё возмутилось слову «чужой». И я сказала:

– Я не пропаду, что бы ни случилось, я уже точно знаю. Всегда можно выжить и заработать. И пропитаться хотя бы гречкой.

– Завидую, – выдохнула Лана. – Как меня достало от всех вечно зависеть!

– Но ведь ты тоже можешь быть самостоятельной! – ответила я. – Возможно, если начнёшь жить по-новому, всё изменится. Может, тебе именно взрослости не хватает, чтобы стать счастливой? Доказать себе и другим, что ты достойна счастья? Поверить в это! Я сама недавно не верила, а теперь вот…

– Но я ничего не умею.

– Все что-то умеют! Ты, к примеру, умеешь красиво одеваться и ухаживать за собой. И в вещах разбираешься! – нашлась я. Не знаю, откуда пришло, словно в голову сверху капнуло. Вообще удивительное чувство нарастающего потока, впервые посетившего меня у ВГ, снова повторилось. Будто бы говорю я, и не я, слова сами текут через сердце – такие, какие нужно. И это было хорошо – приятно и даже немного сладко – не запинаться, быть собой и оттого чувствовать себя сильной.

– Красиво одеваться? Тоже мне достоинство! – фыркнула Лана, правда не агрессивно, а немного растерянно.

– Ещё какое! А знаешь, сколько женщин при деньгах понятия не имеют, что купить, что надеть?! У меня самой с этим большие проблемы! Есть даже такая профессия, закупщик, точнее байер. Наши девочки на работе обсуждали недавно. Некоторые байеры покупают для магазинов, некоторые для частных лиц.

– И правда, есть, – хлопнула ресницами Лана, – я тоже слышала.

– Ну вот. А наши девочки в отделе говорили, что у тебя столько нарядов, что даже журналы, типа «Я покупаю» у тебя интервью берут…

– Есть что-то, что не обсуждают ваши девочки? – усмехнулась Лана, дрожащими руками зажигая тонкую сигарету.

– Есть, но мало, – призналась я. – Я ни разу не слышала, чтобы наши обсуждали ядерные реакторы.

Лана поперхнулась дымом, и нервно рассмеялась:

– Успокоила…

Я придвинула к ней ключи.

– Я знаю, что у тебя совсем не такие же запросы, как у меня, но на первое время тебе наверняка хватит.

– Хочешь, чтобы я продала Машу? – поджала губы Лана. – А вдруг я сейчас не особая мать, а потом полюблю её? Вдруг я хочу этого?

– Мать есть мать, – вздохнула я. – У меня была только бабушка. А я бы и маму хотела, но я её не помню. И знаешь, любви лишней не бывает. Поэтому если полюбишь, будет только здорово. Я не знаю, сложится ли у меня что-то с Андреем… но если сложится, я никогда не буду препятствовать тому, чтобы ты общалась с Машей. И Андрею не позволю.

– Будто он кого-то слушает!

– Ты знаешь, в нём много благородства. Просто оно скрыто за внешним сарказмом.

Лана покачала головой.

– Ты ненормальная, Катька! Даже удивляюсь, как можно увидеть в Гринальди благородство? Может, ты его ещё и уважаешь?!

И я удивилась:

– А как же иначе любить?!

Не зная, какой ещё гадости ожидать от Ланы и не желая встретиться с представителями муниципальной опеки, приставами или армией тренированных зомби, я взял Марусю в охапку, снял квартиру посуточно и отключил телефон. Отцу звонить не стал, я заранее знаю, что он скажет. Что я дурак, и он говорил. Нет уж, весь мир подождёт, пока я не получу результаты анализа на ДНК и не пойму, что делать дальше. Я объявляю период тишины.

Сердце моё тоже замерло.

Маруся наелась всякого неположенного и заснула за мультиками на чужом диване. А ко мне сон не шёл. Душу крутило, и завтра представлялось мрачным, топя меня в отчаянии. Конечно, сдаваться я не собирался, я разрабатывал стратегии. То читал на юридическом сайте вопросы об опеке, ковырялся в форуме «не отцов», таких же, как я, кретинов, обманутых своими жёнами. Никогда не думал, что их столько! Натуральная эпидемия! И ни одного счастливого финала…

Я думал о Кате. То, что Маша будет её ребёнком, уже казалось вопросом решённым, но будет ли Катя счастлива, узнав это? Или больнее будет осознать, что у неё украли три года жизни с собственным ребёнком? А ведь есть ещё её бывший муж. Неизвестно что за фрукт, впрочем, ясно, что подлец. Вдруг он станет предъявлять претензии на Марусю? Я заранее его возненавидел и снова вернулся мыслями к моей Ромашке.

Катя, моя нежная Катя, не задумываясь, сказала, что меня любит, что нас любит. Но вдруг всё изменится с результатом теста? Вдруг она не поверит в то, что я не знал?! Увы, она ничего не ответила на мой глупый вопрос о преступнике. И правда, зачем ей преступник? За похищение детей можно лет на пятнадцать сесть… А Машу я не отдам.

К полуночи я перешёл к проработке планов поведения в самом худшем варианте. Если я не отец, и Катя не мать, в России оставаться не вариант. Марусю отберут в два счёта, и в Европу не выпустят без разрешения другого родителя. Значит, остаются безвизовые страны. Например, Грузия. Они, кстати, не подписали договорённость с Россией о выдаче преступников. Я говорю по-английски, у меня есть опыт и диплом, работу найду. Это, конечно, всё выглядело идиотизмом, но будут ли у меня другие варианты? Я был готов на что угодно, лишь бы защитить Марусю. А как уговорить Катю? Вдруг она не согласится?

Сердце моё бухнуло и заныло.

Нет, я категорически не согласен выбирать между ними обеими, я хочу их со мной! Всегда! И допущение, что это невозможно, разрывало меня пополам. От подобных мыслей дыра в моей груди увеличивалась с каждой секундой, словно рваная обшивка на дирижабле, летящем в преисподнюю. Но и туда надо отправляться, имея план и стратегию развития. Так что я стал читать про жизнь в Грузии и про все остальные безвизовые страны.

В шесть утра я заснул, почти в восемь меня разбудила Маруська. Правда не прыгала по мне, а тихонько прошушукала на ухо:

– Мапа, мапа, ты спишь? Если спишь, спи, только я кушать хочу.

Я прижал её к себе, крошечную, тёпленькую, и закрыл глаза.

– Мапа, а мы в садик пойдём?

– Не знаю…

– А в палк?

– Может быть.

– Улааа!

– Может быть ещё не значит «да».

– Улааа!

Вот и что ты будешь с ней делать?

Она всё-таки вырвалась и запрыгала. Я осторожно спустил её на пол, встал, свежий, как ходячий мертвец, с дырой в груди, будто гаубицей жахнуло, и пошёл к холодильнику за запасом Агуши. Вручил его Маруське. Сунул голову под ледяную воду в ванной и аж подскочил, отфыркиваясь.

– Мапа – конь, мапа – конь! – засмеялась Маруська, заглянувшая в ванную за мной.

– Скорее олень, – пробормотал я.

Всё, период паники кончился. Идём в наступление. И я включил телефон. Я заплатил за экспресс-тест и прибавил ещё сверху за супер-экспрессивность, так что, мало ли, вдруг готово? Сердце ёкнуло в надежде.

Меня засыпало смсками и пропущенными звонками со всех сторон. Хорошо, что они не снег – до вечера не откопался бы. Не позвонил мне только ленивый. Наш программист. Я начал пробираться через сообщения, и вдруг раздался звонок.

Лаборатория! Душа сжалась, и я провёл пальцем по экрану телефона.

– Андрей Викторович? – произнёс женский голос. – Вы заказывали экспресс-тест ДНК, он готов, приезжайте, пожалуйста.

– Говорите! – скомандовал я, готовый к худшему. Теперь у меня на него тоже был план.

– Извините, мы не можем сказать вам по телефону, вы должны приехать.

– Чёрт! Ладно, еду! Уже еду! – буркнул я и принялся собирать Маруську.

Сонная девушка на ресепшене, та же что и была вчера, выложила мне скреплённые скрепкой бумаги с какими-то таблицами. Маруська принялась раскладывать листовки по кожаному дивану для посетителей, шагая пупсом между ними, как по улице. Я вчитался в таблицы и ничего не понял.

– Где вывод?! – распсиховался я.

– Вот же, молодой человек. – Девушка привстала и ткнула пальцем в конец страницы. – Смотрите, тут написано: вероятность отцовства 99,9 %.

– И что это значит? – сглотнул я, покрываясь мурашками с ног до головы.

– Что вы отец.

– Это точно? Я?! – у меня аж ком встал поперёк горла. – Это точно?!

– Конечно, вы. Без всякого сомнения!

И в моей темноте вдруг включился свет. Люстра на тысячу солнечных лампочек, аж глаза заслезились. Я подхватил Маруську на руки и закружил, целуя во все места.

– Моя! Моя! Моя!

– Ой, мапа! – взвизгнула доча. – Не целуй насмелть!

Только что вошедшие посетители уставились на нас с недоумением, а девушка у стойки заулыбалась. Вне себя от радости, я поцеловал её в щёку, женщин на входе и даже старика, подхватил бумаги и выбежал из лаборатории. Маруська весело лепетала, сердце моё прыгало, как хмельной весенний заяц. И я вместе с ним, с дочей на руках. Кажется, я так не радовался даже когда она родилась…

Только у машины я остановился и вспомнил про вторую бумажку. А Катя?.. Глянул в неё и прочитал: «Вероятность материнства 0 %». На одно мгновение стало за неё больно – бедная моя Катя! Я прочувствовал сегодня ночью, каково это – терять ребёнка, я чуть не умер от одной только мысли! Как же больно было ей!

Но в следующее я решил: «Она не потеряет! Больше не потеряет!» Я отчаянно хотел поделиться с ней счастьем! Его было много – хватит на нас троих! А Лана? А чёрт с ней, с Ланой, после вчерашних выбреков даже показаний няни хватит, чтобы на суде Марусю отстоять. Никто мне не указ, ни префекты Москвы, ни вся судебная система. Она моя дочь! И точка.

Я усадил Маруську в машину и набрал номер моей Ромашки.

– Андрюша, – раздалось взволнованное и сонное, – наконец-то, Андрюша!

– Мне очень нужно тебя видеть! – сказал я.

– И мне тебя тоже! Ты… в порядке?

– Ещё в каком! – воскликнул я. – Я сейчас приеду, можно?!

– Конечно, только я не дома.

– Уже на работе? – удивился я.

– Нет, я у Ланы.

– Где?!

Мы встретились в входа в Парк Горького, через улицу от дома, где снимала квартиру Лана. Маруська ломанулась на площадку, а я смотрел на мою Ромашку, тоже не выспавшуюся, бледную, но красивую, и не знал, что и думать.

– Она улетела в Москву первым рейсом, – сказала Катя, мягко улыбаясь, – и оставила ключи мне – передать хозяйке.

– Угу, поехала строить новые козни со своим папашей! – буркнул я.

– Нет, – покачала головой Ромашка, – суда не будет. Ваше прежнее соглашение по опеке остаётся в силе. Она пообещала. Попозже ты и сам можешь с ней поговорить, когда самолёт приземлится.

Я усмехнулся и покачал головой.

– Прости, Кать, я не верю. Этой стерви только деньги и нужны в этой жизни! Ничего святого, она не ты!

– Нет, Андрюша, ты не прав, – спокойно, но твёрдо сказала Катя, и я заметил новые оттенки в её интонации, в ней больше не было неуверенности. – Человеку, который отказался от подаренной квартиры, важны не только деньги.

– Кто отказался? – не понял я.

– Лана отказалась. Я пришла отдать ей квартиру, чтобы она не разлучала вас с Машей.

Я вытаращился на Катю, изумлённый, а она продолжила:

– И она отказалась. Хоть и не хочет больше брать у тебя денег, а отец не даст, если она откажется от суда. Это он настоял, кстати. Знаешь, до меня дошло вдруг, что человек совершает дурные поступки, когда их от него ожидают.

– Нет, погоди, – я положил руку на Катино плечо, – ты серьёзно? Ты за нас решила отдать свой дом?

– Ну да. Эта квартира всё равно не принесла мне ни одного дня радости… Только Лана не взяла. И пообещала, что судебный иск закроет.

– Вот так ничего и не взяла и взамен не потребовала? – не верил я своим ушам. – Эта стерва чебурашкообразная?

– Ну как, не взяла, взяла… – улыбнулась Катя, и не успел я воскликнуть «Я так и знал!», как она добавила: – Розового слона.

– Кого?!

Похоже, вид у меня был идиотский, в целом, я себя идиотом и почувствовал, а Катя рассмеялась:

– Ну Жирафа не было, пришлось отдать слона. Розового. Надувного. Как в Симороне. Воображаемого.

– А почему не было жирафа? – моргал я. – И при чём здесь вообще жираф?

Катя хихикала, смешно морща нос:

– Потому что до некоторых доходит, как до жирафа! До царевичей сетевого королевства!

– Ты обо мне?

– Ага, – кивнула Катя, забавляясь. – Я всё думала, что у сети неправильно название, а теперь поняла: самое то! «Жираф»!

Хм… Она надо мной смеялась. Явно. Странное ощущение, обычно надо всеми подшучиваю я. Оказывается, это самую малость обидно… Или нет?

– То есть ты хочешь сказать, – вошёл в роль тугоумного я, – что я тупой?

Катя улыбнулась и обняла меня:

– Я хочу сказать, что ты – самый лучший на свете папа. Мапа. Мапочка. И это понятно всем, в том числе и Лане. Так что будь им дальше.

От её тёплого прикосновения я расслабился, сердце распустилось, и я обнял её тоже, заглянул в глаза:

– Спасибо тебе! Ты меня всегда удивляешь! Ты – самая необычная женщина на свете!

– Это хорошо или плохо? – спросила Катя, нежная, как цветок, в моих руках.

– Это хорошо, очень хорошо! – ответил я.

Маруська почти перелезла через ограду к карусели с жирафами, зебрами и прочим сафари. Часы на башне ЦУМа пробили девять. Пожилой кассир открыл окошечко касс на карусели. Кажется, и универмаг открылся… У меня созрело решение. Точнее, созрело оно ещё ночью, но сейчас я понял: медлить нельзя.

– Ой! Мы опоздали на работу! – воскликнула Катя.

– Ну и шут с ней! – махнул я рукой. – Покатаешь Марусю на карусели? А я отлучусь на минутку.

– Доверяешь мне? – улыбнулась Катя.

– Тебе – да!

Андрюша умчался куда-то, а я взяла Машеньку за руку, и мы зашли по цветной лесенке на карусель.

– Хочу на жирафа! – воскликнула моя любимая кудряшка.

– А я на слона, рядышком.

И мы закружились. Я держала её за ручку и таяла от счастья. А Маруся мне рассказывала возбуждённо:

– Мапа вчела плакал. И боялся. И я боялась. А потом утлом он так плыгал, так плыгал и целовал. И тётей, и дедушку. А потом мы к тебе плиехали, в палк. Ты в палке живёшь?

– Как ни странно, нет.

А могла бы… Я до сих пор удивлялась, что Лана отказалась. Подумав, она сказала, что у неё есть немного сбережений. Конечно, «немного» для всех разное, но я уверена, что у неё всё получится, ночью мы даже нашли в интернете всё про байеров, в том числе и пару интересных вакансий. Мы долго разговаривали с Ланой и даже поплакали хором. А потом она собрала вещи, купила электронный билет в один конец и позвонила хозяйке.

– Ты мне пиши в инстаграме, – сказала она. – Или в вк.

– Хорошо.

– А можно я тебе буду писать?

– Да, конечно.

Она вызвала такси и уехала. А я осталась в квартире, до утра ждать было совсем немного. Я примостилась на кушетке и подумала о том, что иногда человеку достаточно подарить не миллионы, а воображаемого розового слона, а с ним немного любви и уважения. Ведь если даже плохому человеку становится хорошо, когда его любят, – так же, как и хорошему, значит плохих людей нет?

Мы прокатились с Машенькой на круглой карусели, потом на лодочках, а потом прибежал Андрей. Взъерошенный, мятый, разрумянившийся, с мороженым и ландышами в руках.

– Дитям мороженое, дамам цветы, – сказал он и вручил нам обеим по рожку и букетику.

Мы сели на свежевыкрашенную зелёную лавочку. Одуряюще пахла сирень, над головой пронеслись ласточки. Значит, скоро лето! Воробышки купались в песке у детской площадки. Машенька болтала ножками в розовых колготках и увлечённо облизывала клубничный конус.

– Маруся, не торопись! – сказал Андрей. – А то мороженое обидится.

Машенька кивнула и стала облизывать клубнику с бóльшим уважением. Я улыбалась. Мне было хорошо. И вдруг Андрей достал из кармана синюю бархатную коробочку, поколебался, а потом встал на колено. Я чуть мороженое не выронила.

Он раскрыл коробочку и с волнением сказал:

– Катя, вот. Ты будешь нашей?

Машенька широко раскрыла глазки и рот. Ахнула. Клубника плюхнулась в песок. Я растерянно взглянула на неё, на Андрея, потом снова на неё. И Машенька закивала:

– Соглашайся! Мы тебя не обидим!

И я сказала тихо:

– Буду, – и взяла кольцо.

Андрей бросился меня целовать, Маша – подбирать мороженое с земли.

– Маруська, брось! – воскликнул Андрей. – Оставь котам.

Я протянула ей своё. У нас с Андреем затрезвонили телефоны. Наверное, с работы. Не глядя, я взяла трубку, он тоже.

– Алло, малышка? – услышала я голос своего бывшего. – Наконец-то я тебя нашёл! Дозвонился! Малышка, тут такие дела… Я думал-думал и всё понял, нам не надо было расставаться! Я знаю, что нам нужно для счастья…

И я улыбнулась в трубку:

– Спасибо, Миша, но счастье у меня уже есть. И тебе его желаю! Прощай, – и отбила звонок, расставшись навсегда с прошлым.

По всей видимости, моя экс-подруга Алёна выставила его за дверь. Почему? Мне было даже не любопытно.

А из Андрюшиного смартфона и без громкой связи грохотал старший жираф:

– Ты куда пропал, Андрей?! Тебя весь город ищет, с ног сбились! Даже Катерина твоя!

– Она рядом, – улыбнулся царевич и взял меня за руку.

– Тогда вы нужны мне в офисе. Срочно! Оба!

Андрей положил трубку и весело сказал:

– Кажется, нас будут бить.

– Вдвоём не страшно, – засияла я.

– А я? – спросила Машенька.

– А ты нас будешь защищать, – подмигнул ей Андрей.

Утро пахло счастьем, сиренью и свежескошенной травой, и звало гулять, но мы же ответственные, мы поехали в офис…

– Ребёнка зачем притащили? – прорычал Виктор Геннадьевич, сидя на своём кожаном троне, но тут же заулыбался, потому что Маша влезла к нему на колени и попробовала нос на мягкость. – Маняша, погоди.

– Не могу годить, я соскучилась!

– Пап, если ты опять насчёт сомнительных связей, – весело сказал Андрей, обнимая меня за талию, – то ты опоздал. Мы женимся!

– Вот как!

Машенька на его коленях развернулась к столу и, взяв золотую ручку, собралась что-то изобразить на кипе документов на директорском столе. ВГ мягко отобрал у неё письменную принадлежность. Поставил на пол. Встал сам.

– Ну что ж, поздравляю. А с Ланой что? С судом, с опекой?

– Всё отменилось. Суда не будет, – сообщил Андрей и с любовью посмотрел на меня: – Благодаря Кате.

ВГ потёр свой внушительный подбородок и осмотрел нас с ног до головы:

– А ты хорошо устроился, Андрей, она тебя защищает и проблемы решает, и даже на меня готова за тебя напасть. На директора орёт. Молодец!

– Катя?! – удивился мой царевич.

– Вы меня увольняете? – спросила я, отчего-то совершенно этого не боясь. Такая свобода парила в душе.

– Нет, Катерина, я твоей бабушке обещал тебя не увольнять. А она была самым лучшим из преподавателей в университете. Если бы не Нина Петровна, я б английский никогда не освоил. Очень талантливый она была педагог!

– Ты учился у Катиной бабушки?! Надо же! – воскликнул Андрей.

– Да, мир тесен, – кивнул по-львиному крупной головой старший Жираф. – И не только я. Что-то мне позволяет сказать, что и твой отец, Катя, тоже.

– Мой… отец? – опешила я. – Вы его знаете?!

– Садитесь, – сказал ВГ, – это долгая история.

Мы сели, Маша снова забралась дедушке на руки, и он начал:

– Мой друг Гоша, Георгий Кавсадзе, был самым лучшим из группы. Правда его отчислили за хулиганство на последнем курсе. Он был отчаянной головой и большим шутником. Установил в деканате скрытую камеру и наладил однажды прямой эфир в общую аудиторию, показав, чем преподаватели занимаются, – ВГ кашлянул в кулак. – В общем, об этом не будем, но Гошу отчислили. Он встречался с твоей мамой, с Лилей. Она училась на другом факультете. Они любили друг друга. Страсти кипели настоящие, шекспировские: они то ссорились, то мирились, всегда шумно и с размахом. Лиля даже говорила, что настоящий сицилиец из нашей компании не я, а Гоша. Лиля, как и ты, Катерина, была полиглотом. Что при твоей бабушке неудивительно, даже я язык выучил… Но речь не о том. В общем, когда Гошу отчислили, они серьёзно поссорились с Лилей и в очередной раз расстались. Он уехал домой в Грузию. А когда вернулся, Лиля была беременна и встречалась с Валеркой Шуровым. Тогда он был просто валютчиком, сегодня у него уже банк, солидный человек. Но Гоша от ревности чуть с ума не сошёл. Лиля говорила, что ребёнок его и с Валерием у неё было несерьёзно, но он не поверил. И мы все не поверили. Вся наша компания от неё отвернулась. Да Лиля и гордая была слишком, чтобы что-то доказывать. Ушла и дверью хлопнула. Я, честно, до последнего считал, Катерина, что ты – не дочь моего друга, что ты от Валерия, и на Лилию был зол… А когда недавно выяснились некоторые подробности, я навёл справки, позвонил кое-кому и узнал, что Гоша и Лиля, оказывается, решили снова попробовать быть вместе. В Дубай полетели, типа как в медовый месяц, и даже собирались пожениться. Вот только не вернулись…

– Всё бы решил тест ДНК, – проговорил Андрей.

– Да, но в девяностых был ли он? – вздохнул Виктор Геннадьевич.

Я сидела, как мешком по голове ударенная. В голове стало пусто и тихо звенело. Я не знала, что сказать. Да и стоило ли? Всё равно моих родителей нет в живых…

– Дело в том, Катерина, – продолжил ВГ, – что у тебя есть семья. Я с ними связался, я ведь поддерживал отношения с Гошиной мамой. Так вот они очень обрадовались, узнав про тебя, даже не хотят ничего проверять и жаждут видеть.

– Семья?.. – опешила я.

– Да, и очень большая. Шумная, грузинская. Мне жаль, что я не знал этого раньше. Вчера, когда ты накричала на меня, я точно увидел в тебе Гошу, моего друга. У него также сверкали глаза, когда он ругался. Ты знаешь, Катерина, мне правда жаль. Но я даже рад, что ты его дочь…

На моей памяти ВГ впервые извинялся! И выглядел по-человечески. Оторопевшая, я смотрела по очереди на старшего Жирафа, на младшего и на кудрявого жирафёнка, всё-таки поставившего росчерк на дедушкиных документах. У меня семья? Грузинская? Кавсадзе?!

Андрей взял меня за руку, погладил ласково и заглянул в глаза:

– Иногда внешнее сходство ничего не значит. Хотя… Катюш, ведь так даже лучше! Говорят, грузин на свадьбе – лучший тамада, а если их десяток? То-то зажжём, представь!

– Наверное, – пробормотала я.

– Улаааа! Свадьба!!! – напомнила о себе Машенька, перебежала от дедушки и попросилась ко мне на ручки. – А можно я буду на ней плинцессой, как и ты?

И я выдохнула.

– Можно, конечно, можно.

– Ты в порядке, Кать? – спросил Андрей. – Катюша-а! Отомри.

– Да, – наконец, пришла в себя.

– Ну когда всё разрешилось, теперь можно и нормально поработать, – сказал Виктор Геннадьевич.

– Э нет, пап! Не получится! – хмыкнул Андрей. – У нас сегодня столько дел: в ЗАГС сходить, в ресторан, в парк, на набережную, переодеться и выспаться, наконец.

– А работа?! – воскликнул ВГ.

– Не волк, в лес не убежит. И скажи Ольге, пусть билеты в Китай поменяет. Если я посмотрю на мишуру днём позже, Шанхай цунами не снесёт.

– Андрей!

– Ага, Викторович. Ты же вписал меня в Устав равноправным партнёром, пап, помнишь? – подмигнул царевич. – Так что большинство вопросов я имею право решать сам. И давай уже привыкай к этому. Скажи Наде, в выходные придём на семейный ужин. Маруська, помаши дедушке «Пока»!

ВГ даже растерялся от подобной наглости, и я тоже. Но Андрей подхватил Машу, взял меня за руку и увлёк из кабинета страшного и могущественного Жирафа. Кажется, до него тоже ещё не дошло, что сын вырос. Но вот-вот дойдёт. Даже у жирафов шея заканчивается головой. А в ней есть мозг. Научно доказано.

Мы спускались с лестницы с самого небесного поднебесья и радостно здоровались со всеми подряд. Народ провожал нас поражёнными взглядами, ошеломлёнными улыбками и полным обалдением, а мы с царевичем улыбались, и Маша с рук своего мапы болтала ножками. День начинался великолепно. Или целая жизнь. Остался один вопрос: зачем он пытался снять с меня скальп?

На выходе Андрей посмотрел на меня на Машу и признался:

– Знаешь, я до последнего думал, что Маруся твоя дочь, вы так похожи! Но ДНК-тест не подтвердил.

– Моя?! – удивилась я.

– Ну да, ты же рожала в Сочи, три года назад. И вы лицом один в один!

– Но у меня был мальчик, – сказала я, Андрей сморгнул, а Маруся потянулась ко мне.

Я забрала её у Андрея и счастливо улыбнулась:

– Но теперь получается, что Машенька – тоже моя.

– Тогда срочно едем в ЗАГС, – сказал царевич. – А то ещё передумаешь… Ты такая. Вечно меня удивляешь!

– Я?! Неа, не передумаю, – рассмеялась я, и подумала: «А удивить. Удивлю. Вот только ещё немного с Дианой на шесте позанимаюсь, и ка-ак закружусь. Главное, чтобы пилон не сломался…»

Я хохотала. И Маруся тоже. А за ней и Андрей – так, что даже вечно хмурые охранники нам разулыбались.

Впереди меня ждали грузины, свадьба, семья и даже отпуск на Мальдивах вместе с Андреем. А ещё – Машенька. Я уткнулась носом в её кудряшки, вдохнула запах молока, конфет и тёплого счастья.

Однажды Бог забрал его у меня, а потом дал новое. И мне совсем без разницы, что на моих руках ребёнок, которого родила не я. Иногда гены не имеют значения!

Мы сели на машину и поехали в ЗАГС.

А я улыбалась всему вокруг и думала:

«Вот так живёшь себе, существуешь тихо, как мышь в склепе, а потом однажды выясняется, что ты нужна, как женщина. Может быть, ничего бы и не было, если бы я не вняла уговорам Агнессы и не начала хотеть жить, меняться и не посмела дерзнуть быть счастливой. Мало мечтать, мало корить судьбу и обижаться на неё, для радости надо что-то делать. Бояться и делать! Потому что жизнь стоит того, чтобы жить! В этом и есть смысл!»

– Я, наверное, всё-таки буду искать другую работу, – сказала я, помешивая серебряной ложечкой латте в тонкой фарфоровой чашке из бабушкиного сервиза.

Андрей такой лапочка – я всего лишь показала проданный Мишей сервиз в антикварном магазине, а он его взял и выкупил. И привёз сразу к себе в квартиру, чтобы я скорее перебралась к нему. «Ловля Ромашек на живца», – так он это назвал. И заманил. Впрочем, я и сама очень хотела быть с ним вместе, но ещё немного стеснялась. Я пытаюсь не чувствовать себя нищей невестой, но иногда не получается, хоть даже я и очень любима.

А как вы думали – от комплексов по щелчку пальцев не избавиться. Правда, Андрюша всё делает для этого и иногда даже сердится:

– Ты должна с меня требовать. Иначе я расслаблюсь и перестану достигать. Потребуй от меня что-нибудь!

Ну вот, у него свои комплексы.

– Почему ты не берёшь у меня деньги? – хмурился Андрей.

– Я ещё не жена, – улыбалась я. – И потом кто-то мне так здорово поднял зарплату, а квартиру я сдала, можно об ипотеке не волноваться каждое пятое число, мне хватает.

– Нет, я больше зарабатываю. Требуй у меня всё, что тебе нужно!

И так постоянно. Может, конечно, он и прав, но по мне – зачем с него что-то требовать, если его отец и так пытается постоянно с него три шкуры содрать? Я за любовь и уважение. Комплексов нет только у Маруси, сегодня утром она опять пробралась под наше одеяло, и мы проснулись втроём – на груди мапы кудрявая головка, на мне – розовая пяточка. Хорошо, что после жарких ночных игр мы с Андреем стали надевать бельё!

Сайт для поиска работы.

Модный бренд

Известная песня группы «Ленинград»

Китайская пословица

Имеется в виду фирма Маноло Бланик

Калька с известного французского фразеологизма – Noblesse oblige.

Хань Сян-Цзы

Романс «Нищая» (слова: Беранже П., Ленский Д., музыка: Алябьев А.)

Сказка О. Корицкой

Американский научный журнал. Статья «Friendship And Natural Selection»

Имеется в виду герой детского стихотворения «Робин Бобин» А.Милна.