Поначалу Романовы придерживались тех же правил – царских сыновей венчали с боярскими дочерями.

В 1616 г. Михаилу исполнилось 20 лет, и настала пора жениться и для него. Как это было заведено еще при последних Рюриковичах, стали свозить невест из всех уголков его государства. Этот обычай продиктован вовсе не романтическими побуждениями – это политическая игра, прежде всего для боярских родов, определявшая, который из них будет оказывать влияние на царя в ближайшие годы. Молодой царь, вероятно, еще питал какие-то иллюзии относительно своего статуса и захотел сделать выбор сам, но сделал его неправильно.

М.Ф. Романов

Е. Л. Стрешнева

Красавица Мария Хлопова – дочь ничем не примечательного боярина, а Федор Романов и его жена, инокиня Марфа, в свое время так же, как и он, насильно постриженная в монахини и не менее властолюбивая, чем муж, понимали, что им необходима могущественных поддержка московских боярских семей. И Мария, нареченная Анастасией и взятая «наверх» в терем царской невестой, начинает чахнуть. У нее болит желудок, ее постоянно рвет, белки ее глаз пожелтели. Было решено, что девушка «испорчена» и не может стать царской супругой. Марию удалили от двора и отправили в ссылку в Тобольск, где она сразу выздоровела.

Еще меньше повезло девушке, которая все же стала женой Михаила – Марии Долгоруковой. Свадьба состоялась в сентябре 1624 г., а через несколько недель после венчания молодая царица заболела и вскоре скончалась, вероятно, также став жертвой политического соперничества. 5 февраля 1626 г. Михаил венчается с Евдокией Стрешневой. От этого брака родилось десять детей. Старшим сыном и третьим ребенком в семье стал долгожданный наследник Алексей Михайлович.

А. М. Романов

М. И. Милославская

Михаил немного не дожил до 50 и скончался в 1645 г. Алексею Михайловичу исполнилось 16 лет, когда он занял место отца на троне.

В его жизни, как и в жизни его отца, была первая большая и трагическая любовь. Его выбор пал на Евфимию Всеволожскую, дочь небогатого помещика из подмосковного города Касимова. Но этот выбор не устроил царского воспитателя Бориса Морозова, который прочил в жены царю Марию Милославскую, на сестре которой, Анне, женился сам. Русский историк XIX в. Н. И. Костомаров рассказывает, что было дальше: «Царь выбрал Евфимию Федоровну Всеволожскую, дочь касимовского помещика, но когда ее в первый раз одели в царскую одежду, то женщины затянули ей волосы так крепко, что она, явившись перед царем, упала в обморок. Это приписали падучей болезни. Опала постигла отца невесты за то, что он, как обвиняли его, скрыл болезнь дочери. Его сослали со всею семьею в Тюмень. Впоследствии он был возвращен в свое имение, откуда не имел права куда-либо выезжать». Царской супругой стала Мария.

Н. К. Нарышкина

А впрочем, царь, кажется, все же привязался к своей жене и полюбил ее. Когда она забеременела, он просил митрополита молиться за нее, приписав при этом: «…а какой грех станется, и мне ей-ей пропасть с кручины». Мария родила ему тринадцать детей, но мальчики – царевичи Дмитрий, Алексей, Симон, Федор, Иван – либо умирали в младенчестве, либо вырастали хилыми и болезненными.

Алексей Михайлович и Мария прожили вместе 21 год, царица скончалась от горячки после очередных родов. В то время остались живы четыре сына царя, но маленький Симон умер вскоре после смерти матери. Наследником стал Алексей – живой и смышленый мальчик. Но и этому царевичу не суждено было прожить долго: он скончался, не дожив до 15 лет.

Через два года после смерти Марии Алексей Михайлович женился во второй раз, на молодой, красивой и воспитанной в европейском вкусе Наталье Нарышкиной. Им суждено было прожить вместе всего 5 лет, но за это время Наталья родила троих детей – царевича Петра, царевну Наталью и царевича Федора, который умер спустя несколько месяцев.

Сам Алексей Михайлович скончался в 1676 г., завещав свое царство старшему из его живых сыновей от первого брака – Федору. В день кончины царя Федору исполнилось 15 лет, второму сыну, Иоанну, – 10, а Петру – всего 4 года.

Федор Алексеевич был болезненным юношей, на похоронах отца он не мог сам идти за гробом, и его несли в кресле. Тем не менее, ему удалось провести ряд реформ, которые, по сути, подготовили Россию к реформаторской деятельности его единокровного брата. К маленьким Иоанну и Петру он относился очень заботливо: именно по его приказу сформировали детские потешные полки, которые позже станут главной опорой юного Петра.

Ф. А. Романов

А еще Федору удалось то, что не удавалось ни его отцу, ни его деду: он женился по любви. Его избранница – Аграфена Грушецкая, наполовину полячка, не принадлежала к знатным родам, а потому бояре, не желавшие этого брака, клеветали на нее и обвиняли в распутстве.

И тем не менее, в отличие от Михаила и Алексея, Федор сумел настоять на своем. В тот год, что он прожил с женой, во дворце завели новые порядки – на пиры больше не пускали гостей в длиннополых кафтанах, царь теперь считал, что они напоминают женские платья, и предпочитал одежду на польский манер и польские шапки, оставлявшие волосы открытыми. Бороды при Федоре не рубили насильно, а брили, повинуясь диктату новой моды. Но через год молодая царица умерла в родах, а через десять дней скончался и младенец. Федора спешно женили еще раз, но он уже был тяжело болен, и детей во втором браке у него не появилось.

Федор умер в 1682 г., и следующим наследником оказался его младший брат – 15-летний Иоанн, также слабый и болезненный. Меж тем семья Нарышкиных не теряла времени и сколотила боярскую партию вокруг вдовой царицы Натальи и 10-летнего Петра. Распустив слухи о слабоумии Иоанна, они выдвинули на престол своего протеже. Но тут на выручку брату пришла его старшая сестра Софья. Скорее всего, ею двигали не только родственные чувства и не только жажда власти, в которой ее поспешили обвинить, но и простой инстинкт самосохранения: если бы Петр тогда оказался на престоле, Нарышкины поспешили бы отправить Иоанна и всех дочерей Марии Милославской в монастырь.

Царевна Софья

На похоронах Федора, вопреки всем обычаям и приличиям, царевна вышла из терема, приняла участие в погребальном шествии, шагая за катафалком наравне с Петром. И не молчала! Напротив, громко плача, царевна объявила, что царя Феодора отравили враги, и молила не губить ее с братом Иоанном, а позволить уехать за границу. Разумеется, бояре тут же принялись уверять царевну и царевича, что никуда их не отпустят и позаботятся об их попранных правах. Царица Наталья с малолетним царем, не достояв церковной службы, удалились в свои покои.

До сих пор не известно, и, вероятно, никогда не будет точно установлено, кто именно поднял на бунт московских стрельцов – царское войско. Но они взбунтовались, убили брата царицы Натальи и провозгласили малолетних Иоанна и Петра царями, а Софью – регентшей при них. Такой порядок продлился до совершеннолетия Петра, после чего он сверг Софью и, отправив ее в монастырь, провозгласил себя и Иоанна полноправными царями. Когда Софья снова попыталась воззвать к стрельцам, те отказались ей помогать: отроки уже стали мужами и больше не нуждались в «няньке», следовательно, не было никакой причины оставлять Софью регентшей.

Еще во время своего правления Софья женила Иоанна на Прасковье Федоровне Салтыковой. Однако у царя Ивана и Прасковьи рождались только девочки.

Наталья Кирилловна спешно нашла невесту и для Петра. Ею стала Евдокия Федоровна Лопухина. Свадьбу сыграли в феврале 1689 г. Вскоре молодая царица забеременела и родила сына – царевича Алексея, что еще сильнее укрепило права Петра на престол.

Петру удалось переманить Иоанна на свою сторону в борьбе с Софьей. После их победы «старший царь» мирно жил с женой и детьми и умер 30 лет от роду, оставив на попечение Петра трех дочерей – Екатерину, Анну и Прасковью. Петр относился к племянницам по-родственному, но все же с какого-то момента начал их рассматривать как потенциальные фигуры в политической игре. В XVI–XVII вв. московских царевен не выдавали замуж: Россия была закрытым государством, не заключавшим браки с европейскими династиями, а выдать царевну за кого-то из бояр означало дать слишком большой козырь в руки какого-то боярского рода. Обычно царевны жили затворницами в своих теремах и после венчания брата на царство уходили в монастырь, как поступали прежде византийские принцессы.

Но Петр завел новые порядки.

Петр Алексеевич

Старшую сестру, Екатерину, озорницу и резвушку, которую мать ласково звала Свет-Катюшкой, Петр выдал замуж за 38-летнего герцога Карла Леопольда Мекленбург-Шверинского. Герцог был пьяницей, игроком и грубияном, из-за чего распались уже два его брака. Тем не менее Шверин был морским портом, и, вероятно, именно это обусловило выбор Петра. Вслед за брачным заключили и союзнический договор, позволяющий России размещать войска на севере Германии. Петр I, со своей стороны, обещал герцогу помочь завоевать города Висмар и Варнемюнде, прежде отошедшие от Мекленбурга к Швеции. Для Свет-Катюшки этот брак обернулся полной катастрофой. В 1722 г., не выдержав пьянства и грубостей мужа, она вместе с дочерью Анной Леопольдовной вернулась в Россию. Формального развода не было, но супруги больше не виделись.

Неудачным оказался и брак Анны Иоанновны. Контроль над Курляндией – еще одним небольшим княжеством на балтийском побережье, частью современной Латвии – должен был помочь России укрепить свои позиции на Балтике. Кроме того, Петра, безусловно, привлекал родственный союз с дядей Фридриха Вильгельма – Фридрихом I, королем Пруссии. В 1701 г. шведы захватили Земгалию, и до 1709 г. Фридрих Вильгельм находился у дяди в Пруссии, то есть не имел никакой власти над своим герцогством. Вернуться ему помог Петр, и поэтому Фридрих Вильгельм чувствовал себя обязанным России. Этот брак помог защитить Курляндию от посягательств на нее Речи Посполитой, но лично Анне не принес ничего: ее жених скончался, едва выехав из Петербурга. По слухам, это произошло из-за неумеренного употребления спиртного на свадьбе. Тем не менее, Петр приказал Анне ехать в Курляндию, где она прожила долгие годы вдовой, жалуясь дяде в письмах на безденежье и притеснения со стороны курляндских родственников. Но в представлениях Петра она «находилась на своем месте», и он не спешил вызывать ее обратно в Россию. И только в русских песнях Анну жалели. В них она со слезами просила Петра:

Не давай меня, дядюшка,Царь государь Петр Алексеевич,В чужую землю нехристианскую,Бусурманскую.

Третьей сестре, Прасковье, Петр так и не нашел жениха. Эта, по воспоминаниям современников, некрасивая и болезненная девушка, вероятно, устрашенная судьбой сестер, решила взять свое замужество в свои руки и тайно обвенчалась с генералом и сенатором Иваном Ильичом Дмитриевым-Мамоновым, потомком ветви рода Рюриковичей, утративших право на трон, человеком умным, храбрым и сумевшим снискать любовь и уважение Петра Великого. Но единственный ребенок, родившийся в этом браке, не прожил долго.

Едва вернувшись из своего первого заграничного «посольства», Петр приказал Евдокии Лопухиной, своей первой жене, уйти в монастырь. Когда же царица не подчинилась, он заперся с ней в светлице и много часов «убеждал» ее, пока она не смирилась со своей судьбой. Наконец царь приказал отправить Евдокию в Суздаль, в женский монастырь, где ее постригли под именем инокини Елены. Это не первый случай, когда неугодную царицу отправляли в монастырь (двумя веками раньше в тот же Суздаль отправилась то ли добровольно, то ли по принуждению Соломония Сабурова), но прежде причиной «увольнения» царицы всегда было бесплодие. Петр же расстался с первой женой и матерью его сына просто потому, что она ему опостылела, а сам он собирался жениться на своей любовнице из немецкой слободы Анне Монс. Царица же Евдокия носила монашеское платье от силы неделю, а потом появлялась на богослужениях только в мирском и истинно царском облачении. Воспитание маленького царевича Петр поручил своей любимой сестре Наталье и перевез всю свою семью в новую, еще недостроенную столицу.

Е. Ф. Лопухина

Подросшему царевичу Алексею Петр сосватал 16-лет-нюю Шарлотту Брауншвейг-Вольфенбюттельскую, лютеранку по вероисповеданию, дочь герцога Брауншвейг-Вольфенбюттельского Людвига Рудольфа, владевшего городом Бланкенбургом.

Принцесса Шарлотта и ее сестры, Елизавета Христина и Антуанетта Амалия, росли в Зальцдалене и Вольфенбюттеле, у своего деда, герцога Антона Ульриха, человека хорошо образованного и просвещенного, и часто бывали при дворе Августа II Саксонского, супруга которого Кристиана Эбергардина Бранденбург-Байрейтская приходилась им теткой. Август в то время являлся польским королем и союзником России в Северной войне. Ее родная сестра – Елизавета Христина – была замужем за младшим братом императора Священной Римской империи, который вскоре унаследовал титул и стал императором Карлом VI. Петр давно замыслил войну с Османской империей за выход к Черному морю, и брак его сына мог послужить хорошей основой для союза с Австрией – давним противником турок. С другой стороны, Алексей в то время был официальным наследником Петра, и возможность видеть Софию Шарлотту на русском троне не могла не привлекать ее родителей и более далеких венценосных родственников. И хотя при первой встрече Алексей не понравился будущей невесте, ее мнение не приняли во внимание ни ее отец, ни ее дядя, ни будущий тесть.

Царевна Наталья Алексеевна

Автор статьи в «Русском биографическом словаре» Половцова, посвященной Шарлотте, справедливо замечает: «В то время почти все принцессы из владетельных домов не выходили замуж по собственному влечению: интересы целого дома были выше интересов его членов, и каждая принцесса, даже из самого незначительного владетельного дома, выдавалась так, чтобы это было выгодно ее дому. Шарлотта также не избегла общей участи, и очень скоро глава Вольфенбюттельского дома, герцог Антон Ульрих, начал подыскивать для нее выгодного жениха. В то же самое время и Петр Великий искал невесты для своего сына, царевича Алексея. Один из его приближенных, дипломатический агент Петра за границей барон Гюйссен, предложил царю женить царевича на Бланкенбургской принцессе. Царь выразил свое согласие на этот брак, и барон Гюйссен начал переговоры с родственниками Шарлотты».

Меж тем, принцесса еще надеялась, что женой Алексея станет не она, а ее сестра, и писала деду: «Ваше письмо дает мне некоторую возможность думать, что московское сватовство меня еще, может быть, минует». Но надежде этой не суждено было сбыться. Петр одержал решительную победу в Полтавской битве, и герцог Антон Ульрих оставил всякие сомнения, решив выдать свою внучку за русского царевича.

* * *

В 1709 г., в сопровождении Александра Головкина и князя Юрия Трубецкого, царевича отправили в Дрезден для дальнейшего обучения немецкому и французскому языкам, геометрии, фортификации и «политическим делам». В Шлакенверте весной 1710 г. увиделся со своей невестой. К тому времени Шарлотта, по словам знаменитого Лейбница, «была так хорошо вразумлена, что приняла честь, которую ей предназначали». Очевидно, «вразумлен» был и Алексей, к тому времени получивший уже несколько серьезных «разносов» от Петра и боявшийся лишний раз ему возражать. «Шарлотта, – писал он в Россию своему духовнику Якову Игнатьеву, – человек добр, и лучше ее здесь не сыскать».

Царевич Алексей

Примирилась с этим браком и принцесса. «Моя дочь Шарлотта, – писала мать невесты Христина-Луиза одному из дворян, устраивавших свадьбы с «немецкой стороны», – уверяет меня, что царевич очень переменился в свою пользу, что он очень умен, что у него самые приятные манеры, что он благороден, что она считает себя счастливой и очень польщена честью, которую царевич и царь оказали ей своим выбором».

Через год, 11 апреля, подписали контракт о бракосочетании, 19 апреля царь утвердил проект брачного договора, который состоял из 17 статей. Дед принцессы и ее родители, согласно договору, ручались за нее, что она будет всегда следовать за своим супругом и относиться к нему «со всяким должным почтением, верностью и любовью». Одновременно будущие сыновья Софии Шарлотты лишались права наследовать земли в Брауншвейге.

Свадьба – это всегда не только политическая акция, но и экономический договор: Петр I обязался оплатить переезд принцессы и ее двора, снабдить принцессу «посудами и протчими к столу надлежащими», конюшней и к ней «потребные экипажи устроить». На содержание двора, на стол и конюшни принцессы Петр обещал ежегодно выделять 100 тысяч талеров, но позже, в связи с продолжавшейся войной со Швецией, урезал эту статью ровно наполовину, в дальнейшем обязуясь возместить недоданное.

София Шарлотта

Для заключения договора 30 апреля царевич прибыл в Вольфенбюттель. Вскоре он написал отцу, что столкнулся с некоторыми трудностями: «По указу, государь, твоему о деньгах повсегодной дачи невесты моей зело я домогался, чтоб было сорок тысяч, и они сего не соизволили и просили больше; только я как мог старался и не мог их на то привести, чтоб взяли меньше 50 000, и я по указу твоему в том же письме, буде оне не похотят сорока тысяч, позволил до пятидесяти, на сие их склонил с великой трудностию, чтоб взяли 50 000, и о сем довольны, и сие число вписал я в порожнее место в трактате; а что по смерти моей она не похочет жить в государстве нашем, дать меньше дачу, на сие они весьма не похотели и просили, чтоб быть равной даче по смерти моей, как в Москве, так и в выезде из нашего государства, о чем я много старался, чтоб столько не просили, и, однакож, не смог сделать и по указу твоему (буде они за сие заупрямятся, написать ровную дачу) и в трактате написал ровную дачу и, сие учиняя, подписал я, тоже и они своими руками разменялись, и тако сие с помощью Божией окончили».

Поскольку обеим сторонам очень хотелось заключить этот договор, они легко пошли на уступки. Договор был подписан, а иностранные дипломаты сообщали, что между царевичем и его невестой «большое согласие и сердечное влечение».

Свадьбу пышно отпраздновали 13 октября 1711 г. в Торгау.

* * *

Когда новость об этом дошла до России, то многих известие о браке царевича с иноземкой и иноверкой шокировало. Английский посланник Витворт сообщал своему Двору из Москвы 6 декабря 1711 г.: «Здесь несколько дней стреляли из пушек и происходили празднества и фейерверки по поводу свершившегося бракосочетания царевича-наследника, хотя брак этот очень не по сердцу народу. Он втихомолку ропщет и не может скрыть своего неудовольствия по поводу вероисповедания новобрачной». А младший брат ганноверского курфюрста герцог Эрнст Август писал: «Верно то, что царевна весьма несчастна. Некоторые даже говорят, что, если у нее не будет детей, россияне вправе заключить ее в монастырь, если не поступить с нею еще хуже».

Что касается самого Алексея, то, по-видимому, он очень гордился таким брачным союзом. Вот какой эпизод, относящийся к 1712 г., приводит в своей книге советский и российский историк петровской эпохи Н. И. Павленко: «Однажды во время устроенного Меншиковым обеда, на котором присутствовали офицеры дислоцированной в Померании армии, в том числе и царевич Алексей Петрович, зашел разговор о дворе Шарлотты. Меншиков отозвался о нем самым нелестным образом: по его мнению, двор был укомплектован грубыми, невежественными и неприятными людьми. Князь выразил удивление, как может царевич терпеть таких людей. Царевич встал на защиту супруги: раз она держит своих слуг, значит, довольна ими, а это дает основание быть довольным ими и ему. Завязалась перепалка. Меншиков возразил: „Ты слеп к своей жене, она тщеславна“. Царевич воскликнул в ответ: „Знаешь ли ты, кто моя жена, и помнишь ли ты разницу между ней и тобой?!“. Меншиков: „Я это хорошо знаю, но помнишь ли ты, кто я?“. Царевич: „Конечно, ты был ничем, и по милости моего отца ты стал тем, что ты есть“. Меншиков: „Я твой попечитель, и тебе не следует со мною так говорить“. Царевич: „Ты был моим попечителем, теперь уже ты не мой попечитель, я сам умею позаботиться о себе, но скажи мне, что у тебя против моей жены?“. Меншиков: „Что у меня против нее: она высокомерная немка, и все оттого, что она в родстве с императором, но от этого родства ей, впрочем, будет мало проку, а во-вторых, она тебя не любит, и она права в этом, ибо ты обращаешься с ней очень дурно; кроме того, ты своим видом не можешь возбудить любви“. Царевич: „Кто сказал, что она меня не любит? Я очень хорошо знаю, что это неправда, я ею очень доволен и убежден, что и она мною довольна. Да сохранит Господь ей жизнь, я буду с нею очень счастлив“. Меншиков: „Я своими глазами убедился в противном, она тебя не любит. Плакала она, когда ты уезжал, от досады, видя, что ты ее не любишь, а нисколько не от любви к тебе“. Царевич: „Не стоил ты того, чтобы на нее смотреть; ее нрав очень кроток, и хотя она не моей веры, должен, однако, сознаться, что она очень благочестива; что она меня любит, в этом я уверен, ибо ради меня она все покинула, и в том тоже я уверен, что она честна; впрочем, неудивительно, что ты так говоришь, ибо ты судишь об имперских княжнах по тем, которые у нас, и особенно по твоей родне, которая никуда не годится, так же, как и твоя Варвара (свояченица Меншикова. – Е. П.). У тебя змеиный язык, и поведение твое беспардонно. Я надеюсь, что ты скоро попадешь в Сибирь за твои клеветы; моя жена честна, и кто впредь мне станет говорить что-нибудь против нее, того я буду считать отъявленным врагом“. Царевич велел наполнить бокалы, выпили за здоровье кронпринцессы, и все офицеры бросились к ногам царевича».

* * *

Поначалу принцесса, как послушная девочка, тоже писала своей матери восторженные письма о том, как она довольна своей судьбой.

«Я нежно люблю царевича, моего супруга, – „отчитывалась“ София Шарлотта. – Я бы нисколько не дорожила жизнью, если бы могла ее принести ему в жертву или этим доказать ему мое расположение, и хотя я имею всевозможные поводы опасаться, что он меня не любит – мне кажется, что мое расположение от этого еще увеличивается…»

Ей кажется, что она не только любит, но и любима, как то и подобает молодой жене: «Царевич осыпает меня выражениями своей дружбы. С каждым разом он демонстрирует мне знаки своей любви, так что я вправе сказать, что совсем счастлива».

И позже: «Царевич любит меня страстно, он выходит из себя, если мне недостает хоть малейшей вещи, а я без ума от любви к нему».

Правда, на горизонте уже появляются облачка. «Я совершенно смущена, – пишет кронпринцесса своей матери, – ввиду того что меня ожидает, ибо горе мое идет от человека слишком дорогого, чтобы на него жаловаться…»

Но вот они переезжают в Россию, и в письмах Шарлотты начинают проскальзывать тревожные нотки: «Я никогда не составляла себе слишком выгодного мнения о России и ее жителях, но то, что я увидела, превзошло мои ожидания. Нужно любить царевича, моего супруга, такою полною любовию, какую я к нему питаю, иначе я имела бы много причин содрогаться при мысли о продолжении моего путешествия. Но, находя в царевиче столько и даже больше хороших качеств, чем дурных у народа, я считаю большим счастьем, что буду жить среди людей, которые обладают тем отличным свойством, что глубоко преданы своему государю. Поэтому я люблю русских, ибо нет такого ужасного места на целом свете, куда бы я ни отправилась с удовольствием, сопровождая его. Нужно жить среди русских, чтобы их хорошенько узнать. Для того, чтобы приобрести их расположение, необходимо сделаться русским и по духу, и по нраву, и даже в таком случае это не всегда удается, ибо если существует народ, так это именно наш. Они в высшей степени корыстны, и если одолжишь их чем-нибудь, то они полагают, что рассчитываешь на их благодарность, и тогда они начинают ненавидеть лицо, которое их облагодетельствовало. Доставив им какое-нибудь удовольствие, вы еще должны относиться к ним с той признательностью, которую могли бы от них ожидать, и благодарить их за то, что они приняли подарок, иначе они очень обидятся. Понятия их очень спутаны, самые ужасные кутежи распространены между ними, во время богослужения и молитвы они ведут себя чрезвычайно легкомысленно, нечистоплотность их доходит до крайних размеров, нет области в Германии, жители которой не были бы образованнее русских, то есть тех из них, которые ничего не видели, кроме своей родины. Одним словом, это очень непривлекательный народ».

И вот, она наконец понимает горькую правду: для Алексея и его отца она только трофей. Царевич часто уезжает из дома, пьянствует, изменяет жене. Вскоре принцесса уже признавалась: «Мое положение гораздо печальнее и ужаснее, чем может представить чье-либо воображение. Я замужем за человеком, который меня не любил и теперь любит еще менее, чем когда-либо…».

А еще два года спустя София Шарлота писала матери: «Если б я не была беременна, то уехала бы в Германию и с удовольствием согласилась бы там питаться только хлебом и водою. Молю Бога, чтоб Он наставил меня своим духом, иначе отчаяние заставит меня совершить что-нибудь ужасное…».

* * *

Что же случилось? Как за такой короткий срок зарождающаяся любовь превратилась в неприязнь, а женщина, еще недавно почитавшая себя «совершенно счастливой», стала писать родным такие отчаянные письма?

Первым испытанием, свалившимся на молодую семью, стало… безденежье. Да-да, Алексею и Софии Шарлотте не хватало наличных средств. По брачному договору Петр обязывался выдавать принцессе на содержание двора ежегодно 50 000 талеров. Но из-за расходов, связанных с войнами, которые вела Россия, царь Петр постоянно нарушал свои обещания, данные в брачном договоре, и молодожены постоянно нуждались.

Еще из Торгау навестивший молодую пару Меншиков писал Петру, что царевич с женой «в деньгах зело великую имеют нужду, понеже здесь живет все на своем коште, а порций и раций им не определено, а что с места здешняго и было, и то самое нужное, только на управление стола их высочеств, также ни у него, ни у кронпринцессы к походу ни лошадей и никакого экипажа нет и построить не на что. И того ради кронпринцесса… о определенных ей деньгах просит: понеже великую имеет нужду на содержание двора своего. Я, видя совершенную у них нужду, понеже Ея Высочество кронпринцесса едва не со слезами о деньгах просила, выдал ее высочеству Ингерманландского полку из вычетных мундирных денег взаем 5000 рублей».

Меншиков привез Алексею приказ его отца отбыть в Померанию, а Шарлотта отправилась дожидаться мужа в Эльблонг (Эльбинг). Денежные проблемы так и не разрешились: с октября 1711 и до начала 1713 г. Шарлотта получила лишь 27 500 талеров, а царский долг невестке составил уже 35 тысяч талеров. 30 мая 1712 г. Г. И. Головкин требовал от Сената «послать немедленно к Ея Высочеству… в Эльбинг на содержание двора Ея Высочества, в зачет определенной суммы 10 000 рублей». Однако Сенат «умедлил» с присылкой денег, и в октябре гофмейстер Шарлотты Мейер сообщал, что денег «по се время еще не присылано, отчего ее Высочеству немалая нужда в содержании двора есть».

Конечно, София Шарлотта считала себя оскорбленной и униженной. Невозможность «содержать двор» так, как это подобало принцессе и жене наследника, угнетала ее, и, вероятно, она с нетерпением ждала возвращения Алексея, который если и не помог бы решить финансовые проблемы (на это Шарлотта уже едва ли надеялась), то хотя бы мог утешить ее и заверить в своей любви, в том, что она не совершила ошибки, подчинившись приказанию родителей и выйдя за него замуж.

Так и не дождавшись ни мужа, ни полагавшихся ей денег, Шарлотта в отчаянии тайком, не сообщая об этом Петру, едет к родителям в Вольфенбюттель, где остается до апреля 1713 г. Видимо, она сама просила деда сообщить своему грозному свекру о ее самовольном приезде. Антон Ульрих пишет Петру, что Шарлотта «очень некстати приехала в Вольфенбюттель», оправдывая поступок внучки недостатком финансирования. В ответ царь писал 11 февраля: «Мы и хотя уже давно к исправному заплачению на содержание помянутой нашей кронпринцессе надлежащих денег потребные указы дали, однако ж может быть, что при нынешних конюктурах и понеже либо в переводе помянутых денег на Москве так скоро случая не сыскали, в том замедление какое учинилось… Между тем, мы ныне на банкира Попа в Гамбурге вексель на двадцать пять тысяч рублей ефимками дали и уповаем, что кронпринцесса ныне путь свой к Риге и Питербурху воспримет, а мы по ускорению ея пути потребное учреждение в наших землях учинить укажем». И наконец, сам Петр приезжает в Вольфенбюттель в начале марта 1713-го и требует от Шарлотты, чтобы она ехала в Россию.

* * *

Мы уже знаем, какое впечатление произвела на кронпринцессу ее новая родина. Знаем также, что в России ее встретили с недоверием. Но как бы там ни было, а торжественные церемонии были пышными, как то и подобало. Австрийский резидент Плейер отправил на родину описание встречи супруги царевича: «Когда экипаж Шарлотты подъехал к Неве, к берегу подошла новая, красивая шлюпка, обитая красным бархатом и золотыми галунами. На шлюпке находились бояре, которые должны были приветствовать кронпринцессу и перевезти ее на другой берег. На этом берегу стояли министр и другие бояре в одеждах из красного бархата, украшенных золотым шитьем. Не в далеком расстоянии от них царица ожидала свою невестку. Когда Шарлотта приблизилась к ней, она хотела, согласно с этикетом, поцеловать у нея платье, но Екатерина не допустила ее до этого, сама обняла и поцеловала ее, и потом проводила в приготовленный для нее дом. Там она повела Шарлотту в кабинет, украшенный коврами, китайскими изделиями и другими редкостями, где на небольшом столике, покрытом красным бархатом, стояли золотые сосуды, наполненные драгоценными камнями и разными украшениями. Это был подарок на новоселье, приготовленный царем и царицею для их невестки».

* * *

Но вот праздники кончились и начались будни. Алексей и Шарлотта поселились в небольшом мазанковом дворце на набережной Невы длиной всего 14 саженей (30 метров). Придворные кронпринца и кронпринцессы живут здесь же, на набережной, в трех домах, специально нанятых Сенатом. В «доношении» гофкурьера М. Борозны от 8 марта 1714 г. говорилось о необходимости «кровлю починить на квартире Ея Высочества государыни кронпринцессы для того, что в дождевую пору невозможно места сыскать, где бы притулиться, дабы без нужды жить было можно Ея высочеству».

Кроме того, оказалось, что принцессе на ее новой родине рад только Петр. С его сестрой Натальей Шарлотта так и не нашла общего языка и писала на родину, что царевна «самое злое существо на свете».

Трудно было царевне поладить и с новой женой Петра, бывшей прачкой из Лифляндии, которую все величали теперь императрицей Екатериной Алексеевной. «Моя свекровь ко мне такова, как я всегда ее себе представляла, и даже хуже», – писала Шарлотта в апреле 1715-го.

Да и финансовые трудности все не кончались. Петр, при всей его любви к невестке, собирался уменьшить содержание ее и сына, и Шарлотте пришлось просить свою мать сообщить австрийскому императору об этом и просить его выступить гарантом исполнения царем условий брачного договора.

И снова Шарлотта вынуждена занимать деньги, уже в 1713 г. она взяла «на обиход» у иноземца Петра Салуччи «36 аршин штофу богатова серебром, 5 аршин тафты красной, флер белый, кружева белое трафчетое, 5 фунтов сахару, тафту зеленую, красное вино, чай, бархат» и другие товары на сумму 1199 руб. 8 алтын и еще полторы деньги, из которых при жизни успела отдать только 300 руб. Скоро принцесса, по ее собственным словам, уже «по шею в долгах», после ее смерти купцы предъявили Петру векселя на 24 тыс. руб. В одном из писем к царице Шарлотта в отчаянии признавалась, что из-за нехватки средств готова «заложить какую-нибудь драгоценность… к последнему хотя и очень неохотно, мне все же придется прибегнуть, если я ничего не получу».

* * *

Но самое главное, царевич Алексей если и любил когда-нибудь Шарлотту, то теперь он все больше холодел к ней. У него появляется любовница – Ефросинья Федорова, крепостная девка его воспитателя Никифора Вяземского.

По-видимому, царевич искренне привязался к Ефросинье и хотел развестись с женой и жениться на своей любовнице. Вероятно, это желание не казалось ему чем-то диким и невозможным. В конце концов, разве его отец не отправил в монастырь его мать и разве не женился на безродной лифляндке, которая, по слухам, попала в его постель прямо из постели Меншикова? Но, разумеется, для Софии Шарлотты такой поступок выглядел как самое гнусное вероломство. «Один Бог знает, как глубоко меня здесь огорчают, – писала Шарлотта матери 12 июня 1714 г. – Я всегда старалась скрывать характер моего мужа, но теперь личина снята против моей воли… Я не что иное, как бедная жертва моей семьи, не принесшая ей ни малейшей пользы, и я умираю медленной смертью под бременем горя. Бог знает, что будет с моею беременностью…»

Да, принцесса была беременна, и мысль о том, что она, возможно, носит будущего наследника престола, в то время как его отец оскорбляет ее, вероятно, стала для нее особенно мучительна.

Позже, когда царевича судили за заговор против Петра, то его камердинер И. Большой-Афанасьев свидетельствовал на допросе: «Царевич был в гостях, а где сказать – не упомню, приехал домой под хмелем, ходил к принцессе, а оттуда к себе пришел, взял меня в спальню, стал с сердцем говорить: „Вот де, Гаврила Иванович (Головкин. – Е. П.) с детьми своими жену чертовку мне навязали; как-де, к ней приду, все-де, сердитует и не хочет-де, со мной говорить“».

Несогласие между супругами дошло до того, что царевич стал советовать жене уехать жить в Германию. В итоге сам царевич незадолго до родов жены уехал с любовницей на лечение за границу.

Но вот подходит срок родов. В это время царевич по-прежнему за границей, в Карлсбаде, а Петр – в Ревеле. Оттуда он написал невестке: «Я бы не хотел вас трудить, та-кож против совести моей думать; но отлучения ради супруга вашего, моего сына, принуждает меня к тому, дабы предварить лаятельство необузданных языков, которые обыкли истину превращать в ложь. И понеже уже везде прошел слух о чреватстве вашем вящше года, того ради, когда благоволит Бог вам приспеть к рождению, дабы о том заранее некоторый аншальт учинить, о чем вам донесет г. канцлер граф Головкин, по которому извольте неотменно учинить, дабы тем всем ложь любящим уста заграждены были».

«Аншальт» – это, вероятно, немецкое слово Anhalt, обозначающее «опора», «основание», «установление факта». В данном случае Петр извещает невестку, что хотел бы иметь официальное документальное подтверждение того, что ребенка не подменили при рождении, чтобы пресечь возможные слухи. (Может быть, в этот момент он вспомнил о том, как слух, что его самого подменили во время путешествия с Великим посольством, едва не стоил ему трона.) Поэтому Головкин получил распоряжение о том, чтобы три придворные дамы, Авдотья Ивановна Ржевская, получившая на Всешутейшем и Всепьянейшем соборе Петра прозвище князь-игуменьи, и жены Головкина и Брюса, присутствовали при родах Шарлотты.

В этом требовании ничего из ряда вон выходящего, такая процедура была принята при дворе французских королей, и этот обычай соблюдался еще в конце XVIII в. Но, конечно, такое недоверие со стороны царя и в его лице всего русского общества не могло не обидеть Шарлотту, которая и так не чувствовала себя желанной на своей новой родине. В итоге принцесса согласилась на «аншальт», но просила Головкина, «чтоб… другим внушил, которыя при ней ныне определены быть, будто ее прошение о том было», то есть будто бы это она сама настояла на присутствии «понятых». Но мало было того, что в последние дни перед родами дамы, приставленные к роженице, безотлучно находились при ней, она еще вынуждена была подвергнуться осмотру. Головкин сообщал царю, что Шарлотта «по многим разговорам» разрешила генеральше Брюс себя «осмотреть через одну сорочку», и Брюс «говорит, что брюхо гораздо велико и ниско опустилось, и признавает, что брюхата».

София Шарлотта родила 21 июля 1714 г. дочь, названную в честь нелюбимой ею сестры Петра Натальей, по желанию царевича Алексея; возможно, тот надеялся таким образом улучшить свои отношения с отцом: ему хорошо было известно, что Петр очень любит свою сестру и та может иметь на него влияние. Он лично написал Петру о рождении дочери и получил в ответ поздравления. Головкин же писал царю, что при рождении «были как игуменья (Ржевская. – Е. П.) и Брюсова и моя жена, также при этом за бабку была Яна Коха жена».

Царевич вернулся из Германии в конце декабря. Возможно, после долгой отлучки он стал ласковее с женой, во всяком случае, в ее письмах родителям больше не было жалоб на семейные неурядицы. Вскоре Шарлотта поняла, что снова носит ребенка. Слишком короткий промежуток между беременностями не лучшим образом сказался на ее здоровье. В одном из последних писем к матери от 30 сентября она писала: «Я постоянно страдаю, ибо я так полна, что принуждена почти всегда лежать на спине; ходить я не могу, и если мне нужно сделать два шага, то приходится меня поддерживать с обеих сторон, а если я просижу одну минуту, я не знаю, куда деться от боли; можно было бы подумать, что я рожу троих детей, впрочем, у меня хороший аппетит и я не чувствую такой слабости, как в прошлом году».

12 октября 1715 г. на свет появился долгожданный сын, названный в честь деда Петром. Но кронпринцесса скончалась, как и многие женщины XVIII в., не пережив родов. Она скончалась в ночь на 22 октября от родильной горячки. Софию Шарлотту, так и не изменившую своего лютеранского вероисповедания, тем не менее, похоронили в новом Петропавловском соборе. Австрийский посланник писал в Вену: «Ее смерти много содействовали разнообразные огорчения, которым она постоянно подвергалась. Деньги, назначенные на ее содержание, выдавались после долгих хлопот и так скудно, что она никогда не получала более 500 или 600 рублей за раз, так что она постоянно нуждалась и была не в состоянии платить своим придворным. Она и ее придворные задолжали у всех купцов. Она также заметила зависть со стороны царского двора по случаю рождения царевича и знала, что царица тайно старается ей вредить. От всего этого она находилась в постоянном огорчении».

Другой посол передавал слухи, что «когда врачи в последний день ее жизни стали убеждать ее, чтобы она приняла еще новое лекарство, она бросила стакан на пол и сказала: „не мучьте меня так, дайте мне спокойно умереть; я не хочу более жить“».

Такова была судьба иноземной принцессы, первой за долгие годы решившейся (а скорее, вынужденной) приехать в Россию. Судьба очень характерная для XVIII в., когда мужчинам и особенно женщинам приходилось проявлять недюжинную силу духа, если они хотели распоряжаться своей жизнью.

* * *

Нам хорошо известна легенда о ложной смерти Петра III и Александра I. Мы знаем также историю «княжны Таракановой», которая выдавала себя за дочь Елизаветы Петровны, увезенную из России в Персию, а затем во Францию. Легенда о бегстве Софии Шарлотты на родину менее известна в России, так как сама принцесса прожила здесь не более двух лет и была не слишком популярна.

А вот в Европе о бедной Шарлотте помнили и много лет спустя. В 1771 г. в Париже рассказывали о том, что скончавшаяся в преклонном возрасте некая госпожа д’Обан на самом деле сбежавшая невестка русского царя. Устав от мужа-тирана, она, прикинувшись мертвой, при помощи некоей графини Кенигсмарк смогла покинуть пределы России. «Шарлотта» добралась до Америки, где вышла замуж за капитана д’Обана, а потом в конце жизни приехала в Париж.

А впрочем, скептики не поверили в чудесное спасение Шарлотты. Прусский король Фридрих II писал д’Аламберу 30 ноября 1771-го: «Поверьте, что в России убивать умеют, и если при дворе кого-то отправляют на тот свет, ему уже не воскреснуть». Тем не менее, эта легенда послужила сюжетом для сентиментальной немецкой повести и для оперы, музыку к которой написал герцог Эрнст Саксен-Кобургский.

* * *

Судьба остальных членов семьи Шарлотты также оказалась трагичной – у каждого на свой лад, муж, царевич Алексей, был обвинен своим отцом в измене и умер в казематах Петропавловской крепости, так и не дожив до суда. Одним из главных доказательств его преступления стали показания Ефросиньи Федоровой. В манифесте о лишении царевича Алексея прав на наследование престола, опубликованном в 1718 г., Петр в числе прочих прегрешений царевича указал, что София Шарлотта умерла «хотя и от болезни, однако же не без мнения, что и сокрушение от непорядочного его жития с него много и тому вспомогло».

Рано осиротевшая царевна Наталья, по воспоминаниям иностранных послов, была дурна собой, но добра и кротка. Она в совершенстве говорила на французском и немецком языках, любила чтение и крепко дружила со своим братом, который не только любил, но и почитал ее как старшую сестру и очень ценил ее рассудительность, но Наталья умерла от туберкулеза, не дожив до 14 лет. Ее брату суждено было взойти на русский престол, но процарствовал он также совсем недолго.

Устраивая женитьбу сына, Петр задумал жениться на своей подруге – лифляндке Марте Скавронской, которую его армия в числе остальных трофеев захватила при взятии Нарвы. По-видимому, Петра и его Катеринушку (так называл он жену) связывала настоящая и крепкая любовь. Когда они были в разлуке, то обменивались нежными письмами. Марта была неграмотна, и за нее писал секретарь, но это не мешало ей вставлять в свои письма ласковые словечки и игривые намеки, а то и грубые шутки.

Вот Петр пишет Екатерине из Торгау, незадолго перед свадьбой Алексея и Софии Шарлотты: «Катеринушка, друг мой, здравъствуй! – А мы, слава Богу, здоровы, толко с воды брюхо одула, для того так поят, как лошадей; и инова за нами дела здесь нет, толко что сс…ть. Писмо твое я чрез Сафонова получил, которое прочитая горазда задумался. Пишешь ты, якобы для лекарства, чтоб я нескоро к тебе приежал, а делам знатно сыскала ково-нибудь вытнее меня; пожалуй отпиши: из наших ли или из таруннъчан? я болше чаю: из тарунчан, что хочешь отомстить, что я пред двемя леты занял. Так-та вы евъвины дочки делаете над стариками! Кнез-папе и четверной лапушъке и протчим отдай поклон».

А через год: «Катеринушка, друг мой, здравъствуй! Я слышу, что ты скучаешь, а и мне не безкушно ж; аднако можешь разсудить, что дела на скуку менять не надобно. Я еще отсель ехать скоро себе к вам не чаю, и ежели лошади твои пришли, то поежай с теми тремя баталионы, которым велено итить в Анклам; толко для Бога бережно поежай и от баталионоф ни на ста сажен не отъ-ежжай, ибо неприятелских судоф зело многа в Гафе и непърестано выходят в леса великим числом, а вам тех лесоф миновать нельзя».

Марта Скавронская

Еще через три дня, в явном нетерпении: «Катеринушка, здравъствуй! По получении сего писма поежай софсем сюды, также кнезь-папу и протчих возми с собою, а отправит вас Даниловичь. Благодарствую на присылке пива и пъротчево».

В самом деле, у Петра и Екатерины было принято обмениваться не только письмами, но и подарками.

Вот Петр пишет Екатерине из Берлина: «Катеринушка, друг мой, здравъствуй! Объявляю вам, что я третьево дни приехал сюды и был у кораля, а въчерась он поутру был у меня, а въвечеру я был у королевы. Посылаю тебе, сколко мог сыскать, устерсоф; а болше сыскать не мог, для того что в Гамбурхе сказывают явился пест (чума. – Е. П.), и для того тотчас заказали (запретили. – Е. П.) всячину оттоль сюды возить. Я сего моменту отъежаю в Лейпъцих». И четырьмя днями позже: «Платье и протчее вам купълено, а устерсоф достать не мог».

Катеринушка же посылала ему то новую одежду, то вина, то огурцов, «клубники, померанцев и цитронов», то астраханских арбузов, которые он очень любил. В 1719 г. он отправил ей из Ревеля цветок мяты, которую прежде с Петром в Ревеле она сама посадила; а Екатерина отвечала ему: «Мне это не дорого, что сама садила; то мне приятно, что из твоих ручек». При любой возможности Петр звал Екатерину к себе, и она ехала к нему, бывало верхом по дурным российским дорогам, часто беременная.

Одну за другой она родила Петру пять дочерей, а потом долгожданного сына, названного Петром. Родители ласково звали его Шишечкой. «Доношу, – писала Екатерина в августе 1718 г., – что за помощию Божиею я с дорогою нашею Шишечкою и со всеми в добром здоровье. Оный дорогой наш Шишечка часто своего дрожайшего папа упоминает, и при помощи Божией в свое состояние происходит и непрестанно веселится мунштированием солдат и пушечною стрельбою».

А позже намекает: «…в другом своем писании изволите поздравлять именинами старика и шишечкиными, и я чаю, что ежели б сей старик был здесь, то б и другая Шишечка на будущий год поспела!». В самом деле, вслед за маленьким Петром родился еще один сын – Павел. Правда, он умер через день после рождения, но Петр был жив, и именно ему отец хотел оставить трон, разочаровавшись в своем старшем сыне. Опасаясь гнева отца, Алексей бежал за границу. Петр приказал привезти его на родину и начал судебный процесс, обвиняя сына в том, что тот плел против отца заговор вместе с царицей Евдокией. Мы уже знаем, что Алексей умер в застенках Петропавловский крепости. Но бедный Шишечка ненадолго пережил его и скончался в возрасте четырех лет, через год после смерти своего единокровного брата. Теперь в семье Петра больше не было наследников мужского пола. Екатерина родила Петру еще одну дочь – Наталью, но та умерла в 6-лет-нем возрасте, незадолго до кончины самого Петра. Теперь в царской семье не было прямых наследников мужского пола.

Петр умер в возрасте 53 лет от уремии, не составив завещания.

Правда, за три года до смерти, «в пику» царевичу Алексею, Петр составил «Указ о престолонаследии». Указ отменял древний обычай передавать монарший престол прямым потомкам по мужской линии и предусматривал назначение престолонаследника по воле монарха – «любого честного юноши», которого монарх сочтет достойным короны.

Но смерть Петра была скоропостижной, и он так и не успел выразить свою волю.

* * *

Однако Петр оставил наследие другого рода – решительных людей, считавших для себя возможными любые притязания. И первым из них был, разумеется, Александр Данилович Меншиков – бывший московский мальчик-пирожник, а теперь светлейший князь Ижорский, князь Священной Римской империи, губернатор Санкт-Петербурга, владелец самого большого каменного дома в столице и несметных богатств. Петр знал, что Меншиков корыстолюбив и нечист на руку, но прощал ему все из-за одного качества «светлейшего»: тот был готов исполнить любой приказ царя и исполнял его, не считаясь с затратами, будь то деньги или человеческие жизни. Теперь же, когда царя не стало, Меншиков был готов поработать на себя.

Сразу после смерти Петра Меншиков, опираясь на гвардию и виднейших государственных сановников, в январе 1725 г. возвел на престол жену покойного императора Екатерину I. Бедная «Катеринушка» так и не оправилась после смерти своего «старика» и пьянствовала целыми днями, стараясь вином заглушить свою скорбь.

Возможно, единственным, что еще волновало ее, была судьба дочерей. Две оставшихся в живых принцессы – Анна и Елизавета – были рождены Екатериной еще до брака, но на скромной церемонии венчания они шли за шлейфом матери и теперь считались законнорожденными и достойными супругами европейских монархов.

Анна Петровна

Судьбой старшей дочери Анны успел распорядиться еще сам Петр. Ее супругом стал еще один из «балтийских принцев» – герцог Карл Фридрих Шлезвиг-Гольштейн-Готторпский. Правда, владения Карла Фридриха, и без того небольшие, существенно уменьшились в 1720 г., когда Швеция заключила с Данией договор, по которому ему пришлось отказаться от большей части своих фамильных владений в пользу датской короны. По сути дела, под властью герцога остался только Киль, который, тем не менее, был важными портом на Балтийском море. Однако Карл Фридрих являлся главным претендентом на шведский трон: после смерти Карла XII в 1718 г. он оказался старшим представителем династии мужского пола. Если бы Карл Фридрих, а с ним и Анна получили шведские короны, то Россия образовала бы мощную военную коалицию и получила полную власть на Балтийском море – сбылась бы главная мечта Петра.

До Анны дошли слухи, что герцог «искал в низших классах наемной любви», поэтому она не была горячей сторонницей этого брака, но будучи послушной дочерью, она готова подчиниться приказу отца. Герцог, в свою очередь, надеялся при помощи Петра I возвратить себе отошедший Дании Шлезвиг. Но Петр умер вскоре после того, как подписали брачный договор. Свадьбу пышно сыграли в Петербурге 21 мая (1 июня) 1725 г., и герцог, к великому неудовольствию Меншикова, остался на родине жены, вошел в Верховный тайный совет и, кажется, собирался, воспользовавшись слабостью верховной власти в России и своим родством с царским домом, «немного поуправлять» страной, гораздо более богатой и могущественной, чем его родная Голштиния. Разумеется, Меншиков никак не мог этого стерпеть и путем интриг добился того, что Карл Фридрих и его беременная супруга 25 июля (5 августа) 1727 г. вынуждены были оставить Петербург и уехать в Гольштейн. В Киле Анна родила 10 (21) февраля 1728 г. сына, Петера Ульриха, и скончалась через несколько дней после родов. Позже ее забальзамированное тело привезли в Санкт-Петербург и захоронили в Петропавловским соборе рядом с отцом.

Судьба брака Елизаветы складывалась более причудливо. Петр прочил ее в жены Людовику Орлеанскому, сыну внебрачной дочери короля Людовика XIV. В тот момент, когда велись переговоры, Людовик являлся наследником французского престола, поскольку у нынешнего короля Людовика XV пока не было детей. Но королю еще не исполнилось 20 лет, и у него оставались все шансы обзавестись сыновьями. Однако в любом случае брак с правящей семьей Франции сулил немалые выгоды. Правда, сам жених оказался не в восторге от этого предложения и намекал на сомнительное происхождение невесты. Помолвка расстроилась сама собой после смерти Петра. И тут Карл Фридрих, бывший уже женихом Анны, предложил новую кандидатуру: своего двоюродного брата, Карла Августа Гольштейн-Готторпского.

Карл Август только что стал князем-епископом Любека – крупнейшего портового города на Балтике, со времен Средневековья возглавлявшего торговый ганзейский союз. Князья-епископы были представителями власти императора Священной Римской империи и обладали полной самостоятельностью во внутренних делах. Правда, Любекское епископство – это еще не сам Любек, но зато Карл Август, как и его кузен Карл Фридрих, – претендент на шведский престол. Причем в каком-то смысле шансов у него было больше: он находился в родстве с правящей в то время младшей сестрой покойного короля Ульрикой Элеонорой, и местная знать скорее поддержала бы его. Карла Августа пригласили в Петербург, он понравился Елизавете, но заразился оспой и умер. В итоге шведский трон в 1751 г. унаследовал его младший брат, Адольф Фридрих.

Брак Елизаветы так и не был заключен, и вскоре у нее появились уже совсем другие поводы для волнения: ее мать скончалась в 1727 г., пережив своего мужа всего на два года.

Перед смертью Екатерина по указанию Меншикова составила завещание в пользу Петра Алексеевича. В таком выборе не было ничего удивительного: сын несчастной Софии Шарлотты и царевича Алексея – единственный потомок Петра мужского пола. В законности его рождения не было никаких сомнений. Единственным препятствием для вступления на престол стало его малолетство: в год смерти Екатерины Петру исполнилось всего 11 лет. Впрочем, русская история уже знала случаи, когда на царство венчались малолетние цари, а в глазах Меншикова молодость Петра была скорее преимуществом, чем недостатком: он рассчитывал сохранить верховную власть, будучи опекуном маленького царевича. Поэтому в завещании Екатерина указала, что до совершеннолетия Петра «имеют вести администрацию обе наших цесаревны, герцог и прочие члены Верховного совета, который обще из 9 персон состоять имеет», а Верховный совет, как нам уже известно, был «вотчиной» Меншикова, и тот всегда мог «продавить» нужное ему решение.

Свое детство Петр провел фактически в «опале». После смерти отца (царевичу тогда исполнилось 4 года) на него словно легла тень, придворные старались избегать его, образованием будущего монарха никто толком не занимался. Тем не менее, царевич, как когда-то его дед, вырос высоким, сильным и неглупым: Остерман, взявшийся за руководство обучением уже провозглашенного императором Петра, к удивлению своему, обнаружил, что 11-летний мальчик свободно владеет французским, немецким и латинским языками. Как дед, он интересовался военной техникой и уже в малолетстве увлеченно играл с батареей маленьких пушек. Впрочем, какой мальчишка отказался бы от такого развлечения?!

Меншиков понимал, что ему необходимо сохранить влияние на молодого царя, и полагал, что сделать это будет довольно просто: достаточно развлекать и забавлять его, не скупясь на траты. Урокам было отведено всего три часа в день, но в эти три часа Петру предстояло не только под руководством Остермана изучать древнюю и новейшую историю, географию, математику и участвовать в заседаниях Верховного совета, но и учиться танцевать, играть на бильярде и в волан, стрелять по мишеням и слушать музыкальные концерты. И конечно, его тянуло к более лихим, более мужественным развлечениям, прежде всего к любимой забаве московских царей – охоте.

Петр II Алексеевич

В этом юный Петр оказался непохож на своего деда. Петр I охоту не любил. Существовала даже легенда, что он ответил какому-то дворянину, захотевшему развлечь царя и устроившему для него медвежью травлю: «Гоняйте, сколько вам угодно, диких зверей, сие не составляет мне никакой веселости, покамест я вне государства дерзкого моего врага гнать, а внутри оного диких и упорных подданных укрощать имею».

Петр II еще не строил таких амбициозных планов, и, глядя на молодого царя, выезжавшего в поле вместе с охотой, многие думали, что вернулись благословенные времена Михаила Федоровича и Алексея Михайловича.

В охотничьих кавалькадах Петра все чаще стали замечать Елизавету. Веселая и ловкая девушка, отличная наездница, с удовольствием составляла компанию юному племяннику. Они были дружны, и, возможно, Елизавета хотя бы отчасти заменяла Петру умершую Наталью. Вскоре стали поговаривать о готовящемся браке тетки и племянника. Вполне естественно, что Елизавета, оставшись сиротой и без покровителей, стремилась всеми способами привязать к себе нового царя. Выйди она за него замуж, и ее безопасность была бы обеспечена. Но Меншиков никак не мог этого допустить: Петр был нужен ему самому. Меншиков переселил его в новый дворец на берегу Невы, по соседству с собственным домом петербургского губернатора, и вскоре обручил со своей дочерью Марией. Ему казалось, что он укрепил свое положение и теперь может никого не опасаться.

Но он ошибся. Беда пришла с совершенно неожиданной стороны. Петр сдружился с молодыми московскими дворянами Долгоруковыми – такими же, как и он, страстными охотниками. Возможно, поначалу Меншиков не обратил на это сближение никакого внимания, полагая, что это просто дружба молодых повес, не имевшая никакого политического подтекста. Но Долгоруковы состояли в дальнем родстве с Рюриковичами, и их амбиции простирались далеко. И не успел Меншиков опомниться, как Петр уже переехал в Москву, где охота была гораздо лучше, чем на петербургских болотах, затем «порушил» свою помолвку с Марией Меншиковой и обручился с Екатериной Долгоруковой.

Вот что рассказывает знаменитый русский историк Костомаров о падении Меншикова: «Молодой император был мальчик ленивый, любивший более гулять, играть и ездить на охоту, чем учиться и заниматься делом, и притом чрезвычайно своенравный. Ему исполнилось только 12 лет, а он уже почувствовал, что рожден самодержавным монархом, и при первом представившемся случае показал сознание своего царственного происхождения над самим Меншиковым. Петербургские каменщики поднесли малолетнему государю в подарок 9000 червонцев. Государь отправил эти деньги в подарок своей сестре, великой княжне Наталье, но Меншиков, встретивши идущего с деньгами служителя, взял у него деньги и сказал: „Государь слишком молод и не знает, как употреблять деньги“. Утром на другой день, узнавши от сестры, что она денег не получала, Петр спросил о них придворного, который объявил, что деньги у него взял Меншиков. Государь приказал позвать князя Меншикова и гневно закричал: „Как вы смели помешать моему придворному исполнить мой приказ?“ – „Наша казна истощена, – сказал Меншиков, – государство нуждается, и я намерен дать этим деньгам более полезное назначение; впрочем, если вашему величеству угодно, я не только возвращу эти деньги, но дам вам из своих денег целый миллион“. – „Я император, – сказал Петр, топнув ногой, – надобно мне повиноваться“. Когда после того Меншиков заболел, Остерман сговорился с Долгорукими, отцом и сыном, и внушил им честолюбивое желание устранить Меншикова от государя, разорвать предполагаемый брак с дочерью Меншикова и свести Петра с княжной Долгоруковой. Пользуясь тем, что Петр имел тогда летнее пребывание свое в Петергофе и не видался с Меншиковым, Остерман сблизил Петра с Иваном Долгоруким, заметивши, что молодой государь уже оказывал большое сердечное расположение к этому человеку. Вскоре Остерман довел свое дело до того, что Петр II не иначе ложился спать в Петергофе, как вместе с князем Иваном Долгоруким, а дни проводил с ним и со своей теткой, великой княжной Елисаветой, молодой и веселой 17-летней девицей. Вместо того чтобы, сообразно воле Меншикова, понуждать молодого государя учиться, Остерман потакал его празднолюбию, склонности ко всяким развлечениям и особенно к охоте, на которую молодой государь часто ездил в окрестностях Петергофа. И Долгорукий, и тетка государя Елисавета постоянно вооружали Петра против Меншикова, представляя ему, что Меншиков зазнаётся и не оказывает своему государю должной почтительности. Около государя в числе сверстников был сын Меншикова. Петр, в досаде против его отца, мстил сыну и бил до того, что тот кричал и молил о пощаде. По выздоровлении у Меншикова опять возникли несогласия с государем. Меншиков давал служителю Петра деньги на мелкие расходы государя и требовал от служителя отчета. Узнав, что служитель давал эти деньги в руки государя, Меншиков обругал служителя и прогнал, а государь поднял из-за этого шум и, наперекор Меншикову, принял к себе обратно в службу прогнанного служителя. Через несколько времени государь послал взять у Меншикова 500 червонцев для подарка сестре; тот дал деньги, а потом, разгорячившись, отнял их у великой княжны. Наконец, в день именин великой княжны государь стал обращаться с Меншиковым презрительно, не отвечал на его вопросы, поворачивался к нему спиной и сказал своим любимцам: „Подождите, вот я его образумлю!“. Меншиков выговорил царю, что он не ласков со своей невестой, а государь сказал: „Я в душе люблю ее, но ласки излишни; Меншиков знает, что я не имею намерений жениться ранее 25 лет“. Меншиков все это перенес. Вскоре после того он приглашал государя к себе на освящение церкви в Ораниенбаум. Петр сначала обещал приехать, а потом сказал, что у него явились дела, не позволяющие ему отлучиться из Петергофа, где двор имел тогда летнее пребывание. Меншиков, не заманивши к себе государя в Ораниенбаум, 7 сентября сам приехал в Петергоф, но Петр не хотел его видеть и уехал на охоту, а сестра его Наталья, чтоб избавиться от неприятности видеться с Меншиковым, выпрыгнула из окна. Тогда Меншиков обратился к тетке государя Елисавете и начал перед ней лукавить: он распространялся о своих прежних заслугах, жаловался на неблагодарность государя и говорил, что теперь ему при дворе нечего делать, что он хочет уехать на Украину и начальствовать там над войском. Вечером в тот же день государь послал собственноручно им подписанное предписание Верховному тайному совету перевезти из дома Меншикова все его вещи в Петергофский дворец и сделать распоряжение, чтобы казенные деньги никому не выдавались без указа, подписанного самим государем. „Я покажу, – кричал Петр, – кто из нас император – я или Меншиков!“

Остерман показывал вид, что старается успокоить Петра, хотя, собственно, сам же и довел его до такого состояния. Меншиков попробовал было послать к государю свою дочь, его невесту, с ее сестрой, но государь принял их дурно, и они должны были удалиться. На другой день, в пятницу 8 сентября, Петр послал генерал-лейтенанта Салтыкова к Меншикову с приказанием оставаться дома как бы под арестом; с его жилища велено снять почетный караул, который давался ему сообразно чину генералиссимуса. Сам Петр, давши такой приказ, отправился в церковь. По возвращении из церкви в свой дворец он встретил княгиню Меншикову с сыном и с сестрой ее Арсеньевой. Княгиня пала на колени и умоляла пощадить ее мужа. Отрок-государь, настроенный врагами Меншикова, не хотел слушать. Княгиня обратилась к Елисавете, потом к великой княжне Наталье; и те отворотились от нее. Княгиня бросилась к Остерману и целые три четверти часа валялась в ногах у коварного барона, так что ее с трудом могли поднять. Царь отправился обедать с членами Верховного совета, Сапегой и князем Долгоруким. После обеда государь приказал публиковать указ не слушать ни в чем Меншикова и в то же время послал приказ гвардейским полкам повиноваться исключительно его повелениям, которые будут передаваемы через майоров гвардии Юсупова и Салтыкова. В заключение государь отправил курьера воротить высланного из Петербурга Ягужинского, врага Меншикова. Воспоминания о страданиях родителя, возбужденные в государе врагами Меншикова, вступили ему в душу, и он сказал: „Меншиков хочет обращаться со мной, как обращался с моим отцом, но этого ему не удастся; он не будет давать мне пощечин, как давал“. Приказано во дворец не допускать ни семейства, ни прислуги Меншикова. Меншиков попробовал было написать к царю письмо и просил позволения уехать на Украину. В ответ на это письмо Меншикову сообщено, что он лишается дворянства и орденов, а у царской невесты отбираются экипажи и придворная прислуга. 11 сентября (22 по новому стилю) Меншикову дано приказание ехать со всем семейством под конвоем в свое поместье Раненбург.

12 сентября отправился Меншиков в обозе, состоявшем из четырех карет и сорока двух повозок, с женой, свояченицей, сыном, двумя дочерьми и братом княгини, Арсеньевым. С ним была толпа прислуги; провожал его отряд в 120 человек гвардии под начальством капитана. Громадная толпа народа собралась глазеть на падшего князя, который за день перед тем был самодержавным властителем всей России.

Едва Меншиков отъехал несколько верст от Петербурга, как его догнал курьер с царским приказанием отобрать все иностранные ордена; русские отобраны были у него в Петербурге. Меншиков отдал их все, со шкатулкой, в которой они хранились. Когда Меншиков достиг Твери, его догнал новый курьер с приказанием высадить его и всю семью из экипажей и везти в простых телегах. „Я готов ко всему, – сказал Меншиков, – и чем больше вы у меня отнимете, тем менее оставляете мне беспокойств. Сожалею только о тех, которые будут пользоваться моим падением“. И его, и всех его семейных повезли из Твери в Раненбург в простых телегах. Он старался казаться спокойным, и где приходилось ему, при перемене лошадей, говорить со своими семейными, он ободрял их и убеждал с христианским терпением покориться воле Божьей».

Мария Меншикова, а вслед за ней и ее отец умерли в Сибири в Березове.

Казалось, Долгоруковым теперь ничто не препятствовало. Юный царь должен был жениться на их сестре, перебраться в Москву и править под их бдительным присмотром. Но Петр неожиданно заразился корью и умер. Легенда гласит, что последними его словами стали: «Запрягайте сани, я еду к сестре!». Если это так, то в последние минуты своей жизни Петр вспоминал, возможно, о единственном человеке, который любил его искренне и бескорыстно и которого сближала с ним общая беда, а не амбициозные планы.

* * *

Но так или иначе, а Петр II умер, и с ним оборвалась непрерывная мужская линия наследования семьи Романовых. Судьбу империи выпало теперь решать Верховному тайному совету, созданному еще Екатериной по рекомендации Меншикова. Теперь, когда Меншиков отправлен в изгнание, из восьми членов Совета половину составляли Долгоруковы (князья Василий Лукич, Иван Алексеевич, Василий Владимирович и Алексей Григорьевич). Еще в совете были два брата Голицыны – Дмитрий и Михаил Михайловичи, Андрей Иванович Остерман, фактически руководивший российской внешней политикой начиная с 1820 г., и первый канцлер Российской империи Гаврила Иванович Головкин.

Стало ясно, что российский престол должна занять женщина, а это рискованное новшество; если не считать короткого царствования Екатерины, правившей, по сути, именем Петра и руками Меншикова, правительниц на Руси не было почти со времен княгини Ольги. Но это решение открывало для Совета большие возможности. Женщина будет нуждаться в советниках, она никогда не станет достаточно авторитетной, чтобы править самовластно, а потому у Совета будет возможность сохранять контроль над властью.

Но кому из многочисленных родственниц покойного императора Петра достанется приз в виде российской короны? Первая кандидатка – Елизавета, но у нее мало сторонников при дворе, и от этой кандидатуры отказались под благовидным предлогом: царевна родилась до брака Петра и Екатерины, и этот козырь вытаскивали всякий раз, когда Елизавета оказывалась неугодной.

Теперь взгляды «верховников» (так называли членов Верховного тайного совета) обратились на дочерей «старшего царя» – покойного Иоанна. Брак его старшей дочери Екатерины оказался очень неудачным. По этому поводу еще мать Екатерины, царица Прасковья Федоровна, писала Марте Скавронской: «Прошу у вас, государыня, милости, побей челом царскому величеству о дочери моей, Катюшке, чтоб в печалех ее не оставил в своей милости; также и ты, свет мой, матушка моя невестушка, пожалуй, не оставь в таких ее несносных печалех. Ежели велит Бог видеть В. В-ство, и я сама донесу о печалех ее. И приказывала она ко мне на словах, что и животу своему не рада… приказывала так, чтоб для ее бедства умилосердился царское величество и повелел бы быть к себе…».

«…Сердечно (об этом) соболезную, – отвечал Петр, извещенный о бедах племянницы. – Но не знаю, чем помочь? Ибо ежели бы муж ваш слушался моего совета, ничего б сего не было; а ныне допустил до такой крайности, что уже делать стало нечего. Однако ж прошу не печалиться; по времени Бог исправит и мы будем делать сколько возможно».

В 1722 г. Екатерина Ивановна, не выдержав жестокого и грубого отношения супруга, вернулась вместе с дочерью, носившей имя Елизаветы Екатерины Христины, в Россию, и теперь они обе жили то в Москве, то в Петербурге. Но формального развода между супругами не было, а потому Екатерина – неподходящая кандидатка на российский престол.

Анна Иоанновна

Совсем другое дело – вторая сестра, Анна. После скоропостижной смерти своего супруга она так и осталась в Митаве «честной вдовой», жила там в большой нужде, терпела попреки своего тестя и его родственниц, а поэтому верхов-ники полагали, что если привезти ее из Курляндии в Москву и предложить ей трон, то она согласится на все условия. Они не учли двух вещей: во время митавского затворничества характер Анны закалился, она уже не та покорная дочь послушной царицы Евдокии, что безропотно согласилась исполнить желание Петра. А во-вторых, в Митаве она нашла себе верного союзника: ее секретарь, небогатый курляндский дворянин Эрнест Бирон, увидел в благосклонности Анны свой «билет наверх» и поддерживал ее во всем. В Митаве Анна безропотно подписала проект «Кондиций», передававших Верховному тайному совету многие властные полномочия и делавших монарха фактически куклой на троне.

С тем Анна и прибыла в Москву, и войска и народ начали присягать ей. Но здесь, в Лефортовском дворце, с ней связались представители дворянства и гвардии, выступавшие против верховников. Их поддержала старшая сестра Анны – Екатерина. Анна охотно дала себя уговорить, приняла неожиданную поддержку и начала действовать. Она тут же провозгласила себя шефом Преображенского полка и поднесла каждому преображенцу стакан водки из своих рук. Добившись таким образом лояльности гвардии, Анна публично разорвала «Кондиции» и свое письмо об их принятии.

1 (12) марта 1730 г. новой императрице была принесена вторая присяга, подтверждавшая ее полное единовластие.

Манифестом от 4 (15) марта 1730 г. Верховный тайный совет упразднили, а вскоре Анна расправилась с верховниками, посмевшими посягнуть на ее власть. Михаил Голицын умер в конце 1730 г., его брат Дмитрий был заточен в Шлиссельбургскую крепость, где и умер в 1737 г. Василий Владимирович Долгоруков несколько лет провел в ссылке, но смог пережить Анну Иоанновну и даже занимал при императрице Елизавете пост президента Военной коллегии.

Василия Лукича Долгорукова лишили всех чинов и сослали, затем заточили в Соловецкий монастырь, а в 1739 г. казнили. Ссылка, а затем и плаха ожидали и Ивана Алексеевича Долгорукова.

Остерман и Головкин, «птенцы гнезда Петрова», вовремя устранившиеся от решений Совета, остались на своих постах.

* * *

Невеста, а затем жена Ивана Алексеевича, Наталья Шереметева, глядя из окна своей светлицы на то, как едет на коронацию женщина, которая собирается безжалостно сослать всю семью ее жениха в Сибирь, видит такую картину: «Престрашного она была взору! Отвратное лицо имела. Так велика была: меж кавалеров идет, всех ростом выше и чрезвычайно толста».

А жена английского дипломата Джейн Рондо увидела совсем другую женщину: «Она почти моего росту, но несколько толще, со стройным станом, смуглым, веселым и приятным лицом, черными волосами и голубыми глазами. В телодвижениях показывает какую-то торжественность, которая вас поразит при первом взгляде, но когда она говорит, на устах играет улыбка, которая чрезвычайно приятна. Она говорит много со всеми и с такою ласковостью, что кажется, будто вы говорите с кем-то равным. Впрочем, она ни на одну минуту не теряет достоинства монархини; кажется, что она очень милостива, и думаю, что ее бы назвали приятною и тонкою женщиною, если б она была частным лицом».

Именно такой и хотела предстать Анна перед европейскими дипломатами. Пышные пиры и праздники, которыми так славилось ее царствование, не были ее прихотью. Митавское затворничество сделало ее нелюдимой и научило доверять только многократно проверенным людям. Из развлечений Анна предпочитала охоту, песни и болтовню сенных девушек да приживалок, которые были в обычае при дворе ее матери. Но она прекрасно понимала, что Россия должна поражать иностранцев блеском своего Двора, и не жалела на это денег.

Анна понимала также, что хоть она и самодержица, но почти 20 лет на вторых ролях в захолустной Митаве не сделали ее опытным политиком. Поэтому императрица предоставила ведение дел созданному ей Кабинету министров во главе с вернейшим из верных – Бироном, которому пожаловали звание герцога Курляндского.

Кстати, не менее, чем с Бироном, императрица водила дружбу с его женой. Семья Биронов жила во дворце Анны Иоанновны, и та нередко начинала с того, что пила кофе в комнатах мадам Бирон.

За Анной и Бироном закрепилась слава темных реакционных деятелей, Анна якобы за годы, проведенные в Митаве, совсем онемечилась, забыла русский язык, не ценила ничего русского и позволила своему фавориту не только развернуть полномасштабный террор против русских людей, но и наводнить землю немцами, которые «высыпались на Россию, как сор из дырявого мешка» и всячески вредили ей, пока «дщерь Петрова» не подняла свой мятеж против засилия иноземцев. Но не все историки, даже во времена Российской империи, соглашались с таким мнением. Например, князь Михаил Михайлович Щербатов писал: «Довольно для женщины прилежна к делам и любительница была порядку и благоустройства, ничего спешно и без совету искуснейших людей государства не начинала, отчего все ее узаконения суть ясны и основательны. Любила приличное великолепие императорскому сану, но толико, поелику оно сходственно было с благоустройством государства. Не можно оправдать ее в лю-бострастии, ибо подлинно, что бывший у нее гофмейстером Петр Михайлович Бестужев имел участие в ее милостях, а потом Бирон и явно любимцом ее был; но, наконец, при старости своих лет является, что она его более яко нужного друга себе имела, нежели как любовника. Сей любимец ее Бирон, возведенной ею в герцоги Курляндские, при российском же дворе имеющий чин обер-камергера, был человек, рожденный в низком состоянии в Курляндии, и сказывают, что он был берейтор, которая склонность его к лошадям до смерти его сохранялась. Впрочем, был человек, одаренный здравым рассудком, но без малейшего просвещения, горд, зол, крово-жаждущ, и не примирительный злодей своим неприятелям. Однако касающе до России он никогда не старался во время жизни императрицы Анны что-либо в ней приобрести, и хотя в рассуждении Курляндии снабжал ее сокровищами российскими, однако зная, что он там от гордого курляндского дворянства ненавидим и что он инако как сильным защищением России не может сего герцогства удержать, то и той пользы пользам России подчинял».

И иноземец, и происхождения низкого, и «кровожаждущ» – но все же со «здравым рассудком», и не вор вовсе, и хоть поневоле, но пользу государству приносил. Иных, отечественных, героев Щербатов рисовал куда более темными красками. Мнение вельможи-историка совпадает с оценкой младшего современника нашего героя – прусского короля Фридриха II Великого: «Бирон был, по природе, тщеславен, груб и жесток, но тверд в управлении делами и способен на обширнейшие предприятия. Его честолюбие стремилось к тому, чтобы прославить имя его повелительницы в отдаленнейших концах вселенной, при этом он был столько же алчен к приобретению, сколько расточителен в издержках, имел некоторые полезные качества, но лишен был добрых и привлекательных».

Современный же историк, автор биографии Бирона, Игорь Владимирович Курукин считает, что немцев при Анне в России и правда было много… но это в большинстве своем «петровские немцы», дослужившиеся наконец до высоких чинов и ставшие «заметными». А политика Бирона и Анны во многом продолжала политику Петра.

Но был вопрос, который требовал безотлагательного решения, и это – вопрос престолонаследия. Анне было 37 лет, когда она вступала на престол, и о ее повторном замужестве не могло быть и речи. Возможно, идеальным кандидатом на престол оказался бы сын младшей сестры Прасковьи и Ивана Дмитриева-Мамонова, так как в нем текла кровь и Романовых, и Рюриковичей, но он умер в возрасте 6 лет.

Оставалась дочь Екатерины, та самая Елизавета Екатерина Кристина, которая маленькой девочкой приехала в Россию из Мекленбурга. Но передать ей престол означало бы передать престол и ее мужу, кем бы он ни был. Такое решение не могло не вызвать протестов. И вот войска приводят к присяге… несуществующему еще сыну Елизаветы Екатерины, крещенной в православие и получившей при крещении имя Анны в честь тетки. Теперь осталось только родить этого ребенка. Но кто станет его отцом?

* * *

Жена посла Джейн Рондо, писавшая на родину обо всех петербургских новостях, оставила нам такой протрет Анны Леопольдовны: «Дочь герцогини Мекленбургской, которую царица удочерила и которую теперь называют принцессой Анной, – дитя, она не очень хороша собой и от природы так застенчива, что еще нельзя судить, какова станет. Ее воспитательница – во всех отношениях такая замечательная женщина, какую, я полагаю, только можно было сыскать…

Принцесса Анна, на которую смотрят как на предполагаемую наследницу, находится сейчас в том возрасте, с которым можно связывать ожидания, особенно учитывая полученное ею превосходное воспитание. Но она не обладает ни красотой, ни грацией, а ум ее еще не проявил никаких блестящих качеств. Она очень серьезна, немногословна и никогда не смеется; мне это представляется весьма неестественным в такой молодой девушке, и я думаю, за ее серьезностью скорее кроется глупость, нежели рассудительность».

Анна Леопольдовна

Бирон, в приступе обычно не свойственной ему наглости, предложил в женихи Анне своего сына. Но императрица, разумеется, выбрала одного из европейских принцев: Антона Ульриха, герцога Брауншвейг-Люнебургского, второго сына герцога Фердинанда Альбрехта Брауншвейг-Вольфенбюттельского. Мы знаем, что Брауншвейгское семейство уже пыталось один раз породниться с Россией, выдав свою дочь за наследника русского престола, а теперь Антону Ульриху предстояло стать отцом русского императора.

Когда Анна Леопольдовна впервые увидела его, Антон Ульрих был совсем не похож на сказочного принца: щуплый 10-летний мальчик, низкорослый для своего возраста, очень светлый, очень робкий, к тому же еще и заика. Чтобы дети подружились, их воспитывали вместе, но из этого ничего не вышло. Анне Леопольдовне гораздо больше нравился саксонский посланник Мориц Карл Линар – красавец и модник. Но об этой злосчастной страсти быстро узнали Анна и Бирон, и Линара выслали из России.

Антон Ульрих

Антон Ульрих, между тем, поступил на военную службу, назначен полковником 3-го кирасирского полка, названного в честь его сначала Бевернским, а затем Брауншвейгским. В 1737 г. поступил волонтером в армию Миниха, воевал, отличился при взятии Очакова и произведен в генерал-майоры. Также участвовал в походе к Днестру в 1738 г. и пожалован премьер-майором Семеновского полка и орденами Св. Александра Невского и Андрея Первозванного.

Но вот наступил 1739 г., Анне Леопольдовне исполнился 21 год, Антону Ульриху – 25, и ничто уже не мешало им сочетаться браком. Венчание состоялось 3 июля 1739 г. в церкви Казанской Божией Матери. Свадьбу отпраздновали со всей возможной пышностью, о чем Джейн Рондо поспешила рассказать своим английским подругам. Вот отрывок из ее письма: «Мы все очень заняты приготовлениями к свадьбе принцессы Анны с принцем Брауншвейгским. Кажется, я никогда не рассказывала Вам, что его привезли сюда шесть лет тому назад с целью женить на принцессе. Ему тогда было около четырнадцати лет, и их воспитывали вместе, с тем чтобы вызвать [взаимную] привязанность. Но это, мне думается, привело к противоположному результату, поскольку она выказывает ему презрение – нечто худшее, чем ненависть. Наружность принца вполне хороша, он очень белокур, но выглядит изнеженным и держится довольно-таки скованно, что может быть следствием того страха, в котором его держали с тех пор, как привезли сюда: так как этот брак чрезвычайно выгоден для принца, ему постоянно указывали на его место. Это да еще его заикание затрудняют возможность судить о его способностях. Он вел себя храбро в двух кампаниях под началом фельдмаршала Миниха. Утверждают, что причиной отправки принца [в армию] было намерение герцога Курляндского женить на принцессе [Анне] своего сына. Во всяком случае, когда она выказала столь сильное презрение к принцу Брауншвейгскому, герцог решил, что в отсутствие принца дело будет истолковано в более благоприятном свете, и он сможет наверняка склонить ее к другому выбору. В соответствии с этим на прошлой неделе он отправился к ней с визитом и сказал, что приехал сообщить ей от имени ее величества, что она должна выйти замуж с правом выбора между принцем Брауншвейгским и принцем Курляндским. Она сказала, что всегда должна повиноваться приказам ее величества, но в настоящем случае, призналась она, сделает это неохотно, ибо предпочла бы умереть, чем выйти за любого из них. Однако если уж ей надо вступить в брак, то она выбирает принца Брауншвейгского. Вы догадываетесь, что герцог был оскорблен, а принц и его сторонники возликовали. Теперь последние говорят, будто ее отношение к принцу было уловкой, чтобы ввести в заблуждение герцога, но мне кажется, она убедит их в том, что не помышляла ни о чем, кроме того, чтобы, коли ее принуждают, таким способом нанести удар по ненавистному ей герцогу. Она действительно никого не любит, но поскольку не выносит покорности, то более всех ненавидит герцога, так как в его руках самая большая власть, и при этом принцесса обязана быть с ним любезной.

Однако делаются большие приготовления к свадьбе, которую отпразднуют со всей возможной пышностью, и никто не говорит ни о чем другом…

Маркиз Ботта, министр императора, только на три дня принял титул посла, чтобы формально от имени своего государя просить руки принцессы для принца Брауншвейгского, его племянника. В субботу маркиз отбыл из города в монастырь Св. Александра, откуда в воскресенье совершил официальный въезд в город в качестве посла. Этот въезд был во многом похож на все официальные въезды. В понедельник посол имел аудиенцию для сватовства к принцессе. Ее величество стояла под балдахином на троне, поднятом на двенадцать ступеней, в конце большого зала; позади нее было большое кресло, а по правую руку – стол. Все ее камергеры расположились на ступенях трона, а камер-юнкеры – рядами у его подножия. Знать и иностранные министры расположились в три ряда один за другим вдоль левой стены зала по всей его длине, а дамы – точно так же вдоль правой. Ни принцесса [Анна], ни герцог и герцогиня Курляндские не появились, принцесса же Елизавета со своим двором присутствовала. Посла сопровождала большая свита. После поклонов он взошел на ступени трона и надел шляпу. Она была у него на голове, пока он говорил, но он снял ее, вручая письмо. Великий канцлер ответил на его речь, и посол удалился, а ее величество осталась на том же месте. Подошел министр герцога Вольфенбюттельского, произнес речь и вручил письмо, но стоя у подножия трона и с непокрытой головой. Во все это время в зале стояла столь глубокая, нарушаемая только речами тишина, что можно было услышать, как упала булавка. Эта тишина вкупе с богатством одежд ее величества, величественностью ее особы и знатностью всего общества придавала церемонии особую торжественность и пышность. Когда упомянутый последним министр удалился, ее величество перешла в длинную галерею, сопровождаемая всем обществом в прежнем порядке, и встала под балдахином, но без трона. Когда она заняла это место, принц вошел поблагодарить ее за согласие на его брак с принцессой. На нем был белый атласный костюм, вышитый золотом; его собственные очень длинные белокурые волосы были завиты и распущены по плечам, и я невольно подумала, что он выглядит, как жертва. Когда он произнес свою речь, императрица поставила его под балдахином по правую от себя руку. Затем пригласили посла, который встал слева от императрицы. Тогда обер-гофмаршал и князь Черкасский ввели принцессу, она остановилась прямо перед ее величеством, и та сказала, что дала принцу согласие на брак с нею. При этих словах принцесса обняла свою тетушку за шею и залилась слезами. Какое-то время ее величество крепилась, но потом и сама расплакалась. Так продолжалось несколько минут, пока, наконец, посол не стал успокаивать императрицу, а обер-гофмаршал – принцессу. Ее величество, оправившись от волнения, взяла кольцо у принцессы, а другое – у принца и, обменяв их, отдала ей его кольцо, а ему – ее. Затем она повязала на руку племянницы портрет принца и поцеловала их обоих, пожелав им счастья. Потом принцесса Елизавета подошла поздравить невесту, как теперь называли принцессу, и, заливаясь слезами, обняла. Но императрица отстранила ее, и Елизавета отступила, чтобы другие могли подойти и поцеловать руку невесты, продолжавшей плакать. Принц поддерживал ее и действительно выглядел немного глупо среди всего этого потока слез. Как только все поздравления закончились, ее величество удалилась, и все общество разъехалось по домам готовиться к завтрашней свадьбе.

Во вторник всем иностранным министрам были назначены места, откуда они могли бы наблюдать процессию, и также места в церкви, куда они должны были ехать, как только проследует процессия, ибо церемониалом не было определено их участие в процессии, так как никто бы не согласился занять самое непочетное место. Принц в сопровождении своего двора без особой пышности первым проехал в церковь. Затем стали съезжаться в каретах особы, занимающие государственные должности, и знать. Их экипажи – и кареты, и ливреи слуг – были великолепны; перед каждой каретой шло по десять лакеев, а у некоторых было еще по два скорохода и разнообразные ряженые на потеху публике. У одного экипажа, который мне очень понравился, двумя скороходами были негры, одетые в черный бархат, так плотно прилегавший к телам, что они казались обнаженными, и только, на индейский манер, были надеты перья. После того как все они проехали, появился принц Карл, младший сын герцога Курляндского, в коляске, предшествуемой двенадцатью лакеями. Коляску сопровождали также четыре скорохода, два пажа, два гайдука и два господина верхами. За ним в таком же сопровождении проехал его старший брат, принц Петр. Потом проехал сам герцог в совершенно великолепной коляске, с двадцатью четырьмя лакеями, восемью скороходами, четырьмя гайдуками и четырьмя пажами – все они шли перед коляской; кроме того, шталмейстер, гофмаршал и два герцогских камергера верхами. У двоих последних было по своему лакею в собственных ливреях. Затем показались ее величество и невеста, это был целый поезд. Первыми прошли сорок восемь лакеев, двенадцать скороходов, двадцать четыре пажа с их наставником, ехавшим верхом. Вторыми, тоже верхом, следовали камергеры, при каждом – скороход, державший лошадь под уздцы, и двое верховых слуг, каждый в своей ливрее; один из них вел в поводу лошадь. Третьими – обер-камергеры верхами, лошадь каждого вели два скорохода, и при них по четверо слуг в своих ливреях с тремя лошадьми в поводу; и ливреи, и сбруи лошадей были очень богатыми. Четвертым ехал обер-шталмейстер в сопровождении всех грумов, конюших и берейторов конюшен ее величества. 5) Обер-егермейстер, сопровождаемый всею охотничьей прислугой в соответствующих костюмах. 6) Унтер-гофмаршал двора со своим штатом. 7) Обер-гофмаршал со своим штатом, причем каждый еще имел при себе своих слуг в собственных ливреях подобно тому, как следовали обер-камергеры. 8) Коляска, устроенная таким образом, что один человек должен был сидеть в ней спиной; коляска была исключительно богатая, запряженная восьмеркой лошадей. Императрица и невеста сидели в ней напротив друг друга: императрица – лицом по ходу, невеста – спиной. На невесте было платье из серебристой, вышитой серебром ткани с жестким лифом. Корсаж весь был усыпан бриллиантами; ее собственные волосы были завиты и уложены в четыре косы, также увитые бриллиантами; на голове – маленькая бриллиантовая корона, и множество бриллиантов сверкало в локонах. Волосы ее – черные, и камни в них хорошо смотрелись. 9) Принцесса Елизавета со своим двором в семи каретах и со всем своим придворным штатом, расположенным по чинам, как и у ее величества, только не таким многочисленным. 10) Герцогиня Курляндская, ехавшая в одной коляске с дочерью, со своим двором, как и принцесса Елизавета. 11) Жены знатных господ, в каретах и со слугами, как и их мужья, проследовавшие перед императрицей. Богатство всех этих карет и ливрей было неописуемым. Все вернулись из церкви в таком же порядке, с той лишь разницей, что невеста и жених ехали теперь в коляске вместе, а ее и его двор, соединившись, следовали за ними сразу после императрицы. Все, за исключением непосредственно царской прислуги, выстроились по чинам в большом зале дворца, чтобы встретить их.

Они вошли в следующем порядке. 1) Императрица в сопровождении герцога Курляндского. На ней было платье с жестким лифом (называемое здесь роброном), коричневое с золотом, очень богатое и, по-моему, очень красивое. Из украшений – много жемчуга, но никаких других драгоценностей. 2) Невеста в сопровождении жениха. Его платье было таким же, как у нее, описанное мною выше. 3) Принцесса Елизавета в сопровождении принца Петра Курляндского; она была одета в розовое с серебром платье, превосходно украшенное драгоценными камнями. 4) Герцогиня Курляндская в сопровождении своего младшего сына, в роброне из белого, вышитого золотом атласа, превосходно украшенном рубинами. 5) Ее дочь в сопровождении князя Черкасского; роброн ее был из шелка с цветами по серебряному полю. Когда они вошли в зал, подошел с поздравлениями посол, затем то же сделали все иностранные министры и за ними остальное общество. Ее величество обедала за столом, при котором были только невеста, жених и принцесса Елизавета. Все прочие разъехались по домам весьма утомленными, так как процессия началась в девять часов утра, а когда мы сели обедать, пробило восемь часов вечера. В десять все вернулись ко двору, и начался бал, продолжавшийся до полуночи.

Тогда императрица повела невесту в ее апартаменты, пожелав, чтобы за нею не следовал никто, помимо герцогини Курляндской, двух русских дам и жен тех иностранных министров, дворы которых были родственны принцу. Из таковых женатыми были лишь императорский резидент и м-р Р., а поскольку жена императорского резидента была больна, то я оказалась единственной. Когда мы пришли в апартаменты невесты, императрица пожелала, чтобы герцогиня и я раздели невесту; мы облачили ее в белую атласную ночную сорочку, отделанную тонкими брюссельскими кружевами, и затем нас послали за принцем. Он вошел с одним лишь герцогом Курляндским, одетый в домашний халат. Как только принц появился, императрица поцеловала обоих новобрачных и, простившись с ними самым нежным образом, отправилась в своей карете в летний дворец и приказала обер-гофмаршалу проводить меня домой, так как все общество разъехалось, когда она увела невесту. Я добралась до дома около трех часов утра, едва живая от усталости. Все дамы были в робронах, и хотя дело было в июле, когда тяжелые одежды доставляют много неудобств, богатство каждого наряда невозможно вообразить.

В среду новобрачные ездили обедать с императрицей в летнем дворце. После обеда она приехала с ними в зимний дворец, куда снова были приглашены все, бывшие на свадьбе; теперь они появились в новых, не в тех, что накануне, нарядах. На новобрачной было платье с выпуклыми золотыми цветами по золотому полю, отделанное коричневой бахромой; на новобрачном – камзол из той же ткани. В большом зале состоялся бал и ужин для всего общества. Императрица, молодые, принцесса Елизавета и семейство герцога Курляндского сели за стол, но так как императрица никогда не ужинает, она постоянно переходила с места на место и разговаривала со всеми со своей обычной приветливостью.

Ужин был великолепный, и в зале был устроен фонтан, который все время бил, так что можно было подумать, будто он всегда здесь находился.

Четверг был днем отдыха, ибо ее величество сочла, что ей, как и всем остальным, это необходимо. В пятницу после обеда был маскарад. Составились четыре так называемые кадрили из двенадцати дам каждая, не считая ведущего каждой кадрили. Первую кадриль вели новобрачные, одетые в оранжевые домино, маленькие шапочки того же цвета с серебряными кокардами; маленькие круглые жесткие плоеные воротники, отделанные кружевами, были завязаны лентами того же цвета. Все их двенадцать пар были одеты так же; среди них находились все иностранные министры со своими женами – представители государей, связанных родственными узами либо с принцем, либо с принцессой. Вторую кадриль вели принцесса Елизавета и принц Петр, в зеленых домино и с золотыми кокардами; все их двенадцать пар были одеты так же. Третью кадриль возглавляли герцогиня Курляндская и граф Салтыков (родственник императрицы) в голубых домино и с розовыми с серебром кокардами. Четвертую кадриль вели дочь и младший сын герцогини в розовых домино и с зелеными с серебром кокардами. Все остальное общество было в костюмах, какие кто придумал. Ужин был подан в длинной галерее только участникам четырех кадрилей. Вокруг стола стояли скамейки, украшенные так, что выглядели подобно лугу; стол был устроен так же. И стол, и скамейки были покрыты мхом с воткнутыми в него цветами, как будто росли из него. И сам ужин, хотя и совершенно великолепный, подавался так, что все выглядело словно на сельском празднике. Императрица прохаживалась весь вечер без маски.

В субботу ее величество и все общество обедали в апартаментах молодых, с церемонией прислуживания за столом, что, по обычаю этой страны, должны делать новобрачные. После обеда в дворцовом театре давали оперу.

В воскресенье был маскарад в саду Летнего дворца, очень красиво иллюминированного, и фейерверк на реке, протекающей у сада. Каждый был одет в наряд по собственному вкусу; некоторые – очень красиво, другие – очень богато. Так закончилась эта великолепная свадьба, от которой я еще не отдохнула, а что еще хуже, все эти рауты были устроены для того, чтобы соединить вместе двух людей, которые, как мне кажется, от всего сердца ненавидят друг друга; по крайней мере, думается, это можно с уверенностью сказать в отношении принцессы: она обнаруживала весьма явно на протяжении всей недели празднеств и продолжает выказывать принцу полное презрение, когда находится не на глазах императрицы».

Иоанн Антонович

Казалось, этот день положил начало новой эре в истории России. Царская власть окончательно закреплялась за потомками «старшего царя» Иоанна. По крайней мере Анна Иоанновна на это надеялась. И поначалу все шло отлично. В 1740 г. принцесса родила сына Ивана, наследника престола. Правда, через два месяца после его рождения скончалась Анна Иоанновна, назначив Бирона регентом при маленьком царевиче. Но юные супруги, объединившись с Минихом, отстранили Бирона от власти и отправили его в ссылку.

Миних, пожалуй, лучший полководец того времени (под чьим началом служил когда-то Антон Ульрих), главный недруг Бирона и был рад случаю поквитаться с ним. Вот как описывает этот эпизод Костомаров: «Фельдмаршал с офицерами вошел в кордегардию, отобрал себе там, по одному известию – тридцать, по другому – восемьдесят человек, оставивши при знамени сорок, и с отобранными отправился к Летнему дворцу. Герцог, оставаясь в Летнем дворце до погребения тела императрицы, окружил себя стражей из трехсот человек гвардейцев, которые по своему количеству в состоянии были оградить его от всяких могущих быть покушений на его ненавистную для многих особу, но Миних заранее узнал, что в тот день, который он избрал для покушения, этот караул состоял из солдат Преображенского полка; Миних сам был этого полка подполковником и надеялся, что охранители герцога поступят по воле своего прямого командира. Фельдмаршал остановился со своим отрядом шагов за двести от Летнего дворца и послал Манштейна вперед к офицерам, стоявшим на карауле у Летнего дворца, объявить им предписание принцессы Анны и позвать к нему капитана с двумя офицерами. Капитан и офицеры, выслушавши речь Манштейна, явились тотчас к Миниху, как к подполковнику своего полка, и дали ему слово, что ни один караульный не пошевелится в защиту герцога, напротив, готовы сами помочь схватить его. „Вы меня знаете, – говорил им фельдмаршал, – я много раз нес жизнь свою в жертву за отечество, и вы славно следовали за мной. Теперь послужим нашему государю и уничтожим, в особе регента, вора, изменника, похитившего верховную власть!“ Тогда фельдмаршал приказал Манштейну идти, по одним известиям, с двенадцатью, по другим с двадцатью гренадерами, во дворец, взять Бирона и доставить к нему арестованным, позволяя, в случае крайнего сопротивления, и убить его.

Манштейн прошел через сад; часовые пропустили его без сопротивления, и он достиг до покоев; в передних комнатах некоторые из прислуги знали его лично и теперь узнали, но не стали останавливать, думая, что он идет зачем-нибудь по приказанию герцога. Не зная, в какой именно комнате спит герцог, Манштейн не решался спрашивать об этом ни солдат, расставленных на карауле, ни служителей, и, прошедши две или три комнаты, наткнулся на комнату, запертую на ключ; он хотел было ломать двери, догадываясь, что тут, вероятно, спальня герцога; но ломать двери не оказалось надобности. Служители забыли задвинуть верхнюю и нижнюю задвижку, – двери можно было распахнуть без особенных усилий. Манштейн очутился в большой комнате, посредине которой стояла двуспальная кровать: на ней лежали Бирон со своей супругой. Оба так крепко спали, что не услыхали, как вошли к ним. Манштейн зашел с той стороны кровати, где лежала герцогиня, отдернул занавес и громко сказал, что у него есть крайне важное дело до герцога.

Пробудившиеся внезапно супруги сразу поняли, что совершается что-то недоброе, и стали кричать изо всей мочи. Герцог соскочил с постели и впопыхах, сам не зная куда уйти, хотел спрятаться под кровать, но Манштейн обежал кровать, схватил герцога что было силы и стал звать стоявших за дверью своих гренадеров. Явились гренадеры. Бирон, успевши стать на ноги, махал кулаками на все стороны вправо и влево, не даваясь в руки, а сам кричал во все горло, но гренадеры прикладами ружей повалили его на землю, вложили ему в рот платок, связали офицерским шарфом руки и ноги и понесли его вон из спальни полунагого, а вынесши, накрыли солдатскою шинелью и в таком виде унесли в ожидавшую уже у ворот карету фельдмаршала. Рядом с ним сел офицер.

Герцогиня в одной рубашке побежала за связанным супругом и выскочила на улицу. Один солдат схватил ее на руки и спрашивал Манштейна, что прикажет с нею делать. “Отведи ее назад, в покои”, – отвечал Манштейн. Но солдат не взял на себя труда таскаться с такой ношей и бросил ее на снег. Караульный капитан, заметивший ее в таком виде, приказал принести ей платье, дать надеть и отвести обратно в покои, которые она занимала.

Герцога повезли в Зимний дворец в карете фельдмаршала…» Регентшей была провозглашена Анна Леопольдовна.

И тут в игру вступила особа, о которой все почти забыли, – дочь Петра Елизавета.

Знаменитый флорентийский дипломат и писатель Никколо Макиавелли отмечал когда-то в своем трактате «Государь»: «Тому, кто получил государство при помощи знати, удержать его намного сложнее, чем тому, кто становится государем при поддержке простого народа, поскольку он оказывается государем среди тех, кто считает себя ровней ему, а потому он не может ни править, ни управлять ими по своей воле».

Едва ли Елизавета читала Макиавелли, но она действовала так, словно его слова были ей знакомы. Став регентами, Анна Леопольдовна и Антон Ульрих быстро поняли, что попали в сильную зависимость от Миниха, по сути, посадившего их на трон. Миних – отнюдь не самый коварный из царедворцев: бравый вояка, одержавший немало побед (правда, очень часто не щадивший своих солдат), к тому же одаренный инженер и организатор (его служба началась с того, что он построил для Петра обводной канал вокруг Ладожского озера), жизнелюб и кутила, прямой, честный и преданный, не интриган, но в то же время человек весьма амбициозный. Он надеялся получить из рук Антона Ульриха жезл генералиссимуса (сам Антон Ульрих получил его ранее от Анны Иоанновны) и должность первого министра, помогая юной паре регентов. Но Анне Леопольдовне и Антону Ульриху не нравилась такая опека.

Костомаров пишет об их отношениях с Минихом после победы: «Миних, низложивши регента, казалось, очутился на такой высоте власти, на какую только мог надеяться взойти. Но положение его вовсе не так было прочно, как можно было заключить по наружным временным признакам. Принц-генералиссимус не мог поладить с честолюбивым и умным первым министром. Будучи выше его поставлен по сану, принц тяготился зависимостью по уму от первого министра, жаловался, что Миних хочет стать чем-то вроде великого визиря Турецкой империи, обвинял Миниха в безмерном честолюбии и необузданности нрава. Но более всех вредил Миниху тогда Остерман, который никак не мог выносить, что Миних стал первым министром и тем самым взял в свои руки и внутреннюю, и внешнюю политику России. Остерман сблизился с принцем Антоном Ульрихом и руководил его неприязнью к Миниху. Он нашептывал принцу и потом самой принцессе-правительнице, что Миних взялся не за свое, что он не в состоянии вести дела внутренней и внешней политики, и правительница, не отнимая от Миниха сана первого министра, передала управление иностранными делами Остерману, а внутренними – князю Черкасскому, так что Миниху должны были оставаться в его непосредственном заведовании, только военные дела, которыми он управлял и прежде. Кроме того, Остерман возбуждал против Миниха и мелкое самолюбие принца Брауншвейгского, указывая на несоблюдение Минихом формальностей, касавшихся почитания с его стороны принца, как высшего чином».

Это недовольство тлело, и его легко можно было раздуть в пламя гнева, что и сделали приближенные принца и принцессы во главе с Остерманом. Миних был отправлен в ссылку, в Пелым, и Анна Леопольдовна и Антон Ульрих, кажется, даже не подозревали, что сами лишили себя самой надежной опоры.

А что делала тем временем Елизавета?

После смерти матери она по приказу Анны Иоанновны уехала под Москву в село Покровское, где жила уединенно и очень скудно (позже она жаловалась, что ей приходилось носить дома поношенные платья и заштопанные чулки, сберегая наряды для редких выходов в люди). Елизавета водила хороводы с сенными девушками и даже, кажется, сама сочиняла хороводные песни. Потом Анну кто-то надоумил (или она сама вспомнила), что «друзей нужно держать близко, а врагов – еще ближе», и велела Елизавете ехать в Петербург. Джейн Рондо видит ее на свадьбе Анны Леопольдовны. Позже она получает приглашение от царевны, общается с ней и выносит неоднозначные впечатления, которыми спешит поделиться со своей английской подругой: «Вы узнаете, что я часто бываю у принцессы Елизаветы и что она удостоила меня своим посещением, и восклицаете: „Умна ли она? Есть ли в ней величие души? Как она мирится с тем, что на троне – другая?“ Вы полагаете, на все эти вопросы ответить легко. Но я не обладаю Вашей проницательностью. Она оказывает мне честь, часто принимая меня, а иногда посылает за мной. Сказать по правде, я почитаю ее и в душе восхищаюсь ею и, таким образом, посещаю ее из удовольствия, а не по обязанности. Приветливость и кротость ее манер невольно внушают любовь и уважение. На людях она непринужденно весела и несколько легкомысленна, поэтому кажется, что она вся такова. В частной беседе я слышала от нее столь разумные и основательные суждения, что убеждена: иное ее поведение – притворство. Она кажется естественной; я говорю „кажется“, ибо кому ведомо чужое сердце? Короче, она – милое создание, и хотя я нахожу, что трон занят очень достойной персоной, все же не могу не желать, чтобы принцесса стала, по крайней мере, преемницей». Английский посол Финч проявил меньше проницательности, докладывая своему королю: «Елизавета слишком полная, чтобы быть заговорщицей».

На самом деле Елизавета плела заговор, его участниками были лейб-медик И. Г. Лесток, ее фаворит А. Г. Разумовский, а также братья Александр и Петр Шуваловы и М. И. Воронцов. Дипломатическую и финансовую поддержку заговора обеспечивал французский посланник маркиз де Шетарди, которому очень не нравилось сближение правительства Анны Иоанновны с Англией. Но Елизавета, словно услышав совет Макиавелли, искала поддержку не только в дворянах.

Правда, ей, вероятно, и в голову не пришло бы обратиться к народу. Российский народ вовсе не похож на граждан Флоренции и Рима, сохранивших еще память о тех временах, когда на штандартах римских легионов писали аббревиатурой имена тех, за кого шла в бой римская армия: «S.P.Q.R.» – «Senatus Populusque Romanus» – «Сенат и граждане Рима». В России еще довольно долго не будут рассматривать народ в качестве политической силы. Но у Елизаветы было кое-что получше, у нее была Гвардия, когда-то исполнявшая не только военные, но и административные и политические приказы Петра и хранившая о нем благоговейную память. Елизавета приходила к гвардейцам в казармы, прежде всего в Преображенский полк, участвовала в их застольях, крестила их детей, щедро раздавала им деньги. И когда настал час, то, по легенде, она обратилась к ним с речью: «Ребята, вы знаете, чья я дочь, ступайте за мной».

В ночь с 24 на 25 ноября 1741 г. преображенцы на руках отнесли Елизавету в Зимний дворец Анны Иоанновны (уже выпал глубокий снег, и Елизавете было трудно идти). Она разбудила Анну Леопольдовну и объявила ей, что Анна и ее семья арестованы, вслед за тем взяты под арест Миних, Остерман, вице-канцлер граф Головкин. Утром 25 ноября все было кончено и издан манифест о восшествии на престол императрицы Елизаветы. В нем писалось: «Объявляем во всенародное известие. Как то всем уже чрез выданный в прошлом 1740 году в Октябре месяце 5 числа Манифест известно есть, что блаженныя памяти от Великой Государыни Императрицы Анны Иоанновны, при кончине Ее, Наследником Всероссийского Престола учинен внук Ее Величества, которому тогда еще от рождения несколько месяцев только было, и для такого его младенчества правление Государственное чрез разные персоны и разными образы происходило, от чего уже как внешние, так и внутрь Государства беспокойства и непорядки, и следовательно немалое же разорение всему Государству последовало б; того ради все Наши, как духовного, так и светского чинов верные подданные, а особливо Лейб-Гвардии Наши полки всеподданнейше и единогласно Нас просили, дабы Мы, для пресечения всех тех происшедших и впредь опасаемых беспокойств и непорядков, яко по крови ближняя, Отеческий Наш Престол Всемилостивейше восприять соизволили, и по тому Нашему законному праву, по близости крови к Самодержавным Нашим вседражайшим Родителям, Государю Императору Петру Великому и Государыне Императрице Екатерине Алексеевне, и по их всеподданнейшему Наших верных единогласному прошению, тот Наш Отеческий Всероссийский Престол Всемилостивейше восприять соизволили: о чем всем впредь с обстоятельством и с довольным изъяснением Манифест выдан будет; ныне же, по всеусердному всех Наших верноподданных желанию, Всемилостивейше соизволяем в том учинить Нам торжественную присягу».

Как видим, в тексте весьма туманно упоминались некие «беспокойства и непорядки», возникшие как вовне, так и внутри государства, «чрез разные персоны и разными образы», в результате чего Елизавета должна была взять власть в свои руки, чтобы сохранить государство своего отца. Но надо думать, что почти все, кто приносил присягу новой императрице, понимали, о чем идет речь, а если кто-то и не понимал, то ему это было и не нужно.

Елизавета Петровна

Бывшую правительницу с семьей выслали сначала в Ригу, затем в крепость Дюнамюнде, где у Анны родилась дочь Елизавета. В январе 1744 г. их всех перевезли в город Раненбург (Рязанской губернии), а оттуда – в Архангельск и, наконец, в Холмогоры, где поселили в бывшем архиерейском доме, обнесенном высоким тыном, под бдительным надзором сторожей, совершенно разобщившим их с внешним миром. Маленького Иоанна Антоновича, который мог претендовать на престол, у семьи отобрали и содержали отдельно. Анна Леопольдовна вскоре умерла в родах. Остальным членам Брауншвейгского семейства, как стали их называть, суждено было пережить Елизавету, но не всем из них суждено дождаться свободы.

* * *

До конца своей жизни Елизавета терзалась, что заключила в тюрьму невинного младенца. Будучи, как и все Романовы, искренне и глубоко верующим человеком, она пыталась «отмолить грех», каждый год ходила в паломничество в Троицкий монастырь, заказывала бесчисленные молебны.

Но была и еще одна причина для тревоги, на этот раз политического свойства. Маленький Иоанн Антонович – законно венчанный на престол монарх. Елизавета же, как и ее английская тезка, была официально «королевой-девственницей» и не могла выйти замуж. Ходили слухи, что она тайно обвенчалась со своим любовником Разумовским, но в любом случае ей был необходим наследник престола.

И вот для этой цели уже в декабре 1741 г., всего через месяц после переворота, привозят ставшего к тому времени круглым сиротой Карла Петера Ульриха, будущего российского императора Петра III Федоровича.

Юному наследнику 13 лет. Он не помнит своей матери и два года назад потерял и отца. Это бледный худенький мальчик, величайшей радостью которого в детстве было смотреть в окно на торжественные парады маленького голштинского войска, а величайшим днем в жизни стал день, когда отец произвел его в лейтенанты. Перед этим Карлу Петеру Ульриху, который был уже унтер-офицером, поручили стоять на часах у дверей обеденной залы, и он мужественно продержался несколько часов, глотая слюнки, что весьма развлекало гостей. Наконец отец приказал сменить его, пожаловал ему новый чин и позволил сесть за стол рядом с другими офицерами. Но от волнения мальчик почти не мог есть. Позже офицеры последуют за ним в Россию, останутся не только его верными слугами, но и верными друзьями и будут защищать его в Ораниенбауме. Кто-то может увидеть в этой дружбе ограниченность Петра III, но разве мы обвиняем в ограниченности его деда Петра I, который много времени проводил со своими «потешными ребятами»? Быть хорошим солдатом для государя XVIII в. было не позорно, а почетно, и Карл Петер Ульрих старался быть им по мере своих сил, что позже, в просвещенном XIX в., ставили ему в вину. Даже автор статьи о Петре III в «Энциклопедии» Брокгауза и Ефрона, рассказывая о первом воспитателе Карла Петера Ульриха, не забывает отметить, что «казарменный порядок жизни, установленный последним для своего воспитанника, в связи со строгими и унизительными наказаниями, не мог не ослабить здоровья Петра Федоровича и мешал выработке в нем нравственных понятий и чувства человеческого достоинства», хотя, строго говоря, каких-то свидетельств особой безнравственности Петра и отсутствия у него человеческого достоинства у нас нет. Как и Петр I, как и малолетний Петр II, он сознавал себя «природным российским государем» (точнее, его быстро приучили к этой мысли) и вел себя соответственно.

А что он не слишком преуспел в других науках, которые следовало знать государю, может статься, вина не его, а его учителей. Но, во всяком случае, Яков Штелин, которому поручили заниматься его образованием, не забывает отметить в своих мемуарах, что «у него (Петра. – Е. П.) была довольно большая библиотека лучших и новейших немецких и французских книг. По его приказанию должно было устроить полную библиотеку в мезонине нового Зимнего дворца по моему плану, для чего император назначил ежегодную сумму в несколько тысяч рублей». Правда, Петр с детства не любил латынь и, кажется, не знал греческого, зато был настоящим меломаном, любил классическую музыку, сам учился играть на скрипке (впрочем, безуспешно) и с удовольствием ставил оперы в Ораниенбауме и в Петербурге. Конечно, он вряд ли стал бы выдающимся монархом, таким, как Петр I, хотя за свое короткое правление начал целый ряд важных реформ, позже подхваченных его женой. Но совершенно точно, он не являлся тем дегенератом, которого описывает в мемуарах Екатерина. Просто они, кажется, никогда не испытывали друг к другу особой приязни, а новой правительнице нужно было объяснить, как и почему она оказалась на троне. Но об этом позже.

Петр Федорович, как теперь звали бывшего Карла Петера Ульриха, присутствовал на коронации Елизаветы в Успенском соборе в Москве, занимая «особо устроенное место, подле Ее императорского величества».

После коронации он был произведен в полковники Преображенского полка и каждый день носил его мундир. Также он получил звание полковника 1-го лейб-кирасирского полка.

Петр III

Однако 13-летнему полковнику необходимо было продолжить свое образование. Для руководства этим и был назначен уроженец Швабии профессор красноречия и поэзии в Петербургской Академии наук Яков Штелин, оставивший позже интереснейшие мемуары о своем ученике.

В ноябре 1742 г. Петр Федорович принял православную веру. Теперь для того, чтобы стать «полноценным» наследником престола, ему не хватало только жены, и Елизавета начала искать кандидаток. Она перебирает принцесс подходящего возраста, рассматривает возможность брачного союза с Францией (не припомнила ли она в этот момент свой несостоявшийся брак с герцогом Орлеанским?), потом ее внимание привлекает дочь курфюрста Саксонии, но в итоге (вспомнив еще об одном своем женихе Карле Августе из семейства Гольштейн-Готторпских) останавливает свой выбор на Софии Августе Фредерике, дочери Иоганны Елизаветы Гольштейн-Готторпской, родной сестры Карла Августа. Таким образом, Петр Федорович и его невеста оказываются троюродными братом и сестрой.

Иоганна вышла замуж за Кристиана Августа Ангальт-Цербстского, происходившего из цербст-дорнбургской линии Ангальтского дома. Собственное княжество его было совсем крохотным, почти не приносило дохода, и, чтобы сводить концы с концами, отцу маленькой Фике (так называли принцессу в семье) пришлось поступить на службу в армию к прусскому королю. Полковой командир, комендант, затем он стал губернатором города Штеттина. Почти как в сказке Андерсена «Свинопас»: «Жил-был бедный принц. Королевство у него было маленькое-премаленькое, но жениться все-таки было можно, а жениться-то принцу хотелось». Впрочем, в нашем случае – не принцу, а принцессе, старшей из пяти детей Карла Августа и Иоганны, которая, вероятно, видела в замужестве возможность вырваться из своего родного захолустья.

* * *

Принцесса была не очень красива, но мила и остроумна и получила домашнее воспитание. Позже при русском дворе отметят, что она хорошо говорит по-французски (Фике знала также, кроме родного немецкого, английский и итальянский) и грациозно танцует. Кроме того, она обладала недюжинным умом и была человеком, скроенным по меркам эпохи Просвещения: стремилась сама образовать и сформировать свою натуру, поставив во главу угла разум. Неслучайно позже, когда она уже станет бабушкой и будет писать сказки для внуков, именно Рассудок – сын царицы Фелицы (счастливой) – поведет царевича Хлора (зеленого, юного) на поиски «Розы без Шипов, которая не колется», то есть добродетели.

И совсем неслучайно свои мемуары она начнет так: «Счастье не так слепо, как его себе представляют. Часто оно бывает следствием длинного ряда мер, верных и точных, не замеченных толпою и предшествующих событию. А в особенности счастье отдельных личностей бывает следствием их качеств, характера и личного поведения. Чтобы сделать это более осязательным, я построю следующий силлогизм:

качества и характер будут большей посылкой;

поведение – меньшей;

счастье или несчастье – заключением.

Вот два разительных примера:

Екатерина II, Петр III».

Приехав в Россию, она, если верить ее воспоминаниям, составила для себя план из трех пунктов:

1) нравиться мужу,

2) нравиться императрице,

3) нравиться народу.

Для этого она сразу начала учить русский язык (и позже писала на нем целые трактаты), стала под руководством священника изучать православие, и когда, «получив первый привет» от климата новой Родины, тяжело заболела плевритом, то просила императрицу скорее крестить ее в новой вере, «желая умереть православной».

Она не умерла, и 21 августа (1 сентября) 1745 г. состоялась их с Петром свадьба, «с великим торжеством» – как пишет Яков Штелин. Теперь главная официальная задача Екатерины – подарить государству наследника, но сына пришлось ждать долго, он родился только в 1754 г. Екатерина в своих мемуарах объясняет это тем, что их брак с Петром Федоровичем долгое время оставался формальным и прозрачно намекает на то, что настоящим отцом Павла был ее первый фаворит – Сергей Салтыков.

У Екатерины никогда не складывались отношения с сыном, она много раз хотела отстранить его от наследования и, возможно, в своих мемуарах таким образом пыталась свести с ним счеты. Но как бы там ни было, а откровения Екатерины, опубликованные Герценом уже в середине XIX в., не вызвали скандала, к тому времени династия Романовых уже укрепилась на российском престоле, и «разоблачения» подобного рода были ей нипочем. Через два года после рождения Павла Екатерина родила дочь Анну, отцом которой называют другого фаворита цесаревны, Станислава Понятовского, но малышка прожила совсем не долго. Павел так и остался единственным законнорожденным ребенком Екатерины, который дожил до взрослого возраста.

* * *

Что же делала юная Екатерина в то время, когда супруг так откровенно пренебрегал ею? Пыталась привести в исполнение свой план. Правда, понравиться великому князю ей так и не удалось. Петр завел себе любовницу – Елизавету Воронцову, сестру задушевной подруги своей жены Екатерины Романовны Воронцовой-Дашковой, а на супругу почти не обращал внимания. Трудно было заслужить также благосклонность императрицы. Елизавета, терзаемая призраками прошлого, с каждым годом становилась все беспокойнее и раздражительнее. Она упрекала молодую невестку за чрезмерные траты и чрезмерную роскошь нарядов.

«Она между прочим стала говорить, что она очень много понимает в управлении имением, что ее научило этому царствование императрицы Анны, – вспоминала Екатерина в своих мемуарах, – что, имея мало денег, она умела беречься от расходов, что если бы она наделала долгов, то боялась бы Страшного Суда, что если бы она умерла тогда с долгами, никто не заплатил бы их, и душа ее пошла бы в ад, чего она не хотела; что для этого дома и когда не было особой нужды, она носила очень простые платья, кофту из белой тафты, юбку из серого гризета, чем и делала сбережения, и что она отнюдь не надевала дорогих платьев в деревне или в дороге; это было в мой огород: на мне было лиловое с серебром платье. Я это запомнила твердо. Это поучение – потому что иначе это и нельзя назвать, так как никто не говорил ни слова, видя, как она пылает и сверкает глазами от гнева, – продолжалось добрых три четверти часа».

Позже она «сведет счеты» со своей свекровью в юмористической пьесе «Чесменский дворец», где она описывает ночные разговоры портретов европейских и русских правителей, висящих на стенах в залах Чесменского дворца. В пьесе Екатерины портрет Елизаветы будет хвастаться перед портретом Марии Терезии, что императрица собственноручно срывала украшения с причесок своих придворных дам, если находила, что они дороже и роскошнее, чем у нее. Видимо, обида на Елизавету сохранилась у Екатерины на долгие годы. (Как, впрочем, и обида Елизаветы на Анну Иоанновну. Яков Штелин рассказывает, как Елизавета поучала юного Петра, что нельзя быть жестоким с животными, и в качестве «анти-примера» приводила Анна Иоанновну, «у которой каждую неделю раза по два на дворе травили медведей».)

Что же касается народа, то Екатерина попросту не имела к нему доступа. В народе ее знали как великую княгиню, позже – как мать наследника престола, но никаких особенных чувств к ней, скорее всего, не испытывали.

Зато (и это было гораздо серьезнее) Екатерина нашла себе сторонников при Дворе и, что не менее важно, в Гвардии. Прежде всего это три брата Орловых, один из которых, Григорий, стал любовником великой княгини. Далее офицеры Измайловского и Преображенского полков, воспитатель малолетнего наследника Никита Иванович Панин и, по-видимому, некоторые сановники, чьих имен, однако, Екатерина никогда не называла.

Елизавета умерла 25 декабря 1761 (5 января 1762) г. Император Петр III взошел на престол. Ему суждено было править всего несколько месяцев. 28 июня 1762 г., накануне Петрова дня, император находился в Ораниенбауме, где собирался торжественно отпраздновать свои именины. Екатерина ночевала в Петергофе и на следующий день должна была приехать в Ораниенбаум. Но вместо этого рано утром ее разбудил Алексей Орлов и сообщил, что гвардейские полки подняты заговорщиками, что среди гвардейцев распространился слух, будто Петр хочет отправить жену в монастырь, и что они готовы встать на ее защиту. Екатерина тут же отправилась в Петербург и приняла присягу полков.

Кода до Ораниенбаума дошли известия о том, что гвардейские полки дают присягу Екатерине, Петр поначалу не поверил своим ушам. Но при нем находился возвращенный им из ссылки Миних, который тут же предложил императору план действий. Вот как описывает Костомаров этот момент: «Слабодушный государь растерялся. Он грозил уничтожить Екатерину и в то же время послал к ней канцлера Воронцова с мирными предложениями. А окружавшие его не могли поддержать в нем присутствие духа. Один Миних явился тогда героем. Он один дал государю спасительный совет. „Ваше величество, – говорил он, – не дождетесь посланного Воронцова: он останется при императрице. На ее стороне двадцать тысяч войска, а мы что можем ему противопоставить: каких-нибудь тысячи три голштинцев, да еще, может быть, толпу необученных мужиков, которых, быть может, удастся нам поднять из деревень на защиту государя; в Петергофе мы не можем обороняться, в Ораниенбауме – только на короткое время и слабо. Я ведь знаю русских солдат. Малейшее сопротивление подвергнет жизнь вашего величества опасности. В Кронштадте надобно искать спасения. Там найдем и многочисленный гарнизон, и флот. Овладевши Кронштадтом, мы принудим покориться и Петербург“.

Екатерина II

По совету Миниха тотчас отправили в Кронштадт верного Петру генерала Ливерса. Вслед за тем приготовили две яхты к отплытию государя и всех бывших с ним. Не успели сесть в яхты, как посланный в Кронштадт Ливерс прислал адъютанта сказать, что Кронштадт держится в верности государю и с нетерпением ожидает его прибытия. Миних торопил Петра скорее отплывать, но Петр, как ребенок, постоянно переходил от отваги к трусости, от трусости опять к отваге, и теперь, как только уверился, что в Кронштадте найдет себе надежное убежище и опору, забыл об опасности, стал горячиться, кричал, что постыдно убегать, не видавши неприятеля; стал расставлять своих голштинцев в боевой порядок и твердил, что дождется своей соперницы и даст ей отпор. Яхты были готовы; Миних настаивал на скорейшем отплытии, а Петр все осматривал местность с целью обороны. Наконец прискакал адъютант во весь галоп с известием, что императрица с двадцатитысячным войском достигает Петергофа. Уже вечерело. Тогда Петр бросился к яхтам; Миних советовал садиться в порядке, не торопясь, но все бросились за императором к яхтам, стремглав. Государь отплыл с Гудовичем, Минихом, со своею любимицей Воронцовою и с несколькими придворными дамами и царедворцами. В десять часов причалили к Кронштадту. На берегу стояла часть кронштадтского гарнизона под ружьем. Часовые сделали оклик: кто? Был ответ: император! „У нас нет императора!“ – закричали с берега. Петр выступил вперед, стоя на палубе, открыл свой плащ, показал свой орден и, собираясь вступить на твердую землю, сказал: „Это я! разве вы меня не узнаете?“ – „Нет!“ – был ответ. Караульный офицер грозил стрелять, если яхта не отчалит. Тогда Гудович, положив руку на перила, окружавшие гавань, советовал императору спрыгнуть на берег и уверял, что никто не осмелится выстрелить в своего государя. Но Петр не обладал такою решимостью и ушел в каюту с своею любимицей и с прочими придворными дамами.

Дело произошло оттого, что в то время, когда Петр занимался в Ораниенбауме приведением в строй своих голштинцев в надежде обороняться от Екатерины, в Кронштадт прибыл адмирал Талызин, успел расположить матросов и гарнизонных солдат к стороне Екатерины, употребил при этом кстати водку и денежные подачки и сделал все нужные распоряжения, чтоб не допустить Петра высадиться на берег. Ливерс был арестован.

Яхта отчалила. Миних стоял на палубе и глядел на звездное небо. Капитан судна вошел к государю в каюту и спрашивал, куда прикажет держать путь. Государь приказал позвать Миниха.

– Фельдмаршал! я виноват пред вами, – сказал государь, – я не послушал вашего совета – спешить. Но что теперь делать? Вы столько раз бывали в опасностях и избавлялись от них, дайте совет, как нам поступить в теперешней крайности!

– Плыть поскорее в Ревель. Там стоит наша эскадра, – сказал Миних. – Ваше величество сядете на один из кораблей и поплывете в Померанию; там ваше войско; с ним воротитесь в Россию, и я ручаюсь, что в шесть недель покорится вам Петербург и все остальное государство ваше.

– Далеко! далеко! гребцы устанут, не дойдут до Ревеля! – кричали царедворцы и дамы.

– Мы сами с ними станем работать веслами, – сказал Миних.

– Опасность еще не так велика, ваше величество: Екатерина только того и желает, чтоб с нею войти в соглашение. Лучше сговориться, чем сражаться! – говорили царедворцы. Слабодушный Петр поддался этому совету и приказал направляться к Ораниенбауму.

В четыре часа утра все вышли на берег. Государю донесли, что уже императрица недалеко с войском. Петр заперся с Воронцовою и написал к Екатерине письмо: он отрекался от престола, умолял только отпустить его за границу с Воронцовой и Гудовичем.

Голштинские войска, вернувшиеся из Петергофа в Ораниенбаум, повторили клятву верности, изъявили готовность положить жизнь за государя. Петр велел им положить оружие и разойтись. Миних еще пытался возбудить падавшего духом государя и убеждал отважиться на битву. Все было напрасно. Петр написал вторично к Екатерине и не только отрекался от престола, но клялся никогда не искать его возвращения и ни от кого не принимать помощи».

Петра отвезли в Ропшу – небольшое имение немного в стороне от Петергофской дороги. Через несколько дней он был убит по случайности, в пьяной драке. По крайней мере так сообщал Екатерине Алексей Орлов. Путь к трону был свободен.

Екатерину ожидало долгое и славное царствование. По-видимому, она обладала инстинктами политика и была прирожденной государыней, к тому же руководствующейся идеями Просвещения, но ее правление отнюдь не безоблачно и беспроблемное. С самых первых дней Екатерина столкнулась с необходимостью легитимизировать свою власть. Для непредвзятого взгляда ее переворот был узурпацией и чуть ли не интервенцией: немецкая принцесса убила внука Петра I и заняла его трон. Екатерине было необходимо придумать «хорошее объяснение» своего поступка.

Она это сделала в манифесте от 28 июня 1762 г. Он гласил: «Божиею милостию Мы, Екатерина вторая, Императрица и Самодержица всероссийская и прочее и прочее и прочее.

Всем прямым сынам Отечества Российского явно оказалось, какая опасность всему Российскому Государству начиналась самым делом, а именно: закон Наш Православный Греческий перво всего восчувствовал свое потрясение и истребление своих преданий церковных, так, что Церковь Наша Греческая крайне уже подвержена оставалась последней своей опасности переменой древнего в России Православия и принятием иноверного закона. Второе, слава Российская, возведенная на высокую степень своим победоносным орудием, через многое свое кровопролитие, заключением нового мира самим ее злодеям отдана уже действительно в совершенное порабощение; а между тем внутренние порядки, составляющие целость всего Нашего Отечества, со всем испровержены.

Того ради, убеждены будучи всех Наших верноподданных таковой опасностью, принуждены были, приняв Бога и Его правосудие Себе в помощь, а особливо видев к тому желание всех Наших верноподданных явное и нелицемерное, вступили на Престол Наш Всероссийский Самодержавно, в чем и все Наши верноподданные присягу Нам торжественную учинили».

В этом документе Петру III предъявлены два обвинения. Во-первых, он заключил мир с Фридрихом, вопреки интересам России и ее союзницы Австрии, это стало неожиданным решением, и в Пруссии его называли не иначе, как «чудо Бранденбургского дома». Вполне вероятно, что оно вызвало удивление и возмущение в войсках, о котором пишет Екатерина. Но заметим, что русским царям и императорам случалось не только заключать невыгодные мирные договоры, но и терпеть поражение на поле боя (Петр под Нарвой и в Персии), и никто не ставил вопрос об «отставке монарха». Да и сама Екатерина, взойдя на престол, не спешила разорвать союз с Пруссией.

Но невыгодный мир мог взволновать только офицеров и сановников, что, конечно, важно, но недостаточно для «объяснения» перемен на троне. Тогда возникает версия о перемене религии, которая должна была шокировать и возмутить каждого крестьянина, которому манифест читали в церкви, каждого мещанина, не говоря уже о духовенстве и дворянах. Здесь, вероятно, имелась в виду реформа, начатая Петром III (и продолженная Екатериной), предусматривавшая секуляризацию церковных земель и дальнейшее «огосударствление» церкви. Реформа эта, вполне в духе Петра I, под пером автора манифеста внезапно превратилась в полную отмену православия и введение протестантизма как государственной религии. То, что эта версия ни на чем не была основана, решительно не волновало Екатерину: едва ли кто-то потребовал бы у нее доказательств.

Для Двора и европейских государей подготовили еще одно объяснение: Петр, по примеру своего деда, хотел развестись с женой и упрятать ее в монастырь. Выдающийся русский историк XIX в. Сергей Михайлович Соловьев рассказывает в XXV томе своего многотомного труда «История России с древних времен»: «Фридрих II, разговаривая впоследствии с графом Сегюром, который ехал посланником от французского двора в Петербург, сделал такой отзыв о событиях 28–29 июня: „По справедливости, императрице Екатерине нельзя приписать ни чести, ни преступления этой революции: она была молода, слаба, одинока, она была иностранка, накануне развода, заточения. Орловы сделали все; княгиня Дашкова была только хвастливою мухою в повозке. Екатерина не могла еще ничем управлять; она бросилась в объятия тех, которые хотели ее спасти. Их заговор был безрассуден и плохо составлен; отсутствие мужества в Петре III, несмотря на советы храброго Миниха, погубило его: он позволил свергнуть себя с престола, как ребенок, которого отсылают спать“.

Несмотря на видимую меткость последнего выражения, мы не можем признать справедливости этого приговора. Фридрих не объяснил, каких бы условий он требовал от заговора, хорошо составленного. Мы видим одно, что при всеобщем возбуждении людям энергическим было не трудно достигнуть своей цели. Движение произошло в гвардии, но оказалось немедленно, что Екатерина точно так же опиралась на Сенат и Синод. Средства Петра III были истощены, когда сломлено было сопротивление ничтожного числа офицеров, хотевших удержать полки. Мы не будем утверждать, что Петр III отличался смелостью; но если бы он принял совет Миниха, то есть ли основание утверждать, что в Ревеле и в заграничной армии он не испытал бы такого же приема, как и в Кронштадте?».

Едва ли, впрочем, «возбуждение» и недовольство Петром III было таким уж «всеобщим», куда большее возбуждение охватило все слои общества при «возвращении государя» – Пугачевском бунте. И даже во время войны 1812 года в приграничных деревнях иногда принимали французские войска за «возвращение императора Петра III», якобы чудесным образом спасшегося и бежавшего за границу. Но и серьезных протестов против коронации Екатерины, состоявшейся 22 сентября 1762 г. в Успенском соборе Московского Кремля, историки не знают.

За неделю до этого Екатерина торжественно въехала в Москву под звон колоколов и грохот пушек. Улицы были украшены гирляндами, вывешенными коврами и гобеленами, густой зеленью ельника и множеством цветов.

Успенский собор Московского Кремля

После того как Екатерина, как предписывал ритуал, надела на себя порфиру и орден Андрея Первозванного и возложила на свою голову корону, на Красной площади раздался залп пушечных орудий, возвещавший, что у России есть новая императрица. Над Екатериной совершился обряд миропомазания, затем она через Царские врата прошла к престолу и там приобщилась Святых Тайн по царскому чину.

Когда императрица вышла из Успенского собора, «воскликнуло все войско и весь бесчисленный народ „ура“». Крики продолжались полчаса, пока императрица не дала знак продолжить шествие. В Архангельском и Благовещенском соборах Екатерина по древнему обычаю поклонилась праху усопших предков русских царей и приложилась к святым мощам и наиболее почитаемым иконам, а затем возвратилась во дворец. Во время ее шествия по территории Кремля полки «отдавали честь с музыкою, барабанным боем и уклонением до земли знамен, народ кричал „ура“, а шум и восклицания радостные, звон, пальба и салютация кажется воздухом подвигли, к тому ж по всему пути метаны были в народ золотые и серебряные монеты».

Грановитая палата

Но Екатерина хорошо знала цену этому всеобщему ликованию. Может быть, в этот момент она вспомнила, как ее ныне покойный муж планировал свою коронацию в Кремле после победоносного похода на Данию, коронацию, которая так и не состоялась. Она понимала, что ее положение сейчас еще более шатко, чем положение Петра III еще три месяца назад, и что она, как и он тогда, не знает, что готовит ей будущее. Но, в отличие от Петра, она не была уверена в незыблемости своего положения на троне, что давало ей преимущество. Новая императрица знала, что успех необходимо закрепить, и она приступила к этому тут же, не откладывая, благо момент был подходящий.

В аудиенц-зале объявили милости людям, которые помогли новой императрице взойти на престол, а также тем, которые отличились храбростью во время войны с Пруссией.

Далее последовал торжественный обед в Грановитой палате, вечером была устроена иллюминация. Тут же возникла легенда, что императрица, переодевшись в простое платье, в полночь спустилась на Красную площадь, чтобы полюбоваться иллюминацией, а «народ узнал ее и приветствовал громким „ура“, пока она не удалилась во внутренние покои».

Торжества продолжались семь дней. И в течение еще восемнадцати дней можно было полюбоваться на коронационные регалии и уборы новой императрицы, выставленные в «бывших Сенатских покоях, что у Черниговского собора». Там можно было увидеть и корону, которую украшали драгоценные камни общей стоимостью 2 млн руб., и специально изготовленную для этой церемонии «державу», и три мантии – парчовую и две кружевные, золотую и серебряную, которые императрица надевала на первый и второй дни аудиенции после коронации, и коронационное платье Екатерины II, выполненное из серебряной парчи и украшенное гербами Российской империи.

* * *

Награды, розданные в Кремле в день коронации, лишь начало целого дождя бенефиций, пролившегося на дворянство. Сергей Соловьев пишет: «Кончились заботы о приобретении власти, начинались более тяжкие заботы о ее сохранении. Нужно было наградить людей, помогших достигнуть власти, – дело тяжелое, ибо каждый ценил свою услугу дорого и ревниво смотрел вокруг, не получил ли кто больше за услугу меньшую; виделись только радостные лица, слышались восторженные клики, а между тем бушевало целое море страстей. Нужно было ценною, удовлетворяющею наградою закрепить старых приверженцев, не возбудить между ними соперничества, не произвести между ними столкновения, не произвести вражды между ними и собственным их делом; нельзя было, по крайней мере вдруг, удалить людей, стоявших наверху в прежнее царствование и не участвовавших в перемене, ибо и они, исключая очень немногих, не были довольны прежним царствованием и не были виновны в том, чем возбуждалось всеобщее неудовольствие; нужно было показать, что никто из людей видных, полезных своею деятельностию не потерял от перемены; нужно было сделать так, чтоб прошлое не напоминало о себе ничем добрым, не высказывалось ни в одной силе, которая бы не осталась неупотребленною и которой не было бы дано лучшее направление в настоящем. В прошлое царствование почти не было опал, потому что наступило спокойно, без переворота; новое царствование должно было показать свое превосходство тем, что не допускало опал, хотя и произошло вследствие переворота; не желалось показать, что были люди, и люди видные, которые враждебны новому царствованию; нельзя было нарушить всеобщности признания нового, всеобщности сочувствия к нему; а между тем естественно рождалось соперничество между людьми, которые считались своими, и между чужими, которые введены были в права своих. Нужно было неусыпными попечениями о делах внутренних показать народу, что Россия действительно избавлена от страшного расстройства, происходившего вследствие отсутствия разумной власти; а в делах внешних нужно было дать народу требуемый мир и в то же время восстановить значение, славу империи, потерею которых порицалось прошлое царствование».

Он приводит такие цифры: все участники переворота получили денежные вознаграждения – «одни по 800, другие по 600, иные по 300 душ крестьян; некоторые получили одновременные денежные награды по 24 000, 20 000 и 10 000 рублей; гетман Разумовский, Никита Иванович Панин и князь Михаил Никитич Волконский получили пожизненные пенсии по 5000 рублей в год. Княгиня Дашкова пожалована в кавалеры ордена Святой Екатерины и получила денежную награду. Григорий Орлов сделан камергером, Алексей Орлов – секунд-майором Преображенского полка, оба получили Александровские ленты, брат их Федор сделан капитаном Семеновского полка, все трое получили по 800 душ крестьян, Теплов получил 20 000 рублей. Богатою наградою указано было на участие в событии 28 июня двоих братьев, ярославских купцов, известных основателей русского театра Федора и Григорья Волковых: они получили дворянство и 700 душ».

Но и этого недостаточно – Екатерина занималась «задабриванием» дворянства все первые десять лет своего правления. Она не только щедро раздавала деньги, земли и ордена. Она не отменила знаменитый указ Петра III о вольности дворянства, но и закрепила его положения в своей «Грамоте на права, вольности и преимущества благородного российского дворянства». Она также дала дворянам право самим судить своих крестьян и приговаривать их к любым наказаниям, кроме смертной казни, тем самым завершив процесс закрепощения крестьян.

Кроме того, Екатерина, в согласии с идеями просветителей, дала дворянам право создавать свои общества, то есть дворянские собрания, объединявшие землевладельцев одной губернии. Собрание могло подавать свои «прожэкты» императрице.

Вершиной «парламентаризма» при Екатерине II стала созванная ею в 1767 г. Уложенная комиссия в Москве, которая должна была заняться упорядочиванием российского законодательства и составлением проектов нового законодательства на смену устаревшему Соборному уложению 1649 г.

Депутаты в комиссию избирались не только из среды дворянства, но включались и представители вольных крестьян и казачества, а также государственные чиновники, при том что ведущая роль все же принадлежала дворянству. Комиссия торжественно начала работу в Грановитой палате в Москве, но просуществовала недолго и позже под благовидным предлогом была распущена. Однако ее «наработки» Екатерина действительно использовала позже для составления своих указов.

* * *

В своем деле очернения покойного мужа Екатерина преуспела. На следующие два века за Петром III закрепилась слава алкоголика и почти идиота. В первом официальном учебнике истории для школ, изданном как раз во времена Екатерины, гибель императора описывалась так: «…слыша, что народ не доверяет его поступкам, добровольно отрекся от престола и вскоре затем скончался в Ропше».

Кажется, только для одного великого князя Павла Петр оставался прежде всего отцом, причем отцом любимым и почитаемым. Едва ли Павел знал что-то о настоящей участи Петра III, по крайней мере до своего совершеннолетия, но отношения его с матерью и без того были плохими. Елизавета отобрала маленького Павла у его матери сразу же после рождения и очень редко позволяла ей навещать его. «Его держали в чрезвычайно жаркой комнате, – позже вспоминала Екатерина, – запеленавши во фланель и уложив в колыбель, обитую мехом чернобурой лисицы; его покрывали стеганым на вате атласным одеялом и сверх этого клали еще другое, бархатное, розового цвета, подбитое мехом… Пот лил у него с лица и со всего тела, и это привело к тому, что, когда он подрос, то от малейшего ветерка, который его касался, он простужался и хворал. Кроме того, вокруг него было множество старых мамушек, которые бестолковым уходом, вовсе лишенным здравого смысла, приносили ему больше страданий, нежели пользы».

Впрочем, у Екатерины в то время и без того хватало тревог и забот.

После переворота Павел был необходим Екатерине как залог ее безопасности. Существует легенда, что Екатерина хотела вознаградить Григория Орлова за оказанные услуги, выйдя за него замуж, но один из дипломатов отсоветовал ей это, сказав, что «Российской империей может управлять вдова императора, а не госпожа Орлова». И это правда, только в качества вдовы императора и матери будущего императора Екатерина была «уместна» на троне.

Воспитание Павла она поручила графу Никите Ивановичу Панину, деятельному участнику ее заговора.

Позже Николай Александрович Саблуков, генерал-майор русской императорской армии, напишет в своих «Записках» о времени императора Павла I: «Не следует думать, что первоначальное воспитание великаго князя Павла было небрежно; напротив того, Екатерина употребила все, что в человеческих силах, чтобы дать сыну воспитание, которое сделало бы его способным и достойным царствовать над обширною Российскою империею. Граф Н. И. Панин, один из знаменитейших государственных людей своего времени, пользовавшийся уважением как в России, так и за границей за свою честность, высокую нравственность, искреннее благочестие и отличное образование, был воспитателем Павла. Кроме того, великий князь имел лучших наставников того времени, в числе которых были и иностранцы, пользовавшиеся почетною известностью в ученом и литературном мире. Особенное внимание было обращено на религиозное воспитание великаго князя, который до самой своей смерти отличался набожностью. Еще до настоящаго времени показывают места, на которых Павел имел обыкновение стоять на коленях, погруженный в молитву и часто обливаясь слезами. Паркет положительно протерт в этих местах. Граф Панин состоял членом нескольких масонских лож, и великий князь был также введен в некоторыя из них. Словом, было сделано все, что только возможно, для физическаго, нравственнаго и умственнаго развития великаго князя. Павел Петрович был одним из лучших наездников своего времени и с ранняго возраста отличался на каруселях. Он знал в совершенстве языки: славянский, русский, французский и немецкий, имел некоторыя сведения в латинском, был хорошо знаком с историей, географией и математикой, говорил и писал весьма свободно и правильно на упомянутых языках».

Но Никита Иванович внес свою лепту в развитие у Павла невроза. В воспитательных целях он стал выпускать газету «Ведомости», в которой рассказывалось об успехах и неудачах его воспитанника. Многочисленные корреспонденты то упрекали Павла: «Правнук Петра Великого ведет себя не… Ах! Токмо язык мой не может выговорить, но и мыслить ужасаюсь», то радовались: «Конечно, мой друг, – пишет якобы отставной капитан приятелю, – опечалились вы прежним моим письмом о Государе Великом Князе Павле Петровиче. И подлинно, было чему печалиться, слыша, что правнук Петра Великого ведет себя не так, как ему подобает. Но теперь я вас, друга моего, обрадую: Его Высочество стал с некоторого времени отменять свой нрав: учиться хотя не долго, но охотно; не изволит отказывать, когда ему о том напоминают; когда же у него временем охоты нет учиться, то Его Высочество ныне очень учтиво изволит говорить такими словами: „Пожалуйста, погодите“ или „пожалуйста, до завтра“, не так, как прежде бывало, вспыхнет и головушкою закинув с досадою и с сердцем отвечать изволит: „Вот уж нелегкая!“ Какие неприличные слова в устах Великого Князя Российского!»

Газета выходила в одном экземпляре, но Панин уверял своего воспитанника, что ее читают во всей России и даже при иностранных дворах. Так Павел с малых лет привыкал жить «напоказ», в убеждении, что любое его движение, любое неосторожное слово может стать причиной недоброжелательных суждений о нем.

Удивительно, но, кажется, Екатерине и Панину удалось оградить Павла от грязи и цинизма всего Двора: он вырос идеалистом в полном смысле этого слова. Неслучайно Казимир Валишевский позже напишет о Павле: «От считал возможным все исправить силой того идеала, который носил в себе».

Но беда в том, что его мать оказалась реальным политиком, причем очень искусным, а значит, никак не соответствовала высоким идеалам рыцарской чести. Более того, она и в семье пыталась действовать по тем же правилам политических интриг, которые ей так хорошо служили в высшем свете и в международной политике (этому, очевидно, научила ее мать, которая тоже была интриганкой, только гораздо менее умелой). Видимо, Екатерина забыла, что в личной жизни интриги и манипуляции, даже самые удачные, неизбежно оставляют «послевкусие», разрушают доверие и портят те самые отношения, ради которых затевались.

Когда пришло время выбирать невесту, то Екатерина «наметила» ему в жены Софию Доротею Вюртембергскую, дочь герцога Вюртембергского Фридриха Евгения, отличавшуюся крепким здоровьем. «Мнение ее врача о ее здоровье, крепости сложения влечет меня к ней», – писала императрица, но София была еще слишком молода – ей только 11 лет. Екатерина хотела привезти ее в Россию и воспитать при Дворе вместе с Павлом, как сделала это когда-то Анна Иоанновна с Антоном Ульрихом. Но, видимо, позже она решила, что время не терпит, и тогда прусский король Фридрих Великий, тот самый кумир Петра, а теперь верный союзник Екатерины, предложил России другую принцессу – Августу-Вильгельмину-Луизу Гессен-Дармштадтскую.

Павел I

Наталья Алексеевна

По этому поводу императрица писала Панину: «У ландграфини, слава Богу, есть еще три дочери на выданье; попросим ее приехать сюда с этим роем дочерей; мы будем очень несчастливы, если из трех не выберем ни одной, нам подходящей. Посмотрим на них, а потом решим. Дочери эти: Амалия-Фредерика – 18-ти лет; Вильгельмина – 17-ти; Луиза – 15-ти лет… Не особенно останавливаюсь я на похвалах, расточаемых старшей из принцесс Гессенских королем прусским, потому что я знаю и как он выбирает, и какие ему нужны, и та, которая ему нравится, едва ли могла бы понравиться нам. По его мнению, которые глупее, те и лучше: я видала и знавала выбранных им».

Павел благоразумный и послушный сын, выбрал Вильгельмину, «и всю ночь я ее видел во вне», – так записал он в своем дневнике.

По-видимому, он искренне и глубоко полюбил принцессу Гессен-Дармштадтскую, которая носила теперь имя Натальи Алексеевны. Возможно, ему нравилось, что его жена оказалась весьма строптивой и своенравной, что она осмеливалась возражать даже его матери. И когда Наталья умерла, не выдержав первых родов, он сильно горевал о ней.

А Екатерина уже торопилась с новой женитьбой сына: София Доротея уже достигла брачного возраста, ее вот-вот могли выдать замуж за кого-нибудь другого. Ей самой легко было, по ее собственным словам, «помышлять о награде потери», то есть думать, какие выгоды сулит ей преждевременная смерть невестки. Но как же убедить Павла, что сейчас не время для траура?

И вот она уже пишет своему старому приятелю, с которым привыкла делиться всеми новостями, – немецкому дипломату Каспару Мельхиору Гримму: «Увидев корабль опрокинутым на один бок, я, не теряя времени, перетянула его на другой и старалась ковать железо, пока горячо, чтоб вознаградить потерю, и этим мне удалось разсеять глубокую скорбь, которая угнетала нас».

Но как она этого добилась? Во-первых, показала безутешному юному вдовцу письма, из которых следовало, что жена изменяла ему с его лучшим другом, князем Чарторыйским (неудивительно, что Павел разучился доверять людям). А во-вторых, нашла подходящий момент, чтобы продемонстрировать ему новую невесту в наилучшем свете.

«Я начала с того, – пишет императрица, – что предложила путешествия, перемену мест, а потом сказала: мертвых не воскресить, надо думать о живых. Разве оттого, что воображали себя счастливым, но потеряли эту уверенность, следует отчаиваться в возможности снова возвратить ее? Итак, станем искать эту другую.

– Но кого?

– О, у меня есть в кармане!.. Да, да, и еще какая прелесть! И вот любопытство сразу возбуждено.

– Кто она, какова она? брюнетка, блондинка, маленькая, большая?

– Кроткая, хорошенькая, прелестная, одним словом, сокровище, сокровище приносит с собою радость.

Это вызывает улыбку; слово за слово, призывается третье лицо, некий путешественник, столь проворный, что за ним никто не угоняется, прибывший недавно, как раз для того, чтобы утешать и развлекать; и вот он делается посредником, начинает переговоры; курьер послан, курьер возвращается, устраивается путешествие, приготовляется свидание, и все это совершается с неслыханною быстротою. И вот удрученные сердца успокоиваются; грусть еще не отходит, но неизбежно рассеивается приготовлениями к путешествию, которое необходимо для здоровья и для развлечения.

– Дайте нам пока портрет, в этом нет беды.

Портрет? Мало таких, которые нравятся, живопись не производит впечатления. Первый курьер привозит портрет. На что он? Портрет может произвести неблагоприятное впечатление. Пусть он лучше остается в своем ящике.

И вот портрет целую неделю лежит завернутый там, где его положили, когда он был привезен, на моем столе, возле моей чернильницы.

– Что же, он красив?

– Смотря по вкусу; моему вкусу он вполне удовлетворяет. Однако на него посмотрели, немедленно положили в карман и снова на него посмотрели. Наконец, он наполнял собою и ускорял приготовления к путешествию, и вот они в дороге… Я не знаю, но с 1767 года я всегда чувствовала преобладающее влечение к этой девице; рассудок, который, как вы знаете, часто вводит в заблуждение инстинкт, заставил меня предпочесть другую, потому что большая молодость не дозволяла устроить дело тотчас, и вот именно в то время, когда казалось, что я потеряла ее навсегда, самое несчастное событие возвращает меня к предмету моей страсти. Что же это такое? Вы станете рассуждать по-своему, вы будете приписывать это случаю; совсем нет: я энтузиастка и не довольствуюсь этим: мне необходимо нечто более необъятное».

Итак, Екатерина сумела «поставить на своем». Павел отправился в Берлин и посватался к Софии Доротее, которая после принятия православия стала великой княгиней Марией Федоровной. Из Берлина он пишет матери: «Я нашел невесту свою такову, какову только желать мысленно себе мог: не дурна собою, велика, стройна, незастенчива, отвечает умно и расторопно, и уже известен я, что естьли она сделала действо в сердце моем, то не без чувства и она с своей стороны осталась. Сколь счастлив я, всемилостивейшая государыня, есть ли, вами будучи руководим, заслужу выбором своим еще более милость вашу».

Но прежде чем заключили этот брак, Павел написал своей невесте длинное письмо, перечисляя те правила, которым она должна будет следовать при русском дворе.

Мария Федоровна

Инструкция включала в себя четырнадцать пунктов. Два последних Павел читал особенно важными, а именно: «Тринадцатый. Никогда не вмешиваться ни в какое дело, непосредственно ея не касающееся, тем более в какия-либо интриги или пересуды. Четырнадцатый. Не принимать ни от кого, кроме лиц специально для того приставленных, а тем более от прислуги, никаких, хотя бы самых пустяшных, советов или указаний, не сказав о том хоть чего-либо мне».

Возможно, появление этого пункта связано с тем, что в бумагах покойной великой княгини Натальи Алексеевны нашли политические проекты графа Алексей Кирилловича Разумовского, племянника фаворита Елизаветы, будущего министра просвещения, в ту пору только начинавшего свою карьеру при Дворе. Также обнаружились сношения великой княгини с французским посольством и нашлись указания на заем денег для великой княгини (воспоминания о том, как она сама когда-то страдала от скупости Елизаветы, не помешали Екатерине держать невестку и сына «в ежовых рукавицах»). Теперь Екатерина могла выставить Вильгельмину не только изменницей, но и предательницей. Она также потребовала немедленного удаления Разумовского от Двора цесаревича.

Теперь Павел, опасаясь, что слишком самостоятельная жена может подвести его и навлечь на них гнев матери, старался обезопасить себя от повторения этого.

Чего же еще ждал он от жены? Прежде всего соблюдения всех обрядов православной церкви, причем «необходимо, чтобы у нея по этому поводу никогда не сорвалось с языка ни перед кем насмешки, порицания, жалобы и т. п., и чтобы она даже не выслушивала шуток, которыя многие позволяют себе у нас относительно религии». Далее «быть предупредительной и кроткой, не выказывать досады и не жаловаться на нее кому бы то ни было; объяснение с глазу на глаз всегда будет наилучшее». Затем он предупреждает будущую жену: «Так как принцесса не может иметь никаких личных целей, то ей не придется что-либо скрывать от ея величества. Поэтому она хорошо поступит, говоря ей всегда откровенно все то, что у нея будет на душе; это (не говоря уже об интригах) будет гораздо лучше для ея собственнаго спокойствия».

В третьем пункте Павел касался собственных отношений с супругой. Он начинался такими грустными словами: «Я не буду говорить ни о любви, ни о привязанности, ибо это вполне зависит от счастливой случайности», а далее требовал, чтобы принцесса своим поведением заслужила его дружбу и доверие, и честно сознавался: «Ей придется прежде всего вооружиться терпением и кротостью, чтобы сносить мою горячность и изменчивое расположение духа, а равно мою нетерпеливость. Я желал бы, чтобы она принимала снисходительно все то, что я могу выразить иногда даже, быть может, довольно сухо, хотя и с добрым намерением, относительно образа жизни, уменья одеваться и т. п.», и предостерегал принцессу от того, чтобы она выбирала среди придворных посредников, «потому что это не отвечает тому расстоянию, которое должно существовать между особою ея сана и моего и подданным».

И снова он просит не заводить дружбы при Дворе, не принимать прошений и жалоб от народа, не вести не относящихся к делу разговоров с прислугой. Он словно пытается заключать великую княгиню в хрустальный футляр, чтобы ее ничто не могло коснуться и чтобы она сама не могла неосторожным словом или даже жестом навредить себе или ему.

Далее он учит принцессу экономить и рассчитывать расходы, чтобы никогда не залезать в долги и вместе с тем не прослыть скупой. «Надобно привыкнуть самой принимать счет всего израсходованного, проверять итоги и таким образом самой привыкнуть к порядку и сдерживать и внушить страх тем, кто нашел бы для себя выгодным представлять не особенно верные счеты, ссылаясь на ошибки в вычислениях, что случается очень часто». Совет очень злободневный, так как Екатерина чем дальше, тем больше гневалась на сына, а разгневавшись, урезала его средства.

И, конечно, великая княгиня должна строго соблюдать распорядок дня, принятый во дворце, чтобы не вызвать нареканий. «Я советовал бы принцессе вставать довольно рано, чтобы иметь время причесаться, употребить час или два на занятия и затем окончить свой туалет вполне, тем более что мое собственное препровождение времени распределено так, что, начиная с девяти часов, когда я бываю совсем одет, и до полудня, у меня нет ни минуты свободной (это касается вставания). Я убедительно прошу ее быть готовой к полудню, а по воскресным и праздничным дням к 10 часам. В послеобеденное время я прошу ее заниматься также чтением, музыкой и иными предметами, которые она сама найдет полезными и приятными; в числе утренних занятий я прошу принцессу назначить известные часы на русский язык и другия занятия для того, чтобы приобрести некоторыя познания по части истории, политики и географии нашей страны, а также относительно религии и церковных обрядов. Что касается тех лиц, которыя будут допущены в ея интимный круг, то, приняв во внимание, что принцесса будет иметь дома весьма мало свободнаго времени от занятий, а остальное время будет проводить с гостями, я полагаю, что она будет рада провести несколько минут в день одна, сама с собою, и не думаю поэтому, чтобы принцесса сама особенно пожелала, чтобы при ней постоянно находились посторонния лица. Кроме того, я должен предупредить ее, что всякий интимный кружок, составленный из иных лиц, нежели тех, которые так или иначе должны составлять его по своему служебному положению, становится подозрительным в глазах публики и дает повод к пересудам, как бы ни была невинна его цель, тем более что всякая личность, входящая в интимный круг, считается допущенной в него предпочтительно перед другими, а это возбуждает, само собою разумеется, зависть и, следовательно, дает повод к неудовольствию, чего, как я уже сказал выше, принцесса должна всячески избегать. Часы обеда и ужина должны быть строго определены и соблюдаться как по отношению к посторонним, так и по отношению к нам самим; ссылаюсь на сказанное мною выше, в этом же пункте. Что касается времени отхода ко сну, то я прошу принцессу подчиняться моей привычке к регулярной жизни (которая вначале покажется ей, быть может, стеснительной), тем более что в видах моего здоровья и моих утренних занятий я не имею возможности, несмотря на мои молодые лета, бодрствовать ночью. Наконец, я прошу ее никогда не делать, даже в ея собственной комнате, ничего такого, что имело бы вид таинственности или желания сделать что-либо тайком, ибо это более чем что-либо подстрекает любопытство своею таинственностью и заставляет делать не особенно лестныя предположения, ибо всякий говорит себе, что у кого чиста совесть, тому нечего бояться и, следовательно, прятаться от кого-либо».

Позже Мария Федоровна написала на этом документе: «Инструкция, которую великий князь начертал для меня, прежде чем меня узнал, и которую он передал мне в Рейнсберге. Благодаря Бога, она мне не понадобилась, так как моя привязанность к нему всегда побуждала и всегда будет побуждать меня предупреждать его желания; муж мой сознал сам, что требования, им предъявленныя, были ему внушены злополучным опытом его перваго брака». А Павел приписал ниже: «Я не стыжусь в этом перед Богом и совершенно отказался от мыслей, внушенных мне моим злополучным опытом. Я обязан сделать это признание такой супруге, как моя, которая обладает добродетелями и достоинствами и которую я люблю всем сердцем».

На самом деле даже строгое соблюдение этой инструкции не помогло поддерживать мир во дворце. Правда, в начале, сразу же после приезда принцессы, там царила идиллия.

Вот София Доротея, еще невеста, посылает к цесаревичу записку после визита Екатерины: «Императрица только что вышла от меня; Боже мой, какая она чудесная; я обожаю, до безумия люблю ее; это посещение доставило мне такое большое удовольствие, что я захотела тотчас же уведомить вас о том, так как хочу разделить с моим дорогим князем все мои хорошия мгновения: маленькое следствие дружбы, которую я испытываю к нему».

Цесаревич тут же послал эту записочку императрице, сделав на ней приписку: «Я посылаю вашему величеству результат посещения, которое вы только что сделали».

Екатерина же ответила: «Я тоже сообщу вам о результатах и посещения и письма – обоих вас я люблю от всего сердца».

А вот принцесса снова пишет жениху: «Я не могу лечь, мой дорогой и обожаемый князь, не сказавши вам еще раз, что я до безумия люблю и обожаю вас: моя дружба к вам, моя любовь, моя привязанность к вам еще более возросли после разговора, который был у нас сегодня вечером. Богу известно, каким счастьем представляется для меня вскоре принадлежать вам; вся моя жизнь будет служить вам доказательством моих нежных чувств; да, дорогой, обожаемый, драгоценнейший князь, вся моя жизнь будет служить лишь для того, чтобы явить вам доказательства той нежной привязанности и любви, которыя мое сердце будет постоянно питать к вам. Покойной ночи, обожаемый и дорогой князь, спите хорошо, не беспокойтесь призраками, но вспоминайте немного о той, которая обожает вас».

Екатерина же рассказывает своей подруге, г-же Бьельке: «Признаюсь вам, что я пристрастилась к этой очаровательной принцессе, пристрастилась в буквальном смысле слова; она именно такая, какую можно было желать: стройна, как нимфа, цвет лица – смесь лилии и розы, прелестнейшая кожа в свете; высокий рост, с соразмерною полнотою, и легкость поступи. Кротость, доброта сердца и искренность выражаются у нея на лице. Все от нея в восторге, и тот, кто не полюбит ея, будет не прав, так как она создана для этого и делает все, чтобы быть любимой. Словом, моя принцесса представляет собою все, чего я желала, и вот я довольна. Я всегда хотела ее получить; вот уже десять лет, как мои взоры устремлены на нее; когда, три года тому назад, надо было женить великаго князя, моей принцессе было только тринадцать лет. В последние три года я, как и следовало быть, потеряла ее из виду. Но как только место очистилось, я потребовала свою принцессу; три дня спустя я получаю известие, что она невеста, и чья? В продолжение трех лет, по странной случайности, разстроилось пять предположений об ея замужестве, и все способствовало тому, чтобы мне получить ее. Свадьба будет через восемь дней после того, как она примет православие, и я надеюсь, что сентябрь месяц не пройдет без того, чтобы наши надежды с этой стороны не сбылись».

Но вскоре старые конфликты дали о себе знать. Екатерина чем дальше, тем больше злилась на Павла, а с ним и на свою невестку и скоро стала называть их «m-r et m-me de Secondat» – «месье и мадам Второй Сорт» или «die schwere Bagage» – «тяжелая поклажа». И вот уже мать Марии Федоровны пишет дочери 21 июля 1778 г.: «Вы правы, дорогое дитя, жалуясь на испорченность императрицы. В природе нет ничего более жесткого, как сердце, которое предалось своим страстям и в этом самозабвении не видит ничего кругом себя. Я понимаю страдания, которые вы должны испытывать, присутствуя при всех возмутительных сценах».

* * *

Окончательно рассорила мать и сына заграничная поездка Павла и Марии Федоровны. Они отправились в путь «инкогнито», под именем графа и графини дю Нор, то есть Северных.

Они погостили в Монбельяре, у родителей Марии Федоровны, побывали в Вене, в Париже, в Италии, посещали не только дворы монархов, но и фабрики и художественные мастерские, приобрели множество предметов искусства для Павловска и для Гатчины. А Павел даже, кажется, завел себе… друга: принца Конде, приора Мальтийского ордена. Позже в своих письмах из Гатчины он будет с искренней радостью вспоминать о днях, проведенных в гостях у принца. Несмотря на неофициальный характер визита, в Европе прекрасно понимали, что имеют дело с сыном Екатерины и, следовательно, будущим российским императором. Императрица неслучайно включила в программу посещения только те страны, которые считала союзниками или потенциальными друзьями России, запретив сыну визит в Берлин и встречу с бывшим «сватом» – Фридрихом Великим, полководческий гений которого Павел Петрович ценил ничуть не меньше, чем его отец.

Словом, несмотря на демонстративно развлекательный и познавательный характер поездки, на самом деле это была «прогулка по минному полю». И Павел, увлеченный новыми впечатлениями и непривычной свободой, все же оступился. Он позволил себе несколько высказываний, которых Екатерина совсем не одобрила.

В сентябре 1782 г. Павла и Марию Федоровну догнало письмо разгневанной императрицы. В Петербурге раскрыли заговор, главными виновниками которого оказались два приятеля цесаревича: князь Александр Куракин и флигель-адъютант Павел Бибиков. Куракин сопровождал царевича в поездке, а Бибикова уже арестовали «по причине предерзостных его поступков, кои суть пример необузданности, развращающей все обязательства».

Что же вменялось им в вину? То, что Куракин, состоявший с Бибиковым в переписке, позволил в письмах неодобрительно отзываться о тогдашнем фаворите императрицы Григории Потемкине.

Как только князь Куракин вернулся на родину, его немедленно сослали в Саратовскую губернию в собственную деревню, где он должен был жить безвыездно. Павла же и Марию Федоровну по возращении в Россию тоже ожидала «ссылка». Им запретили появляться в Петербурге и в Царском Селе, и теперь они коротали свои дни в Гатчине, на положении опальных.

* * *

В одном Мария Федоровна не разочаровала Екатерину: она исправно рожала детей.

«Мой милейший муж, – писала великая княгиня, – матушка бранит меня за то, что я ничего не говорю ей о своем здоровье, и настойчиво желает, чтобы я что-нибудь сказала ей по этому поводу. Позволяете ли вы мне сообщить ей об имеющихся подозрениях, оговорив при этом, что это еще не наверно. Я боюсь, что, если отложить сказать ей об этом, она узнает это от других. Прощай, дорогой и обожаемый муж, я страстно люблю тебя».

Подозрения оправдались: великая княгиня была беременна. Роды начались 12 (23) декабря 1777 г. Первым, что было немаловажно, она родила мальчика, что привело бабушку-императрицу в бурный восторг.

«Я бьюсь об заклад, что вы вовсе не знаете того господина Александра, о котором я буду вам говорить. Это вовсе не Александр Великий, а очень маленький Александр, который родился 12-го этого месяца в десять и три четверти часа утра. Все это, конечно, значит, что у великой княгини только что родился сын, который в честь святого Александра Невского получил торжественное имя Александра и которого я зову господином Александром… Но, Боже мой, что выйдет из этого мальчугана? Я утешаю себя тем, что имя оказывает влияние на того, кто его носит; а это имя знаменито. Его носили иногда матадоры… Жаль, что волшебницы вышли из моды; они одаряли ребенка, чем хотели; я бы поднесла им богатые подарки и шепнула бы им на ухо: сударыни, естественности, немножко естественности, а уж опытность доделает все остальное».

У императрицы складывались довольно сложные отношения с королем Швеции Густавом III (что вполне традиционно для России), но на радостях она написала отчет и ему и даже послала корзинку для младенца с лежащей в ней куклой, чтобы показать, как именно был спеленат ее внук. «Только что он появился на свет, – писала Екатерина II, – я взяла его на руки и, когда он был выкупан, перенесла его в другую комнату, где положила его на большую подушку; его завернули в ночное покрывало, и я позволила не иначе запеленать его, как по способу, который можно видеть на прилагаемой кукле. Потом его положили в корзину, где теперь лежит кукла, чтобы приставленным к нему женщинам не вздумалось качать его; эту корзину поставили на диване за ширмами».

Теперь, когда Екатерина была самодержицей, уже никто не мог помешать ей насладиться счастьем материнства, а главное воспитать младенца так, как она считала нужным.

Она мечтала вырастить из него государя нового образца: просвещенного, образованного, правящего великой империей, которую ему даже не пришлось бы завоевывать. «Слушайте, не думайте воображать, что я хочу сделать из Александра разрубателя Гордиевых узлов. Ничего подобного… Александр будет превосходным человеком, а вовсе не завоевателем: ему нет надобности быть им», – пишет она Гримму в 1782 г.

Наступила вторая половина царствования Екатерины. Теперь императрица уже уверенно чувствовала себя на престоле и создавала свое наследие – не для нелюбимого сына, а для любимого внука.

Ему не придется воевать, потому что бабушка создаст для него великую империю, освободив Константинополь от власти турок, и вновь водрузит в Святой Софии православный крест. Но для этого Александру будет необходим соправитель, как некогда в Римской империи были два императора: один на Западе, в Риме, другой на востоке, в Константинополе. А сейчас маленькому Александру необходим товарищ для совместных игр.

И, кажется, сами небеса готовы исполнить желание императрицы: 27 апреля 1779 г. Мария Федоровна родила еще одного мальчика.

Екатерина II тут же написала Гримму из Зимнего дворца: «Этот чудак заставил ожидать его с половины марта и, двинувшись наконец в путь, упал на нас, как град, в полтора часа…». И тут же отмечает не без плохо скрываемой гордости за своего любимца: «Но этот послабее старшего брата, и чуть коснется его холодный воздух, он прячет нос в пеленки, он ищет тепла…».

Новорожденный великий князь получил имя Константин и няню-гречанку, чтобы с детства учить греческий язык. Памятная медаль, выбитая в честь его рождения, красноречива, излюбленным в XVIII в. языком аллегорий она говорит все о том же «греческом проекте»: государыня изображена на ней в лавровом венке; рядом с ней фигуры Веры, Надежды и Любови. Любовь держит на руках младенца. Вдали – собор Св. Софии и дата рождения Константина. Объясняя аллегорию, Екатерина писала: «Константин мальчик хорош; он через тридцать лет из Севастополя поедет в Царьград. Мы теперь рога ломаем, а тогда уже будут сломаны и для него лучше». Она планировала поделить Турецкую империю с Англией, Францией и Испанией, «а остатка довольно для великого князя Константина Павловича, pour un cadet la maison¹».

Константин, по желанию бабушки, был неразлучен со старшим братом, они спали в одной комнате, играли и учились вместе (Александр всегда – чуть лучше). Их вместе изображали на парадных портретах: маленький Александр сжимал в руке саблю, а Константин держал огромное знамя.

Но европейские страны не спешили ввязываться в новую войну, и когда мальчики выросли, «греческий проект» кончился, так и не успев начаться. На память о нем остались только монументы победам в войне с турками в парках Царского Села да храм Святой Софии в «уездном городе Софии», исчезнувшем с карт уже во времена правления императора Александра.

Мария Федоровна родила еще двух сыновей: Николая – в 1796 г. и Михаила – в 1798-м. Кроме них, у нее родились шесть дочерей: Александра, Елена, Ольга (единственная из детей Павла и Марии Федоровны умерла во младенчестве), Мария, Екатерина и Анна.

* * *

Отношения матери и сына чем дальше, тем больше портились. Теперь от Павла уже никто не скрывал того, что его мать после смерти его отца не отказывала себе в мужском обществе. Неизвестно, когда Павел узнал, что мать вместе с братьями Орловыми были виновны в гибели Петра III, но он не мог не презирать любовников Екатерины. Да и было за что. Если вначале Екатерина выбирала людей незаурядных, каким был Григорий Потемкин, или хоть и не отличавшихся выдающимся умом, но честных и порядочных, каким был Ланской, то последний из ее фаворитов, Платон Зубов, не мог не вызвать у Павла глубокого омерзения. Сын провинциального вице-губернатора, рослый и статный красавец, Платон быстро сделал военную карьеру благодаря покровительству друга своего отца, графа Н. И. Салтыкова, воспитателя великих князей Александра и Константина. Именно граф Салтыков устроил Платона командиром конногвардейцев, отправлявшихся в Царское Село для несения караула. Расчет оправдался – Екатерина обратила внимание на дюжего 22-летнего красавца вахмистра. С этого дня буквально золотой дождь посыпался на молодого человека. Уже через три дня Зубов получил 10 тыс. руб. и перстень с портретом императрицы, а еще через десять дней произведен в полковники, пожалован во флигель-адъютанты ее императорского величества и поселился во дворце.

Современники отмечали, что Платон «не имеет ни беглого ума, ни пространных способностей», но Екатерина надеялась «развить и просветить» его. Потемкину она писала: «Это очень милое дитя, неглуп, имеет доброе сердце и, надеюсь, не избалуется. Он сегодня одним росчерком пера сочинил вам милое письмо, в котором обрисовался, каким его создала природа».

Капитан драгунского полка Шарль Франсуа Филибер Массон, еще один протеже Салтыкова, бывший учителем математики при великих князьях, автор «Секретных записок о России времени царствования Екатерины II и Павла I», изданных во Франции в начале XIX в., писал о Зубове: «По мере утраты государынею ее силы, деятельности, гения он приобретает могущество, богатство. Каждое утро многочисленные толпы льстецов осаждают его двери, наполняют прихожую и приемную. Старые генералы, вельможи не стыдились ласкать ничтожных его лакеев. Видели часто, как эти лакеи в толчки разгоняли генералов и офицеров, кои долго теснились у двери и мешали их запереть. Развалясь в креслах, в самом непристойном неглиже, засунув мизинец в нос, с глазами, бесцельно устремленными в потолок, этот молодой человек, с лицом холодным и надутым, едва удостаивал обращать внимание на окружающих. Он забавлялся дурачествами своей обезьяны, которая скакала по головам подлых льстецов, или разговаривал со своим шутом. А в это время старцы, под началом которых он начал служить сержантом – Долгорукие, Голицыны, Салтыковы, и все остальные ожидали, чтобы он низвел свои взоры, чтобы униженно приникнуть к его стопам. Из всех баловней счастья ни один, кроме Зубова, не был так тщедушен и наружно, и внутренне».

Екатерина же звала Платона «резвуша» и умилялась его выходкам. Но Павел, разумеется, этого умиления разделить никак не мог. Легенда гласит, что, когда однажды за столом Екатерина обратилась к сыну со словами: «Я вижу, вы согласны с господином Зубовым?», Павел, уже хорошо овладевший искусством сарказма, изобразил удивление и переспросил: «Как, ваше величество, разве я сказал какую-нибудь глупость?».

Позже, уже после смерти императрицы, Платон станет одним из заговорщиков. Будут даже рассказывать, что именно он нанес Павлу удар табакеркой в висок. Но до этого Павлу предстоит править еще почти пять лет, не раз удивляя своими приказами подданных.

* * *

Когда-то Екатерина получила в наследство от Елизаветы недостроенный Зимний дворец и опустошенную казну. Большие реформы и победоносные войны императрицы, конечно, требовали больших финансовых вложений. Для того чтобы «свести концы с концами», Екатерина начала выпуск бумажных ассигнаций, обеспечение которых золотом постоянно уменьшалось. В итоге, чтобы остановить обесценивание банкнот, по приказанию нового императора на площади перед Зимним дворцом были сожжены пять с лишним миллионов рублей ассигнациями, а серебряные сервизы из дворцовых хранилищ переплавили в монету. Павел Петрович заявил, что будет есть на олове до тех пор, пока курсы серебряного и бумажного рубля не стабилизируются.

Но главные реформы Павла, разумеется, касались армии. Он считал (и не без оснований), что при его матери офицеры, особенно гвардейцы, распустились и совершенно утратили представление о дисциплине, и, вероятно, его мнение справедливо. Полковой адъютант Измайловского полка Е. В. Комаровский писал: «…при Павле образ жизни наш, офицерский, совершенно переменился. При императрице мы думали только о том, чтобы ездить в театры, общества, ходили во фраках, а теперь с утра до вечера сидели на полковом дворе и учили нас всех, как рекрутов».

Другой офицер вспоминал: «Служба при Екатерине была спокойная: бывало, отправляясь в караул (тогда в карауле стояли бессменно по целым неделям), берешь с собой и перину с подушками, и халат, и колпак, и самовар. Пробьют вечернюю зорю, поужинаешь, разденешься и спишь, как дома. Со вступлением на престол Павла служба сделалась тяжелая, строгая…».

Уже 29 ноября 1796 г., то есть через три недели после воцарения Павла, появились воинские уставы о конной и пехотной службе, а 25 февраля – Морской устав.

Павел лично участвовал во всех разводах и вахтпарадах гвардии и вникал во все мелочи. При нем гвардия и армейские полки получили новые мундиры по прусскому образцу, штиблеты, парик с буклями и косой. Причем эти мундиры были почти на 100 руб. дешевле мундиров екатерининской поры. И хотя Александр Васильевич Суворов ворчал: «Букли – не пушки, пудра – не порох, коса – не тесак, я – не немец, а природный русак», а 6 февраля 1797 г. был уволен в отставку, позже даже арестован, но затем примирился с императором, отправился в Итальянский поход, а оттуда – в Швейцарию и в благодарность за труды получил от императора звание генералиссимуса.

Суворов был чудаком, причем чудаком весьма строптивым и острым на язык, из-за чего не раз попадал в неприятности. Но за полководческий гений ему многое прощалось. Другим, менее талантливым офицерам пришлось хуже. Павел не желал смотреть сквозь пальцы на их мелкие грешки. Новый воинский устав запрещал офицерам делать долги, занимать деньги и товары в кредит. Должников теперь сажали под арест, и полковой командир обязан уплатить долг, вычитая деньги из офицерского жалованья.

Офицер теперь персонально отвечал за муштру своих солдат и легко мог быть наказан за нерадивость: исключен из службы, а то и отдан под суд. Прекратились тянувшиеся годами отпуска. Покончено с распространенной при Екатерине и упомянутой Пушкиным практикой, когда младенцы зачислялись в полки еще в утробе матери и к своему совершеннолетию достигали уже офицерского чина.

В годы правления Павла начались массовые увольнения в отставку офицеров, начинавших службу при Екатерине. На их место приходили новые – молодые и амбициозные, готовые соблюдать новые правила игры.

Однако не все соглашались покорно уйти со своих весьма доходных мест. Нашлись такие, кто решил, что будет лучше, если уйдет сам император. А еще Павел не любил и не умел делать то, что так превосходно умела делать Екатерина: нравиться людям и ладить с ними. Как и его отец, он считал, что его царской крови будет достаточно для того, чтобы никто не сомневался в его приказаниях. Когда же они не исполнялись или исполнялись медленно и плохо, он впадал в гнев, который казался ему справедливым. Он отдавал приказания, пытавшиеся регламентировать все стороны жизни своих подданных, так как ему представлялось, что все делается не так, как должно. А между тем его недоброжелатели распускали слухи о том, что император сошел с ума. В XIX в. эта версия, объяснявшая причины преждевременной кончины императора, стала общим местом. «Нет сомнений, – писала Александра Осиповна Смирнова-Россет, – что несчастный Павел был подвержен припадкам сумасшествия. Но кого же он сделал несчастным? Он ссылал в Москву, в дальние губернии. При нем не было рекрутского набора, нового налога, не было войны. Россия была покойна. Я раз говорила князю Дмитрию Александровичу Хилкову, что император Павел навел страх Божий на всю Россию. „Скажите – на Петербург. Страх Божий – начало премудрости“».

Однако некоторые указы Павла казались вполне разумными даже его современникам. Так, уже 5 апреля 1797 г., в день своего коронования, Павел I обнародовал «Акт о престолонаследии», который с небольшими изменениями просуществовал до февраля 1917 г.

Дело в том, что до этого времени в России все еще действовал петровский указ о престолонаследии 1722 г., по которому император мог сам назначить своего преемника, будь он даже не царского рода, а просто, как писал Петр, «любой честный юноша». В последние годы своего царствования Екатерина не раз грозилась передать престол «через голову» Павла любимому внуку Александру. И, взойдя на трон, Павел решил лишить будущих правителей возможности подобного шантажа и избежать опасностей повторения «междуцарствия».

Акт определял строгую очередность в порядке наследования престола, чтобы в будущем было невозможно отстранить от власти законных наследников. Звучал он так:

В забавах и играх маленьких великих князей окружающие хотели прочитать их характер, увидеть судьбу. Вот маленький Константин расставляет на полу в зале солдатиков. Ясное дело – пошел в деда, Петра III. Учитель просит просклонять в тетради любое слово. Александр выбирает «селянин», Константин – «солдат». Конечно, отмечает современный историк, уже знающий дальнейшую судьбу Константина, он с детства мечтал стать солдатом! «Вот тот, кому он был всю жизнь предан, вот кого только и любил по-настоящему, вот с кем не считался, но о ком вместе с тем и заботился – в меру своих представлений на этот счет» (Мария Кучерская. «Константин Павлович»).

А вот и «подтверждение» – однажды, когда Константину ставили в пример Александра, он резко ответил: «Он царь, а я солдат, что мне перенимать у него?», но чего здесь было больше: гордого осознания своей судьбы «я – солдат» или простой детской обиды младшего брата?

Мальчики играют в солдатиков. Константин «подавляет революцию» и вешает солдатика-революционера – сразу видно будущего садиста. (А между тем, страх перед революцией – общее место для всех европейских дворов на рубеже XVIII и XIX вв., и ребенок, скорее всего, просто воспроизводил услышанные разговоры взрослых.)

Но как бы там ни было, а воспитатель великих князей швейцарец Фридрих Цезарь Лаграп отмечал непростой характер Константина. Мальчик порывистый, нетерпеливый и «слишком живой» (оказывается, эта замечательная формула-оксюморон была в ходу у педагогов еще в XVIII в.). «В[еликий] к[нязь], – пишет Лагарп, – имеет превосходное сердце, много прямоты, впечатлительности и природных дарований; он часто высказывает способность легко усваивать преподаваемое. Эти счастливые задатки дают, конечно, блестящие надежды; но напрасно было бы льстить себя ожиданием осуществления их, если не удастся обуздать в нем избыток живости, приучить его сосредоточивать внимание на известном предмете и победить его упрямство… Редко можно встретить молодых людей до такой степени живых, как в[еликий] к[нязь]; ни одной минуты покойной, всегда в движении; не замечая, куда идет и где ставит ногу, он непременно выпрыгнул бы из окошка, если бы за ним не следили».

Александр I

Елизавета Алексеевна

Он жалуется на нетерпеливость Константина, его неусидчивость, неумение сосредоточиться: «Меньшой в[еликий] кн[язь] дошел только до умножения; затруднение, которое он испытывает при заучивании наизусть таблицы умножения, и отвращение ко всему, что останавливает его внимание на несколько минут сряду, составляют главную причину этого замедления…».

И на его упрямство: «Я заметил, напр[имер], не один, а тысячу раз, что он читал худо нарочно, отказывался писать слова, которые он только что прочел или написал, потому что не хотел сделать того или другого. Он прямо отказывался исполнять мои приказания, бросал книги, карты, бумагу и перья на пол; стирал арифметические задачи, написанные на его черном столе, и эти проявления непослушания сопровождались движениями гнева и припадками ярости, способными вывести из терпения самого терпеливого человека в свете. Что же я противопоставлял этим бурям? Две вещи: 1) авторитет в[ашего] с[иятельст]ва, 2) хладнокровие и терпение, соединенное с неуклонным требованием послушания. Я предоставлял свободу в[еликому] кн[язю] кричать, плакать, упрямиться, обещать исправиться, просить прощения, шуметь, не останавливая этой бури, пока она не угрожала повредить его здоровью, и я не соглашался выслушать его до тех пор, пока он не исполнял по моему желанию того, что он должен быть сделать; но те только, кто были свидетелями этих сцен, знают, какому испытанию подвергалось мое терпение и чего мне стоило удержать должное хладнокровие в эти критические минуты».

В то время, когда Александр покорно и, вероятно, охотно играл роль «пай-мальчика», Константин не прочь поозорничать. В то время, когда Лагарп читал великим князьям лекцию об основах нравственности, Константин делал вид, что прилежно записывает слова учителя, а на самом деле писал вот что: «Так приятно нисколько не трудиться, что я желал бы даже, чтобы другие могли за меня ходить, есть, пить и говорить. Быть грубым, дерзким, невежливым – вот то, к чему я стремлюсь».

А пока педагог, кажется, начинает склоняться к тому же мнению, что и его ученик (или это ученик читает мысли педагога?). В 1789 г. Лагарп пишет в очередном отчете Салтыкову: «…но при тех условиях, среди которых он находился до сих пор, трудно было бы ожидать, что упрямство его пройдет, и действительно оно приобрело характер такой несдержанности, что потворствовать ей и терпеть ее более невозможно».

Он жалуется на своего ученика: когда однажды на уроке (речь, кстати, шла о конституционном и самодержавном правлении) Константин отказался ему отвечать, Лаграп велел ему встать в угол. И тогда десятилетний мальчик в ярости… укусил учителя за руку.

Лаграп делает вывод: «Упорство, гнев и насилие побеждаются в частном человеке общественным воспитанием, столкновением с другими людьми, силою общественного мнения и в особенности законами, так что общество не будет потрясено вспышками его страстей; член царской семьи находится в диаметрально противоположных условиях: высокое положение в обществе лишает его высших, равных и друзей; он, чаще всего, встречает в окружающих толпу, созданную для него и подчиняющуюся его капризу. Привыкая действовать под впечатлением минуты, он не замечает даже наносимых им смертельных обид и убежден в том, что оскорбления лиц, подобных ему, забываются обиженными; он не знает, что молчание угнетаемых представляет еще весьма сомнительный признак забвения обид и что, подобно молнии, которая блеснет и нанесет смертельный удар в одно и то же мгновение, – месть оскорбленных людей так же быстра, жестока и неумолима».

В самом деле: мальчик растет, начитает дерзить взрослым. Вот барон Сакен уговаривает Константина почитать. «Не хочу читать, – отвечает великий князь, – и не хочу потому именно, что вижу, как вы, постоянно читая, глупеете день ото дня». Но когда учитель выгоняет его из класса, он пишет покаянную записку: «Господин де-Лагарп! Умоляю вас прочесть мое письмо. Будьте снисходительны ко мне и подумайте, что я могу исправить свои недостатки; я делаю усилие и не буду мальчишкой, ослом, Asinus² и пропащим молодым человеком. Прошу вас пустить меня прийти учиться… Послушный и верный ваш ученик Константин».

Кажется, он ждет и ищет слов, которые убедят его, что он любим. Даже такой – невоспитанный, неумный, неприлежный, недобродетельный, во всем хуже брата. А учитель заставляет его писать под диктовку покаянные письма: «В 12 лет я ничего не знаю, не умею даже читать. Быть грубым, невежливым, дерзким – вот к чему я стремлюсь. Знание мое и прилежание достойны армейского барабанщика. Словом, из меня ничего не выйдет за всю мою жизнь». Если уж всерьез анализировать записи в детских тетрадях, то стоит задаться вопросом, не проскальзывает ли в последней фразе этого покаянного послания то, что современные психологи называют «феноменом сбывшегося пророчества». Не испытывал ли мальчик, написавший ее, подлинное отчаяние подростка, который рано понял, что ему суждено всегда оставаться «на вторых ролях». Ведь даже в сказках, которые Екатерина писала для внуков, царевич Хлор и царевич Февей Красное солнышко – примерные дети и единственные сыновья. Их рождения долго ждали, ему радовались, как чуду. А младшего брата никто не захотел сделать героем сказки. Его, кажется, вовсе не существовало. Впрочем, впадать по временам в отчаяние, искреннее и глубокое, чувствовать себя одиноким и нелюбимым – нормально для подростка. Весь вопрос в том, какие решения относительно самого себя он примет, став взрослым. Сможет ли он полюбить, не зная сам подлинной и безусловной любви.

Впрочем, Павел Петрович – нежный отец. Он называл своих сыновей «мои барашки, мои овечки». Позже Николай будет вспоминать, как в детстве любил наблюдать за тем, как отцу укладывали и пудрили волосы и как тот весело разговаривал с ними. Но Александр и Константин редко виделись с Павлом, а тот часто бывал не в духе из-за непрекращающейся ссоры с Екатериной.

Но вот учеба окончена. Мальчики вступают во взрослую жизнь. Молодым людям в XVIII в. полагалось хулиганить и колобродить, и Константин отдается этой долгожданной вольности с азартом. Кажется, он, отчаявшись стать лучше брата и заслужить столь щедро изливавшуюся на Александра любовь, решил стать «хуже всех». Пусть о нем говорят плохо, но пусть говорят! И о нем заговорили!

После бала у племянника Потемкина, генерал-губернатора Александра Николаевича Самойлова, шокированная Екатерина пишет Салтыкову: «Мне известно бесчинное, бесчестное, непристойное поведение его в доме генерала и прокурора, где он не оставлял ни мужчину, ни женщину без позорного ругательства, даже обнаружил и к вам неблагодарность, понося вас и жену вашу, что столь нагло и постыдно и бессовестно им произнесено было, что не токмо многие из наших, но даже и шведы без соблазна, содрогания и омерзения слышать не могли. Сверх того, он со всякою подлостью везде, даже и по улицам, обращается с такой непристойной фамильярностью, что и того и смотрю, что его где ни есть прибьют к стыду и крайней неприятности».

Потом по столице поползли слухи, что Константин не только грубиян, он также и преступник. Позже декабрист Владимир Иванович Штейнгейль вспоминал в автобиографических «Записках»: «Это была самая гнусная история, омрачившая начало царствования Александра. Араужо был придворный ювелир, жена которого славилась красотою. Константин-цесаревич, пленясь ею, чрез посредников сделал ей оскорбительное предложение. Она отвечала явным презрением.

Летом 1803 года, в один день под вечер, за ней приехала карета будто бы от ее больной родственницы. Когда она сошла и села в карету, ее схватили, зажали ей рот и отвезли в Мраморный дворец. Там были приготовлены конногвардейцы…

Она потом отвезена была к своему крыльцу, и когда на звон колокольчика вышли ее принять, кареты уже не было. Несчастная Араужо, бросившись почти без чувств, могла только сказать: „Я обесчещена!“ и умерла. На крик мужа сбежалось множество: свидетельство было огромное! На другой же день весь Петербург узнал об этом. Произошел общий ропот… Константин с того времени получил название „покровителя разврата“». История эта стала широко известна благодаря «Колоколу» Герцена, но до сих пор неясно, произошла ли она на самом деле. Бесспорно одно – репутация у великого князя Константина была хуже некуда.

Фрейлина Варвара Головина, к примеру, отзывалась о Константине так: «У него запальчивый характер, но не гордый; все его поступки носят отпечаток тирании, но лишены энергии. Он дурен своей слабостью и наказывает только тогда, когда чувствует себя более сильным. Его ум производил бы приятное впечатление, если бы можно было забыть про его сердце. Но все-таки у него бывают моменты великодушия; он похож на цикуту, которая одновременно является и лекарством, и ядом».

И его первый брак этой репутации отнюдь не улучшил.

Кого же выбрала Екатерина в невесты второму внуку?

Первое предложение поступило из… Неаполя. Фердинанд I, представитель испанской ветви рода Бурбонов, и его супруга Мария Каролина Австрийская (сестра королевы Франции Марии-Антуанетты) захотели выдать за великого князя Константина одну из своих дочерей. Это было неслыханно – в Россию еще никогда не приезжала принцесса католичка. Впрочем, Екатерина не выразила энтузиазма. Она отзывалась о Марии Каролине как о безобразной карлице и писала: «Неаполитанскому двору пришла охота весьма некстати наградить нас одним из своих уродцев. Я говорю уродцев, потому что все их дети дряблые, подвержены падучей болезни, безобразные и плохо воспитаны… Что касается до меня, то я бы не желала видеть моего внука женатым, пока он совсем не образуется, тем более что ему теперь всего 14 лет, и он еще не развился вполне. Покамест их величества могут выдавать принцесс, дочерей своих за кого им вздумается».

Насупил 1895 г., Константину уже 16, и один из его наставников, Андрей Яковлевич Будберг, отправляется в Европу с тайной миссией – подобрать подходящую невесту для великого князя. По пути генерал заболел и вынужден был остановиться в Кобурге. Там он встретил своего знакомого – Христиана-Фридриха Штокмара, который, узнав о цели визита генерала, предложил ему обратить внимание на дочерей герцога Саксен-Кобург-Заальфельдского Франца.

У герцога было четыре дочери, и три из них – София, Антуанетта и Юлия (в семье ее звали Жюли) – подходили Константину по возрасту.

Существует очаровательная легенда о том, как Екатерина выбирала невесту для Константина. Вот как пересказывает ее Лев Жданов в романе «В сетях интриги», впервые вышедшем в 1913 г.: «Стоя у окна, выходящего на подъезд, императрица видела, как вышли из экипажа принцессы и сама герцогиня вслед за ними.

Старшая дочь торопливо выскочила из кареты, порхнула на лестницу, будто боялась опоздать куда-нибудь. Вторая хотела догнать сестру, но от поспешности оступилась и упала тут же.

Когда же третья, самая младшая, неторопливо спустилась с подножки экипажа, уверенно двинулась вперед, спокойно, с достоинством стала подыматься по лестнице, государыня подумала:

„Вот именно – последняя! Виден сейчас характер и выдержка… Как раз что нужно моему взбалмошному мальчику… Посмотрим“».

Впрочем, ту же легенду рассказывают и о другой императрице – Марии Терезии, так же выбиравшей себе невестку.

А вот что на самом деле писала Екатерина своему верному собеседнику Гримму: «Наследная принцесса Саксен-Кобургская прекрасная, достойная уважения женщина, дочки у нее хорошенькие. Жаль, что наш жених должен выбрать только одну, хорошо бы оставить всех трех. Но, кажется, наш Парис отдаст яблоко младшей: вот увидите, что он предпочтет сестрам Юлию… действительно, шалунья Юлия лучше всех».

Как видно, Екатерину больше привлекла не светская вышколенность и сдержанность юной Юлии, а напротив – беспечность и веселый нрав. Заметим, что от 14-летней принцессы из маленького германского княжества трудно ожидать безупречных манер, и Екатерина, которая сама была когда-то такой принцессой, прекрасно это понимала. Но, кажется, принцессы прошли хорошую школу. Князь Адам Чарторыйский отмечает: «Герцогиня-мать была женщина большого ума, образованная и приветливая; все три дочери ее отличались изяществом и красотою. Говоря откровенно, было тяжело смотреть на эту мать, приехавшую в чужую страну, чтобы выставить напоказ, подобно товару, своих дочерей, в ожидании милостивого взгляда императрицы и выбора Великого князя». Возможно, Константину тоже понравилась девочка-озорница, а возможно, он угадал бабушкин выбор и в кои-то веки захотел ей угодить. Но так или иначе, а 25 октября он официально просит руки Юлии у ее матери. Та немедленно сообщает эту новость мужу: «После обеда, около 6 часов, Константин пришел ко мне делать формальное предложение. Он вошел в комнату бледный, опустив глаза, и дрожащим голосом сказал: „Сударыня, я пришел у вас просить руки вашей дочери“. Я было приготовила на этот случай прекрасную речь, но вместо этого зарыдала. Он вместе со мною прослезился и молча прижал к губам мою руку… Не помню, что я говорила ему и что ему внушило отвечать мне его доброе сердце. Послали за Юлией. Она вошла в комнату бледная. Он молча поцеловал у ней руку. Она тихо плакала: я никогда не видела ее такою хорошенькой, как в эту минуту. „Не правда ли, вы со временем меня полюбите?“ – сказал Константин. Юлия взглянула на него так выразительно и сказала: „Да, я буду любить вас всем сердцем“».

Еще одна идиллическая помолвка в Зимнем дворце. Екатерина довольна. Она пишет Гримму: «Дело сладилось: Константин женится на Юлии, и они в восторге друг от друга. Глядя на милую парочку, мать и все окружающие то плачут, то смеются; жениху шестнадцать лет, невесте четырнадцать. Оба проказники».

Другие члены императорской семьи отмечают, что Юлия к тому же очень миловидна. При дворе ее стали называть Вечерней звездой.

Даже Константин кажется счастливым. Он пишет Фредерику Лагарпу: «Я нахожусь в приятнейшем жизни положении: я жених принцессы Юлианы Саксен-Кобургской. Очень сожалею, что вы ее не видели, она прекрасная молодая особа, и я люблю ее всем сердцем. Мать ее – добрейшая женщина, какую можно себе вообразить, так же как и сестры ее, принцессы София и Антуанетта».

И вот растроганная мать и две сестры Юлии с богатыми подарками покидают Россию. Впрочем, одна из них скоро вернется: принцесса Антуанетта вышла замуж за принца Александра Вюртембергского – родного брата императрицы Марии Федоровны, вместе с мужем снова приехала в Россию и прожила здесь 24 года. Судьба Антуанетты, так же как и судьба Юлии, оказалась непростой. Их самая младшая сестра, не участвовавшая в смотринах, позже станет женой английского принца – Эдуарда Августа, герцога Кентского, и матерью королевы Виктории. Но муж ее рано умрет, а ее отношения с дочерью также нельзя будет назвать безоблачными.

Может быть, самой счастливой из сестер оказалась старшая София, ставшая женой графа Менсдорф-Поэлли, которого знала с детства.

Ну а пока все готовятся к свадьбе! 15 (26) февраля 1796 г. Юлия, принявшая православие и ставшая Анной Федоровной, венчается с Константином. Пышные торжества продолжаются 12 дней. Во дворце идут балы, город украшен иллюминацией.

Молодые поселяются в Мраморном дворце на набережной Невы, рядом с Марсовым полем – недалеко от Зимнего, но все же самостоятельно.

Этот дворец построили три десятилетия назад для фаворита Екатерины, знаменитого Григория Орлова, в строгом стиле классицизма, вошедшим в моду в эпоху Просвещения и так отличавшимся от пышного елизаветинского барокко. Автор проекта – восходящая звезда екатерининских времен Антонио Ринальди. В ту пору Орлов еще тешил себя мыслью стать мужем императрицы, и она, кажется, колебалась. Поэтому Ринальди создал поистине роскошное здание, фасад которого отделан высокими пилястрами розово-красного мрамора, декоративными вазами, барельефами. Над аттиком восточного корпуса располагается изящная башенка для часов из розового тивдийского мрамора. Парадная лестница, само собой разумеется, также украшена мрамором – на этот раз серебристо-серым карельским. В ее нишах размещены мраморные скульптуры: «Ночь», «Утро», «День», «Вечер», «Осеннее равноденствие» и «Весеннее равноденствие», словно пожелания процветания круглый год. Такими же молчаливыми пожеланиями выглядели горельефы: «Игры амуров», «Умеренность», «Сила духа», «Благоразумие» и «Справедливость». На потолке главного парадного зала, на высоте двух этажей, красовалось панно «Свадьба Амура и Психеи». А часы в башенке из розового мрамора должны были отсчитывать только минуты счастья.

Мраморный дворец

Судьба первого владельца дворца оказалась печальной. Свадьба так и не состоялась, у императрицы появились новые фавориты. Орлов пытался разбудить угасшие чувства своей августейшей подруги и даже подарил ей знаменитый алмаз в 199 карат, купленный им в Амстердаме за 400 000 золотых руб. и названный его именем, но Екатерина уже закрыла для себя эту страницу.

В 1777 г. Григорий Григорьевич влюбился в свою двоюродную сестру, Екатерину Николаевну Зиновьеву. Поначалу Святейший синод отказывался признать их брак, однако императрица настояла на том, чтобы Орлову позволили жениться, но конец этой истории все равно трагический: Екатерина Орлова оказалась бесплодной, супруги путешествовали за границей от врача к врачу, но все было тщетно. Графиня скончалась пять лет спустя, а Григорий Орлов сошел с ума и умер в своем имении Нескучное. После его смерти Екатерина II выкупила дворец у наследников Орлова в казну и в 1796 г. подарила его своему внуку – великому князю Константину Павловичу и его молодой жене.

Юных супругов тут же взяли под покровительство старший брат и великая княгиня Елизавета Алексеевна. Юная, хрупкая и романтичная принцесса была в восторге от своей названой сестры. «Прелестный ребенок – добрая, любящая, доверчивая, – писала она. – Я бы не хотела иметь другой подруги, кроме нее. У нее очень живые карие глаза, в ней много непосредственности. У нее очень хорошенький рот, она очень подвижна, и ей это очень идет».

Александр разделял ее умиление, и тем сильнее его тревожило то, что, по его мнению, брат обращался с женой не так, как она этого заслуживала. «Я очень счастлив с женой и с невесткой, – писал он Лаграпу, – но что касается до мужа сей последней, то он меня часто огорчает; он горяч более, чем когда-либо, весьма своеволен, и часто прихоти его не согласуются с разумом. Военное искусство ему вскружило голову, и он иногда груб с солдатами своей роты».

А впрочем, некоторые из придворных дам винили и Анну Федоровну. Варвара Головина пишет: «В январе месяце я появилась при дворе и была представлена принцессе Юлии. Ее свадьба с Великим Князем была отпразднована в феврале 1796 года. Она получила имя Великой Княгини Анны. В день свадьбы был большой бал и иллюминация в городе. Их отвезли в мраморный дворец, находившийся недалеко от Государыни, на берегу Невы. Императрица подарила мраморный дворец Великому Князю Константину… но его поведение, когда он почувствовал себя на свободе, доказало, что за ним был нужен строгий надзор. Немного спустя после свадьбы он забавлялся в манеже мраморного дворца тем, что стрелял из пушки, заряженной живыми крысами. И Государыня, возвратясь в Зимний дворец, поместила его в боковых апартаментах Эрмитажа.

Константин Павлович

Анна Федоровна

Великой Княгине Анне было тогда четырнадцать лет; у нее было очень красивое лицо, но она была лишена грации и не получила воспитания; она была романтична, что становилось еще опаснее от полного отсутствия принципов и образования. Она обладала добрым сердцем и природным умом, но все представляло опасность для нее, потому что у нее не было ни одной из тех добродетелей, которыми преодолевают слабости. Ужасное поведение Великого Князя Константина еще более сбивало ее с толку. Она стала подругой Великой Княгини Елизаветы, которая была бы способна содействовать подъему ее души, но обстоятельства и ежедневные события, все более и более тягостные, едва давали ей опомниться самой».

На руках и плечах Анны стали замечать синяки. Говорили, что муж сильно сжимает ей руки, щиплет ее, как мальчишка-хулиган. А однажды он даже посадил ее в большую вазу, каких было много во дворце, и принялся стрелять по ней.

Но вот Екатерина умерла, и на трон взошел Павел, а руководить великими княгинями стала Мария Федоровна. Мы уже знаем, как удручали заведенные ею порядки Елизавету Алексеевну. Вероятно, Анне приходилось еще тяжелее, ведь Мария Федоровна, как отмечали современники, «не терпела Великой княгини по какой-то наследственной вражде дома Вюртембергского с домом Кобургским».

Вести с родины тоже не радовали. Родители сильно нуждались, и Анна старалась посылать им деньги. Но их было немного. «Дорогой отец, вот тысяча дукатов. Надеюсь, они вам пригодятся, – пишет она накануне коронации Павла в Москве. – Я очень несчастна, что не могу послать больше, мне так хотелось бы вам помочь. Если бы только я могла располагать деньгами, которые предоставлены в мое распоряжение для приготовления туалетов к коронации. Здесь роскошь ужасает. Сколько нуждающихся можно было бы осчастливить теми деньгами, которые тратят на одно платье… Воистину это грех, швыряться деньгами, когда можно было бы употребить их с пользой».

А отношения с мужем становились все хуже. А. И. Тургенев пишет: «Связавшись с непотребною княжною Четвертинской, Константин вознамерился прогнать от себя законную супругу свою, Великую Княгиню Анну Федоровну… Великая Княгиня была беременна, а Константин, предавшись пьянству и разврату, невероятно и невозможно выразить какие причинял ей оскорбления! Великая Княгиня не только не жаловалась, но терпела все с кротостию. Даже единственный друг ее, императрица Елизавета, не все ведала, что Великая Княгиня претерпевала».

И тут оказалось, что маленькая Анна обладает более сильным характером, что предполагали все окружающие ее. Не видя никакой радости от брака, она решила во что бы то ни стало развестись со своим мужем.

Под предлогом болезни (предлогом не вымышленным, она действительно была больна, возможно, ее заразил муж) Анна уезжает на Богемские воды, не собираясь возвращаться в Россию.

Но, разумеется, все оказалось не так просто. О планах Анны узнали, прочитав ее переписку с Елизаветой Алексеевной, и Павел заставил ее вернуться в Россию. Но отношения между нею и мужем окончательно испортились, и вскоре после смерти Павла, когда престол занял Александр, великий князь Константин сам попытался избавиться от жены. Он объявил, что та ему изменяет, и предъявил «свидетеля» – своего приятеля, штаб-ротмистра Кавалергардского полка Ивана Линева, который согласился в обмен на уплату долгов заявить, что он – любовник великой княгини Анны.

«Глупая вдовствующая императрица Мария раскричалась, не хотела видеть Великую княгиню. На третий день гнуснейшей клеветы развратнейшего чудовища Константина прекрасная, кроткая, любезная Великая княгиня Анна Федоровна навсегда оставила Россию! Презреннейший Линев, получив отставку, поехал в чужие края, чтобы показать, что Анна Федоровна, будучи страстно влюблена в него, требовала, чтобы он находился при ней. Линев, таскаясь в чужих краях по трактирам и борделям, никогда не смел появляться перед Великой княгинею. В России все были уверены, что Линев – любовник Анны Федоровны, но ничего нет несправедливее в мире этой клеветы», – писал А. М. Тургенев.

Неизвестно, как бы решили возникшую проблему Екатерина II или Павел, но теперь на троне – либеральный Александр, который, к тому же, всегда сочувствовал невестке. И он позволил ей покинуть Россию.

Анна вернулась в Кобург, к тяжело больной матери. Через два года Константин попросил развод: он хотел жениться на своей любовнице, княжне Четвертинской. Бывшие супруги вступили в переписку.

«Вы пишете, что оставление вами меня через выезд в чужие края последовало потому, что мы не сходны друг с другом нравами, почему вы и любви своей ко мне оказывать не можете, – писал великий князь. – Но покорно прошу вас, для успокоения себя и меня и устроения жребия жизни нашей, все сии обстоятельства подтвердить письменно, а также что кроме сего других причин вы не имеете. И это письмо, которое должно быть заверено, что оно действительно вами написано и подписано рукою российского полномочного министра или находящегося при нем священника, доставить немедленно к вашему покорному слуге Константину».

Анна не возражала. Зато возражала Мария Федоровна, да еще как! Она написала сыну возмущенное письмо. «Обратитесь к самому себе и вопросите совесть свою, оправдает ли она ветреность, горячность, вспыльчивость при начале несогласия, между вами и великой княгиней существующего, оказанное вами вопреки сильнейших моих представлений при возвращении вашем из инспекции в последнюю осень царствования покойного вашего отца, когда я в присутствии брата вашего просила, умоляла вас жить в супружеском дружелюбии, а вы противу всех стараний матери вашей остались непреклонны; спросите, говорю я, сами у себя: укоризны сердца вашего дозволяют ли вам помышлять о разводе».

Авторитет вдовствующей императрицы в вопросах придворной жизни и этикета был неизменно высок. Александр и Константин не посмели возразить матери, и решение вопроса пришлось отложить на добрых 19 лет.

В соответствии с указом Павла, Анна Федоровна, оставаясь неразведенной женой Константина, продолжала получать содержание из России. Мать ее благополучно выздоровела (она скончалась только в 1831 г.). По всей видимости, у Анны (ее теперь снова назвали Жюли) завязался роман с собственным камергером Жюлем Габриелем Эмилем де Сенье. Современники вспоминают, что это был весьма вспыльчивый и грубый человек. Графиня Розалия Ржевуская, бывшая свидетельницей этого романа, писала в своих мемуарах, что швейцарец «испытывал к великой княгине чувства столь же сильные, сколь и тиранические. Желая его, она не стала противиться этому человеку, жестокому, но преданному. Началась долгая история, в которой было много зависти и мало места для счастья».

Встревожена была и мать нашей героини. В 1808 г. она пишет: «Меня очень беспокоит судьба Жюли, никогда раньше не казалась она мне такой несчастной, обиженной и одинокой, как сейчас. Я постоянно о ней думаю. Я не одобряю ее поездки в Швейцарию, а также еще множество вещей, о которых я не могу упомянуть, а тем более написать о них, чрезвычайно меня беспокоят».

К числу этих «вещей» относилась и беременность Анны. Чтобы сохранить эту тайну, великая княгиня спряталась в Швейцарии, на вилле Диодати, на берегу озера Леман, у подножья горы Юры. Эта вилла не в первый раз скрывала тайны и служила приютом влюбленным парочкам. Здесь жили одно время лорд Байрон и сбежавшие из Англии Перси Шелли с его возлюбленной и будущей женой Мэри Годвин, дочерью писателя Уильяма Годвина и феминистки Мэри Уолстонкрафт.

Культурная жизнь под Юрой кипела. Здесь же поселилась в замке Копе изгнанница из Франции, не умевшая примириться с восхождением Наполеона, – мадам де Сталь. Она жила со своим любовником Бенджаменом Констаном. Тот писал своей тетке: «Вам бы уже сообщили, что в окрестностях Женевы поселилась русская великая княгиня, но она ни с кем не видится. Приехав сюда, она решила выяснить у русского двора, какого этикета следует придерживаться местной публике в ее присутствии. Она написала в Санкт-Петербург, чтобы прояснить этот вопрос, и, как говорят, живет в полной изоляции в ожидании ответа, который должен прибыть через пять-шесть недель. Немного поздно заниматься прояснением этого вопроса, учитывая, что она проведет здесь лишь лето. Получив ответ из Петербурга, она узнает о том, что ей следовало делать, а не о том, как ей следует поступать».

Что ж, видимо, сплетни и неправдоподобные истории – неотъемлемая часть курортной жизни даже в тревожные времена наполеоновских войн! Вероятно, поняв, что ее присутствие привлекает ненужное внимание, Анна Федоровна съехала с виллы Диодати.

Ребенок появился на свет в городе Кайзерштуле, и его отдали на воспитание в приемную швейцарскую семью. Позже он рос при дворе Эрнеста I, брата Анны, и получил имя барона Левенфельса. Его жизнь была тихой и мирной, во всяком случае, он не прославился ни подвигами, ни дурными поступками и не заслужил пристального внимания историков.

Вскоре после возвращения в Кобург Анна рассталась с де Сенье. Позже в ее жизни появился еще один мужчина – врач Рудольф Абрахам фон Шиферли. По воспоминаниям современников, это был гораздо более мягкий человек, чем де Сенье, но доктор уже был женат, у него росли двое сыновей, и бросать семью он не собирался, даже когда у него и Анны Федоровны родилась дочь. Вероятно, эта любовь принесла Анне счастье, но также и много горя. Она писала Рудольфу: «Дорогой друг… Я по-прежнему угадываю Ваши чувства, которые Вы не пытаетесь скрыть, и я понимаю, и я молюсь уже много лет каждый день за Вас, желаю, чтобы у Вас достало сил, мужества, утешения, сердечного покоя (здесь не достает слов) и до радостной встречи навеки».

В 1813 г. Анна купила поместье «Эльфенау» в Швейцарии, недалеко от Берна, и две виллы под Женевой, где вела тихую жизнь. «Это эльфы танцевали здесь на лугу. Я назову свое владение Эльфенау», – объясняла Анна знакомым. Видно, несмотря на тяжелые испытания, пережитые в юности, она сумела сохранить мечтательность и любовь к романтике.

Даже после официального развода с мужем Александр оставил Анне титул великой княгини и все привилегии, в том числе и право носить фамилию Романова. Эти права император подтвердил личным письмом: «Ваши доходы останутся неизменными, и я устрою при этом случае все, что касается ваших денежных дел в России так, как мы с вами условливались… Вы найдете также, что, в сущности, ваше положение мало изменяется… Что касается меня, дорогой друг, то вы можете быть уверенной, что решительно всегда и моя дружба, и мое отношение к вам останутся вечно неизменными… Р. S. Все дело велось в тайне, и никому не будет известно до окончательного его утверждения. А.»

Анна пережила не только своих родителей, но и возлюбленного, любимую сестру, дочь и брата Эрнеста. «С ним я окончательно потеряла семью, мою родную страну, свою Родину, да, даже Родину, теперь я даже не знаю, где она для меня», – пишет Анна Федоровна. Своей подруге она признается: «Вы увидите сейчас лишь руины, оставшееся после того, как над ними пронеслись ураганы жизни и беспощадное время». Как было принято в то время, Анна находит утешение в религии. «Моя жизненная философия и покорность воле Бога все более и более убеждают меня, что жизнь – это только средство, а цель находится там, выше».

В другом письме пожилая женщина излагает те правила, к которым пришла в конце жизни: «Мой главный принцип – жить и давать жизнь другим. Я уважаю независимость другого человека, но я не позволю лишить меня моей независимости. Я готова спросить совета у друга, но я не позволю, чтобы мною управляли и направляли мои действия».

Анна Федоровна скончалась в возрасте 80 лет.

В 1820 г. Константин снова поднял вопрос о разводе. Почему вдруг возникла такая необходимость? Потому что он снова хотел жениться! Но на ком?

Как это часто бывало в семье Романовых, любовь оказалась густо замешена на политике, и начало истории пряталось в далеком прошлом, когда ее героев еще не было не свете.

В течение многих веков Польша оставалась беспокойным соседом и старинным другом-недругом России. Петр I во время Великого посольства немало внимания уделил польскому вопросу: в то время умер король Ян Собеский, и шляхта решала, кто будет сидеть на троне. С. М. Соловьев в 14-м томе своей «Истории России» пишет: «Петр зажился в Пруссии долее, чем сколько было ему нужно, зажился по польским делам. Мы упоминали о междуцарствии в Польше по смерти Яна Собеского. Кандидатов на престол было много: сын покойного короля Яна, Иаков Собеский, пфальцграф Карл, герцог лотарингский Леопольд, маркграф баденский Людовик, внук папы Одескальки, французский принц Конти, курфюрст саксонский Фридрих Август и несколько пястов, т. е. польских вельмож; напоследок виднее всех явились два кандидата – Конти и Август. Отношения России к этому избранию были просты: кто бы ни был на польском престоле – все равно, лишь бы до заключения общего мира с турками Польша не выходила из священного союза четырех держав; поэтому Россия должна была противиться только одному кандидату – принцу Конти, потому что Франция находилась в дружественных отношениях к Турции и враждебных к Австрии. Польша с королем-французом легко могла подчиниться французской политике, и действительно, французский посланник заявил польским вельможам обещание султана заключить с Польшею отдельный мир и возвратить ей Каменец, если королем будет избран французский принц. Так как это заявление очень усиливало французскую партию, то Петр из Кенигсберга послал панам радным грамоту, что до сих пор он не вмешивался в выборы, но теперь объявляет, что если французская фракция возьмет верх, то не только союз на общего неприятеля, но и вечный мир зело крепко будет поврежден: французский король, имея дружбу с турецким султаном, во всем ему помогает во вред союзным христианским государям; какой же после того будет христианский союз, когда француз сядет на престол польский? Конти предлагают султан турецкий и хан крымский: может ли он воевать с турками и татарами? Мы, заключал Петр, такого короля французской и турецкой стороны видеть в Польше не хотим; хотим, чтоб вы выбрали из какого ни есть народа, только бы он был в дружбе и союзе с нами и цесарем римским против общих неприятелей креста святого.

17 июня совершились выборы – двойные: одна партия провозгласила Конти, другая – курфюрста саксонского. Члены противных партий рубились саблями. Приверженцы Августа сильно опирались на царскую грамоту, для подкрепления которой Петр прислал еще другую того же содержания; саксонская партия начала брать явный перевес. Виниус, уведомляя Петра об избрании Августа, писал ему: „Я с тем новым королем вашу милость, господина моего, яко кавалера, больше к немецкому народу, неже к петуховому (французскому), склонному, от всего сердца поздравляю“. Царь послал поздравительную грамоту Августу и велел объявить панам раде, что для защиты республики от Конти и его партии придвинуто к литовской границе русское войско под начальством князя Ромодановского. Август вступил в Польшу с саксонским войском и присягнул, что принял католическую веру. Получив царскую поздравительную грамоту, он объявил русскому резиденту Никитину, что дает честное слово быть с царем заодно против врагов креста святого и что изъявленный ему Петром аффект никогда не изгладится из его памяти. Посылая поклон царю, король поклонился гораздо низко».

Эта поддержка Петром Августа имела много политических последствий, в том числе и то, что принцесса София Шарлотта стала женой царевича Алексея – этот брак устроил благодарный Фридрих Август.

Уже после смерти Петра, в 1733 г., польский престол занял сын Фридриха Августа Август III, но официально его признали только три года спустя на варшавском сейме 1736 г., после окончания войны за польское наследство. Он не был сильным политиком, зато потратил громадные суммы на приобретение картин из знаменитых европейских музеев, за что поляки до сих пор ему благодарны. Он воевал с кумиром Петра III, Фридрихом Великим, но довольно неудачно: потерпел поражение, был окружен и вынужден бежать и скрываться в Польше.

Август III умер в 1763 г., когда Екатерина еще только взошла на престол. Она немедленно вмешалась в новые выборы польского короля и добилась того, чтобы поставить на эту «вакантную должность» своего любовника Станислава Августа Понятовского. Он оказался весьма достойным правителем и много сделал для Польши: реорганизовал польскую армию, способствовал процветанию искусств, созданию европейской системы образования.

Понятовский – католик, как и основная часть шляхты, но в Польше было немало протестантов и православных. Первые жили в основном в западных провинциях, в Кракове и Львове, а вторые селились на востоке страны. И те, и другие были поражены в правах. Это стало хорошим поводом для атаки на права самой шляхты. Фридрих «вступился» за лютеран, Екатерина – за православных, и в январе 1772 г. Пруссия, Россия и Австрия отщипнули каждый по хорошему куску территории от Польши (всего она потеряла тогда около трети территории). Современные историки считают, что это не инициатива Екатерины, ее вполне устраивал прежний status quo, и она пошла на первый раздел только под давлением Фридриха Великого.

Но как бы там ни было, в Польше началась гражданская война. Часть шляхты, при поддержке Франции, восстала против Станислава Августа и российского диктата. Разумеется, это восстание жестоко подавили: Суворов взял Краков и возвратил шпаги французским офицерам, сказав им: «Моя Императрица не воюет с вашим королем, вы не пленники мои, а гости!».

Его солдаты, а особенно казаки, не были так любезны с польскими обывателями. Польша вынесла все тяготы войны, а Суворов стал в народных сказках страшилищем, которым пугали детей: «Будешь плакать, придет Суворов с казаками и насадит тебя на пику!».

Сам Александр Васильевич после этой кампании просил увольнения. «Я исполнил долг свой, – писал он Бибикову, – и не желая притом зла стране, где находился. Никогда самолюбие не управляло мною, и я забывал себя при деле общем. Не привыкнув к светскому обращению, я сохранил простоту моей природы и свободу чувства. Мизантропия овладевает мною. Не предвижу далее ничего, кроме досад и горестей».

Но ему суждено вернуться в Польшу в 1794 г., для того чтобы подавить восстание молодых офицеров-патриотов под руководством Тадеуша Костюшко. Тогда Суворов заслужил среди поляков имя «кат (т. е. палач) Варшавы».

Причиной восстания Костюшко стал случившийся годом раньше второй раздел Польши, когда она прекратила свое существование как государство, а Станислав Август отрекся от польского престола и уехал в Петербург, где вскоре умер в Мраморном дворце. После этого раздела Россия получила белорусские земли до линии Динабург – Пинск – Збруч, восточную часть Полесья, украинские области Подолье и Волынь. К Пруссии же отошли Данциг, Торунь, Великая Польша, Куявия и Мазовия, за исключением Мазовецкого воеводства. Австрия во втором разделе участия не принимала, так как была вовлечена в войну с Францией.

После того как Суворов разгромил войска мятежников, он послал в Петербург депешу: «Ура, матушка, Варшава наша!». Екатерина ответила ему: «Ура, фельдмаршал Суворов!», тем самым сообщив полководцу, что он произведен до срока в высший военный чин.

«Мое правило – не производить никого не в очередь, – писала Суворову Екатерина, – но вы завоевали чин фельдмаршала в Польше».

Легенда гласит, что весьма эксцентричный Суворов, прочитав о своем назначении, принялся прыгать через стулья, выкрикивая имена генерал-аншефов, которых обошел, хотя они были старше его по возрасту и могли рассчитывать на производство в фельдмаршалы раньше Суворова: «Салтыков позади, Долгоруков назади, Каменский назади, а мы впереди!».

Для России взятие Варшавы – очередной триумф, для Польши – черный день. Разделы привели к тому, что польское государство 123 года отсутствовало на политической карте Европы. И весь XIX в. польские политики спорили о том, на что возложить вину за утрату независимости: на происки Екатерины и Фридриха или предательство интересов государства со стороны шляхты. Большинство считало решающим внешний фактор. А среди держав, разделивших Польшу, роль главного организатора отводилась Российской империи.

В наполеоновских войнах поляки увидели свой шанс вернуть независимость, и Наполеону их предложение оказалось на руку. Россия, нарушившая континентальную блокаду Англии, о которой императоры договорились в Тильзите, заслужила хороший урок. Наполеон рассчитывал быстро отторгнуть бывшие польские территории от России, заключить с побежденными новый мирный договор и вместе отправиться на завоевание британских колоний в Индии. И непобедимая армия, в которую теперь влилась 100-тысячная польская армия маршала Франции Юзефа Понятовского, выступила в Польский поход, который позже назовут Отечественной войной 1812 г. Дальнейшие события широко известны. Армия Наполеона потерпела поражение. На Венском конгрессе состоялся новый раздел Польши. Варшава и прилегающие к ней земли вошли в состав Российской империи как автономное Царство Польское, а великий князь Константин Павлович, участвовавший вместе с братом в заграничном походе русской армии, оставаясь генерал-инспектором кавалерии, стал главнокомандующим польского войска, превратившись в своего рода вице-короля Польши.

Поначалу все шло хорошо. Высокий, бравый военный с отличной выправкой понравился польским панам, а особенно паннам и паненкам. А они, в свою очередь, не могли не понравиться ему. Потому что, как напишет позже Пушкин, переводя романтическую балладу Адама Мицкевича:

Константину Павловичу, очевидно, грациозные польские барышни тоже понравились. Особенно одна – 20-летняя графиня Жанетта (Иоанна) Грудзинская, которая, как говорили светские острословы, «танцуя гавот, проскользнула в сердце великого князя».

Разумеется, Константин Павлович был в ту пору не единственным русским в Варшаве, и наши соотечественники оставили нам немало воспоминаний о прекрасной полячке. Вот что пишет князь Петр Андреевич Вяземский: «Она не была красавицей, но была красивее всякой красавицы. Белокурые, струистые и густые кудри ее, голубые выразительные глаза, улыбка умная и приветливая, голос мягкий, звучный, стан гибкий и какая-то облекающая ее нравственная свежесть и чистота. Она была Ундина. Все соединилось в ней и придавало ей совершенно отдельную и привлекающую внимание физиономию в кругу подруг и сверстниц ее».

А вот воспоминания Дениса Давыдова: «Около 1820 года цесаревич познакомился со вдовою Грудзинскою, имевшею трех дочерей. Необыкновенная красота и превосходное воспитание трех сестер, которые были этим обязаны одной англичанке, избранной покойным их отцом, не могли не привлечь внимания цесаревича; он был, можно сказать, обворожен одною из них. Вдова Грудзинская, замечательная по своим ограниченным способностям, вступила во второй брак с гофмаршалом Броницом, человеком весьма веселого свойства и отличным собутыльником, у которого во время семилетнего странствования по чужим краям было конфисковано и продано самым беззаконным образом его имение. Этих трех девиц ожидали различные судьбы: на одной из них женился Гутаковский, которого император Александр назначил своим флигель-адъютантом; на другой, одаренной замечательным умом, женился полковник Хлаповский, весьма способный от природы человек, бывший некогда флигель-адъютантом (ofifcier d’ordonnance) Наполеона; вынужденный цесаревичем оставить русскую службу, он проживал обыкновенно в Познани. На третьей, получившей титул княгини Лович, женился сам цесаревич, утративший чрез это право на всероссийский престол».

Грудзинские не были древним польским родом: отец Жанны – Антоний Грудзинский – получил графский титул только в 1786 г. от прусского короля. Родовые поместья семьи находились в Познанском воеводстве, отошедшем после первого раздела Польши к Пруссии. Антоний служил в армии Наполеона, позже вернулся к семье, но его жена уже полюбила другого – некоего графа Броница. Супруги расстались, Марианна Грудзинская уехала в Варшаву и вышла замуж во второй раз. Дочерей она отдала в лучший в городе пансион французской эмигрантки Воше.

Когда в 1806 г. в Польшу пришли французские войска, уже изрядно обнищавший и промотавший состояние новой жены граф выхлопотал себе должность гофмаршала. Он принимал в королевском замке свиту Наполеона, устраивал пышные праздники и увеселения и сумел удержаться на своей должности после очередного раздела Польши, когда эти земли отошли к саксонскому королю.

А Жанетта, получив окончательную шлифовку своих манер в самом Париже, вернулась на родину, чтобы пленить Константина. И одержала быструю и безоговорочную победу!

«Она, – писала графиня Анна Потоцкая, – оставалась простой, скромной, сдержанной, принимая только его любовь и пренебрегая всем остальным; на ней никогда не видели ни украшений, ни драгоценностей больше, чем на ее сестрах».

Но Константин решил во что бы то ни стало узаконить свои отношения с Жанной. Анна Федоровна, как нам уже известно, не возражала против этого, руководствуясь своим принципом «живи и давай жить другим», и в марте 1820 г. последовало решение Синода о разводе великого князя.

Через два месяца, 12 (24) мая 1820 г., состоялась очень скромная и почти тайная свадьба в Королевском замке в Варшаве. Александр пожаловал брату огромное имение Лович в Мазовецком воеводстве, состоявшее из нескольких десятков деревень и фольварков, Иоанну возвели в княжеское достоинство Царства Польского под именем княгини Лович. Титул великой княгини, который обычно получали супруги великих князей, для нее был недоступен, его давали только принцессам по крови.

Иоанна Грудзинская

К сожалению, у Иоанны с Константином не было общих детей, и в Бельведерском дворце, где жили супруги, все чаще стала появляться давняя любовница великого князя Жозефина Фридрихс вместе со своим сыном – Павлом Константиновичем Александровым (он получил фамилию по крестному отцу – Александру I). Понадобилось вмешательство крестного Александра, для того чтобы мать и сын, щедро обеспеченные, покинули дворец. Позже Павел сделал военную карьеру и стал генералом русской армии. Еще один сын и дочь великого князя и французской актрисы Клары-Анны де Лоран – Константин Иванович Константинов и Констанция Ивановна – воспитывались князем Иваном Александровичем Голицыным, адъютантом великого князя. Сын также стал военным, а дочь вышла замуж.

После отъезда Жозефины с сыном из Варшавы семейная жизнь Константина текла на удивление тихо и мирно. В письмах к своему воспитателю Лагарпу великий князь признавался: «Я счастлив в своем семейном быту, наслаждаясь глубоким спокойствием, благодаря жене». Он доволен новой женой, новой страной и буквально купается во всеобщей любви. Возможно, он впервые обрел то, чего ему так не хватало в детстве.

В Петербурге, между тем, плелись интриги, зрели заговоры…

В марте 1820 г. императрица Елизавета Алексеевна написала своей матери: «Суть дела такова: уже несколько лет великий князь Константин имел любовницу, которая успела надоесть ему, да к тому же была еще и неверна. В конце концов он пожелал переменить свой образ жизни и жениться, но не на особе равного с ним положения, а на одной польской даме. Я бы не поклялась, что во всем этом нет польской интриги, и полагаю сие даже более вероятным. Он уже давно просил у Императора разрешения на развод, еще когда хотел жениться на княжне Четвертинской, но в то время сему воспротивилась Императрица-мать своим обычным непреклонным ответом: „Выбирайте особу вашего ранга, и я соглашусь“. Тогда она и не допустила сего таковым весьма разумным решением. Теперь же дела переменились, все приняло совсем иной оборот: она уже видит Николая и его потомство слишком близко к трону, чтобы способствовать их удалению от сего вследствие законного брака Константина, и поэтому уже согласна на мезальянс, при котором все возможные отпрыски оного будут отстранены от престолонаследия посредством официального акта. Это всех устраивает: Императора, могущего таким образом способствовать счастию нежно любимого брата, вдовствующую Императрицу, поскольку это обеспечивает трон тем, кого она называет своими истинными детьми, Николая, для которого корона уже давно весьма привлекательна, наконец, самого Константина, совершенно неамбициозного и с польскими вкусами; он даже готов еще при жизни Императора отказаться от своих прав на престол. Таково состояние дел, но я спрашиваю у людей беспристрастных: хорошо ли все это? В моей душе что-то столь сильно противится сему нарушению престолонаследия и связанным с этим побуждениям, что я не могу без боли думать и говорить об этом. И чем ближе день публикации манифеста, тем более угнетенной я себя чувствую, хотя никоим образом не позволяю себе осуждать – Господь рассудит! По крайней мере, готовящийся акт составлен так, что ничем не вредит репутации Анны. Она пожелала, чтобы всему была придана форма ее собственной просьбы в том смысле, что, будучи столь длительное время в отдалении от великого князя и не имея возможности вследствие нездоровья возвратиться к нему, она не желает быть препятствием тому счастию, каковое он может обрести в другом союзе. Синод счел возможным разрешить развод по одной только той причине, что она покинула своего супруга и в течение нескольких лет отказывается возвратиться к нему».

А месяцем позже она пишет: «Посылаю вам злополучный манифест о разводе великого князя Константина, уже напечатанный в Петербургских газетах по-французски и по-немецки. Быть может, когда вы получите это письмо, оно еще не появится в газетах заграничных, но во всяком случае это – подлинный акт. Как и следовало ожидать, он наделал здесь много шума. По большей части порицают вдовствующую императрицу, вспоминая, что пятнадцать лет назад она сказала императору и великому князю Константину при таких же обстоятельствах, что согласна на развод только в том случае, если великий князь Константин изберет себе жену своего ранга. Спрашивают, почему теперь, в подобном же случае, она изменила свое мнение, и на это вполне резонно отвечают: из предрасположения к Николаю и его потомству!.. Все это доставило мне немало неприятных минут».

Теперь наступает очередь третьего брата, Николая, вступить в игру. Он – любимец своей матери, молод, весьма амбициозен, женат на дочери королевы Прусской Луизы, давней и яростной противницы Наполеона, в свое время выставившей против императора всю свою армию, а после ее разгрома – все свое женское обаяние. Причем победить Луизу, просящую о милосердии, Наполеону, по его собственному признанию, было гораздо труднее, чем одолеть знаменитое прусское войско. Но великая княгиня Александра Федоровна, жена Николая, совсем не похожа на мать. Она кротка, романтична, но главное – она родила мужу уже двоих детей – сына Александра и дочь Марию. У Александра и Елизаветы родились две дочери, которые умерли во младенчестве. У Константина же и вовсе нет законных наследников. И Николай прекрасно понимает, какие преимущества дает ему его семья.

Николай в воспоминаниях, адресованных своим детям, рассказывает такую историю: летом 1819 г. на маневрах в Красном Селе император Александр как-то раз за обедом завел с ним и с Александрой Федоровной разговор. Он сказал: «Что он чувствует, что силы его ослабевают, что в нашем веке государям, кроме других качеств, нужна физическая сила и здоровье для перенесения больших и постоянных трудов, что скоро он лишится потребных сил, чтобы по совести исполнять долг, как он его разумеет, и что потому он решился, ибо сие считает своим долгом, отречься от правления с той минуты, когда почувствует сему время. Что он неоднократно говорил о том брату Константину Павловичу, который, быв с ним одних почти лет, в тех же семейных обстоятельствах, притом имея природное отвращение к сему месту, решительно не хочет ему наследовать на престоле, тем более что оба видят в нас знак благодати Божией, дарованного нам сына. Что поэтому мы должны знать наперед, что мы призываемся на сие достоинство».

И далее Николай продолжает: «Мы были поражены как громом. В слезах, в рыдании от сей ужасной неожиданной вести мы молчали! Наконец государь, видя, какое глубокое, терзающее впечатление слова его произвели, сжалился над нами и с ангельскою, ему одному свойственною ласкою начал нас успокаивать и утешать, начав с того, что минута сему ужасному для нас перевороту еще не настала и не так скоро настанет, что, может быть, лет десять еще до оной, но что мы должны заблаговременно только привыкать к сей будущности неизбежной… Кончился сей разговор; государь уехал, но мы с женой остались в положении, которое уподобить могу только тому ощущению, которое, полагаю, поразит человека, идущего спокойно по приятной дороге, усеянной цветами и с которой открываются приятные виды, как вдруг разверзается под ногами пропасть…».

Александр I умер неожиданно для всех, 19 ноября 1825 г., далеко от столицы, в Таганроге, куда он повез на лечение больную туберкулезом Елизавету Алексеевну. Его смерть показалась многим такой странной, что почти сразу же родилась легенда: император не умер, он ушел в монастырь под именем старца Федора Кузьмича, чтобы отмаливать грех соучастия в убийстве своего отца – императора Павла Петровича.

Николай с семьей в этот момент был в Петербурге, а самый младший из братьев, Михаил, гостил у Константина и Жанетты в Варшаве. Именно Михаилу и поручает Константин отвезти в столицу акт об отречении. Поездка сопряжена с риском для жизни: Михаилу пришлось переправляться через Даугаву по тонкому льду. Но когда 3 декабря он прибыл в Петербург, выяснилось, что он привез вовсе не официальный документ, а письмо императрице, в котором, правда, Константин действительно отказывается от престола в пользу Николая. Но Николай не решается предать это письмо в Государственный совет.

Николай I

Александра Федоровна с детьми

Модест Корф, автор первой официальной книги о событиях декабря 1825 г., записал со слов Михаила его разговор с Николаем: «– Зачем ты это делал? – сказал Михаил Павлович, – когда тебе известны были акты покойного государя и отречение цесаревича? Что теперь будет при второй присяге в отмену прежней, и как Бог поможет все это кончить?

Объяснив причины своих действий, брат его отвечал, что едва ли есть повод тревожиться, когда первая присяга совершена была с такою покорностию и так спокойно.

– Нет, – возразил Михаил Павлович, – это совсем другое дело: все знают, что брат Константин остался между нами старший; народ всякий день слышал в церквах его имя первым вслед за государем и императрицами, и еще с титулом цесаревича; все издавна привыкли считать его законным наследником, и потому вступление его на престол казалось вещью очень естественною. Когда производят штабс-капитана в капитаны, это – в порядке и никого не дивит; но совсем иное дело перешагнуть через чин и произвесть в капитаны поручика. Как тут растолковать каждому в народе и в войске эти домашние сделки и почему сделалось (первоначально было написано: «что никто не обойден» и т. д.) так, а не иначе?»

Николай и Константин продолжают обмениваться письмами, а время идет, и страна замерла в ожидании провозглашения Константина. Его отречение от престола Александр решил держать в тайне, и теперь никто не предполагает, что на трон взойдет младший брат, оттеснив старшего.

К сожалению, переписка идет через фельдъегерей, те хоть и скачут с возможной скоростью, все же не могут в один момент перенестись из Петербурга в Варшаву и обратно. 27 ноября, еще до приезда Михаила, Николай пишет Константину письмо, полное почтения: «Дорогой Константин! Предстаю перед моим государем с присягою, которою я ему обязан и которую уже и принес ему со всеми меня окружавшими в церкви, в ту самую минуту, когда разразилась над нами весть о жесточайшем из всех несчастий. Как сострадаю я тебе, и как все мы несчастливы! Бога ради, не покидай нас и не оставляй одиноких. Твой брат, верный подданный на жизнь и на смерть Николай».

Спустя пять дней он уже торопит: «Мы все ожидаем вас с крайним нетерпением; совершенная неосведомленность, в которой мы находимся, о том, что вы делаете и где находитесь, чрезвычайно тягостна. Присутствие ваше здесь необходимо, хотя бы ради матушки! С божьей помощью нам удается пока сохранить во всем порядок; все поглощены скорбью, все думают лишь о том и о выполнении предписанного присягой долга. Порядок полный».

Уже после приезда Михаила, 3 октября, Николай пишет Константину еще одно письмо: «Припадая к вашим стопам как брат и как подданный, я молю о вашем прощении, о вашем благословении дорогой, дорогой Константин. Решайте мою судьбу, приказывайте вашему верному подданному и рассчитывайте на его беспрекословное послушание. Что же, Великий Боже, я могу сделать, что я могу сказать вам? Вы имеете мою присягу, я ваш подданный. Я могу лишь повиноваться и лишь покоряться вам. Я сделаю это потому, что таков мой долг, ваша воля, моего Владыки, моего Государя, которым никогда не перестанете быть для меня. Но сжальтесь над несчастным, единственное утешение которого заключается в убеждении, что он исполнил свой долг и заставил других сделать то же самое; но, если я и был не прав, то я следовал чувству моего сердца, чувству слишком вкоренившемуся, слишком глубоко запечатлевшемуся в моей душе с самого детства, слишком глубоко запечатленному в моей душе, чтобы я хотя бы на мгновение смог от него отречься, чувству, которое в моих глазах сделалось еще священнее, когда я узнал о намерениях моего благодетеля и ваших.

К нему, который нас видит, нас судит, потому что он видит в глубине наших душ, к нему – этому ангелу, нашему благодетелю, к нему я взываю; пусть он будет судьей между нами. Мог ли я по человеческим понятиям поступить иначе? мог ли я забыть даже свою честь и свою совесть, мог ли я поставить в тяжкое положение государство, нашу обожаемую родину? Это значило бы пренебречь священным долгом как перед вами, моим государем, так и перед родиной, но и только – потому что никакой задней мысли у меня не было. Я вас – увы! – достаточно знал, чтобы не сомневаться, каков будет результат моих действий, но по крайней мере я смею надеяться, что вы не захотите обидеть меня, допуская возможность с моей стороны другого поведения. Теперь же с чистою душою перед вами, мой Государь, спокойно и безропотно покоряюсь я вашей воле и повторяю вам здесь клятву перед Богом, исполнить вашу волю, как бы тягостна она ни была для меня. Я не могу Вам сказать ничего большего. Так я исповедывался перед вами, как перед Самим Господом…».

Заканчивается письмо так: «Ради Бога приезжайте! Ваш покорный Николай».

Константин вроде бы согласен уступить корону, но почему-то упорно затягивает подписание манифеста. В конце концов решили письма, полученные из Варшавы, хранить в тайне. 27 ноября войска начинают присягать Константину.

Фельдъегерь привозит из Варшавы новое частное письмо, в котором Константин выражает «свою искреннюю признательность» «милому и дорогому Николаю» «за то чувство доверия и дружбы, которое вы мне выказываете». И снова заверяет «милого и дорогого Николая», «что все мои силы по долгу и убеждению, по дружбе будут отданы на служение вам. 30 лет моей службы и 47 лет моей жизни этому порукой». Фельдъегерь привозит также рескрипт на имя министра юстиции князя Лобанова-Ростовского с выговором за присягу 27 ноября из-за неисполнения воли императора Александра. Из-за резких выражений его также не решились опубликовать. Но по-прежнему нет никакого официального манифеста, на который Николай мог бы опереться в переговорах с армией; многие генералы, которые служили с Константином, готовы были поддержать его.

В своих воспоминаниях Николай Павлович пишет: «Но как было изъяснить наше молчание перед публикой? Нетерпение и неудовольствие были велики и весьма извиняемы. Пошли догадки, и в особенности обстоятельство неприсяги Михаила Павловича наводило на всех сомнения, что скрывают отречение Константина Павловича. Заговорщики решили сие же самое употребить орудием для своих замыслов…».

Вакуум власти становится все опаснее. Николай начинает принимать решения, которые должен принять монарх, но делает это тайком от собственных министров. Он вспоминает: «Бумаги, не терпящие отлагательства, должен был я лично вручать у себя тем, к коим адресовались, и просить их вскрыть в моем присутствии. Положение самое несносное!».

В этот-то момент и приходит новость от Дибича: покойный император Александр уже несколько лет знал о готовящемся восстании в Гвардии, но не предпринял ничего, сказав: «Не мне их судить» (вероятно, намекая на свое молчаливое согласие с убийством Павла), и оставил и эту проблему младшему брату.

«В одно утро, часов в шесть, был я разбужен внезапным приездом из Таганрога лейб-гвардии Измайловского полка полковника барона Фредерикса, с пакетом „о самонужнейшем“ от генерала Дибича, начальника Главного Штаба, адресованным в собственные руки императору, – рассказывает далее Николай. – Спросив полковника Фредерикса, знает ли он содержание пакета, получив в ответ, что ничего ему неизвестно, но что такой же пакет послан в Варшаву, по неизвестности в Таганроге, где находится государь. Заключив из сего, что пакет содержит обстоятельство особой важности, я был в крайнем недоумении, на что мне решиться. Вскрыть пакет на имя императора – был поступок столь отважный, что решиться на сие казалось мне последней крайностью, к которой одна необходимость могла принудить человека, поставленного в самое затруднительное положение, и – пакет вскрыт!

Пусть изобразят себе, что должно было происходить во мне, когда, бросив взгляд на письмо от генерала Дибича, увидел я, что дело шло о существующем и только что открытом пространном заговоре, которого отрасли распространялись через всю империю, от Петербурга на Москву, и до Второй армии в Бессарабии».

Николай понимал, что ждать больше невозможно, и поручил Карамзину и Сперанскому составить манифест, а одновременно князю Лопухину собрать Государственный совет 13 декабря, в 8 часов вечера. На следующий день манифест обнародовали.

И вот уже император получает роковую новость, ее принес начальник штаба Гвардейского корпуса: «Ваше величество! – доложил он. – Московский полк в полном восстании… мятежники идут к Сенату, я едва их обогнал, чтобы донести вам об этом. Прикажите, пожалуйста, двинуться против них первому батальону Преображенского полка и конной Гвардии».

«Меня весть сия поразила, как гром, – пишет Николай, – ибо с первой минуты я не видел в сем первом ослушании действие одного сомнения, которого всегда опасался, но, зная о существовании заговора, узнал в сем первое его доказательство».

Что было дальше, хорошо известно всем: долгое стояние гвардейского каре на Сенатской площади, расстрел картечью и бегство, заключение заговорщиков в Петропавловской крепости, суд и ссылка в Сибирь. Огромный шок в светском обществе, и твердое решение Николая любой ценой не допустить повторения бунта. Блестящее царствование, первые железные дороги, разгул III Отделения и гневные стихи Пушкина и Лермонтова… А Константин по-прежнему жил в Варшаве со своей милой, кроткой Жанеттой до тех пор, пока Польша тоже не взбунтовалась.

Студенты-патриоты, молодые шляхтичи и католическое духовенство объединились в стремлении отторгнуть Царство Польское и прилежащие к нему земли от России. Гвардейский подпоручик Петр Высоцкий в 1828 г. основал союз офицеров и учеников военных школ и вступил в сговор с другими тайными обществами. Восстание назначили на конец марта 1829 г., и оно приурочивалось к предполагаемой коронации Николая I как царя польского. Николай подозревал, что в Польше далеко не все ждут его с распростертыми объятиями, что возможно повторение событий 1825 г., как в Варшаве, так и в Петербурге, и, уезжая, оставил фактически завещание сыну, в котором наставлял его ничего не бояться и при первых известиях о волнениях садиться на коня и самому вести войска против повстанцев. В тот момент ничего не произошло: заговорщики еще не были готовы к решительным действиям, коронация благополучно состоялась в мае 1829 г.

Восстание началось через год – июльская революция 1830 г. во Франции и революция в Бельгии придали решимости польским патриотам. Непосредственным поводом к восстанию послужило известие о скорой отправке русских и польских войск на подавление бельгийской революции. Константина предупредили о зреющем заговоре, но он, как и его старший брат за пять лет до того, не стал предпринимать никаких активных действий, веря в то, что по крайней мере польская аристократия всецело на его стороне. Он винил в происходящем младшего брата, считал, что это он своими действиями и прежде всего притеснением польских конституционных свобод (только Польша и Финляндия, войдя в состав России, сохранили конституции и парламенты) разозлил шляхту. Возможно, он полагал, что его вмешательство только усугубит конфликт. «Я не хочу участвовать в этой польской драке», – говорил он. Но когда восстание пришло к нему буквально на порог, Константин уже не мог оставаться безучастным.

«В Варшаве в то время существовали три тайные полиции, все безусловно подчинялись наместнику, – вспоминал князь Петр Владимирович Долгоруков. – Одна, так сказать, государственная, круг надзора коей обнимал все Царство Польское, всех жителей его: и военных, и гражданских, и не служащих, также поляков, путешествующих по чужим краям… Другая полиция, городовая, имела кругом действия город Варшаву и вместе с тем отчасти контролировала действия первой; этими соглядатаями заведовал вице-президент города Любовидский. Третья полиция, дворцовая, имела обязанностью наблюдать за придворными, за окружающими великого князя и за всеми теми, которые по какому бы то ни было случаю находились в прямых сношениях с наместником; этой дворцовой полицией заведовал генерал-лейтенант Александр Андреевич Жандр; и Жандр, и Любовидский, в вечер восстания 17 ноября 1830 года найденные заговорщиками в передней великого князя, были исколоты штыками, и Жандр умер в ту же ночь».

Константин Павлович с семьей успел скрыться. В тот же день восставшие захватили арсенал в Варшаве. Многие русские генералы и офицеры, находившиеся в городе, были убиты.

На следующий день Варшава перешла в руки повстанцев. Константин все еще медлил, не решаясь начать военных действий против народа, который он уже считал своим. Он полагал, что это просто вспышка гнева, и если не усугублять ее военными действиями, то она уляжется сама собой. Константин не позволил войскам выступить против повстанцев, повторив, что «русским нечего делать в драке». Затем он отпустил по домам ту часть польских войск, которая в начале восстания еще сохраняла верность властям, и с небольшим русским отрядом покинул Варшаву, а затем и Польшу. Через несколько дней после бегства наместника Царство Польское оставили все русские войска.

13 января 1831 г. Сейм объявил о низложении Николая I – лишении его польской короны. К власти пришло национальное правительство во главе с князем А. Чарторыйским.

Война России с мятежной Польшей длилась девять месяцев. Обе стороны были плохо подготовлены к военным действиями. После первых успехов польских войск удача отвернулась от них. 25 августа 1831 г. русские войска штурмом взяли Волю – предместье Варшавы. В ночь с 26 на 27 августа польские войска в Варшаве капитулировали. В сентябре и октябре остатки польской армии ушли в Пруссию и Австрию, где быстро сдались. Дольше всего повстанцы удерживали крепости Модлин (до 20 сентября) и Замостье (до 9 октября). После восстания Царство Польское лишилось своей суверенной государственности. Наместником назначили графа И. Ф. Паскевича-Эриванского, который получил новый титул – князь Варшавский.

Разгром польского восстания вызвал в России неоднозначную реакцию. Александр Сергеевич Пушкин издал вместе с Жуковским брошюру «На взятие Варшавы. Три стихотворения В. Жуковского и А. Пушкина». Пушкин заметил, что Прага, предместье Варшавы, взята в день бородинской годовщины, и припомнил полякам то, что они когда-то выступили на стороне Наполеона:

Вместе с этим опубликовано стихотворение «Клеветникам России», написанное в связи с реакцией мировой общественности, возмущенной кровавым подавлением польского восстания, и адресованное в первую очередь французским парламентариям Могену и Лафайету, а также ряду публицистов, выступавших за международные санкции против России.

Но эти стихи возмутили многих соотечественников поэта.

Н. А. Мельгунов писал другу 21 декабря 1831 г.: «Мне досадно, что ты хвалишь Пушкина за последние его вирши. Он мне так огадился как человек, что я потерял к нему уважение даже как к поэту… Теперешний Пушкин есть человек, остановившийся на половине своего поприща, и который, вместо того, чтобы прямо смотреть в глаза Аполлону, оглядывается по сторонам и ищет других божеств для принесения им в жертву своего дара. Упал, упал Пушкин, и, признаюсь, мне весьма жаль этого. О честолюбие и златолюбие!».

А близкий друг Пушкина П. А. Вяземский делает такие записи в своем дневнике:

«15 сент. 1831 г… В той атмосфере невидимые силы нашептывают мысли, суждения, вдохновения, чувства. Будь у нас гласность печати, никогда Жуковский не подумал бы, Пушкин не осмелился бы воспеть победу Паскевича. Во-первых, потому что этот род восторгов – анахронизм… Во-вторых, потому что курам на смех быть вне себя от изумления, видя, что льву удалось, наконец, наложить лапу на мышь.

22 сент. Пушкин в стихах своих „Клеветникам России“ кажет им шиш из кармана. Он знает, что они не прочтут стихов его, следовательно, и отвечать не будут на вопросы, на которые отвечать было бы очень легко, даже самому Пушкину. За что возрождающейся Европе любить нас?.. Мне также уже надоели эти географические фанфаронады наши „От Перми до Тавриды“ и проч. Что же тут хорошего, чему радоваться и чем хвастаться, что у нас от мысли до мысли пять тысяч верст… „Вы грозны на словах, попробуйте на деле…“ Неужели Пушкин не убедился, что нам с Европою воевать была бы смерть? Зачем же говорить нелепости и еще против совести и более всего без пользы?».

А. И. Тургенев пишет брату: «Вяземский очень гонял Пушкина в Москве за Польшу… Пушкин – варвар в отношении к Польше. Как поэт, думая, что без патриотизма, как он понимает, нельзя быть поэтом, и для поэзии не хочет выходить из своего варварства. Стихи его „Клеветникам России“ доказывают, как он сей вопрос понимает. Я только в одном Вяземском заметил справедливый взгляд и на эту поэзию, и на весь этот нравственно-политический мир (или безнравственно). Слышал споры их, но сам молчал, ибо Пушкин начал обвинять Вяземского, оправдывая себя; а я страдал за обоих, ибо люблю обоих».

Откликнулся и польский поэт Адам Мицкевич, побывавший в России и друживший с Пушкиным (это его балладу о Будрысе и сыновьях и о красоте польских девушек позже переведет Пушкин на русский язык):

Константин не видел этого. Он уехал в Витебск, откуда написал брату: «Решил окончательно не ехать в Петербург, где я после 19-летнего почти отсутствия стал совсем чужой и где мне все стали чужими». Жить ему оставалось считаные дни. Он скончался от холеры 15 (27) июня. Легенда гласит, что последние свои слова он произнес по-польски, обращаясь к жене. Великий князь просил Жанну: «Скажи государю, что я умираю, молю его простить полякам». Когда тело клали в гроб, жена обрезала свои локоны и положила их под голову усопшего.

Тело великого князя привезли в Петербург и погребли в родовой усыпальнице Дома Романовых – Петропавловском соборе Петропавловской крепости. Княгиня Лович ненадолго пережила его, скончалась 17 (29) ноября 1831 г. в Царском Селе и похоронена там же, в костеле во имя Святого Иоанна Крестителя.

С его именем, именем первого царя из династии Романовых, была связана легенда, которую рассказывает в свих мемуарах Варвара Головина: «28 января у императрицы родился сын. По обету, данному императором, его назвали Михаилом. При наклонности государя к мистицизму, не составляло труда направить его воображение в нужную сторону, и несколько приближенных легко это проделали. Пустили слух, будто с первого дня царствования государя часовому Летнего дворца является архангел Михаил; повторяли даже слова, сказанные им, значение которых было, впрочем, довольно темно. Как бы там ни было, но в скором времени велено было сломать старый Летний дворец, и император, по возвращении своем из Москвы, заложил первый камень в основание Михайловского замка, на том самом месте, где стоял Летний дворец. В продолжение всего своего царствования Павел с особенным старанием занимался возведением этого здания, даже расстроил свои финансы вследствие той поспешности и стремления к роскоши, которые проявил при этой постройке, но едва только дворец был завершен и его величество думал насладиться в нем жизнию, как этот же дворец сделался его могилой и вскоре затем был заброшен его наследником. При первом же известии о чудесном видении часовому Павел дал обет, что в случае, если у него будет еще сын, назовет его Михаилом».

Убийство Павла изменило жизнь всей семьи, Александра и Константина оно заставило терзаться чувством вины. Николай, который был тогда маленьким, позже пытался воскресить свои воспоминания и осмыслить происходившее: вот только что отец был жив, весел и ласков с ними, приглашал их посмотреть, как будут пудрить его парик, и вот уже младших детей: Николая, Анну и Михаила – внезапно морозным мартовским днем перевозят из Михайловского замка в Зимний дворец, и они грустят об оставленных впопыхах игрушках, солдатиках и деревянных лошадках.

Михаил же был слишком мал. И это событие никак не затронуло его. Он жил в мире, где глава семьи – заботливый брат и император Александр, Мария Федоровна с удовольствием исполняла роль «первой дамы империи», которую добровольно уступила ей Елизавета Алексеевна, а Николай и Анна – верные товарищами по играм и шалостям.

На картине художника Франсуа Ферре, написанной в 1803 г., изображены эти трое детей: 8-летняя Анна рисует, а 7-летний Николай и 6-летний Михаил обсуждают ее рисунок.

И все же детство Михаила нельзя назвать безмятежным и беззаботным. Сохранились воспоминания Николая, и благодаря им мы можем на минуту заглянуть в детскую и узнать, как жилось маленьким великим князьям.

«Покойная моя родительница, – пишет Николай, – как нежнейшая мать, пеклась об нас двух с братом Михаилом Павловичем, не щадя ничего, дабы дать нам воспитание, по ее убеждению, совершенное. Мы поручены были как главному нашему наставнику генералу графу Ламздорфу, человеку, пользовавшемуся всем доверием матушки; но кроме его находились при нас шесть других наставников, кои, дежуря посуточно при нас и сменяясь попеременно у нас обоих, носили звание кавалеров. Сей порядок имел последствием, что из них иного мы любили, другого нет, но ни который без исключения не пользовался нашей доверенностию, и наши отношения к ним были более основаны на страхе или большей или меньшей смелости. Граф Ламздорф умел вселить в нас одно чувство – страх, и такой страх и уверение в его всемогуществе, что лицо матушки было для нас второе в степени важности понятий. Сей порядок лишил нас совершенно щастия сыновнего доверия к родительнице, к которой допущаемы мы были редко одни, и то никогда иначе, как будто на приговор. Беспрестанная перемена окружающих лиц вселила в нас с младенчества привычку искать в них слабые стороны, дабы воспользоваться ими в смысле того, что по нашим желаниям нам нужно было, и должно признать, что не без успеха. Генерал-адъютант Ушаков был тот, которого мы более всех любили, ибо он с нами никогда сурово не обходился, тогда как гр. Ламздорф и другие, ему подражая, употребляли строгость с запальчивостию, которая отнимала у нас и чувство вины своей, оставляя одну досаду за грубое обращение, а часто и незаслуженное. Одним словом – страх и искание, как избегнуть от наказания, более всего занимали мой ум. В учении видел я одно принуждение и учился без охоты. Меня часто и, я думаю, не без причины, обвиняли в лености и рассеянности, и нередко гр. Ламздорф меня наказывал тростником весьма больно среди самых уроков».

Александр не хотел открыто спорить с матерью, но, видимо, ему было жаль братьев, и он полагал, что таким образом они вряд ли полюбят науки. И он задумал небывалую еще в России затею: организовать в Царском Селе, рядом с Екатерининским дворцом, школу, где могли бы учиться у лучших учителей дворянские дети, а с ними и великие князья. Он полагал, что общество сверстников будет самой здоровой средой, в которой его младшие братья смогут вырасти благородными и полезными для общества людьми.

Школа эта нам хорошо известна – это знаменитый Царскосельский лицей, который с благодарностью вспоминали всю жизнь и Александр Сергеевич Пушкин, и дипломат Александр Михайлович Горчаков, и адмирал Федор Федорович Матюшин, и биограф Николая I Модест Андреевич Корф, и декабристы Иван Сергеевич Пущин и Вильгельм Карлович Кюхельбекер.

Но увы! Николаю и Михаилу не пришлось учиться в Царскосельском лицее. Европа содрогалась от поступи войск Наполеона. Вскоре в войну вступила и Россия. Позже Пушкин напишет в одном из стихотворений, посвященных лицейской годовщине:

Теперь обучение великих князей в сугубо гражданском учебном заведении выглядело бы неуместно. К тому же Мария Федоровна, разумеется, была против, и Александр, возможно, вспомнив собственное детство, не решился разлучать мать и с младшими сыновьями тоже. И вместо Царского Села великие князья поселились в Гатчине, позже императрица планировала отправить их в Германию. Николай Павлович вспоминает: «Таково было мое воспитание до 1809 года, где приняли другую методу. Матушка решилась оставаться зимовать в Гатчине, и с тем вместе учение наше приняло еще более важности: все время почти было обращено на оное. Латинский язык был тогда главным предметом, но врожденная неохота к оному, в особенности от известности, что учимся сему языку для посылки со временем в Лейпцигский университет, сделала сие учинение напрасным. Успехов я не оказывал, за что часто строго был наказываем, хотя уже не телесно. Математика, потом артиллерия и в особенности инженерная наука и тактика привлекали меня исключительно; успехи по сей части оказывал я особенные, и тогда я получил охоту служить по инженерной части.

Мы редко видали Государя Александра Павловича, но всегда любили его, как ангела своего покровителя, ибо он к нам всегда был особенно ласков. Брата Константина Павловича видали мы еще реже, но столь же сердечно любили, ибо он как будто входил в наше положение, имев гр. Ламздорфа кавалером в свое младенчество».

Но вот «Великая армия» пересекла Неман, военные действия шли уже на территории России. Николаю 16 лет, Михаилу – 15, и оба мечтают уехать в действующую армию.

«Наконец настал 1812 год, – продолжает Николай, – сей роковой год изменил и наше положение. Мне минуло уже 16 лет, и отъезд Государя в армию был для нас двоих ударом жестоким, ибо мы чувствовали сильно, что и в нас бились русские сердца, и душа наша стремилась за ним! Но матушке неугодно было даровать нам сего щастия. Мы остались, но все приняло округ нас другой оборот; всякий помышлял об общем деле; и нам стало легче. Все мысли наши были в армии; ученье шло, как могло, среди беспрестанных тревог и известий из армии. Одни военные науки занимали меня страстно, в них одних находил я утешение и приятное занятие, сходное с расположением моего духа. Наступил 1813 год, и мне минуло 17 лет; но меня не отпускали. В это время в первый раз случайно узнал я от сестры Анны Павловны, с которой мы были очень дружны, что Государь, быв в Шлезии (Силезии), видел семью короля прусского, что старшая дочь его принцесса Шарлотта ему понравилась и что в намерениях его было, чтоб мы когда-нибудь с ней увиделись. Наконец, неотступные наши просьбы и пример детей короля прусского подействовали на матушку, и в 1814 году получили мы дозволение отправиться в армию. Радости нашей, лучше сказать – сумасшествия, я описать не могу; мы начали жить и точно перешагнули одним разом из ребячества в свет, в жизнь».

И вот вчерашние мальчишки отправляются на настоящую войну. Правда, для них она была не такой трудной и кровавой, как для их сверстников – рядовых солдат и молодых офицеров, а казалась скорее захватывающим приключением.

«7-го февраля отправились мы с братом Михаилом Павловичем в желанный путь. Нас сопровождал гр. Ламздорф и из кавалеров, при нас бывших, Саврасов, Ушаков, Арсеньев и Алединский, равно инженерный полковник Джанотти, военный наш наставник. Мы ехали не по нашему желанию, но по прихотливым распоряжениям гр. Ламздорфа, который останавливался, где ему надумывалось, и таким образом довез нас в Берлин чрез 17 дней! Тяжелое испытание при нашем справедливом нетерпении! – пишет Николай. – Тут, в Берлине, Провидением назначено было решиться щастию всей моей будущности: здесь увидел я в первый [раз] ту, которая по собственному моему выбору с первого раза возбудила во мне желание принадлежать ей на всю жизнь; – и Бог благословил сие желание шестнадцатилетним семейным блаженством.

Пробыв одни сутки в Берлине, повезли нас с теми же расстановками чрез Лейпциг, Веймар, где мы имели свидание с сестрой Марией Павловной, потом далее на Франкфурт-на-Майне. Здесь, несмотря на быстрые успехи армий наших, отнимавшие у нас надежду поспеть еще к концу кампании, те же нас встретили остановки, и терпение наше страдало несколько дней. Наконец повезли нас на Бруксаль, где жила тогда императрица Елисавета Алексеевна, на Раштад, Фрейбург в Базель. Здесь услышали мы первые неприятельские выстрелы, ибо австрийцы с баварцами осаждали близлежащую крепость Гюнинген. Наконец, въехали мы через Альткирх в пределы Франции и достигли хвоста армии в Везуле в то самое время, когда Наполеон сделал большое движение на левый наш фланг. В этот роковой для нас день прибывший флигель-адъютант Клейнмихель к состоявшему при нас генерал-адъютанту Коновницыну, высланному к нам навстречу во Франкфурт, привез нам государево повеление возвратиться в Базель.

Можно себе вообразить наше отчаяние!

Повезли нас обратно той же дорогой в Базель, где мы прожили более двух недель и съездили в Шафгаузен и Цюрих, вместо столь желанного нахождения при армии, при лице Государя. Хотя сему уже прошло 18 лет, но живо еще во мне то чувство грусти, которое тогда нами одолело и ввек не изгладится. Мы в Базеле узнали, что Париж взят и Наполеон изгнан на остров Эльбу. Наконец получено приказание нам прибыть в Париж, и мы отправились на Кольмар, Нанси, Шалон и Мо».

Так великие князья оказались в Париже вместе с победоносной русской армией, так и не «понюхав пороха». Зато, вероятно, они услышали много славословий и не могли не испытывать гордости за свою страну и ее государя – Спасителя Европы. Вернувшись домой, они с энтузиазмом принялись постигать премудрости военного дела.

Михаил Павлович, как и его великий пращур, проявлял особый интерес к артиллерии. В 21 год он стал управлять артиллерийским ведомством. 25 ноября 1820 г. основал Артиллерийское училище в Санкт-Петербурге, с 1825 г. назначен генерал-инспектором по инженерной части.

В юности Михаил Павлович слыл первым шутником и шалуном среди императорских детей. Теперь же он славился своей строгостью и взыскательностью. А впрочем, если провинившийся показывал себя сообразительным человеком, то великий князь мог легко простить его.

Современники вспоминали: «Великий князь был очень строг по службе и не мог пропустить без внимания ни малейшаго отступления от обязанностей. Взгляд у него на это был самый зоркий. Незастегнутая пуговица, калоши на ногах и подобныя мелочи он тотчас замечал, останавливал виновнаго на улице, на гулянье, где бы то ни было. Делать строгий выговор на языке его – значило распекать, а он за каждую неисправность распекал ужасно. Это было не жестокость сердца, не преследование, но наказание из одних слов, и после того он был по-прежнему милостив, особенно к офицерам усердным, провинившимся по одному легкомыслию. Делая самый жестокий выговор, уничтожая совершенно офицера и, кажется, готовый погубить его, он в то же время обращался к окружавшим его лицам и спрашивал их в полголоса: „Каково распекаю!“. Многих он распекал по несколько раз и оставался их благодетелем».

И в то же время признавали, что «Великий князь любил и в других остроту, так что, несмотря на строгость свою по службе, прощал гвардейским офицерам и кадетам шалости, как скоро оне были замысловаты или показывали ум в шалуне».

Так, рассказывали, что однажды Михаил Павлович встретил на Невском проспекте кадета, одетого не по форме. Тот, увидев великого князя и зная за собой вину, бросился наутек. Михаил Павлович погнался за ним. Тогда кадет нырнул в двери магазина дамских мод. Какого же было удивление великого князя, когда, войдя в магазин, он нигде не обнаружил нарушителя. Великий князь обыскал даже те комнаты, где работали модистки, но так никого и не нашел и вынужден был уйти ни с чем. Позже он снова встретил этого кадета, уже ставшего молодым офицером, и поинтересовался, как ему удалось так ловко спрятаться. Смущенный офицер рассказал, что он прятался между внешней и внутренней дверями магазина и сбежал, пока Михаил Павлович обыскивал мастерские модисток. Великий князь много смеялся и не только не гневался, но прислал этому офицеру тысячу рублей.

А вот другая история о великом князе и ловком офицере: «В мелких неисправностях по службе чаще всех попадался офицер гвардии Булгаков, сын Московскаго почт-директора, молодой человек умный и образованный. Он то ходил в фуражке, то в калошах, то с расстегнутыми пуговицами, а за это нередко бывал на гауптвахте, но иногда шалости его оставались без наказания.

Однажды он шел в калошах и встретился с великим князем. – Калоши? На гауптвахту! – сказал великий князь.

Булгаков отправился на гауптвахту, но, оставив там калоши, сам возвратился туда, где был великий князь.

– Булгаков, – вскричал великий князь с гневом, – ты не исполнил моего приказания?

– Исполнил, ваше высочество, – отвечал Булгаков.

– Как исполнил? – возразил великий князь.

– Ваше высочество, – продолжал Булгаков, – изволили сказать: „калоши, на гауптвахту!“. Я и отнес их на гауптвахту!

В другой раз Булгаков шел не в каске, а в фуражке; великий князь, ехавший навстречу, тотчас начал звать рукою к себе Булгакова, но тот, сделав фронт, пошел далее. Великий князь приказал поворотить свою лошадь и, нагнав Булгакова, закричал:

– Булгаков, я тебя зову, куда ты идешь?

– Ваше высочество, – отвечал Булгаков, – я иду на гауптвахту».

Общее мнение о Михаиле выразил преподаватель кадетских корпусов И. К. Зайцев в своих «Воспоминаниях старого учителя»: «Великий Князь Михаил Павлович был человек серьезный, строгий, гроза всех военных, хотя в душе был добрый и великодушный. Я склоняюсь к тому мнению, что он только маскировался грозою, для большего внушения военным дисциплины. Начать с того, что он только во время смотров являлся суровым и придирчивым, а как только кончался смотр, делался прост и обходителен». С ним соглашался и граф Дмитрий Петрович Бутурлин, военный писатель и член Военно-учебного комитета: «Великий князь был добрейший души человек; все его приближенные подтверждают это и отзываются о нем с глубокой преданностью, вследствие ежедневных и домашних с ним отношений. Но таковым он вовсе не представлялся нам, фронтовым его подчиненным: он силился казаться зверем и достиг своей цели. Мы его боялись как огня и старались избегать всякой уличной встречи с ним… Мы не столько боялись государя, как его».

Мария Федоровна нашла невесту для своего младшего сына в родном ей Вюртембергском доме. Ею стала внучатая племянница императрицы, старшая дочь принца Павла Генриха Карла Фридриха Августа Вюртембергского – Фридерика Шарлотта Мария.

Отец невесты – младший брат короля Вюртемберга Вильгельма I, и братьям было трудно ужиться вместе. Старший считал, что младший слишком беспечен и ведет, как говорили тогда, «рассеянную жизнь». В конце концов, младший брат со всей семьей уехал в Париж, где, вероятно, чувствовал себя как рыба в воде. Его дочери – Шарлотта (которую звали в семье Лотти) и Паулина – были отданы в пансион французской писательницы госпожи Кампан. Там они завели себе множество подруг, среди которых оказались и родственницы знаменитого ученого-естествоиспытателя Жоржа Кювье. Кювье посещал пансион, познакомился в Шарлоттой, и вскоре они стали переписываться.

Конец XVIII – начало XIX в. – период революций не только на политической карте мира, но и в науках, в том числе и в биологии. И одним из таких революционеров по праву может считаться Кювье. В 1794 г. его пригласили работать в Париж в только что организованный Музей естественной истории, и вскоре он занял в Сорбонне кафедру анатомии животных. Одним из первых Кювье обратил внимание на ископаемые остатки животных, понял, что некоторые из них отличаются от современных скелетов и что это не уродства, не следствия болезни – это совсем иные виды, которых теперь нет на земле. Глубокие познания в анатомии животных позволяли Кювье восстанавливать облик вымерших существ по их сохранившимся костям. Он открыл для своих современников совершенно новый мир – мир гигантских чудовищ, летающих ящеров, мамонтов и пещерных львов, населявших Землю еще до потопа. Великолепный лектор, влюбленный в тайны природы, он не мог не заразить любовью к науке и свою ученицу. Позже принцесса стала бывать на вечерах в его салоне, где познакомилась с другими замечательными людьми из мира науки и искусства: с физиком Андре-Мари Ампером, путешественником Александром фон Гумбольдтом, писателями Проспером Мериме и Фредериком Стендалем, художником Эженом Делакруа и др.

Но принцессы могут заниматься науками лишь в качестве развлечения. Работа у них другая – выйти замуж и рожать детей. И когда Мария Федоровна намекнула родителям Шарлотты, что их дочь могла бы стать женой младшего из русских великих князей, те не колебались ни минуты.

Проект этот созревал давно, в него был вовлечен и Николай. Вот что он писал младшему брату летом 1821 г., после того как навестил родственников в Штутгарте: «Старшая, скоро пятнадцати лет, мала с Нелидову… (Николай имеет в виду бывшую фаворитку Павла Екатерину Ивановну Нелидову. – Е. П.) имеет ангельское личико, белокура, ловка и говорит как француженка, одевается прекрасно. Имеет ножки и обувается прекрасно, словом, очаровательная маленькая француженка в миниатюре, весьма умна, но скромна, чувствительна и предобрая. Сколько я тебя знаю, она верно тебе понравится, но думать нельзя жениться на ней, прежде как она совершенно сложится, то есть не раньше, как года через два».

А через полгода сама Мария Федоровна написала принцу Паулю Карлу Фридриху Августу: «Милостивый государь, мой племянник! Сын мой, великий князь Михаил, доверил мне желание, выразить которое Вашему Королевскому Высочеству будет приятно моему сердцу… прося руки ея (принцессы Шарлотты. – Е. П.), желал бы быть обязанным ей счастьем своей жизни. Льщу себя надеждой, что просьба моего сына будет принята Вашим Королевским Высочеством благосклонно, и твердо уповаю, что Всевышнему будет угодно благословить этот брак. Чувство нежнейшей любви побуждает две наши семьи к этому шагу…».

И вот уже Михаил приехал в Штутгарт знакомиться с будущей невестой. Ему 24 года, он хорош собой, весел, любезен и… страстно влюблен во фрейлину своей матери Прасковью Александровну Хилкову. Как вспоминала позже Александра Осиповна Смирнова-Россет, Прасковья Александровна «была более чем красива, у нее было выражение бесконечной нежности, маленький вздернутый нос, придававший ей вид шаловливого ребенка…». Михаил надеялся обвенчаться со своей возлюбленной, но об этом, разумеется, не могло быть и речи. Мария Федоровна прочитала ему весьма жесткую нотацию, и он отправился в Штутгарт свататься. Впрочем, скрыть свои истинные чувства молодому человеку не удалось. Граф Мориоль, один из дипломатов, писал в великом князе: «Эта поездка была ему очень не по сердцу, и, забывая о всякой осторожности, он обнаруживал свою холодность, или, скорее, отвращение к новому положению, которое ему предстояло».

Осенью 1823 г. Шарлотта едет в Россию. Она вполне готова к своей новой судьбе и уже начала учить русский язык, так что может ответить казакам, приветствовавшим ее на границе громогласным «Ура!»: «Спасибо, ребята!». Она говорит сопровождавшим ее придворным: «Я чувствую, что въезжаю в Отечество». И старается доказать, что она этого отечества достойна.

Михаил Павлович

Елена Павловна

Сенатор князь Ю. А. Оболенский-Нелединский писал: «8 октября 1823 года нареченная невеста Великого князя Михаила Павловича прибыла в Гатчину. Всех без изъятия она с первого раза пленила! Представь себе девицу 16 лет, к которой через полтора часа по выходе из кареты подводят одного за другим человек двести, с которыми она со всякими молвит по приличности каждого. Значительные имена у ней были затвержены, и, ни разу не замешкавшись, всякому все кстати сказала: Н. М. Карамзину она заметила, что читала его „Историю Государства Российского“ в подлиннике, с А. С. Шишковым говорила о славянском языке, с генералами – о походах. Умница редкая! Все в этом согласны. Но, кроме ума, она имеет зрелый рассудок, и были примеры решительной ее твердости… Личико у нее имеет черты правильные, взгляд живой, вид ласковый». Князю Голицыну, министру народного просвещения, в ведении которого находилось и почтовое сообщение, принцесса мило улыбнулась: «Я вам весьма обязана за ту быстроту, с которой мне сменяли подставы на каждой станции»».

И вот принцесса Лотти уже в Петербурге и произвела благоприятное впечатление на петербургский высший свет. «Она как феномен обратила на себя единодушное внимание всех и более месяца составляла предмет общих разговоров, – вспоминает один из очевидцев ее приезда, – я не видел ни одного человека из представленных ей, который не отзывался бы с восхищением об ее уме, о сведениях ее и о любезности. Не знаю, какова будет впоследствии ее судьба в России, но во время приезда ее в наше Отечество зависти и злословия, избравшие предпочительно пребывание свое при дворах, умолкли».

Шарлотта принимает миропомазание в церкви Зимнего дворца и получает имя Елены Павловны. 8 (20) февраля 1824 г. она венчается с великим князем Михаилом Павловичем.

* * *

Для молодоженов уже построен дворец. Еще в 1798 г., сразу после рождения сына Михаила, рачительный Павел I повелел откладывать каждый год по несколько сот тысяч рублей для постройки дворца. Когда Михаилу Павловичу исполнился 21 год, накопилось 9 млн руб. Император Александр I выбрал архитектора – уроженца Неаполя Карло ди Джованни Росси, которого в России стали называть Карлом Ивановичем.

Дворец Росси возводил на месте бывшего Третьего летнего сада. По его замыслу, здание стало центром целой архитектурной композиции, придавшей парадный вид новой площади столицы. Площадь эта была названа Михайловской.

Михайловский дворец обошелся казне в 7 млн 600 тыс. руб., из них 3 млн руб. потратили на строительство, а еще 4 млн – на внутреннюю отделку. Это была весьма скромная сумма: Михайловский замок Павла I в свое время обошелся казне в 17 млн руб.

Михайловский дворец

На первом этаже располагались личные покои Михаила Павловича и Елены Павловны. На втором этаже – парадные комнаты: Кабинет, Библиотека, Гостиная, Приемная, Передняя и домовая церковь, освященная во имя архангела Михаила. В центре анфилады второго этажа со стороны сада Росси устроил роскошный Белый зал – единственный, сохранивший свое убранство до наших дней. Из него можно было попасть в Первую гостиную, а оттуда – в Танцевальный зад, украшенный голубыми коринфскими колоннами. На белоснежных стенах выделялся фриз голубого искусственного мрамора. Из Танцевального зала гости проходили в Столовую. Помнят первых владельцев дворца также львы у входа. Их отлили в 1824 г. специально для Михайловского дворца по образцу античных скульптур, найденных в начале XVI в. при раскопках в Риме.

Журнал «Отечественные записки» в 1825 г. писал: «По величию наружного вида дворец сей послужит украшением Петербурга, а по изящности вкуса внутренней отделки оного может считаться в числе лучших европейских дворцов… это роскошь воображения, которую искусство умело, так сказать, разлить на все части всего здания. Там залы, которых стены отделаны под палевый и лазоревый мрамор, лоснятся, как стекло, и украшаются во всю высоту широкими зеркалами, в которых отражаются во множестве видов и драгоценные бронзы, и пышная мебель. Двери из березы под лаком с резьбою и позолотою и отделки карнизов и потолков лепною работою и живописью довершают убранство. Белая под мрамор с колоннами зала представляет на стене ряд исторических изображений… Гирлянды как будто живых цветов вплелись и вьются по стенам белым, как снег. Только что недостает аромата фиалкам и розам, а на потолке, который блещет золотом и как радуга пестреет цветами, столь легко начертаны прелестные гении и нимфы… Не говорю уже о ярких золотистых и малиновых штофах, устилающих стены комнат, о полах из розового дерева, анажу и гебенового, о коврах и прочее. Нельзя умолчать о превосходных обоях комнат в нижнем этаже (Царскосельской обойной фабрики). По синей, по оранжевой ткани блестят серебристые и золотые цветы, а там стены целой комнаты составлены из лиловых атласных подушек, со шнурами и кистями, складенных одна на другой. Это не иное что, как обои; но сбористый атлас, выпуклости подушек и кисти представлены столь живо, что кажется, чувствуешь мягкость их, и зрение, утомленное блеском, как бы отдыхает на них».

Освящение Михайловского дворца состоялось 30 августа 1825 г. А уже на следующий день император Александр с женой уехали из столицы в Таганрог, откуда им обоим не суждено было вернуться.

В тревожные декабрьские дни 1825 г. Михаил как мог поддерживал Николая, именно он привез из Варшавы, где гостил до этого и где его застигло известие о смерти Александра, то самое письмо Константина матери, в котором великий князь окончательно отказывался от права на престол.

В то время он уже стал отцом: 25 февраля 1825 г. Елена Павловна родила дочь Марию. Позже, уже во время царствования Николая I, на свет появились еще четыре девочки: Елизавета, Екатерина, Александра и Анна. Не всем из них суждено было повзрослеть. Детская смертность в XIX в. брала свою дань с царской семьи, так же как и с семей бедных и неродовитых.

Две младшие дочери великокняжеской четы – Александра и Анна – умерли в возрасте двух лет, как говорили в то время, они «не пережили зубов». Когда у ребенка режутся зубы, он начинает «все тащить в рот» и часто «подхватывает» кишечную инфекцию. По этой причине, скорее всего, умерли обе дочери Александра Павловича и Елизаветы Алексеевны, такая же инфекция унесла жизни двух детей Михаила и Елены Павловны.

Но пока Елена Павловна еще не знает, что готовит ей будущее. Она нянчит свою первую дочь, обживает Михайловский дворец, и с огромным любопытством и благодарностью знакомится со всем, что может предложить ее пытливому уму Петербург. В Михайловском дворце появляются профессора Петербургского университета – великой княгине читают лекции академик Ф. Ф. Брандт, энтомолог и профессор К. И. Арсеньев, историк Д. А. Милютин, автор книги «Первые опыты военной статистики», представляет свой труд Елене Павловне. Великая княгиня пригласила ученого в Павловск и в разговоре «обратила внимание на такие подробности, на которых едва ли останавливались многие даже из ученых специалистов». Д. А. Оболенский вспоминает о ней как о женщине, «которая ясно знала и понимала, что такое Гражданская палата». Известный славянофил А. И. Кошелев писал: «Она поразила меня и своим умом, и своею ловкостью; и тем она произвела на меня самое сильное и самое выгодное впечатление. Взгляд ее на дела был истинно государственным». А князь В. Ф. Одоевский, прозаик и критик, восхищался: «Все ее интересовало, она всех знала, все понимала, всему сочувствовала. Она вечно училась чему-нибудь». Елена Павловна покорила даже сурового Николая Павловича. Он отзывался о ней так: «Елена – это ученый нашего семейства. Я к ней отсылаю европейских путешественников, в последний раз это был Кустин, который завел со мной разговор об истории православной церкви, я тотчас отправил его к Елене, которая расскажет ему больше, чем он сам знает». Николай имел в виду Астольфа де Кюстина – французского аристократа, бывшего помощника Талейрана, посетившего Россию в 1839 г. и оставившего весьма нелицеприятные заметки о русском дворе.

Беседы с княгиней действительно произвели на маркиза яркое впечатление. Запомнились ему и пышные праздники в Михайловском дворце: «Наружный фасад Михайловского замка, выходящий в сад, украшен по всей длине портиком в итальянском духе. Вчера, воспользовавшись жарой, меж столбов на этой внешней галерее развесили связки лампионов необычного вида. Лампионы были бумажные и имели форму тюльпанов, лир, ваз… зрелище изысканное и новое.

Мне говорили, что Великая княгиня Елена для каждого устраиваемого ею праздненства придумывает, как мне передавали, что-нибудь новое, оригинальное, никому не знакомое. И на этот раз свет отдельных групп цветных лампионов живописно отражался на колоннах дворца и на деревьях сада, в глубине которого несколько военных оркестров исполняли симфоническую музыку. Группы деревьев, освещенные сверху прикрытым светом, производили чарующее впечатление, так как ничего не может быть фантастичнее ярко освещенной зелени на фоне тихой, прекрасной ночи.

Большая галерея, предназначенная для танцев, была декорирована с исключительной роскошью. Полторы тысячи кадок и горшков с редчайшими цветами образовали благоухающий боскет. В конце залы, в густой тени экзотических растений, виднелся бассейн, из которого беспрерывно вырывалась струя фонтана. Брызги воды, освещенные яркими огнями, сверкали как алмазные пылинки и освежали воздух. Роскошные пальмы, банановые деревья и всевозможные другие тропические растения, корни которых скрыты были под ковром зелени, казалось, росли на родной почве, и чудилось, будто кортеж танцующих пар какой-то чудодейственной силой был перенесен с дикого севера в далекий тропический лес. Невольно грезилось наяву, так как кругом дышало не только роскошью, но и поэзией. Блеск волшебной залы во сто крат увеличивался благодаря обилию огромных зеркал, каких я нигде не видел ранее. Эти зеркала, охваченные золочеными рамами, закрывали широкие простенки между окнами, заполняли также противоположную стену залы, занимающей в длину почти половину всего дворца, и отражали свет бесчисленного количества свечей, горевших в богатейших люстрах. Трудно представить себе великолепие этой картины. Совершенно терялось представление о том, где ты находишься. Исчезали всякие границы, все было полно света, золота, цветов, отражений и чарующей, волшебной иллюзии… Этот дворец как бы создан для праздненства, и казалось, что после бала вместе с танцующими парами исчезнет и эта волшебная зала. Я нигде не видел ничего более красивого…».

О чем же говорили французский политик и юная великая княгиня? Она расспрашивала маркиза о его друзьях, французских писателях и публицистах, о которых, вероятно, слышала во время своей жизни во Франции. Но Кюстин заметил, что она говорит меньше, чем, вероятно, хотела был. «В беседе этой мне пришлось взять себе за правило только слушать и отвечать; но я готовился к тому, что великая княгиня назовет другие имена, еще раз польстив моей патриотической гордости и подвергнув мою сдержанность касательно друзей новым испытаниям. Я обманулся в своих ожиданиях; жизнь великой княгини протекает в стране образцового такта, и она, конечно, лучше моего знает, что следует и чего не следует говорить; равно опасаясь смысла и моих слов, и моего молчания, она больше не возвращалась к разговору о нашей современной литературе. Есть имена, самый звук которых способен смутить то душевное равновесие и единообразие в мыслях, к какому принуждает деспотия всякого, кто хочет жить при русском дворе», – отмечал дипломат.

И все же общее впечатление было весьма благоприятным: «Она слывет одной из утонченнейших дам в Европе; беседа с нею до крайности увлекательна».

Жизнь великой княгини уже не так счастлива и беззаботна, как это было в первые дни по приезде в Россию. У Елены Павловны появились первые недоброжелатели.

Александра Осиповна Смирнова-Россет пишет в мемуарах: «Великий князь Михаил Павлович тогда был за границей, где и обрел вюртембергское сокровище, которое отравило его жизнь».

Чем так насолила Елена Павловна «своенравной Россети»? Возможно, ее отношение – это отражение отношения великой княгини, а потом императрицы Александры Федоровны, жены Николая, которая золовку недолюбливала. Не стоит забывать, что «подковерные игры» – неизбежная сторона жизни любого Двора. Совсем не случайно Петр Андреевич Вяземский писал жене 2 января 1832 г. о Елене Павловне: «…здесь не заживется, ибо не уживется, и разногласие ее с прочими членами царской семьи слишком резко».

Неприязнь эта зародилась с самых первых дней знакомства. Александра Федоровна записала в дневнике в день свадьбы Михаила и Елены: «Необходимо описать здесь еще день свадьбы… ввиду его важного значения для меня, так как он даровал мне невестку – спутницу в моей грядущей жизни. Дружба которой могла бы сделать мое существование и жизнь во многих отношениях прекрасными, но холодность которой могла бы также послужить мне источником не одного печального часа…». Видимо, она уже тогда подозревала, что отношения не сложатся – обе принцессы слишком разные по характеру. Возможно, Александра казалась Елене чересчур сентиментальной, но, скорее, именно Елена представилась Александре слишком амбициозной. При всей своей хрупкости и романтичности Александра все же дочь королевы Луизы Прусской, не отступавшей перед самим Наполеоном. Кроме того, она была женой своего мужа – и его верной соратницей в нелегком пути к трону. По ее мнению, Елена должна была «знать свое место», а Елена отнюдь не была склонна оставаться на вторых ролях.

Не гладко складывались также отношения Елены Павловны с мужем. В мае 1828 г. великий князь Константин Павлович писал брату Николаю: «Положение Елены Павловны оскорбительно для женского самолюбия и для той деликатности, которая вообще свойственна женщинам. Это – потерянная женщина, если плачевное положение, в котором она находится, не изменится». Великий князь был равнодушен к супруге и не стеснялся это показывать. Она так и не подарила ему сына, которого он мог бы воспитывать на свой лад, а интересы мужа и жены слишком различны, чтобы они могли хотя бы подружиться. Михаил занимался делами артиллерийского училища, а для Елены Павловны вскоре нашлась другая работа.

Вдовствующая императрица Мария Федоровна после смерти мужа посвятила себя благотворительности. И речь шла не просто о милостыне, раздаваемой щедрой рукой. Под патронажем императрицы возникла целая система больниц для бедных, больницы для бедных, родовспомогательных госпиталей, «вдовьих домов», училищ (в том числе уникальное Санкт-Петербургское училище глухонемых в Павловске), а также кредитных учреждений. В своем завещании Мария Федоровна передала Елене Павловне надзор за Мариинским институтом благородных девиц и Повивальным институтом. «Зная твердость и доброту характера своей невестки, – писала вдовствующая императрица, – я убеждена, что эти институты будут всегда процветать и приносить пользу государству».

Елена Павловна не только сохранила все учреждения, организованные Марией Федоровной, но и приумножила их. Под ее руководством еще в 1820 г. в Петербурге организовано первое в России бессословное женское училище.

Вскоре к Елене Павловна перешел также надзор за Мариинской больницей для бедных. Эта больница – еще один проект Марии Федоровны, подавшей идею Александру I таким образом отметить 100-летний юбилей Петербурга. Именно Мариинская больница приняла на себя удар холерной эпидемии 1831–1832 гг., тифозной эпидемии 1846 г. и помогла беднейшим жителям Петербурга пережить холеру в 1870–1873 гг.

Под покровительством Елены Павловны весной 1845 г. на территории больницы по проекту архитектора А. П. Брюллова (брата живописца Карла Брюллова) при участии архитектора Шарлеманя 1-го построили новое здание, получившее название Александринской женской больницы в честь рано умершей дочери Николая I Александры. Великая княжна умерла от туберкулеза, и новая больница специализировалась на болезнях легких. По распоряжению Елены Павловны на базе этих учреждений организовали практическую школу для акушеров и детских врачей, а также родильный и гинекологический госпитали.

В 1846 г. она создала в Петербурге Елизаветинскую клиническую больницу для малолетних, а также детские приюты в Москве и Павловске.

В 1850 г. Елена Павловна стала покровительницей еще одного лечебного учреждения: Максимилиановской лечебницы для малоимущего бедного люда, названной в честь первого попечителя – герцога Максимилиана Лейхтенбергского, супруга старшей дочери Николая I великой княгини Марии Николаевны.

На собственные средства, в сотрудничестве с Н. И. Пироговым и Н. Ф. Арендтом Елена Павловна организовала в лечебнице отделение для бесплатного лечения раненых офицеров. Она стала больницей нового типа, в которой осуществлялся амбулаторный прием, а «больные были принимаемы по отдельным специальностям, и притом лишь врачами, приобретшими потребную опытность». В 1870-х гг. великая княгиня подала министру финансов записку, в которой просила денег для проведения полного преобразования Максимилиановской лечебницы с «учреждением при оной, кроме амбулатории, больничного отделения на 200 бесплатных кроватей и особого отделения на 50 платных кроватей».

По предложению Елены Павловны в Максимилиановской лечебнице стали проходить практику доктора, желавшие совершенствоваться в разных специальностях, «дабы дать врачам возможность усовершенствования в состоявших под Ея покровительством учреждениях не только в акушерстве и педиатрии, но и во всех прочих отраслях практической медицины».

Позже один из самых видных деятелей новой, «пореформенной» России Анатолий Федорович Кони напишет о ней: «В Михайловском дворце проживает великая княгиня Елена Павловна, к которой применимы слова, обращенные Апухтиным к Екатерине II («Недостроенный памятник»): „Я больше русскою была, чем многие, по крови вам родные“. Представительница деятельной любви к людям и жадного стремления к просвещению в мрачное николаевское царствование, она, вопреки вкусам и повадке своего мужа, Михаила Павловича, всей душой отдававшегося культу выправки и военного строя, являлась центром, привлекавшим к себе выдающихся людей в науке, искусстве и литературе, „подвязывала крылья“ начинающим талантам и умела умом и участием согреть их. Она проливает в это время вокруг себя самобытный свет среди окружающих безмолвия и тьмы. В то время, когда ее муж – в сущности, добрый человек – ставит на вид командиру одного из гвардейских полков, что солдаты вверенного ему полка шли не в ногу, изображая в опере „Норма“ римских воинов, в ее кабинете сходятся знаменитый ученый Бэр, астроном Струве, выдающийся государственный деятель граф Киселев, глубокий мыслитель и филантроп князь Владимир Одоевский, Н. И. Пирогов, Антон Рубинштейн и другие. С последним она вырабатывает планы учреждения Русского музыкального общества и Петербургской консерватории и энергично помогает их осуществлению в жизни личными хлопотами и денежными средствами. Благодаря этому в России начал развиваться вкус к серьезной музыке, который до того удовлетворялся модными романсами „Скажите ей“ и „Когда б он знал“ на одну и ту же музыкальную тему и очень популярными „Голосистым соловьем“ Алябьева, „Гондольером“ и другими подобными… А когда в начале пятидесятых годов впервые появились в продаже папиросы, то часто исполнялся романс „Папироска, друг мой тайный, как тебя мне не любить?.. Не по прихоти ж случайной стали все тебя курить!“. Она же сердечным участием, после истории с князем Чернышевым, удерживает Пирогова от отъезда из России и привлекает к задуманному ею устройству первой в Европе Крестовоздвиженской общины военных сестер милосердия, отправляемых потом под руководством знаменитого хирурга в Севастополь, где их самоотверженная деятельность встречается грязными намеками главнокомандующего князя Меньшикова. В ее гостиной собираются и будущие деятели освобождения крестьян во главе с Николаем Милютиным. „Нимфа Эгерия“ нового царствования, она всеми силами содействует отмене крепостного права не только своим влиянием на Александра II, но и личным почином по отношению к своему личному имению Карловка».

Нимфа Эгерия, персонаж римской мифологии, давала советы одному из первых царей Рима Нуме Помпилию, который прославился своими мудрыми законами. Историю же ссоры, произошедшей между Николаем Ивановичем Пироговым и военным министром князем Чернышевым, Кони изложил в своей речи, произнесенной 21 ноября 1910 г. в Петербурге в зале городской думы на заседании, посвященном 100-летию Н. И. Пирогова.

Дело было так: в 1847 г. Пирогова командировали на Кавказ для оказания мер по устройству военно-полевой медицины, для помощи раненым и внедрения новых методов оказания медицинской помощи в военных условиях, благодаря которым он позже занял достойное место в истории медицины. Когда он вернулся в Петербург и явился к военному министру князю Чернышеву, его ждал весьма суровый прием. Оказалось, что Пирогов одет не по форме, и Чернышев строго отчитал его за это. Разумеется, Николай Иванович почувствовал себя оскорбленным, решил выйти в отставку и уехать навсегда за границу.

«Русской земле, – пишет Кони, – грозила опасность потерять человека, который уже тогда составлял ее славу – непререкаемую и растущую с каждым днем. Но судьба на этот раз была милостива к нашей родине. Среди тогдашнего благоденствия, которое, по словам Шевченки, выражалось в гробовом молчании, – на сквозном ветру ледяного равнодушия к участи и достоинству человека – не погасал, но грел и ободрял яркий огонек в лице великой княгини Елены Павловны».

Великая княгиня немедленно пригласила Пирогова к себе и выказала все участие, на которое только была способна. Позже сам Пирогов писал: «Великая княгиня возвратила мне бодрость духа, она совершенно успокоила меня и выразила своей любознательностью уважение к знанию, входила в подробности моих занятий на Кавказе, интересовалась результатами анестизаций на поле сражения. Ее обращение со мною заставило меня устыдиться моей минутной слабости и посмотреть на бестактность моего начальства как на своевольную грубость лакеев».

Многим запомнились отряды медицинских сестер, приехавшие в 1853 г. в Севастополь помогать раненым во время Крымской войны. Девушки из дворянских семей в трудный час решили быть полезными своей родине. И для многих из них известие о том, что великая княгиня Елена Павловна организует первую в России Крестовоздивженскую общину медицинских сестер, стало добрым знаком, указывающим путь. Этот замысел Елена Павловна вынашивала вместе с Пироговым. Позже он писал одной из ее фрейлин, рассказывая, как долго и безрезультатно просил отправить его на фронт, а потом решил обраться к великой княгине. «Она мне тотчас объявила, – рассказывал Николай Иванович, – что взяла на свою ответственность разрешение моей просьбы – и тут же объяснила свой гигантский план основать организованную женскую помощь больным и раненым на поле битвы, предложив мне самому избрать медицинский персонал и взять управление всего дела. Никогда не видал я великую княгиню в таком тревожном состоянии духа, как в этот день, в эту памятную для меня аудиенцию. Со слезами на глазах и с разгоревшимся лицом она несколько раз вскакивала со своего места, как будто бессознательно прохаживалась большими шагами по комнате и говорила громким голосом: „И зачем вы ранее не обратились ко мне, давно бы ваше желание было исполнено, и мой план тогда тоже давно бы состоялся… Как можно скорее приготовьтесь к отъезду… времени терять не следует… на днях, быть может, опять произойдет большая битва. Прощайте… или нет… подождите… я еще что-то хочу вам сказать насчет организации моей общины… или нет, зайдите-ка лучше ко мне завтра в этот же час. До свидания!“. Я вышел, запутался в комнатах и после некоторого странствования очутился опять у двери аудиенционной комнаты и увидел великую княгиню. Она стояла в глубоких думах или начинала с волнением прохаживаться по комнате. К вечеру того же дня она известила меня, что просьба моя принята, а на другой день я с большим вниманием выслушал от нее, как она желала устроить женскую службу – перевязочными пунктами и подвижными лазаретами».

25 октября 1854 г. утвержден устав Крестовоздвиженской общины, и 5 ноября великая княгиня сама надела каждой из первых 35 сестер крест на голубой ленте, а 6-го они уже уехали в Крым.

Авторитет великой княгини помог девушкам преодолеть сопротивление родных, предубеждение общества. Елена Павловна дала им возможность получить необходимое образование, навыки и стать по-настоящему полезными помощницами врачей. Одна из сестер, Екатерина Михайловна Бакунина, оставила вспоминания о своей встрече с великой княгиней: «Никогда не забуду я того вечера, когда мы получили газеты с известием, что французы и англичане высадились в Крыму, – пишет Екатерина Михайловна. – Я не могла себе представить, что этот красивый уголок нашего обширного отечества может сделаться театром жестокой войны…

А через несколько дней опять известие об альминском сражении!

В октябре месяце мы вернулись в Москву. С каким нетерпением мы хватались тогда за газеты; и вот, прочитала я, что французские сестры поехали в военные госпитали; потом в английские госпитали поехала мисс Найтингейл с дамами и сестрами. А что ж мы-то? Неужели у нас ничего не будет? Эта мысль не оставляла меня. На мое счастье, сестра, с которой я была очень дружна, разделяла мои мысли и согласилась отпустить меня, если и у нас тоже будут посылать. Мы поехали к кн. Софье Степановне Щербатовой, у которой мы были помощницами по попечительству о бедных, узнать, неужели ничего не будет у нас. Она сказала: „Говорят, что в Петербурге что-то готовится“, и советовала подождать княгиню Анну Матвеевну Голицыну, которая в это время была в Петербурге. Я всякий день посылала узнать, приехала ли Анна, но дни проходили, а ее все не было.

Но вдруг я получила записку от Софьи Степановны (я ее и теперь помню). Она звала приехать к ней и писала: „У меня есть то, что Вам надо“.

Когда мы к ней приехали, она рассказала, что великая княгиня Елена Павловна устроила Крестовоздвиженскую общину, что первый отряд собрался, что они на днях пройдут через Москву и что будут посылать еще. Я решилась ждать их и сейчас к ним поехать, увидаться и все расспросить».

Поговорив с сестрами и укрепившись в своем решении, Екатерина Михайловна отправляется в Петербург на встречу с Еленой Павловной.

«Всем давно было известно, что великая княгиня – очень образованная и умная женщина, – вспоминает она, – но я не ожидала, что при этом она так мила и привлекательна. С каким чувством, с каким жаром и участием она относилась к начатому ею делу! Я была ею очарована. Она сказала мне, что приглашает меня переехать во дворец. Я отвечала, что приехала с сестрой, при которой есть еще горничная. Она мне ответила, смеясь: „Вы полагаете, что у меня нет для нее места?“.

Итак, было решено, что мы сейчас же переедем во дворец, а обедать будем с фрейлинами.

Отряд готовился небольшой; кроме меня должны были ехать семь сестер, три доктора и два фельдшера; но не все еще было готово, а в это время мы должны были ездить в клинику, то есть во второй сухопутный госпиталь, и заняться перевязками под руководством доктора Чартораева и тоже продежурить там сутки. Я очень скоро туда поехала на дежурство, там встретилась и познакомилась с сестрами, которые тоже собирались ехать. Не помню, кто из них был тогда со мной, и много ли их было, но очень помню, как мы проходили всю ночь по этим длинным неопрятным коридорам. Этот госпиталь был тогда в ужасном виде.

В одном только случае мне пришлось сделать над собой большое усилие, чтобы не поддаться страху. Незадолго до этого времени какой-то шальной волк (тогда говорили, что он бешеный) забежал в Петербург и сильно искусал одну женщину. Она лежала в клинике совершенно особенно. Мы отворили к ней дверь, и она стала нас звать подойти к ней. Вот тогда-то мне стоило большого усилия подойти и поговорить с ней, но я не хотела тогда позволить себе ни малейшей слабости, да и против больной было совестно показать, что я ее боюсь…

Когда я вернулась с дежурства, напилась кофе и собиралась отдыхать, кто-то постучался в дверь, которая вела во внутренние комнаты дворца. Надо признаться, что я встала и с некоторой досадой пошла открывать дверь; вдруг вижу – предо мной стоит великая княгиня. Она вошла, села и с большим участием принялась меня расспрашивать, как я провела ночь, какое действие это дежурство произвело на меня. Говорила, что я должна подумать; что там будет гораздо хуже и труднее. Не сомневаюсь ли я в себе? Если же я раскаялась, то „не надо упорствовать из-за ложного стыда“. Все это было сказано с такой добротой, с таким сердечным участием!.. Но я ей отвечала, что, напротив того, я на себя надеюсь и все больше и больше желаю ехать.

Пока мы готовились к отъезду, я почти всякий день видела великую княгиню. Так живо вспоминается мне, как мы с ней сидели на тюках в театре Михайловского дворца, который весь представлял какой-то складочный магазин. Сама великая княгиня все придумывала, обо всем сама хлопотала».

Всего за время войны в Севастополь было отправлено 300 сестер милосердия. В 1856 г. по просьбе Елены Павловны выпущена специальная медаль для награждения особо отличившихся сестер-крестовоздвиженок.

Елена Павловна позаботилась о том, чтобы община не прекратила своего существования и после войны: организовала амбулаторию и бесплатную школу для 30 девочек. В России открывались и новые общины сестер милосердия: Георгиевская, Александровская, Покровская, Евгеньинская и др.

Именно по образу Крестовоздвиженской общины сестер милосердия впоследствии создано сначала Российское общество Красного Креста, а затем и Международный Красный Крест. Впоследствии полученный опыт использовался и при создании новых общин сестер милосердия.

Одним словом, Мария Федоровна не ошиблась с выбором. Елена Павловна стала достойной ее преемницей и нашла свой путь служения своей новой родине.

Елена Павловна не оставляла и своей деятельности мецената. В ее салоне в Михайловском дворце бывали литераторы, музыканты, общественные деятели и ученые. В частности, княгиня оказывала покровительство знаменитому русскому этнографу Н. Н. Миклухо-Маклаю, который посвятил ей свои исследования о Новой Гвинее и назвал в ее честь гору и залив на этом острове. При активном участи Елены Павловны организованы Русское музыкальное общество и Петербургская консерватория – первое высшее музыкальное учебное заведение в России.

Несомненна также заслуга Елены Павловны перед русскими художниками. В 1857 г. именно она купила в Риме знаменитую картину А. А. Иванова «Явление Христа народу» и привезла ее из Италии в Россию. Великая княгиня покровительствовала Карлу Брюллову, материально поддерживала И. К. Айвазовского.

Именно на средства великой княгини выпущено первое полное собрание сочинений Николая Васильевича Гоголя.

Александр Сергеевич Пушкин, весьма критично относившийся к царской семье, пишет о Елене Павловне с благодарностью. После пожалования в камер-юнкеры Пушкин представлялся ей, а потом сообщал жене: «Я поехал к ее величеству на Каменный остров в том приятном расположении духа, в котором ты меня привыкла видеть, когда надеваю свой великолепный мундир. Но она была так мила, что я забыл и свою несчастную роль и досаду». И дружба великого поэта с великой княгиней продолжалась. Пушкин дал Елене Павловне почитать запрещенные в России записки Екатерины II и позже отметил в своем дневнике: «Великая княгиня взяла у меня „Записки Екатерины II“ и сходит от них с ума». А еще позже он посвятил Елена Павловне такой шутливый дифирамб:

Позже, в 1837 г., Василий Андреевич Жуковский вспоминал: «Великая княгиня, очень любившая Пушкина, написала мне несколько записочек, на которые я давал подробный отчет ее высочеству, согласно с ходом болезни».

Теплые слова нашел для нее и близко знавший ее Тургенев. Уже после смерти Елены Павловны он писал: «Вряд ли кто ее заменит».

Подрастали и три дочери Елены Павловны. Пришло время искать им женихов. Первым нашелся «подходящий принц» для второй дочери Елизаветы – 27-летний правящий герцог Нассау Вильгельм Август Карл Фридрих.

Герцог Нассауский

Елизавета Михайловна

С герцогом Нассауским хотела породниться и императорская семья. Его прочили в женихи старшей дочери Николая – Александре Николаевне, или, как ее звали в семье, Адини. Но герцог выбрал Елизавету Михайловну. Адини же обручилась с принцем Фридрихом Вильгельмом Гессен-Кассельским. Она уже была больна чахоткой, но вся семья надеялась на чудо.

Бракосочетание Елизаветы Михайловны и герцога Нассау состоялось 19 января (1 февраля) 1844 г., через три дня после бракосочетания великой княжны Александры Николаевны и принца Гессен-Кассельского.

В 1845 г. великая княгиня Елена Павловна отправилась с Марией в путешествие по Европе. Она никому не хотела доверить выбор жениха для старшей дочери и решила сама познакомиться с подходящими немецкими принцами. Но Мария давно жаловалась на слабое здоровье. Барон Модест Корф писал, что ей бы следовало искать скорее хорошего доктора, чем жениха.

Посетив ряд европейских столиц, Елена Павловна с дочерьми приехала в Вену. Здесь Мария Михайловна слегла и больше уже не вставала с постели. У нее развилась скоротечная чахотка.

Несчастья в тот год сыпались на императорскую семью одно за другим. 10 августа 1844 г. от чахотки и преждевременных родов умерла Адини. А 16 (29) января 1845 г., через полгода, Елизавета Михайловна скончалась во время тяжелых родов вместе с новорожденной дочерью. Юной герцогине шел 19-й год от рождения.

Мария Михайловна

Мария Михайловна прожила еще год и умерла 7 ноября 1846 г., в возрасте 21 года, от чахотки. Елена Павловна была так потрясена горем, что не смогла сопровождать тело дочери в Петербург, к месту ее вечного успокоения в Петропавловском соборе.

Столь трагическое событие тяжелейшим образом сказалось на здоровье великого князя. И спустя четыре с половиной года, 28 августа (10 сентября) 1849 г., в возрасте 52 лет Михаил Павлович последует за своей любимой дочерью.

Елена Павловна осталась в Михайловском дворце вместе с последней дочерью – Екатериной. Через год великая княжна тоже стала невестой – к ней посватался герцог Георг Август Эрнест Мекленбург-Стрелицкий, кузен императрицы Александры Федоровны.

Елена Павловна не хотела разлучаться с последним ребенком, а герцог – второй сын Георга, великого герцога Мекленбург-Стрелицкого и Марии Гессен-Кассельской – был не прочь попытать счастья в России, как это сделали до него, к примеру, младший брат императрицы Марии Федоровны и Георг Ольденбургский, супруг великой княжны Екатерины Павловны. 4 февраля 1851 г. состоялась свадьба, и супруги поселились в Михайловском дворце. Теща и зять не всегда ладили, при Дворе и на службе также не все были довольны герцогом.

Екатерина Михайловна

Георг Мекленбург-Стрелицкий

Государственный секретарь А. А. Половцов пишет, что герцог «образчик немецкого князька, хорошо образован, без особых блестящих способностей, склонный к удовольствиям великосветской и материальной жизни. В течение 25 лет, проведенных в России, он оставался не только равнодушным, но несколько враждебен к окружающей его среде. Наши нравы, язык, обычаи, литература оставались ему чужды, и он не старался с ними познакомиться, продолжая жить духовно в Германии и сосредотачивая в ней свои умственные интересы. Такое отчуждение герцога не могло не сказаться на отношении к нему окружающих. Порученное ему командование армией тормозилось, потому что приходилось переводить все на немецкий язык, да еще кричать перевод в его глухие уши. Прибавить к этому его постоянную торжественность, напыщенность, страх уронить свое достоинство, то станет понятно, что число его сторонников, приятелей делалось с каждым годом все меньше. Герцог не очень был склонен тратить деньги на приемы и угощения, у него был заветный предмет роскоши, имение Ремплин в Мекленбурге, куда он старался отвезти все, что мог скопить лучшего, туда же он ездил как можно чаще с семьей».

Но все отмечали, что Екатерина любила своего мужа и жила с ним душа в душу. У них было трое детей: дочь Елена и два сына, Георгий и Карл.

Как человеку, выросшему в Европе, где лично зависимых крестьян уже не было в течение нескольких веков, Елена Павловне было очевидно, что крепостное право является страшным пережитком прошлого и с ним необходимо покончить.

Будучи человеком умным и наблюдательным, прожившим не одно десятилетие в России, она хорошо понимала, что это невозможно сделать в одночасье. Возможно, в начале она возлагала надежды на старшего брата своего мужа, но тот быстро отрекся от либеральных мечтаний юности и вместо реформатора Сперанского сделал своей правой рукой небезызвестного Аракчеева. Николай I, напуганный выступлением декабристов еще при восшествии на престол, разумеется, не собирался давать дворянам еще один повод для бунта. Но вот Николай умер, а на троне оказался его сын, которому с ходу пришлось вступить в тяжелейшую Крымскую войну. Мы уже знаем, что во время этой войны Елена показала себя настоящим патриотом и талантливым организатором, много сделавшим для того, чтобы русская армия сохраняла свою боеспособность до самого заключения мира. Авторитет ее в глазах Александра был велик.

Но Елена Павловна также знала, что если она заговорит об освобождении крестьян, ей тут же укажут, что потребности семьи Романовых обеспечивают крепостные «удельного ведомства». Условия труда и жизни в удельных поместьях были лучше, чем у многих помещиков, и все же на полях трудились крепостные. Кроме того, Елена Павловна сама владела целым рядом поместий в Полтавской губернии. Начинать нужно было с них. В 1856 г. великая княгиня начала готовить освобождение крестьян своего имения Карловка, которое насчитывало 12 селений и деревень, где проживало 7392 души мужского пола и 7625 душ женского пола, обрабатывавших 9090 десятин земли. Освобожденных крестьян должны были наделять землей за выкуп.

Как и следовало ожидать, этот план встретил сопротивление и графа П. Д. Киселева, автора реформы управления государственной деревней 1837 г., и Н. А. Милютина, бывшего тогда товарищем министра внутренних дел. Когда-то именно Елена на одном из своих знаменитых неофициальных вечеров представила Милютина императору. Теперь же ее протеже посоветовал «пока повременить со своим намерением», так как этот вопрос еще «не вполне выяснен в законодательной работе».

И все же мягкое упорство Елены Павловны сделало свое дело. Через три года проект утвержден императором, более того, он послужил основой для манифеста об отмене крепостного права 1861 г. Дворец Елены Павловны на Каменном острове, по словам К. П. Победоносцева, «стал центром, в котором разрабатывался план желанной реформы, к которому собирались люди ума и воли, издавна замышлявшие и теперь подготовлявшие ее».

Признавая деятельное участие Елена Павловны в подготовке этого проекта, Александр II наградил ее золотой медалью «Деятелю реформ», а в обществе за ней закрепилось прозвище «Princesse la Liberte» («Княгиня Свобода»).

Елена Павловна скончалась в Петербурге 9 (21) января 1873 г. Ее оплакивали те, кому она покровительствовала, и те, кому сделала добро, даже не зная об этом. По словам графа П. А. Валуева, с кончиной великой княгини «угас блистательный умственный светильник. Она покровительствовала многому и создала многое». Елена Павловна похоронена в Императорской усыпальнице в Петропавловском соборе Санкт-Петербурга, рядом со своим супругом и дочерьми Александрой и Анной.

Род Михаила Павловича и Елены Павловны продолжили трое внуков – дети Екатерины Михайловны и герцога Мекленбург-Стрелицкого.

Елена была очень красива, но несколько меланхолична. Как и бабушка, в честь которой она получила свое имя, она много времени уделяла благотворительности, словарь Брокгауза и Ефрона пишет о ней: «До своего замужества много времени посвящала музыке и пению, принимая участие и в деле женского образования. В 1878 г. Елена Георгиевна поступила в Санкт-Петербургское женское патриотическое общество, помощницей попечительницы одной из его школ; позднее была попечительницей школы принца Ольденбургского и училища св. Елены».

К ней сватался князь Александр Баттенберг, внебрачный сын князя Александра Гессенского, брата императрицы Марии Александровны, супруги Александра II. Князь был довольно беден и мечтал о выгодной партии. Екатерина Михайловна почти согласилась на этот брак, но помешала чистая случайность (возможно – счастливая случайность). Вот что рассказывает в своих воспоминаниях военный министр Александр Федорович Реддигер: «Князь сам имел лишь ограниченные средства, судя по тому, что впоследствии жил скромно. Чтобы поправить свои дела, он сватался к богатым невестам, в том числе к двум русским – принцессе Елене Георгиевне Мекленбург-Стрелицкой и княжне Юсуповой. Сватовство к первой шло на лад и расстроилось совершенно случайно: у ее матери, великой княгини Екатерины Михайловны, уже был назначен парадный обед, на котором обручение должно было быть провозглашено; вся царская семья уже давно собралась на обед, а князя не было – он положился на часы, стоявшие у него в кабинете, а они отставали. Когда он наконец приехал, великая княгиня, возмущенная его невежливостью, уже не хотела слышать о сватовстве. Княжна Юсупова, зная, что тот только добивается ее денег, просто отказала ему».

В конце концов князя Баттенберга «пристроили», а Елена вышла замуж за принца Альберта Саксен-Альтенбургского, жила то в России (где ей и братьям принадлежал Ораниенбаумский дворец), то в Германии. После 1917 г. она перебралась в Мекленбург. Детей у нее не было.

Старший сын Екатерины и Георга получил имя отца и семейное прозвище Жоржакс. Он весьма музыкален, великолепно играл на виолончели, организовал струнный музыкальный квартет. Окружающие его люди утверждали, что он весьма прост в обращении и лишен «великокняжеской спеси».

Как и многие великие князья, Георгий Георгиевич увлекся одной из фрейлин своей матери, Натальей Федоровной Вонлярлярской, которая была дочерью статского советника, служившего в Министерстве финансов. Но, в отличие от многих представителей императорской семьи, ему удалось преодолеть сопротивление родителей и императора и настоять на своем. 2 февраля 1890 г., получив разрешение, Георгий женился морганатическим браком, его избранница получила титул графини Карловой (по названию имения Карловка в Полтавской губернии), перешедший затем к детям.

Художник Александр Бенуа вспоминает: «Что же касается графини Карловой, то она пленила меня в разных смыслах. Начать с того, что я вполне понимал, что герцог „Жоржакс“ мог увлечься этой „лектрисой“ своей матушки и пожелать возвести ее до своего высокого ранга. Не будучи столь же хорошенькой, как ее младшая сестра – Марианна Мансурова (впоследствии супруга Якова Владимировича Ратькова), она все же обладала той женственной прелестью, которая иногда вполне возмещает отсутствие патентованной красоты. Довольно высокая, очень стройная, с глазами, в которых играет какая-то весело-лукавая и в то же время ласкающая искорка, с чертами лица скорее простоватыми, но „милыми“, „Наташа Карлова“ вполне заслуживала быть зачисленной в разряд приятнейших особ женского пола. Но, кроме того, она была весьма неглупой женщиной, она интересовалась и художеством и литературой, больше же всего – музыкой, что, вероятно, и послужило ее сближению с ее мужем – герцогом Георгием, который сам был отличным пианистом и с такой страстью относился к музыке, что даже завел свой собственный, знаменитый на весь Петербург квартет из четырех первоклассных, чудесно сыгравшихся виртуозов. Злые языки говорили, что Наташа Вонлярлярская „женила на себе“ герцога, этого грузного и большого человека, жившего до того под крылышком своей строгой матери, крайне целомудренного и никакого жизненного опыта не имевшего. Но, насколько мне удалось изучить характер графини Карловой, это едва ли было так. Что получить разрешение матери было нелегко „Жоржаксу“, это вероятно. В. к. Екатерина Михайловна была дама строгая, очень знавшая себе и своему рангу цену, очень следившая за соблюдением своих прерогатив. Но победили ее не интриги нетитулованной и бедной „втируши“, а упорство подлинной любви. Наталия Федоровна всем сердцем (и даже против своей воли) полюбила „своего принца“, со своей же стороны „принц“ нашел в ней свой идеал – то самое, что было нужно его душе, в чем он почуял всю полноту жизненного счастья. И эта взаимная любовь дала обоим энергию и силу преодолеть все препятствия. Выйдя замуж и получив титул графини, Наталия Федоровна осталась сама собой и не выказывала ни в чем какой-либо фанаберии. Положение ее первые годы было несколько щекотливым; она не была принята ко двору, она чувствовала все недоброжелательство, с которым относились к ней почти все члены царской семьи, а вслед за ними и большинство аристократии, но она до того ушла в свою семью, в воспитание своих детей и в заботы об обожаемом муже, что ей горя было мало. Она продолжала идти той же стезей твердой, спокойной поступью и постепенно покорила все сердца. Она даже, при всей своей скромности, приобрела известную популярность. Будущее, казалось, должно было оставаться озаренным столь же мягким ровным светом, но жестокая судьба решила иначе – Георгий Георгиевич в полном цвете лет неожиданно для всех скончался, и Наталия Федоровна осталась до конца дней своих безутешной вдовой. Кончила же она жизнь в эмиграции, где я ее уже не видел, так как она жила где-то на юге Франции, а я поселился в Париже. Не видался я в эмиграции и с той из сестер Вонлярлярских, с которой и я, и моя жена наиболее сблизились – с помянутой Софией Федоровной, так и оставшейся в девицах».

Долгое время супруги были в самом деле «отлучены от двора», но постепенно Николай II смягчился, и они стали появляться в Зимнем дворце. К примеру, они присутствовали на знаменитом историческом балу 1903 г.

Смирилась с выбором сына и Екатерина Михайловна. Позже в завещании она напишет: «Призываю Божие Благословение за мою невестку Наталью… Благодарю ее за нежную любовь к сыну моему герцогу Георгу. Да дарует им Господь счастье и благополучие».

Георгий Георгиевич скончался 5 декабря 1909 г. и похоронен в парке Ораниенбаума, который он очень любил при жизни, рядом с дочерью Натальей, умершей в юности. После революции могила была разорена. В настоящее время на месте захоронения герцога Мекленбург-Стрелицкого и его дочери установлен памятный камень.

Две дочери, вышедшие замуж еще до 1917 г., жили за границей.

И наконец, младший сын Екатерины Михайловны и герцога Мекленбург-Стрелицкого назван в честь деда Михаилом. Он был очень дружен со старшим братом, учился, как и он, за границей, в Страсбургском университете. Получил степень доктора философии. Как и Георг (и все великие князья), он был офицером русской армии. После начала Первой мировой войны он захотел принять российское подданство. Михаил Георгиевич участвовал в войне, командовал артиллерией Гвардейского корпуса и награжден орденом Св. Георгия IV степени. Не женился и не имел детей. После революции вместе с семьей брата уехал из России, о которой заботился после его смерти. В 1928 г. граф Георгий Георгиевич Карлов усыновлен своим дядей, после чего принял титул «герцога Мекленбургского, графа фон Карлов». После пресечения старших линий Мекленбургского дома права на их титулы перешли к потомкам Георгия Георгиевича, ставшим их единственными наследниками.

18 октября 1855 г. фрейлина императрицы Марии Александровны, дочь поэта Тютчева Анна Федоровна записала в своем дневнике: «В городе ходят очень скверные сплетни по поводу великого князя Константина, великой княгини и маленькой Анненковой. По-видимому, магнетические сеансы имели очень дурные последствия. Я не стану повторять того, что говорят. Может быть, это все неправда, может быть, тут есть преувеличение. Со временем узнаю правду, и все станет ясно. Я говорю, однако, про себя, что вот еще урок, который не послужит на пользу великим мира сего. Это не помешает им подбирать интересных сирот, иметь глупейшие увлечения и страсти и ценой всяких забот и попечений готовить себе в будущем горе и скандалы. Из года в год эти случаи повторяются, и никто не становится от того умнее».

Спиритизм – религиозно-философская доктрина, разработанная во Франции в середине XIX столетия Алланом Кардеком. Часть спиритов, вероятно, искренне полагала, что вступила в контакт с духами умерших, часть же была просто мошенниками, наживающимися на человеческом любопытстве и желании снова увидеть ушедших в мир иной родственников и друзей. Именно к этой пестрой и малопочтенной компании принадлежало, по всей видимости, семейство Анненковых.

«Маленькая Анненкова» – это Мария Сергеевна Анненкова, фрейлина великой княгини Александры Иосифовны, дочь Сергея Петровича Анненкова, который прославился в высшем свете как гуляка и авантюрист. Возможно, именно ему принадлежит идея вовлечь семью великого князя в спиритические сеансы. Во время одного из таких «общений с потусторонним миром» Анненкова впала в транс, и ей явилась последняя французская королева Мария-Антуанетта, которая якобы открыла фрейлине-спиритке, что та на самом деле – внучатая племянница Людовика XVI. Вероятно, Анненковы надеялись хорошо нажиться на своей выдумке, но получилось иначе.

22 октября Анна Тютчева пишет: «Александра Толстая сказала мне, что маленькая Анненкова удалена под предлогом поездки за границу и что она уехала сегодня утром. Общество не дает себе полного отчета в этом деле, но, во всяком случае, это скверная история. В сущности все ее знают, но одна мысль о ней уже грязнит воображение.

Великая княгиня Мария Николаевна говорит, что самый счастливый исход – это признание великой княгини Александры Иосифовны сошедшей с ума под влиянием злоупотребления магнетизмом. Вот шесть месяцев, как они магнетизируют эту девочку день и ночь. Говорят, что императрица проявила большую энергию в этом деле; впрочем, она действовала по предписанию государя. Нетрудно было догадаться о том, чего это ей стоило, по тому волнению, в котором мы ее видели все эти дни. Весь город полон самых неприятных слухов, все это набрасывает тень на двор, но, несмотря на такие страшные уроки, ничего не будет сделано для искоренения корня зла. А зло происходит от того, что при дворе не соблюдается больше этикета, ослабела нравственная сдержка как у господ, так и у слуг. Не признается ни право, ни закон, все зависит от милости».

В конце концов было решено послать Марию Сергеевну для поправки здоровья за границу в сопровождении камер-фрау В. А. Берг. Живя за границей, Анненкова писала императору и императрице, требовала, чтобы ее признали принцессой Бурбонской. Ей удалось пробиться к Наполеону III, и тот был очень удивлен этой историей, но, разумеется, не принял ее всерьез.

За границей Мария Сергеевна нашла себе мужа, генуэзского маркиза (позднее герцога) Гаэтано де Феррари, который то ли поверил в ее историю, то ли сделал вид, что верит, собираясь воспользоваться ею в своих интересах. Супруги поселились в Италии, в замке на острове Герда, расположенном на одноименном озере. Ни Константин Николаевич, ни Александра Иосифовна, ни кто-либо другой из императорской семьи с Марией больше не виделись. Однако историю эту, по-видимому, часто вспоминали при Дворе, и она обрастала все новыми и новыми подробностями. 18 февраля 1857 г. Анна Тютчева записала в дневнике: «Вчера вечером я узнала довольно интересные подробности о деле m-lle Анненковой, возбудившем прошлой осенью всеобщее любопытство и всякие догадки. Вчера вечером за чаем государь получил депешу от великой княгини Марии Николаевны, в которой, между прочим, она говорила, что m-lle Анненкова снова исчезла, после того как ее одно время разыскал ее отец. Завязался разговор на эту тему, и государь и государыня рассказали мне следующую историю, в которой очень трудно разобраться. Во время нервных припадков m-lle Анненкову магнетизировала великая княгиня Александра Иосифовна. Анненкова впадала в состояние сомнамбулизма, во время которого ей бывали откровения из сверхчувственного мира; она видела сонмы небесных сил, впадала в экстаз, вступала в сношения с духами; ей являлась Мария-Антуанетта, которая открыла ей, что она вовсе не то лицо, за которое себя считает, – не дочь своего отца, но дочь герцога Ангулемского и одной датской принцессы, правнучка Карла X и внучатая племянница Людовика XVI и Марии-Антуанетты, доказательство чему она найдет на образе, находящемся у ее так называемого отца, который сомнамбула описала. Образ действительно нашелся у г-на Анненкова и был прислан сюда. С обратной стороны образ был покрыт розовой тафтой, а под тафтой на доске оказалась надпись: „Этот образ принадлежит Марии Бурбон“.

Анненков был очень удивлен, ему ничего не было известно о надписи, и он дополнил роман, сочиненный его дочерью, следующими данными: его собственный отец был женат на молодой девушке, усыновленной семейством Прозоровских (это именно была принцесса Матильда Датская), он имел от нее сына, теперешнего г-на Анненкова, и умер. Вдова поселилась за границей, от времени до времени она возвращалась в Россию, но всегда ненадолго, жизнь ее за границей была окутана таинственностью, так что ее сын не знал даже ни места, ни времени ее смерти. Вероятно, за границей эта г-жа Анненкова – она же принцесса датская – вышла замуж за сына герцога Ангулемского, жившего в Австрии под именем графа Рейхенбаха, и от него имела эту дочь, Марию Анненкову, сомнамбулу. Остается непонятным, каким образом эта девочка с рождения своего очутилась в доме своего брата, который считал ее своей дочерью и как таковую воспитывал до того момента, как откровения Марии-Антуанетты возвестили высокое происхождение этой молодой девушки. У г-на Анненкова была дочь, родившаяся такой хилой, что доктора тут же объявили, что она не может жить. На другой день после этого в колыбели нашли толстенького и здорового ребенка, которого накануне оставили тщедушным и умирающим. Няня ребенка была в услужении у г-жи Анненковой-матери, и перед смертью она покаялась г-ну Анненкову, что совершила по отношению к нему великий грех, который, однако, она отказалась точнее объяснить. Таким образом, настоящая дочь г-на Анненкова была подменена сестрой его, дочерью его матери от второго брака с сыном герцога Ангулемского…

В эту нелепую сказку, которую маленькая негодница упорно повторяла с неимоверной наглостью, сочинив ее совместно с отцом, человеком совершенно разоренным, с целью вытянуть деньги и другие выгоды от императорской семьи – в эту сказку благоговейно уверовала великая княгиня Александра Иосифовна, которая так много и так часто повторяла свои магнетические опыты, что кончила тем, что с ней сделался выкидыш и она чуть не сошла с ума. Императрица в то время была здесь одна, так как государь и великие князья находились в Николаеве; она разобрала дело со свойственным ей спокойствием и хладнокровием; присутствуя на магнетическом сеансе, она, однако, не была введена в заблуждение комедией, великолепно разыгранной молодою девушкою; она решила отправить ее за границу для поправления здоровья, и, невзирая на слезы и отчаяние великой княгини, страстно любившей эту девушку, та должна была уехать в сопровождении г-жи Берг, первой камер-фрау великой княгини, которая казалась уравновешенной и рассудительной женщиной и до тех пор не давала себя обмануть ясновиденьем Анненковой. С тех пор императрица получала от Анненковой письмо за письмом; эти письма были написаны ею в состоянии сомнамбулизма от имени Марии-Антуанетты, которая требовала, чтобы Анненкова была признана принцессой Бурбонской и ей были обеспечены почести и положение, присущие ее званию. Она писала и государю, обещая ему, что она, Мария-Антуанетта, откроется ему, если он согласится иметь свидание с Марией Анненковой. Государь, возвращаясь из Николаева, заехал к ней в Курск, где она находилась в то время перед отъездом за границу. Он напомнил ей ее обещание показать Марию-Антуанетту. Она закрыла глаза, вздрогнула и спустя несколько минут сказала: „Это я“, и начала говорить с ним, как будто через нее говорила Мария-Антуанетта, и рассказала свою историю. Однако это государя не убедило. Маленькая негодница в состоянии бодрствования притворялась ничего не ведающей обо всех тех историях, которые она рассказывала во время сна, до тех пор пока в Дрездене ей во сне не явился император Николай, который открыл ей тайну ее рождения.

В последний раз, когда она написала государю и государыне, она грозила им, все в качестве Марии-Антуанетты, что явится им в дворцовой церкви, что она будет видима только им и их духовнику, что она будет в белом платье с зеленым шарфом, признаком вдов. Но когда государь и государыня ответили ей, что они будут очень рады получить такое убедительное доказательство, она ответила им, что предоставляет их неверию, и перестала им писать. С тех пор она скитается по Германии с места на место вместе с г-жой Берг, которая сама ли была обманута или же вошла в обман ясновидящей и находит удобным и приятным путешествовать на казенный счет по красивым местам, – так или иначе сделалась горячим приверженцем Анненковой. Они ускользнули от надзора, чтобы съездить в Париж, рассказали свою сказку Людовику-Наполеону, который был очень ею удивлен. Он сказал, что более всего его удивляет то, что это, несомненно, не сумасшествие, хотя очень похоже на сумасшествие. Эта ложь так часто повторялась той, которая ее сочинила, что она стала для нее реальностью».

Мотивы, которыми руководствовались «маленькая Анненкова» и ее отец, совершенно понятны. Но почему Константин Николаевич и Александра Иосифовна так легко поверили им? Поверили до такой степени, что встал вопрос о вменяемости великой княгини? Для того, чтобы понять это, мы должны вернуться в прошлое на добрых три десятилетия и рассказать историю великого князя и его супруги с самого начала.

После великого князя Александра в семье Николая Павловича и Александры Федоровны рождались только девочки. Одна за другой на свет появлялись принцессы Мария, Ольга и Александра. Александра Федоровна писала в своих воспоминаниях: «Рождение маленькой Марии было встречено ее отцом не с особенной радостью: он ожидал сына, впоследствии он часто упрекал себя за это и, конечно, горячо полюбил дочь». Возможно, это случилось, когда маленькая принцесса немного подросла, а возможно, тогда, когда у Александра наконец появился маленький братик. Наследнику тогда было 9 лет, весьма своенравной Марии – 7, с юных лет рассудительной Ольге – 5, а Александре, которую в семье звали «наш солнечный лучик Адини» – всего два. Казалось, повторяется та же история, что и в начале XIX в.: рядом со старшим братом Александром, которому уделялся максимум внимания, подрастал Константин, потом появились также Николай и Михаил. Но разница в возрасте между старшими братьями была большей, и всем было понятно, что Константин – не конкурент Александру. Их никто не сравнивал, и у Константина Николаевича не было повода чувствовать себя «принцем второго сорта».

Не было и речи о том, чтобы Александр и Константин занимались вместе, у младшего великого князя свой учитель – Федор Петрович Литке, офицер флота, принимавший участие в морских экспедициях на крайний Север и заслуживший репутацию в научном сообществе своими трудами по гидрографии, географии и физике. Такой выбор наставника, не имеющего специального педагогического образования, объяснялся тем, что Константина Николаевича отец с малых лет определил во флот. Будучи четырех лет от роду, Константин назначен генерал-адмиралом и шефом Гвардейского экипажа. Впрочем, в таком чисто формальном «производстве в чины» маленького мальчика императорских кровей не было ровным счетом ничего необычного. Подрастая, Константин должен был все глубже и тщательнее изучать отведенную ему область военной науки, у него появлялось все больше обязанностей, и они становились все более серьезными. В специальной игровой комнате для великих князей установили настоящую парусную яхту (чтобы все было по справедливости, в комнате девочек установили двухэтажный кукольный домик высотой почти до потолка).

Литке оказался отличным педагогом. Руководствуясь здравым смыслом, он составил систему, благодаря которой Константин мог заниматься, не перенапрягаясь и одновременно в полной мере развивая свои способности. Статья, помещенная в «Биографическом словаре» Половцова, рассказывает такие подробности о воспитании великого князя: «Правильные учебные занятия начаты были с семилетнего возраста великого князя. В распределении их Литке строго держался правила, чтобы великий князь никогда не имел более четырех часовых уроков в день, считая в том числе уроки рисования и чистописания. Только в последний год ученья, перед заключением учебных курсов, число уроков было увеличено до пяти. Граф Литке писал впоследствии, по окончании ученья: „успехи, оказанные великим князем по всем предметам, которые, конечно, в значительной степени должны быть отнесены на счет необыкновенных его способностей, доказывают, что когда внимание учителя посвящено нераздельно одному ученику, то четырех полных часов занятий учителя с учеником совершенно достаточно“. В первые годы ученья строго наблюдалось также, чтобы между двумя последовательными уроками всегда был час промежутка и чтобы труднейшим предметам посвящены были более ранние часы, когда голова совершенно свежа; в последние часы занятий преподавались наиболее легкие предметы – чистописание, рисование, музыка. В промежуток между двумя утренними уроками от 10 до 11 часов великий князь Константин вместе с братьями навещал своих родителей и затем занимался гимнастикой, фехтованием, маршировкой, ружейными приемами. От 12 до 2 после легкого завтрака он совершал прогулку или ездил верхом. От 2 до 3 был урок, затем в 3 часа обед, после которого великий князь отправлялся к императрице, где оставался до 5. Четвертый урок назначался в 5 часов и затем время до отхода ко сну, в 9 часов, великий князь проводил или у императрицы, или в играх с братьями и сестрами; два раза в неделю в эти часы назначался урок танцев. Позднее, с 17-го года возраста великого князя, этот порядок занятий был изменен: уроки следовали от 8 утра до часу, с перерывом от 10-ти до 11-ти».

Разумеется, Константин изучал не только «морскую науку», он, как в свое время его старший брат, прошел общий курс, составленный Василием Андреевичем Жуковским. Великий князь изучал всеобщую историю, российскую историю, статистику и законы, знал французский, английский и немецкий языки, математику и физику. Его обучали также специальным военным наукам: стратегии и тактике, фортификации и артиллерии.

Великая княжна Ольге Николаевна, старшая сестра Константина, вспоминает: «Науками Кости ведал Литке. Он выбрал ему в преподаватели некоего Гримма, рациональный метод которого принес очень хорошие плоды. Кости, имевший прекрасную память, вдали от своих летних развлечений на кораблях Балтийского флота приобрел очень большие познания в географии и математике, которые позволяли ему хорошо сдавать все экзамены. Благодаря своему пытливому уму и либеральным взглядам, не совсем обычным для Зимнего дворца, он проявил себя необычайно способным к пониманию всего делового, в то время как в обращении с людьми ему не хватало такта. Он обладал способностями государственного деятеля, и его имя останется связано с реформами, осуществленными в царствование Императора Александра II… В 1837 году Кости было только десять лет. Он был маленьким, немного согнутым, близоруким, отчего дядя Михаил прозвал его Эзопом. Живой и веселый, он один производил больше шума, чем целая компания детей. Очень развитой для своего возраста, он сейчас же схватывал нить разговора и никогда не скучал в обществе взрослых. Но незанятый он мог быть невозможен. На все у него всегда был ответ, и его смешные гримасы выводили часто Мама из терпения, и ей приходилось бранить его. Он был упрям, и Литке боролся с этим, постоянно его наказывая; но это не было правильным способом воспитания: если бы с ним обращались иначе, его натура могла бы сделаться великой. Он часто днями не разговаривал, таким обиженным и озлобленным чувствовал он себя тем воспитанием, которое применялось к нему».

Раз в три года он сдавал экзамены в присутствии отца и, по свидетельству его биографа, «обнаружил вполне свои блестящие способности; император Николай остался чрезвычайно доволен его успехами». В то же время окружающие отмечали, что Константин обладает «пылким характером», он горяч и непоседлив.

В 1844 г. 18-летнему юноше довелось пережить приключение, о котором, вероятно, мечтают все мальчишки. Он уже командовал бригом «Улисс», на котором крейсировал около Красной Горки, а теперь совершил большое морское плавание на корабле «Ингерманланд» из Архангельска в Кронштадт. В следующем году он отправился в плавание на военном судне в Константинополь, затем посетил Францию, Испанию и Англию. 25 июня 1846 г. он произведен в капитаны I ранга и затем вступил в командование фрегатом «Паллада», на котором совершил в 1847 и 1848 гг. две морские экспедиции.

А впрочем, в должный срок Константин, вероятно, прошел через свой период подросткового бунта и юношеского эпатажа. За ним даже закрепилась на некоторое время слава бунтовщика. Анна Тютчева познакомилась с великим князем, когда тому исполнилось 26 лет. При первой встрече она была изумлена тем, что он «обратился к ней очень вежливо, на очень хорошем французском языке». Почему же хорошие манеры великого князя так удивили юную фрейлину? Анна поясняет: «В обществе он слывет свирепым славянофилом, говорящим только по-русски и намеренно пренебрегающим формами европейской цивилизации».

О «славянофильстве» Константина упоминает и великая княжна Ольга. Она дает ему такое объяснение: «Кости много читал, любил общество ученых и иных умных людей, своей прекрасной памятью запоминал все и мог принимать участие в любом разговоре. Он занимался также изучением русского народного творчества и был в постоянных сношениях с Погодиным и другими москвичами, что многими истолковывалось как славянофильство. Это было не чем иным, как попыткой посеять рознь между двумя братьями. Но Саша достаточно знал своих братьев, чтобы считать, будто кто-либо из них способен на оппозицию».

Симпатии молодого великого князя не могли не импонировать Анне Тютчевой, которая разделяла многие взгляды славянофилов. Она начинает обращать на него внимание. Рассказывая о провозглашении императором Александра Николаевича, она отмечает, что, когда «в церкви был прочитан манифест о восшествии на престол, Великий князь Константин произнес присягу громким энергичным голосом. Он после спрашивал одно лицо, которое это мне передало, хорошо ли его было слышно. „Я хочу, – сказал он, – чтобы знали, что я первый и самый верный из подданных императора“. Он, очевидно, намекал этими словами на те разговоры, которые шли по поводу его нежелания будто бы подчиняться брату, что, как говорят, возбуждало неудовольствие покойного императора и беспокоило его».

О каких «разговорах» говорит Тютчева? Дело в том, что при желании в правах Александра на престол можно было усомниться. Николай Павлович на момент рождения своего старшего сына наследником не являлся, и, следовательно, Александр не мог носить титул цесаревича, а престол должен был отойти старшему «порфирородному» сыну Николая – Константину. Эта «теория», разумеется, никогда всерьез не рассматривалась и служила лишь поводом для перешептывания и сплетен при дворе.

Позже Анна Тютчева с гордостью рассказывает: «Я провела вечер в Сергиевке, у Александры Воейковой с ее сестрой Марией, фрейлиной великой княгини Александры Иосифовны. Она рассказала мне про прекрасный поступок Великого князя Константина. Правительство не соглашалось отпустить сумму в 200 000 рублей, нужных для постройки канонерской лодки, ссылаясь на недостаток денег. Великий князь дал эти 200 000 рублей, сказав, что все, что он имеет, по праву принадлежит России. Он хранил этот поступок в глубокой тайне. Об великом князе Константине рассказывают очень много хорошего, говорят, что он очень образован, энергичен и исполнен патриотизма. Мария рассказывала мне, что в Венеции в свое время славяне и греки оказали ему восторженный прием. Он мог бы, может быть, в своем лице осуществить мечту Екатерины II, относящуюся к его дяде, но в наше время взгляды на политику в высших сферах очень изменились, и сам государь говорит, что по отношению к Константинополю он подобен тому господину, который, примеряя слишком узкие панталоны, сказал: „Если я и влезу в них, то я в них не останусь“».

Как видно, Анна тоже поддалась гипнозу повторения имен «Александр и Константин». Но если «греческий проект» Екатерины не был осуществлен в XVIII в., то тем более неосуществимым он стал в XIX-м. России уже пришлось заплатить дорогую цену за свои амбиции и за защиту интересов славян во время Крымской войны, и нельзя было допустить повторения этой катастрофы. А для этого прежде всего русской армии необходимо перевооружение, в том числе и перевооружение флота.

Тютчева рассказывает, что великий князь «один из всей царской семьи невысокого роста, у него красивые „романтические“ черты лица, а профиль немного напоминает Наполеона в молодости. Он отличается живостью, много говорит и с большой легкостью и изяществом выражается на нескольких языках. Говорят, что он очень образован, очень любознателен, очень деятелен, от него ждут с надеждой славы будущего царствования. Утверждают, что его отец не очень его любит из-за некоторых честолюбивых поползновений, которые внушают ему недоверие к своему второму сыну». Она отмечает, что «у великого князя Константина довольно дерзкая и бесцеремонная манера рассматривать людей в монокль, пронизывая вас жестким, но умным взглядом», но в то же время, «хотя у меня было сознание, что я подвергаюсь экзамену, однако я совершенно не смутилась. Беседа с великим князем такая живая, что она увлекает. Впрочем, мне всегда казалось, что с умными людьми я чувствую себя гораздо более непринужденно, чем с посредственными».

Шестого февраля 1848 г. состоялось обручение великого князя Константина Николаевича и принцессы Александры Фредерики, дочери герцога Саксен-Альтенбургского Иосифа, нареченной при св. миропомазании великой княжной Александрой Иосифовной.

Молодые люди познакомились двумя годами раньше, когда великий князь приезжал в Европу вместе со своей сестрой Ольгой, которая вышла замуж за принца Вюртембергского Карла. Именно тогда Константин и произнес ту фразу, которая стоит в названии этой главы: «Она – или никто». В те дни он записал в дневнике: «Не понимаю, что произошло со мной? Я стал совершенно другим человеком. Одна лишь мысль движет мною, одна картина стоит перед глазами: всегда она и только она, моя звезда. Я влюблен. Но как долго я знаком с нею? Всего лишь несколько часов – и я влюблен по уши…».

Приезд юной и прекрасной невесты великого князя в Россию, разумеется, вызывал оживление при Дворе. Фрейлина Мария Фредерикс, чья мать была близкой подругой императрицы, вспоминает: «1847 год памятен для меня приездом в Россию невесты Великого Князя Константина Николаевича, принцессы Саксен-Альтенбургской – Великой Княгини Александры Иосифовны. Увидела я ее в первый раз на другой день ее приезда в Царское Село. Она была пресимпатичной девушкой; красота ее еще тогда не так развилась, как впоследствии, но она была миловидной донельзя, веселой, резвой и такой натуральной… Помню, что сразу же после знакомства, мы побежали на деревянную катальную гору, помещенную в одной из зал Александровского дворца, и, катаясь и веселясь, подружились, и дружба наша неизменно сохранилась…».

Александра Иосифовна

Константин Николаевич

И уже на 30 августа была назначена свадьба.

Великая княжна Ольга Николаевна вспоминает: «В двадцать лет он решил жениться, только чтобы избавиться от ярма своего воспитания. Таким образом, прямо из детской он попал в мужья, безо всякого опыта, без того, чтобы изжить свою молодость или побыть в кругу своих сверстников, совершенно неспособный не только вести жену, но и себя самого. Он избавился от воспитательской деятельности Литке, с тем чтобы попасть под башмак своей очень красивой, но и очень упрямой Санни, урожденной принцессы Ангальт-Саксонской. Одна ее внешность привела его в восторг и вызвала в нем страстные чувства, он любил ее вначале слишком идолопоклоннически, чтобы замечать ее ограниченность».

Красоту великой княгини отмечает и Анна Тютчева. «Она очень красива, – записывает она в дневнике, – и напоминает портреты Марии Стюарт, портит ее голос, гортанный и хриплый, кроме того, она плохо говорит по-французски и манеры ее недостаточно изысканны для того положения, которое она занимает».

А вот еще одна запись в ее дневнике: «Великая княгиня изумительно красива и похожа на портреты Марии Стюарт. Она это знает и для усиления сходства носит туалеты, напоминающие костюмы Марии Стюарт». Но теперь, когда Анна ближе познакомилась с великокняжеской семьей, она может сделать выводы не только о внешности Александры Иосифовны. «Великая княгиня не умна, еще менее образована и воспитана, – пишет она, – но в ее манерах и в тоне есть веселое молодое изящество и добродушная распущенность, составляющие ее прелесть и заставляющие снисходительно относиться к недостатку у нее более глубоких качеств». Она также отмечает, что чары юной великой княгини пока позволяют ей покорять всех. «Ее муж в нее очень влюблен, а государь к ней весьма расположен. Она занимает в семье положение enfant gatee³, и принято считать забавными выходками и милыми шалостями бестактности и неумение держать себя, в которых она часто бывает повинна».

Другие люди, знавшие Александру Иосифовну, были к ней гораздо более суровы. Например, писатель, журналист и цензор Евгений Михайлович Феоктистов отозвался о ней так: «Кроме своей красоты, производила она впечатление полной дуры».

* * *

Молодожены поселились в Стрельне, в Большом дворце, носившем также неофициальное название Константиновского. Этот дворец построили еще в XVIII в. по приказу Петра I, желавшего превратить Стрельну в новый Версаль. Автором проекта стал французский архитектор Жан Леблон, однако он умер раньше, чем началось строительство, и его проект дорабатывал итальянский архитектор Никколо Микетти, который пообещал Петру устроить в Стрельне то, «чего еще не бывало на свете».

Благодаря сквозной колоннаде дворец, расположенный на искусственном холме, получился легким и воздушным, этот эффект еще усилился в 1805 г., когда дворец перестроили под руководством архитектора Луиджи Руски. По его проекту крыша дворца увенчивается башенкой бельведера. Владелец дворца в то время великий князь Константин Павлович, потом Николай I подарил его своему второму сыну, которому в ту пору еще было только четыре года.

Константиновский дворец в Стрельне

Анна Тютчева замечает в своем дневнике: «Стрельна – очень красивый дворец, расположенный на берегу залива, окруженный великолепными цветниками и большими группами вековых лип».

Дворец перестроили по вкусу новых владельцев: пространство между колоннами в тройной аркаде было застеклено, и там разбили зимний сад, по-новому оформили выход на Большую террасу, создали обходные галереи на западном крыльце.

Зимнее время семья проводила в Мраморном дворце, который для них перестроил А. П. Брюллов. Большой зал разделили на два этажа, во дворце оформили Парадную столовую, Приемную и Парадный кабинет Константина Николаевича. Рядом с ним Брюллов создал Библиотеку, из которой был проход в Зимний сад. Арсенал перестроили в готическом стиле и назвали Белым залом, здесь устраивали танцевальные и музыкальные вечера. В 1857 г. в Белом зале установили орган работы Г. Метцеля. И Константин, и его жена были музыкальны и часто устраивали в своих резиденциях концерты, в которых принимали участие М. Балакирев, А. Рубинштейн, Н. Римский-Корсаков.

Ольга Николаевна вспоминает: «Каждую пятницу он (Константин. – Е. П.) играл на виолончели в русском оркестре под управлением Направника. Разучивались новые произведения, но, конечно, без публики. Раз в году, во время Великого поста, совместно с оперным хором устраивались концерты, на которых исполнялись оратории Бетховена, симфонии Шумана или новые, неизвестные еще произведения. На этих концертах присутствовали все, кто в Петербурге любил музыку. Санни, в большом туалете, прекрасная, всеми восторженно встречаемая, принимала гостей. Кости же, не считаясь ни с кем и ни с чем, вел то в одной, то в другой нише свои особые разговоры. В тот же момент, когда начинался концерт, он бывал так захвачен музыкой, что никого и ничего для него больше не существовало. Эти концерты происходили в готическом зале с высоким сводчатым потолком. Находившийся там орган придавал залу вид часовни».

Неслучайно именно Константин, а после смерти – его жена долгое время руководили делами Императорского Русского музыкального общества. Иоганн Штраус, приезжавший в Петербург 1856 г., посвятил ей вальс «Великой княгине Александре» и кадриль «Терраса Стрельны». Впрочем, сам маэстро относился к этим сочинениям неоднозначно. На нотной рукописи «Александры» он написал: «Рожден в России и выдержан в ее холодном климате». А позже признался своему венскому издателю Карлу Хаслингеру: «В приложении найдешь вальс „Александра“, выдержанный в русском вкусе и потому неудобоваримый. № 5 вальса состоит из двух русских песен».

Еще одна дача, которая принадлежала Константину и Александре, находилась на Черном море, в Крыму. Вот что рассказывает Ольга Николаевна: «Мама получила от Папа в подарок поместье Ореанда, с одним условием, что Папа совершенно не будет заботиться о нем и что она выстроит себе там такой дом, какой ей захочется. К моему пятнадцатилетию я получила от Мама письмо, дышавшее восторгом: она в стране, которая представляет собою землю классиков. Она зачитывалась „Ифигенией“ Гете и написала в Берлин известному архитектору Шинкелю, прося его начертить ей план дворца в греческом вкусе. Он действительно создал план, достойный рук волшебника, храм с колоннами и дорическим фронтоном, в котором могла бы жить сама Минерва, но никак не обыкновенные люди. Тогда обратились к тоже очень известному в то время архитектору Штакеншнейдеру. Он нарисовал волшебную виллу в итальянском вкусе, которую и построили, но Мама не было уже суждено ее видеть. Она завещала ее Константину, чтобы он мог жить в ней, когда его обязанности адмирала звали его к Черному морю». Константин очень полюбил это место и звал его так: «Рай земной, имя коему – Ореанда».

* * *

Второго февраля 1850 г. у великокняжеской четы рождается сын, которого нарекли Николаем в честь деда. Потом на свет появились две дочери – Ольга (1851) и Вера (1854) и еще три сына – Константин (1858), Дмитрий (1860) и Вячеслав (1862). Великокняжеская семья не потеряла ни одного младенца, всем их детям было суждено дожить до совершеннолетия, но не всех их ожидала счастливая судьба.

Александра Иосифовна, как и полагалось великой княгине, отдавала дань благотворительности: она возглавила «Стрельнинское братство для ближнего», открыла на свои средства детскую больницу, организовала бесплатную школу садоводства и даже сама вела там занятия.

Казалось, все идет своим чередом. Александра Иосифовна посвящает свои дни воспитанию детей, у великого князя много своих обязанностей. Супругов сближают общие интересы, любовь к музыке. Их дети растут, не причиняя родителям больших огорчений. Не в этом ли секрет счастливого брака? Оказалось, однако, что все далеко не так безоблачно.

«После двадцатилетнего брака у него вдруг открылись глаза, – пишет великая княжна Ольга Николаевна, – наступило разочарование и с ним несправедливость: она ведь была невиновна в его иллюзиях, которые вдруг увяли. Он бросился в работу, и чем больше нужно было сделать, тем больше он отвлекался от печальной действительности собственной жизни. Когда его терпению приходил конец, он уезжал в Кронштадт. В одиночестве он отдыхал, и только музыка была способна снова восстановить равновесие его души…

Несчастливый брак и другие испытания, повстречавшиеся на ее жизненном пути, углубили натуру Санни. В своем отчаянии она обратилась к Богу и религии. В ее характере проявились прекрасные стороны, она доходила иногда до смелого исполнения долга. Но ее характер оставался переменчивым, порой даже вспыльчивым, что очень затрудняло отношения с ней».

Обязанности Константина требовали частых отлучек из дома. Уже в 1849 г. он совершил с российскими войсками поход в Венгрию, где участвовал в сражениях 3 и 5 июля под Вайценом, 13 и 14 июля при устройстве переправ через реку Тиссу и 21 июля под Дебречином. За храбрость, проявленную на поле боя, он получил от главнокомандующего действующей армией князя Паскевича орден Св. Георгия IV степени. В Высочайшей грамоте на этот орден отмечено, что великий князь, «находясь постоянно при главных силах армии, разделял с войсками все труды похода», – «в делах под Вайценом и под Дебречином оставался под смертоносным действием неприятельских батарей, а при Тисса-Фюрете находился под самым сильным ружейным огнем, отличаясь мужеством и самоотвержением».

Пятого сентября 1850 г. великий князь стал членом Государственного совета, в 27 лет, еще в последние годы царствования Николая I, он назначен морским министром и после поражения в Крымской войне занялся строительством и перевооружением флота. Это при нем и при его брате Александре срок службы на флоте сокращен с 25 до 10 лет и полностью отменены телесные наказания. Константин Николаевич участвовал во всех великих реформах брата: он был избран председателем комитета по освобождению крестьян, поддерживал введение состязательного процесса в суде. С июня 1862 до октября 1863 г. он, как ранее Константин Павлович – наместник Царства Польского и тоже пережил восстание. Так же, как Константин Павлович, он пытался решить дело миром, ему пришлось пережить покушение: при выходе великого князя из театра в него сделан выстрел из пистолета в упор. Пуля, пройдя через эполет, легко ранила его в плечо. Восстание снова подавлено введением в Польшу войска из России, и великий князь оставил должность наместника в Царстве Польском.

В 1865 г. Константин Николаевич назначен председателем Государственного совета.

Великая же княгиня была полностью погружена в придворную жизнь. Мы привыкли представлять ее как нескончаемую череду праздников, развлечений, удовольствий и забываем, что слишком много сладкого вызывает тошноту. Императорская семья была, по сути, заложницей своего Двора, ее члены должны были принимать участие в тяжелых многочасовых ритуалах, все время находиться на виду, блистать красотой, оставаться любезными вне зависимости от своего настроения и самочувствия. Порой исполнение придворных обязанностей было небезопасно для здоровья, так, у Александры Иосифовны после поездки в Москву с императорской семьей на празднование годовщины коронации от многочасового стояния случился выкидыш.

А еще эта жизнь никоим образом не способствовала спокойствию и трезвому взгляду на вещи. Нервная система Александры Иосифовны постепенно расшатывалась. Она клялась, что накануне смерти императора Николая видела в Гатчинском дворце белый призрак. «Уж не берлинская ли это белая женщина, которая из политической любезности причислила русского императора к членам дома Гогенцоллернов?» – записывает в своем дневнике Анна Тютчева, намекая на немецкую легенду о «белой женщине», которая своим появлением предвещала несчастия дому Гогенцоллернов.

Тогда-то и произошла история со спиритизмом, с которой начиналась эта глава. Скандал удалось замять, не привлекая психиатров. Но общение Романовых с потусторонним миром на этом не закончилось. Через три года, когда в Петербург приехал знаменитый шотландский медиум-спирит Дэниел Даглас Хьюм, его пригласили в Царское Село, и в его сеансах принимали участие император Александр, императрица и весь Двор. Проходили сеансы и в Стрельне у великого князя Константина. Нельзя забывать, что во второй половине XIX в. не было определенного отношения к спиритизму. Глубоко религиозные люди считали сеансы «общением с бесами», люди с «научным складом ума» полагали, что там происходит общение с не познанным еще миром духов, наиболее же здравомыслящие были уверены, что все это – жульничество. Анна Тютчева, оставив запись в своем дневнике об одном из таких сеансов, приводит шутку, придуманную ее подругой, также фрейлиной Александрой Толстой: «Столом быть не хочу, духом – не могу. Я – обман».

Может быть, первыми, кто заметил нарастающее отчуждение в великокняжеской семье, стали дети. Великий князь Константин пишет: «Глядя на наших деток, припоминаю я и свое детство… Дивлюсь, замечая, какая между нами разница. Никогда не были мы так привязаны к родителям, как наши дети к нам. Для них, например, большое удовольствие прибегать к нам в наши комнаты, гулять с нами. Мы, когда были совсем маленькими, со страхом подходили к двери Мама…».

Александра Иосифовна не могла не заметить охлаждения супруга, и это не улучшало климат в семье. «За обедом и вечером Мама была в раздражительном настроении, много жаловалась, и это на нас всех действовало подавляюще. Оля от этого стала молчалива и грустна, Митя тоже. Словом, нервы Мама отражаются на всех нас…» – вспоминал Константин Константинович.

Иногда детей брала к себе Мария Алексеевна, и Анна Тютчева отмечает, что «маленький великий князь Николай Константинович, который теперь гостит в Царском, ездил с нами навестить свою мать. Он очень беспокоился, чтобы его не оставили в Стрельне, и перед отъездом очень просил императрицу привезти его обратно, так как он гораздо больше любит быть с ней и с двоюродными братьями, чем со своей матерью».

Тем не менее, Александра Иосифовна честно исполняла обязанности «жены моряка», отправляясь вслед за своим супругом то на Балтийское, то на Черное, то на Средиземное море и вместе с детьми ожидая его на берегу.

Но, по-видимому, Константину этого было мало. Как и многие Романовы, он мечтал о «простом обывательском счастье», о мирной жизни, о месте, где он мог бы отдохнуть от интриг двора. И он нашел для себя такую жизнь, встретив балерину Мариинского театра Анну Васильевну Кузнецову. Она была моложе великого князя на двадцать лет, как все балерины – стройна и грациозна, но главное – кроткая и милая, она сумела создать для великого князя настоящий семейный очаг. Великий князь привозил ее летом в Ореанду и хвастался своим друзьям: «В Петербурге у меня казенная жена, а здесь – законная».

Анна родила Константину Николаевичу пятерых детей. Старший сын, Сергей, умер, не прожив и года. Но родились две дочери – Мария и Анна, а вслед за ними два сына – Измаил (дома его называли Маля) и Лев.

Во время рождения Льва Константин Николаевич находился в Париже, откуда написал дочери Марии: «Надеюсь, что через неделю я буду у Вас, расцелую Вас всех, дорогих милых моих деток, которых так давно не видал. Как, чай, Вы за это время выросли! Пожалуй, и не узнаю Вас. Радуюсь познакомиться с новым Вашим братцем Левушкой, которого еще не знаю. Рад очень, что Вы все его полюбили, да как и не любить милого новорожденного братца! Ты мне задаешь очень трудный вопрос, решить ваш спор с Нютой, кому из Вас принадлежит Лева, кому Маля? Я думаю, что Вы все принадлежите друг другу, оба братца Вам, а обе сестрички обоим братцам, а все вместе, и сестрицы и братцы, принадлежите Папе и Маме, которые Вас одинаково горячо любят. И Вы старайтесь друг друга одинаково и равно любить, и любите Ваших Маму и Папу. Поцелуй за меня хорошенько и милую нашу Маму, и Бабушку, и Нюту, и Малю, и Левушку, и дядю Сашу, и тетю Веру и поклонись фрейлен Элизе и Марии Федоровне. Ужасно я радуюсь скорому моему возвращению и радости всех Вас увидать и расцеловать. Да сохранит и благословит Вас Господь Бог. Твой старый друг Папа К.».

Князю часто приходится покидать Анну Васильевну и детей, и он пишет им трогательные письма, полные любви и нежности, называет свою подругу «моя сладчайшая голубушка», «моя красавица из красавиц», «мое сокровище», говорит, что со «страшным нетерпением» ждет, когда наступит та «счастливая минута, когда я вас всех опять увижу, обниму, расцелую».

Князь поселил свою новую семью в доме на Английском проспекте (современный адрес – Английский пр., 18). Позже Матильда Кшесинская, которая также будет жить в этом доме, в своих воспоминаниях напишет, что «особняк был двухэтажный, прекрасно обустроенный, с вместительным погребом. За домом находился небольшой сад, окруженный высокой стеной».

Однако Константину не суждено прожить долгую и счастливую жизнь в новом доме и с новой семьей. В 1881 г. погиб от взрыва бомбы народовольца император Александр II. Его сын, Александр III, не разделял либеральных взглядов отца и недолюбливал своего дядю Константина. Одной из причин этой нелюбви могла быть как раз измена Константина жене: сам новый император, обвенчавшийся в свое время с невестой умершего старшего брата и отнюдь не по страстной любви, считал измены проявлением безнравственности. И вскоре Константин Николаевич отстранен почти от всех занимаемых им государственных должностей. В те дни великий князь с горечью записал: «Моя политическая жизнь этим кончается, но я уношу с собою спокойное сознание свято исполненного долга, хотя с сожалением, что не успел принести всей той пользы, которую надеялся и желал».

Относясь неодобрительно к внебрачной связи дяди, Александр в то же время не желал наказывать невинных младенцев за грехи их отца. В 1883 г. он пожаловал всем внебрачным детям Константина Николаевича фамилию Князевы и потомственное дворянство. Великий князь пишет по этому поводу Анне Васильевне: «Очень рад, что это дело, наконец, совершилось, хотя и не вполне в той степени, как мы имели право ожидать в 1880 году. До самой последней минуты я все боялся, чтоб что-нибудь этому не помешало, потому что оно так долго тянулось. Надо будет еще потолковать с Набоковым, как написать исполнительные бумаги, так чтоб не могло оставаться ни малейшего сомнения на счет личностей, о которых идет речь. Надеюсь, что он найдет такую форму, которая бы это вполне обеспечивала. Я потому про это говорю, что в подписанной бумаге, хотя выставлены все четыре имени, но номера, которые поименованы в бумагах тезки, в ней не прописаны. Так этого оставить, разумеется, нельзя, могут выйти путаница и недоразумение. Поэтому необходимо мне будет с ним еще раз переговорить, чтоб решить, как это сделать. Но, несмотря на это маленькое затруднение, мы все-таки можем считать дело сделанным, и я тебя, душку, искренне с этим поздравляю».

Но беды семьи на этом не кончились. В 1886 г. один за другим умирают от скарлатины два младших сына князя. И вот уже несчастный отец пишет своему другу: «Что нам пришлось перенести в это последнее время, и что за тяжкое испытание нам ниспослал Господь Бог! Мы, разумеется, стараемся безропотно покориться Его Святой и неисповедимой Воле, но Ты в то же время понимаешь, как это тяжело, как это тяжко. Теперь, по крайней мере, я более не один, и вдвоем горевать даже как бы легче. Но больно смотреть на страдания бедной матери. Она несет свой тяжкий крест с полным христианским терпением и смирением. Тотчас после ее приезда мы потихоньку, совершенно по-домашнему в нашей Церкви говели и причастились 24 мая. Тут мы вполне оценили блаженство иметь здесь свою собственную Церковь! Но, несмотря на все удивительное мужество и самообладание моей дорогой Ани, бывают минуты, когда так живо приступают к ней воспоминания всего того, что она пережила и чему была свидетельницей, и тогда ее разбирает страшная тоска, слезы и рыдания почти судорожны, обращающие в чисто физическое страдание. Тогда больно на нее смотреть, тем более что все это так естественно и натурально. Помочь ей тогда ничем нельзя, уговаривать и утешать тоже нельзя, потому что она сама несет свое горе вполне покорно и по-христиански. Остается только вместе с нею тужить и плакать. Все-таки вдвоем это легче, чем одной! Одно время может этому помочь, теперь же рана слишком еще близка и жива! Боюсь очень за нее в то, хотя сравнительно и короткое, время, когда во время моей предстоящей поездки в Павловск она останется здесь совершенно одна с двумя дочурками, над которыми она, разумеется, дрожит как единственными оставшимися нам сокровищами».

И несколькими днями позже: «Аня моя хочет совершенно переселиться в Крым и не возвращаться вовсе в Петербург и, особенно, в тот несчастный дом, в котором мы потеряли двух сыновей. Она об этом доме и вспоминать не хочет, твердо решилась и ногой в него не вступать и потому хочет непременно от него отделаться, его продать. Я думаю, что Ты поймешь это чувство и найдешь его вполне натуральным. И я противоречить этому не могу, хотя ужасно любил это милое гнездышко, в котором мы так были счастливы, прожили почти 10 лет, в котором родились и Нюта, и Левушка. Но, потерявши в нем обоих сынков, вполне понятно, что он матери опротивел и что она в него возвращаться не в силах. Но как это исполнить? Вот прошу Тебя подумать об этом вопросе теперь же, дабы мы могли окончательно столковаться, когда я приеду в Павловск».

Весной 1887 г. великий князь продает дом на Английском проспекте, а летом 1889 г. – новая беда! В Павловске у Константина Николаевича случился апоплексический удар, у него отнялась левая сторона тела и пропала речь.

Теперь Константин Николаевич прикован к постели, он не может расстаться с нелюбимой женой, не может навестить Анну Васильевну и детей. В начале 1890 г. Константин Николаевич перенес еще два инсульта. Он понимал, что умирает, и, как мог, просил о свидании со своей второй семьей. Его младший сын, Константин Константинович, писал: «Насколько можно понять, он требует свидания с ними… Не бессердечно ли лишать его такого утешения теперь, когда он в таком положении? Мы все склоняемся к тому, что было бы правильнее дать больному это утешение. Но тут встречается непреодолимое препятствие: Мама никогда не согласится. У нее на этот счет свои убеждения. Она считает, что, послав Папа тяжелую болезнь, сам Бог порвал всякие связи его с прошлой жизнью…».

Свидание так и не состоялось. Государственный секретарь Александр Александрович Половцов вспоминал: «Когда умирал великий князь Константин Николаевич, то во время агонии великая княгиня Александра Иосифовна приказала пустить к нему прощаться всех многочисленных слуг. Каждый из них подходил к нему и целовал, но умирающий выказывал, насколько мог, неприятное чувство, производимое этим беспокойством. Графиня Комаровская попробовала уговорить Александру Иосифовну отменить это мучение, но великая княгиня отвечала: „Это возмещение за прежнее“».

Константин Николаевич скончался 13 (25) января 1892 г. в Павловске. Александра Иосифовна пережила мужа на 20 лет, жила то за границей, то в России, почти потеряла зрение. В 1903 г., за восемь лет до ее смерти, Константин Константинович записал в дневнике: «Мама в сильнейшем истерическом настроении. Очень мучительно слушать ее порывистые, страстные переходы от слез к осуждению всех и вся».

Старший сын великого князя и княгини, которого в доме звали Никола, начал свою жизнь как бравый офицер и весьма любознательный молодой человек. Он участвовал в походе русской армии на Хиву, награжден орденом Св. Владимира III степени, позже избран почетным членом Императорского Российского географического общества и назначен начальником Амударьинской экспедиции.

Николай Константинович

Так же как и многие князья дома Романовых, в юности влюбился с «неподходящую» девушку – американскую танцовщицу Фанни Лир (настоящее имя – Харетт Блэкфорд). Эта любовь толкнула Николая Константиновича на опрометчивый поступок: в 1874 г. он украл три бриллианта с оклада одной из икон, которой император Николай I благословил брак его родителей и которая хранилась в Мраморном дворце. Родители, не подозревая о причастности сына к краже, вызвали полицию, и та вскоре нашла пропавшие камни в одном из петербургских ломбардов. Выяснилось, что туда их принес адъютант Николая, который показал, что камни передал ему великий князь. Семья постаралась замять скандал. Николая признали душевнобольным, а затем по указу императора навсегда выслали из Петербурга. Он был лишен всех званий и наград, вычеркнут из списков полка, отныне его имя запрещалось упоминать в бумагах, касающихся Императорского Дома, а принадлежавшее ему наследство передавалось младшим братьям.

После такой «гражданской смерти» великий князь жил в провинции. Он по-прежнему увлекался изучением географии, выпустил брошюры «Водный путь в Среднюю Азию, указанный Петром Великим» и «О выборе кратчайшего направления Среднеазиатской железной дороги», организовал экспедицию для изучения возможности соединить удобным путем Туркестан и Россию. Затем еще одна экспедиция – на Амударью, после которой князь начал разрабатывать проекты по обводнению Туркменистана и на свои деньги построил Романовский оросительный канал, чтобы привести воду в местность, носившую красноречивое название Голодной степи. «Расширив оросительную сеть, раздвинув пределы оазисов, Туркестан можно сделать одной из лучших русских областей», – писал он в брошюре «Аму и Узбой».

В 1878 г. Николай Константинович обвенчался в Оренбурге с дочерью городского полицмейстера Надеждой Александровной Дрейер. Брак этот не был официально признан, а князь получил предписание отправиться в Ташкент, куда он и уехал с женой. Родившиеся в браке дети позже получили титул и фамилию князей Искандеровых.

В Ташкенте опальный великий князь прославился своей благотворительной деятельностью: он построил в Ташкенте театр, учредил десять стипендий для выходцев из Туркестана, которая давала им возможность оплатить учебу в главных учебных заведениях России, поддерживал деньгами ветеранов-инвалидов, Ташкентский университет и Туркестанскую учительскую семинарию для подготовки учителей сельских школ.

У великого князя и Надежды Александровны было двое сыновей – Артемий и Александр. Позже Николай Константинович женился еще два раза: на дочери ссыльного казака Дарье Елисеевне Часовитиной, от которой у него было трое детей: дочь Дарья и сыновья Святослав и Николай. Третий брак он заключил с дворянкой польского происхождения Валерией Хмельницкой. Каждый его новый брак вызывал волнение в императорской семье и новую ссылку князя. В конце жизни он вернулся к Надежде Александровне и вместе с ней поселился в Ташкенте.

Георг I, Ольга Константиновна и их старшие дети

Князь с восторгом приветствовал сообщение о произошедшей в Петербурге Февральской революции, отправил поздравительную телеграмму Керенскому и вывесил на своем доме красный флаг. 27 (14) января 1918 г. Николай Константинович скончался от воспаления легких и похоронен в Ташкенте, в сквере рядом с Военным Георгиевским собором. Официального прощения семьи он так и не получил, но нет сомнений в том, что всей своей последующей жизнью Николай Константинович с лихвой искупил ошибку, совершенную в юности.

* * *

Старшая дочь Константина Николаевича Ольга вышла замуж в 1867 г. за короля Греции Георга I, в семье родилось восемь детей, и с помощью их браков Ольга старалась еще прочнее связать Грецию и Россию. Одна из ее дочерей, Александра Георгиевна, вышла замуж за сына Александра II Павла Александровича. Младшая дочь, Мария, в 1900 г. стала женой другого русского великого князя – Георгия Михайловича. Ее средний сын Николай женился на дочери великого князя Владимира Александровича Елене. Еще две дочери – Ольга и Марина – вышли замуж одна – за короля Югославии, другая – за герцога Кентского.

Евгений Вюртембергский и Вера Константиновна

В Греции Ольга много занималась благотворительностью. Она основала в Пирее русский госпиталь, где лечились моряки с российских кораблей, заходивших в этот порт. Там же, недалеко от Пирея, она купила место для русского кладбища и организовала уход за могилами.

Ольге с детства полюбились стихи Лермонтова. Став взрослой, она собрала и издала хрестоматию «Изо дня в день. Извлечения из сочинений Лермонтова на каждый день». Сама Ольга пробовала писать стихи, рассказы и повести. Она часто приезжала в Россию гостить у своей родни, а после того как ее мужа 18 марта 1913 г. застрелил анархист Александрос Схинас в Салониках и на престол вступил их сын Константин I, Ольга вернулась в Россию. Во время Первой мировой войны она, как и многие женщины из императорской семи, работала в госпитале. Младшие Романовы хорошо помнили строгую статную женщину, которая всегда помнила о своем достоинстве и следила за манерами молодежи. В Павловске она организовала лазарет и приют для раненых и ампутированных воинов имени великого князя Константина Константиновича.

После революции Ольга уехала из России и умерла 19 июня 1926 года в Риме.

* * *

Вторая дочь Константина Николаевича, Вера, в детстве была очень болезненной и тяжело переживала разлад между родителями. В конце концов девочку решили отправить в Вюртемберг, на воспитание к бездетной тетке – Ольге Николаевне. Ольга и ее муж, король Вюртемберга Карл I, тоже отнюдь не были идеальной парой, но они смогли окружить Веру заботой, и ее здоровье постепенно стало укрепляться.

В 20 лет Вера вышла замуж за герцога Евгения Вюртембергского. Через три года у них было уже две дочери – близнецы Элиза и Ольга, а потом герцог скоропостижно скончался в Дюссельдорфе. По официальной версии, он умер от травм, полученных при падении с лошади, но ходили слухи, что причиной смерти герцога стала дуэль. Вера осталась в Вюртемберге, растила дочерей, покровительствовала немецким писателям, поэтам и художникам, много путешествовала по Европе, бывала в Греции у старшей сестры, приезжала в Петербург. Ее дочери вышли замуж за немецких принцев.

Вера Константиновна скончалась 11 апреля 1912 г. и похоронена в Штутгарте.

* * *Я баловень судьбы… Уж с колыбелиБогатство, почести, высокий санК возвышенной меня манили цели, —Рождением к величью я призван.<…>Но пусть не тем, что знатного я рода,Что царская во мне струится кровь,Родного православного народаЯ заслужу доверье и любовь,Но тем, что песни русские, родныеЯ буду петь немолчно до концаИ что во славу матушки РоссииСвященный подвиг совершу певца.

Эти строки написал второй сын Константина Николаевича – великий князь Константин Константинович Романов, прославившийся прежде всего как поэт.

Однако, как все юноши из семьи Романовых, Константин Константинович начал свою взрослую жизнь на военной службе. Как и его отец, сначала он попал на флот, совершил плавание по Атлантическому океану и Средиземному морю. Позже по болезни переведен в сухопутное ведомство и назначен командиром роты Его Величества лейб-гвардии Измайловского полка, а в 1891 г. – командиром лейб-гвардии Преображенского полка. Далее его военная карьера продолжалась своим чередом. Он уделал много внимания образованию своих офицеров, устраивал для них музыкальные и поэтические вечера.

Его кузен, великий князь Александр Михайлович, сын Михаила Николаевича, вспоминал о нем в своих мемуарах: «Великий Князь Константин Константинович был талантливым поэтом и очень религиозным человеком, что, до известной степени, как бы суживало и расширяло его кругозор. Он был автором лучшего перевода Шекспировского „Гамлета“ на русский язык и любил театр, выступая в главных ролях на любительских спектаклях в Эрмитажном театре Зимнего дворца.

Он с большим тактом нес обязанности Президента Императорской Академии Наук и был первым, который признал гений биолога Павлова. Он писал поэмы, драматические произведения и рассказы, подписываясь псевдонимом К. Р., и его талант признавался даже органами печати, враждебными существовавшему в России строю.

В Л. Гв. Измайловском полку он создал свои знаменитые „Измайловские досуги“ и, таким образом, заменил обычные кутежи офицерских собратий интересными вечерами, посвященными современной русской литературе. Хорошо разбираясь в тайниках души русского простолюдина, Великий Князь Константин Константинович значительно преобразовал методы воспитания молодых солдат. Для него не было большего удовольствия, как провести утро в казармах, где он занимался с ними „словесностью“. Будучи в течение многих лет начальником Главного Управления военно-учебных заведений, он сделал многое, чтобы смягчить суровые методы нашей военной педагогии.

Елизавета Маврикиевна

Константин Константинович

Все это следовало также приветствовать. Казалось бы, что такой гуманный и просвещенный человек, как Великий Князь Константин Константинович, был бы неоценимым помощником Государя в делах управления Империей. Но, к сожалению, Константин Константинович ненавидел политику и чуждался всякого соприкосновения с политическими деятелями. Он искал прежде всего уединения в обществе книг, драматических произведений, ученых, солдат, кадет и своей счастливой семьи, состоящей из жены – Великой Княгини Елисаветы Маврикиевны (принцессы Саксен-Веймарской), шести сыновей и двух дочерей. В этом отношении воля Великого Князя была непреклонна, и потому Престол лишался в его лице ценной опоры».

Константин Константинович действительно женился на принцессе Елизавете Августе Марии Агнессе, второй дочери принца Саксен-Альтенбургского, герцога Саксонского Морица. Однако великий князь, по его собственному признанию, испытывал и гомосексуальные влечения, которых очень стыдился и называл «своим тайным пороком».

Дмитрий Константинович

Вячеслав Константинович

Один из его сыновей, Олег, умер от ран на фронте во время Первой мировой войны. Его гибель стала большим ударом для князя, и вскоре он последовал за сыном, скончавшись 2 (15) июня 1915 г.

Семью ожидала еще одна трагедия: три сына Константина Константиновича и Елизаветы Маврикиевны – Иоанн, Игорь и Константин – были сброшены вместе с великой княгиней Елизаветой Федоровной в шахту близ города Алапаевска, недалеко от Екатеринбурга.

Гавриила Константиновича спас от расстрела Горький, и он уехал за границу, где написал книгу воспоминаний «В Мраморном дворце. Из хроники нашей семьи».

После гибели сыновей Елизавета Маврикиевна уехала из России вместе с младшими детьми и двумя внуками. Она жила в Европе с дочерью Верой и умерла 24 марта 1927 г. Дочь Константина Константиновича Татьяна еще в России дважды выходила замуж, но ей суждено было пережить обоих своих мужей, и в конце жизни она стала монахиней в Женеве. Вторая его дочь, Вера, никогда не была замужем и умерла в Нью-Йорке в 2001 г.

* * *

Третий сын Константина Николаевича, Дмитрий Константинович, служил в лейб-гвардии Конном полку и никогда не был женат. По воспоминаниям современников, он любил классическую литературу, учился играть на скрипке и блистал в домашних спектаклях. Другая его страсть – коневодство, он основал под Полтавой конный завод и разводил орловских рысаков.

В 1918 г. его арестовали и расстреляли в Петропавловский крепости вместе с великими князьями Павлом Александровичем, Николаем Михайловичем и Георгием Михайловичем.

Самый младший сын Константина Николаевича, Вячеслав, умер 16-летним, от менингита.

Дочери великого князя Константина Николаевича и Анны Кузнецовой Мария и Анна вышли замуж за военных. Часть их потомства уехала за границу, часть осталась в России.

Третий сын императора Николая получил весьма своеобразное воспитание. Его биографы отмечают, что в раннем детстве Николай был неразлучен с матерью и младшим братом Михаилом. Когда же мальчику исполнилось 7 лет, отец написал ему: «Вот и семь лет тому протекло, и вместе с этим, по принятому у нас в семье обычаю, получил ты саблю!!! Великий для тебя и для нас день. Для нас, ибо сим знаком посвящаем третьего сына на службу будущую брату твоему и родине; для тебя же – тем, что получаешь первый знак твоей будущей службы. В сабле и мундире офицера ты должен чувствовать, что с сей минуты вся будущая твоя жизнь – не твоя, а тому принадлежит, чьим именем получил ты сии знаки. С сей минуты ты постоянно должен не терять из мыслей, что ты беспрестанно стремиться должен постоянным послушанием и прилежанием быть достойным носить сии знаки, не по летам тебе данные, но в возбуждение в тебе благородных чувств и с тем, чтобы некогда достойным быть своего звания». Несомненно, это – одно из самых оригинальных поздравлений, которые получал когда-либо в свой день рождения семилетний мальчик.

Для образования и воспитания младших великих князей наняли целый штат гувернеров и учителей, которыми руководил генерал-майор Алексей Илларионович Философов. Разумеется, великий князь прошел полный курс военных наук и летом выезжал в лагеря вместе с кадетами 1-го кадетского корпуса и обучался строю и военным упражнениям. Позже один из выпускников кадетского училища, служивший вместе с великим князем, будет вспоминать: «В особенности своей живостью, любезностью и беспритязательностью отличался всеми любимый Николай Николаевич, сохранивший до конце своей жизни благородство характера, природную доброту и беспритязательную любезность, как с равными, так и с подчиненными».

У маленького мальчика было множество военных званий (о чем и напоминал ему отец в своем письме). Еще при рождении он назван шефом лейб-гвардии Уланского полка и зачислен в списки лейб-гвардии Саперного батальона, а после крещения – еще и в списки лейб-гвардии Семеновского полка.

По-видимому, Николая вполне устраивала стезя, по которой он должен был идти, особенно он увлекся артиллерией и саперным делом. Придворные, видевшие его в детские годы, вспоминают о нем как о веселом шаловливом мальчике. Например, Амалия Ивановна Яковлева, бывшая камер-медхен, а затем камер-юнгферой у супруги цесаревича Александра Марии Александровны, рассказывает: «В то время, когда императрица была за границей, а великие князья Николай и Михаил Николаевичи оставались в Царском Селе, они почти ежедневно во время своей утренней прогулки заходили к великой княгине. Они шутили, шалили, болтали, смешили великую княгиню и нас. Однажды они стали представлять, как будут выбирать себе невест (им было тогда 10–11 лет). Зеленые ширмы у кровати изображали целый ряд иностранных принцесс, а они, проходя мимо, обозревали их и, указывая на каждую рукой, приговаривали: „Laide, laide, passable, passable, laide!“ («Безобразная, безобразная, посредственная, посредственная, безобразная». – Е. П.). Великая княгиня смеялась и дразнила их, что таким образом они рискуют остаться холостяками».

В 1850 г. великие князья Николай и Михаил Николаевичи совершили первое образовательное путешествие по России под руководством генерала А. И. Философова по маршруту: Петергоф, Царское Село, Ям-Ижоры, Шлиссельбург, Ладога, Тихвин, Рыбинск, Углич, Ярославль, Кострома, Юрьевец-Подольский, Нижний Новгород, Вязники, Владимир, Москва и Петербург. Останавливаясь в городах, великие князья должны были осматривать училища, госпитали, губернские присутственные места, тюрьмы и заведения приказа общественного призрения. Отправляя сыновей в поездку, отец запретил им посещать разводы и учения войск, что, вероятно, вызывало немалую досаду сыновей. Позже они совершили еще одно путешествие на юг России и за границу – через Москву, Тулу, Орел, Курск, Харьков, Чугуев, Полтаву, Киев, Белую Церковь, Варшаву, Потсдам и Берлин, откуда вернулись в Москву. Было и третье путешествие – по Новороссии, через Николаев, Одессу и Севастополь. Также великие князья посетили Европу: Дрезден, Прагу, Вену, Зальцбург, Мюнхен, Аугсбург, Ульм, Штутгарт, Южный Тироль, Верону, Венецию, Болонью, Рим, Неаполь, Ливорно, Флоренцию, Модену, Реджио, герцогство Пармское и Милан, оттуда отправились в Нидерланды, где навестили вдовствующую королеву Анну Павловну, а затем через Кельн, Ганновер и Веймар возвратились в Петербург.

Военную службу Николай Николаевич начал в 1851 г., в лейб-гвардии Конном полку, 26 ноября 1852 г. великий князь произведен в генерал-майоры с назначением генерал-инспектором по инженерной части и командиром 1-й бригады 1-й легкой гвардейской кавалерийской дивизии. Ему также поручено командование лейб-гвардии Конно-пионерным дивизионом по строевой части. В том же году, 1 декабря, великий князь введен председателем Государственного совета в заседание Общего Собрания.

Осенью 1854 г. Николай и Михаил отправились по приказанию отца в осажденный Севастополь. Николай Николаевич руководил всеми инженерными работами на северной стороне Севастополя, на участке от Константиновской батареи до Мекензиевых гор. Верный хронист императорской семьи Анна Тютчева записывает в своем дневнике: «Великие князья очень выиграли от нескольких дней пребывания в Севастополе. В них чувствуется что-то более зрелое, более серьезное. Великий князь Михаил очень интересно рассказывает о том, что он видел, он с большой горячностью и сердечностью относится к нашему солдату и очень скромен по отношению к себе; его брат Николай менее умен; в нем есть некоторое мальчишество, он немного вульгарен, но оба они добрые мальчики, полные сердечности и патриотизмам».

Еще через год, в ноябре 1855 г., на престоле уже новый император, Александр II, французские и английские войска захватили Малахов курган, Севастополь сдался после 11 месяцев осады. Россия готовится к трудным переговорам о мире. А Анна Тютчева записывает в дневнике: «Государь объявил нам сегодня вечером, что великий князь Николай помолвлен с принцессой Александрой Ольденбургской. Государь и государыня в восторге от этой свадьбы, и все вообще довольны, так как принцесса Александра, кроткое и симпатичное существо, должна оказать хорошее влияние на великого князя. Уже летом была речь об этой свадьбе, но тогда великий князь как будто не очень охотно на это шел. Он в то время довольно усиленно и с некоторой сентиментальностью ухаживал за одной из фрейлин императрицы; это ухаживание было очень невинно и по существу довольно бессмысленно. Девица была весьма болезненная и некрасивая, правда добродушная, но далеко не стоящая принцессы Александры, которая, не будучи красивой, пленяет свежестью своих 17 лет и искренностью и добротою, отражающимися на лице. М-elle Пиллар уехала в Венецию для восстановления здоровья, а также для избежания тех недоброжелательных разговоров, которые всегда на вас навлекает внимание великих мира сего, и свадьба устроилась. Надо надеяться, что в своем почетном положении мужа великий князь образумится. Это ему совершенно необходимо, так как он провел свою жизнь в далеко не блещущем умственными интересами обществе фрейлин своей матери».

Николай Николаевич Старший

Александра Петровна

А вот что пишет Анна о невесте: «Сегодня молодая принцесса Ольденбургская перешла в православие, она, по-видимому, понимала значение этого акта, который совершала, и казалась глубоко сосредоточенной. Она была одета в белое атласное платье и очень просто причесана. Выглядела она некрасивой: волнение дурно отражается на ее цвете лица, а это единственное, что в ней хорошо. Черты лица у ней грубоваты и очень неправильны, но выражение чистоты, искренности и мягкости привлекает к ней симпатии».

* * *

Александра – дочь принца Петра Георга Ольденбургского и по отцовской линии внучка великой княгини Екатерины Павловны, четвертой дочери Павла I и Марии Федоровны, когда-то выданной замуж за принца Георга Ольденбургского, чтобы избежать сватовства со стороны Наполеона. Екатерина Павловна и принц Ольденбургский остались в России, принц приложил немало усилий для организации ополчения во время войны 1812 г. и умер, заразившись холерой при посещении госпиталя.

Его сын также находился на русской службе, с 1845 г. носил титул императорского высочества, пожалованный Николаем I. Он женился на Терезии-Вильгельмине Нассауской, старшей дочери герцога Вильгельма Нассауского. Современники вспоминали Терезию-Вильгельмину как женщину очень умную, амбициозную, но «недобрую» и склонную к сарказму. Тем не менее, супруги жили дружно и прославились как меценаты. У них было восемь детей, из которых Александра была старшей. Позже ее внук будет вспоминать: «она чудесно рисовала, и ее картины были развешаны в рамах в имении Знаменка».

Жених и невеста были знакомы с детства. Сохранились короткие записочки юной великой княжны. В одной из них она пишет: «В декабре 1853 года в первый раз обедала во дворце. Я сидела между Котею и Софии. А возле Софии сидел Низи. А второй раз обедали во второй день Пасхи. Тогда я сидела между Низею и Мишелем…».

Она выросла в лютеранской вере, но приняла православие перед вступлением в брак. 27 декабря 1855 г. происходит обручение.

Анна Тютчева пишет: «Государь вошел под руку с королевой Анной и императрицей, за ними следовали жених и невеста. На молодой принцессе был белый трен, весь украшенный листьями роз, полосами спускавшимися по материи, – туалет, замысел которого гораздо поэтичнее, чем красиво его выполнение… Императрица обменяла кольца молодых вместо императрицы-матери, которая слишком слаба, чтобы присутствовать».

25 января 1856 г. состоялась свадьба. К сожалению, Анна Тютчева не оставила никаких воспоминаний об этом дне кроме того, что «было очень жарко и давка была неимоверная».

* * *

По-видимому, в натуре Александры причудливо сочетались черты отцовского и материнского характеров. Одни отзываются о ней как о женщине весьма амбициозной, другие – как о скромной, самоотверженной и всецело поглощенной помощью тем, кто в ней нуждался. Как и родители, она много занималась благотворительностью: в 1858 г. она основала в Галерной гавани Васильевского острова Покровскую общину сестер милосердия, которая занималась обучением вдов и девушек, желавших получить медицинское образование, и воспитанием беспризорных детей. При Общине работал детский приют на 65 детей. Великая княгиня стала представительницей Совета детских приютов Ведомства учреждений императрицы Марии Федоровны. Александра родила мужу двух сыновей: Николая – в 1856 г. и Петра – в 1864. Но, кажется, супруги так и не полюбили друг друга.

Великий князь и княгиня попытались жить «вместе, но порознь». Она отдавала все свои силы воспитанию детей и благотворительности, он – государственной службе. У него много работы: то его командировали в Николаев, чтобы обновить укрепления, то в Крым, то в Кронштадт. В 1858 г. ему поручено командование гвардейским кавалерийским корпусом. Князь был прекрасным наездником, видевшие его на коне вспоминали о кентаврах. 30 августа 1867 г. великий князь Николай Николаевич назначен главнокомандующим войсками гвардии и Петербургского военного округа.

Военные столкновения с Турцией продолжались на протяжении всего XIX в., и Стамбул – Константинополь – Царьград оставался далекой и недосягаемой целью. Он манил и сводил с ума многих Романовых. Попал под обаяние лозунга «Крест на Святую Софию» и великий князь Николай Николаевич. В 1872 г. он посетил Константинополь и Иерусалим и, пользуясь случаем, внимательно изучал турецкие войска.

20 апреля 1875 г. великий князь зачислен в лейб-гвардии Казачий Его Величества полк, а 11 июля того же года – в сословие Донского Казачьего войска. В это время в Боснии и Герцеговине, а затем в Болгарии турки жестоко подавляют восстание славян. В следующем году Сербия объявила войну Османской империи. С большим трудом славянам удается сохранить свою независимость, и тогда Россия предъявляет Турции ультиматум.

Весной 1877 г. пришло время для нового этапа противостояния России и Турции. Началась мобилизация войск Киевского, Одесского и Харьковского военных округов. Из них сформировали действующую армию, командовать ею поручили великому князю Николаю Николаевичу. Вновь на горизонте замаячил пресловутый «Крест на Святой Софии».

Когда новый командующий отправляется к войскам, князь Д. А. Оболенский делает в своем дневнике такую запись: «Несколько корпусов мобилизуются. Великий князь Николай Николаевич назначен главнокомандующим: на этого великого князя, не знаю почему, я возлагаю великие надежды. Он, говорят, хороший кавалерийский генерал, и его солдаты любят. Ума он большого не имеет, но прост, без претензий, и хотя слаб по женской части и этим много себе повредил, но смотрит молодцом. О стратегических его способностях, разумеется, судить нельзя, но ежели Богу угодно будет благословить наше дело, то он даст способности и не имеющему оных, и ежели сам великий князь не заслужил милостей от Бога, то зато жена его – великая княгиня Александра Петровна – уже, несомненно, на хорошем счету у Него… Эта женщина – необыкновенное явление. Здесь над нею в высшем обществе смеются, и она подает к этому повод, ибо относится ко всем светским и придворным приличиям с открытым презрением. Она является среди двора какою-то юродивою или блаженною. И она действительно такова, и это в ней неподдельно. При этом она не просто юродивая, а русская юродивая, со всеми инстинктами, вкусами и симпатиями самой простой русской женщины. Но сколько она делает добра и как она это делает – про то знают только ею облагодетельствованные. Все это представляется мне столь необыкновенным, что я готов думать, что в этом чудачестве есть что-то предзнаменательное».

Но бравый кавалерист оказался очень плохим главнокомандующим. Статс-секретарь Половцов писал: «Великий князь Николай Николаевич глупыми своими распоряжениями вселил к себе презрение, близкое к ненависти. Невежество, грубость с подчиненными, отсутствие везде, где было что-то важное, отвратили от него и уважение офицеров, и любовь солдат». И не только ему казалось, что войска под номинальным руководством великого князя фактически потеряли управляемость. По столице расползались слухи, что русские войска переправлялись через Дунай под таким плотным огнем турецких укреплений, что потом в телах павших воинов находили по десять пуль. Вместо Плевны русские войска по ошибке берут расположенный на другом берегу реки город Никополь, и пока с размахом празднуют победу, в настоящую Плевну приходит подкрепление.

Потом – кровопролитная осада Плевны, окончившаяся взятием крепости, но унесшая много жизней. В этих потерях обвиняли великого князя. Четвертый, самый кровопролитный штурм Плевны стоивший жизни 13 000 солдат, назначили на день именин Александра. Поэт Александр Александрович Вольхин позже напишет:

Николая обвиняли в том, что он, завидуя талантам генерала Скобелева, в критический момент не послал ему подкрепления и тем отсрочил взятие Плевны. В конце концов, турецкий гарнизон просто уморили голодом.

Но вот русские войска остановились в предместьях Стамбула. Николай пишет брату, высказывая «свое крайнее убеждение, что при настоящих обстоятельствах невозможно уже теперь остановиться и, ввиду отказа турками условий мира, необходимо идти до центра, т. е. до Царьграда, и там покончить предпринятое Государем святое дело» Через несколько дней он отправляет еще одно письмо: «Если не получу Твоего приказания остановиться, благословением Божиим, может быть, буду скоро в виду Царьграда!.. все в воле Божией». Военный министр Д. А. Милютин записывает в эти дни в дневнике: «Подозреваю, что великий князь Николай Николаевич нарочно тянет переговоры, с той целью, чтобы продолжать продвигаться все вперед и иметь наслаждение вступить в Константинополь. Вчера я высказал эту мысль государю и по его приказанию отправил вчера же вечером телеграмму к великому князю с повелением ускорить заключение перемирия, коль скоро Порта действительно примет заявленные нами основания мира. Еще сегодня утром государь был очень озабочен тем, что замедление в переговорах подает новый повод к враждебным против нас толкованиям и недоверию. В Вене и Лондоне эксплуатируют это неловкое положение».

Александр не забывал отметить заслуги брата. За переправу через Дунай великий князь награжден орденом Св. Георгия II степени, позже государь пожаловал ему золотую саблю, украшенную алмазами, с надписью: «За переход через Балканы в декабре 1877 года». Но едва ли эти награды могли удовлетворить великого князя. Он слышал, как жители освобожденной древней болгарской столицы Тырново приветствуют русские войска криками: «Да живет Царь Александр! Да живет князь Николай!».

Но Александр не решился штурмовать Стамбул, опасаясь вновь, как уже было под Севастополем, столкнуться с оппозицией большей части Европы. Он получает известие о том, что Англия уже ввела свой флот в Мраморное море, и идет на подписание мирного договора. Великий князь и император обменялись телеграммами, в которых поздравляли друг друга с заключением мира. Николай не забывает напомнить брату: «Господь сподобил Вас окончить предпринятое Вами великое святое дело: в день освобождения крестьян Вы освободили христиан из-под ига мусульманского». А Александр отвечает: «Лишь бы европейская конференция не испортила то, чего мы достигли нашей кровью». Он имеет в виду Берлинский конгресс 1878 г., во время которого сбылись его худшие опасения: России пришлось примириться с потерей независимости Болгарии, в Боснию введены австрийские войска, а Англия захватила Кипр. Но сохранили свою независимость, хотя и утратили часть территорий, Сербия, Черногория и Румыния, а Россия получила часть территории Кавказа. В очередной раз равновесие между европейскими державами было восстановлено, и в очередной раз – ненадолго.

По окончании кампании в 1878 г. Николай Николаевич произведен в генерал-фельдмаршалы и получил Георгиевский крест I степени. Внешне его отношения с братом продолжали оставаться близкими и доверительными. Но в душе накопилась горечь. У обоих были основания винить друг друга за неудачный исход войны.

Александра Петровна между тем жила с сыновьями в Николаевском дворце, на Благовещенской площади, построенном по проекту архитектора А. И. Штакеншнейдера. С ранней весны до поздней осени они переселялись в Знаменку, имение на Петергофской дороге. Она по-прежнему удивляет весь двор тем, что старается избегать света, бывает на балах, раутах и приемах лишь тогда, когда отклонить приглашение нет никакой возможности. У себя в Знаменке она открыла медицинский пункт для окрестных крестьян, сама ведет прием, учится делать перевязки, посещает больных на дому, приносит им бесплатные лекарства. Она уверена, что медицина – ее призвание. «Долг совести повелевает все отдать, что имею, к осуществлению моего идеала, – писала великая княгиня. – Я с детства была близка к больным, их любила. Видела пример моих незабвенных родителей…»

Дворец Николая Николаевича на Благовещенской площади

Во время Русско-турецкой войны на собственные средства она организовала санитарный отряд и собирала во дворце женщин, желавших бесплатно работать, готовя перевязочный материал для раненых. Здесь трудились бок о бок и дамы из высшего света, и девушки из магазинов и швейных мастерских.

Впрочем, в свете многие ее считали тщеславной и неискренней. Небезызвестный граф Сергей Дмитриевич Шереметев пишет о Николае Николаевиче: «Он был достоин лучшей участи, он был достоин большего к нему внимания, большей заботливости, большей сердечной теплоты, но всего этого не могла дать ему Александра Петровна. С ним она была резка и насмешлива. Отталкивала его резко, холодно непозволительно. Она жаждала деятельности, искала популярности, изображала из себя русскую царевну, не понимая духа Православия, любила суету благотворительности как спорт, а не влечение сердца. Горделивая, сухая, властная, но и необыкновенно остроумная и саркастическая, она охотно прикидывалась смиренной и простой. Ей, по ее честолюбию, нужен был муж большого ума и силы воли».

Справедлив этот отзыв или нет, но несомненно одно: Александра Петровна действительно умела быть решительной и способна на большое самообладание. И она в полной мере проявила эти качества, когда ее жизнь буквально разлетелась на части: великая княгиня тяжело заболела и узнала, что у ее мужа есть любовница.

После войны Николай Николаевич вернулся к своим государственным обязанностям. Но все больше времени он проводил у балерины Екатерины Гавриловны Числовой. Эта очень симпатичная женщина, похожая на ребенка, с милым открытым лицом, доверчивым и наивным взглядом, «соболиными» бровями и улыбкой девочки-отличницы, была на свой лад сильной и волевой. Она родила великому князю четырех детей – Ольгу, Владимира, Екатерину и Николая, получивших фамилию Николаевых, и сделала из него настоящего подкаблучника. Петербуржцы передавали друг другу по секрету, что Екатерина Гавриловна весьма своенравна, и если что не по ней, то она колотит своего любовника снятой с ноги туфелькой.

Еще в 1875 г. Милютин записывает в дневнике: «В Петербурге главный предмет разговоров со вчерашнего дня – высылка Числовой – любовницы великого князя Николая Николаевича. Сам он вызван был внезапно в Ливадию, откуда ему было велено ехать на Кавказ и там провести некоторое время, пока возлюбленная его будет удалена из Петербурга. Арбитральное это распоряжение признано было необходимым для прекращения открытого скандала и для предохранения великого князя от разорения».

Екатерина Числова

Но удалить госпожу Числову из Петербурга оказалось не так-то просто. Двумя годами позже Половцов писал в дневнике о сложной ситуации, в которой неожиданно оказался главноуправляющий Царским Селом Константин Григорьевич Ребиндер: «Ребиндер, полагаясь на общие отзывы, думал спокойно жить на новом своем месте, но вместо того с первых же пор подвергся докучливым посягательствам.

Главная приманка для надоеданий – цветы и фрукты из императорской теплицы. Не только все обшитое какими-то придворными галунами стало заявлять требования, но переехавшая на дачу отставная танцовщица Числова, любовница великого князя Николая Николаевича, потребовала от Ребиндера не только фруктов, но сообщения ей всякого рода военных и придворных новостей, и это в форме письма к человеку, которого никогда не видела. Ребиндер отвечал на подобную дерзость молчанием, но вслед за этим получил письмо от великого князя Николая Николаевича, рекомендовавшее ему госпожу Числову, окрещенную Николаеву, с детьми ее, объясняя, что в этом семействе сосредотачивается все, что он любит, и прося пересылать ему, великому князю, письма Числовой и наоборот. Ребиндер отвечал на это письмо весьма достойно, говоря о преданности своей императорскому семейству и отклоняя от себя посредничество в любовной переписке».

Но на этом беды главноуправляющего не кончились. Рассказав о его единоборстве с Числовой, Половцов продолжает: «Вслед за Числовой напала на Ребиндера княжна Долгорукая…», которая потребовала высылать ей фрукты, предназначенные императору, тогда как Ребиндер был обязан посылать их туда, где сейчас находилась императрица. Княжна Долгорукая – любовница и будущая морганатическая жена императора Александра II. Если она могла настолько явно «заявлять о себе», то и Числова не видела смысла церемониться. А министрам было трудно просить Александра приструнить брата, потому что это могло бы выглядеть как намек на слишком вольное поведение самого императора. Между тем, какие-то действия были необходимы. Нам известно, что великие князья нередко заводили себе любовниц, и, как правило, это никого не смущало. Но на этот раз речь шла не только «о нравах», но и о деньгах. Числова буквально разоряла великого князя и его законную семью.

Только в сентябре 1888 г. он вынужден взять в долг 100 000 руб. «с начислением 6 % в год» и теперь каждый год должен был выплачивать по 12 000 руб. В случае же его смерти остаток долга кредиторы получили бы из имущества великого князя «немедленно и прежде всего». В 1889 г. Николай Николаевич «разделил оставшиеся бриллианты императрицы Александры Федоровны, подаренные его жене с тем, чтобы переходили из рода в род, между двумя сыновьями, и каждому досталось на 89 тыс.».

У самой же Александры Петровны, как замечали придворные, «вообще ничего нет. Государь ей дает из своей шкатулки 17 тыс. в месяц. Она всегда без денег и на днях еще получила от царя подарок в 75 тыс.».

* * *

Но все же либерализм Александра II не зашел так далеко, чтобы разрешить своим братьям разводиться с принцессами из венценосных семей и жениться на балеринах. А вот Николай Николаевич, кажется, совсем потерял голову и решил любой ценой расстаться с нелюбимой женой. При Дворе ходили слухи, что он (вероятно, по наущению Числовой) пытался обвинить жену… в любовной связи с ее духовником.

В 1879 г. великая княгиня уехала на лечение за границу и больше не возвращалась в Петербург. Здоровье ее и правда все еще оставляло желать лучшего, она почти не вставала с кресла и полгода жила на Средиземном море: сначала в Неаполе, потом на острове Корфу.

В 1881 г. она побывала на Афоне. Но не на самой горе, куда вход женщинам был запрещен. Корабль, на котором плыла Александра Петровна, остановился вблизи берега, великую княгиню посещали афонские старцы, приносили ей почитаемую в монастыре чудотворную икону Божией Матери «Млекопитательницы» и святые мощи – стопу святого апостола Андрея Первозванного.

Потом Александра Петровна вернулась в Россию и поселилась в Киеве. Она купила усадьбу на Вознесенской горе, основала Свято-Покровский женский монастырь и монастырскую больницу, включавшую в себя терапевтическое и хирургическое отделения, аптеку с бесплатной выдачей лекарств, приют для слепых и неизлечимых больных, лечебницу для приходящих, училище для девочек-сирот, приют для хронических больных женщин и первый рентгеновский кабинет в Киеве.

Откуда Александра Петровна брала деньги на такое масштабное строительство? Она продавала свои драгоценности и потом говорила гостям, показывая монастырские постройки: «Это здание – мои серьги, здесь – мое ожерелье, а сюда ушли все мои кольца». Также великая княгиня получала финансовую помощь от нового императора – Александра III, который очень тепло к ней относился.

Меж тем в Петербурге подрастали два сына Николая Николаевича и Александры Петровны. Разумеется, разлад в родительской семье не мог не сказаться на них.

Еще в 1888 г. старший брат, Николай Николаевич Младший, послужил причиной очередного скандала в императорском семействе. Он влюбился в замужнюю женщину и мать двоих детей и более того – попросил у Александра III разрешения на брак!

Государственный секретарь Половцов пишет по этому поводу: «Приходит ген. Галл, бывший адъютант вел. кн. Николая Николаевича старшего, впоследствии опекун его старшего сына, доселе заведующий имущественными делами этого князя. Галл очень встревожен слухом, будто бы государь разрешил Николаю Николаевичу младшему жениться на некой Бурениной, дочери гостинодворского лавочника, состоящей поныне в замужестве за каким-то другим лавочником, имеющей от него двух дочерей, но никогда не имевшей детей от вел. князя.

Тотчас по уходе Галла фельдъегерь приносит мне возвращенный из Гатчины рескрипт мой с такою надписью государя: „Меня это не удовлетворяет, много лишнего. Вообще я нахожу, что рано ему давать св. Андрея и лучше подождать“. Одновременно фельдъегерь передает мне приказание вел. князя немедленно приехать к нему, прибавляя, как это бывает в экстренных случаях, чтобы я не надевал вицмундира, а ехал в том платье, в каком меня застанет приглашение. Отправляюсь к вел. князю и застаю его чрезвычайно встревоженным. Сетует на государя за то, что он не сдержал слова и поставил его в ложное положение, но еще более его возмущает распространившийся в городе слух, будто государь разрешил вел. кн. Николаю Николаевичу младшему жениться на его любовнице, какой-то Бурениной. Женщина эта дочь какого-то гостинодворского лавочника, состоящая до сих пор замужем за каким-то царскосельским купцом, от которого имеет двух взрослых дочерей, достигла уже сорокалетнего возраста. „Я не знаю, – говорит вел. князь, – почему же тогда не разрешить моим братьям Константину и Николаю точно так же жениться на своих любовницах. Я вижу, что у царствующего императора есть желание по возможности всех членов своего семейства, кроме братьев и сыновей своих, отодвинуть в толпу; что я стану делать с шестью своими сыновьями – всякая кокотка, имея пред глазами примеры, будет иметь основательную надежду выйти за одного из них замуж“».

В Петербурге рассказывали, что раздосадованный император воскликнул: «Я в родстве с многими дворами Европы, но не с Гостиным двором!».

А через несколько дней Половцов описывает окончание этой истории: «Оказывается, что дело было так: на основании заявления вел. князя о том, что его отец разрешил ему эту женитьбу, государь дал с своей стороны позволение; между тем раздосадованный Николай Николаевич старший сказался больным. Посетивший его Михаил Николаевич узнал от брата, что тот никогда своего согласия не давал, и сообщил это Воронцову. В субботу 2 января у вел. кн. Алексея Александровича был обед для всех своих братьев. С обеда государь поехал в Аничков дворец, а императрица в Михайловский театр, откуда вернулась домой в сопровождении вел. кн. Сергея Александровича. Дорогою вел. кн. Сергей Александрович рассказал императрице всю историю женитьбы Николая Николаевича. Императрица была тем более возбуждена этим повествованием, что ей никто еще ни слова об этом не говорил. Вернувшись в Аничков дворец, она имела горячее объяснение с мужем, в коем, между прочим, высказала, что подобное дело затрагивает и ее, так как у нее тоже есть сыновья. Под впечатлением этого объяснения государь немедленно написал письмо своему дяде, в коем три раза говорил, что просит у него извинения. Николай Николаевич был очень обрадован таким письмом; на другое утро в воскресенье в десять часов надел мундир (sic) и поехал в Аничков, но государь одевался в это время и приказал ему явиться в 1 час. Тут последовало дружеское объяснение, вполне удовлетворившее Николая Николаевича».

Николай Николаевич Младший долго оставался неженатым и лишь в пятьдесят лет обвенчался в Ялте с Анастасией Николаевной, урожденной принцессой Черногорской, разведенной женой светлейшего князя Георгия Максимилиановича Лейхтенбергского. Великому князю и Анастасии (Стане, как звали ее при дворе) пришлось ждать, когда Георгий даст жене развод.

Николай Николаевич Младший

Анастасия Черногорская

Николай Николаевич Младший – генерал от кавалерии, окончил Николаевское инженерное училище и Николаевскую академию Генерального штаба, получив при выпуске серебряную медаль. Еще юношей участвовал в Русско-турецкой войне 1877–1878 гг., воевал под Шипкой, награжден золотой саблей с надписью «За храбрость». В то же время великий князь, будучи глубоко верующим человеком, начал склоняться к мистицизму (что еще больше усилилось под влиянием его жены), а будучи уверен в «особой богоизбранности» русского народа, начал разделять взгляды черносотенцев. Вот что пишет по этому поводу Сергей Юльевич Витте: «Он был один из главных, если не главнейший, инициаторов того ненормального настроения православного язычества, искания чудесного, на котором, по-видимому, свихнулись в высших сферах (история француза Филиппа, Сормовского, Распутина-Новых – все это фрукты одного и того же дерева). Сказать, чтобы он был умалишенный – нельзя, чтобы он был ненормальный в обыкновенном смысле этого слова – тоже нельзя, но сказать, чтобы он был здравый в уме – тоже нельзя; он был тронут, как вся порода людей, занимающаяся и верующая в столоверчение и тому подобное шарлатанство. К тому же Великий Князь по натуре – человек довольно ограниченный и малокультурный».

Во время Первой мировой войны принял на себя командование русской армией. Однако многие из его решений оказались неудачными, и в конце концов смещен с поста главнокомандующего, а его место занял Николай II.

Александр Михайлович писал о нем: «Мой двоюродный брат великий князь Николай Николаевич был превосходным строевым офицером. Не было равного ему в искусстве поддерживать строевую дисциплину, обучать солдат и готовить военные смотры. Тот, кому случалось присутствовать на парадах Петербургского гарнизона, имел возможность видеть безукоризненное исполнение воинских уставов в совершенстве вымуштрованной массой войск: каждая рота одета строго по форме, каждая пуговица на своем месте, каждое движение радовало сердце убежденных фронтовиков. Если бы Великий Князь Николай Николаевич оставался бы на посту Командующего войсками гвардии и Петроградского Военного Округа до февраля 1917 года, он всецело оправдал бы все ожидания и сумел бы предупредить февральский солдатский бунт».

После 1917 г. великому князю удалось уехать из России, жил в Италии, считался одним из претендентов на престол. Скончался 5 января 1929 г.

* * *

Младший сын Николая Николаевича, названный в честь деда по матери Петром, рано заболел туберкулезом, и ему пришлось оставить военную службу и уехать на лечение за границу. В 1895 г. великий князь вышел в отставку и поселился в своем имении Дюльбер в Крыму.

Петр Николаевич

Милица Черногорская

Однако во время Первой мировой войны он вернулся в строй, занял должность генерал-инспектора инженерных войск и с успехом исполнял свои обязанности. Современники вспоминают о нем как о спокойном, немногословном, немного застенчивом человеке, увлекавшемся живописью и архитектурой. По его проекту построен храм-памятник русским воинам, павшим в кампанию 1904–1905 гг. в Мукдене. Он также сделал эскизы для своего крымского дворца Дюльбер и для собора Святителя Николая в Покровской обители.

Петр Николаевич женился на старшей из княжен-черногорок – Милице. У них родились сын Роман, дочь Марина, близнецы Надежда и София. София, умерла вскоре после рождения. Остальные дети выросли и сочетались браком с представителями русских дворянских фамилий.

Петр Николаевич с семьей уехали в эмиграцию, жили в Италии и на юге Франции. Великий князь умер в Антибе, Франция, 17 июня 1931 г.

* * *

Родителям Николая и Петра не довелось пожить в новом веке. Первым ушел из жизни Николай Николаевич Старший. Перед смертью он потерял память, никого не узнавал, отказывался от еды, страдал припадками буйства. Николай Николаевич скончался в Алупке в апреле 1891 г. и похоронен в великокняжеской усыпальнице Петропавловского собора.

Великая княгиня умерла девятью годами позже. Легенда гласит, что она скончалась в тот же день, час и даже минуту, что ее супруг. Исполняя волю великой княгини, ее похоронили на монастырском кладбище. Только из завещания Александры Петровны стало известно, что она приняла иноческий постриг под именем Анастасии.

В начале XX в. Сергей Юльевич Витте пишет о великом князе: «Михаил Николаевич всегда жил умом покойной жены Великой Княгини Ольги Феодоровны… Человек же он добрый, достойный и великий князь, т. е. человек благородный». Все отмечали его хорошие манеры и большую учтивость.

Кто же стал для Михаила «путеводной звездой»?

Родители выбрали ему в жены принцессу Цецилию Августу Баденскую – младшую дочь великого герцога Баденского Леопольда I и шведской принцессы Софии, получившую при переходе в православие имя Ольги Федоровны. Воспитанная строгим отцом, она сама обладала сильным характером. К тому же была прекрасна: царственная осанка, «породистый» нос с горбинкой, твердый, уверенный взгляд. Великий князь обвенчался с нею 28 августа 1857 г.

Михаил Николаевич

Ольга Федоровна

В этот момент он уже генерал-фельдцейхмейстер (главный начальник артиллерии) и получил звание генерал-адъютанта. Кроме того, старший брат Александр возложил на него обязанности вице-председателя комиссии, учрежденной для улучшения службы и быта военнослужащих, члена комитета об учреждении кавалерийской академии, начальника 2-й легкой гвардейской кавалерийской дивизии, а с 1857 г. – еще и начальника артиллерии отдельного гвардейского корпуса; с 1859 г. он стал членом комитета для рассмотрения состояния укреплений Балтийского и Черного морей, 9 февраля 1860 г. назначен на пост главного начальника военно-учебных заведений, а 25 августа произведен в генералы от артиллерии.

Но, в отличие от брата Николая, Михаил не слишком амбициозен. Вероятно, он с первых же дней признал превосходство ума и характера жены и всецело подчинился ей. А ведь секрет семейного счастья – в согласии. В чьих бы руках ни были «бразды правления», если это всех устраивает, то супруги будут счастливы. Кроме того, у великого князя – служба, которая давала ему массу поводов почувствовать себя важным и значительным.

Во время пребывания великого князя Михаила на посту генерал-фельдцейхмейстера в артиллерии проводилась реформа: переход от гладкоствольного вооружения к нарезному. Прежде всего нужно организовать переобучение артиллеристов, подготовить новые артиллерийские полигоны, создать специальный артиллерийский комитет. Кроме того, Михаил Николаевич в феврале 1860 г. назначен главным начальником военно-учебных заведений Российской империи.

Великая же княгиня занималась воспитанием детей. Их первенец – Николай – родился 14 (26) апреля 1859 г. в Царском Селе. С юных лет великий князь увлекался биологией и историей, но родители знали, что, когда их сын подрастет, ему, как и всем Романовым, придется служить в армии.

16 (28) июля 1860 г. в Петергофе родилась Анастасия Михайловна – единственная дочь великокняжеской четы. С детства все отмечали удивительную красоту девочки. Ее дядя великий князь Константин Николаевич писал: «Видел Настю, которая редкой красоты ребенок».

4 (16) октября 1861 г., снова в Петергофе, родился второй сын – Михаил, которого в семье будут называть Миш-Миш.

Новомихайловский дворец

Великий князь и его супруга с детьми поселились в новом дворце, построенном для них придворным архитектором Андреем Ивановичам Штакеншнейдером на набережной Невы. Этот дворец стали называть Новомихайловским, так как Михайловским назывался дворец дяди Михаила Николаевича Михаила Павловича. Штакеншнейдер недаром заслужил славу «мастера комфортных помещений». Его любимый стиль – эклектика, которая позволяла брать все лучшее из достижений архитектуры разных эпох и, гармонично сочетая элементы разных стилей, создавать дома не только по-настоящему удобные, но и своеобразные «визитные», «представляющие» личность владельцев. Фасад Новомихайловского дворца украсили портики с высокими колоннами, напоминающие о классицизме, декоративная скульптура в стиле барокко и двуглавый орел – герб Дома Романовых, дополненный изображениями двух пушек. Стены парадной столовой были отделаны дубовыми панелями и тисненой кожей. Стены в парадной Гостиной затянуты шелком. Огромные Банкетный и Танцевальный залы, оба высотой в два этажа, были украшены колоннадами белого итальянского мрамора. Не забыл Штакеншнейдер и о комфорте хозяев. Новомихайловский дворец – первый из императорских дворцов Санкт-Петербурга, оснащенный водопроводом и системой парового отопления.

Лето семья проводила на даче великого князя Михайловка, близ Петергофа. Дом в Михайловке был построен по проекту все того же Штакеншнейдера. Строительство возглавлял прославленный архитектор Иосиф Иосифович Шарлемань, а позже усадьбу достраивал Гаральд Юльевич Боссе. По старинной традиции, чтобы кухонный чад и запахи не тревожили хозяев и гостей, кухня была вынесена из дома. В усадьбе также были оранжереи, конюшни, егерский домик с псарней. В саду была построена обвитая зеленью беседка – пергола, стояли мраморные статуи, били фонтаны. От матери великий князь унаследовал Дудергофское имение в Петергофском уезде, а кроме того, владел имением Ай-Тодор в Гаспре.

Но Михаилу Николаевичу, Ольге Федоровне и трем старшим детям не суждено было долго прожить в Петербурге. Михаил Николаевич 6 декабря 1862 г. назначен наместником его императорского величества на Кавказе и командующим Кавказской армией, 19 апреля 1864 г. великий князь стал главнокомандующим Кавказской армией, а в 1865 г. – командующим войсками Кавказского военного округа. Ольге Федоровне пришлось собираться в дальнюю дорогу.

Граф Сергей Юльевич Витте позже писал: «Великий Князь был хорошим кавказским наместником; он был человеком довольно ограниченным, государственно ограниченным, государственно малообразованным, но человеком с традициями, и традициями Великокняжескими. По убеждениям он был сын своего отца Николая Павловича, причем он обожал его память… Он держался тех же традиций, как держались и его предшественники; традиции же его предшественников были таковы: так как большая часть населения Кавказа приняла подданство России по их собственному желанию и так как православное население Кавказа, вообще все христианское население его, в продолжении всей кавказской истории было верно России, то наместники держались того принципа, что Кавказ должен быть частью Империи и что к христианскому населению Кавказа в особенности надо относиться так же, как к русским. При Великом Князе Михаиле Николаевиче Кавказ жил той же жизнью, как и при его предместниках, пользуясь, пожалуй, еще большим к себе вниманием по той простой причине, что Великий Князь был сначала братом Государя, а после смерти Александра II он был дядей Государя Александра III. Оба Государя относились к Великому Князю весьма родственно и ласково, что, впрочем, Великий Князь сам по себе вполне заслуживал, потому что это был прекраснейший, благороднейший человек… Михаил Николаевич оставил о себе на Кавказе самые лучшие воспоминания».

Но пребывание Михаила Николаевича на посту кавказского наместника вовсе не было легкой прогулкой. Ему довелось участвовать в Кавказской войне, окончательном покорении Чечни, Дагестана и Западного Кавказа. Он проводил в своих «владениях» те же реформы, которые благодаря его старшему брату шли в ту пору по всей стране: освобождение крестьян от крепостной зависимости, реформу крестьянского и народного управления, судебную, административную и военную реформы, улучшение путей сообщения и так далее.

Михаил Николаевич участвовал в Русско-турецкой войне и награжден орденом Св. Георгия I степени «за разбитие наголову кавказскими войсками под личным предводительством Его Высочества армии Мухтара-паши в кровопролитном бою 3 октября 1877 года на Аладжинских высотах и принуждение большей части оной сложить оружие».

На Кавказе у Михаила Николаевича и его жены родились еще четыре сына: Георгий, Александр, Сергей и Алексей. Великий князь был суровым отцом. Его сын Александр Михайлович вспоминал: «До пятнадцатилетнего возраста мое воспитание было подобно прохождению строевой службы в полку. Мои братья Николай, Михаил, Сергей и Георгий и я жили, как в казармах. Мы спали на узких железных кроватях с тончайшими матрацами, положенными на деревянные доски. Я помню, что много лет спустя, уже после моей женитьбы, я не мог привыкнуть к роскоши широкой кровати с двойным матрацем и полотняным бельем и потребовал назад мою старую походную кровать. Нас будили в шесть часов утра. Мы должны были сейчас же вскакивать, так как тот, кто рискнул бы „поспать еще пять минут“, наказывался самым строжайшим образом. Мы читали молитвы, стоя в ряд на коленях перед иконами, потом принимали холодную ванну. Наш утренний завтрак состоял из чая, хлеба и масла. Все остальное было строго запрещено, чтобы не приучать нас к роскоши.

Затем шел урок гимнастики и фехтования. Особое внимание было обращено на практические занятия по артиллерии, для чего в нашем саду стояло орудие. Очень часто отец без предупреждения заходил к нам на занятия, критически наблюдая урок по артиллерии. В возрасте десяти лет я мог бы принять участие в бомбардировке большого города. От 8 час. утра до 11 и от 2 до шести мы должны были учиться. По традициям, Великие Князья не могли обучаться ни в казенных, ни в частных учебных заведениях, а потому мы были окружены целым штатом наставников. Наша учебная программа, разделенная на восьмилетний период, состояла из уроков по Закону Божию, истории православной церкви, сравнительной истории других исповеданий, русской грамматике и литературе, истории иностранной литературы, истории России, Европы, Америки и Азии, географии, математики (заключавшей в себе арифметику, алгебру, геометрию и тригонометрию), языков французского, английского и немецкого и музыки. Сверх того нас учили обращению с огнестрельным оружием, верховой езде, фехтованию и штыковой атаке. Мои старшие братья Николай и Михаил изучали также латинский и греческий языки, нас же, младших, освободили от этой пытки. Учение не было трудным ни для меня, ни для моих братьев, но излишняя строгость наставников оставила в нас всех осадок горечи. Можно с уверенностью сказать, что современные любящие родители воспротивились бы, если бы их детей воспитывали так, как это было принято в русской Императорской Семье эпохи моего детства.

Из-за малейшей ошибки в немецком слове нас лишали сладкого. Ошибка в вычислении скоростей двух встречных поездов – задача, которая имеет для учителей математики особую притягательную силу, – влекла за собою стояние на коленях носом к стене в течение целого часа.

Однажды, когда мы были доведены до слез какой-то несправедливостью педагогов и попробовали протестовать, последовал рапорт отцу с именами зачинщиков, и мы были сурово наказаны.

Для меня навсегда останется непостижимым, как такая давящая система воспитания не притупила наши умы и не вызвала ненависти ко всем тем предметам, которым нас обучали в детстве…

В глазах наших родителей и воспитателей мы были здоровыми, нормальными детьми, но современный педагог нашел бы в нас неудовлетворенную жажду к большей ласке и к проявлению привязанности. Мы страдали душой от одиночества. Наше особое положение отдаляло нас от детей нашего возраста. Нам не с кем было поговорить, и каждый из нас был слишком горд, чтобы делиться своими мыслями с другими братьями.

Одна мысль о том, чтобы явиться к отцу и утруждать его неопределенными разговорами без специальной цели, казалась просто безумием. Мать наша, со своей стороны, направляла все усилия к тому, чтобы уничтожить в нас малейшее внешнее проявление чувства нежности. В свои юные годы она прошла школу спартанского воспитания, по духу того времени в Германии, и не порицала ее…».

Со стороны глядя, это была очень замкнутая и строгая пара. Но если между ними и бывали какие-то разногласия, то они оставались внутри семьи, точнее – между великим князем и княгиней. Даже дети об этом не знали, не говоря уже о слугах, родственниках, друзьях или подчиненных. Неслучайно в весьма обширных мемуарах Александра Михайловича очень немного места уделено родителям. Кажется, князь толком не знал их.

В 1881 г. великокняжеская семья возвращается с Кавказа в Петербург. Этот год надолго запомнился России. 1 марта от бомбы, брошенной в карету народовольцем Гриневицким, погиб император Александр II. На престол взошел новый император – второй сын Александра и племянник Михаила Николаевича Александр III.

В последний день своей жизни император был в манеже вместе с Михаилом Николаевичем, а потом они пили чай в Михайловском дворце с великой княгиней Екатериной Михайловной, дочерью Михаила Павловича и Елены Павловны. Михаил Николаевич, как и Екатерина Михайловна, слышал слова Александра: «Я не скрываю от вас, что мы идем к конституции». Услышал он и страшный взрыв на набережной Екатерининского канала.

Вспоминает великий князь Александр Михайлович:

«В воскресенье, 1 марта 1881 года мой отец поехал по своему обыкновению на парад в половине второго. Мы же, мальчики, решили отправиться с Никки и его матерью кататься на коньках. Мы должны были зайти за ними в Зимний дворец после трех часов дня.

Ровно в три часа раздался звук сильнейшего взрыва.

– Это бомба! – сказал мой брат Георгий. В тот же момент еще более сильный взрыв потряс стекла окон в нашей комнате. Мы кинулись на улицу, но были остановлены воспитателем. Через минуту в комнату вбежал запыхавшийся лакей.

– Государь убит! – крикнул он: – и Великий Князь Михаил Николаевич тоже! Их тела доставлены в Зимний дворец.

На его крик мать выбежала из своей комнаты. Мы все бросились к выходу в карету, стоявшую у подъезда, и помчались в Зимний Дворец. По дороге нас обогнал батальон Л. гв. Преображенского полка, который, с ружьями на перевес, бежал в том же направлении.

Толпы народа собирались вокруг Зимнего дворца. Женщины истерически кричали. Мы вошли через один из боковых входов. Вопросы были излишни: большие пятна черной крови указывали нам путь по мраморным ступеням и потом вдоль по коридору в кабинет Государя. Отец стоял там в дверях, отдавая приказания служащим. Он обнял матушку, а она, потрясенная тем, что он был невредим, упала в обморок».

Михаил Николаевич назначается председателем Государственного совета 14 июля 1881 г. Хотя положение Александра было еще довольно шатким, он знал, что может всецело положиться на дядю Михаила – тот не будет плести интриг за его спиной.

Однако сплети и интриги в столице, кажется, не прекращаются никогда.

Анна Тютчева лишь однажды упоминает об Ольге Федоровне в дневнике. Это упоминание относится к январю 1882 г. Анна уже замужем за видным славянофилом И. С. Аксаковым. Она записывает разговор с героем Турецкой войны генералом Скобелевым. Тот делится с ней тревожными новостями: «Скобелев рассказал мне о том, до какой степени дерзко и деятельно ведется немецкая интрига в семье Государя через великих княгинь Марию Павловну и Ольгу Федоровну, имеющих большое влияние на своих мужей. Скобелев рассказал, что недавно он был на обеде у великого князя Михаила Николаевича. В первый раз великий князь был одет в мундир нового образца – русские шаровары и кафтан и меховую шапку, но с немецкой кокардой. Скобелев сказал великому князю: „На месте этой кокарды должен был бы быть старообрядческий крест; это было бы знаком единения всех славянских народов“. Великая княгиня воскликнула: „Я недостаточно русская, чтобы понять эти тонкости, и если вы будете продолжать в таком тоне, я выйду из-за стола“. И это русская великая княгиня! Что касается Марии Павловны, то ее прямо считают агентом Бисмарка».

Мария Павловна – старшая дочь великого герцога Мекленбург-Шверинского Фридриха Франца II, герцогиня Мекленбург-Шверинская, жена великого князя Владимира Александровича, с которой мы еще познакомимся в следующей главе. В конце XIX – начале XX в. вектор внешней политики России много раз колебался между Францией и Германией, и постепенно винить во всех неудачах русской дипломатии великих княгинь, родившихся в немецких княжествах, стало едва ли не хорошим тоном. Ненависть эта достигнет своего апогея в период Первой мировой войны, но зародилась она гораздо раньше.

В Петербурге вся семья великого князя Михаила Николаевича оказалась в водовороте придворных интриг. Не избежали этого даже подросшие дети. Александр Михайлович вспоминает: «Отсюда – существование в Императорской Семье нескольких партий и, несмотря на близкое родство, некоторая взаимная враждебность. В начале мы, „кавказцы“, держались несколько особняком от „северян“; считалось, что мы пользовались особыми привилегиями у нашего дяди – Царя. Мы же обвиняли „северян“ в смешном высокомерии. У нас пятерых были свои любимцы и враги. Мы все любили будущего Императора Николая II и его брата Георгия и не доверяли Николаю Николаевичу. Вражда между моим старшим братом Николаем Михайловичем и будущим главнокомандующим русской армией Николаем Николаевичем – вражда, начавшаяся со дня их первой встречи еще в детские годы, – внесла острую струю раздора в отношения между младшими членами Императорской Семьи. Нужно было выбирать между дружбой к высокому Николаше или к начитанному Николаю Михайловичу».

Зимой 1891 г. Ольга Федоровна стала жаловаться на здоровье. По совету врачей она поехала в Крым для отдыха и лечения и скоропостижно скончалась по дороге, в Харькове 31 марта (12 апреля) 1891 г., ей тогда шел 51-й год. При дворе ходили слухи, что причиной смерти великой княгини оказалось письмо, которое она получила в поезде и из которого узнала, что ее сын Михаил втайне от родителей женился на графине Софии Меренберг.

Александр Михайлович упоминает в мемуарах, что «брат Михаил женился на прелестной, но не принадлежавшей, однако, ни к одной из царствовавших фамилий девушке, и возбудил этим против себя гнев Государя и всей семьи».

Далее он рассказывает о том, как, будучи с флотом в Индии, получил известие о смерти матери и, пересев на пароход, поспешил домой. «Михайловский дворец был полон глубокой скорбью. Отец бесцельно бродил из одной комнаты в другую. В течение долгих часов он сидел безмолвный, куря одну за другой толстые сигары и пристально глядя вдоль длинных полуосвещенных коридоров, как бы ожидая услышать оттуда ласковый голос матушки, который бы напомнил ему, что нельзя курить в гостиной. Он упрекал Михаила за его женитьбу, так как видел в ней причину обострения болезни матери, и не мог себе простить, что отпустил ее одну в Крым».

Похороны великой княгини состоялись 5 (17) апреля в Петропавловском соборе в Санкт-Петербурге.

«– Что касается меня, то я бы хотел, чтобы мои дети были хорошими артиллеристами, – говаривал отец каждый раз, когда я начинал строить планы на будущее. – Но, конечно, каждый из вас должен следовать своему призванию», – так, по словам Александра Михайловича, напутствовал своих детей великий князь Михаил Николаевич.

Дети пытались найти свою дорогу в жизни, и не у всех она оказалась прямой и гладкой.

Великая княжна Анастасия одной из первых покинула с семью.

Ее брат Александр Михайлович вспоминает: «Высокая, стройная и темноволосая, в тяжелом платье из серебряной парчи (традиционном для Великих Княгинь) – она была изумительно хороша, когда Император Александр II повел ее во главе свадебного шествия, в котором приняли участие представители всех царствующих домов Европы, чрез залы Зимнего дворца в дворцовую церковь. Сейчас же вслед за венчанием по православному обряду состоялось второе – по-протестантскому. Таким образом, и Император Всероссийский, и Император Германский были удовлетворены, и их родственники – Великая Княжна Анастасия Михайловна и герцог Фридрих Мекленбург-Шверинский были дважды в течение сорока минут соединены брачными узами.

Анастасия Михайловна

Семейный завтрак, поданный после второй брачной церемонии, и большой торжественный обед заполнили программу дня. Следующее утро было посвящено приему иностранных дипломатов, придворных и представителей духовенства. Потом состоялся еще один семейный обед. Только к концу второго дня жених и невеста могли сесть в специальный поезд, который должен был доставить их в Германию. Раздался свисток, почетный караул отдал честь, и мы потеряли из виду нашу Анастасию.

Николай Михайлович

Мать плакала, отец взволновано теребил перчатку. Суровый закон, предписывавший членам Царствующего Дома вступать в браки с равными по крови членами иностранных династий, впервые поразил нашу семью. Этот закон тяготел над нами вплоть до 1894 года, когда я первый его нарушил, женившись на Великой Княжне Ксении, дочери моего двоюродного брата, Императора Александра III.

Брак моей сестры Анастасии был поводом отъезда моей матери весною за границу. Официальным предлогом этой поездки было ее желание, чтобы мы познакомились с ее братом, Великим Герцогом баденским, неофициально – мать мечтала повидать свою любимую дочь».

* * *

Великий князь Николай Михайлович был любителем истории. Благодаря своему свободному доступу к архивам он смог издать несколько очень интересных трудов об эпохе Александра I и Наполеона, в частности биографию Александра и императрицы Елизаветы Алексеевны. Он был избран председателем Русского исторического общества, в 1915 г. по решению Совета Московского университета получил степень доктора русской истории honoris causa.

Александр Михайлович писал о нем: «Мой старший брат Николай Михайлович был, несомненно, самым „радикальным“ и самым одаренным членом нашей семьи. Моя мать мечтала о его блестящей военной карьере, и, чтобы доставить ей удовольствие, мой брат Николай окончил военное училище с отличием. Однако истинное его призвание было в отвлеченных исторических изысканиях…».

Великий князь был горячим сторонником республиканского строя и дружил со многими французскими историками и философами, был членом Французской академии, что возмущало некоторых русских «патриотов». Александр Михайлович вспоминает по этому поводу эпиграмму Пушкина, посвященную Чаадаеву:

Он вышней волею небесРожден в оковах службы царской;Он в Риме был бы Брут, в Афинах Периклес,А здесь он – офицер гусарской!

И добавляет: «Я не знаю никого другого, кто мог бы с большим успехом нести обязанности русского посла во Франции или же в Великобритании. Его ясный ум, европейские взгляды, врожденное благородство, его понимание миросозерцания иностранцев, его широкая терпимость и искреннее миролюбие стяжали бы ему лишь любовь и уважение в любой мировой столице. Низменная зависть и глупые предрассудки не позволили ему занять выдающегося положения в рядах русской дипломатии, и вместо того чтобы помочь России на том поприще, на котором она более всего нуждалась в его помощи, он был обречен на бездействие людьми, которые не могли ему простить его способностей, ни забыть его презрения к их невежеству. С этой точки зрения жизнь его была прожита без пользы».

Не нашел счастья Николай Михайлович и в личной жизни. Он влюбился в свою кузину – принцессу Софию Марию Викторию Баденскую, дочь Фридриха I, великого герцога Баденского, родного брата Ольги Федоровны.

Александр Михайлович пишет: «Эта несчастная любовь разбила его сердце, так как православная церковь не допускала браков между двоюродным братом и сестрою. Она вышла замуж за будущего шведского короля Густава-Адольфа, он же остался всю свою жизнь холостяком и жил в своем слишком обширном дворце, окруженный книгами, манускриптами и ботаническими коллекциями».

Николай Михайлович – один из великих князей, расстрелянных в Петропавловской крепости 24 января 1919 г.

* * *

Второго сына великого князя и княгини, Михаила Михайловича, в семье называли Миш-Миш. Это его опрометчивый брак доставил столько горя семье. Избранницей Михаила Михайловича стала графиня София Николаевна Меренберг, сама дитя морганатического брака между принцем Николаем Вильгельмом Нассауским и Натальей Александровной Пушкиной, дочерью Александра Сергеевича и Натальи Николаевны. В свете Наталью Александровну звали «прекрасной дочерью прекрасной матери».

София Николаевна унаследовала красоту своей матери и бабки. Но поскольку она родилась в морганатическом, хотя и в вполне законном браке, то не подходила в невесты великому князю. Отец Софии встал на сторону новобрачных, он хорошо знал, что такое «веление сердца». Но Александр III, который очень хорошо знал, что значит следовать «велению долга», в вопросах брака был непреклонен. Он лишил Михаила Михайловича содержания, уволил его со службы и запретил опальной чете возвращаться в Россию. Супруги жили на юге Франции, затем в Англии, у них родилось трое детей. В 1908 г. Михаил Михайлович опубликовал в Лондоне автобиографический роман под названием «Не унывай!». Скончался в Лондоне 26 апреля 1929 г.

Михаил Михайлович и София Николаевна

* * *

Третий сын великокняжеской четы – первый ребенок, рожденный ею на Кавказе, и получил имя святого покровителя Грузии Георгия Победоносца. Александр Михайлович пишет о нем: «Он разделял мою любовь к Кавказу и собирался служить в рядах Грузинского гренадерского полка в Тифлисе. Переезд нашего отца в С.-Петербург разрушил все планы Великого Князя Георгия Михайловича».

Георгий Михайлович с Марией Георгиевной

К счастью, у него была еще одна страсть – живопись. В 1895 г. великий князь назначен Августейшим управляющим Русского музея Императора Александра III и пребывал в этой должности 22 года, приложив немало сил к созданию уникальной коллекции музея.

Георгий Михайлович женился на греческой принцессе Марии Георгиевне, второй дочери своей двоюродной сестры Ольги Константиновны. У них родились две дочери – Нина и Ксения. По-видимому, брак оказался несчастливым. В 1914 г. Мария уехала в Великобританию, взяв с собой детей.

Когда в 1919 г. Георгий Михайлович оказался в Петропавловский крепости вместе со своими братьями и другими великими князьями, Мария Георгиевна предлагала за них выкуп 50 000 фунтов стерлингов и пыталась склонить европейских монархов, президента США и папу римского вступиться за пленников. Однако ее хлопоты ни к чему не привели, и ее муж погиб вместе с другими заключенными.

* * *

Александр Михайлович оставил заметный след в истории России. Он служил на флоте и внес немало предложений по повышению его боеспособности. Но настоящей страстью великого князя стала авиация. Он – инициатор создания офицерской авиационной школы под Севастополем в 1910 г., стал шефом Императорского военно-воздушного флота.

Свою будущую жену великую княжну Ксению Александровну, дочь императора Александра III, Александр знал с детства. Она с братом Николаем отдыхала в Крыму, в имении Ай-Тодор, потом писала ему забавные письма во время его плаваний. Александр понимал, что отца Ксении, а главное – ее мать будет трудно убедить, что он – подходящая пара для его дочери. Александр не отказал ему прямо, но все откладывал решительный ответ.

И тогда отец пришел ему на помощь.

Александр Михайлович рассказывает: «Я помню, что сломал в своем кабинете по крайней мере дюжину карандашей, ожидая возвращения моего отца. Мне казалось, что с тех пор как он ушел, прошла целая вечность.

Вдруг раздался звонок в комнате его камердинера, и вслед затем я услыхал его знакомые твердые шаги. Он никогда не поднимался быстро по лестнице. На этот раз он поднимался прямо бегом. Лицо его сияло. Он чуть не задушил меня в своих объятьях.

Александр Михайлович и Ксения Александровна

– Все устроено, – сказал он входя: – ты должен отправиться сегодня к Ксении в половине пятого.

– Что сказала Императрица? Она рассердилась?

– Рассердилась? Нет слов, чтобы описать ее гнев. Она ужасно меня бранила. Говорила, что хочу разбить ее счастье. Что не имею права похитить у нее ее дочь. Что она никогда не будет больше со мною разговаривать. Что никогда не ожидала, что человек моих лет будет вести себя столь ужасным образом. Грозила пожаловаться Государю и попросить его покарать все наше семейство.

– Что же ты ответил?

– Ах – целую уйму разных вещей! Но к чему теперь все это. Мы ведь выиграли нашу борьбу. А это главное. Мы выиграли, и Ксения – наша».

Сергей Михайлович

Алексей Михайлович

25 июля в Петергофе состоялась свадьба. У Александра и Ксении родились семеро детей: старшая дочь Ирина, которая позже станет женой Феликса Юсупова, и семеро сыновей.

В 1918 г. Александр и Ксения перебрались в Крым, откуда эмигрировали во Францию. Александр Михайлович написал мемуары, которые являются ценным источником сведений о последних годах царствования Романовых. Умер 26 февраля 1933 г. в Рокебрюне (департамент Приморские Альпы) и похоронен на местном кладбище.

* * *

Пятый сын, Сергей Михайлович, исполнил мечту отца – в 1914 г. стал генералом от артиллерии, а два года спустя – генерал-инспектором артиллерии при Верховном главнокомандующем.

Александр Михайлович пишет о нем: «Мой четвертый брат – Великий Князь Сергей Михайлович (он был на три года моложе меня) радовал сердце моего отца тем, что вышел в артиллерию и в тонкости изучил артиллерийскую науку. В качестве генерал-инспектора артиллерии он сделал все, что было в его силах для того, чтобы, в предвидении неизбежной войны с Германией, воздействовать на тяжелое на подъем русское правительство в вопросе перевооружения нашей артиллерии. Его советов никто не слушал, но впоследствии на него указывали в оппозиционных кругах Государственной Думы как на „человека, ответственного за нашу неподготовленность“».

Сергей Михайлович погиб в Алапаевске в июне 1918 г.

Младший из сыновей Михаила Николаевича и Ольги Федоровны – Алексей Михайлович – скончался совсем юным в Сан-Ремо, где лечился от туберкулеза.

Александр Михайлович пишет об отце: «Отцу исполнилось 59 лет. Скоропостижная смерть его верной подруги напомнила ему о его годах. Смыслом всей его жизни были Кавказ и его жена. После того как завистливые люди и воля Всевышнего отняли у него и то, и другое, жизнь потеряла для него всякий интерес. Конечно, оставались дети, нас было семеро, но мы выросли в преклонении перед отцом как пред человеком сильной воли и долга, бывшим для нас олицетворением великолепной эпохи Императора Николая I. Говоря о нем, мы называли отца между собою Михаилом Николаевичем; беседуя с ним, мы взвешивали каждое слово и сдерживали свои чувства. В его горе – все наши сердца разделяли его скорбь, но мы не знали, как выразить ему словами наши симпатии. Мы сидели молча около него, и в моих ушах звучали слова Библии: „И так сидели они с ним на земле семь дней и семь ночей, и никто не говорил ему ни слова, так как они видели, что горе его безмерно“⁴».

Его дети так или иначе устроили свою жизнь, иногда, как нам известно, не без его помощи. Но был еще один член семьи Романовых, который нуждался в поддержке старого великого князя. Это был новый император Николай. Он взошел на трон очень молодым, смерть его отца была скоропостижной, и поначалу Николай, как отмечали его близкие и что потом подтвердили записи в его дневнике, находился в смятении. Больше всего он боялся сделать какую-либо ошибку, уронив свой авторитет и поставив себя в двусмысленное положение. Такой случай произошел, когда он, еще до коронации, выступал перед земствами и на вопрос о созыве парламента хотел ответить, что это «беспочвенные мечтанья», то есть что у парламента в России пока нет социальной опоры, а следовательно, в нем нет и надобности (что, по крайней мере отчасти, было правдой). Но Николай оговорился и сказал «бессмысленные мечтания», чем вызывал пересуды в прессе, которые долго не затихали. «Совесть нации» Л. Н. Толстой, возмущенный речью Николая II, написал тогда памфлет против самодержавия, который так и назвал «Бессмысленные мечтания». Этот случай еще сильнее пошатнул уверенность Николая к себе и заставил еще крепче держаться за свой авторитет правителя.

В такой ситуации поддержка патриарха семьи Романовых была именно тем, в чем как в воздухе нуждался молодой царь. Михаил Николаевич отнюдь не считал себя одаренным государственным деятелем, но был старомодно верен «батюшке царю», даже если этот «батюшка» был его юным племянником. Он воспринимал Николая как помазанника Божия, для него каждое слово молодого царя было безусловным законом.

В свою очередь, старый великий князь, не в пример его старшим братьям, имел безупречную репутацию и был уважаем в придворных кругах. Адъютант великого князя Сергея Александровича, а впоследствии генерал-губернатор Москвы Владимир Федорович Джунковский вспоминал: «…его высокая фигура старого рыцаря производила обаятельное впечатление на всех, кто с ним имел соприкосновение. Он умел соединять величие с удивительной простотой. Он был очень добрый человек… Он был единственный из Великих Князей, сохранивший еще с некоторыми обращение на „ты“, и это „ты“ звучало в устах Великого Князя каким-то родным и дорогим… Последние годы… Великий Князь был очень болен общим склерозом; сначала он долгое время жил в Михайловском, близ Стрельны… Он был недвижим, полупарализован, но голова его по временам была совсем свежа, и он бывал всегда очень тронут, когда его навещали…».

С августа 1905 г., после реорганизации Государственного совета, великий князь остался его почетным председателем, он также почетный вице-президент Императорской Михайловской артиллерийской академии, почетный член Николаевской Академии Генерального штаба, Императорской Николаевской инженерной и Императорской Военно-медицинской академий, Императорского Русского географического общества, шеф лейб-гвардии Конно-гренадерского полка, ряда других гвардейских и армейских соединений.

Слабое здоровье и преклонный возраст в конце концов заставили великого князя покинуть Россию. А. А. Мосолов пишет: «…Михаил Николаевич не играл особой роли в политической жизни; он был слишком стар для этого (родился в 1832 году) и предпочитал свою виллу „Венден“ в Каннах дворцам, которыми владел в Санкт-Петербурге; он умер на Лазурном берегу, унеся с собой в могилу традиции минувшей эпохи. Как патриарха семьи, его чтили все родственники, и никто из них никогда не подвергал сомнению его авторитет. Его тактичное вмешательство подавляло в самом зародыше мелкие дрязги между Романовыми. Смерть Михаила Николаевича стала невосполнимой утратой, поскольку ничего, кроме имени, уже не объединяло династию, и с 1910 г. эта пропасть становилась все шире и шире».

Михаил Николаевич скончался 5 (18) декабря 1909 г., на 78-м году жизни, на своей вилле на южном побережье Франции. 23 декабря 1909 г. (5 января 1910 г.) погребен в Санкт-Петербурге, в Великокняжеской усыпальнице собора Святых апостолов Петра и Павла.

«Биографический словарь» Половцова дает весьма сухую справку о третьем сыне императора Александра II: «Владимир Александрович – великий князь, генерал от инфантерии, генерал-адъютант, член Государственного совета, сенатор, третий сын императора Александра II. Родился 10 апреля 1847 г., умер 4 февраля 1909 г.

Во время войны 1877–1878 годов командовал 12-м корпусом и состоял на левом фланге восточного или рущукского отряда Наследника Цесаревича (впоследствии императора Александра III); дважды отразил нападения Сулеймана-паши на наши позиции у Мечки, между Ломом и Янтрою (14 и 30 ноября 1877 г.). С 1884 г. по 1905 г. был главнокомандующим войсками гвардии и петербургского военного округа. При нем, с целью распространения военных знаний среди офицеров, были организованы периодические сообщения в штабе войск гвардии петербургского военного округа. Под его председательством действовала комиссия по устройству и открытию офицерского собрания армии и флота. Он принимал участие в деятельности Императорской Академии Художеств, состоя с 1869 г. товарищем президента, а с 1876 г. президентом ее. Не раз исполнял важные поручения общегосударственного характера, например, осмотр гидротехнических работ по Мариинской водной системе, открытие Екатерининского порта на Мурманском берегу. Его путешествия были описаны К. К. Случевским в „Правительственном Вестнике“; отдельно: „Балтийская сторона. Путешествие Их Императорских Высочеств великого князя Владимира Александровича и великой княгини Марии Павловны в 1886 и 1887 годах“ (с картою, СПб., 1888) и „По северо-западу России“ (СПб., 1897). В память участия великого князя в освободительной войне болгарами в селе Горный Студень основан дом-музей его имени. В память его одно из спб. военных училищ наименовано владимирским. С 16 августа 1874 г. состоял в супружестве с дочерью великого герцога Мекленбург-Шверинского Фридриха-Франца II, Марией Павловной; имел сыновей: великого князя Александра (1875–1877), Кирилла, Бориса и Андрея Владимировичей, дочь Елену Владимировну».

Это карьера добросовестного военного, в которую странным образом попала должность президента Академии художеств. Какое отношение живопись могла иметь к службе генерала от инфантерии?

Но вот что рассказывает великий князь Александр Михайлович: «Великий Князь Владимир Александрович – отец старшего, по первородству из ныне здравствующих членов Императорской семьи Великого Князя Кирилла Владимировича – обладал несомненным художественным талантом. Он рисовал, интересовался балетом и первый финансировал заграничные балетные турне С. Дягилева. Собирал старинные иконы, посещал два раза в год Париж и очень любил давать сложные приемы в своем изумительном дворце в Царском Селе. Будучи по натуре очень добрым, он, по причине некоторой экстравагантности характера, мог произвести впечатление человека недоступного. Человек, встречавший Великого Князя Владимира в первый раз, поразился бы резкости и громкому голосу этого русского grand seigneur’a. Он относился очень презрительно к молодым Великим Князьям. С ним нельзя было говорить на другие темы, кроме искусства или тонкостей французской кухни. Его поездки в Париж причиняли массу хлопот и неприятностей кухонным шефам и метр д-отелям „города светоча“». Но после того как он вдоволь отводил душу за критикой обеденного меню, его щедрые чаевые сыпались всем, кто только протягивал руку. Он занимал, сообразно своему происхождению и возрасту, ответственный пост командира Гвардейского Корпуса, хотя исполнение этих обязанностей и являлось для него большой помехой в его любви к искусству».

Перед нами совсем иной человек, не так ли? Секрет, видимо, в том, что великому князю приходилось соответствовать тому положению, в которое поставила его судьба, но не забывать и о своих интересах. Как же ему это удавалось?

При Александре II Владимир находился в тени – он успел поучаствовать в Русско-турецкой войне, получил звание генерала от инфантерии и был назначен командующим Гвардейским корпусом. В гвардии его любили и охотно вспоминали, как он «любил невзначай приехать в часть один, без адъютанта, обойти казармы во время занятий, не прерывая их, зайти на кухню, попробовать солдатскую пищу, поговорить с кашеваром и в заключение в офицерском собрании запросто, за стаканом чая, побеседовать с офицерами».

Но нам уже хорошо известно, что на старшего брата правящего императора возлагался целый ряд обязанностей. Уже 2 марта 1881 г., т. е. на следующий день после гибели отца, Владимир стал командующим войсками гвардии и Петербургского военного округа. Через 14 дней специальным манифестом Александра III он назначен регентом в случае кончины нового императора – вплоть до совершеннолетия наследника. Александр всегда относился к Владимиру покровительственно, как старший к младшему. «Милый Владимир» или «милый друг и брат» – так с детства привычно обращался император к великому князю. Теперь же братья, стоявшие во главе семьи, еще сильнее сблизились.

Владимир Александрович слыл человеком весьма твердым и энергичным и стал настоящим помощником молодого императора. Неслучайно именно ему Александр поручил весьма щекотливый вопрос: сокращение расходов на содержание императорской семьи.

Александр III

В 1886 г. император Александр III издал очень важное для всех Романовых «Положение об Императорской фамилии».

Дело в том, что за последние годы семья сильно разрослась, и ни казна, ни доходы с удельных земель не могли уже обеспечить содержанием всех. Александр Александрович Половцов записал в дневнике еще 27 октября 1884 г. такие слова императора: «Оставить все так – значит пустить по миру свое собственное семейство. Я знаю, что все это приведет к неприятностям, но у меня их столько, что одною больше нечего считать, я не намерен все неприятное оставлять своему сыну».

Разработать «Положение» поручили специальной комиссии, которую возглавил великий князь Владимир Александрович. 6 июня 1886 г. Половцов записывает в дневнике: «Получаю от Победоносцева такую записку. „Был сегодня у вел. кн. Владимира. Он получил от Государя обратно проект учреждения об императорской фамилии. Государь вообще доволен и велел благодарить участвовавших. Сделал два замечания, и не важных“».

С одной стороны, распределение содержания между отпрысками царского рода стало более «демократичным». Отныне «старшим старшего поколения назначается равное с содержанием наследника престола», а «каждый их брат и каждый младший сын сравнивается в содержании с определенным для сыновей императора».

Но эта «ложка меда» растворена в «бочке дегтя», указ «О некоторых изменениях в Учреждении об Императорской фамилии», изданный еще 24 января 1885 г., извещал, что отныне «Великими Князьями, Великими Княжнами и Императорскими Высочествами почитать Сыновей, Братьев, Дочерей, Сестер, а также Внуков Императоров, по прямой линии от мужеского поколения происшедших; Правнуков же Императоров, от мужеского поколения происшедших, признавать Высочествами, Князьями и Княжнами крови Императорской».

Мария Федоровна

Для великих князей это означало, что если их дети еще будут великими князьями, то внуки уже нет, а значит, будут получать существенно меньшее содержание. Прежде всего это ударило по семье Константина Николаевича и Александры Иосифовны, в которой родился первый внук. 28 января 1885 г. Половцов отмечает в дневнике, что указ «О некоторых изменениях в Учреждении об Императорской фамилии» привел великого князя Константина Николаевича и его жену Александру Иосифовну «положительно в бешенство». Но потом внуки начали рождаться и у других великих князей, и у них тоже появлялся повод негодовать на Александра и Владимира Александровича.

* * *

Но Владимир Александрович не только опытный политик, но и вдохновенный любитель искусства и меценат.

На посту президента Императорской Академии художеств он занимался охраной памятников и развитием музейного дела в России; создал новую систему художественного образования, упорядочил программы обучения в художественных школах и училищах. Владимир Александрович расширил прием русских художников и архитекторов на государственную службу, что помогло найти работу многим выпускникам созданных по предложению великого князя художественных училищ. Он финансировал деятельность археологических экспедиций, восстановление памятников древнерусского зодчества, поддерживал издание журнала «Русский архив».

Владимир Александрович лично курировал создание Русского музея Императора Александра III в Петербурге, Музея изящных искусств имени императора Александра III в Москве и нескольких художественных музеев в провинции (Харьков, Саратов, Казань, Киев и др.).

Под руководством великого князя Академия художеств принимала участие в Международных и Всемирных выставках. Владимир Александрович познакомился в Академии с Альбертом Бенуа, который в 1895 г. стал хранителем Русского музея. Бенуа представил великому князю Сергея Павловича Дягилева, и Владимир Александрович стал одним из первых спонсоров первых «Русских сезонов» – гастролей труппы Дягилева в Париже в 1906–1909 гг. В 1906 г. Дягилев привез в Гран Пале на Осенний салон выставку «Два века русской живописи и скульптуры»: русские иконы и богатую экспозицию картин современных ему русских художников. В этот момент такие живописцы, как Анри Матисс и Пабло Пикассо, искали новый язык, новые пути в искусстве, и знакомство с русской живописью стало для них откровением.

В 1908 г., благодаря поддержке Владимира Александровича, Дягилев привез в Париж оперу «Борис Годунов» с Шаляпиным в главной роли. Постановки следующих «Русских сезонов» оформлял для Дягилева Лев Самойлович Бакст, который когда-то вынужден был уйти из Академии художеств, поступил в мастерскую Альберта Бенуа, был учителем рисования у детей Владимира Александровича и написал портрет его семьи (к сожалению, эта картина позже утеряна).

Может быть, художественные принципы Дягилева и других деятелей «Мира искусства» и не были близки великому князю, но он поверил в то, что именно Дягилев сможет, как никто другой, показать русское искусство Европе. Возможно, он даже понимал, что Дягилев представит русское искусство не как что-то имперски помпезное, не как мертвый музейный экспонат, не как царские регалии, подавляющие своим величием, а как невероятно яркое и самобытное переживание. Именно такими переживаниями стали балеты «Жар-птица», «Весна священная», «Петрушка», «Золотой петушок», «Шахерезада». И это сработало. Еще долгие годы не только в Европе, но и в Америке бредили голосом Шаляпина, музыкой Стравинского, декорациями Александра Бенуа, Николая Рериха и Льва Бакста, танцем Анны Павловой. Неслучайно французские искусствоведы называют «Русские сезоны» «ударной волной, которая не может успокоиться до сих пор».

Но великий князь не дожил до того, чтобы увидеть, какие блистательные результаты принесло то, что он когда-то поверил в Дягилева и поддержал его.

Невестой великого князя стала Мария Александрина Элизабета Элеонора Мекленбург-Шверинская, получившая в России имя Марии Павловны. Жених и невеста познакомились в августе 1872 г. в Берлине. Тогда великий князь писал: «Принцесса Мария мне с первого раза чрезвычайно понравилась. Нельзя сказать, чтобы она была красавицей, но у нее чудные выразительные глаза, а что главное, она чрезвычайно умна, разговорчива и обходительна».

В отличие от многих немецких принцесс, принявших православие, Мария Павловна пожелала остаться в лютеранской вере. Ее свадьба с Владимиром Александровичем состоялась 16 (28) августа 1874 г.

Великий князь Александр Михайлович пишет: «Великая Княгиня Maрия Павловна принадлежала к царствовавшему дому герцогов Мекленбург-Шверинских. Ее брат Фридрих был мужем моей сестры Анастасии. Она была очаровательною хозяйкой, и ее приемы вполне заслужили репутацию блестящих, которой они пользовались при европейских дворах. Александр III не любил ее за то, что она не приняла православия, что породило легенду о ее „немецких симпатиях“. После смерти мужа она, в конце концов, все же перешла в православие, хотя злые языки и продолжали упорствовать, обвиняя ее в недостатке русского патриотизма».

Для новой великокняжеской четы построили особняк на Дворцовой набережной – каменный трехэтажный дом, напоминающий своей внешней отделкой флорентийские палаццо эпохи Возрождения. Внутри особняк оборудовали по последнему слову техники конца XIX в. – паровое отопление и вентиляция с подогревом и увлажнением воздуха, еду из кухни на второй и третий этажи доставляли на лифте, из покоев великого князя и княгиню в детскую вела слуховая труба, так что родители в любой момент могли связаться в няней и узнать о здоровье детей, в конце 1880-х гг. появилось электричество.

Владимир Александрович

Мария Павловна

До Рождества семья, как правило, жила в Царском Селе, где для них построили дворец, названный Владимирским. В начале января они переезжали в столицу, где оставались до конца апреля, а затем возвращались в Царское Село.

«В своих дворцах в Петербурге и в Царском Селе ее императорское высочество имела свой большой собственный двор. Выражаясь светски, он являлся миниатюрной копией царского двора… „Grande dame“ в лучшем смысле этого слома, но слишком требовательная в вопросах придворного этикета, великая княгиня великолепна в роли хозяйки, ведущей придворный прием», – вспоминал британский посол Дж. Бьюкенен.

Александр Александрович Мосолов пишет о великокняжеской чете: «Не существовало в Петербурге двора популярнее и влиятельнее, чем двор великой княгини Марии Павловны, супруги Владимира Александровича. Да и сам великий князь умел пользоваться жизнью полнее всех своих родственников. Красивый, хорошо сложенный, хотя ростом немного ниже своих братьев, с голосом, доносившимся до самых отдаленных комнат клубов, которые он посещал, большой любитель охоты, исключительный знаток еды (он владел редкими коллекциями меню с собственными заметками, сделанными непосредственно после трапезы), Владимир Александрович обладал неоспоримым авторитетом. Никто никогда не осмеливался ему возражать, и только в беседах наедине великий князь позволял себе перечить. Как президент Академии художеств, он был просвещенным покровителем всех отраслей искусства и широко принимал в своем дворце талантливых людей. В качестве старшего дяди царя он мог бы занять рядом с Михаилом Николаевичем особо доверенное положение, стать хранителем единства семьи и ее традиций. Причину, почему он этой задачи не осуществил, следует, быть может, искать в отношениях между дядею и племянником. Государь Николай II испытывал перед Владимиром Александровичем чувство исключительной робости, граничащей с боязнью. Великий князь, вероятно, заметив впечатление, производимое им на императора, стал держаться в стороне от государственных вопросов».

Он рассказывает о том, что великий князь и княгиня оба были натурами волевыми, но умели уважать друг друга и хорошо ладили. Мария Павловна была настоящей светской женщиной, она рассматривала свои обязанности при Дворе как работу, как дань, которую она должна платить за свое положение в обществе, и никогда не роптала ни на стесняющие условности этикета, ни на потерю времени и сил.

«Приведу пример поразительного умения Ее Высочества очаровывать людей, – пишет Мосолов. – Великокняжеская чета была приглашена на освящение памятника царю-освободителю в Софии, где Владимир Александрович представлял государя. Во дворце был назначен парадный обед, а после него прием. Перед самым обедом мне удалось урвать от нашей перегруженной программы несколько минут, чтобы наскоро посвятить Марию Павловну в то, с кем она встретится и что представляют собою приглашенные. И в течение более 3 часов за обедом и приемом великая княгиня была оживленным центром непрерывной беседы и успела всех очаровать. При этом она не допустила ни малейшей оплошности. Когда я поздравил ее с успехом и высказал удивление ее дипломатическими способностями, она ответила:

– Надо знать свое ремесло. Вы можете повторить это и Большому двору.

Должен сознаться, великая княгиня знала свое „ремесло“ в совершенстве. Двор ее первенствовал в Петербурге. Ее рождественские базары в залах дворянского собрания затмевали все другие благотворительные затеи. Ей удавалось собирать значительные суммы, привлекая на свои приемы лиц богатых, которые по своему рождению и положению в обществе не имели бы доступа в высшие его слои и охотно открывали свои кошельки, чтобы отблагодарить Марию Павловну за гостеприимство.

Ее Высочество любила награждать своих помощников и любимцев придворными званиями, и я страшно волновался, когда перед праздниками она звала меня к себе. Помню, мне как-то пришлось ей указать, что пожалование ее протеже того звания, о котором она просит, будет неслыханною вещью. Она выслушала меня с неудовольствием и, когда я уходил, сказала:

– Раз вы не хотите сделать этого для меня, я найду другую протекцию. Но мой кандидат получит именно то придворное звание, к которому он более всего подходит.

И действительно, в последнюю минуту государь прислал Фредериксу записку сделать такого-то церемониймейстером. Высочайшее повеление было исполнено, и за это министра и меня ругали во всех клубах. Граф не выдержал, поехал к великой княгине и в дружеском тоне просил не подводить вперед ни царя, ни его. Мария Павловна не рассердилась и ответила:

– Другой раз обещайте и не делайте. Тогда одна я буду вас бранить.

– Это будет для меня еще большим огорчением, – возразил граф.

Она рассмеялась, и такие инциденты больше не повторялись. Ее Высочество очень любила и ценила моего начальника.

Двор великой княгини блистал фрейлинами, которые были одна краше другой, притом все умницы и веселого нрава. Мария Павловна требовала, чтобы и вся прислуга имела элегантный и красивый вид. Из своих гостей она сближалась только с теми, кто умел разговаривать и не давал скучать».

Александр III не мог простить Марии Павловне, что она осталась лютеранкой. У нового императора – Николая II – были свои претензии к «тете Михен» (так звали Марию Павловну в царской семье).

Владимир Александрович так и не стал регентом, но он по-прежнему имел права на российский трон, если Николай не оставит наследника мужского пола. Долгожданный цесаревич все никак не появлялся на свет, а когда он наконец родился, то оказалось, что он болен гемофилией. Болезнь царевича тщательно скрывали, но, разумеется, она не была секретом для близких родственников.

А в семье великого князя тоже подрастали дети. Первый сын, Александр, умер в двухлетнем возрасте, но потом Мария Павловна родила еще трех сыновей и дочь. Сыновья получили имена, необычные для Романовых: Кирилл, Борис и Андрей. Дочь – младшего ребенка в семье – назвали Еленой.

Кирилл окончил Морской кадетский корпус и Николаевскую морскую академию и был зачислен в Гвардейский экипаж. Борис учился в Николаевском кавалерийском училище. В 1904 г. оба брата прибыли в Порт-Артур. Кирилл назначен начальником военно-морского отдела штаба командующего флотом на Тихом океане. Именно ему доверили поднять впервые андреевский флаг на Золотой горе над Порт-Артуром. Он находился на борту флагмана флота броненосца «Петропавловск» в роковой день 31 марта 1904 г., когда корабль подорвался на мине, выходя из порта. Тогда погиб Степан Осипович Макаров, адмирал, с которым русский флот связывал свои надежды на победу и которого считали самым талантливым флотоводцем России, и еще 679 матросов и офицеров. Кирилл спасся лишь чудом, кроме него уцелело еще 80 человек. Борис служил при штабе наместника и главнокомандующего на Дальнем Востоке Алексеева, участвовал в боях в Маньчжурии. Однако командующие армией были недовольны великими князьями: те пьянствовали, дебоширили и оскорбляли сослуживцев.

При взрыве на «Петропавловске» Кирилл получил легкое ранение. Под этим предлогом обоих великих князей отправили в Петербург, а оттуда они уехали в Германию на лечение. После того как Русско-японская война, та самая «маленькая победоносная война», которую министр внутренних дел В. К. Плеве считал необходимой для усмирения революционных настроений в России, была проиграна, гнев всего русского общества обрушился на императорскую семью, в том числе и на сыновей Владимира Александровича. По Петербургу пошла гулять шутка: «Как же Кириллу утонуть, если он учился плавать в „Аквариуме“». «Аквариумом» назывался модный ресторан на Каменноостровском проспекте, где великие князья и в самом деле проводили немало времени.

Фортуна явно не благоволила к семье великого князя. Ее члены поступали именно так, как подсказывала им их натура, их характер, и раз за разом получали новые удары судьбы.

Мария Павловна слыла в Петербурге особой весьма передовых взглядов. Однажды она пригласила в царскую ложу Мариинского театра свою подругу – любовницу (а потом и жену) великого князя Павла Александровича Ольгу Пистолькорс. Николай, прежде тоже бывавший и даже пару раз «кутнувший» (по словам великого князя Константина Константиновича) у «мамы Лели» (так прозвали Ольгу в царской семье), теперь счел, что «тетя Михен» переступает границы. И на следующий день великий князь получил письмо от императора: «Моя жена и я считаем случившееся вчера совсем неприличным и надеемся, что такой случай в той или другой царской ложе больше не повторится! Мне было в особенности обидно то, что Вы сделали это без всякого разрешения с моей стороны. При Папа ничего подобного не случилось бы… Не забывайте, что я стал главой семейства и что я не имею права смотреть сквозь пальцы на действия кого бы то ни было из членов семейства, которые считаю неправильными или неуместными. Более чем когда-либо необходимо, чтобы наше семейство держалось крепко и дружно. И Тебе бы первому следовало мне в этом помогать».

Разумеется, такой «выговор» не мог не оскорбить Марию Павловну, и отношения между двумя дворами окончательно испортились. Вскоре Владимирский дворец стал «штабом», где собирались люди, находившиеся в оппозиции к императору Николаю и его правительству.

Владимир Александрович по-прежнему возглавлял Гвардейский корпус и по-прежнему занимал этот пост скорее номинально, поручив все ведение дел командующему корпусом князю С. И. Васильчикову. Но в январе 1905 года ему неожиданно пришлось принять важное решение. Когда великий князь узнал, что агент полиции Гапон внезапно обрел самостоятельность и ведет толпы рабочих к Зимнему двору на встречу с царем, он посоветовал Николаю остаться в Царском Селе и не приезжать в Петербург. В рабочих начала стрелять полиция, многие были убиты, и великий князь стал в глазах императора главным виновником «Кровавого воскресенья».

По сравнению со случившимся 9 января 1905 г. в Петербурге, известия, которые пришли осенью того же года из Германии, можно было счесть пустяком, детской шалостью, и даже найти в них повод для радости. Но получилось так, что эта шалость сыграла роковую роль в жизни великого князя.

Несколькими годами раньше Кирилл посетил Кобург, где жила дочь императора Александра II Мария, вдова британского принца Альфреда, ставшего герцогом Кобургским. К герцогине как раз приехала ее вторая дочь, принцесса Виктория Мелита (это имя ей дано по острову Мальте, где принцесса родилась, но в семье ее все звали Даки – Уточкой). Виктория была замужем за Эрнестом Людвигом, великим герцогом Гессенским. По отзывам современников, Виктория – весьма взбалмошная и легкомысленная особа, с мужем они не ладили. Она и Кирилл были словно созданы друг для друга, и они очень быстро поняли это. Виктория действовала решительно. Она официально развелась со своим мужем, и 8 октября 1905 г. они с Кириллом тайно обвенчались.

Мосолов рассказывает, что случилось дальше: «Острый перелом в отношениях между двумя дворами относился к 1905 году. 8 октября старший сын Владимира Александровича Кирилл сочетался браком в Тегернзее в Баварии в присутствии великой княгини Марии Александровны, с ее согласия и благословения, но не испросив высочайшего разрешения, с разведенною великой герцогиней Гессенской, принцессой Викториею-Мелитою Саксен-Кобург-Готской, дочерью великой княгини Марии Александровны. Новые супруги были двоюродными братом и сестрой. (Великий герцог Эрнст был единственным братом императрицы Александры Федоровны.)

Вскоре после свадьбы Кирилла Владимировича стало известно, что он приезжает в Петербург один принести повинную за брак без разрешения государя. Как родители его, так и он сам ожидали, что после заслуженного выговора со стороны Его Величества он будет прощен.

Великий князь приехал в 9 часов вечера прямо с вокзала во дворец своих родителей, а в 10 часов ему доложили, что явился министр двора и желает его видеть по приказу царя.

Кирилл Владимирович

Граф Фредерикс объявил Кириллу Владимировичу, что император повелевает ему в тот же день выехать обратно за границу и что доступ в Россию ему впредь воспрещен. О прочих налагаемых на него наказаниях он узнает по прибытии на место своего жительства. В тот же день в 12 часов ночи великий князь покинул Петербург.

Владимир Александрович был глубоко оскорблен этой мерою, принятой государем по отношению к сыну без уведомления отца, и на другой же день отправился к императору. После его возвращения свите стало известно, что Владимир Александрович заявил царю о своей обиде и высказал, что при таких обстоятельствах он государю больше служить не может и просит сложить с него командование войсками гвардии и Санкт-Петербургского военного округа. Император на это согласился и соизволил назначить на его место великого князя Николая Николаевича.

При передаче должности Владимир Александрович почел себя сугубо обиженным тем, что Николай Николаевич не только его не посетил, но и отчислил трех его адъютантов по должности командующего войсками, в том числе и Илью Татищева. Последнего, впрочем, вскоре взял в свою свиту государь.

Крутая мера, принятая по отношению к Кириллу Владимировичу, конечно, приписывалась главным образом влиянию императрицы Александры Федоровны. Полагали, что оскорбленная браком великого князя с разведенной супругой своего брата, она и добилась столь сурового наказания, тем более что Кирилл Владимирович являлся третьим лицом по престолонаследию. Отношения Марии Павловны и царицы, конечно, от этого еще ухудшились.

После рождения у Кирилла Владимировича дочери возник острый вопрос – как именовать новорожденную от брака, не признанного государем. Этот вопрос долго обсуждался. Фредерикс совещался с министром юстиции и никак не мог найти выхода. Наконец император согласился признать брак и дать новорожденной соответствующий ее рангу титул. Но великому князю все-таки не было разрешено вернуться в Россию. Это соизволение последовало лишь после смерти Владимира Александровича, когда Кириллу Владимировичу вернули и прочие великокняжеские преимущества».

Этот удар великий князь воспринял очень болезненно. Здоровье его стремительно ухудшалось, и он скончался 4 (17) февраля 1909 г.

* * *

Оставшись одна, Мария Павловна с тревогой наблюдала за тем, как Николай чем дальше, тем больше теряет свой статус императора и помазанника Божьего. После событий 1905 г. он окончательно переселил свою семью в Александровской дворец в Царском Селе, императрица с дочерьми и наследником почти не бывали в Петербурге. Особенно беспокоило великую княгиню то, что по городу ползли упорные слухи о том, что в Александровском дворце часто бывает Григорий Распутин. Французский посол Морис Палеолог передает слова Марии Павловны: «Ужасно – императрица сумасшедшая, а государь слеп; ни он, ни она не видят, не хотят видеть, куда их влекут».

В ее собственной семье дела постепенно приходили в порядок. В 1910 г. Николай II разрешил Кириллу и Виктории, у которых уже родились две дочери, вернуться в Петербург. После начала Первой мировой войны Виктория пошла работать в Красный Крест. Борис назначен командующим лейб-гвардии Атаманским Наследника Цесаревича полком. Младший сын, Андрей, закончил Александровскую военно-юридическую академию, с началом войны состоял при Генеральном штабе. Много лет он был любовником Матильды Кшесинской и, возможно, отцом ее сына. Елена еще 29 августа 1902 г. вышла замуж за греческого принца Николая, у нее уже родились три дочери.

Борис Владимирович

22 декабря 1916 г. Палеолог записал: «Несколько великих князей, в числе которых мне называют трех сыновей великой княгини Марии Павловны – Кирилла, Бориса и Андрея, – говорят не больше не меньше как о том, чтобы спасти царизм путем дворцового переворота. С помощью четырех гвардейских полков, преданность которых уже поколеблена, они двинутся ночью в Царское Село, захватят царя и царицу; императору докажут необходимость отречься от престола; императрицу заточат в монастырь; затем объявят царем наследника Алексея под регентством великого князя Николая Николаевича…».

Однако эти планы так и остались планами, а в феврале 1917 г. в России произошла буржуазно-демократическая революция. Кирилл Владимирович, бывший в то время в Петербурге, явился на заседание Думы с красным бантом и объявил, что он и весь Гвардейский экипаж находятся в полном распоряжении Государственной думы.

Андрей Владимирович

Елена Владимировна

Мария Павловна, как всегда, была решительна и предусмотрительна. Еще в середине февраля 1917 г. она неожиданно уехала из Петрограда на Северный Кавказ, заявив одному из провожавших ее генералов, что вернется, когда «все здесь будет закончено». Позже сюда же приехали Матильда Кшесинская с сыном, а в сентябре – Борис Владимирович со своей гражданской женой Зинаидой Елисеевой.

В январе власть в городе перешла к большевикам, великие князья были арестованы, но позже освобождены. В феврале 1920 г. семья покинула Россию, отплыв на итальянском пароходе «Семирамида» из Новороссийска в Венецию. Мария Павловна поселилась на своей вилле в Контрексевиле во Франции, где скончалась 6 сентября 1920 г.

Кирилл Владимирович и его жена поселились в Кобурге. Их старший сын Владимир Кириллович был признан ближайшим претендентом на престол, с этим согласилось большинство живших в то время в эмиграции членов Дома Романовых.

Борис в эмиграции женился на своей любовнице Зинаиде Елисеевой, дочери полковника С. А. Рашевского. Он умер в Париже 9 ноября 1943 г. После его смерти вдова еще два раза выходила замуж.

Андрей женился на Матильде Кшесинской. Он скончался 30 октября 1956 г. в Париже.

Сергей Александрович родился 29 апреля 1857 г. в Царском Селе, пятый сын Александра II и Марии Александровны.

По воспоминаниям его воспитателя капитан-лейтенанта Дмитрия Сергеевича Арсеньева, «Сергий Александрович был доброе, чрезвычайно сердечное и симпатичное дитя, нежно привязанное к родителям и особенно к матери, к своей сестре и младшему брату; он очень много и интересно играл и, благодаря своему живому воображению, игры его были умные…». Окружающие также с умилением говорили о необычайной набожности юного великого князя и рассказывали, что когда императорская семья в очередной раз приехала в Москву и у они великого князя спросили, чем бы он хотел заняться, то он попросил показать ему архиерейское богослужение в Кремле. Одной из воспитательниц великого князя была Анна Тютчева, не она ли привила ему набожность? Русскою историю ему преподавал Сергей Соловьев, не он ли разбудил в нем интерес к православному богослужению? Или это был протоиерей Иоанн Рождественский, настоятель церкви Зимнего дворца, который написал специально для великого князя книгу, в которой изложил историю христианства и Закон Божий? Сергей Александрович хранил ее до самой смерти.

Впрочем, как я уже писала выше, трудно вырасти злюкой, если о тебе все заботятся. Любой ребенок хочет быть хорошим и знает, как угодить людям, которые являются главными в его жизни. И пока он чувствует, что в силах им угодить и получает вознаграждения за «добрые поступки», а непрерывное развитие, идущее зачастую помимо его воли, не побуждает его к бунту, он по мере своих сил будет стараться «быть паинькой». Характер начинает формироваться с первыми испытаниями жизни.

Еще одним педагогом подросшего великого князя стал правовед и будущий обер-прокурор Священного Синода Константин Петрович Победоносцев, печально известный по строкам Александра Блока, с которых он начал поэму «Возмездие»:

На совершеннолетие своего воспитанника Победоносцев послал ему такое напутствие: «Истинное богатство взрослого человека вот в чем состоит. Он должен сознавать в себе внутреннюю силу – разумения, умения и воли. Он должен всегда знать, чего хочет и что делает. Храните себя в правде и чистоте мысли, не забывайте ставить себя перед Богом. Выше всего правило – делать всякое дело, какое на Вас положено, добросовестно и вправду, то есть делать его самому, своим трудом, своей мыслью, своей ревностью». Говоря о том, что исполнение долга есть крест тем более тяжелый, чем выше положение в обществе, Победоносцев напоминал: «Вы не вправе снимать его с себя. Сколько добра Вы можете сделать, сколько добрых намерений внушить – и все благодаря Вашему положению».

Но вот письмо самого великого князя, адресованное своему бывшему учителю, тому самому Арсеньеву. Сергей Александрович пишет: «Как прежде я Вам это говорил, так и теперь повторяю – если люди убеждены в чем-либо, то я их не разубежу, а если у меня совесть спокойная, то мне passez-moi ce mot⁵ – плевать на все людские que’s qu’a-ton⁶… я так привык ко всем камням в мой огород, что уже и не замечаю их…».

Что это: мимолетное дурное настроение или выработанная жизненная позиция?

Вот что Сергей Александрович просит дальше: «Но вы хоть раз заступитесь за меня. Мне все это надоело, я махнул рукой, ибо все это так пошло, и куда ни посмотришь, всюду одни подлость и гадость». Кажется, ему не удается «стоять над схваткой», наоборот, он чувствует себя загнанным в угол.

Письмо датировано 1883 г. Сергею Александровичу 26 лет. Что произошло в его жизни за это время?

В 20 лет Сергей Александрович, как почти все его дяди и братья, принял участие в Русско-турецкой войне, позже назначен командиром лейб-гвардии Преображенского полка.

Он тяжело переживал смерть матери и повторный брак отца, который вскоре перестал быть тайной для семьи. Анна Тютчева пишет: «Что же касается молодых великих князей, то государь сообщил им о своем браке через их воспитателя Арсеньева, ссылаясь в этом случае на авторитет своей сестры. Для них это было страшным ударом; они питали культ к памяти своей матери, так недавно скончавшейся. Сергей Александрович знал о связи своего отца, но он поставил себе задачу помешать тому, чтобы младший брат его, великий князь Павел, чего-нибудь узнал об этом. И когда этот юноша узнал о том, что его отец не только женился вторично, но и то, что его теперешняя жена была его любовницей в течение пятнадцати лет и имела от него троих детей, признанных и узаконенных этим браком, он был так потрясен, что опасно заболел. Тем не менее эти молодые люди, точно так же, как и их сестра, наложили на себя полное молчание. Великий князь Сергей не говорил со мною о браке своего отца. Вообще он производил впечатление человека, глубоко сосредоточенного на своем горе и со страхом избегающего всякого разговора, имеющего какое-либо отношение к печальным событиям последнего времени».

Александр не зря торопился узаконить отношения с княжной Долгоруковой и своих детей от нее. Бомба террориста прервала его жизнь. Возможно, после смерти отца великий князь Сергей нашел в себе силы, чтобы простить его.

Вместе с великими князьями Павлом Александровичем и Константином Константиновичем Сергей Александрович в 1881 г. отправился в Палестину. Когда путешественники вернулись в Россию, Сергею Александровичу предложили возглавить только что созданное Православное Палестинское общество, которое должно было помогать паломникам, учреждать в Палестине больницы, школы, странноприимные дома и так далее. Сергей Александрович также финансировал раскопки в Иерусалиме.

Перед отъездом в Палестину великие князья навестили родственников в Европе. Сергей Александрович возобновил знакомство со второй дочерью герцога Людвига IV Гессенского и Алисы Саксен-Кобург-Готской, которую в семье звали Эллой. Она выросла и стала настоящей красавицей: стройная, с точеным профилем и прекрасными темными глазами. К тому же она приходилась родной внучкой королеве Виктории, что делало ее желанной невестой для русской императорской семьи. Настолько желанной, что русские дипломаты даже не настаивали на том, чтобы она, как было принято в семье Романовых, перед свадьбой перешла в православие. В течение года шли переговоры между Россией и захолустным Дармштадтом, и наконец в сентябре 1883 г. состоялось официальное обручение.

После помолвки великого князя и Елизаветы по столице начали ходить слухи, что этот брак является чистой формальностью: Сергея не привлекает красавица-невеста, и он неслучайно окружил себя молодыми адъютантами. Впрочем, некоторые считали, что слухи распространяет отвернутый жених – прусский кронпринц Вильгельм. Как бы там ни было, но многие русские уже открыто ненавидели свою правящую семью, и слух разошелся по гостиным, а оттуда «спустился» во все слои общества. Именно с этими обвинениями связано письмо Сергея Александровича Арсеньеву, о котором шла речь выше.

Сергей Александрович и Елизавета Федоровна

Сергей Александрович и Елизавета Александра Луиза Алиса Гессен-Дармштадтская обвенчались 3 июня 1884 г. в Большой церкви Зимнего дворца.

На свадьбу Эллы приехала ее младшая сестра, Алиса, которую в семье все звали Санни – Солнышко. После церемонии в церкви молодожены и все гости уехали в Царское Село. Там 12-летняя Алиса и 16-летний наследник российского престола много времени проводили вместе. Они играли, бегали в саду, собирали цветы и наконец решили, что любят друг друга. Свадебное торжество не заставило сплетников замолчать. Наоборот. Слухи начали распространяться с новой силой.

В январе 1888 г. Александра Викторовна Богданович, скрупулезно собиравшая все сплетни о последних русских императорах и их семьях, записывает в дневнике: «Дорофеева Ш., царскосельская жительница… говорила, что там известно, что Сергей Александрович живет со своим адъютантом Мартыновым, что жене предлагал не раз выбрать себе мужа из окружающих ее людей. Она видела газету иностранную, где было напечатано, что приехал в Париж le grand duc Serge avec sa maitresse m-r un tel⁷. Вот, подумаешь, какие скандалы»!

А Морис Палеолог, для которого коллекционирование сплетен было не просто хобби, а отчасти и профессиональной обязанностью, сообщает о великом князе: «Со времени женитьбы он еще менее понятен. Он показывал себя, действительно, самым подозрительным и ревнивым мужем, не допуская, чтоб его жена оставалась наедине с кем бы то ни было, не позволял ей выезжать одной, наблюдал за ее перепиской и ее чтением, запрещая ей читать даже „Анну Каренину“ из боязни, чтобы обаятельный роман не пробудил в ней опасного любопытства или слишком сильных переживаний. Кроме того, постоянно критиковал ее в грубом и резком тоне, он делал ей порой, даже в обществе, оскорбительные замечания. Кроткая и послушная, она склонялась под жестокими словами. Честный и добродушный великан, Александр III, чувствовавший к ней жалость, расточал ей сначала самое любезное внимание, но скоро должен был воздержаться, заметив, что возбуждает ревность своего брата».

Эллу в ее новой семье все боготворили, и не только за красоту, но и за добрый нрав. Но слова, которые стали названием этой главы, сказаны не о ней. Это слова из письма самой Эллы своему брату. И относятся они… к Сергею Александровичу. Может быть, великая княгиня «не хотела выносить сор из избы»? Может, ей хотелось верить в хорошие качества своего мужа и не замечать дурных? Или это были первые дни после свадьбы, когда каждый хочет показаться с лучшей стороны и все представляется в розовом свете? Или Элла действительно любила мужа и была счастлива?

Палеолог так заканчивает свой рассказ: «Однажды после жестокой сцены со стороны великого князя у старого князя Б., присутствовавшего при ней, вырвалось несколько слов сочувствия молодой женщине. Она возразила ему удивленно и искренно: „Но меня нечего жалеть. Несмотря на все, что можно обо мне говорить, я счастлива, потому что очень любима“».

И делает вывод: «Он действительно ее любил, но любил по-своему, любовью эгоистической и бурной, причудливой и двусмысленной, жадной и неполной…».

* * *

Но каковы бы ни были отношения Сергея Александровича с женой, в Петербурге все встречали ее с единодушным восторгом. Ни у кого в свете не нашлось ни пошлой остроты, ни грязной сплетни в адрес молодой великой княгини. Все единодушно считали ее ангелом, вынужденным страдать в замужестве с настоящим чудовищем.

Вот что пишет о великой княгине Феликс Юсупов: «Все знавшие ее восхищались красотой лица ее, равно как и прелестью души. Великая княгиня была высока и стройна. Глаза светлы, взгляд глубок и мягок, черты лица чисты и нежны. К прекрасной наружности добавьте редкий ум и благородное сердце… Первые годы после замужества великая княгиня жила в Петербурге, много принимала в своем дворце на Невском, вела по необходимости жизнь роскошную, хотя уже тогда тяготилась ею».

«Дворец на Невском», о котором упоминает Юсупов, – это бывший дворец князей Белосельских-Белозерских (современный адрес – Невский пр., 41), построенный по проекту А. И. Штакеншнейдера в стиле необарокко. Он был куплен для великого князя и княгини в 1884 г. и с тех пор назывался Сергиевским. Молодожены переехали туда после медового месяца.

Интерьеры дворца отражали моду разных исторических эпох. К примеру, Золотая гостиная напоминала о временах Марии Антуанетты. Ее стены были затянуты золотым штофом, украшены многочисленными зеркалами и десюдепортами работы французских художников XVIII в. Довершали убранство старинные китайские фарфоровые вазы. Приемная Елизаветы Федоровны была затянута светло-серым с розовыми и голубыми цветами штофом. Парадная столовая была украшена многочисленными картинами и мраморным камином с зеркалом над ним. А стены Библиотеки были отделаны резными дубовыми панелями и затянуты шелком.

В 1888 г. супруги вместе совершили паломничество в Святую Землю, а через три года Елизавета Федоровна перешла из лютеранства в православие. Прежде чем совершить этот шаг, она написала отцу: «Вы должны были заметить, какое глубокое благоговение я питаю к здешней религии… Я все время думала, и читала, и молилась Богу указать мне правильный путь и пришла к заключению, что только в этой религии я могу найти всю настоящую и сильную веру в Бога, которую человек должен иметь, чтобы быть хорошим христианином. Это было бы грехом оставаться так, как я теперь – принадлежать к одной Церкви по форме и для внешнего мира, а внутри себя молиться и верить так, как и мой муж… Как было бы просто оставаться так, как теперь, но тогда как лицемерно, как фальшиво это бы было, и как я могу лгать всем, притворяясь, что я протестантка во всех внешних обрядах, когда моя душа принадлежит полностью религии здесь?! Я думала, и думала глубоко обо всем этом, находясь в этой стране уже более шести лет и зная, что религия найдена. Я так сильно желаю на Пасху причаститься Святых Таин вместе с моим мужем… Я не могу откладывать этого».

Своему брату она написала: «Я перехожу из чистого убеждения; чувствую, что это самая высокая религия и что я делаю это с верой, с глубоким убеждением и уверенностью, что на это есть Божие благословение».

В 1891 г. великий князь Сергей Александрович назначен московским генерал-губернатором, и супруги переехали в Москву. Под началом Сергея Александровича одновременно оказалось 10 губерний – Московская, Тверская, Смоленская, Ярославская, Костромская, Нижегородская, Тульская, Калужская, Рязанская и Тамбовская. В 1896 г. великий князь назначен командующим войсками Московского военного округа. Сергей оказался настоящим хозяином, он навел в Москве порядок: в городе провели электрическое освещение, отреставрировали башни Кремля, наконец завершили старый проект строительства новых торговых рядов на Красной площади, которые позже будут известны как ГУМ, а по городу проложили первые трамвайные линии. При Сергее Александровиче построено новое здание Консерватории и два музея: Исторический и Изящных искусств. Позже, уже после гибели мужа, Елизавета Федоровна передаст в музеи драгоценные коллекции, собранные великим князем, что значительно пополнит их фонды.

Но не все москвичи вспоминали великого князя с благодарностью. В первый же год своего генерал-губернаторства он отдал приказ о выселении из города около 20–30 тысяч еврейских семей, примерно 3/4 всего иудейского населения Москвы, во исполнение высочайшего повеления императора Александра III «О воспрещении евреям ремесленникам, винокурам и пивоварам и вообще мастерам и ремесленникам переселяться на жительство в Москву и Московскую губернию». (В числе высланных тогда евреев оказался и художник Исаак Левитан. Когда великий князь узнал об этом, он дал ему в виде исключения разрешение проживать в Москве.) Оставшиеся в Москве евреи вынуждены сменить вероисповедание. Позже это решение, а также подавление политических свобод в городах, находившихся под его властью, и «Ходынскую катастрофу» поставит ему в вину Боевая организация социалистов-революционеров.

Великая княгиня, как и все женщины в императорской семье, должна была много времени уделять благотворительности. Еще в Петербурге она стала председателем Петровского благотворительного общества. Участвовала в организации Убежища для слабосильных и выздоравливающих детей, Царскосельского благотворительного общества, Первого Санкт-Петербургского дамского комитета Российского общества Красного Креста. В 1896 г. основала в Петербурге Елизаветинскую общину сестер милосердия.

Губернаторский дом на Тверской

Великая княгиня поддерживала много благотворительных инициатив и в Москве. Так, весной 1892 г. в губернаторском доме на Тверской состоялось открытие Елизаветинского благотворительного общества по оказанию помощи детям неимущих родителей, которое открывало детские приюты, ясли, сады в Москве.

В 1893 г., когда по стране прокатилась очередная эпидемия холеры, Елизавета Федоровна открыла в усадьбе Ильинское, где великокняжеская семья проводила лето, временный медпункт, где осматривали и при необходимости срочно оказывали помощь заболевшим крестьянам.

Елизавета Федоровна участвовала в подготовительном комитете X археологического съезда, в организации раскопок на территории Московского Кремля, в приобретении для Исторического музея различных экспонатов (древних монет, крестов, икон, старинного оружия), способствовала открытию Екатерининского, Владимирского, Суздальского залов музея. Она была попечительницей Филармонического общества и приюта для престарелых театральных деятелей, Строгановского и Синодального училищ, курсов сестер милосердия общины Иверской иконы Божией Матери.

Она покровительствовала московским ремесленным училищам, создала Общество попечения о неимущих и нуждающихся в защите детях, которое обеспечивало юридическую помощь детям, которые подвергались истязаниям во время обучения.

Великая княгиня была почетным председателем Дамского тюремного комитета, опекавшего детей, чьи матери отбывали наказание. Комитет организовал швейные мастерские и приют для освобожденных из тюрем женщин.

Позже, в годы Русско-японской войны, она открыла сбор пожертвований в помощь раненым и нуждающимся, организовала бесплатное размещение больных и раненых, вернувшихся с войны. «Это было целое министерство… разделенное на 12 отделов, каждый со своими функциями и задачами в оказании помощи фронту», – писали современники. На деньги, собранные великой княгиней, были организованы 9 летучих санитарных отрядов, плавучие лазареты, 4 этапных лазарета на 200 человек, отряды для борьбы с инфекционными заболеваниями, походные церкви и т. д.

Как читатели уже много раз могли убедиться, благотворительность – традиционное занятие и даже обязанность великих княгинь. Но для некоторых из них она становилась чем-то большим – тропинкой, ведущей в новую жизнь. К числу таких женщин принадлежала и великая княгиня Елизавета Федоровна.

Деятельность великой княгини широко освещали газеты. Сергей Александрович предпочитал не афишировать свои добрые дела. Брат Елизаветы Федоровны пишет в своих воспоминаниях: «Многим, многим людям помог он, но всегда в строжайшей секретности».

В Москве великого князя любили не все. Об этом свидетельствует еще одна запись в Дневнике Александры Богданович: «Монтеверде говорил, что Москва чрезвычайно недовольна своим генерал-губернатором. Когда дворяне собрались подписать поздравительную депешу царю 28 октября, в день его серебряной свадьбы, долго ожидали они вел. князя. Наконец предводитель дворянства поехал к нему сказать, что его ждут, но получил ответ, что он сидит в ванне и не приедет. Когда он вернулся к дворянам с этой новостью, все были возмущены и подняли его на смех. Это прискорбно, что он так себя ведет, – с Москвой шутить нельзя».

* * *

«Как бы я хотел иметь детей! Для меня не было бы большего рая на земле, будь у меня собственные дети», – писал Сергей Александрович.

Но дети в этой семье так и не родились. Когда в 1902 г. младший брат Сергея, великий князь Павел Александрович, тайно женился на Ольге Валериановне Пистолькорс, разведенной жене своего бывшего подчиненного – гвардейского полковника Эриха фон Пистолькорса, ему запретили возвращаться в Россию. Тогда Сергей Александрович и Елизавета Федоровна взяли в свою семью двух детей Павла – Марию и Дмитрия.

Еще до разлуки с отцом дети часто проводили лето у дяди и тети в Ильинском и привязались к Сергею Александровичу. Именно к нему, а не к Елизавете Федоровне. Вот что пишет в мемуарах великая княжна Мария Павловна о своем дяде: «Он был высоким, как мой отец, таким же широкоплечим и худощавым. Он носил маленькую, аккуратно подстриженную бородку. Его густые волосы были подстрижены ежиком. В своей обычной позе он стоял прямо, с поднятой головой, выпятив грудь, прижав локти к бокам, и пальцами вертел кольцо с драгоценными камнями, которое обычно надевал на мизинец.

Ильинское. Вид на дворец великого князя Сергея Александровича со стороны реки

Ильинское. Царская семья в усадьбе

Ильинский лазарет

Когда он был раздражен или не в духе, губы его сжимались в прямую линию, а глаза становились жесткими и колючими. Все считали его, и не без основания, холодным и строгим человеком, но по отношению ко мне и Дмитрию он проявлял почти женскую нежность. Несмотря на это, он требовал от нас, как и от всех проживающих в доме и от своих приближенных, беспрекословного повиновения. Он лично вел финансовые дела, занимался всеми проблемами, связанными с домом и хозяйством, устанавливал распорядок нашей повседневной жизни, и всякое его решение требовало неукоснительного выполнения. Сосредоточенный на себе, испытывающий неуверенность, он не был внутренне свободен, контролировал свои чувства и действовал согласно строгим правилам и монархическим убеждениям. Те немногие, кто его хорошо знал, были глубоко ему преданы, но даже близкие друзья побаивались его, и мы с Дмитрием тоже.

По-своему он очень любил нас. Ему нравилось проводить с нами время, и он не жалел его для нас. Но он всегда нас ревновал. Если бы он только знал, как мы обожали отца, он бы этого не перенес».

С тетей же у детей сложились странные отношения. Да и сама она казалась им какой-то странной. Вот что пишет Мария Александровна: «Тетя Элла – великая княгиня Елизавета Федоровна – была старшей сестрой императрицы Александры Федоровны и одной из самых красивых женщин, каких я когда-либо видела в жизни. Она была высокой и хрупкой блондинкой с очень правильными и тонкими чертами лица. У нее были серо-голубые глаза, на одном из которых было коричневое пятнышко, и это производило необычайный эффект.

Даже живя за городом, тетя много времени и внимания уделяла своему внешнему виду. Она сама разрабатывала фасоны большинства своих нарядов, делая эскизы и раскрашивая их акварельными красками, и они замечательно смотрелись на ней, подчеркивая ее индивидуальность. Дядя, у которого была страсть к драгоценным камням, дарил ей много украшений, и она всегда могла выбрать то, что сочеталось бы с ее одеждой.

Детство мы, по сути, провели рядом с дядей: тетя Элла не проявляла никакого интереса ни к нам, ни к тому, что нас касалось. Казалось, ее раздражает наше присутствие в доме и то, что дядя к нам так привязан. Порой она говорила вещи, которые задевали меня.

Я вспоминаю один такой случай, когда она, одетая для загородной прогулки, показалась мне особенно красивой. На ней было обычное платье из белого муслина, но она сделала новую прическу – распущенные волосы были стянуты на шее шелковым черным бантом – и выглядело это изумительно. Я воскликнула: „Ах, тетя, вы прямо как с картинки из сказки!“. Она повернулась к моей няне и сказала раздраженно: „Фрай, вам следует научить ее сдерживаться“. И удалилась.

Из переодевания к обеду она устраивала настоящую церемонию, которая требовала много времени. Призывались камеристки, горничные и гофмейстерина. Батистовое белье с кружевами уже лежало наготове в корзине с розовой атласной подкладкой. Ванна была наполнена горячей водой, пахнущей вербеной. В ней плавали лепестки роз.

Готовых косметических средств в России в то время почти не было. Думаю, что тетя никогда в жизни не видела румян и очень редко пользовалась пудрой. Искусство пользования косметикой было неведомо русским дамам в ту пору, даже великим княгиням. Тетя Элла сама готовила лосьон для лица, смешивая огуречный сок и сметану. Она не позволяла летнему солнцу касаться кожи и всегда выходила на улицу в шляпе с вуалью и с шелковым зонтиком с зеленой подкладкой.

После того как камеристки и горничные снимали верхнюю одежду, в которой она была днем, тетя запиралась в туалетной комнате одна. Отобранные чулки, обувь, нижние юбки и все другие предметы одежды, согласно сезону, были аккуратно разложены, и возле них ожидали служанки. Из соседней комнаты доносился плеск воды. Приняв ванну, тетя надевала корсет и открывала дверь. Тогда проворно подходили горничные, причем каждая занималась своим делом.

Когда процесс одевания был завершен, тетя внимательно оглядывала себя – обычно с удовлетворением – в трехстворчатом зеркале, установленном так, чтобы она видела себя со всех сторон. Последние поправки она делала собственноручно. Если наряд не удовлетворял ее по какой-либо причине, она снимала его и требовала другой, который примеряла с тем же вниманием и терпением.

Одна из горничных делала ей прическу. Ногтями тетя занималась сама. Они у нее были удивительной формы, очень плоские и тонкие, далеко выступающие над кончиками пальцев.

Когда маникюр был сделан, вечернее платье надето, наступала моя очередь участвовать в ритуале. Тетя говорила мне, какие драгоценности она собирается надеть, и я шла к застекленным шкафчикам, похожим на витрины в ювелирном магазине, и приносила то, что она выбрала.

Вскоре мой дядя, человек крайне пунктуальный, стучал в дверь и сообщал, что обед готов. Оба они целовали меня и уходили, а нас с Дмитрием кормили ужином рано и отправляли спать.

Помню, как-то раз, когда я еще была маленькой, я увидела тетю в парадном платье – величественную, с длинным парчовым шлейфом, сверкающую драгоценностями и ослепительно красивую. Онемев от восторга, я подошла на цыпочках и поцеловала ее сзади в шею, ниже изумительного сапфирного ожерелья. Она ничего не сказала, но я видела ее глаза, и от этого холодного, строгого взгляда мне стало не по себе.

Только однажды, в раннем возрасте я случайно узнала, что она бывает иной, непохожей на себя обычную. Заболев в Ильинском дифтеритом, я лежала в жару, и надежд на улучшение не было. Я погрузилась в странный мир фантазий, отвлекавший меня от страданий и похожий на удивительную книгу сказок. Перед глазами возникали яркие, прелестные видения, и мой дремлющий мозг пытался на них сосредоточиться. Трещины и пятна на потолке, если в них долго вглядываться, превращались в разнообразные картины на мягком сером фоне. То это был замок с башнями и подъемными мостами над рвами с водой, кавалькада въезжала в ворота, я видела рыцарей с соколами на запястьях и амазонок в длинных платьях, их шлейфы волочились по земле. Потом это становилось озером, по которому плавали ладьи. Я видела очертания островов с высокими деревьями и проплывающие по небу облака. Однажды мне представилась высокая ограда, а за ней – великолепный дворец и прекрасные цветники. На ткани занавесок также возникали волшебные картины.

Все, что я видела, было так увлекательно и красиво, хотелось, чтобы это продолжалось бесконечно. Но как только кто-нибудь подходил ко мне, видения исчезали. Приятные грезы сменялись моментами просветления, полного страдания и печали. Ночами я спала мало и плохо. Голова была тяжелой, горло стягивало, а в ушах стоял гул, как от полчищ невидимых мух. Сбоку, в комнате для игр, горел ночник, и время от времени белая тень приближалась к моей постели.

Однажды, заслышав звук шагов, я взглянула из-под ресниц и увидела склонившуюся надо мной тетю. Выражение ее лица изумило меня, она смотрела на меня с любопытством и тревогой. Она была такой размягченной, естественной. Мне стало неловко, словно я подглядела что-то недозволенное.

Я пошевелилась. Ее лицо тут же приобрело прежнее выражение. И прошли годы, прежде чем мне снова довелось увидеть ее без привычной маски».

Я привожу такую длинную цитату потому, что это описание очень необычно и меньше всего похоже на «дежурные слова» о прекрасной и доброй великой княгине, по мере возможностей смягчавшей суровость мужа. Маленькая Мария видит совсем другую картину. Великий князь, хоть и на свой суровый лад, но все же любит их и старается о них заботиться. А Елизавета Федоровна держится отстраненно, и если бы мы не знали ее дальнейшей судьбы, она могла бы показаться нам самовлюбленной красавицей, безразличной ко всему, кроме собственной персоны.

Мы знаем, что у Эллы было пять младших братьев и сестер, и возиться с малышами для нее было не в новинку. Возможно, ранняя смерть брата Фици и сестры Мэй научила ее не привязываться к детям? Возможно, она боялась судьбы матери, которую смерть малышей повергла в депрессию? Или это князь Сергей так «заморозил» свою жену, навел ее на мысль, что она должна сдерживать свои чувства и быть безвольной красивой куклой из любви к нему. Кто знает? Но дальнейшие события показали, что у великой княгини много душевных сил, и когда переменились обстоятельства ее жизни, она неожиданно для всех стала решительной и бесстрашной женщиной.

* * *

Только сохранившиеся письма великой княгини приоткрывают завесу тайны, окружающую образ это женщины. И образ этот весьма неожиданный. Прежде всего Елизавета Федоровна предстает в своих письмах отнюдь не забитой и покорной прихотям мужа женщиной и не ангелом «не от мира сего». Одно из писем датировано мартом 1899 г., когда Россия была охвачена первой всеобщей студенческой забастовкой. Великая княгиня утешает Николая, напоминая ему, что «у всех бывают минуты уныния, – что ж, надо уповать на Бога и верить что Он наставит – и в особенности тебя, Своего помазанника», и рекомендует почитать «чудесную книгу», которая исполнена «глубокого смысла, полезного для правителя». Только книга эта – отнюдь не Святое Писание и не какие-то откровения отцов церкви. Елизавета рекомендует своему шурину… мемуары Бисмарка и замечает: «как человек он не может нравиться, но как министр и государственный деятель он непревзойден».

Она именно великая княгиня, увлеченная российской и мировой политикой и весьма амбициозная. Она имеет свое мнение и не стесняется высказывать его. «Всеми овладело чувство неуверенности, – пишет она, – и в такой момент необходимо, чтобы каждый оставался на своем посту». И тут же начинает обсуждать последние назначения в правительстве: «Я так рада, что тебе нравится Б. (Н. И. Бобриков, назначенный губернатором Финляндии. – Е. П.). Подумать только, какой вздор – воображают ведь, что ты хотел, чтобы это место занимал Костя (великий князь Константин Константинович. – Е. П.). Какой-то бред, а его еще повторяют. Он чудный, но он – поэт, а поэт не способен справиться со столь серьезной должностью. Он даже не может свой полк содержать в порядке, этот мечтатель. И потом я уверена, что ты не хочешь, чтобы великие князья занимали такую должность или же были еще генерал-губернаторами. Мы в нашем положении не должны занимать такие посты, на которых с нами можно было бы обращаться, как с простыми смертными. В военном командовании – другое дело, так всегда было, и это тот род службы, что ожидаешь от великого князя. А все прочие посты, где становишься мишенью для каждого, даже унижают наше звание… Мы должны окружать пьедестал нашего государя и быть верными ему». И, не упуская случая, напоминает о заслугах своего мужа: «Он делает все, что только возможно, чтобы угодить тебе, и, тем не менее, мы пережили много горьких минут».

В другом письме она снова касается студенческих волнений и дает свои рекомендации по борьбе с ними, которые звучат отнюдь не в духе христианского всепрощения. «Мой милый, мой дорогой брат, – пишет великая княгиня, – если бы только ты не шел на поводу у общественного мнения! Бог благословил тебя редким умом, так доверяй же своим собственным суждениям! И Он вразумит тебя быть жестким, и очень жестким! И потом, оказывай хотя бы некоторое доверие своим министрам, либо же отставь их, если не считаешь достойными, но ради себя самого и ради своей страны не подрывай их авторитета перед всем миром! Это невероятно опасно, и название этому – революция сверху. Ты не представляешь себе, какой угрожающе серьезный оборот приняло это дело, и все честные, верные, лояльные подданные вопиют: „О, если бы он управлял железной рукой!“»

Далее она излагает свой план действий (очень осторожно, так как было хорошо известно, что Николай не выносит никакого давления на себя и просто перестает слушать, когда ему советуют то, с чем он внутренне не согласен): «Можно, я выскажу одну мысль? Возможно, это и вздор, годный лишь на то, чтобы швырнуть его в твою корзину для мусора… Не мог бы ты издать новые распоряжения для того, чтобы покончить с этим? Эти молодые люди злоупотребляют твоей добротой и той отцовской заботой, которую ты хотел проявить по отношению к ним. Почему бы не отправить их – [во всяком случае] тех из них, кто действительно провинился, – в армию? Год-другой жизни по законам армейской дисциплины вправили бы им мозги, а после можно было бы продолжить учение. Ты спас бы их души, которые они губят. Устрой чистку среди профессоров – худший яд, которым ты обладаешь, – и гроза утихнет. Ты сказал, что, если тебя довести, ты покажешь характер. Разве уже не пора? А твои министры, которые только мешают, пусть занимаются своими делами и пусть будут честными и лояльными. Ведь до сей поры они только лгали. Тем, которых ты держишь, доверяй. Если они будут тебя бояться, они будут делать свое дело. Взгляни на тех императоров, которые правили жестко, – общество необходимо воспитывать, оно не должно сметь вопить во весь голос или учинять смуту. Действительно, все почему-то считают, что если они учинят беспорядки, то они будут до тех пор визжать, пока ты не станешь их слушать. Самое лучшее было бы, если бы в университетах было не по 4000 студентов, а в четыре раза меньше, а остальные – в менее населенных городах, и потом [нужны] политехнические школы и пр…потому что молодые люди должны же где-то учиться, чтобы зарабатывать себе на жизнь».

Она рекомендует Николаю, кого ему следует назначить на посты министров, умоляет: «Ники, дорогой, ради всего святого, будь сейчас энергичен! Впереди, может быть, еще много смертей – покончи сейчас же с этим разгулом террора!», и снова «раскланивается»: «Прости, если я пишу слишком прямолинейно, не выбирая выражений, и кажется, будто бы я приказываю. Я и не жду, что ты будешь делать, как я тебе говорю. Я всего лишь высказываю свои мысли на случай, если они окажутся полезными для тебя». Позже роль такого же внешне очень скромного, но внутренне очень самоуверенного «тайного советника» возьмет на себя младшая сестра Эллы Александра Федоровна.

Над великим князем, словно черная тень, нависло воспоминание о Ходынской катастрофе. 26 мая 1896 г. во время празднования коронации Николая II на Ходынском поле должны были состояться народные гуляния с раздачей подарков – кружек с эмблемами и гербами, наполненных конфетами.

Подобное мероприятие уже проводилось во время коронации Александра III. Тогда, несмотря на большое стечение народа, все окончилось благополучно. На этот раз за порядком наблюдали сотня казаков и несколько десятков полицейских.

Люди начали собираться на Ходынском поле еще ночью. Толпа все росла. Потом по ней пронесся слух, что подарков всем не достанется. Взволнованные люди стали сдвигаться ближе к помосту. Казаки попытались остановить их, но это лишь увеличило давку. Задние ряды напирали на передние с такой силой, что те падали, и их затаптывали насмерть. Адъютант великого князя В. Ф. Джунковский описывает устройство гуляний на Ходынке: «Гулянье это было устроено на площади приблизительно в квадратную версту. Почти прямо против Петровского дворца устроен был императорский павильон, сооруженный в древнерусском стиле, кругом павильона был разбит садик с цветущими растениями и лавровыми деревьями. По обеим сторонам павильона были выстроены две трибуны, каждая на 400 мест, для чинов высшей администрации, а вдоль Петровского шоссе две трибуны для публики с платными местами по 5000 мест в каждой. Эти сооружения оставались на Ходынском поле и по окончании гулянья для парада. Затем по всему полю были раскинуты всевозможные театры, открытые сцены, цирки, качели, карусели, буфеты, ипподром для конских ристалищ и т. д.

Но главное, что привлекало народ, – это был ряд буфетов, их было несколько сот, они предназначались для раздачи населению царских подарков в виде художественно исполненных эмалированных кружек, тарелок и разных гостинцев. Вот по поводу этих подарков и ходили в народе легендарные слухи, будто эти кружки будут наполнены серебром, а иные говорили, что и золотом. Не только со всей Москвы и Московской губернии, но и соседних, ближайших губерний шел народ густыми толпами, некоторые ехали целыми семьями на телегах, и все это шло и шло на Ходынку, чтобы увидеть царя, чтобы получить от него подарок. За несколько дней до праздника можно было уже видеть на этом поле биваки крестьян и фабричных, расположившихся то тут, то там; многие пришли издалека.

Весь день 16-го и 17-го числа, со всех направлений, во все заставы, шел непрерывно народ, направляясь к месту гуляний. К вечеру 17-го была уже такая масса, что все поле было густо покрыто народом, народу собралось более миллиона. Самое большое скопление было, конечно, возле буфетов, из которых с 10 часов утра должна была начаться раздача царских подарков. Народ, боясь пропустить очередь, занял места с вечера, стал плотной массой перед закрытыми барьерами, стал какими-то неудачными треугольниками. Между тем буфеты эти были устроены так, что между десятками буфетов под одной крышей имелись полуторааршинные проходы, через которые и предполагалось пропускать со стороны Москвы народ на гулянье, вручая каждому узелок с угощениями и посудой. Параллельно буфетам тянулась, начиная от шоссе, глубокая, с обрывистыми краями и аршинным валом, канава, которая против первых буфетов превращалась в широкий ров саженей в 30, и тянулся он вдоль всех буфетов, оставляя на всем своем протяжении площадку перед буфетами шириной шагов 50. На этой площадке комиссия, по-видимому, наивно и предполагала установить народ для вручения ему узелков и пропуска внутрь круга. Но, конечно, предположение это не могло оправдаться. На этой площадке не могла установиться и тысячная доля народа, собравшегося на гулянье. Всю ночь с 17 на 18 мая толпа провела на ногах в страшной давке. Уже к полуночи не только площадка, но и вся яма была покрыта народом, все старались занять места поближе к буфетам, но только немногим удалось занять узкую гладкую полосу, остальные переполнили ров, который казался живым колыхавшимся морем. Толпа была и на другом берегу рва, и на высоком валу. К 3-м часам ночи все уже стояли на занятых ими местах, а народные массы все прибывали и прибывали, теснота увеличивалась, сзади давили. К 5 часам сборище народа достигло крайнего предела, перед одними буфетами стояло более полумиллиона народа. Жара была и духота нестерпимые. Ни малейшего ветерка. Все страдали от жажды, а между тем масса сковалась, нельзя было двинуться. Со многими делалось дурно, они теряли сознание, но выбраться не могли, т. к. были сжаты, как в тисках. Так продолжалось около часа. Над этой почти миллионной толпой стоял от людских испарений пар, похожий на болотный туман. Этот туман скрывал толпу во рве. Дышать было нечем. Около 6 часов утра стали раздаваться крики о помощи. Толпа заволновалась и стала требовать раздачи угощений. В 2–3 буфетах начали раздавать. Раздались крики: „Раздают“, и это было как бы сигналом к началу несчастья. Море голов заколыхалось. Раздирающие стоны и вопли огласили воздух. Толпа сзади наперла на стоявших во рву, некоторые взбирались на плечи и по головам шли вперед, происходило что-то невообразимое, артельщики растерялись, стали бросать кружки и узелки в толпу.

Не прошло и 10 минут, как буфеты были снесены, и вся эта масса, как бы пришедшая в себя, отхлынула назад, с ужасом увидала ров, наполненный и мертвыми, и изуродованными. Прибыли власти, началась ужасная работа – отделение живых от мертвых. Умерших обнаружено было 1282 человека, раненых более 500; покойников увозили в течение почти всего дня на Ваганьково кладбище, где их приводили в известность, несчастных раненых отвезли в больницы и приемные покои».

Великая княгиня Ольга Александровна, младшая сестра Николая, которая была тогда подростком, отправилась со своей воспитательницей посмотреть на народные гуляния. «Утро выдалось великолепное, – вспоминала она. – Помню, как нам было весело, когда мы выехали за ворота города, и каким непродолжительным было наше веселье».

Внезапно Ольга увидела, что навстречу им движутся телеги, накрытые кусками брезента, из-под которых то здесь, то там высовывались покачивающиеся руки.

«Сначала я было подумала, что люди машут нам руками, – продолжала Великая княгиня. – Вдруг сердце у меня остановилось. Мне стало дурно. Однако я продолжала смотреть на повозки. Они везли мертвецов – изуродованных до неузнаваемости».

Разумеется, сразу начались поиски виновных. «Многие разногласия, существовавшие среди членов Императорской фамилии, стали достоянием гласности, – рассказывала Ольга. – Молодые Великие князья, в частности, Сандро, муж моей сестры Ксении, возложили вину за случившуюся трагедию на дядю Сержа, военного губернатора Москвы. Мне казалось, что мои кузены были к нему несправедливы. Более того, дядя Серж сам был в таком отчаянии и готов был тотчас же подать в отставку. Однако Ники не принял его отставки. Своими попытками свалить вину на одного лишь человека, да еще своего же сородича, мои кузены, по существу, поставили под удар все семейство, причем именно тогда, когда необходимо было единство. После того как Ники отказался отправить в отставку дядю Сержа, они набросились на него».

Но в свете были уверены, что император проявил снисхождение к виновнику трагедии, потому что тот оказался его родственником. Александра Викторовна Богданович записывает в дневнике: «Сегодня Салов говорил, что когда царь приказал произвести следствие по Ходынскому делу, то сразу выяснилось, что вел. кн. Сергей виноват. Тогда все три брата – Владимир, Алексей и Павел – привезли царю свои отставки на случай, если Сергея будут судить».

Несколькими днями позже: «Говорили нам, что в день, когда приехал в Москву вел. кн. Сергей Александрович, на всех улицах ночью были наклеены листы, на которых было напечатано, что он – „Ходынский царь“, что полиции пришлось все это срывать, а неизвестные личности снова наклеивали, но никого поймать не удалось».

Формально великий князь не отвечал за устройство народных торжеств на Ходынском поле, это дело было поручено Министерству двора. Но он винил в случившемся себя, потому что именно он, просмотрев план празднования на Ходынке, организованного при коронации Александра III, оставил его без изменений.

На Ходынском поле уже не однажды проходили народные гуляния: и при Екатерине II, и при Александре II. И все обходилось без инцидентов. Порядок проведения праздника казался многократно «обкатанным», охрана надежной, и великий князь не видел необходимости менять что-то в существующей схеме. Площадь поля недавно уменьшилась, в 1834 году на его краю открыли Московский ипподром. Но празднования по поводу коронации Александра II и Александра III проходили уже после этого – в 1855 и 1882 гг. Джунковский приводит еще одну причину, по которой Сергей Александрович мог устраниться от организации гуляний на Ходынке: «Так как устройство народного гулянья было изъято из ведения генерал-губернатора и передано всецело Министерству двора… Между тем эти представители Министерства двора, конечно, не имели никакого понятия о толпе, при устройстве гулянья не приняли никаких мер предосторожности для избежания несчастий. Они наивно думали, что народ чинно соберется, будет стоять в порядке (они, кроме того, не ожидали и такого наплыва), затем, когда в 10 часов откроют буфеты, будет проходить спокойно, получать подарки, и что к 2 часам дня, ко времени приезда государя, все будет роздано, и счастливый народ с подарками в руках встретит царя и царицу.

Все это было очень наивно. Кроме того, как можно было строить буфеты, из коих раздавали подарки, все в одном месте и так близко ко рву, – это уж совсем непонятно. Не могу не коснуться и другого вопроса, который мне особенно тяжел, – это роли великого князя во всей этой печальной трагедии. Как я говорил выше, устройство народного гулянья было изъято из его ведения и передано всецело министру двора. Великому князю как хозяину столицы, конечно, это не могло быть приятным, он реагировал на это тем, что совершенно устранился от всякого вмешательства не только по отношению устройства самого гулянья, но даже и по отношению сохранения порядка, отказываясь от преподачи каких-либо указаний по этому поводу. Обер-полицмейстер, очевидно, видя такое отношение со стороны хозяина столицы, также без должного внимания отнесся к принятию мер безопасности на Ходынке во время гуляний».

Так или иначе, а великий князь винил в случившемся себя. Он был на вершине «пирамиды власти», построенной монархической системой, он попал на свое место не в силу личных качеств, а в силу своего рождения, и теперь он отвечал за случившееся, даже если не мог предвидеть его и предотвратить. Джунковский вспоминает: «Я пошел к великому князю, которому уже было доложено об этом ужасе, застал его бледным как полотно, он ничего мне не сказал, поздоровался, но не произнес ни слова. Видно было, до чего ему тяжело, я тоже ничего не решился произнести. Мы без слов поняли друг друга. Я вышел. Он поехал к государю».

Великий князь просил отставки, но Николай не согласился на это и оставил дядю военным губернатором Москвы. Волнения, связанные с «Ходынской катастрофой», понемногу улеглись и забылись. Но политические бури по-прежнему сотрясали Россию. На смену бомбистам «Народной воли», убившим императора Александра II, пришли новые террористы, объединившиеся в Боевую организацию эсеров. Созданная в 1902 г., эта организация планомерно уничтожала высшие чины полиции и правительства. На ее счету уже были министр внутренних дел Российской империи Дмитрий Сипягин (1902), сменивший его на этом посту Вячеслав Константинович фон Плеве (1904), губернатор Уфимской губернии Николай Богданович, жестоко подавивший демонстрацию рабочих в Златоусте (1903). Покушения на Константина Победоносцева и на губернатора Харьковской губернии Ивана Оболенского по разным причинам на увенчались успехом.

Сергей Александрович понимал, что обстановка взрывоопасна (впрочем, кажется, это уже было очевидно для всех). Летом 1904 г. великий князь пишет императору: «Дела еще ухудшились, и положение Москвы крайне меня тревожит в политическом и социальном смысле… Мы переживаем страшно трудные времена, и враги внутренние в тысячу раз опаснее врагов внешних. Брожение умов, напр[имер], в Москве нехорошее, я наслышался со всех сторон того, что никогда прежде не слыхал».

Наступила зима 1904/05 г., волнения в России не утихали. Сергей Александрович требовал от правительства решительных мер, был готов жестоко подавлять волнения в Москве. Но правительство не поддержало его. Новый министр внутренних дел Петр Дмитриевич Святополк-Мирский взял курс на либеральные реформы и «доверчивое отношение к общественным и сословным учреждениям и к населению вообще» (цитата из «инаугурационной» речи министра). Тогда великий князь снова подал императору прошение об отставке, и на этот раз оно было принято. Сергей Александрович остался командующим военными силами Москвы.

«Революция 1905», в отличие от последующих Февральской и Октябрьской, была как бы «размазана» во времени и в пространстве. Разные историки связывают ее начало с убийством Плеве или с созывом императором Земского съезда (также 1904 г.), третьи и вовсе ведут отсчет революции от студенческих волнений 1899 г. Но обычно начало видится в Кровавом воскресенье 9 января 1905 г.

10 января князь Святополк-Мирский подал в отставку, но это, разумеется, не могло удовлетворить возмущенных людей, которые принадлежали ко всем слоям общества.

Еще 5–6 декабря 1904 г. в Москве начались студенческие беспорядки, жестоко подавленные полицией. Великий князь с семьей переезжает из особняка на Тверской в Нескучный дворец, а оттуда – в Николаевский дворец в Кремле, под защиту крепостных стен. Переезд совершается ночью, в спешке. Великая княжна Мария Павловна вспоминает: «Однажды вечером, через несколько дней после Рождества, когда мы уже легли спать, нас разбудили по приказу дяди и велели быстро одеваться, поскольку необходимо срочно покинуть Нескучный дворец.

„Мы переезжаем в Кремль“, – сказал он, когда мы встретили его в вестибюле.

У выхода нас уже ожидала большая крытая карета с двумя черными лошадьми. Мы сели в нее вместе с дядей и тетей, и лошади на полной скорости рванулись в ночь. Занавески в карете были опущены. Мы не видели того, что происходит. Взрослые молчали, и мы не осмеливались задавать вопросы. Ночь была холодной, снег скрипел под колесами и копытами лошадей. Мы хорошо знали дорогу до Кремля, и хотя ничего не видели, догадывались, что едем туда окольным путем. За нами в тишине улиц раздавался галопирующий цокот копыт эскорта.

Я не испытывала страха. Возбуждение и любопытство не оставляло места для других чувств. Мы благополучно доехали до Кремля, кучер более спокойной иноходью провез нас под аркой ворот в Николаевский дворец. Несколько заспанных слуг ожидали нас, двери распахнулись, и мы вошли. Я никогда еще не была в этом дворце, который использовался только для размещения иностранных принцев во время дворцовых церемоний, и уж никак не предполагала, что мне предстоит жить здесь до своего замужества». По сути, Сергей Александрович сбегает из своего дворца.

Между тем Боевая организация эсеров уже наметила себе новую жертву. Борис Савинков, член организации, уже принявший участие в убийстве Плеве, в мемуарах «Воспоминания террориста» пишет: «Наконец, мне было поручено покушение на великого князя Сергея Александровича… Предполагалось учредить наружное наблюдение за Треповым, великим князем Сергеем и Клейгельсом и затем убить их на улице. Для целей наблюдения должны были, как и раньше, служить извозчики и уличные торговцы. В частности, в Москве извозчиками должны были быть Моисеенко и Каляев»…

Слежка началась в ноябре 1904 г, террористы следили за перемещениями великого князя и его семьи. Покушение было назначено на 2 декабря 1905 г, когда Сергей Александрович и Елизавета Федоровна должны были отправиться в Большой театр на спектакль в пользу склада Красного Креста. Вот что пишет Савинков об этом вечере: «Я прошел в Александровский сад и ждал там взрыва. Был сильный мороз, подымалась вьюга. Каляев стоял в тени крыльца думы, на пустынной и темной площади. В начале девятого часа от Никольских ворот показалась карета великого князя. Каляев тотчас узнал ее по белым и ярким огням ее фонарей. Карета свернула на Воскресенскую площадь, и в темноте Каляеву показалось, что он узнает кучера Рудинкина, всегда возившего именно великого князя. Тогда, не колеблясь, Каляев бросился навстречу наперерез карете. Он уже поднял руку, чтобы бросить снаряд. Но, кроме великого князя Сергея, он неожиданно увидал еще великую княгиню Елизавету и детей великого князя Павла – Марию и Дмитрия. Он опустил свою бомбу и отошел. Карета остановилась у подъезда Большого театра. Каляев прошел в Александровский сад. Подойдя ко мне, он сказал: „Я думаю, что я поступил правильно, разве можно убить детей?“».

Б. В. Савинков

А вот что запомнилось великой княгине Марии, которая ехала в той самой карете: «Однако в середине февраля мы все поехали в Большой театр на благотворительный спектакль. Нас везла туда большая старомодная закрытая карета, обитая внутри белым шелком. И только несколько дней спустя мы узнали, как близко были от смерти.

Группа террористов, которые следили за передвижениями дяди, была предупреждена о нашем выезде, им был известен маршрут. Один из них, вооруженный бомбами, занял позицию и был готов убить нас по сигналу сообщника. Но когда тот человек узнал, что в карете я и Дмитрий, у него не хватило духу взмахнуть платком, чтобы подать условленный знак.

Все было секундным делом, карета проехала, мы были спасены. Много лет спустя я узнала имя человека, который сберег наши жизни. То был Борис Савинков, который играл видную роль в революции 1917 года.

Спектакль тем вечером был великолепный, в нем играл Шаляпин уже в зените своей славы. Зал сиял драгоценностями и парадными нарядами, никто и ведать не ведал о катастрофе, которую мы только что избежали».

Пошло всего два дня. И вот 4 (18) февраля 1905 года, около 3 часов пополудни, когда карета великого князя отъехала от Николаевских ворот Кремля, прогремел новый взрыв. Савинков пишет: «Мы слезли с саней и пошли вдвоем по Ильинке к Красной площади. Когда мы подходили к гостиному двору, на башне в Кремле часы пробили два. Каляев остановился.

– Прощай, Янек.

– Прощай.

Он поцеловал меня и свернул направо к Никольским воротам. Я прошел через Спасскую башню в Кремль и остановился у памятника Александра II. С этого места был виден дворец великого князя. У ворот стояла карета. Я узнал кучера Рудинкина. Я понял, что великий князь скоро поедет к себе в канцелярию.

И. П. Каляев

Я прошел мимо дворца и кареты и через Никольские ворота вышел на Тверскую… Когда я вышел на Кузнецкий мост, я услышал отдаленный глухой звук, как будто кто-то в переулке выстрелил из револьвера. Я не обратил на него внимания, до такой степени этот звук был непохож на гул взрыва… Внизу у Иверской нам навстречу попался мальчишка, который бежал без шапки и кричал:

– Великого князя убило, голову оторвало».

А вот что запомнилось великой княжне Марии: «Прекрасный зимний день клонился к концу, все было спокойно, городской шум доходил сюда, заглушенный снегом. Внезапно страшный взрыв потряс воздух, стекла в рамах задребезжали.

Последовавшая за тем тишина была такой гнетущей, что мы замерли на месте. Фрейлейн Хазе первой пришла в себя и бросилась к окну. Я и старый учитель последовали за ней. В голове у меня лихорадочно проносились разные мысли.

Рухнула одна из старых башен Кремля?.. Под тяжестью снега проломилась крыша? А дядя… где он? Из соседней комнаты вбежал Дмитрий. Мы посмотрели друг на друга, не осмеливаясь высказать свои предположения.

Испуганная толпа металась вокруг колокольни. По скверу оттуда бежали люди.

В комнату вошел слуга. Я попросила его немедленно пойти узнать, уехал ли дядя. Он вернулся через несколько секунд и уклончиво сказал, что дядя вроде бы еще дома.

Теперь уже сквер был заполнен людьми. Появились двое саней, едущих в направлении, противоположном течению толпы. В санях были мужчины в простой одежде и с ними полицейские. Было похоже, что толпа осыпает их бранью и намеревается растерзать. Они были с непокрытыми головами, их волосы развевались по ветру, а одежда была в беспорядке, и мне казалось, что я вижу кровь на их руках и лицах.

В этот момент мы увидели, что сани тети Эллы, которые ожидали ее внизу, чтобы отвезти на склад Красного Креста, подъехали ближе к ступеням. Тетя выбежала из дома в наброшенном на плечи манто. За ней бежала мадемуазель Элен в мужском пальто. Обе были без шляп. Они забрались в сани, которые тут же рванули с места и пропали из виду за углом сквера.

Произошло что-то ужасное. Сквер был черным от народа. Но никто не пришел к нам с вестью, которую мы боялись услышать, хотя уже больше и не сомневались в случившемся.

Наконец мы увидели медленно едущие назад сани тети, которые с трудом пробивались через собравшуюся перед домом толпу. Тети Эллы в них не было, только мадемуазель Элен. Она вылезла из саней и шла, с трудом передвигая ноги и ни на кого не глядя.

Толпа пришла в движение, словно издалека увидела нечто следующее за санями. Несколькими минутами позже гувернантка вошла в комнату. Ее обычно румяное лицо было смертельно бледным, губы посинели, она с трудом дышала, на нее было страшно смотреть. Мы бросились к ней и прижались, ни о чем не спрашивая. Бедная женщина не могла произнести ни слова, она, дрожа, обнимала нас и только нечленораздельные звуки срывались с ее губ. Но в конце концов ей удалось дать нам понять, что мы должны надеть пальто и следовать за ней. Ноги у меня подгибались. Никто не рассказывал нам подробности, но страшная картина произошедшего завладела моим воображением. Мы уже были в пальто, когда в комнате появился запыхавшийся генерал Лейминг.

„Великая княгиня не хочет, чтобы дети были там. Она послала меня вперед предупредить, – сказал он мадемуазель Элен. – Она даже не хочет, чтобы они стояли у окна“.

Мы поспешно отошли от окна и, напуганные и захлебывающиеся от рыданий, не решались уйти в другую комнату.

Не могу вспомнить, сколько времени прошло, прежде чем нам сказали, что произошло. Дядя Сергей был убит, разорван бомбой, когда направлялся в дом генерал-губернатора.

Генерал Лейминг последним разговаривал с ним. После завтрака он попросил дядю уделить ему несколько минут, чтобы поговорить о мандолине для меня, и получил разрешение ее купить.

Тетя Элла, как мы видели, спешила к трупу на снегу. Она собрала части тела мужа и положила их на армейские носилки, которые спешно доставили с ее склада. Солдаты из казармы напротив покрыли тело своими шинелями, подняли носилки на плечи, принесли под кров Чудова монастыря и поставили в церкви, примыкавшей ко дворцу, в котором мы жили.

Только тогда было позволено привести нас. Мы спустились на первый этаж и по маленькому коридору дошли до внутренней двери, ведущей в монастырь. Церковь была заполнена людьми, все стояли на коленях, многие плакали. Близ ступеней алтаря прямо на камнях лежали носилки. Они казались почти пустыми, то, что прикрывали шинели, представляло собой небольшую груду. С одного края из-под покрывала высовывался сапог. Капли крови медленно капали на пол, образуя маленькую темную лужицу.

Тетя на коленях стояла около носилок. Ее светлое платье выглядело довольно нелепо среди скромной одежды окружавших ее людей. Я не осмеливалась взглянуть на нее.

Испуганный священник вел службу дрожащим голосом. Хора не было. Из полутьмы, в которую была погружена церковь, подпевали молящиеся. У многих в руках горели свечи.

Служба закончилась. Все поднялись с колен, и я увидела приближающуюся к нам тетю Эллу. Лицо ее было белым и словно окаменевшим. Она не плакала, но в глазах было столько страдания; этого своего впечатления я не забуду, пока жива».

Каляев, установив «адскую машину», успел отойти в сторону от места взрыва и выжил.

Каляева арестовали и поместили в арестантский дом Якиманской части, а оттуда перевели в Пугачевскую башню Бутырской тюрьмы. Позже его отвезли в канцелярию арестантского дома Пятницкой части. Оказалось, что с ним хотела встретиться Елизавета Федоровна и подарить ему икону. Юрий Соболев, автор брошюры «Иван Каляев», выпущенной издательством «Красная новь» в 1924 г., передает разговор великой княгини и Каляева так, как будто сам присутствовал при нем: «Когда она, вся в черном, меленной походкой разбитого горем человека, со слезами на глазах вошла в комнату, Иван Платонович не узнал ее.

– Жена я его, – прошептала Елизавета, приближаясь к Каляеву.

Иван Платонович не встал перед ней, и она беспомощно опустилась на соседний стул и продолжала плакать.

– Княгиня, – после долгого молчания произнес Каляев, – не плачьте, это должно было случиться.

Снова наступило молчание.

– Но почему со мной говорят только после того, как я совершил убийство? – воскликнул Иван Платонович.

– Вы, должно быть, много страдали, что решились, – заговорила Елизавета Павловна.

Но тут же Каляев прервал ее и в большом возбуждении громко произнес:

– Что из того, страдал иль нет? Да, я страдал, но мои страдания я слил с миллионами людей. Слишком много вокруг нас льется крови, и у нас нет другого средства против этой ужасной войны! Ведь если бы я теперь пришел к великому князю и указал ему на все его действия, вредные народу, ведь меня посадили бы в сумасшедший дом или, что вернее, бросили бы в тюрьму, как бросают тысячи людей, страдающих за свои убеждения.

– Да, очень жалко, что вы к нам не пришли и что мы не знали вас раньше, – тихо проговорила Елизавета.

– Но ведь вы знаете, что сделали с рабочими 9 января, когда они пришли к царю! – воскликнул Иван Платонович. – Неужели вы думаете, что это может пройти безнаказанно? Вы объявили войну народу. Мы приняли вызов. Я отдал бы тысячи жизней, а не одну. Россия должна быть свободной! – с громким воодушевлением закончил Каляев» и т. д.

По поводу иконы, которую Елизавета Федоровна хотела передать Каляеву, автор пишет: «Он взял ее, как объяснил потом товарищам, потому, что в этой иконе видел знак той благодарности, которую Елизавета Федоровна испытывала к нему за сохранение ее жизни. Каляеву также казалось, что княгиня раскаивается за преступления ее мужа, а тем, что отдает икону революционеру, как бы успокаивает свою совесть. Разумеется, все это только казалось взволнованному необычным свиданием Каляеву. Совсем другие цели преследовала жена князя Сергея Александровича. Ей нужно было, чтобы Каляев принял ее иконку, – это дало возможность ей распространить клевету насчет Ивана Платоновича, который будто бы раскаялся в убийстве и так расчувствовался, что не только принял, но и поцеловал икону! Такая клевета с помощью услужливых газет была широко распространена по всей России, и Каляеву пришлось горько раскаяться в том, что он, поддавшись вполне естественной человеческой жалости, вступил в разговор с Елизаветой».

А вот как выглядел доклад об этой встрече, который получил император Николай II: «Ее Высочество изволила обратиться к нему с нижеследующими словами: „Удивляюсь вашему поступку. Он был доброго сердца человек, никому зла не сделал и исполнял свой долг“. На это злоумышленник, поднявшись со стула, ответил: „Про то знают те, которые поручили мне это сделать, я исполнил свое поручение, это результат существующего режима“. Тогда Ее Императорское Высочество изволила милостиво сказать: „Зная доброе сердце Покойного, Я прощаю вас“ и благословила убийцу, а засим попросила Градоначальника и окружающих удалиться и оставалась наедине преступником около 20 минут, причем слышался плач злоумышленника».

Интересно, что в черновом варианте доклада нет указаний не то, что Каляев плакал, зато есть его слова: «Великая Княгиня добрая, а вы все злые». Но позже, когда она отклонила его просьбы о повторной встрече, а газеты опубликовали отчеты о случившемся в арестантском доме, он написал ей возмущенное письмо, в котором обвинял великую княгиню в том, что она обманула его доверие и позволила газетам сеять «семена клеветы и тревоги за честь революционера» и подать их разговор как «торжество православия». Он утверждал: «Я не объявлял себя верующим и не выразил никакого раскаяния». Это письмо так и не передали великой княгине, но позже его опубликовали эсеры.

Великая княгиня Ксения Александровна записала в эти дни в дневнике: «Свой разговор с убийцей она скрывает. Элла только сказала, что, когда она к нему вошла, он спросил: „Кто вы?“ – „Я жена того, кого вы убили!“ Она ему простила и дала образок. Говорят, что он весь день лежит на койке, смотрит на образ и плачет!..»

А в изложении княгини Марии Барятинской эта история выглядит так: «Каляев (так звали убийцу) встретил ее очень грубо и агрессивно. Но великая княгиня своим благозвучным голосом и высокими религиозными принципами сумела втолковать ему, какое непоправимое зло он совершил. Он упал пред ней на колени, выпрашивая прощения за свое преступление, и великая княгиня пообещала ходатайствовать перед императором, чтобы заменить для него смертный приговор менее суровым. Однако его величество не мог изменить приговор, которого требовали законы государства, и Каляев был казнен. Великая княгиня Елизавета продолжала помогать семье этого человека после его смерти. Такой была ее возвышенная натура!».

Эти донесения, а также статьи о посещении Елизаветой Федоровной Каляева опубликовали во всех центральных газетах и перепечатали в провинциальной прессе. Репортеры сопровождали сообщение такими комментариями: «Ну да! Он тверд, безжалостен, он фанатик идеи и долга. Но эта женщина, явившаяся к нему из Царских чертогов, от неостывшего еще праха дорогого человека, столь дико изуродованного, к нему, не умывшему еще рук от крови жертвы, и принесшая вместо гнева – любовь – разве не тверже ее вера в ее идеал? С каким оружием, с какой адской бомбой ему выступить против ее любви и прощения? Он сдался. Он побежден. Как подкошенный упал он к ногам этой женщины – не великой княгини, а великой страдалицы».

Вероятно, мы так никогда и не узнаем, о чем говорили великая княгиня и Каляев. Существует легенда, что княгиня просила императора о помиловании убийцы своего мужа, но никаких документов, подтверждающих такую просьбу, не было обнаружено. Также нет документов, свидетельствующих о том, что Елизавета Федоровна помогала семье Каляева. «Версия Каляева» позже опубликована эсерами (именно на ее основе и написал свою брошюру Соболев). В ней, в частности, говорилось, что Каляев неоднократно просил о новой встрече с княгиней, но ему было отказано.

Тело Сергея Александровича в течение пяти дней находилось в Алексеевском храме Чудова монастыря, в Кремль через Спасские ворота допускались желающие проститься. Приходили многие, так что в очереди приходилось стоять по 5–6 часов. Служащие войсковых частей, ученики военно-учебных заведений, женских институтов и гимназий пропускались вне очереди в специально отведенные часы.

Сергея Александровича похоронили в храме-усыпальнице Чудова монастыря на территории Кремля. Из всех Романовых проститься с усопшим прибыл только близкий друг и двоюродный брат Сергея Александровича – великий князь Константин Константинович. В апреле 1905 г. в Москве, в Особом присутствии Правительствующего сената состоялся суд, на котором Каляева приговорили к смертной казни через повешение. Приговор приведен в исполнение 23 мая 1905 г. в Шлиссельбургской крепости.

Явные волнения в стране продолжались еще около двух лет, но тайное недовольство не затихало до самого 1917 г.

А для великой княгини начиналась теперь совсем иная жизнь. Раскаивалась ли она в своих прежних заносчивых словах? Ощущала вину? Или считала, что муж пострадал безвинно, а революционеров покарает Бог? Так ли нам важно это знать?

Елизавета Федоровна продала свои драгоценности, а на вырученные деньги купила усадьбу, в которой в 1909 г. начала работу Марфо-Мариинская обитель милосердия.

Крестовоздвиженская община сестер милосердия, учрежденная в Санкт-Петербурге в начале Крымской войны по инициативе великой княгини Елены Павловны, не являлась монастырской организацией, хотя и работала под покровительством церкви. Марфо-Мариинская обитель напоминала Свято-Покровский женский монастырь, основанный великой княгиней Александрой Петровной. Вернее, она была чем-то средним между двумя этими учреждениями.

Прежде всего великая княгиня купила одну из старинных московских усадеб на Большой Ордынке и открыла лазарет для раненых. Здесь проводились операции, располагались кабинет электролечения, отделение для чахоточных больных, аптека и амбулатория. В 1908 г. московский митрополит утвердил Устав обители, целью которой провозглашалось «трудом сестер обители милосердия и иными возможными способами помогать в духе чистого христианства больным и бедным и оказывать помощь и утешение страждущим и находящимся в горе и скорби».

Женщины, поступавшие в эту обитель, получали звание крестовых сестер, они давали обеты послушания и целомудрия, но не проходили монастырского пострига. В обители работали бесплатные курсы медсестер, библиотека; созданы приют для сирот, воскресная школа, столовая для бедных, в которой готовилось свыше 300 обедов ежедневно.

Елизавета Федоровна писала Николаю: «Другой вопрос, которого ты касаешься и который я, видимо, не очень хорошо разъяснила или же ты не совсем понял, это – что „сама собою правишь, не под влиянием священника“. Я хотела сказать, что священник не влиял на мое стремление жить той жизнью, которую я веду сейчас, потому что я говорила с ним тогда, когда уже все хорошо обдумала. Не могу поверить, что я сама, без всякого постороннего влияния, решилась на этот шаг, представляющийся многим невыносимо тяжелым крестом, который я возложила на себя и в котором я однажды раскаюсь, сброшу его или же сломаюсь. Но я возложила это на себя не как крест, а как некий путь, полный света, который Господь показал мне после смерти Сергея и который за многие и многие годы до этого начался в моей душе».

А вот какой увидела ее подросшая Мария Павловна, посетившая Елизавету Федоровну в обители: «Тетя очень изменилась за последние несколько лет. Хотя она жила в монастыре, ей теперь приходилось общаться с самыми разными людьми. Благодаря этому она стала шире смотреть на жизнь, стала мягче, человечнее. Ей не только пришлось столкнуться с явлениями, о которых она раньше ничего не знала, но и считаться с мнениями, которые резко отличались от ее собственных. Однако она всегда пребывала в легком замешательстве и так и не смогла обрести равновесие. Пытаясь построить свою жизнь по православным канонам и принять религиозный порядок, основанный на древнерусских устоях и традициях, по своему мышлению она оставалась иностранкой, и ее усилия часто казались наивными и несогласованными. Но вокруг нее образовалась такая дивная аура, что я, несмотря на все свое жизнелюбие, была очарована. В отличие от своей сестры-императрицы, моя тетя прекрасно понимала, что не имеет права отгораживаться от внешнего мира и заниматься лишь собственными делами. Она всегда принимала деятельное участие в благотворительности и во время войны расширила круг своей деятельности. Однако в глубине души она лелеяла мысль о полном отдалении от мирской суеты, даже от управления своим любимым монастырем. Она хотела вести жизнь отшельницы и втайне надеялась, что я займу ее место».

Благотворительная деятельность великой княгини продолжалась.

В 1911 г. в Сергиевом Посаде открыто Мариинское убежище – приют для престарелых сестер милосердия Красного Креста. С осени 1913 г. сестры начали обходы ночлежных домов Хитрова рынка, где оказывали помощь нуждающимся, а бездомных детей отправляли в приюты. В 1914 г. в Москве великой княгиней организован Комитет по оказанию благотворительной помощи семьям лиц, призванных на войну. Благотворительные учреждения, созданные Елизаветой Федоровной, после Февральской революции перешли под управление государства. Великая княгиня сложила с себя свои обязанности.

7 мая 1918 г. Елизавету Федоровну арестовали, увезли из столицы и вместе с другими членами императорской семьи перевезли в Екатеринбург.

19 мая 1918 г. по приказу Екатеринбургского совета Елизавета Федоровна выслана в город Алапаевск Верхотурского уезда Пермской губернии. Вместе с нею там оказались великий князь Сергей Михайлович, Иоанн, Константин и Игорь Константиновичи, сын великого князя Павла Александровича Владимир, сестра Марфо-Мариинской обители келейница Елизаветы Федоровны Варвара Яковлева и Федор Ремиз, управляющий делами великого князя Сергея Михайловича.

5 июля 1918 г. узников скинули в шахту Новая Селимская в 18 километрах от Алапаевска. Сергей Михайлович попытался оказать сопротивление и был застрелен, остальных сбросили в шахту живыми. Шахту забросали гранатами, завалили жердями, бревнами и присыпали землей. Официально объявили, что великие князья похищены из здания школы, где они содержались, «неизвестной бандой».

Легенда гласит, что когда в сентябре 1918 г. Алапаевск заняли войска генерала Колчака, тела из шахты извлекли и обнаружили, что некоторые жертвы пережили падение и умерли позже от травм и голода. Среди них была и Елизавета Федоровна. Ее тело нашли рядом с телом Иоанна, он был перевязан разорванным на бинты апостольником. После отпевания тела поместили в склеп, устроенный в южной стороне алтаря Свято-Троицкого собора. Позже гробы вывезли в Китай, Елизавета Федоровна и сестра Варвара в конце концов нашли вечный покой в Иерусалиме, как того и желала великая княгиня при жизни.

В 1992 г. Русская православная церковь причислила Елизавету Федоровну и инокиню Варвару к лику преподобномучеников.

Со времен несчастного императора Павла I юный князь Павел Александрович первым в семье получил это имя. Павел в переводе с латыни означает «маленький», «младший» – подходящее имя для младшего ребенка в семье. И одновременно это имя апостола Павла – создателя христианской церкви, хороший выбор для великого князя. (Надо заметить, что Александр II вообще проявил бо́льшую изобретательность, чем его отец, придумывая имена детям.)

Павел Александрович родился 3 октября 1860 г. в Царском Селе и потерял мать, когда ему было 20 лет. Как и его старшие братья, он принял участие в Русско-турецкой войне, находился в действующей армии при Императорской Главной квартире в Болгарии.

После смерти матери Павел долго болел, а потом отправился вместе с братом в Палестину. По возвращении поступил в лейб-гвардии Гусарский полк.

Мемуаристы часто сравнивали его с братом Сергеем, отмечая, что Павел обладал меньшими дарованиями, но был более открытый и менее чопорный. «Великий князь Павел Александрович при скромных способностях был добрее, проще брата, – писал генерал Н. А. Епанчин, – он был доброжелательного характера и несравненно более доступен, чем великий князь Сергей Александрович… Павел Александрович был мягкого, обходительного нрава, не позволял себе никаких резких выражений и поступков, но, если так можно выразиться, был человек бесцветный, и, безусловно, можно сказать, что он не был интриганом».

Другие отмечали, что характер у юноши неровный, временами он может быть заносчивым, а иногда и вспыльчивым. Это, разумеется, приписывали влиянию старшего брата Сергея. Великого князя Александр Михайлович вспоминал так: «Павел Александрович был самым симпатичным из четырех дядей Николая II, хотя и был несколько высокомерен – черта, заимствованная им у брата Сергея благодаря их близости. Он хорошо танцевал, пользовался успехом у женщин и был очень интересен в своем темно-зеленом, с серебром, доломане, малиновых рейтузах и ботиках лейб-гусара. Беззаботная жизнь кавалерийского офицера его вполне удовлетворяла, великий князь Павел никогда не занимал ответственного поста».

Великий князь Павел Александрович в молодости с матерью и сестрой Марией Александровной

По словам же А. А. Волкова, служившего при великом князе, «характер у Павла Александровича был не особенно ровный. По временам он бывал резок и вспыльчив, но в общем отличался большим доброжелательством, особенно же по отношению к лицам, от него так или иначе зависевшим. Он совсем не был разговорчив и вел скромный, очень замкнутый образ жизни, чему в значительной степени способствовала его болезнь. В те годы врачи очень опасались за его здоровье, имея в виду развивавшийся у него туберкулез. Дружеский круг великого князя был очень ограничен…».

Павел участвовал в домашних спектаклях, и все замечали, что он очень артистичен. Говорили, что один из знаменитых актеров, игравших вместе с Павлом в Эрмитажном театре, сокрушался: «Какой поистине великолепный талант погибает для сцены!». Все отмечают красоту и изящество юного великого князя.

В отличие от другого общепризнанного красавца, великого князя Алексея, он был строен и тонок. Вот каким запомнился он уже знакомой нам великой княжне Марии Павловне: «Отец был высоким, широкоплечим. Голова небольшая, округлый лоб слегка сдавлен к вискам. При таком росте ступни у него были маленькими, а таких красивых, изящных рук я никогда больше ни у кого не видела.

Ему было присуще необычайное обаяние. Каждое слово, движение, жест несли отпечаток индивидуальности. Он вызывал к себе расположение всех, с кем доводилось общаться, и так было всегда; с возрастом он не утратил своей элегантности, жизнерадостности и мягкосердечия».

* * *

В 30-летнем возрасте Павлу пришло время жениться. В невесты ему выбрали дочь короля Греции Георга I и его жены, великой княжны Ольги Константиновны, Александру Георгиевну.

Павел Александрович

Александра Георгиевна

Отец принцессы происходил из королевской семьи Дании и избран на греческий престол в 17-летнем возрасте, в детстве юная Александра часто гостила у бабушки и дедушки – короля и королевы Дании, родителей русской императрицы, жены Александра III Марии Федоровны. Она слушала бабушкины сказки об эльфах, вместе с нею собирала гербарии. Александра также бывала в России, в гостях у тети Минни (так звали в семье Марию Федоровну), бывала и в Ильинском, где летом гостил у брата Павел Александрович. И когда в Афины приехали русские дипломаты просить руки принцессы Александры для великого князя Павла, это уже никого не удивило.

Свадьба состоялась 4 июня 1889 г. Александр Фет написал стихотворное приветствие новобрачным, впрочем, весьма неуклюжее и помпезное, совсем не похожее на гибкие, словно струящиеся строки, которыми прославился этот поэт:

Не воспевай, не славословьВеликокняжеской порфиры,Поведай первую любовьИ возвести струнами лиры:Кто сердце девы молодойВпервые трепетать заставил?Не ты ли, витязь удалой,Красавец, царский конник, Павел?Созданий сказочных мечтуТвоя избранница затмила,Трех поколений красотуДочь королевы совместила.Суля чете блаженства дни,Пред ней уста немеют наши, —Цветов, влюбленных, как они,Двух в мире не найдется краше.

Впрочем, новобрачные, несомненно, были очень красивы и, вероятно, влюблены друг в друга. Позже Мария Павловна напишет: «Мать любили все, кто ее знал. Судя по оставшимся фотографиям, она была красива, с мелкими и тонкими чертами лица, мягким, почти детским контуром головы; у нее были большие и немного печальные глаза, а весь облик выражал душевную доброту и обаяние». Правда, как нам уже известно, при Дворе ходили слухи, что на самом деле Павел влюблен в Елизавету Федоровну и даже являлся ее любовником.

* * *

В апреле 1890 г. Александра родила дочь Марию. Роды протекали тяжело, и после них она уехала на курорт Франценсбад.

Почти сразу же после родов юная великая княгиня (ей едва исполнилось 20 лет) снова забеременела. В августе 1891 г., будучи на восьмом месяце беременности, она вместе с мужем и маленькой дочерью приехала в Ильинское. Но на этот раз роды начались слишком рано, и Александра их не пережила. Мария Павловна рассказывает то, что ей удалось узнать о последних днях жизни ее матери: «Все произошло так неожиданно, что не успели вовремя привезти врачей, которые могли бы оказать ей помощь. При ней находилась лишь деревенская повивальная бабка. Когда врачи наконец прибыли, мать была уже в коме, из которой так и не вышла. В таком состоянии она пребывала шесть дней, потом родила ребенка и умерла…

Брат родился таким маленьким и слабым, что все думали, что он не выживет. Когда он появился на свет, никому до него не было дела, поскольку в доме царил переполох и все были глубоко опечалены безнадежным состоянием молодой великой княгини. Моя старая английская няня рассказала мне, что она случайно обнаружила запеленутого младенца на стуле среди шерстяных одеял, когда прибежала узнать новости о моей матери. И только когда мать скончалась, Дмитрию начали уделять внимание.

В то время инкубаторы для недоношенных младенцев были редкостью, а потому новорожденного укутали ватой и положили в колыбель, согреваемую бутылками с горячей водой. Дядя Сергей лично купал его, как рекомендовали врачи, и ребенок набирался сил и прибавлял в весе.

Его и меня оставили в Ильинском на несколько месяцев, чтобы малыш достаточно окреп для путешествия, а затем мы вернулись в свой дом в Петербурге, где нас ждал отец».

А вот что пишет в мемуарах А. А. Волков, камердинер великого князя Павла: «Селу Ильинскому и было суждено сыграть роковую роль в судьбе великокняжеской четы. Великая княгиня, ожидавшая появления на свет второго ребенка, во время одного из оживленных балов почувствовала дурноту и, лишившись чувств от сильных предродовых болей, была унесена в свои апартаменты. Говорили тогда, что великая княгиня оказалась жертвою собственной неосторожности. В Ильинском, на Москве-реке, постоянно дежурила лодка для увеселительных прогулок. Великая княгиня Александра Георгиевна, очень любившая кататься, никогда не имела терпения сходить к пристани по дорожке, а всегда прыгала с крутого берега прямо в лодку, невзирая на свое положение. Это обстоятельство и послужило причиной преждевременных родов. Решительно все было сделано для того, чтобы спасти великую княгиню. Все врачебные усилия выдающихся светил медицинской науки были тщетны: великая княгиня Александра Георгиевна скончалась после двухдневных тяжелых страданий, оставив недоношенного ребенка, впоследствии великого князя Дмитрия Павловича».

Впрочем, если судить по записям в дневнике великого князя Константина Константиновича, которому о происшедшем рассказали офицеры Преображенского полка, гостившие в Ильинском, Александра Георгиевна умерла не от последствий неудачного падения. Ее недомогание развивалось несколько дней, она не выходила из своей комнаты, у нее болела голова, потом ночью у нее начались судорожные припадки. Эта клиническая картина соответствует позднему токсикозу – одному из самых тяжелых осложнений беременности, вызванному, по представлениям современных гинекологов, нарушением кровоснабжения в почках беременной женщины. Это состояние и в наши дни является довольно серьезным, хотя его уже научились выявлять на ранних стадиях и эффективно лечить. В начале же XX в. в арсенале докторов не было средств для борьбы с судорожными припадками, развивающимися на поздней стадии. У страдающих поздним токсикозом женщин часто начинаются преждевременные роды – организм стремится избавиться от причины недомогания. Судя по записям доктора Форбрихера, военного врача Преображенского полка, жившего в Ильинском и оказывавшего помощь великой княгине, схватки начались ночью 6 сентября. Утром в Ильинское приехал еще один врач – акушер-гинеколог Добрынин, осматривавший великую княгиню накануне. На следующий день из Петербурга прибыли лейб-медик акушер-гинеколог академик А. Я. Красовский и акушерка Евгения Гюнст. Судорожные припадки повторялись, княгиня оставалась без сознания, дышала с трудом, сердце плода едва прослушивалось, тогда приняли решение стимулировать роды. Сын Дмитрий родился в 7 утра 6 (18) сентября, и его сразу же окрестили, так как не надеялись, что он выживет.

8 сентября припадки у великой княгини прекратились, но, скорее всего, ее мозг, который в предыдущие дни много раз оставался без кислорода, уже был сильно поврежден. У нее началась лихорадка, температура повышалась до 40 градусов – развилась послеродовая инфекция. 10 сентября судорожные припадки возобновились, а ночью 12 сентября наступила смерь. На следующий день в Ильинское приехали король Георг и Ольга Константиновна.

Тело великой княгини доставили в Петербург. Мария Павловна передает семейную легенду о том, что крестьяне из окрестных сел несли гроб, усыпанный цветами, до самой железнодорожной станции в двадцати километрах от Ильинского. Александра Георгиевна была похоронена 18 сентября 1891 г. в Петропавловском соборе в Санкт-Петербурге. Афанасий Фет написал стихи на ее погребение, обращенные к матери принцессы, великой княгине Ольге Константинове. В них звучат искренняя скорбь и сочувствия:

Там, где на красные ступениУ гроба, где стоите Вы,Склонялись царские колениИ венценосные главы,Немеет скорбь, сгорают слезы,Когда, как жертва убрана.Нежней и чище вешней розы, —Сама безмолвствует она.Лишь миг цвела она меж намиС улыбкой счастия в тиши,Чтоб восприяли мы сердцамиВесь аромат ее души.Нам не поведал ангел светаЗачем, когда переносилК нам райский цвет он в час расцвета,Его он в бездну уронил.Иль, полным благодатной силы,Цветку расцвесть в руке творца,Чтобы скорбящих у могилыРодные врачевать сердца?..

К свадьбе Павла Александровича для него купили за 1 600 000 рублей особняк в стиле неоренессанса на Английской набережной, принадлежавший барону Штиглицу (современный адрес – Английская наб., 68). Интерьеры в стиле необарокко создавались для того, чтобы поражать гостей роскошью и изяществом, теперь же дворец был тих и мрачен.

Великой князь днями пропадал на службе, дети его видели редко. Но тем дороже для них стали минуты, которые они могли провести с отцом. Позже великая княгиня Мария вспоминала: «Мы жили с отцом в Петербурге в одном из дворцов на Неве. Дворец был огромным, прямоугольной формы, неопределенного архитектурного стиля; ансамбль зданий и флигелей образовывал просторный внутренний двор. Из окон фасада второго этажа открывался прекрасный вид на Неву, широкую реку, по которой летом плавало много судов.

Я и Дмитрий вместе с нянями и служанками занимали третий этаж. Детские апартаменты, территория нашего детства, были полностью изолированы от остальной части дворца. Это был наш собственный маленький мир, где правила английская няня Нэнни Фрай и ее помощница Лиззи Гроув…

Два раза в день отец приходил повидаться с нами. Он глубоко и нежно любил нас, и мы это знали, но он никогда не расточал нам ласки, обнимал только когда приходил поздороваться утром или желал доброй ночи.

Я обожала его. Я радовалась каждой возможности побыть с ним рядом, и если по какой-либо причине день проходил без встречи с ним, я очень переживала…

У него было необыкновенное чувство юмора, он любил веселые розыгрыши, был мастер на всякие выдумки. Однажды на Пасху он незаметно подсунул под нашего кролика куриное яйцо и уверил нас, что тот несет яйца».

Дети росли, у них были свои маленькие радости и огорчения, а Павел Петрович привыкал к статусу вдовца. Понемногу он поднимался в чинах и званиях. Командовал Павел лейб-гвардии Конным полком, затем 1-й Гвардейской кавалерийской дивизией, а в 1898–1902 гг. – Гвардейским корпусом. В 1893-м он получил чин генерал-майора, в 1897-м назначен генерал-адъютантом, а в 1901-м произведен в генерал-лейтенанты.

Спустя пять лет обитателей дворца ждали большие перемены. В жизни Павла Петровича появилась другая женщина – Ольга Валериановна Пистолькорс, жена адъютанта великого князя Владимира Александровича и подруга великой княгини Марии Павловны. В январе 1897 г. у Ольги Валериановны и Павла Александровича родился сын, которого назвали Владимиром. Еще через пять лет Ольга Валериановна смогла развестись с мужем. Статс-секретарь А. А. Половцов писал в дневнике: «Город занят большим скандалом. Уже много лет великий князь Павел Александрович состоит в связи с женой адъютанта великого князя Владимира Александровича – Пистолькорса. Бесцеремонность влюбленных достигла крайних пределов. Путешествия и прогулки вдвоем, обхождение с рожденным сыном, носящим фамилию Пистолькорса, и т. п., все это принималось публикой как выражение совершившегося факта. Ныне летом г-жа Пистолькорс объявила, что великий князь решил на ней жениться и что для сего ею немедленно получен развод… Великий князь Павел объявил, что он женится на г-же Пистолькорс во что бы то ни стало, бросив, если нужно, все и уехав из России».

О. В. Пистолькорс

Павел Александрович действительно женился на Ольге Валериановне, уехав для этого в Италию, в Ливорно. Они обвенчались 27 сентября 1902 г. Молодой император был в гневе, увидев в этом поступке новое предательство со стороны своей семьи: «Еще весною я имел с ним крупный разговор, окончившийся тем, что его предупредил о всех последствиях, которые его ожидают, если он женится. К всеобщему огорчению, ничего не помогло. Как все это больно и тяжело и как совестно перед всем светом за наше семейство!». Николай уволил дядю от всех должностей, лишил звания генерал-адъютанта и запретил въезд в Россию.

По полку, где прежде служил Павел, а потом и по всей столице стала гулять песенка:

Нет судьбы на свете горше,Чем у Павла с Пистолькоршей.

Вспоминает Мария Павловна: «Однажды вечером я сидела за столом и делала уроки, когда в комнату вошла мадемуазель Элен и протянула мне конверт; по почерку я узнала, что он от отца. Я быстро его открыла, развернула письмо и начала читать.

Уже с первых слов я поняла, что отец собирается сообщить нечто ужасное. Я пробегала глазами строчки и, только дочитав, поняла. Мадемуазель Элен подошла ближе и хотела обнять меня. Я с отрешенным видом взглянула на нее и перечитала письмо.

Отец сообщал, что он женился, его жену зовут Ольгой Валериановной Пистолькорс. Он писал, что очень страдал от одиночества и как велика его любовь к этой женщине, которая может сделать его счастливым. Он уверял, что любит и всегда будет любить нас и надеется, что мы будем вместе. Он просил не питать злобы против его жены.

Лист бумаги упал на пол, я закрыла лицо руками и разрыдалась. Гувернантка отвела меня на кушетку и, обняв, села рядом.

Мне казалось, что отец для меня умер. Рыдания перешли в нервную икоту, которую долго ничто не могло унять. Душа опустошилась, я была в оцепенении».

Детей увезли в Москву Сергей Александрович и Елизавета Федоровна.

Павел Александрович и Ольга Валериановна вместе с сыном Владимиром купили дом недалеко от Парижа. В следующем году у супругов родилась дочь Ирина, а еще через два года – Наталья.

Павел Александрович с женой и детьми вернулся в Россию лишь в 1914 г.

До этого они приезжали в Россию только однажды, когда великая княжна Мария Павловна выходила замуж за принца Швеции. Тогда Павел Александрович познакомил детей со своей новой женой, недавно получивший титул графини Гогенфельзер. Вот какой увидела ее Мария: «Она была красивая, очень красивая. Интеллигентное лицо с неправильными, но тонкими чертами, необычайно белая кожа изумительно контрастировала с темно-лиловым бархатным платьем, отделанным по вороту и рукавам кружевными оборками. Все это я охватила одним взглядом».

Теперь же, по словам М. А. Мосолова, «графиня, благодаря покровительству Марии Павловны старшей, с давних пор весьма благоволившей к ней, хорошо была принята петербургским обществом, которое очень охотно стало посещать новый жизнерадостный двор Павла Александровича».

Семья поселилась в Царском Селе, в новом дворце в Пашковском переулке. Дворец построили двумя годами раньше по проекту архитектора Шмидта, в стиле модерн. Ольга Валериановна оформила интерьеры дворца так, чтобы они напоминали залы знаменитых дворцов Франции, конца XVIII – начала XIX в. Например, стулья в Малой столовой – точная копия стульев из Малого Трианона, кресла в Большом зале – как кресла во дворце Богарнэ. Стены затянули французские шпалеры и гобелены, украсили картины Шардена, Лериша, Белотто и Ван Дейка. В одной из гостиных стоял подлинный клавесин Марии-Антуанетты. А сколько великий князь и его жена купили в Париже фарфора, столового серебра и хрусталя! И, конечно, французские вина, достойные этой посуды! В Европе на рубеже веков в моду вошли сладкие немецкие вина, но в погребе великого князя хранились 10 тысяч бутылок элитных французских вин общей стоимостью 10 млн франков.

Мария Павловна

Мария Павловна вспоминает: «Привезенные из Парижа коллекции находились на своих местах, в застекленных шкафчиках стоял дорогой фарфор, китайские безделушки из камня, старинное серебро, сверкающий хрусталь. На стенах висели картины и портреты, комнаты были обставлены великолепной старинной мебелью. Отец со своей женой с любовью собирали эти коллекции, и каждый предмет навевал им приятные воспоминания».

А вот какую историю рассказывает сама княгиня: «Государыня спросила, как мне Ливадийский дворец. Хотелось сказать правду, но не хотелось обидеть. Государь мне помог. Он улыбнулся и сказал:

– В Царском, матушка, у княгини Ольги самый красивый на свете дом, не дом, а музей. Что после этого она тебе скажет про наш? У нас там все вперемешку. Взяли с миру по нитке, а в результате никакого стиля».

* * *

Мария Павловна недолго жила в браке. Очень скоро она поняла, что тоскует по России, а муж так и не стал для нее родным человеком. С большим трудом она добилась права на развод и вернулась на родину, оставив в Швеции сына.

В то время Россия оказалась втянутой в войну, которую тогда называли Второй Отечественной, а позже станут называть Первой мировой. Великий князь Павел Александрович вновь поступил на военную службу – командиром 1-го гвардейского корпуса, затем-инспектором войск гвардии. Ольга Валериановна отказалась от немецкого титула, и император дал ей и ее детям титул княгини Палей (род Карнович находился в родстве с казачьим родом Палей, упоминаемым в истории Запорожской Сечи). Старший сын Павла и Ольги Владимир служил при отце адъютантом.

Дмитрий ушел на фронт, Мария Павловна отправилась туда же с лазаретом, чтобы быть ближе к любимому брату. Княгиня Палей организовала в своем дворце лазарет, на свои личные средства снабдила хирургическим инструментом несколько санитарных поездов; стала членом Комитета помощи жертвам войны и перемещенным лицам.

* * *

Дмитрий служил в лейб-гвардии Конном полку, был ординарцем у начальника конного отряда, награжден орденом Св. Георгия IV степени за то, что во время боя с риском для жизни доставил верные сведения о неприятеле, благодаря чему была одержана победа.

Потом он вернулся в Петербург и подружился с Феликсом Юсуповым, женатым на Ирине, дочери Александра Михайловича. Юсупов слыл весьма эксцентричным молодым человеком, любителем кутежей, шумных развлечений, эпатировавшим петербургскую публику переодеванием в женскую одежду. Будучи молодым человеком, Дмитрий тоже был не прочь повеселиться, пусть даже на грани скандала, но с Феликсом его сблизило другое. Оба молодых человека сошлись во мнении, что для спасения репутации императорской семьи необходимо убить «святого старца» Григория Распутина, о влиянии которого на императрицу ходили слухи уже по всей России.

Дмитрий Павлович

По-видимому, Александра Федоровна считала, что, приближая к себе «святого» из народа, она поступает как настоящая русская государыня. Ей очень важно было доказать свой патриотизм именно сейчас, когда ее называли «проклятой немкой» и говорили, что она шпионит в пользу кайзера. Кроме того, она верила, что молитвы Распутина могут останавливать кровотечения у больного гемофилией цесаревича.

Феликс Юсупов

Но молва твердила, что Распутин является любовником императрицы и развратил юных царевен. В самом деле, образ жизни «святого старца» наводил на самые мрачные подозрения. Распутин «одурел» от своей близости к трону и вел себя, как «ворона, залетевшая в барские хоромы». Едва ли он оказывал реальное воздействие на российскую политику, но он так много болтал об этом, что ему начали верить, тем более что это подтверждало мысль о глупой и развратной немке и слабовольном императоре, волею судьбы оказавшемся во главе России. И Дмитрию казалось, что если Распутин будет устранен, то доверие к императорской семье вернется. Это было очень наивно, но Дмитрий был так молод! Незадолго до дня убийства Павел говорил с Николаем и Александрой Федоровной, пытался убедить их, что поведение Распутина и само его присутствие во дворце наносит непоправимый вред репутации царской семьи, что от старца необходимо избавиться. Николай и Александра не захотели его слушать. Неизвестно, знал ли об этом разговоре Дмитрий, но он не мог не слышать тех грязных сплетен о Распутине и царской семье, которые ходили по гостиным Петербурга.

Григорий Распутин

В заговоре, кроме Феликса Юсупова и великого князя Дмитрия, приняли участие один из лидеров Союза русского народа Владимир Митрофанович Пуришкевич, депутат Государственной думы Василий Александрович Маклаков, доктор Станислав Сергеевич Лазоверт и поручик Сергей Михайлович Сухотин.

Юсупов заманил Распутина к себе во дворец, сказав, что с ним хотела повидаться Ирина, его жена. Когда «старец» пришел, Юсупов объяснил, что у Ирины сейчас гости, но позже она спустится к ним (на самом деле Ирина была в Крыму), и повел Распутина в свой кабинет, устроенный в подвале, стал угощать крымской мадерой и пирожными, в которые подсыпал яд. Распутин ел с аппетитом, быстро захмелел, но казалось, что яд его не берет. Тогда заговорщики, не в силах больше ждать, набросились на «старца». Юсупов выстрелил из револьвера. Ему казалось, что Распутин убит. Но когда мужчины поднялись наверх, чтобы выпить за успех дела, а потом снова спустились в подвал, чтобы вынести труп, то оказалось, что Распутин сумел выбраться и пытается сбежать. За ним погнались, снова били и наконец прикончили. Выстрелы привлекли внимание городового, но Пуришкевичу удалось уговорить его, чтобы тот сохранил все в тайне.

Деревянный Большой Петровский мост через Малую Невку, откуда Распутина сбросили в воду

Заговорщики переодели Сухотина в шубу и шапку Распутина, и он вместе с Дмитрием Павловичем и доктором Лазовертом уехал из дома Юсуповых на Мойке в машине Пуришкевича. Потом они вернулись на закрытой машине за телом Распутина, отвезли его на Петровский остров и там сбросили в воду.

Полиция раскрыла это дело очень быстро, но Николай решил не предавать преступников суду. Он любил Дмитрия как сына, и, возможно, именно жалость к нему руководила им в этот момент. Великий князь Дмитрий имел иммунитет против судебного преследования как член императорской семьи. Но если Пуришкевич и другие незнатные заговорщики будут отданы под суд, а Юсупов и Дмитрий – нет, то как воспримут это в обществе? Как пострадала бы репутация императрицы в результате такого суда? Кроме того, за Дмитрия и Юсупова ходатайствовал великий князь Александр Михайлович, с ним соглашалась вся императорская семья. Петицию в защиту Дмитрия подписала королева Ольга Греческая, бабка великого князя, его отец, великая княгиня Мария Павловна и так далее… Государь написал на полях прошения: «Никому не позволено убивать. Удивлен, что семья обратилась к нам с подобным ходатайством».

В конце концов Юсупова выслали в имение отца в Курской губернии, а Дмитрий Павлович был переведен в полк, расквартированный в Персии. Возможно, эта ссылка спасла ему жизнь. Остальные участники убийства не понесли никакого наказания, но по всей России в те дни ставили свечи перед иконой святого Димитрия Солунского.

Дмитрий уехал в Персию. Мария Павловна работала в госпитале во Пскове, Павел Александрович и Ольга Валериановна жили в Царском Селе, и на короткое время они оказались в стороне от эпицентра февральских событий. Ольга Валериановна пишет в мемуарах: «В понедельник, 27-го, полное отсутствие газет заставило нас опасаться худшего. В Царском мы не нуждались ни в чем, но в Петербурге не хватало хлеба. Я повторяю, что все это было устроено революционерами. Дочери из города телефонировали мне, что стрельба все усиливается и полки начинают переходить на сторону мятежников. Около двух часов приезжает из Петрограда письмоводитель нашего нотариуса, очень умный, храбрый, честолюбивый, но беспринципный молодой человек. Я знала его благодаря работе в комитете помощи нашим военнопленным, где я была председателем, а он – моим заместителем… Он приехал, чтобы сообщить нам о важных событиях текущего момента и чтобы покорнейше просить великого князя настаивать на возможно скорейшем возвращении государя из Могилева. „Еще не все потеряно, – сказал он, – если бы государь захотел сесть у Нарвских ворот на белую лошадь и произвести торжественный въезд в город, положение будет спасено. Как можете вы оставаться здесь спокойными?“ В эту минуту вошел кн. Михаил Путятин, управляющий Царскосельским дворцом, и мы с общего согласия решили, что государь, конечно, в курсе дела, что он знает, что ему следует предпринять, и что лучше всего предоставить ему самостоятельность в его действиях. Увы, увы, не были ли мы правы? Снова раздался звонок телефона. Мятежники только что взяли штурмом Арсенал. В этот момент мы почувствовали, что почва действительно качается у нас под ногами…».

Манифест об отречении

Николай находился в ставке в Могилеве. 1 марта в 8 часов утра Павел Александрович должен был встретить на вокзале в Царском Селе императорский поезд. Но поезд так и не пришел! Павел возвращается домой, и вместе с начальником Царскосельского дворцового управления Михаилом Сергеевичем Путятиным они начинают составлять манифест о даровании императором конституции. Им кажется, что только таким путем еще можно удержать царскую власть в России. Они просят у Александры Федоровны, которая с детьми живет в Царском Селе, подписать манифест, но она категорически отказывается. Тогда манифест подписывает Павел, а вслед за ним, уже в Петрограде, свои подписи ставят великие князья Михаил Александрович и Кирилл Владимирович. Манифест отвозят в Думу, но остановить революционные события уже невозможно. Из Петербурга приходят известия о том, что по дороге в столицу, в поезде, Николай подписал отречение от престола. Великого князя и его жену разбудили среди ночи, чтобы доставить им эту депешу.

«Великий князь и я были ошеломлены, – пишет Ольга Валериановна. – Очнувшись, я вся дрожала, и зубы у меня стучали. Как мы ни предугадывали это крушение всего нам дорогого, теперь мы не могли этому поверить. Однако листок пергамента был перед глазами и огненными буквами говорил нам об ужасной истине. После ухода полковника мы даже не подумали о том, чтобы снова лечь спать. Падение империи, – так как мы великолепно понимали, что это было именно падение, – предстало перед нами во всем своем ужасе».

В ожидании приезда Николая великий князь делал все возможное, чтобы обеспечить безопасность Александры Федоровны и болевших корью царевен и царевича. Обратившись к охранникам дворца, он сказал им: «И теперь во дворце, который вы сторожите, – ни царицы, ни царевича, а только мать с больными детьми. Так обещайте ж мне, бывшему своему командиру, беречь их как зеницу ока, не шуметь, не кричать, помнить, что дети очень еще больны. Обещаете?». Солдаты закричали: «Ура!».

* * *

Наконец 10 (23) марта в Царское Село вернулся император. Всю весну и половину лета царская семья провела в своем дворце под арестом. 1 августа по распоряжению Керенского их увезли в Тобольск. Великий князь Павел и Ольга Валериановна остались в своем дворце под домашним арестом.

Николай II в Царском Селе вместе со своими детьми и племянниками после отречения от престола

В августе 1918 г. большевики арестовали Павла Александровича вместе с великими князьями Дмитрием Константиновичем, Николаем Михайловичем и его братом Георгием Михайловичем. Сменив несколько тюрем, великие князья оказались в Петропавловской крепости. Теперь, после покушения на Ленина и убийства Моисея Урицкого, «бывшие великие князья» объявлены заложниками, «которые, – как писали газеты, – будут расстреляны в случае, если будет убит кто-либо из советских работников». После того как в Германии арестовали Карла Либкнехта и Розу Люксембург, вынесли приговор петропавловским узникам: их расстреляли 20 января 1919 г. в Петропавловской крепости.

Владимир, сын Павла Александровича и Ольги Валериановны, арестован и отправлен в Сибирь, погиб в Алапаевске. Ольга и две ее дочери бежали в Финляндию и оттуда переехали в Париж. Мария Павловна 6 (19) сентября 1917 г. вышла замуж за Сергея Михайловича Путятина, сына Михаила Путятина, и уехала с мужем в Румынию, а затем в Париж, где работала фотографом в доме моделей, познакомилась с Коко Шанель, позже открыла мастерскую вышивания «Китмир». Дмитрий Павлович после Октябрьской революции перешел на английскую службу, затем эмигрировал в Лондон, оттуда – в Америку и снова в Европу, во Францию, где жила его сестра. Он женился на дочери миллионера Джона Джошуа Эмери Одиль, у них родился сын Павел, получивший фамилию Романов-Ильинский. Дмитрий умер в 1942 г. от туберкулеза. Мария Павловна также уезжала в Америку, жила одно время в Аргентине, потом вернулась в Европу и последние дни своей жизни провела в Швейцарии, в имении на острове Майнау в Боденском озере. Здесь они с Дмитрием и похоронены.

Михаил Александрович родился 22 ноября (4 декабря) 1878 г., четвертый из пяти детей в семье. Когда он появился на свет, Александр Александрович, его отец, был еще великим князем и цесаревичем и вместе с семьей жил в Аничковом дворце. Но уже очень скоро все переменилось. 1 марта 1881 г. погиб император Александр II, и его наследник «воссел на престол отцов своих, орошенный слезами, посреди ужаса народного, посреди шипящей злобы и крамолы».

Прежде всего, императору нужно было позаботиться о безопасности своей семьи, пока они оставались в столице, фактически в заложниках у ободренных своими успехами народовольцев (те даже послали Александру письмо с угрозами, что сейчас не время предаваться скорби, а нужно немедленно вводить конституцию), у Александра оказались связаны руки. И он перевозит императрицу и детей в Гатчину. Туда же переселился и он сам.

Новый император вовсе не в восторге от такого переезда, по свидетельству близких людей, он говорил: «Я не боялся турецких пуль и вот теперь должен прятаться от революционного подполья в своей стране».

И действительно, в Гатчине он оказался заложником своей охраны, которая в этих беспрецедентных обстоятельствах растерялась и часто не знала, как поступить. Вспоминает А. Н. Епанчин – генерал от инфантерии, автор мемуаров «На службе трех императоров»: «За несколько дней до переезда государя в Гатчину к отцу моему приехал помощник гофмаршала генерал Милий Милиевич Аничков, лично хорошо знавший моего отца. Аничков объявил отцу моему высочайшее повеление о закрытии калитки в заборе, отделявшем сад нашей дачи от Приоратского парка, – такие калитки были разрешены для всех дач, садики которых упирались в стену парка. Это было большое удобство, так как в парк можно было входить через эти калитки, а не проходить по улице до ближайшего входа в парк. Так было установлено с давних пор, и отец мой говорил, что у него в Гатчине два сада: один небольшой, за которым он сам ухаживает, а другой – большой, Приоратский парк, которым он пользуется как своим, но за ним ухаживает государь император.

Было решено отменить право входа в парк через дачные калитки, чтобы в него не проникли злоумышленники. Надо сказать, что такое распоряжение не достигало цели, ибо в парк легко было пробраться со стороны полей, его окружавших, а от них парк был отделен неглубокой канавой с валиком, обсаженным акацией. Со стороны полей охрана парка была возложена на конные дозоры.

Разумеется, отец тотчас же отдал генералу Аничкову ключ от калитки и велел заколотить ее.

Через несколько дней по прибытии государя в Гатчину к отцу моему вновь приехал генерал Аничков и объявил, что высочайше разрешено пользоваться калитками по-прежнему, и возвратил ключ. Оказалось, что когда Воронцов-Дашков докладывал государю о мерах охраны, принятых в Гатчине, и когда речь зашла о калитках, то государь сказал, что он не желает стеснять жителей и дачников Гатчины, и шутя прибавил: „Неужели же им удобнее будет лазить через забор?“».

Но постепенно страхи улеглись, а император и его семья оценили преимущества загородной жизни. Летом родители с детьми катались на лодках или велосипедах, зимой на коньках (особенно хорошо это получалось у датчанки Марии Федоровны), лепили снежного «болвана». Осень, разумеется, отдавалась охоте. Все любили рыбную ловлю. Великая княжна Ксения сетовала, что «мама ловила все окуней», а ей самой досталась только плотва… Александр относился к рыбной ловле серьезнее: он рыбачил ночью, с острогой. Именно здесь, в Гатчине, была сказана знаменитая фраза: «Когда русский император ловит рыбу, Европа может подождать!».

И конечно же, дети шалили, как все дети в мире. Но особенно отличался наш герой – он был настоящим сорвиголовой.

Рассказывает Сергей Юльевич Витте: «Больше всех Император Александр III любил своего сына, Михаила Александровича.

Почему человек любит того или другого – это тайна души, а потому трудно было бы объяснить, почему император Александр III больше всего любил своего Мишу. Но факт тот, что он его любил больше всех.

Все дети императора Александра III, не скажу чтобы боялись отца – нет, но стеснялись перед ним, чувствуя его авторитет.

Михаил Александрович был чуть ли не единственным, кто держал себя с отцом совершенно свободно.

Как-то раз, когда я приезжал в Гатчину, камердинер Михаила Александровича рассказывал мне, что вот какого рода история случилась.

Император Александр III утром очень любил ходить гулять со своим Мишей, и во время прогулок он с ним играл. Вот как-то они проходили около цветов, которые садовник поливал водопроводным рукавом. Неизвестно почему, вероятно, Михаил Александрович лез в воду, не слушался императора, но кончилось тем, что император Александр III взял этот рукав – это было летом – и окатил Михаила Александровича водой из рукава. Затем они вернулись домой, Мишу сейчас же переодели.

– Затем, – рассказывал мне камердинер, – после завтрака император обыкновенно занимался у себя, так и в этот раз. Он занимался в своих комнатах, которые как раз находились внизу, под окнами, в которых жил Михаил Александрович.

В перерывы между занятиями император Александр III несколько высунулся за окошко, оперся на локти и так стоял и смотрел в окно.

Михаил Александрович это заметил, сейчас же взял целый рукомойник воды и всю эту воду вылил на голову государю.

Ну, с императором Александром III сделать безнаказанно такую штуку мог только его Миша, потому что если бы это сделал кто-нибудь другой, то ему здорово бы досталось».

А великая княжна Ольга рассказывает, как они с Михаилом убегали в казармы к солдатам: «Я подружилась с очень многими из них. До чего же нам было весело, когда мы с Михаилом убегали к ним в казармы и слушали их песни. Мама строго-настрого запретила нам общаться с солдатами, так же, как и Нана, но всякий раз, возвращаясь из казарм, мы чувствовали, будто что-то приобрели. Солдаты играли с нами в разные игры, подбрасывали нас в воздух. Хотя это были простые крестьяне, они никогда не позволяли себе никаких грубостей. Я чувствовала себя в безопасности, находясь в их обществе».

А однажды ночью они с братом забрались на крышу дворца и любовались лунным светом. Неудивительно, что уже взрослая Ольга звала Михаила «милым шалунишкой».

Бывало, что отец отправлялся в лес с младшими детьми. Он учил их читать следы, грести, охотиться. А потом они вместе разводили костер и пекли на огне яблоки.

Вот один из анекдотов, ходивших в Петербурге в конце XIX в.: когда у Ивана Ивановича Богмана, преподававшего императорским детям математику, спрашивали, каковы успехи цесаревича Николая, тот дипломатично отвечал: «Ничего, мальчик добрый». А потом добавлял: «Вот брат его Михаил очень хорошо учится». Короткая эта характеристика на самом деле при желании может рассказать о многом. Николай всю жизнь «оглядывался» на отца, глубоко почитал его, очень боялся разочаровать и, вероятно, много раз чувствовал, что разочаровывает. Михаилу же все давалось легко. Из-за природной ли одаренности, или потому, что от него ничего особенного и не ожидали? Но так или иначе, а он окончил Михайловское артиллерийское училище в 1901 г., кстати, «политическую экономию и финансы» ему преподавал не кто иной, как Сергей Юльевич Витте. И вот какое впечатление сложилось у него о великом князе: «Как по уму, так и по образованию князь Михаил Александрович показался мне значительно ниже способностей своего старшего брата государя императора, но по характеру он совершенно походил на своего отца».

Эта запись «выбивается» из ряда других отзывов, только Витте хрупкий Михаил напомнил настоящего русского богатыря Александра. А впрочем, известно, что Александр в юности был весьма чувствительным и застенчивым человеком, и только став императором, научился «держать лицо».

Позже Михаил служил в лейб-гвардии Преображенском полку и в Конном артиллерии. С 1905 г. командовал эскадроном лейб-гвардии Кирасирского Е. И. В. полка. С 1908 г. – командир 17-го гусарского Черниговского полка, в 1912 г. – Кавалергардского полка. Его ожидала вполне обычная для великого князя военная карьера, может быть, в будущем – государственная служба, если Михаил проявит к ней склонность; брак с немецкой или скандинавской принцессой, собственный дворец в Петербурге, всеобщий почет и уважение. И до этого будущего, казалось, было рукой подать. По крайней мере дворец для великого князя уже строили.

В жены ему прочили принцессу Цецилию Августу Марию Мекленбург-Шверинскую – младшую дочь Фридриха Франца III, великого герцога Мекленбург-Шверинского и великой княжны Анастасии Михайловны. Юная принцесса – настоящая красавица. Родители согласились на брак, и Цецилия уже начала учить русский язык. Но воспротивилась мать Михаила, вдовствующая императрица Мария Федоровна: она полагала, что Михаил и Цецилия находятся в слишком близком родстве. В 1905 г. Цецилия обвенчалась с прусским кронпринцем Вильгельмом, сыном кайзера Вильгельма II, и позже стала матерью шестерых детей. Однако революция не обошла стороной и Пруссию: в 1918 г. свекор Цецилии вынужден был отречься от престола и уехать в Нидерланды. В изгнание, на нидерландский остров Вириген, отправился и его сын.

В 1923 г. кронпринц Вильгельм получил разрешение жить в Германии и позже поддерживал Гитлера. В старости Цецилия жила в своем дворце Цецилиенхоф и Олесницком замке в Силезии. В мае 1938 г. в Цецилиенхофе праздновали свадьбу сына Цецилии и Луи Фердинанда с княжной Кирой Кирилловной, дочерью великого князя Кирилла Владимировича.

Но вернемся к юному великому князю.

Дворец Михаила Александровича

В 1904 г. Михаил Александрович получил от Николая II в подарок бывший особняк В. А. Меншикова на Английской набережной (современный адрес – Английская наб., 54), построенный архитектором К. К. Рахау в 1870–1874 гг.

Перестроить дворец для великого князя поручили архитектору Р. Ф. Мельцеру. Получился изящный особняк в стиле модерн, обставленный самой модной мебелью, изготовленной на фабрике Ф. Ф. Мельцера, брата архитектора. Такому дворцу недоставало только одного – достойной хозяйки.

* * *

С 1899 по 1904 г. Михаил – наследник престола. У Николая одна за другой родились четыре девочки, а занять трон в случае его неожиданной смерти должен был его брат Георгий. После смерти Георгия наследником стал Михаил. Но титул цесаревича он так и не получил. На этом настояла императрица, полагавшая, что «свободный» титул поможет рождению сына. Когда наконец родился долгожданный Алексей, Михаил (возможно, не без облегчения) сложил с себя обязанности наследника. Но позже в семье стало известно, что Агунюшка (так прозвали родители малыша) болен гемофилией. Вопрос о наследовании оставался открытым…

Вот что пишет о двух младших братьях Николая добросовестный летописец царского семейства великий князь Александр Михайлович: «Георгий был самым одаренным из всех троих, но умер слишком молодым, чтобы успеть развить свои блестящие способности, Михаил был на одиннадцать лет моложе Государя. Он очаровывал всех подкупающей простотой своих манер.

Любимец родных, однополчан-офицеров и бесчисленных друзей, он обладал методическим умом и выдвинулся бы на любом посту, если бы не заключил своего морганатического брака. Это произошло тогда, когда Великий Князь Михаил Александрович уже достиг зрелости, и поставило Государя в очень трудное положение. Император желал своему брату полного счастья, но, в качестве Главы Императорской Семьи, должен был следовать предписаниям Основных Законов. Великий Князь Михаил Александрович женился на госпоже Вульферт (разведенной жене капитана Вульферта) в Вене и поселился в Лондоне.

Таким образом, в течение долгих лет, предшествовавших войне, Михаил Александрович был в разлуке со своим братом и, в силу этого, никакого отношения к делам управления не имел».

Что же произошло? В 1908 г. Михаил командовал эскадроном кирасирского Ее Величества полка. В этом же полку служил некий поручик Владимир Владимирович Вульферт. Его жена Наталия Сергеевна и пленила великого князя. Ей 28 лет, она уже один раз выходила замуж и была разведена, Вульферт – ее второй муж, Михаил Александрович стал третьим.

Михаил Александрович и Наталия Сергеевна

Разумеется, это далеко не первое увлечение великого князя. Еще совсем юным он влюбился в Александру Коссиковскую, фрейлину своей сестры Ольги. Великая княжна дружила с Александрой и называла ее Диной. Она рассказывала своему мемуаристу Йену Воресу: «Они решили сбежать, но кто-то их выдал. Дину, разумеется, тотчас уволили. Брат был безутешен. Он обвинял Мама и Ники. Помочь им я не могла. Иногда мне приходило в голову, что нам, Романовым, лучше бы родиться без сердца».

Но теперь Михаил твердо намерен защищать свою любовь. 24 июля (6 августа) 1910 г. Наталия Сергеевна родила великому князю Михаилу сына Георгия. С ребенком поступили так, как это было принято в семействе Романовых: дали ему фамилию Брасов (по одному из имений великого князя) и разрешили носить отчество Михайлович. Вероятно, Николай полагал, что инцидент на этом исчерпан, но Михаил был другого мнения. В октябре 1912 г. он тайно обвенчался с Наталией Вульферт в Вене в сербском православном храме.

Николай поступил с единственным братом так же, как с дядей. Он лишил его всех званий и запретил ему и его жене появляться с России. Супруги поселились в Австрии, затем в Британии. 7 ноября 1912 г. Николай писал матери: «Я собирался написать Тебе по поводу нового горя, случившегося в нашей семье, и вот Ты уже узнала об этой отвратительной новости… Между мною и им сейчас все кончено, потому что он нарушил свое слово. Сколько раз он сам мне говорил, не я его просил, а он сам давал слово на ней не жениться. И я ему безгранично верил! Что меня особенно возмущает – это его ссылка на болезнь бедного Алексея, которая его заставила поторопиться с этим безрассудным шагом! Ему дела нет ни до Твоего горя, ни до нашего горя, ни до скандала, который это событие произведет в России. И в то же время, когда все говорят о войне, за несколько месяцев до юбилея Дома Романовых!!! Стыдно становится и тяжело. У меня тоже была первая мысль скрыть это известие, но, прочтя его письмо два-три раза, я понял, что теперь ему нельзя приехать в Россию». Через некоторое время он возвращается к этой теме: «Бедный Миша, очевидно, стал на время невменяемым, он думает и мыслит, как она прикажет, и спорить с ним совершенно напрасно… Она не только читает, но и снимает копии с телеграмм, писем и записок, показывает своим и затем хранит все это в Москве вместе с деньгами. Это такая хитрая и злая бестия, что противно о ней говорить».

Но не все люди, близкие ко Двору, осуждали великого князя и винили во всем его жену. Вот что пишет, к примеру, генерал Юрий Никифорович Данилов, оставивший воспоминания об императоре Николае и великом князе Михаиле Александровиче: «Его скоромная и искренняя натура сказалась в его браке, соединившем его с тою, которую он избрал по влечению сердца, вопреки чопорным традициям царствующих домов».

Но изгнание великого князя длилось совсем недолго. С началом Первой мировой войны «опальные» Романовы начали возвращаться на Родину. Приехал и Михаил с женой и сыном. Наталии Сергеевне пожаловали титул графини Брасовой, а Михаил отбыл на фронт в звании генерал-майора.

В следующем году он назначен командующим Кавказской туземной конной дивизией, затем командовал 2-м кавалерийским корпусом, получил Георгиевский крест 4-й степени, был восстановлен в чине генерал-адъютанта.

В январе 1917 г. Николай II отозвал великого князя Михаила с фронта и назначил его генерал-инспектором кавалерии. Казалось, все возвращается на круги своя. Но Российской империи, какой ее привыкли видеть Романовы, оставалось существовать меньше года.

Николаю II досталась в наследство от предков система государственного управления, которая была замкнута на его персону, так как именно император обладал верховной законодательной, исполнительной и судебной властью. Как человек Николай (как и многие Романовы до него) тяготился такой ответственностью, но как правитель и наследник прежде всего своего отца и своих предков он почитал долгом защищать и охранять эту власть. Когда ему, под давлением его правительства, пришлось подписать указ о создании Думы, он вполне резонно спросил у юристов, имеет ли он теперь право называться самодержцем. Великий князь Гавриил Константинович рассказывает, что, вернувшись в Зимний дворец после торжественного открытия Думы, Николай, очень бледный и со слезами на глазах, обещал семье, что как он создал парламент, так же и покончит с ним при первой возможности. Он ревниво следил за первыми, еще неуклюжими шагами Думы и закрывал ее, как только считал, что она начинает мешать деятельности правительства.

Когда наступление на фронте замедлилось, а войска стали нести большие потери, Николай сместил великого князя Николая Николаевича Младшего с должности главнокомандующего и сам встал во главе армии. Для этого ему нужно было находиться в Ставке в Могилеве. В столице осталась императрица, ненависть к которой все росла, и даже убийство Распутина, на которое такие надежды возлагал Дмитрий Павлович, не изменило положение к лучшему.

23 февраля 1917 г. в Петербурге начались волнения, и император дал телеграмму, распорядившись «завтра же прекратить беспорядки» и приостановить работу Думы.

26 февраля император получил телеграмму от председателя Государственной думы Михаила Владимировича Родзянко: «Положение серьезное. В столице анархия. Правительство парализовано. На улицах происходит беспорядочная стрельба. Частью войска стреляют друг в друга. Необходимо немедленно поручить лицу, пользующемуся доверием страны, составить новое правительство. Медлить нельзя. Молю Бога, чтобы в этот час ответственность не пала на венценосца». Вероятно, под «лицом, пользующимся доверием страны», Михаил Владимирович подразумевал себя. Но Николай, разумеется, не собирался поручать ему то, что считал своей прямой обязанностью.

М. В. Родзянко

В Петербурге между тем начались пожары. Одним из первых сгорело здание судебных установлений, был разгромен департамент полиции и уничтожены его архивы. Из тюрем выходили политические заключенные и уголовники. Войска, расквартированные на окраинах столицы, пошли к Думе. Керенский убеждал думцев, что они должны возглавить движение, иначе все потонет в хаосе. Он призвал подошедших солдат защищать парламент от войск, сохранивших верность правительству.

Василий Витальевич Шульгин пишет в мемуарах: «К вечеру стало известно, что старого правительства больше нет. Нет и войск. Весь гарнизон перешел на сторону восставшего народа. Вместе с тем войска как будто стояли за Государственную думу. Выходит так, что и Государственная дума восстала. Она – центр движения».

27 февраля Родзянко отправляет новую телеграмму императору: «Положение ухудшается. Надо принять немедленные меры, ибо завтра уже будет поздно, настал последний час, когда решается судьба Родины и династии». Ночью восставшие войска захватывают Мариинский дворец, в котором ранее заседало правительство. Великий князь Михаил, находившийся в Гатчине, по просьбе председателя Государственной думы Михаила Родзянко приехал в Петроград, связался по прямому проводу с императором и попросил создать правительство народного доверия. Одновременно он отказался взять на себя диктаторские полномочия.

В. В. Шульгин

28 февраля в 5 часов утра Николай срочно выехал из Могилева в столицу. Генерал Алексеев предлагает вести на Петроград войска, оставшиеся верными императору, как это сделал когда-то Николай I. Но, кажется, никто в Ставке не верит, что нынешнему императору удастся то, что удалось его тезке почти век назад.

* * *

В 4 часа утра 1 марта в Малой Вишере начальник поезда получает известие, что Тосно занято бунтующими войсками. Поезд возвращается в Бологое и сворачивает на Псков, где находился штаб Северного фронта. Он прибывает на вокзал в 7 часов вечера 1 марта.

Генерал Рузский, командующий Северным фронтом, встречает поезд на вокзале и передает Николаю телеграмму от генерала Алексеева с просьбой опубликовать манифест о создании нового правительства, которое могло бы обеспечить восстановление порядка в стране и главное – бесперебойное снабжение армии.

Н. В. Рузский

Он пишет: «Пока Государственная дума старается водворить возможный порядок, но если от Вашего Императорского Величества не последует акта, способствующего общему успокоению, власть завтра же перейдет в руки крайних элементов, и Россия переживет все ужасы революции. Умоляю Ваше Величество, ради спасения России и династии, поставить во главе правительства лицо, которому бы верила Россия, и поручить ему образовать кабинет. В настоящее время это единственное спасение. Медлить невозможно, и необходимо это провести безотлагательно. Докладывающие Вашему Величеству противное, бессознательно и преступно ведут Россию к гибели и позору и создают опасность для династии Вашего Императорского Величества». Рузский предлагает государю создать «ответственное министерство».

Около 11 часов утра 2 марта Рузский приходит с докладом к Николаю и говорит о необходимости создать из депутатов Думы «ответственное министерство», которое смогло бы вывести страну из кризиса.

«Государь со многим соглашался, многое объяснял и оспаривал, – позже рассказывал генерал журналисту В. Самойлову. – Основная мысль государя была, что он для себя в своих интересах ничего не желает, ни за что не держится, но считает себя не в праве передать все дело управления Россией в руки людей, которые сегодня, будучи у власти, могут нанести величайший вред родине, а завтра умоют руки, „подав с кабинетом в отставку“. „Я ответственен перед Богом и Россией за все, что случилось и случится, – сказал государь. – будут ли министры ответственны перед Думой и Государственным Советом – безразлично. Я никогда не буду в состоянии, видя, что делается министрами не ко благу России, с ними соглашаться, утешаясь мыслью, что это не моих рук дело, не моя ответственность“.

В ответ на предложение генерала „государь говорил, что эта формула ему непонятна, что надо было иначе быть воспитанным, переродиться, и опять оттенил, что он лично не держится за власть, но только не может принять решения против своей совести и, сложив с себя ответственность за течение дел перед людьми, не может считать, что он сам не ответственен перед Богом. Государь перебирал с необыкновенной ясностью взгляды всех лиц, которые могли бы управлять Россией в ближайшие времена в качестве ответственных перед палатами министров, и высказывал свое убеждение, что общественные деятели, которые, несомненно, составят первый же кабинет, все люди совершенно неопытные в деле управления и, получив бремя власти, не сумеют справиться с своей задачей».

Именно в этом было глубочайшее убеждение Николая. Он считал себя лично ответственным за все, что происходит в России. Но именно из-за такой концентрации власти, ответственности в одних руках, когда государь «застрял» между Ставкой и столицей, ни министерства, ни Дума не смогли взять управление на себя.

Рузский все же добился у Николая согласия на создание «ответственного министерства», сохранив ответственность лично перед ним как перед верховным главнокомандующим военного и морского министров и министра иностранных дел. Николай отправляет телеграмму Родзянко, предлагая ему сформировать Временное правительство.

Но в новой телеграмме Родзянко говорится, что сейчас создания министерства недостаточно для того, чтобы успокоить народ, император должен отречься от престола в пользу сына. Николай запрашивает мнения командующих фронтами. Те отвечают, что подвоз продовольствия был прерван и что необходимо восстановить порядок в стране и снабжение армии срочно и любой ценой.

А. И. Гучков

Николай спрашивает, оставят ли тогда цесаревича с ним. Родзянко не может этого гарантировать. Тогда Николай принимает решение отречься в пользу брата Михаила. Прибывшие около десяти часов вечера депутаты Думы Гучков и Шульгин сначала возражают, но император говорит им: «Надеюсь, вы поймете чувства отца». Депутаты передают императору черновик манифеста. Он подписывает документ.

Депутаты уезжают в Петербург. Поезд отправляется в Могилев. Николай возвращается в ставку, чтобы проститься с армией. В своем дневнике он записывает: «Кругом измена, трусость и обман».

* * *

В Таврическом дворце известие об отречении Николая в пользу Михаила Александровича получают около 3 часов ночи. Родзянко позже вспоминал: «Таким образом, Верховная власть перешла якобы к Великому Князю Михаилу Александровичу, но тогда же возник для нас вопрос, какие последствия может вызвать такая совершенно неожиданная постановка вопроса и возможно ли воцарение Михаила Александровича, тем более что об отказе за сына от престола в акте отречения не сказано ни слова.

А. Ф. Керенский

Прежде всего, по действующему закону о престолонаследии, царствующий Император не может отказаться в чью-либо пользу, а может этот отказ произвести лишь для себя, предоставляя уже воцарение тому лицу, которое имеет на то законное право, согласно акта о престолонаследии. Таким образом, при несомненно возрастающем революционном настроении масс и их руководителей, мы, на первых же порах, получили бы обоснованный юридический спор о том, возможно ли признать воцарение Михаила Александровича законным. В результате получилась бы сугубая вспышка со стороны тех лиц, которые стремились опрокинуть окончательно монархию и сразу установить в России республиканский строй.

По крайней мере член Государственной Думы Керенский, входивший в состав Временного Комитета Государственной Думы, без всяких обиняков заявил, что если воцарение Михаила Александровича состоится, то рабочие города Петрограда и вся революционная демократия этого не допустят.

Идти на такое положение вновь воцаряемому Царю, очевидно, в смутное, тревожное время было совершенно невозможно. Но что всего существенней – это то, что, принимая в соображение настроение революционных элементов, указанное членом Государственной Думы Керенским, для нас было совершенно ясно, что Великий Князь процарствовал бы всего несколько часов и немедленно произошло бы огромное кровопролитие в стенах столицы, которое бы положило начало общегражданской войне».

Керенский, в свою очередь, высказался просто и категорично: «Я понял, что на этой стадии революции неприемлем любой новый царь». Милюков остался на стороне великого князя.

П. Н. Милюков

Не знавшие об этих разногласиях Шульгин и Гучков приехали в Петроград. На вокзале их встречает толпа. В помещении билетных касс Шульгин читает отречение «городу и миру». Но тут к нему подходит вокзальный служитель и сообщает, что его вызывает к телефону Милюков.

«Я услышал голос, который я с трудом узнал, до такой степени он был хриплый и надорванный…

– Да, это я, Милюков… Не объявляйте манифеста… Произошли серьезные изменения…

– Но как же?.. Я уже объявил…

– Кому?

– Да всем, кто здесь есть… какому-то полку, народу… Я провозгласил императором Михаила…

– Этого не надо было делать… Настроение сильно ухудшилось с того времени, как вы уехали… Нам передали текст… Этот текст совершенно не удовлетворяет… совершенно… необходимо упоминание об Учредительном Собрании… Не делайте никаких дальнейших шагов, могут быть большие несчастия».

Шульгин пытается отыскать Гучкова и узнает, что он в железнодорожных мастерских – выступает на митинге рабочих. Шульгин идет туда и слышит выступление оратора.

«В это время другой оратор распространялся:

– Я тоже скажу, товарищи!.. Вот они поехали… Привезли… Кто их знает, что они привезли… Может быть, такое, что совсем для революционной демократии – неподходящее… Кто их просил?.. От кого поехали? От народа?.. От Совета Солдатских и Рабочих Депутатов? Нет… От Государственной думы… А кто такие – Государственная дума? Помещики… Я бы так советовал, товарищи, что и не следовало бы, может быть, Александра Ивановича даже отсюда и выпустить… Вот бы вы там, товарищи, двери и поприкрыли бы…

Толпа задвигалась, затрепетала и стала кричать:

– Закрыть двери…

Двери закрылись… Это становилось совсем неприятным.

В это время председатель сказал тихонько Гучкову, стоявшему с ним рядом:

– Александр Иванович… А вы очень оскорбитесь… если мы документик-то у вас – того…

Гучков ответил:

– Очень оскорблюсь и этого не позволю… А вы вот дайте мне слово…».

В конце концов Гучков произнес пламенную речь, и посланцам удалось выбраться из мастерских живыми и невредимыми. Но и Гучков, и Шульгин, и все Временное правительство понимают, что в городе действует новая сила – Советы рабочих и солдатских депутатов и с ней необходимо считаться. И еще они понимают, что Керенский прав – сейчас Михаила не примут как царя.

* * *

Прямо с вокзала Гучков и Шульгин едут на Миллионную улицу. Там, в доме № 12, на квартире Владимира Митрофановича Пуришкевича, их ждут великий князь и члены Временного правительства. Милюков рассказывает:

«Войдя в квартиру, я столкнулся с Великим князем, и он обратился ко мне с шутливой фразой:

– А что, хорошо ведь быть в положении английского короля? Очень легко и удобно!

Я ответил:

– Да, Ваше Высочество. Очень спокойно править, соблюдая конституцию».

Милюков до последнего пытался защитить монархию. Керенский гнул свое: если Михаил примет престол, он не спасет Россию, все закончится еще большим кровопролитием. «Великий князь слушал его, чуть наклонив голову… Тонкий, с длинным, почти еще юношеским лицом, он весь был олицетворением хрупкости», – вспоминает Шульгин.

В. М. Пуришкевич

Потом великий князь попросил полчаса на размышление. Потом позвал к себе Родзянко. Потом подписал отречение.

Родзянко пишет: «Для нас было ясно, что Великий Князь был бы немедленно убит и с ним все сторонники его, ибо верных войск уже тогда в своем распоряжении он не имел и поэтому на вооруженную силу опереться бы не мог. Великий Князь Михаил Александрович поставил мне ребром вопрос, могу ли ему гарантировать жизнь, если он примет престол, и я должен был ему ответить отрицательно, ибо, повторяю, твердой вооруженной силы не имел за собой. Даже увезти его тайно из Петрограда не представлялось возможным: ни один автомобиль не был бы выпущен из города, как не выпустили бы ни одного поезда из него. Лучшей иллюстрацией может служить следующий факт: когда А. И. Гучков вместе с Шульгиным вернулись из Пскова с актом отречения Императора Николая II в пользу своего брата, то Гучков отправился немедленно в казармы или мастерские железнодорожных рабочих, собрал последних и, прочтя им акт отречения, возгласил: „Да здравствует Император Михаил!“ – но немедленно же он был рабочими арестован с угрозами расстрела, и Гучкова с большим трудом удалось освободить при помощи дежурной роты ближайшего полка. Несомненно, что были и сторонники Великого Князя Михаила, и его воцарение означало бы начало гражданской войны в столице.

Возбуждать же гражданскую войну при наличии войны на фронте и ясного понимания нами, что гражданская война вызовет такую смуту в тылу, которая лишит Действующую Армию необходимого подвоза пищевых и боевых припасов, – на это мог решиться только Ленин, но не Государственная Дума, задача которой рисовалась в этот ужасный момент не в возбуждении страстей, а в умиротворении и приведении взволнованного моря народной жизни в должное успокоение. Такой мерой было, несомненно, отречение Императора Николая II и воцарение Цесаревича Алексея Николаевича при регентстве Великого Князя Михаила Александровича.

Но упущение времени смерти невозвратной подобно, и было уже поздно. В революционную эпоху события мчатся с такой головокружительной быстротой, что то, что еще сегодня представлялось возможным, завтра делается уже невозможным к осуществлению. Так было и в этом случае.

Восставшее население столицы уже признало, что Государственная Дума приняла на себя власть, и поэтому пришлось ограничиться избранием Временного Комитета из состава Государственной Думы, которому и поручены были дальнейшие мероприятия по умиротворению столицы и страны».

* * *

Вот как в итоге выглядел документ, составленный представителями Думы:

«Тяжкое бремя возложено на Меня волею Брата Моего, передавшего мне Императорский Всероссийский Престол в годину беспримерной войны и волнений народных.

Одушевленный единою со всем народом мыслию, что выше всего благо Родины нашей, принял я твердое решение в том лишь случае восприять Верховную власть, если такова будет воля великого народа нашего, которому надлежит всенародным голосованием, чрез представителей своих в Учредительном Собрании, установить образ правления и новые основные законы Государства Российского.

Посему, призывая благословение Божие, прошу всех граждан Державы Российской подчиниться Временному Правительству, по почину Государственной Думы возникшему и облеченному всею полнотою власти, впредь до того, как созванное в возможно кратчайший срок, на основе всеобщего, прямого, равного и тайного голосования, Учредительное Собрание своим решением об образе правления выразит волю народа».

Манифест опубликовали в тот же день. Милюков в своих воспоминаниях специально отмечает, что, согласно этому документу, решить судьбы государственного устройства России должно было Учредительное собрание, избранное народом, – последняя надежда монархистов.

Но Временное правительство, по словам Милюкова, «почувствовало, что они уже не одни во дворце, и даже более того, – не хозяева дворца». О себе заявил свежесозданный Совет рабочих и солдатских депутатов. Шульгин рассказывает: «Государственная дума перешла в другое помещение – две крохотные комнатки. Вот откуда мы теперь будем управлять Россией». Но пройдет еще семь месяцев, прежде чем лозунг «Вся власть Советам!» обратится в реальность.

* * *

Если бы обстоятельства сложились по-другому, то удалось бы Михаилу II восстановить пошатнувшийся авторитет династии Романовых? На этот счет у современников великого князя были разные мнения.

Княгиня Палей пишет, что когда они с мужем в Царском Селе прочли манифест, то надежды у них не осталось: «Напрасно мы убеждали себя, что кн. Михаил продолжит традиции. Мы знали, что он был человеком бесхарактерным, всецело находившимся под дурным влиянием своей жены, г-жи Брасовой, да, кроме того, мы любили „нашего“ государя, избранника и помазанника Божия, и не желали никого другого».

Конечно, княгиня – не политик, но ей не откажешь в практическом уме и наблюдательности. Правда, как раз с Михаилом она не была близко знакома, хотя, несомненно, знала мнение о нем своего мужа, великого князя Владимира Александровича, и других членов императорской семьи.

А вот что писал генерал Ю. Н. Данилов: «Великий князь Михаил Александрович был младшим сыном императора Александра III. Хотя он до рождения цесаревича 30 июля 1904 года и являлся наследником российского престола, но никогда не играл активной роли в государственной жизни России и держался в некоторой тени. Даже в военной деятельности своей он достиг до войны лишь должности Командира полка и лишь в период мировой войны был поставлен во главе сначала конной дивизии, а затем кавал. корпуса.

Во время царствования Императора Александра III о младшем его сыне Михаиле много говорили как о любимце царя, якобы унаследовавшем натуру и даже внешность своего могучего отца. Но, с течением времени, Михаил Александрович превратился в худого длинного юношу, с довольно хрупким здоровьем и вполне женскими чертами характера.

Я не сказал бы, что Великий Князь Михаил Александрович производил впечатление очень способного человека, но он проявлял любознательность и к нему влекли его необыкновенная скромность и деликатность…

…Милый, симпатичный молодой человек. Такими словами охарактеризовал бы я его в качестве лица частного. Имеет все данные быть хорошим конституционным монархом, но только при устоявшемся государстве, с твердым и хорошо налаженным аппаратом власти. Таковым он мог казаться в качестве претендента на престол».

Ему вторит Шульгин: «Великий князь несколько раз говорил со мной. Говорил, так сказать, попросту. Хотя он не знал меня раньше, но, видимо, инстинктивно чувствовал, что мне династия дорога не только разумом, но и чувством. Великий князь, кроме того, внушал мне личную симпатию. Он был хрупкий, нежный, рожденный не для таких ужасных минут, но он был искренний и человечный. На нем совсем не было маски. И мне думалось: „Каким хорошим конституционным монархом он был бы…“».

Наверное, ответ был в том, что России уже не подошел бы никакой монарх.

* * *

Разумеется, конец и этой истории трагический. В ноябре 1917 г., в соответствии с решением Петроградского военно-революционного комитета, «бывший великий князь» взят под домашний арест. В марте 1918 г. его отправили в Пермскую губернию. В ночь с 12 на 13 июня 1918 г. Михаил Александрович похищен группой чекистов и милиционеров, вывезен за город и расстрелян вблизи заводского поселка Мотовилиха. Официально объявили, что он похищен неизвестными монархистами, поэтому многие члены царской семьи, которым удалось уехать за границу, долгое время полагали, что он жив. Даже после того, как убийца великого князя рассказал о его судьбе, тело Михаила Александровича так и не нашли. Наталье Сергеевне удалось уехать из России, свою жизнь она окончила в Париже, в приюте для бедных. Сын великого князя и Натальи Сергеевны Георгий погиб в автомобильной катастрофе в 1931 г.

История Романовых как правящей семьи завершилась. Началась история семьи эмигрантов, которые вынуждены были строить свою жизнь с нуля на новом месте. На свой лад эта история не менее интересна.