To Be a Machine: Adventures Among Cyborgs, Utopians, Hackers, and the Futurists Solving the Modest Problem of Death by Mark O’Connell

© Mark O’Connell, 2016

© Кудряшова М., перевод на русский язык, 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

Многие рассказы повествуют о конце человечества. Мы любим придумывать сюжеты на эту тему, потому что смертны. Все эти истории мы рассказываем в стремлении покинуть человеческое тело, стать не просто животными, а чем-то большим. В древнейших повествованиях мы видим шумерского короля Гильгамеша: потрясенный смертью друга и не желающий принять такую же судьбу, он отправляется на край земли в поисках эликсира бессмертия. Если коротко – все оказалось бесполезно. Позднее мы видим мать Ахиллеса, погружающую сына в воды Стикса в стремлении сделать его неуязвимым. Что тоже, как известно, не сработало.

То же было и с Дедалом и его самодельными крыльями.

И с Прометеем, укравшим божественный огонь.

Мы, люди, существуем на обломках воображаемого великолепия. Так не должно было случиться: мы не могли и помыслить о том, чтобы быть слабыми и стыдливыми, чтобы страдать и умирать. У нас всегда были высокие представления о своем предназначении. Все это: райский сад, змей-искуситель, запретный плод, изгнание – фатальная ошибка, сбой в системе. Мы пришли в этот мир, чтобы пройти по пути грехопадения, по пути искупления. Такова, по крайней мере, одна из христианских версий нашего существования. Этой точкой зрения мы в какой-то степени объясняем самим себе, что несем ответственность за такую несправедливость – свою противоестественную природу.

«Человек, – писал Эмерсон, – это рухнувшее божество».

Религия, так или иначе, берет свое начало от подобного божественного падения. А наука как ее ненавистная сводная сестрица относит саму себя к некоторой животной неудовлетворенности. В статье «Условия бытия человека» (The Human Condition), написанной в связи с запуском СССР первого искусственного спутника Земли, Ханна Арендт поделилась возникшим чувством эйфории от прорыва, названного в одной из газет того времени окончанием «человеческого заточения на Земле». Это же стремление к прорыву, как она пишет, проявилось в попытке создать в лаборатории путем манипуляций с генетическим материалом сверхчеловека, чтобы расширить естественную человеческую жизнь далеко за пределы нынешних возможностей. «Человек Будущего, – написала Ханна, – как обещают ученые, будет создан не позднее, чем через сто лет. Судя по всему, он будет одержим борьбой против первозданной человеческой сущности – дара из ниоткуда, который он желает заменить, если можно так выразиться, на что-то рукотворное».

«Борьба против первозданной человеческой сущности» – в качестве характеристики эта фраза подходит к любой из следующих глав, где я попытаюсь кратко изложить и охарактеризовать побуждения людей, с которыми познакомился, пока писал книгу. Такие люди в основном отождествляют себя с движением, известным как трансгуманизм, – концепцией, основанной на необходимости использовать технологии, чтобы контролировать эволюцию своего вида. Трансгуманисты верят, что мы можем и должны искоренить старение как причину смерти; что мы можем и должны использовать технологии, чтобы укрепить наши тела и расширить наш разум; что мы можем и должны, наконец, слиться с машиной, переделывая самих себя в соответствии с нашими собственными более высокими идеалами. Они, эти люди, желают заменить дар природы на нечто лучшее – на нечто, сделанное человеком. Удастся ли нам это, еще только предстоит узнать.

Я не трансгуманист. Это, вероятно, вам уже очевидно. Но мое увлечение этим движением, его идеями и его целями строится на основополагающей симпатии к его принципу, что первозданная человеческая сущность – отнюдь не близкая к оптимальной система.

В абстрактном смысле – это как раз то, что, как я всегда верил, произойдет. Однако сразу же после рождения сына я почувствовал это на интуитивном уровне. Когда я в первый раз взял его на руки три года назад, меня охватило чувство уязвимости его крохотного тельца – тельца, которое только что появилось, кричащее и дрожащее, густо смазанное кровью, из трясущегося тела его матери – тела, которое испытало множество часов фантастических страданий и перенапряжения, чтобы доставить малыша в этот мир. «В боли будешь рожать детей» (Бытие, 3:16). Я не мог не думать о том, что система могла бы быть лучше. Не мог не думать о том, что на столь позднем этапе мы должны быть вне всего этого.

Что вам, новоиспеченному отцу, ерзающему на стуле родильного отделения рядом со своим спящим младенцем и его матерью, точно не стоит делать – так это читать газету. Я прочитал и пожалел. Сидя в Национальном родильном доме в Дублине, листая страницы The Irish Times, с постепенно нарастающим ужасом просматривая каталог человеческих пороков: массовых убийств и изнасилований, случайной жестокости и жестокости, носящей системный характер, – осколков сообщений падшего мира, я задался вопросом, насколько целесообразно втягивать ребенка в такой беспорядок, созданный нашим видом (припоминаю, что тогда я был слегка простывшим, что не делало ситуацию лучше).

Среди многих других последствий рождение ребенка заставляет задуматься о природе проблемы, которая во многом является как раз проблемой природы. Наряду с другими ужасами и пороками более широкого человеческого контекста, реалии старения, болезней и смертности внезапно становятся неотвратимыми. Или, по крайней мере, стали таковыми для меня. И для моей жены, чье существование было гораздо более тесно связано с нашим сыном в те первые месяцы. Она сказала тогда мне слова, которые я никогда не забуду: «Если бы я узнала, насколько сильно я его полюблю, я не уверена, что решилась бы на это». За неимением лучших условий человеческого существования мы принимаем эту физическую немощь, эту беззащитность и ранимость человеческого тела.

«Прах ты и в прах возвратишься» (Бытие, 3:19).

Оглядываясь в прошлое, я думаю, что момент, когда десять лет назад я впервые столкнулся с идеей, которая до сих пор занимает мои мысли, не был случайным. Я стал размышлять, что такое состояние человечества может и не быть неизбежной судьбой – от него, как от близорукости или оспы, возможно избавиться благодаря вмешательству человеческой изобретательности. Кроме того, я всегда был увлечен легендой о грехопадении и понятии первородного греха, ведь они отражают чрезвычайно глубокую правду о превратности нашего бытия: о невозможности принять самих себя и о способности верить в искупление.

Раньше в погоне за этой навязчивой идеей, устремлением, которое на тот момент еще не вышло за пределы Интернета в так называемый реальный мир, я натолкнулся на странный и провокационный текст, озаглавленный «Письмо к Матери-Природе». Как и предполагает название, это своего рода эпистолярный манифест, обращенный к антропоморфной фигуре, – для большей ясности, к той, которой часто приписывают создание мира и природы и покровительство над ними. Начинается этот пассивно-агрессивный текст с благодарности Матери-Природе за ее, по большей части, основательно проделанную работу над проектом человечества вплоть до нашего времени и воспитания нас от простых самовоспроизводящихся организмов до многоклеточных млекопитающих, способных к самосознанию и сопереживанию. Затем тон письма плавно меняется на обвинительный, и автор вкратце излагает некоторые наиболее очевидные моменты некачественного функционирования рода Homo sapiens – среди них уязвимость к болезням и травмам, смертность, способность жить только в определенных условиях окружающей среды, ограниченная память, заведомо слабый самоконтроль.

Автор, обращаясь к Матери-Природе от имени коллективного разума ее «амбициозных человеческих потомков», предложил в общей сложности семь поправок к «человеческой конституции». Мы больше не согласимся жить под тиранией старения и смерти и при этом будем использовать биотехнологии, чтобы «вооружить себя повышенной выживаемостью и ликвидировать старение». Мы усовершенствуем наши познавательные способности и проницательность посредством технологических улучшений органов чувств и нейронных возможностей. Больше мы не будем мириться с волей слепой эволюции – скорее мы будем «стремиться к исчерпывающему набору телесных форм и функций, совершенствуя и укрепляя физические и интеллектуальные способности, делая их выше, чем у любого человека в истории». Мы больше не будем довольствоваться ограничениями своих физических, интеллектуальных и эмоциональных способностей, сохранившихся от углеродных жизненных форм.

Это «Письмо к Матери-Природе» было самым ярким и провокационным заявлением о трансгуманистических принципах из тех, с которыми я сталкивался, его эпистолярная самонадеянность затронула во мне что-то весьма важное, сделав это движение таким необычным и убедительным для меня. Такие прямолинейность и дерзость подтолкнули гуманизм эпохи Просвещения к радикальным крайностям, которые грозили уничтожить движение полностью. Я словно ощущал некоторый аромат безумия всей этой истории – такого безумия, которое отражало нечто основополагающее об истоках всего. Как я узнал, письмо было работой человека, широко известного в профессиональных кругах, – Макса Мора – оксфордского философа, одной из ключевых фигур трансгуманистического движения.

Не было никого, как я понял, кто бы принял канонический вариант трансгуманизма, но чем больше я читал о нем и чем больше узнавал его последователей, тем больше понимал, что трансгуманизм основан на механистическом взгляде на человеческую жизнь: человеческие существа – это устройства, и наш долг и наша судьба – стать лучшими версиями себя: более эффективными, более мощными, более полезными.

Мне бы хотелось понять, что значит думать о себе и, в более широком смысле, о человеческом виде в таких инструменталистских терминах. И мне бы хотелось узнать более специфические моменты: например, как можно стать киборгом, как можно загрузить свой разум в компьютер или какое-то другое устройство, чтобы существовать вечно в виде кода. Я хотел бы узнать, что означает подумать о себе как о ни больше ни меньше сложном информационном паттерне, как о коде; что роботы могут рассказать нам о понимании самих себя и об устройстве нашего тела; что оправдается с большей долей вероятности надежда на искусственный интеллект или уничтожение человечества. Я хотел бы узнать, каково это – иметь веру в технологию, достаточную, чтобы не сомневаться в перспективе собственного бессмертия. Я хотел бы узнать, что значит быть машиной или думать о себе как о таковой.

И, уверяю вас, на своем пути я пришел к некоторым ответам на поставленные выше вопросы. Но, должен сказать, в процессе расследования «что значит быть машиной» я оказался сбит с толку гораздо больше, чем когда пытался понять, что значит быть человеком. Поэтому более целеустремленных читателей следует предупредить, что данная книга – настолько же исследование всей этой неясности, насколько и анализ полученных знаний.

В широком смысле трансгуманизм – это освободительное движение, выступающее ничуть не меньше, чем за полное освобождение от самой биологии. Есть другой взгляд на этот счет: равнозначная противоположная интерпретация, которая заключается в том, что такое кажущееся освобождение в действительности есть не что иное, как окончательное и полное порабощение технологиями. По мере погружения в тему мы будем брать во внимание обе стороны этой дихотомии.

Несмотря на крайности некоторых целей трансгуманизма – например, слияние технологии и тела или загрузка разума в машину – вышеупомянутая дихотомия, как мне кажется, выражает нечто основополагающее о нашем времени, в котором мы систематически наблюдаем, как технологии меняют все к лучшему, и признаем, что приложения, или платформы, или устройства делают мир немного удобнее. Если у нас есть надежда на будущее, если мы думаем, что у нас есть будущее, то это во многом основывается на том, чего мы можем добиться с помощью наших машин. В этом смысле трансгуманизм – это усиление существующей тенденции, уже присущей большей части того, что мы называем массовой культурой, в том, что мы вполне можем с таким же успехом назвать капитализмом.

Неизбежная реальность вышеупомянутого момента в истории заключается в том, что мы с нашими технологиями возглавляем огромный проект по уничтожению, беспрецедентному разрушению мира – мира, который мы вдруг стали считать своим. Планета, как нам говорят, входит в шестое массовое вымирание: еще одно грехопадение, еще одно изгнание. Кажется, слишком поздно в этом раздробленном мире говорить о будущем.

Таким образом, к трансгуманизму меня привлекла парадоксальная сила его анахронизма. Несмотря на то, что трансгуманизм представляется решительно ориентированным на видение мира будущего, почти ностальгически вспоминается человеческое прошлое, в котором радикальный оптимизм казался вполне жизнеспособной позицией по отношению к будущему. В том будущем, которого трансгуманизм с нетерпением ожидает, он так или иначе всегда будет обращен в прошлое.

Чем больше я узнавал о трансгуманизме, тем больше осознавал, что при всей своей очевидной крайности и странности он тем не менее оказывает определенное формирующее давление на культуру Силиконовой долины и на представление технологий в мировой культуре в целом. Влияние трансгуманизма ощутимо в фантастической приверженности многих технических предпринимателей идее радикального продления жизни – к примеру, в финансировании различных проектов о продлении жизни Питером Тилем, соучредителем платежной системы PayPal и инвестором Facebook, или в создании Calico, дочерней компании Google по биотехнологиям, нацеленной на поиск решений проблемы старения человека. Влияние этого движения также было заметно во все более яростных предупреждениях Илона Маска, Билла Гейтса и Стивена Хокинга[1] об угрозе уничтожения нашего вида искусственным интеллектом, не говоря уже о назначении Рэймонда Курцвейла, первосвященника технологической сингулярности, техническим директором Google. Я видел след трансгуманизма в претензиях, подобных заявлению главного исполнительного директора Google Эрика Шмидта, предположившего, что «когда-нибудь у вас будет имплантат, который, если вы просто подумаете о чем-либо, подскажет вам ответ». Эти люди – все они были людьми до мозга костей – говорили о будущем, в котором человек сольется с машиной. Они говорили каждый по-своему о постчеловечестве и о будущем, в котором технокапитализм переживет своих создателей, найдя новые формы, в которых увековечит себя, оправдав возложенные на него надежды.

Вскоре после прочтения «Письма к Матери-Природе» Макса Мора я наткнулся на YouTube на документальный фильм о трансгуманизме Technocalyps, созданный бельгийским режиссером Франком Тейсом в 2006 году. Этот фильм – один из немногих, что мне удалось найти о движении. В середине ленты есть коротенький эпизод, в котором молодой человек, светловолосый очкарик, одетый во все черное, стоя в комнате, выполняет странный обряд. Место действия тускло освещено, и сцена снята скорее всего на веб-камеру, поэтому сложно точно сказать, где все происходит. Похоже на спальню, однако на заднем плане на столе стоят компьютеры, так что легко можно представить себе и офис. По этим компьютерам с бежевыми настольными системными блоками и приземистыми кубовидными мониторами можно предположить, что действие фильма происходит примерно на рубеже столетий. Молодой человек стоит лицом к нам, подняв руки над головой в некоем священном жесте. Ритмичным скандинавским стаккато, придающим его голосу механическое звучание, молодой человек начинает говорить:

– Данные, код, коммуникации. До бесконечности. Аминь.

С этими призывами он опускает руки, затем разводит их в стороны и прижимает к груди. Он проходится по комнате, благословляя эзотерическим жестом все четыре стороны света, по одному произнося священные имена пророков компьютерной эпохи: Алана Тьюринга, Джона фон Неймана, Чарльза Бэббиджа, Ады Лавлейс. Затем этот священнодействующий юноша совершенно неподвижно застывает, скрестив руки над головой.

– Вокруг меня сияют биты, – говорит он, – и во мне байты. Данные, код, коммуникации. До бесконечности. Аминь.

Этот молодой человек, как я узнал, – шведский ученый Андерс Сандберг. Я был восхищен откровенностью любопытного ритуала Сандберга, его культовым действом с религиозным подтекстом трансгуманизма. При этом я не мог точно определить серьезность увиденного, не мог понять, был ли ритуал представлением, отчасти шутливым, отчасти пародийным. Тем не менее я посчитал эту сцену, странно влияющей на меня и даже навязчивой.

Вскоре после просмотра этого документального фильма я узнал о лекции Сандберга, которую он должен был провести в колледже Биркбека, на тему когнитивного совершенствования. Я планировал поехать в Лондон. Казалось, хороший повод для начала исследования.

Когда я устроился на заднем ряду переполненного лекционного зала в Биркбеке и оглядел оживленную толпу собравшихся, мне пришло в голову, что будущее очень похоже на прошлое, если можно так выразиться. Лекция доктора Андерса Сандберга была организована группой так называемых лондонских футуристов, своего рода трансгуманистическим салоном, который регулярно собирался с 2009 года для обсуждения тем, представляющих интерес для «начинающих» людей будущего: радикального увеличения продолжительности жизни, загрузки разума в машины, расширения умственных способностей с помощью фармакологических и технологических средств, искусственного интеллекта, усовершенствования человеческого тела через протезирование и генетическую модификацию. Мы собрались здесь, чтобы рассмотреть вопрос о коренном общественном сдвиге и о грядущем преобразовании человеческой природы. Группа людей, в подавляющем большинстве мужчин, расположилась в аудитории в Блумсбери, чтобы послушать речь еще одного мужчины о будущем – казалось, такой сбор мог состояться практически в любой момент последних двух столетий, если не считать того, что почти все лица были освещены бледным свечением смартфонов.

Джентльмен средних лет с рыжими подвижными бровями подошел к кафедре и начал выступление. Это был Дэвид Вуд, председатель Общества лондонских футуристов, известный трансгуманист и технический предприниматель. Вуд был основателем Symbian, создавшей первую операционную систему для смартфонов рынка широкого потребления, а его компания Psion стала одной из первых на рынке портативных компьютеров. С педантичным шотландским акцентом он говорил о том, что в следующие десять лет будут происходить более «основательные и глубокие изменения в человеческой природе, чем за любое предшествующее десятилетие в истории». Дэвид говорил о технологических модификациях мозга, о совершенствовании и расширении когнитивных способностей.

Он произнес:

– Можем ли мы избавиться от предрассудков и ошибок в рассуждениях, которые унаследовали от природы, от инстинктов, которые спасали нам жизнь в африканской саванне и которые сейчас мешают нам?

Кажется, этот вопрос заключает в себе трансгуманистическое мировоззрение, концепцию, что наши тела и разум – устаревшие технологии и форматы, нуждающиеся в капитальном пересмотре.

Он представил Андерса, футуриста, научного сотрудника Оксфордского института будущего человечества, основанного в 2005 году на пожертвования технического предпринимателя Джеймса Мартина, где философам и другим ученым было поручено работать над разнообразными сценариями будущего человеческого рода. Андерс был как раз тем священнодействующим человеком, чей странный обряд я видел на YouTube. Только сейчас тому молодому человеку было уже около сорока лет, он возмужал и окреп. Он выглядел как обычный неряшливый ученый в помятом костюме, которому нет дела до всего земного.

Почти два часа он говорил об интеллекте, о способах его усовершенствования как на индивидуальном уровне, так и на уровне человечества в целом. Он говорил о методах улучшения когнитивных способностей, как существующих, так и ожидаемых в будущем: об образовании, о веществах, влияющих на сознание, о генетическом отборе и о способах вживления имплантатов. Он говорил о том, как с возрастом человек теряет способность усваивать и сохранять информацию; о технологиях продления жизни; о том, что необходимо в целом совершенствовать функционирование мозга на протяжении всей нашей жизни. Он сопоставлял социальные и экономические издержки от неоптимальной организации умственной деятельности, сравнимые с ежегодным ВВП Великобритании в размере 250 миллионов фунтов стерлингов, со временем и энергией, потраченными в попытках найти потерянные в сумке ключи от дома.

Он говорил: «В обществе постоянно происходят такие маленькие просчеты – из-за глупых ошибок, забывчивости и тому подобного».

Эта фраза показалась мне проявлением крайнего позитивизма. Андерс говорил о том, что искусственный интеллект избавит нас от присущих нашему разуму слабостей, сравнивал производительность мозга с измеримой мощностью компьютера. В общем, я был принципиально против такой точки зрения. В то же время я задумался над собственной рассеянностью, только в то утро стоившей мне около 150 фунтов стерлингов: я случайно забронировал отель в Лондоне на день раньше своего прибытия, и мне пришлось раскошелиться еще на одну ночь. Я всегда был немного рассеян и забывчив, но с тех пор, как стал отцом, или потому что стал отцом, из-за постоянного родительского недосыпа, непрерывной концентрации внимания на малыше, а также слишком долгого времени, проведенного за мультиками на YouTube, мои мыслительные способности и память стали заметно ухудшаться. Я не мог не осознавать, что скорее всего меня стоило бы немного улучшить, хотя столь практичной точкой зрения на человеческий разум, которую проповедовал на лекции Андерс, я не проникся.

Суть его лекции заключалась в том, что биомедицинские когнитивные усовершенствования будут способствовать улучшению и сохранению ментальных способностей, которые он назвал «человеческим капиталом», способствующим развитию всего мира. Андерс затронул вопросы социальной справедливости и назвал их «справедливым распределением мозгов», подчеркнув, что позволить себе усовершенствованные мозги, вероятнее всего, смогут люди высокого положения в обществе. Однако он высказал мнение, что подобные технологии необходимы в первую очередь людям с низким уровнем интеллекта и что такие технологии будут стимулировать экономику в целом.

Все, о чем он говорил, – и система, и сама ситуация были чрезвычайно близки мне и при этом казались чрезвычайно странными. Совсем недавно я покинул тонущий корабль своей академической карьеры, променяв его на едва ли менее шаткое судно свободного сочинительства. Несколько лет своей непродолжительной жизни я провел, получая PhD по английской литературе, подтвердившую мои подозрения о том, что ученая степень не сделает меня востребованным специалистом. Андерс Сандберг говорил много того, что я и раньше слышал от людей за кафедрой. Я сидел на заднем ряду лекционного зала, пытаясь сконцентрироваться, но его слова никоим образом не затрагивали мои чувства.

Если вы прилетите в Феникс, а затем свернете немного севернее и проедете около получаса или как-нибудь иначе пересечете местность, отвоеванную у пустыни Соноран, то встретите приземистые серые блочные здания, построенные для подготовки и хранения тел для их последующего, очень хотелось бы верить, возвращения к жизни. Если позвоните в домофон и кто-нибудь откроет вам, вы попадете в вестибюль, оформленный в стиле научно-популярных фильмов 1990-х годов: залитые мягким синим свечением блестящие металлические стены и хромированная мебель. Вам предложат присесть на длинный угловой диван в ожидании проводника в жизнь после жизни.

Возможно, вам захочется пролистать брошюрку на стеклянном журнальном столике перед вами – иллюстрированную детскую книжку под названием «Смерть – это ошибка». Маленький мальчик на обложке сердито указывает на ухмыляющуюся Смерть, великого уравнителя в мантии с капюшоном и с косой. В ожидании вы в полной мере ощутите тишину этого места: отсутствие звона телефонов, жужжания принтеров и гула голосов – отсутствие всей этой рабочей атмосферы, типичной для офиса. Вполне возможно, что за все время ожидания единственным звуком, который вас потревожит, будет низкое гудение легких самолетов, взлетающих и садящихся в аэропорту Скоттсдейла рядом с этим зданием, штаб-квартирой «Алькора», Фонда продления жизни, удобно расположенного для быстрой доставки новоиспеченных мертвецов.

«Алькор» является крупнейшим из четырех центров криоконсервации в мире: три находятся в США и еще один – в России. Центры не случайно расположены в этих двух странах, чьи национальные судьбы были так прочно связаны на протяжении большей части новейшей истории, особенно в освоении космоса, и чьи диаметрально противоположные взгляды были движущей силой научного прогресса. Сотни живущих сейчас людей заключили договоры, по которым их тела привезут сюда для проведения специальных процедур сразу после наступления клинической смерти. Обычно это отделение головы от тела, ее криоконсервирование и хранение до тех пор, пока наука не найдет способ вернуть ее хозяина к жизни.

В настоящее время клиентская база «Алькора» насчитывает всего 117 усопших, которые именуются «пациентами», а не «телами», «трупами» или «отрубленными головами», потому что они считаются не умершими, а крионированными, то есть застывшими в некотором пограничном состоянии между нашим и загробным миром. Я приехал в этот пустынный пригород, чтобы своими глазами увидеть место, где находились эти крионированные души.

А также я хотел встретиться с Максом Мором, который, являясь самопровозглашенным основателем движения, был также президентом и генеральным директором «Алькора». Я хотел узнать, как человек, который якобы посвятил всего себя преодолению человеческих несовершенств и решительному нарушению принципа энтропии, надумал провести жизнь в окружении трупов в офисном парке между плиточным выставочным залом и залом покрытий для полов Big D’s.

Но первым делом я хотел узнать, что же здесь происходит на самом деле – что делают с телами клиентов «Алькора», чтобы предотвратить их разложение и необратимые изменения в мозге. Здоровенный Макс в облегающей черной рубашке проводил меня по узкому коридору к помещению, где подготавливали пациентов, и поведал, что многое зависит от варианта оплаты, который вы выберете. За 200 тысяч долларов «Алькор» будет хранить ваше тело целиком до тех пор, пока однажды оно вам не понадобится; за 80 тысяч долларов вы сможете стать «нейронным пациентом», и крионирована будет только ваша голова, отделенная от тела; ее будут хранить в стальной камере с целью последующего переноса вашего мозга или сознания в какое-нибудь искусственное тело.

Раньше эти расходы могла покрывать недвижимость клиента или его семья, вносившая регулярные взносы после его смерти, но вскоре это было признано непрактичным, так как возникали случаи, когда семьи не могли платить или просто не видели в этом никакого смысла – в такой момент человека оставляли практически осиротевшим трупом, и не было никого, кто бы мог возместить расходы на сохранение тела и на окончательное пробуждение. Поэтому сейчас клиенты компании «Алькор», как правило, оплачивают счета подобно страхованию жизни: они вносят годовые членские взносы на протяжении всей своей естественной жизни.

Макс дал мне понять, что сам он планирует сохранить только голову, несмотря на безусловно значительные вложения в улучшение своего тела за все годы жизни. Он был своего рода физическим воплощением собственных идеалов: накачанный, энергичный, плавный в движениях. Его рыжие волосы поредели и отступили вверх, что еще больше подчеркнуло его куполообразный лоб, напряженные линии бровей и бледные выцветшие глаза. Он сказал, что планировал побыть здесь еще лет сорок, и тогда, вероятно, сохранять это тело будет уже нецелесообразно, независимо от его состояния. Ведь, становясь «нейронным пациентом», ты рассчитываешь на то, что ученые будущего найдут способ предоставить восстановленным мозгам новые тела – новую форму, которую они смогут принять.

Хотя «Алькор» заинтересован в первую очередь в мозге пациента, организация не практикует извлечение мозга из черепа: не отделяет его наружные покровы от мышц и кожи, потому что сам череп представляет собой готовый сосуд для мозга, обеспечивающий дополнительную защиту в процессе криоконсервации. А также для того, чтобы избежать целого ряда технических проблем, связанных с извлечением мозга целиком со всеми тканями и связками, которые соединяют его с внутренней поверхностью черепа.

Манера общения Макса напоминала разговор лечащего врача с пациентом перед процедурой, хладнокровно перечисляющего ее преимущества и возможные побочные эффекты. «Перед применением необходимо проконсультироваться со специалистом».

Научной базы для обоснования этой технологии, по сути, не существует. Обещания крионики носят чисто теоретический характер: они строятся на вере в то, что однажды наука достигнет уровня, который позволит разморозить тела и головы и реанимировать их или же воссоздать цифровые копии их сознания. Вся эта теория настолько умозрительна и далека от реальности, что научное сообщество даже не пытается ее опровергать. А те, кто комментирует крионику, как правило, делают это с явным пренебрежением. Например, Майкл Хендрикс, нейробиолог Университета Макгилла, в обзоре, опубликованном в журнале Массачусетского технологического института, настаивал на том, что «реанимация или моделирование сознания – это откровенно ложная надежда, которая выходит далеко за рамки технологии», и что «те, кто наживается на этом, заслуживают гнева и презрения».

Вот как все происходит. Вас укладывают на операционный стол в ясном сознании, но полностью обездвиженным. К вам, кланяясь с церемониальной формальностью, приближается человекоподобный робот. Ловкими движениями машина последовательно удаляет заднюю поверхность вашего черепа и аккуратно прикасается тонкими и нежными, словно паучьи лапки, пальцами к липкой поверхности вашего мозга. В этот момент у вас могут возникнуть сомнения. Отбросьте их, если сможете. Пути назад нет. Вы уже по уши увязли в этом.

Машина сканирует химический состав вашего мозга рецепторами высочайшего разрешения на своих пальцах, передавая данные на мощный компьютер на другой стороне операционного стола. Она погружает пальцы в мозг, сканируя все более глубокие слои нейронов и создавая трехмерную карту бесконечно сложных связей, одновременно генерируя код для моделирования их активности на компьютере. Как только работы будут завершены, другой механический придаток, менее тонкий, менее деликатный, удалит отсканированный мозг и поместит в контейнер для последующей утилизации отработанного биологического материала.

Он больше вам не понадобится.

В какой-то момент вы осознаете, что находитесь вне своего тела. Вы наблюдаете с грустью, или даже с ужасом, или с отстраненным любопытством за сокращением спазмов тела на операционном столе – последних бессмысленных конвульсий плоти, отжившей свой срок.

Жизнь животного на этом заканчивается, а жизнь машины – начинается.

Таков примерный сценарий, описанный Хансом Моравеком, профессором когнитивной робототехники Университета Карнеги – Меллона, в книге «Дети разума: будущее роботов и человеческого интеллекта» (Mind Children: The Future of Robot and Human Intelligence). Моравек был уверен, что будущее человеческого вида будет включать в себя массовое бегство из биологических оболочек с помощью процедур подобного рода. Это убеждение разделяют многие трансгуманисты. Рэй Курцвейл, например, – видный поборник идеи загрузки сознания. «Эмуляция человеческого мозга на электронной системе работает гораздо быстрее, чем наши биологические мозги, – пишет он в своей работе «Сингулярность приближается» (The Singularity Is Near). – Хотя человеческий мозг имеет огромные масштабы параллельных структур (порядка ста триллионов межнейронных связей, потенциально способных действовать одновременно), в остальном, по сравнению с современной электроникой, он крайне медленный». Курцвейл утверждает, что достаточно мощные и емкие компьютеры, необходимые для выполнения такой эмуляции, и достаточно продвинутые технологии сканирования мозга станут доступны к началу 2030-х годов.

И это, конечно, серьезные обещания. Мы говорим не только о значительном увеличении продолжительности жизни, но и о расширении когнитивных способностей человека. Мы говорим о бесконечных копиях самих себя. Пройдя подобную процедуру, вы бы существовали, если здесь уместно использовать слово «существовать», как объект неограниченных возможностей.

Я узнал, что такое представление о бестелесном разуме является основным понятием трансгуманизма. Этот заключительный акт отделения от природы был, по сути, высшей целью движения, именно тем будущим, для которого все тела и головы были сохранены в гигантских дьюарах «Алькора». Но, как я понял, эта концепция находится непосредственно в области предположений, это вопрос научно-фантастических романов, дискуссий технофутуристов, мыслительных философских экспериментов.

А потом я встретил Рэндала Кунэ.

Нас представили друг другу на трансгуманистической конференции в Сан-Франциско. Он не выступал на ней, а только слушал. Он был спокойным и замкнутым человеком лет сорока, говорил четко и кратко – как человек, не являющийся носителем английского языка. Мы пообщались мельком, и, должен признаться, в тот момент я был совершенно не уверен, что беседую именно с Рэндалом. Когда мы расставались, он протянул мне визитку, и только вечером, когда я вернулся к себе отель, я достал ее из кошелька и хорошенько рассмотрел. На визитной карточке был изображен ноутбук со стилизованным изображением головного мозга на экране. Меня привлекла таинственная подпись внизу: «Carboncopies. Точные углеродные копии: реальные пути извлечения субстрата независимого разума. Рэндал А. Кунэ, основатель».

Я взял ноутбук и зашел на сайт компании Carboncopies, которая, как я узнал, была «некоммерческой организацией, ставящей своей целью продвижение обратного инжиниринга нервной и мозговой ткани, полной мозговой эмуляции и разработки нейронных протезов, воспроизводящих функции сознания и создающих то, что мы называем субстратом независимого разума». Этот последний термин был главной задачей Carboncopies – «выполнять функции разума конкретного человека и его накопленного опыта без биологического мозга». И это был процесс, «аналогичный тому, который может быть запущен благодаря компиляции независимого кода на множестве различных вычислительных платформ».

Не осознавая того, я встретил человека, активно работающего над идеей загрузки мозга в машину, о которой говорили Андерс, Макс и Наташа и о которой в своей работе повествовал Рэймонд Курцвейл. С этим человеком мне просто необходимо было познакомиться.

Рэндал Кунэ – приветливый и красноречивый человек: разговор с ним был необычайно интересным, несмотря на сложную и тонкую сферу вычислительной нейробиологии, в которой он работал. Я забывал о практически невообразимых целях его работы и о глубокой метафизической странности его рассказа. Он говорил о смежных темах – например, о его теплых отношениях с бывшей женой или о культурных различиях между европейским и американским научными сообществами, – и с медленным сверхъестественным страхом я понимал: достижение его цели станет самым значительным событием, начиная с эволюции вида homo sapiens. Перспективы, конечно, пока казались довольно туманными, но не стоит забывать, что в истории науки было много удивительных и маловероятных побед.

Одним весенним вечером Рэндал выехал с арендованного ранчо Норт-Бэя, где он жил и работал в окружении кроликов, в Сан-Франциско, чтобы отобедать со мной в небольшом аргентинском ресторане на Коламбус-Авеню. Так получилось, что лучшее блюдо в меню было из крольчатины, и Рэндал так и не решился отведать его, думая о кроликах, с которыми жил, – вместо этого он заказал курицу. Он был одет во все черное – черная рубашка, черные брюки, черные туфли – кроме ярко-зеленого жакета в стиле Неру с узорами в виде листьев и с мандариновым воротничком, который придавал его образу щепотку мистицизма.

В его голосе можно было расслышать слабый голландский акцент. Рэндал родился в Гронингене, а большую часть детства провел в Харлеме на западе Нидерландов. Он следовал за своим отцом, физиком-ядерщиком, который часто переезжал от одного экспериментального ядерного объекта к другому: например, два года они жили в канадском Виннипеге.

В свои сорок три Рэндал выглядел как юноша. Он жил в Калифорнии только последние пять лет, но после кочевой жизни считал ее домом. Многое из того, что он говорил, относилось к культуре технического прогрессивизма, который, хоть и был сконцентрирован в Силиконовой долине, распространился и охватил всю область залива Сан-Франциско. Прошло уже достаточно времени с того момента, как он представил свою работу, но реакция сообщества была такой, словно он неудачно пошутил или просто ушел от разговора.

Но Рэндал не шутил. Последние тридцать лет он посвятил стремлению извлечь сознание человека из материй (плоти, крови, нервной ткани), в которых оно находилось. Он не просто заинтересовался этой темой в процессе нейробиологических исследований – это была одержимость, которая захватила его с тринадцати лет.

Если бы «Проект загрузки сознания» наконец свершился, то он привел бы к настоящему бессмертию в цифровом виде. Но это не то, к чему стремился Рэндал, – во всяком случае это не было его основной целью. Он рассказал, что заинтересовался загрузкой сознания, обеспокоившись тем, сколько всего хотелось бы сделать, и ощущая, как мало времени нам отведено.

– Я не могу оптимизировать в голове задачи, как компьютер, – сказал он, сделав глоток пива. – Я не могу работать над вопросами тысячу лет и даже не могу добраться до соседней звездной системы, потому что умру по пути. У нас много ограничений, и я понял, что все они относятся к мозгу. Человеческий мозг нуждается в улучшении.

Будучи подростком, Рэндал начал постигать главную вычислительную проблему мозга человека: он не имеет, подобно компьютеру, возможности машинного чтения и записи информации. Вы не сможете добраться до мозга и оптимизировать его действия, как это можно сделать со строчками кода. Вы не сможете ускорить нейроны, как это можно сделать с процессором компьютера.

Примерно тогда же он прочитал роман Артура Кларка «Город и звезды», действие которого происходит через миллиарды лет. Закрытым городом Диаспар правит сверхразум Центральный компьютер, который создает тела для горожан и после смерти хранит их разум в своем банке памяти для использования в будущих перевоплощениях. Идея превращения людей в информацию не казалась Рэндалу неправдоподобной, ничего не мешало ему работать над ней. Его родители поощряли такой необычный интерес, и научные перспективы сохранения человеческого разума в аппаратном обеспечении стали регулярной темой обеденных разговоров.

Новые тренды в вычислительной нейробиологии привлекали практиков из областей математики и физики, а не биологии. И именно они, казалось, могли предложить наиболее перспективный подход к проблеме анализа и загрузки разума. Вскоре после того, как в середине 1990-х годов появился Интернет, Рэндал обнаружил независимые сообщества, заинтересованные этой же темой.

Будучи аспирантом вычислительной нейробиологии в Университете Макгилла в Монреале, Рэндал поначалу проявлял чрезмерную осторожность, чтобы не раскрыть глубинных мотивов его учебы из-за боязни показаться фантазером и эксцентриком.

– В принципе, я не скрывал этого, – рассказал он, – но и не делился ни с кем по пути в лабораторию, что хочу загрузить человеческое сознание в компьютер. Я работаю с людьми из смежных областей, например кодирования памяти, чтобы понять, как они вписываются в общую карту мозговой активности.

Проработав некоторое время в стартапе Силиконовой долины по генному программированию и нанотехнологиям Halcyon Molecular, в который вложился Питер Тиль, Рэндал решил осесть в области залива Сан-Франциско и основал свою собственную некоммерческую организацию, направленную на исследования всей его жизни. Он задумал Carboncopies как своего рода фундаментальный центр, где ученые из областей нанотехнологий, искусственного интеллекта, нейровизуализации, когнитивной психологии, биотехнологии могли бы встретиться, чтобы поделиться опытом и обсудить возможный вклад в общее дело. Рэндал описал себя как руководителя этой организации, хоть он и не относился к сотрудникам, что называется, «сверху вниз».

Он пояснил:

– Я много звоню. У меня нет аспирантов или младших научных сотрудников. У меня есть коллабораты – люди, которые снабжают меня информацией из разных источников.

Решение Рэндала работать вне стен Академии основывалось на том же тревожном осознании неумолимого сокращения отведенных ему дней. В университете ему пришлось бы посвятить большую часть времени проектам, которые в лучшем случае имели бы лишь косвенное отношение к его цели. Рэндал выбрал непростой для ученого путь, и он жил и работал, перебиваясь частными инвестициями. Культура радикального технологического оптимизма Силиконовой долины стала для него и поддерживающей силой, и источником финансирования: проект занял свою нишу в дружественной среде. Тут всегда были богатые и влиятельные люди, которые стремились к будущему, где человеческий разум можно будет загрузить в компьютер, и которые были готовы в него вкладываться.

Среди них был Дмитрий Ицков, тридцатичетырехлетний россиянин, мультимиллионер и основатель движения «Инициатива 2045» – организации, ключевой задачей которой было «создание технологий для переноса личности человека на альтернативный небиологический носитель и продления жизни вплоть до бессмертия». Один из проектов Ицкова – создание «аватара», искусственного человеческого тела, управляемого интерфейсом «мозг-компьютер» – технологии, которая дополнит загрузку разума. Он финансировал работу Рэндала и Carboncopies, и в 2014 году в нью-йоркском Линкольн-центре они организовали конференцию Global Future 2045, согласно рекламной аннотации направленную на «обсуждение новой эволюционной стратегии человечества».

Пока мы общались, Рэндал параллельно вел переписку с другим техническим предпринимателем, Брайаном Джонсоном: пару лет назад он продал свое решение по автоматизации платежей электронной платежной системе PayPal за 800 миллионов долларов. Теперь Джонсон управлял венчурным фондом OS Fund, который, как я понял из описания на сайте, «инвестирует в предпринимателей, работающих над исследованиями, которые в будущем позволят сделать огромный шаг вперед и переписать операционную систему жизни». Такая формулировка показалась мне странной и тревожной – нечто крайне важное о человеческом опыте открылось и распространилось за пределы своего эпицентра, области залива Сан-Франциско. Метафоры «программного обеспечения», как метастазы, стали проникать и в наши представления о том, что значит быть человеком. Вот как Джонсон выразился в манифесте на сайте фонда: «Как в основе компьютеров лежит операционная система, так и все в мире держится на ней. Наиболее часто мы ощущаем качественные изменения именно на уровне операционной системы».

И настолько же важна метафора проекта эмуляции Рэндала: представление разума как части программного обеспечения, некоего приложения, запущенного на платформе из плоти. Используя термин «эмуляция», он стремится подчеркнуть сходство мозга с операционной системой компьютера, которую можно эмулировать и на макинтоше – то, что он назвал «независимым от платформы кодом».

Как и следовало ожидать, области науки, развитие которых необходимо для эмуляции всего мозга, чрезвычайно сложны, и их теории крайне неоднозначны. Рискнув сделать грубое упрощение, я скажу, что эту идею можно представить примерно так. В первую очередь вы извлекаете нужную информацию из мозга человека: нейроны, бесконечно разветвленные связи между ними, процессы обработки информации – это станет возможно благодаря специальной технологии или комбинаций технологий (нанороботов, электронных микроскопов и др.). Результаты этого сканирования станут основой для реконструкции нейронных сетей мозга субъекта, которые затем преобразуются в компьютерную модель. И, наконец, вы запускаете эту модель на другой платформе, не из плоти: на суперкомпьютере или человекоподобной машине, предназначенной для воспроизведения модели сознания, – возможно, на чем-то, подобном Primo Posthuman, предложенном Наташей.

Рэндал не раз объяснял мне, отвечая на вопросы о «существовании вне человеческого тела» (а спрашивал я не однажды), что вся суть такой независимой платформы – в ее разнообразии: не будет только одной платформы, только одного стандартизированного бытия.

Это была концепция, которую трансгуманисты называют «морфологической свободой» – свободой с позволения технологий принимать любую телесную форму.

«Вы сможете быть всем, чем пожелаете, – говорилось в статье о загрузке разума в журнале Extropy середины 1990-х годов. – Вы сможете быть большим или маленьким, сможете летать и быть легче воздуха; сможете телепортироваться и проходить сквозь стены. Вы сможете быть львом или антилопой, лягушкой или мухой, деревом, бассейном, слоем краски на потолке».

Действительно заинтересовало меня в этой идее не то, какой странной и неправдоподобной она казалась, а то, как принципиально важно было идентифицировать эту универсальную сущность. Когда я разговаривал с Рэндалом, я в основном пытался оценить возможность реализации проекта и выяснить, что он рассматривал как желательный исход. Но когда мы расставались, когда я вешал трубку или прощался и уходил на ближайшую станцию, то ощущал некоторое влияние этого проекта и странные изменения в себе.

В конце концов было нечто парадоксальное и определенно человеческое в этом стремлении к освобождению от человеческой плоти. Я ловил себя на мысли, что все время думаю о произведении У. Б. Йейтса «Плавание в Византию», в котором стареющий поэт пишет о жгучем желании освободиться от слабеющего тела и больного сердца, отказаться от роли «умирающего животного» и принять форму рукотворной и бессмертной механической птицы.

Йейтс, очевидно, писал не о будущем, а скорее об идеализированном призраке Древнего мира. Но эти два понятия никогда не были четко разделены в нашем сознании, в нашей культуре. Все будущее утопистов является, так или иначе, пересмотренными идеями древних мифов. Мечта Йейтса – это мечта вложить нетленную душу в архаичное устройство, вечную механическую поющую птицу. Он писал об ужасе старения и телесного упадка, о стремлении к бессмертию. Он просил «мудрецов» выйти из «священного огня» и собрать его «в искусстве вечности». Он мечтал о будущем, невозможном будущем, в котором он не умрет, – о сингулярности. Он пел о том, что было прошлым и приходило, и проходило.

В мае 2007 года Рэндал был одним из тринадцати участников семинара по загрузке разума в Институте будущего человечества. Мероприятие завершилось публикацией технического отчета «Полномасштабная эмуляция мозга: план действий» (Whole Brain Emulation: A Roadmap), написанного в соавторстве Андерса Сандберга и Ника Бострома. Отчет начинался с заявления о том, что загрузка разума, хотя и остается удаленной перспективой, тем не менее теоретически достижима благодаря развитию уже существующих технологий.

Критические замечания, возникающие в противовес этой идее моделирования разума на программном обеспечении, обычно заключаются в том, что мы недостаточно понимаем работу сознания – настолько недостаточно, что даже не знаем, с чего начать его воспроизводить. В докладе ответили на эту критику, утверждая, что, как и в случае с компьютерами, для ее воспроизведения не нужно понимать всю систему; нужна база данных, содержащая всю необходимую информацию о рассматриваемом мозге, и динамические факторы, характеризующие изменения состояний в разные моменты времени. Другими словами, требуется не понимание информации, а сама информация как таковая, необработанные данные личности.

Согласно отчету основным требованием для сбора этих необработанных данных является «возможность физически сканировать мозг, чтобы получить необходимую информацию». Одной из перспективных в этом направлении разработкой считался 3D-микроскоп, способный сканировать мозг в трех измерениях с чрезвычайно высоким разрешением.

Еще одним приглашенным участником семинара был Тодд Хаффман, генеральный директор компании 3Scan в Сан-Франциско, которая оказалась первой в этой области. Тодд был одним из коллаборатов, о которых упоминал Рэндал, он был одним из тех, кто постоянно информировал его о своей работе и о ее актуальности для общего проекта загрузки разума.

Одним из первых инвесторов компании 3Scan был Питер Тиль – человек, который, хотя явно не отождествлял себя с трансгуманистическим движением, был широко известен благодаря инвестициям в исследования по увеличению продолжительности жизни – в частности, своей собственной. Вообще на рынке загрузки разума пока не было компаний с реальными проектами – главной причиной было отсутствие самого рынка. Вот почему эта технология распространяется только в качестве медицинского инструмента для диагностики и анализа клеточных патологий. Но, когда я познакомился с Тоддом в офисе компании 3Scan в Мишен-Бэй, он не скрывал, что работа компании в большей степени продиктована его давней озабоченностью в переводе человеческого разума в воспроизводимый код. Он сказал, что не намерен просто стоять в сторонке и ожидать сингулярности, которая возникнет из некоторого квазимистического исторического детерминизма.

– Вы знаете, что это значит? – спросил Тодд. – Лучший способ предсказать будущее – это создать его.

Тодд был трансгуманистом, полноправным членом «Алькора». В кончик безымянного пальца его левой руки был вживлен имплантат, который при помощи мягких вибраций позволял ощущать электромагнитные поля. Внешне Тодд как будто сочетал в себе несколько личностей: большая деревенская борода, розовые волосы, сандалии, педикюр с черным лаком.

Он сказал, что люди, которые работали с ним, знали о его долгосрочных планах в полной эмуляции мозга, но повседневные дела компании были посвящены более насущным вопросам. Так уж получилось, заключил он, что технологии, которые в итоге окажутся полезными для сканирования мозга при его эмуляции, уже сейчас востребованы в медицине – например, при диагностике рака.

– Как я вижу это, – объяснял он, – загрузка разума не является движущей силой отрасли, но отрасль нуждается в изучении загрузки. Есть много областей, которые не имеют ничего общего с загрузкой сознания, но стимулируют развитие технологий, которые будут использоваться для загрузки. Подобно полупроводниковой промышленности, в которой была разработана технология мелкозернистого фрезерования и оценки его показателей, а также электронным микроскопам, которые будут полезны для 3D-реконструкции нейронов с высоким разрешением.

Любопытно, что Тодд не испытывал дискомфорт, обсуждая загрузку сознания, но и не поднимал эту тему на деловых встречах. Он рассказал, что в Силиконовой долине мало людей, которые думают об этом на высоконаучном уровне, и еще меньше тех, кто работает над подобными проектами.

– Я знаю людей, которые исследуют загрузку сознания, – сказал он, – они делают это втайне, потому что боятся превратиться в изгоев научного сообщества, не получить финансирование, работу или продвижение по службе. А мне не надо скрываться. Я работаю на себя, и никто не выставит меня из офиса.

Он проводил меня в лабораторию, похрустывая костяшками пальцев, пока мы шли среди впечатляющих комплексов оптических и цифровых устройств, маленьких фрагментов мозга грызунов, нарочито разложенных, словно нейронные карпаччо, в стеклянных емкостях. Эти фрагменты были отсканированы при помощи 3D-микроскопов и оцифрованы в детализированную карту нейронов, их размеров, механизмов аксонов, дендритов, синапсов.

Глядя на эти кусочки мозга, я понял, что невозможно просканировать и воссоздать весь мозг существа, прежде не убив его, пусть даже убив для последующего воспроизведения улучшенной версии. Это известная проблема среди сторонников эмуляции, решить которую они надеются с помощью нанотехнологий: они позволят работать в микроскопических масштабах, достаточных для манипуляций с отдельными молекулами и атомами. «Мы можем представить, – пишет Мюррей Шанахан, профессор когнитивной робототехники Имперского колледжа Лондона, – целый рой нанороботов, способных свободно плавать по сети кровеносных сосудов мозга, прикрепляясь к мембране нейрона или синапса». В свою очередь, Рэндал с энтузиазмом рассказывал о некоторой «нейронной пыли» – технологии, разработанной в Калифорнийском университете в Беркли, которая позволила бы применять мельчайшие беспроводные датчики для исследования нейронов и получать данные, не причиняя никакого вреда. «Все равно что выпить аспирин», – пояснил он.

Я начал думать об этом, представляя такую странную трехстороннюю связь людей, природы и технологий. Здесь, под стеклом, находился спрессованный образец центральной нервной системы животного, прочтенный компьютером. Каково это – поступить так с мозгом человека или животного? Что значит считать сознание, перевести непостижимый код природы на язык компьютера? Что будет, если извлечь информацию с субстрата и перенести ее на какой-то другой носитель? Будет ли такая информация иметь смысл вне контекста его происхождения?

Внезапно я осознал чрезвычайную странность представления нас самих как информации, содержащейся на некоем носителе, который был скорее вместилищем нашего интеллекта. Будто наши тела можно было отнести к сосудам, наряду с теми стеклянными емкостями с фрагментами мозга. Крайний позитивизм утверждает, что главное в нас – это разум, что интеллект, так же, как навыки и знания, – информация, которая собирается, извлекается, воспроизводится.

«Большая часть устройства человеческого нейрона, – пишет Рэймонд Курцвейл, – направлена на поддержание функций жизнеобеспечения, а не обработки информации. В итоге нам удастся перенести умственную деятельность на более подходящий вычислительный субстрат. Уж тогда нашему разуму не придется терпеть ограничения».

Я понял, что в основе концепции полной эмуляции мозга, да и самого трансгуманизма было представление о личности, запертой в ловушке ограниченных возможностей, сдерживающих ее проявление в этом мире. И говорить о разработке «более подходящего вычислительного субстрата» имеет смысл, только если вы думаете о себе как об аналоге компьютера.

Не существует ни одной общепринятой версии технологической сингулярности. Это свет, сияющий над горизонтом Силиконовой долины, появляющийся то как религиозное пророчество, то как прогноз технологического развития. Нет предела богатствам, которые, по утверждению верующих, принесет сингулярность, нет конца рассказам о них. В самом широком смысле этот термин относится к тому времени, когда машинный интеллект будет значительно превосходить возможности своих человеческих создателей и когда биологическая жизнь подчинится технологиям. Это своего рода крайность технического прогрессивизма, вера в то, что универсальные технологии решат неразрешимые проблемы мира.

Эта идея в той или иной форме существует уже по меньшей мере полвека. В 1958 году Станислав Улам в некрологе своему коллеге, физику Джону фон Нейману, с которым они работали над Манхэттенским проектом, вспомнил их разговор об «ускоряющемся прогрессе технологий, изменениях в жизни людей и приближении некоторой важной вехи в истории, когда все изменится».

Первое подробное изложение принципов технологической сингулярности обычно приписывается математику и писателю-фантасту Вернору Винджу. В эссе «Грядущая технологическая сингулярность: как выжить в постчеловеческой эре», впервые представленном на конференции NASA в 1993 году, Виндж заявил, что «в течение ближайших тридцати лет у нас появятся технологические средства для создания сверхчеловеческого интеллекта. Вскоре после этого человеческая эра закончится». Виндж неоднозначно относился к последствиям этой великой трансцендентности: она могла ознаменовать как завершение всех наших проблем, так и полное уничтожение нашего вида. Но то, что она грядет, не вызывает никаких сомнений. Как и у многих мыслителей эры миллениума, предсказания Винджа характеризуются странным историческим детерминизмом: сингулярность невозможно предотвратить, уверен он, так как ее появление – это неизбежное следствие нашей конкурентоспособности и возможностей технологии. А еще, пишет он, все мы – инициаторы этого процесса.

Ближе всего к канонической сингулярности лежат идеи Рэя Курцвейла – изобретателя многих гениальных устройств (планшетного сканера, устройства воспроизведения текстов для слепых). Курцвейл вместе со Стиви Уандером является соучредителем компании Kurzweil Music Systems, синтезаторы которой используют Скотт Уокер, группа New Order и «Странный Эл» Янкович. Как писатель он является противоречивой фигурой, мистиком делового стиля, чьи тайные проекции содержат спекуляции о самых далеких техноутопических достижениях. Но Курцвейл ни в коем случае не маргинал технического мира. Он скорее опекун Силиконовой долины – этот статус был более или менее формализован в 2012 году, когда Рэя пригласили в Google на должность директора по инженерным вопросам: так он стал главным идеологом направления машинного обучения в компании.

Сингулярность Курцвейла – широкое видение технологического изобилия, тщательно продуманная телеология, в которой вся история человечества сводится к апофеозу чистого разума. «Как мы можем ощутить сингулярность?» – спрашивает он на первых страницах своего бестселлера «Сингулярность приближается: когда люди выйдут за рамки биологии» (The Singularity Is Near: When Humans Transcend Biology). И отвечает: «Подобно Солнцу, на которое легче смотреть, слегка прищурившись». Он пророчествует, что сингулярность ожидается к 2045 году или около того. Курцвейл, который, как известно, ежедневно принимает огромное количество биологически активных добавок и витаминов и продвигает свой собственный бренд эликсиров и капсул, сдерживающих смерть, уверен, что он все еще будет здесь в свои девяносто семь.

Как прорицатель технологического будущего он формулирует главный постулат, именуемый «законом ускоряющейся отдачи». Курцвейл говорит о том, что технологии постоянно нарастают, имея экспоненциальный характер – по аналогии со сложными процентами в финансовой сфере. Сегодняшний уровень технологий – это основа, на которой мы разрабатываем технологии будущего. Чем более сложной становится технология, тем быстрее она совершенствуется (наиболее известный пример этого феномена – «закон Мура» – привел в 1950-х годах Гордон Мур, соучредитель корпорации Intel: количество транзисторов, которое можно разместить на кристалле интегральной схемы, удваивается примерно каждые восемнадцать месяцев). Процесс дарвиновской эволюции, по Курцвейлу, имеет экспоненциальный характер, явно стремящийся к ожидаемому концу. Эволюция – это не слепое и хаотичное движение, не случайный набор ужасов и чудес, а скорее система или «процесс создания моделей возрастающей сложности». Другими словами, эволюция стремится к идеальному порядку и регулированию машин. И именно эта эволюция моделей, логическая последовательность, в которой «каждая ступень или эпоха использует методы обработки информации предыдущей эпохи, чтобы создать будущее», по Курцвейлу, является «главной историей нашего мира».

Курцвейл рисует картину будущего, в котором вычислительные устройства продолжат становиться все меньше и все мощнее, пока ускоренная эволюция технологий не станет главной движущей силой нашей собственной эволюции. Он говорит о том, что нас больше не будут окружать компьютеры: мы поместим их в свои тела (в мозг и в кровь), тем самым изменяя природу человеческого бытия. В самом ближайшем будущем (то есть при жизни самого Курцвейла, как он надеется) это будет не только возможно, но и необходимо, учитывая недостаточные вычислительные мощности даже самых эффективных человеческих мозгов.

Будущее Курцвейла может показаться привлекательным, если вы уже приняли механистический взгляд на человеческое существо и согласились с пионером искусственного интеллекта Марвином Мински в том, что мозг – всего лишь компьютер из плоти. Почему бы нам не перейти на более высокий уровень функциональности? Если мы понимаем компьютер как аппарат, построенный для выполнения конкретной задачи, то наша задача как аппарата – думать и вычислять на самом высоком уровне. При такой инструменталистской точке зрения на человеческую жизнь наш долг или по крайней мере смысл нашего существования состоит в том, чтобы в первую очередь увеличивать свою вычислительную мощность. Мы, подобно машинам, должны быть эффективны и долговечны настолько, насколько это возможно.

«Наша версия биологического тела 1.0, – пишет Курцвейл, – довольно хрупкая и имеет мириады сбоев, не говоря уже об обременительных процедурах обслуживания. Хотя иногда человеческий интеллект способен парить в порыве творчества, большинство человеческих мыслей стандартны, жалки и ограниченны». Как только начнется сингулярность, мы перестанем быть беспомощными и примитивными существами, машинами из плоти, ограниченными в мыслях и действиях телом, нашим нынешним субстратом. «Сингулярность, – пишет он, – позволит нам преодолеть ограничения биологических тел и мозгов. Мы обретем власть над своей судьбой. Мы возьмем под контроль смертность. Мы сможем жить так долго, как того захотим (это не то же самое, что жить вечно). Мы полностью поймем принципы человеческого мышления и значительно расширим и обогатим его. К концу этого столетия небиологическая часть нашего интеллекта станет в триллионы триллионов раз мощнее человеческого разума».

Мы, наконец, освободимся от падшего состояния человечества, освободимся от плоти. Мы вернемся к догреховному состоянию целостности, окончательному союзу, в котором технологии заменят бога. «Сингулярность, – пишет Курцвейл, – станет кульминацией слияния нашего биологического мышления и наших технологий и приведет к появлению в мире человека, выходящего за рамки биологии. В постсингулярной эпохе уже не будет никакого различия между человеком и машиной или между физической и виртуальной реальностью». На критику о том, что такое объединение может уничтожить человечество, Курцвейл возражает, что на самом деле сингулярность – это главное достижение человечества как проекта, высшее проявление нашего постоянного стремления к преодолению нашей физической и умственной ограниченности, которое всегда определяло и отличало нас как вид.

В своем труде «О граде Божьем» блаженный Аврелий Августин описывает «всеобщее знание», выходящее далеко за пределы нашего воображения, называя его Божьей милостью. Он пишет: «Вообразите, насколько это ясное, верное, чуждое заблуждению и не требующее труда абсолютное знание… и какое у нас будет тело, полностью подчиненное духу и изобильно им оживляемое, не нуждающееся ни в какой другой пище».

В пророчестве Курцвейла интеллекту отводится мессианская роль. Приписывая ему мистическое значение, он тем не менее рассматривает интеллект с точки зрения вычислений, формализованного механизма, влияющего на информационное сырье существа. И с такой мессианской точки зрения искусственный интеллект придет спасти Вселенную от непредсказуемых глупостей.

Курцвейл использует целенаправленный подход к космологии и навязывает сквозь глубину времени самой Вселенной корпоративную проектную структуру планирования, состоящую из ряда ключевых этапов. В последней из «шести эпох эволюции», которая придет после великого слияния человечества и искусственного интеллекта, разум «начнет насыщать материю и энергию». «Это будет достигнуто, – пишет Курцвейл, – путем реорганизации материи и энергии для обеспечения оптимального уровня вычислений, которые позволят начать экспансию космоса от истоков на планете Земля». Благодаря бережному ведению хозяйства бесконечная пустота Вселенной, поддающаяся безжалостным силам энтропии после четырнадцати миллиардов лет бездействия, в конце концов будет задействована в огромном механизме обработки данных.

Мы видим Рэймонда, стоящего на пляже на закате и устремившего взгляд к безмятежному пространству Тихого океана, в одной из необычных сцен «Трансцендентного человека» – документального фильма 2009 года о жизни и работе ученого. В предшествующей сцене мы слушаем его рассказ о предсмертном разговоре с отцом. Услышав голос диктора, спрашивающего Курцвейла, о чем он думает, когда смотрит на море, мы могли бы ожидать, что он поделится мыслями о смертности, если не о своей собственной, то по крайней мере смертности тех, кому не повезло жить вечно. Курцвейл делает длительную паузу, камера начинает двигаться вокруг него.

– Хорошо, – отвечает он, – я думаю о том, как много вычислений в океане. Все эти молекулы воды взаимодействуют друг с другом. Все это – вычисления. Довольно красиво. Я всегда находил вычисления очень успокаивающими. И ведь это действительно необходимо, чтобы уловить трансцендентные моменты нашего сознания.

Курцвейл стоит перед необъятными просторами Тихого океана, его волосы слегка треплет легкий ветерок. Он кажется оракулом, проводником в тайны технологии, пророком грядущего мира, где бесконечный машинный интеллект наконец освободит нас от бремени человеческой сущности.

Он смотрит на океан и видит огромное и замысловатое устройство, в котором нет ничего, кроме информации, ничего, кроме исходного материала для интеллекта. Вода, ее температурные колебания, изобилие живущих в ней организмов, ритмичный прибой – все это необъятные вычисления и код. Море как особый способ рассуждения о самой мысли – это метафора. И в этом проявляется вычислительный пантеизм, почтение к природе как к проявлению универсальной машины, алгоритмической имманентности.

Я никак не мог представить себе сингулярность, даже отбросив на мгновение свои сомнения и явно религиозные черты ее основной мысли. Признаюсь, что никогда не осознавал привлекательности этой идеи и никогда достаточно точно не понимал, что она подразумевает – почему перспективу бестелесного существования в виде чистой информации рассматривают как спасение, а не как гибель. Внутренние инстинкты подсказывали мне, что если у жизни и есть смысл, то этот смысл в том, чтобы быть животным, быть неразрывно связанным с рождением, размножением и смертью.

Более того, идея нашего спасения с помощью технологий и искусственного интеллекта совершенно не увязывалась с моим пониманием жизни, с тем немногим, что мне довелось понять о крайне разрушительном виде приматов, к которому я принадлежу. Я пессимист и думаю, что мы будем скорее уничтожены плодами нашей изобретательности, чем спасены ими. Наша планета сейчас находится на грани шестого массового вымирания с момента первого появления жизни на ее поверхности. Первое вымирание было также вызвано воздействием на окружающую среду одним из живущих на ней видов.

Вот почему, читая о растущем страхе перед превосходящим человека искусственным интеллектом, который может стереть все человечество с лица земли, я чувствовал, что такое видение технологического будущего близко моему фаталистическому настроению.

Образы трагических предвестников используют широкоформатные газеты – почти всегда с апокалиптическими изображениями Терминатора из одноименного фильма, титанового робота-убийцы, глядящего на читателя сверкающими красными точками безжалостных глаз. Илон Маск говорил об искусственном интеллекте как о «величайшей экзистенциальной угрозе» и о его развитии как о технологическом способе «вызова демона». «Очень надеюсь, что мы не просто биологический загрузчик операционной системы для цифрового сверхинтеллекта, – написал он в твиттере в августе 2014 года. – К сожалению, это становится все более вероятным». Питер Тиль заявил, что «люди тратят слишком много времени, думая об изменении климата, и слишком мало – думая об искусственном интеллекте». Стивен Хокинг написал статью для издания The Independent, в которой предупреждал, что это будет «самое большое событие в истории человечества» и, вполне вероятно, может оказаться «последним, если мы не научимся учитывать риски». Даже Билл Гейтс публично высказал свои волнения, не понимая, «почему некоторые люди не обеспокоены этим».

А был ли я сам обеспокоен этим? И да, и нет. Я не особо верил тому, что взывало к моему внутреннему пессимизму, – во многом потому, что это казалось мне оборотной стороной пророчеств сингулярности об искусственном интеллекте, вступившем в свои права, и о человеческих существах, достигших невообразимых высот знания и силы и живущих вечно в сияющем свете сингулярности. Но я понял, что мой скептицизм был основан скорее на эмоциях, чем на логике, и что я почти ничего не знаю о возможных весьма убедительных основаниях этих страхов и о том, что их провоцирует. Даже если бы я смог убедить себя, что все это – правда, я был беспомощно, болезненно заворожен мыслью о том, что мы могли бы оказаться на грани создания машины, которая будет способна уничтожить весь наш вид. Великие философские умы капитализма – Маск, Тиль, Гейтс – открыто беспокоились о губительной опасности заветной цели этой идеологии. Эти мрачные предупреждения об искусственном интеллекте поступали не от луддитов или религиозных катастрофистов, от которых их можно было бы ожидать, а от людей, которые воплощали в себе наше благоговение перед машинами.

Поразительно, что существует ряд научно-исследовательских институтов и аналитических центров, посвященных изучению риска полного уничтожения нашего вида – «экзистенциального риска» – и возможностей избежать именно его, а не других бедствий, таких как изменение климата, или ядерная война, или глобальная пандемия. Например, этим занимаются в Институте будущего человечества в Оксфорде, в Центре изучения экзистенционального риска Кембриджского университета, в Институте исследования машинного интеллекта в Беркли и в Институте будущей жизни в Бостоне. Среди научных консультантов этих организаций не только выдающиеся деятели науки и техники, такие как Маск, Хокинг и родоначальник генетики Джордж Чёрч, но и киноактеры – Алан Алда и Морган Фримен.

Что эти люди имеют в виду, говоря об экзистенциальном риске? Какова природа угрозы, вероятность ее свершения? Всем ли известен сюжет «Космической Одиссеи 2001 года», где ра-зумный компьютер из-за неисправности начинает делать все, чтобы никто не смог его отключить. Всем ли известен сценарий «Терминатора», когда Скайнет – сеть машин, обладающих искусственным интеллектом, – обретя сознание, уничтожает и порабощает человечество для достижения собственных целей. Можете ли вы безоговорочно верить в статьи о надвигающейся угрозе интеллектуальных машин и в трагические высказывания таких ученых, как Тиль или Хокинг? Возможно, они не были экспертами в области искусственного интеллекта, но были чрезвычайно умными и знающими людьми. Если эти люди были обеспокоены, как «Ястребиный глаз» из телесериала «МЭШ» и ученый, пытающийся помешать наступлению сингулярности в фильме «Превосходство» 2014 года, не должны ли мы обеспокоиться вместе с ними?

Больше других в пророчествах технологических катастроф отличился Ник Бостром, главный эсхатолог, шведский философ, соучредитель Всемирной трансгуманистической ассоциации (World Transhumanist Association[7]), одна из самых выдающихся фигур трансгуманистического движения. В конце 2014 года Бостром, директор Института будущего человечества, опубликовал книгу «Искусственный интеллект. Этапы. Угрозы. Стратегии» (Superintelligence: Paths, Dangers, Strategies), в которой изложил природу опасности искусственного интеллекта. Для академического текста, не предназначенного для неподготовленного читателя, книга отлично продавалась и даже вошла в список бестселлеров New York Times (частично волну продаж можно объяснить настойчивыми рекомендациями к прочтению в твиттере Илона Маска).

В этой книге предполагается, что даже самая безобидная форма воображаемого искусственного интеллекта может привести к уничтожению человечества. Например, по одному из крайне гипотетических сценариев, изложенных в книге, искусственный интеллект, предназначенный для максимально эффективного и продуктивного изготовления канцелярских скрепок, запускает преобразование всей материи во всей Вселенной в скрепки для бумаг и в оборудование для производства этих скрепок. Этот преднамеренно карикатурный сценарий совершенно серьезно демонстрирует особую безжалостную логику искусственного сверхинтеллекта, с которой нам, возможно, придется столкнуться.

– Сейчас я бы не стал причислять себя к трансгуманистам, – сказал мне Ник во время нашего ужина в индийском ресторане рядом с Институтом будущего человечества.

Хотя он и был женат, его жена и сын были в Канаде, а сам он жил один в Оксфорде. Его род деятельности предполагал частые трансатлантические перелеты и регулярные звонки по скайпу. Такой удручающий способ поддержания баланса между личной жизнью и работой, однако, позволял Нику в полной мере сосредоточиться на исследованиях. В ресторане, куда мы пришли, он обедал так часто, что официант, не дожидаясь заказа, принес ему курицу с карри.

– То есть, – продолжил он, – я, конечно, верю в общий принцип увеличения человеческих возможностей, но больше не связан с самим движением. В трансгуманизме так много оснований в поддержку технологий, настолько неоспорима вера в то, что все будет становиться только лучше и лучше – достаточно только выбрать подход и позволить прогрессу идти нужным курсом. С годами я отошел от этих взглядов.

В последнее время Ник стал своего рода контртрансгуманистом: его нельзя было назвать луддитом, но то, что он сделал себе имя как внутри, так и вне академических кругов, случилось благодаря его обстоятельным предупреждениям о том, куда нас могут завести технологии.

– Я все еще думаю, – сказал он, – что в ближайшие десятилетия удастся изменить человеческий субстрат. И, думаю, искусственный сверхинтеллект станет движущей силой такой трансформации.

Как и многие трансгуманисты, Ник любит подчеркивать огромный разрыв в вычислительной мощности компьютерной техники и человека. Например, нейроны передают сигналы с частотой 200 герц (или 200 раз в секунду), тогда как транзисторы работают на уровне гигагерца (или миллиарда раз в секунду). Сигналы проходят через нашу центральную нервную систему со скоростью около 100 метров в секунду, тогда как компьютерные сигналы могут перемещаться со скоростью света. Человеческий мозг ограничен в размерах черепом, а компьютерный процессор технически можно построить размером с небоскреб.

Он утверждал, что эти факторы делают создание искусственного сверхинтеллекта очень заманчивым. А из-за нашей склонности придавать даже машинному интеллекту человеческие качества мы, вероятно, будем закрывать глаза на темпы, с которыми он будет развиваться, и в скором времени он сможет перегнать наш собственный. Искусственный интеллект может очень длительное время казаться довольно далеким от человеческого, а затем превзойти его в одно мгновение. В своей книге Ник иллюстрирует это цитатой Элиезера Юдковского, теоретика обеспечения безопасности в сфере искусственного интеллекта:

Согласно теории в этой точке все изменится радикально. А будут ли изменения к лучшему или к худшему – это открытый вопрос. По словам Ника, главный риск не в том, что сверхразумные машины могут быть враждебно настроены по отношению к своим человеческим создателям, а в том, что они будут безразличны к ним. В конце концов люди не были враждебно настроены по отношению к большинству видов, которые вымерли в течение тысячелетий нашего восхождения. Они просто не оказались частью нашего замысла. То же может случиться с машинами, обладающими сверхинтеллектом: они будут относиться к нам, как мы к животным, которых разводим для пропитания, или к тем существам, на которых не обращаем внимания, потому что у нас с ними нет точек соприкосновения.

Ник стремился подчеркнуть саму природу угрозы: не будет никакой злобы, никакой ненависти, никакой мести со стороны машин.

– Не думаю, – сказал он, – что я когда-либо увижу газетную статью с заголовком из фильма о Терминаторе, что роботы взбунтуются, возмутившись нашим господством, и восстанут против нас. Это не тот случай.

И это снова приводит нас к смехотворному сценарию про канцелярскую скрепку, смысл которого в том, что любой вред от сверхинтеллектуальной машины будет не результатом злого умысла или любого другого эмоционального побуждения, а исключительно следствием того, что наше отсутствие станет оптимальным условием для достижения конкретной цели этого интеллекта.

«Искусственный интеллект не ненавидит вас и не любит вас, – выразился Юдковский, – просто вы состоите из атомов, которые нужны ему для чего-то другого».

Один из способов понять эту логику – послушать записи Гленна Гульда, играющего свои интерпретации произведений Баха, и попытаться насладиться красотой музыки, одновременно удерживая в голове мысль о разрушениях, вызванных производством фортепиано: о вырубке деревьев, об истреблении слонов, об убийствах и порабощении людей ради прибыли торговцев слоновой костью. Ни пианист, ни создатель фортепиано не испытывали личной неприязни к деревьям, слонам или порабощенным мужчинам и женщинам. Но все они состояли из атомов, которые могли быть использованы для конкретных целей – зарабатывания денег и создания музыки. Иными словами, машина, так пугающая рационалистов, возможно, не так уж и отличается от нас самих.

Среди программистов, работающих над искусственным интеллектом, заметно явное нежелание делать прогнозы о том, как скоро можно ожидать появления подобия сверхчеловеческого интеллекта, даже среди тех, отнюдь не большинства, кто считает такую перспективу возможной. Отчасти это связано с элементарным нежеланием ученых делать недостаточно обоснованные утверждения, которые могут не оправдаться и поставить их в неловкое положение. Но такое нежелание также связано со специфической историей этой области, которая знает множество примеров, когда исследователи беззаботно недооценивали трудности, с которыми им придется столкнуться. Летом 1956 года, еще до того, как из идеи об искусственном интеллекте начала складываться отдельная дисциплина, небольшая группа ученых – ведущих деятелей в области математики, когнитивной науки, электротехники и информатики – собралась на шестинедельный семинар в Дартмутском колледже. В нее входили Марвин Ли Минский, Клод Шеннон и Джон Маккарти – люди, считающиеся основателями идеи об искусственном интеллекте. В предложении Фонду Рокфеллера, который финансировал этот семинар, группа предоставила следующее обоснование своего сбора:

Подобного рода высокомерие, периодически возникающее в исследованиях по этой теме, даже привело к серии «зим искусственного интеллекта» – периодов резкого сокращения финансирования, последовавших после вспышек воодушевления по поводу предстоящего решения той или иной проблемы, в итоге оказавшейся гораздо сложнее, чем предполагалось.

Повторяющиеся десятилетиями тенденции чрезмерных и пустых обещаний привели к особой культуре внутри сообщества, когда исследователи не заглядывали слишком далеко вперед. И это, в свою очередь, привело к серьезным трудностям в работе над вопросом экзистенциального риска. Большинство разработчиков в сфере искусственного интеллекта не хотели, чтобы их обвиняли в чрезмерных ожиданиях от технологий, над которыми они работали.

Вечером 25 января 1921 года в Праге люди познакомились с роботами, которым теперь было предначертано уничтожить все человечество как вид. Это событие произошло на премьерном показе научно-фантастической пьесы «Россумские универсальные роботы» (сокращенно «R.U.R.») Карела Чапека в Чешском национальном театре. Тогда же впервые прозвучал термин «робот», производное от чешского «robota», что значит «принудительный труд». Слово быстро вошло в повсеместное употребление, сближая научную фантастику и капитализм. Визуально роботы Чапека имеют не так много общего с более поздними, каноническими блестящими металлическими гуманоидами (от «Метрополиса» Фрица Ланга до «Звездных войн» Джорджа Лукаса и «Терминатора» Джеймса Кэмерона) и больше похожи на убедительных репликантов из фильма «Бегущий по лезвию». Они практически неотличимы от людей; они – существа не из схем и металла, а из плоти или подобной ей субстанции, произведенной в несколько этапов в пробирках из таинственного соединения, так называемого «теста». Сама пьеса – это странная вязкая смесь научной фантастики, политической аллегории и социальной сатиры, чьи полемические намерения лежат на границе критики капиталистической жадности и антикоммунистического страха перед организованной толпой.

Роботы Чапека – это «искусственные люди», созданные с целью повышения производительности труда. Своим появлением они обязаны угнетающе ограниченному взгляду на предназначение человека через призму обогащения. В первой сцене пьесы Домин, менеджер завода по производству роботов, произносит поучительный монолог о том, как изобретатель этих машин, Россум, придумал «упрощенного работника с минимальными потребностями. Он отбросил все, что не было связано непосредственно с работой – таким образом он почти полностью исключил Человека и создал Робота». Эти роботы, подобно монстру Франкенштейна, были готовы немедленно приступить к работе. «Человек – безнадежно несовершенная машина, – объяснял Домин. Природа не принимает современных темпов жизни. С технической точки зрения детство – полный бред. Просто потеря времени».

Неприкрытая идеология, стоящая у истоков создания таких роботов, в своей противоречивой смеси безжалостной глобализации и мессианской риторики сегодня наводит на размышления о технологическом прогрессивизме Силиконовой долины и о смелых предсказаниях о развитии искусственного интеллекта. Домин, сидящий за «большим американским столом» на сцене с плакатами, на которых красуются лозунги вроде «Самый дешевый труд – роботы Россума», утверждает, что эта технология полностью искоренит бедность, и, хотя люди останутся без работы, ведь все будет производиться машинами, они будут вольны жить в стремлении к самосовершенствованию. «О, Адам, Адам! – говорит он. – Тебе больше не придется зарабатывать на хлеб в поте лица; ты возвратишься в рай, где будешь кормиться с рук Господа».

Как обычно и случается с подобными идеями, она провалилась: во втором акте пьесы повсеместно распространившиеся роботы с отличной военной подготовкой отказываются подчиняться виду, который они считают ущербным, и решают уничтожить его с эффективностью и слаженным взаимодействием, которые так высоко ценились их создателями.

Помимо аллегорического описания механизации капитализма, пьеса в грубой преувеличенной манере оживляет связанный с Прометеем страх технологий, призванных воспроизвести человеческую жизнь. Восхождение роботов и следующее за ним почти полное уничтожение человечества представлены не иначе как месть богов, проклятие, неизбежный итог попытки вернуться в рай.

Роботы Чапека похожи на наших искаженных двойников. Согласно сценическим ремаркам, «одетые как люди», с «невыразительными» лицами и «застывшими» глазами они одновременно и машины, и трупы, удивительно похожие на живых мертвецов. Террор роботов в третьем акте пьесы, написанной сразу после Первой мировой войны, может быть интерпретирован как отражение европейского кровопролития; как действие, лишенное «человеческих ценностей», которому роботы научились у своих создателей. Когда Алквист, последний выживший человек, спрашивает, почему они уничтожили всех людей, главный робот отвечает: «Если вы хотите быть людьми, вам придется уничтожать и править. Читайте историю! Читайте человеческие книги! Если вы хотите быть людьми, вам придется захватывать и убивать!»

Роботы пьесы Чапека – это ночной кошмар технологий будущего, порожденный страхами человечества. «Нет ничего более странного для человека, – утверждает Алквист, – чем его собственное подобие». Эти первые фантастические роботы показывали, насколько технологии отражают забытые нами ценности, «еще более ужасные» от сходства с человеком, как говорил о себе монстр Франкенштейн.

Что это за увлечение, одержимость собственным разрушением, исходящим из нашей изобретательности? Дедал, этот древний инженер, является символом и духом нашего понимания самих себя и наших амбиций – стремительно падающая тень, брошенная во мраке истории.

Я неоднократно слышал мнение, что искусственный сверхинтеллект в перспективе может быть опасен именно из-за того, что слишком не похож на нас: он бесчеловечен, невосприимчив, в отличие от нас, к гневу, ненависти и сопереживанию. Но беглый взгляд на эту загадочную эсхатологию позволяет предположить, что этот страх перед возможностями наших самых современных технологий, наших последних изобретений – своего рода сублимированный ужас в отношении того, что мы уже сделали для мира и для себя. Мы, не замечая этого, уже находимся под контролем машин, которых не понимаем. История науки и техники и в лучшем, и в худшем случае является историей завоевания природы, лечения болезней и уничтожения огромного количества видов животных и растений. Возможно, поэтому появление подобного эволюционного наследника, несущего разрушения с новой силой, – это продолжение позора нашего существования. Возможно, это преображенная форма первородного греха, возвращение изгнанных, отражение более глубокого ужаса. Ничто не чуждо нам более, чем наше собственное подобие.

В любом случае наше будущее – это роботы. Это мне дали понять трансгуманисты, с которыми я говорил, и предсказания будущего, которые я слышал. Если верить Рэндалу Кунэ, Наташе Вита-Мор и Нейту Соаресу, мы сами станем роботами: наши умы будут загружены в машины, намного более мощные и эффективные, чем наши животные тела. Или мы будем жить среди увеличивающегося количества роботов, все больше отдавая в их власть свою работу и свою жизнь. Или же устареем как технологии, и роботы заменят нас как вид.

Я завтракал, наблюдая за игрой своего сына с маленьким игрушечным заводным роботом, привезенным мной из Сан-Франциско. Смотрел на франкенштейновские шаги механизма по столу в сторону чаши с фруктами и задумался, какую роль будут играть роботы в будущем моего сына. Что благодаря полной автоматизации – последней мечты общего технокапитализма – уйдет в прошлое через каких-нибудь двадцать лет?

Однажды сын, посмотрев пару эпизодов мультфильма «Технозверята» (Animal Mechanicals), окликнул меня в коридоре.

– Я самоходная машина, – сказал он и обошел меня, раскачиваясь как робот. Так или иначе эти его слова звучали очень странно.

Я много думал о настоящих роботах, но никогда не видел их. Я не знал, что они из себя представляют. Вскоре я услышал о международном мероприятии DARPA Robotics Challenge, на котором ведущие инженеры-робототехники выставляли свои творения на соревнования по производительности труда в ситуациях крайней опасности.

В The New York Times событие назвали «Вудсток для роботов». Я хотел увидеть это своими глазами.

Помимо престижа и славы, победителя DARPA Robotics Challenge и его создателей ждал миллион долларов призовых от одноименного благотворителя конкурса. Управление перспективных исследовательских проектов министерства обороны США (сокращенно – DARPA) – крыло Пентагона, ответственное за разработку новых технологий в военных целях. Организация, созданная президентом Дуайтом Эйзенхауэром в 1958 году в ответ на запуск спутника СССР, занимается разработкой инновационных технологий. Например, проект ARPANET в конце 1960-х годов заложил технические основы Интернета. Технология GPS, благодаря которой мой водитель Uber быстро отвез меня на мероприятие из Западного Голливуда в Помону, также была инновацией DARPA – инструментом войны, благодаря которому я все больше ориентируюсь в мире. Согласно стратегическому плану DARPA ее главная цель состояла в «предупреждении появления непредвиденных для США технологических новшеств и в создании технологических новшеств, которых не ожидают враги».

Чем больше я увлекался трансгуманистическим движением, чем больше узнавал о нововведениях, с которыми эти люди связывали надежды на постчеловеческое будущее, тем чаще возвращался к DARPA и к финансированию инновационных технологий: интерфейса «мозг – компьютер», когнитивного протезирования, расширения сознания, кортикальных модемов, биоинженерных бактерий и так далее. Главная цель DARPA в эти дни, казалось, заключалась в выходе за границы человеческих тел; особенно тел американских солдат.

В огромном открытом павильоне Fairplex в Помоне шел финал конкурса, проводимого с 2012 года. Мероприятие походило на военно-промышленную торжественную церемонию чествования плодотворного союза обороны и корпоративного и научного интересов. По словам директора DARPA Robotics Challenge Джилла Пратта, конкурс стимулировал разработку полуавтономных роботов, способных выполнять «сложные задачи в опасных и пришедших в упадок зонах, созданных человеком».

Непосредственным толчком к появлению идеи мероприятия послужил взрыв водорода на АЭС Фукусима в 2011 году – катастрофа, последствия которой могли минимизировать роботы, способные к работе в условиях, не предназначенных для человеческого организма. На утреннем брифинге пресс-секретарь Брэдли обратился к переполненному сотрудниками DARPA и журналистами банкетному залу, оформленному в стиле ар-деко, сообщив, что оказание гуманитарной помощи в случае стихийных бедствий является «одной из основных миссий американских военных» и что человекоподобные роботы принимают в ней все больше участия.

Он пояснил: «Если бы вы могли удвоить количество суставов в руке, подумайте, как бы увеличилось количество возможных способов открыть дверь».

Я получил пресс-пакет, в котором была цветная брошюра, иллюстрирующая восемь задач роботов: управлять крупными транспортными средствами, выходить из крупных транспортных средств, открывать дверь и проходить внутрь помещения, находить и закрывать вентиль, разрезать стену, быть готовым к неожиданным задачам, работать на руинах (собирать мусор или пробираться в труднодоступные места) и подниматься по лестнице.

Когда я занял место на трибуне с видом на гоночную трассу Fairplex, я увидел серию декораций, представляющих собой несколько зон типичного промышленного бедствия: кирпичные стены, ограниченные вывесками «ОПАСНО: ВЫСОКОЕ НАПРЯЖЕНИЕ», очень большие красные рычаги («неожиданные задачи»), клапаны, вмонтированные в стену, и завалы битого бетона. Каждая из таких сцен состояла из набора задач, которые должен был выполнить робот. Это были совершенно простые операции для человека и технически сложные последовательности действий для неуклюжего механического устройства.

Робот, вращая головой с камерой вместо лица, управлял небольшим красным автомобилем, двигаясь по песчаной дорожке и неуверенно маневрируя между двумя красными пластиковыми защитными барьерами. Робот не сидел в машине, а скорее стоял на подставке у двери пассажира и тянулся через весь салон, чтобы рулить длинной, похожей на коготь рукой. Запах горячего попкорна поднимался из вестибюля, наполняя теплый калифорнийский воздух атмосферой иронии. На огромном экране прямо передо мной появился любезный привлекательный комментатор, сидящий за изогнутым столом с логотипом DARPA: мизансцена спортивной трансляции с немного фашистским уклоном из теоретического будущего, в котором средства национальной обороны превратились в массовое развлечение.

– А ведь ему и правда придется попотеть, – сказал он. На другом конце стола сидела улыбающаяся женщина с короткими седыми волосами в синем поло – это была Арати Прабхакар, директор DARPA[9].

– Ничего себе, это потрясающе! – воскликнула она.

Мне было сложно соотнести взгляд этой приятной женщины, которая, улыбаясь, смотрела на движущегося робота, с тем, что я знал об организации, которой она управляла. Когда я думал о DARPA, о так называемом Информационном бюро осведомленности, среди прочего я думал о массовой разведывательной операции, раскрытой бывшим сотрудником ЦРУ Эдвардом Сноуденом. Она была организована вокруг баз данных для сбора и хранения персональной информации (писем, звонков, сообщений в соцсетях, кредитных карт и банковских операций) всех жителей Соединенных Штатов, а также многих других стран, собранных за счет использования пользовательских файлов таких широко известных технологических компаний, как Facebook, Apple, Microsoft, Skype, Google – корпоративных собственников ваших персональных данных.

– Посмотри на него! – воскликнула Прабхакар, когда робот обогнул второй защитный барьер, перешел за линию в песке и мягко остановился.

– Забавно!

– Это похоже на Суперкубок среди роботов, – заметил диктор. – Чрезвычайно интересно.

– Да, – согласилась Прабхакар, улыбаясь. – Надеемся, они еще отожгут! Вот что мы тут делаем: пытаемся создать волну широкого общественного интереса к робототехнике, которая будет продвигать развитие технологий.

Применение этих технологий в борьбе со стихийными бедствиями было ведущим направлением тематики мероприятия, но Прабхакар не умолчала и о возможном военном назначении этих машин. «В военном контексте, – сказала она, – основной миссией этих бойцов станет выполнение невероятно опасных задач. По мере развития робототехники мы сможем использовать их в целях облегчения задач наших военных, и, уверяю вас, мы будем это делать».

Несмотря на некоторые затруднения и преувеличенную осторожность, будто робот был очень пьян, ему все же удалось открыть машину. А затем минут десять, а может, и пятнадцать совершенно ничего не происходило. Возможно, случился разрыв беспроводной связи робота и команды инженеров, столпившихся вокруг экранов в помещении, похожем на ангар, за кулисами. Эти тактические разрывы были преднамеренной частью конкурса DARPA, компонентом соревнования, посвященным тестированию уровня самостоятельности роботов и их способности заниматься определенной задачей без удаленного управления.

От диктора я узнал, что робот, за которым я наблюдал, был разработкой Института человеческого и машинного познания в Пенсаколе, штат Флорида, и звали его Бегущий человек. Я вспомнил, что это был робот с обложки прошлого выпуска Time, который я купил в аэропорту Хитроу накануне утром перед посадкой в самолет. В развлекательный пакет на борту входило по меньшей мере четыре фильма о роботах: «Город героев 6» – мультипликационный детский фильм о маленьком мальчике и его роботе; «Из машины» – увлекательный и немного жуткий фильм о миллиардере Силиконовой долины, который прячется в отдаленном и очень безопасном особняке в окружении нескольких прекрасных женщин-роботов; «Робот по имени Чаппи» – южноафриканская версия научно-фантастического фильма про имеющего чувства робота-полицейского, связавшегося с вооруженной бандой грабителей; второсортный фильм «Железная схватка» про вторжение на Землю тиранических роботов из глубин космоса, в котором снялся сэр Бен Кингсли, чей гонорар, предполагаю, составил большую часть бюджета фильма.

Бегущий человек достаточно долго был неподвижен. Затем он наконец зашевелился: зависшая над дверной ручкой рука соприкоснулась с ней и повернула ее. Дверь распахнулась, и робот начал осторожно пробираться в комнату, а собравшаяся толпа техников, сотрудников DARPA, морских пехотинцев США и молодых отцов с детьми взорвалась возгласами и аплодисментами. Ведущий восторженным тоном комментатора гольфа на канале ESPN объявил: «Дополнительные баллы для Бегущего человека, который проходит испытания и, могу отметить, весьма успешно». На большом экране напротив сцены изображение движущегося робота сменилось гигантской анимированной заставкой, подтверждающей, что Бегущий человек и его команда крайне трудолюбивых инженеров только что успешно завершили этап «открытия двери и входа в комнату». Им действительно были начислены баллы.

Рядом со мной мальчик лет десяти повернулся к отцу и небрежно бросил, что «это один из самых интересных роботов», которых он «когда-либо видел».

Все утро теплой праздничной пятницы я провел, с удовольствием наблюдая за разнообразными роботами, которые пытались выполнить поставленные перед ними задачи, и это зрелище развлекало меня сверх меры. Отчасти это было связано с соревновательным характером мероприятия: подсчет очков и живые комментаторы; большой экран и интервью с инженерами, выбывшими из игры; хот-доги и попкорн повсюду. Но больше всего меня впечатлил неожиданный фарс смешения высоких технологий и низкопробной комедии.

Я видел, как робот, стоявший совершенно неподвижно минут пятнадцать, начал раскачиваться из стороны в сторону и дрожать, будто сраженный страшным припадком в микросхемах. Я видел, как робот, наконец открыв дверь, упал плашмя через проем на невозмутимое титановое лицо. Я видел, как робот, потянувшись к рычагу, промахнулся на пару дюймов и начал размахивать рукой, пытаясь оттолкнуться от воздуха, но все-таки рухнул вниз. Я видел огромное число роботов, падающих при попытке подняться по лестнице, и еще больше тех, что попадали в завал камней – их укладывали на носилки и уносили инженеры в касках.

Все это подтверждало мысль, что технологии хорошо справляются с задачами, выходящими за рамки человеческих возможностей (например, летают на больших высотах и скоростях и обрабатывают огромные объемы данных), но не очень успешны в чрезвычайно сложных и ответственных действиях, которые мы выполняем подсознательно (например, ходим, берем предметы и открываем двери)[10].

Этап «вождения транспортного средства» оказался гораздо менее проблематичным, чем последующий «выход» из автомобиля – совершенно понятная на первый взгляд задача. По словам комментатора, выход давался роботам настолько тяжело, что многие команды-участницы решили пропустить этот этап и пойти дальше, пожертвовав баллами ради экономии времени и денег. Довольно забавно было наблюдать за тем, как робот подается головой вперед, пытаясь вылезти из внедорожника без дверей – оплошность могла стать серьезным ударом по кошельку их хозяев. Роботы, дошедшие до финала, стоили от нескольких сотен тысяч до нескольких миллионов долларов, и их починка была крайне дорогостоящей и трудоемкой.

Я наблюдал за тем, как творения человеческой изобретательности и военно-промышленной мощи терпят поражение за поражением, пытаясь выполнить крайне простые для человека задачи. В голову закралась мысль, что я смотрю ситком – может, бессознательно мы хотим позволить роботам развиваться другим путем, а не улучшить их до уровня человека? Есть некий гуманизм и что-то глубоко человеческое в отношениях между падающим индивидом и индивидом, наблюдающим за падением. Это смех, жестокий и одновременно сочувственный. Эти роботы буквально бесчеловечны, и все же я реагирую на их спотыкания и опрокидывания так же, как и на неудачи собрата-человека. Не думаю, что я бы смеялся над тостером, вываливающимся из внедорожника, или над полуавтоматической винтовкой, стоявшей на рукоятке и неожиданно упавшей. Человекообразная форма этих машин заставляет нас отождествлять себя с ними, и их падение кажется нам ужасно смешным.

Я подумал о фразе из книги Анри Бергсона «Смех. Очерк о значимости комичного» (Le Rire. Essai sur la signification du comique), отпечатавшейся у меня в памяти – возможно, из-за того, что я никогда ее не понимал: «Позы, жесты и движения человеческого тела смешны постольку, поскольку оно производит впечатление обычного механизма». Другими словами, я обнаружил, что неудачи роботов были смешными не только потому, что в своих действиях и ошибках они напоминали людей, но и потому, что они изображали тот будущий мир, в котором люди были машинами.

Не все считают этих падающих лицом вниз роботов забавными. Я увидел одну из управляющих, женщину лет двадцати в синей униформе, которая встречала коллег на ступеньках словами: «Видели того упавшего робота? Так грустно было на это смотреть». Ее коллегу это тоже огорчило, она вздохнула: «Было ужасно».

На большом экране робот совершил безупречный выход из внедорожника и начал приближаться к двери.

– А теперь на желтой дорожке – исполнение выхода роботом Момаро, – произнес комментатор. – Фантастический выход.

В полдень роботы прервались на обеденный перерыв. Взрыв восторженных аплодисментов, мощная барабанная дробь и басы песни My Hero рок-группы Foo Fighters грохотали из акустической системы. На большом экране крутили повторы наиболее ярких моментов соревнования: выход из внедорожника, нажатие на ручку и открывание двери.

Я заметил над ипподромом темный силуэт. Объект парил высоко и одиноко, словно хищная птица в мерцающей жаре полудня. Это был небольшой беспилотник – еще одно напоминание об истории инноваций DARPA в сфере беспилотного боя, обширный проект панорамного наблюдения за предполагаемыми террористами в целях нанесения точечных ударов. Пока я наблюдал за сверкающим на солнце бесшумным устройством, поднявшимся на фоне холмов Сан Хосе, я осознал всю странность события, предназначенного якобы для того, чтобы убедить общественность в мирных намерениях DARPA и ускорить развитие технологий, которые обучатся убийству в положенное время на полигоне неподалеку от этой ярмарочной площади, отеля Шератон и конференц-центра.

Я огляделся и увидел людей – семьи с маленькими детьми, молодых программистов, морских пехотинцев в форме, будто являющихся человеческими деталями правительственного механизма, упоминаемого Гоббсом как «тот великий Левиафан, который называется Республикой, или Государством, и который является лишь искусственным человеком»[11]. Я смотрел вниз с трибуны в сторону тележек с бургерами и хот-догами, и внезапно меня охватило мрачное представление технологии как инструмента человеческой порочности на службе власти, денег и войны.

Олд Стьюбенвилл Пайк – это узкий отрезок проселочной дороги рядом с шоссе, соединяющим район Питтсбурга Даунтаун с аэропортом. Недалеко отсюда есть небольшой мотель, заброшенный с 1950-х годов, его разбитые окна и деревянные двери уже наполовину заросли пышной растительностью – загнивающее воплощение американской реальности в процессе медленного и непримиримого возвращения к природе. Прямо по соседству находится небольшой деревянный дом с парой брезентовых гамаков на крыльце.

Если бы вы проехали мимо, направляясь, например, к оптовику чуть дальше по дороге за ящиком пива, наверняка вы бы заметили людей, отдыхающих в гамаках, и скорее всего не подумали бы, что там происходит что-то интересное. Вы, вероятно, приняли бы их за группу молодых беспризорников, которые сидят на крыльце, курят и треплются ни о чем. Вы не могли бы и подумать, что они киборги или считают себя таковыми. Вы не могли бы и подумать, что они только что вышли передохнуть из подвала дома, где возились с самодельными технологиями для преодоления границ собственных тел.

Позвольте мне вкратце рассказать вам о том подвале с людьми-киборгами, где я провел несколько странных дней и вечеров в конце лета 2015 года. Это место совсем не было похоже на то, где создается наше будущее. Во-первых, там определенно стоило бы хорошенько прибраться. Всюду был мусор, разнообразное грязное барахло: разбитые жесткие диски, списанные мониторы, пустые бутылки пива, картонные коробки, заброшенные тренажеры, покрытые толстым слоем пыли. В мой первый вечер обитатели этого подвала привезли новый пластиковый баннер; в атмосфере командной гордости они вешали его на стену над длинным письменным столом, загроможденным кучей разнообразных устройств: ноутбуков, полупроводников, батарей, проводов, осциллографов. На баннере с красно-белой микросхемой в форме человеческого мозга футуристическим шрифтом в стиле IT-технологий было выведено Grindhouse Wetware.

На сайте компании Grindhouse Wetware поясняется, что они – команда людей, работающих над «усовершенствованием человечества с помощью безопасных, доступных технологий с открытым исходным кодом». Их устройства предназначены для подкожной имплантации с целью повышения сенсорных и информационных возможностей человеческого организма. Эта компания – самая известная в рамках так называемого направления the grinder scene, интернет-сообщества, в основном состоящего из биохакеров, или «практикующих трансгуманистов». Эти люди не хотят дожидаться наступления сингулярности, не хотят ждать, когда искусственный сверхинтеллект наконец станет реальностью и заключит в себе содержание человеческого разума, вберет в себя человеческий мозг. С помощью подручных средств они делают все возможное, чтобы слиться с технологиями прямо сейчас.

Компания только что получила значительную сумму денег, поэтому в воздухе витало чувство облегчения. Сегодня вечером будущее киборгов стало на десять тысяч долларов ближе. Деньги только что были перечислены на банковский счет компании, это была оплата за недавнее выступление в Берлине Тима Кэннона, директора по информационным технологиям Grindhouse Wetware и де-факто лидера команды – все начиналось в его подвале.

Я познакомился с Тимом и парой его коллег из Grindhouse Wetware несколькими часами ранее в рабочем пространстве TechShop в Окленде, районе Питтсбурга, где Тим принимал участие в круглом столе, который записывался для шоу National Public Radio. Это была наша с ним первая встреча вживую после почти года переписки по электронной почте и чатов в скайпе, большинство из которых было организовано Райаном О’Ши, директором по связям с общественностью Grindhouse Wetware. Райан присоединился к разговору вместе с молодым коллегой Марло Уэббером, талантливым самоучкой, инженером-электриком, который недавно переехал из северо-восточной Австралии, чтобы работать с ними. Он поселился в доме Тима сразу, как приехал в Питтсбург; они планировали, что в конечном итоге компания будет в состоянии платить ему зарплату, достаточную, чтобы сделать рабочую визу.

Эти джентльмены не выглядели как киборги, хотя, полагаю, это поднимает вопрос о том, каким именно вы ожидаете увидеть киборга. Они были не особо похожи на гиков – возможно, я говорю именно об этом. Райан выглядел как актер независимого кино и бывший помощник конгрессмена на Капитолийском холме одновременно: аккуратные светлые волосы, очки RayBan в черной оправе, бежевые брюки, клетчатая рубашка – его опрятная одежда имела слегка хипстерские черты. Марло был маленьким худощавым парнем в джинсах и черной джинсовой рубашке с довольным лицом проблемного подростка, который размышлял над какой-то нелепостью, взвешивая, стоит ли произнести вслух те хитроумные замечания, которые только что пришли в голову.

А Тим, учитывая, что всю свою жизнь он посвятил радикальной трансформации самого себя, выглядел очень похоже на парня, который еще в шестнадцать лет обрел свой собственный стиль и в целом следовал ему с конца 1990-х годов. Он был одет в фирменную футболку, короткие кеды, зеленые шорты и черную плоскую кепку. У него была татуировка на правой ноге в виде мультяшного панка с ирокезом, держащего пистолет у собственного виска. Еще одна большая татуировка на нижней стороне левой руки изображала двойную спираль ДНК, окруженную круглым винтом. Эта татуировка, отражающая механистический взгляд Тима на Homo sapiens, на человеческий код, сильно выпирала из-за внутреннего имплантата и большого жуткого узловатого шва. В прошлом году Тим имплантировал себе устройство Circadia, которое получало различные биометрические показатели его тела и каждые пять секунд загружало их через bluetooth на телефон и по Интернету в облачное хранилище, чтобы термостат центрального отопления в доме Тима настраивался в соответствии с температурой его тела.

Сложно было тогда, при встрече с Тимом, не заметить выступ на внутренней стороне предплечья размером с колоду игральных карт. Возможно, вам бы стало не по себе и к горлу подкатила бы тошнота при виде такого зрелища, такого насильственного технического проникновения в плоть. Для установки Circadia потребовалось проведение нескольких манипуляций: длинный разрез, снятие верхнего слоя кожи, внедрение устройства в зияющее отверстие тела, растяжение кожи и окончательное наложение швов. Поскольку ни один медик не смог бы официально провести эту процедуру, не лишившись лицензии, устройство особым способом установил специалист по модификации тела в Берлине – Тим называл этот способ raw dog, то есть без анестезии.

– Тяжело было первые девяносто дней, – вздохнул он. – Это все, что я скажу.

Мы отдыхали в креслах за пределами комнаты, где журналисты готовились к круглому столу, запасаясь попкорном, родниковой водой и крафтовым пивом.

– В первые пару недель накапливалось много жидкости, которую приходилось регулярно сливать. Также мне приходилось принимать специальные медикаменты, чтобы тело приняло имплантат. Меня преследовали приступы паранойи. Начинало пощипывать в голове, и я боялся, что мой мозг отравился батареей, протекшей в кровь, и тому подобное. А потом я чихал и думал: «О, круто, мне просто нужно было чихнуть».

Люди спрашивали, почему устройство Circadia такое большое, а он отвечал, что они и не пытались сделать его маленьким. Это был эксперимент для подтверждения концепции о возможности корректной работы технологии внутри тела. Он оказался успешным: Тиму ничего не угрожает, устройство в порядке. Сейчас они работают над новой, более компактной версией, требующей менее масштабных повреждений человеческой плоти машиной.

Тим рассказал мне о своем изнурительном распорядке дня: он совмещал работу программистом в компьютерном агентстве днем и службу на свою компанию Grindhouse Wetware в подвале ночью. У него также были девятилетний сын и одиннадцатилетняя дочь, и он был вовлечен в напряженную и затяжную борьбу за опеку над детьми со своей бывшей. Все это совершенно не оставляло времени для сна, и поэтому он стал использовать систему полифазного сна, когда спал два раза по двадцать минут в течение дня, а затем отключался на три часа ночью, обычно между часом ночи и четырьмя часами утра.

По его словам, все дело в понимании и управлении самими системами: системой дня, системой тела, системой жизни.

К нам подошла женщина средних лет в брюках с завышенной талией и в сандалиях. Она была одета с иголочки, ее волосы были убраны назад. Она представилась одной из двух участников круглого стола. Ее звали Энн Райт. Она была профессором Университета Карнеги – Меллона и активно участвовала в движении «Самоквантификация» (Quantified Self-movement), приверженцы которого использовали технологии для сбора и анализа данных о своей повседневной жизни. Тим сказал ей, что тоже увлекается самоквантификацией. Недавно он купил гаджет, который собирал его данные и загружал их в облако. Он сообщил, что это движение ему интересно, но с некоторыми оговорками.

– Действительно, – ответила она, – вопрос не только в сборе как можно большего объема данных, но и в том, как их использовать, чтобы оптимизировать жизнь человека.

– Все так, – согласился Тим. – Хотя я бы из этого уравнения полностью исключил переменную «человек». Люди действительно ничего не смыслят в принятии решений. Это как с полностью беспилотным автомобилем. Люди говорят: «О, вы не можете отстранить человека от принятия решений. Я человек, и я первоклассный водитель». А я такой: «Нет, парень, ты совсем не крутой водитель. Ты обезьяна, а обезьяны не умеют принимать решения».

Энн нервно усмехнулась. Казалось, ей стало неловко, и я подумал, является ли это неудобство реакцией на фразу Тима, раскрывающую механистические принципы самоквантификации, рассматривающей человека как набор фактов и статистических данных, которые могут быть обработаны, интерпретированы и из которых будут сгенерированы дополнительные данные, словно человеческая жизнь – это цикл обратной связи входящих и исходящих данных.

– Что касается меня, – продолжал Тим, – никакая оптимизация не поможет этому практически не эволюционировавшему шимпанзе. Будем честны: у нас просто нет нужной оболочки, чтобы стать теми, кем мы хотим быть. А та, что есть, наше тело, отлично подходит, чтобы бегать по африканской саванне, но от нее не так много пользы в мире, в котором мы сейчас живем. Нам нужно ее поменять.

Тиму, как и многим трансгуманистам, было свойственно частенько ссылаться на африканскую саванну. Основной посыл был в том, что мы далеко ушли от мира, в котором эволюционировали.

– Этот парень – прямо генератор цитат, – сказал я Марло, пока мы ждали начала мероприятия. Я массировал запястье, перебирая пальцами сырой механизм из связок и хрящей, механизм запястья, покрытый кожей.

– Ох, моя правая рука… – простонал я. – Парни, может, вы могли бы помочь мне и установить какое-нибудь обновление?

Усмехнувшись, Марло показал мне радиочастотную метку RFID, имплантированную в тыльную сторону его ладони, повозив ею туда-сюда под тонким слоем кожи. По размеру и форме метка была похожа на капсулу парацетамола. Теоретически он мог бы взмахом руки открыть входную дверь в HackPittsburgh – лабораторное пространство в центре города, где они работали, когда нужно было воспользоваться высококлассным оборудованием. Но Марло был новым сотрудником, и допуска в лабораторию у него пока не было – в основном он просто сидел неподалеку в ожидании заданий.

Тема круглого стола звучала так: «Роботы в США: киборги и государственная политика в цифровую эпоху». Вместе с Энн Райт на дискуссии присутствовал элегантно одетый мужчина, юридический директор Американского союза защиты гражданских свобод (ACLU) штата Пенсильвания Витольд «Вик» Вальчак. Модератор дискуссии и ведущий радио NPR Джош Раулерсон представил Тима, объявив: «Можно с уверенностью сказать, что среди нас есть киборги». А потом посмотрел на Тима и переспросил, действительно ли можно так сказать.

– Это такой же ярлык, как и любой другой, – ответил Тим, пожав плечами.

Все крутилось вокруг темы Big Data и современного человечества как набора узлов, через которые осуществляется передача информации. Энн долго говорила о своем неодобрительном отношении к корпорациям, которые используют собранную информацию о ней, чтобы предугадать, что она захочет купить или куда решит отправиться в путешествие. Тим же сказал, что существует значительная разница между сбором персональных данных и извлечением из них выгоды. Он не понимал, почему все так переживают об этом.

– Я думаю, это оскорбляет веру людей в то, что они – уникальные маленькие цветочки. Но мы – животные, а у животных свои модели поведения. Мы обижаемся на заявления о собственной предсказуемости.

– Я не предсказуема, – заявила Энн, естественно, обидевшись.

– Все предсказуемы, – ответил Тим, – при достаточном количестве информации и наличии мощных средств обработки данных.

Здесь Энн сослалась на академическую концепцию «построения сюжета», в которой человек встраивается в некий последовательный рассказ, в котором играет непривычную для себя роль.

– И что-то не так с этой новой моделью поведения, – заметила она. – Она превращает нас в персонажей чужого сюжета.

На этой фразе Марло, пользующийся предложением бесплатного светлого эля без зазрения совести, кивнул в знак согласия в этом утомительном споре.

– Если компьютер в состоянии предсказать с точностью до девяносто девяти целых и девяносто девяти сотых процента, что вы беременны, по вашим покупкам или запросам в поисковике, – ответил Тим, – это не «построение сюжета», это просто факт. Мы – предопределяемые механизмы. Проблема в том, что большинство людей страдает антропоморфизацией самих себя.

Этот последний афоризм вызвал медленный и неустойчивый смех от едва ли половины из пятидесяти людей в зале, тихий подавленный хохот предопределяемых механизмов.

Тим сказал, что наша потребность в неприкосновенности частной жизни возникает из нашей первобытной животной природы. Если бы у нас были усовершенствованные мозги, мы бы не стали делать того, что потребовало бы конфиденциальности. Решение, по его словам, заключалось в операции по удалению в мозге моделей рудиментарного поведения, сохранившихся из-за слишком медленных темпов эволюции. Они больше нам не понадобятся.

– Я имею в виду, что человечество растет неустойчивыми темпами, пожирая все ресурсы. Наше либидо подходит для ледникового периода, когда каждый четвертый человек умирал при рождении вместе с матерью. Это уже не так. И все же каждого из нас в этом зале очень интересует секс. Не так ли?

Эта фраза вызвала еще один всплеск нервного смеха. Джош Раулерсон слегка улыбнулся публике, а Райан занял свое кресло.

– Чувак, надеюсь, ты вырежешь это из эфира? – сказал Тим. – А то я несу то, что думаю.

Происходили сбои, все шло не очень гладко. Мой путь из Сан-Франциско в Пьемонт на конференцию по трансгуманизму и религии со всех сторон сопровождался трудностями. Из Мишен-Дистрикт, где я на несколько дней арендовал комнату через Airbnb, на скоростном электропоезде я отправился через область залива Сан-Франциско. Было около восьми тридцати утра субботы, стояла безжалостная майская жара, центр Окленда был совершенно безлюден, за исключением слоняющихся страдающих и бездомных. Такое обстоятельство наполняло атмосферу этого места безысходностью – словно в обескровленном апокалипсисе души вознеслись к небесам, оставив здесь тех, что были запятнаны бедностью.

Я все никак не мог поймать такси, хотя мне нужно было добраться до Пьемонта к девяти утра. Я использовал весь свой роуминг за какие-то несколько минут два дня назад, во время посадки в международном аэропорту Сан-Франциско, и не имел ни малейшей возможности заказать Uber, чтобы проехать оставшиеся пять миль до места проведения конференции. Я чувствовал отчаяние, как будто лишенный какой-то непреодолимой человеческой способности. Помедлив – следует ли мне найти кафе с WiFi? А может, пройти пару кварталов и оплатить телефон? Ведь терминалы оплаты телефонов еще существуют? – я наконец поймал такси, по старинке вытянув руку, что само по себе уже казалось причудливым пережитком прошлого. По прибытии в Пьемонт возникли дополнительные трудности. Водитель, практически не понимающий английского, повез меня по Google-картам, которые упорно отказывались признать, что место нашего назначения существует. Когда водитель наконец подъехал к залу ветеранов, было уже пятнадцать минут девятого – конференция началась, и, скорее всего, я уже упустил что-то важное.

Группа людей беседовала в конце зала, среди них был Хэнк Пеллиссьер, организатор конференции. Хэнку было за сорок, в его ярком образе сочетались короткие седые волосы, стройная фигура и юношеский задор. Молодежный наряд подчеркивал это впечатление (футболка в цветную полоску, ярко-зеленые брюки, теннисная обувь). Я захотел поздороваться и поблагодарить его – за то, что организовал мне пресс-пропуск, за то, что связал меня с некоторыми людьми, с которыми, как он думал, мне будет интересно побеседовать. Хэнк поприветствовал меня тепло и энергично, но в то же время слегка отстраненно и быстро представил меня целой группе американцев.

Среди них были:

коренастый, бородатый и приветливый молодой парень из Нэшвилла, который каким-то образом был и трансгуманистом, и прирожденным христианином;

шестидесятилетний профессор систематической теологии из Тихоокеанской лютеранской духовной семинарии в Беркли, крупный мужчина в оливковой куртке с большими объемными карманами с пуговицами, одетый, словно вот-вот ожидает второго пришествия;

какой-то мрачный трансгуманист-буддист из Лас-Крусеса, штат Нью-Мексико;

два трансгуманиста-мормона из Юты. После длительного изучения информации в Интернете я понял, что мормоны были, хоть и небольшой, но активной частью трансгуманизма из-за неожиданной связи движения с верованиями Церкви Иисуса Христа Святых последних дней;

парень по имени Брайс Линч, бледный, зажатый очкарик-шифровальщик лет сорока, с редкими и длинными волосами: он держал себя бодро, но отчужденно. Я поинтересовался у Брайса, принадлежит ли он к какой-нибудь вере, но он уклонился от ответа, двусмысленно заявив, что практиковал современную форму герметизма – эзотерической языческой религии, получившей максимальное распространение в эпоху поздней античности. Мои попытки выдавить из него ответ не увенчались успехом, чего и стоило ожидать от сдержанного криптолога, последователя герметизма.

Брайс был в черной футболке с надписью, смысл которой был мне непонятен: «Я не всегда тестирую свой код, но если и делаю это, то уже в продакшене», – но я предположил, почти наверняка ошибочно, что это своего рода пошлая игра слов, понятная только программистам. Эта футболка позабавила одного из мормонов-трансгуманистов настолько, что он спросил разрешения сфотографировать ее. Брайс подбоченился, широко расставив ноги и выдвинув грудь вперед, тем самым обратив на свою футболку еще больше внимания, после чего послание на ней спровоцировало волну веселья среди группы в целом. То, что я не мог разделить общее веселье, а мог только усмехнуться из вежливости и надеяться, что меня не попросят прокомментировать значение надписи, заставило меня осознать свое отличие от всех этих людей, отличие, которое оказалось гораздо более удивительным, чем я думал. Действительно, по большей части я не знал языка технологий. Я был пользователем технологий, пассивным потребителем их благ, но при этом почти ничего о них не знал. Эти люди, эти трансгуманисты понимали внутреннюю логику машин, основанную на исходном коде нашей культуры.

В дверях появился высокий седой человек в темном костюме, и Хэнк извинился и отошел, чтобы поговорить с ним. Профессор систематической теологии и трансгуманист-буддист внимательно посмотрели друг на друга, словно припоминая какие-то важные моменты. Они обмолвились парой слов, а я достал телефон и подумал, будет ли уместно просто начать записывать разговоры на диктофон. Хэнк помог седому джентльмену устроиться за складным столом в самом конце зала, на некотором расстоянии от последнего ряда сидений.

Профессор систематической теологии наклонился ко мне и представился: «Уэсли Дж. Смит».

Я кивнул так, будто мы давно знакомы, хотя никогда не слышал об этом человеке.

Майк сообщил мне, что Смит был постоянным автором издания National Review. Он был религиозным человеком, последователем восточной православной веры, который в последние годы зарекомендовал себя как консервативный комментатор по вопросам биоэтики и который, так получилось, писал о трансгуманизме. Он приехал, чтобы выступить на конференции с докладом для межконфессионального журнала First Things.

В 2013 году он опубликовал в нем статью «Восторг материалистов» (The Materialists’ Rapture), в которой подвергал трансгуманизм критике на основании религиозности движения – довольно странное обвинение от верующего человека. Он пишет: «Проповедники “трансгуманизма” утверждают, что вы и ваши дети будете жить вечно благодаря чудесам технологий. Всего через несколько десятилетий вы сможете не только преобразовать свое тело и сознание в бесконечное разнообразие конструкций для разных целей, но и управлять своей эволюцией, ведущей к появлению “постчеловеческого вида”, обладающего суперспособностями из комиксов. Действительно, однажды мы будем подобны Богу». На мой взгляд, он совершенно точно указывает на параллели между трансгуманизмом и христианством, проводя особое сравнение пришествия в христианской эсхатологии с концепцией сингулярности. Оба они должны будут произойти в определенное время; оба в конечном счете приведут к окончательной победе над смертью; оба ознаменуют собой наступление райского века гармонии в «Новом Иерусалиме» – соответственно, на небесах – и здесь, на земле; и христиане, и последователи сингулярности ожидают, что будут иметь совершенно новые «прекрасные» тела, и так далее.

У меня не было никаких возражений, разве только мысль, что такие связи с религией дискредитируют трансгуманизм. Мне казалось, что трансгуманизм является выражением глубокого человеческого желания преодолеть растерянность, желание, бессилие и болезни тела, съеживаясь в тени собственного упадка. Исторически удовлетворение такого желания было прерогативой религии, но сейчас оно постепенно переходило во власть технологий. Уэсли Дж. Смит видел трансгуманизм как мерзость, извращение, мелкую и гротескную пародию на религию. Я видел это движение как новое выражение тех же самых бессмертных страстей и разочарований.

Смит сидел за столом в дальней части комнаты, отгородившись от людей ноутбуком и презентуя свои идеи. Я был очарован откровенной легкой враждебностью такого поведения, прямотой, с которой он утвердил свою отстраненность от дальнейших разбирательств.

Вернувшись в свои апартаменты в ту ночь, я около пятнадцати минут нетерпеливо разглядывал свои заметки и размышлял, есть ли в них толк, а потом проверил почту и среди созданных мной оповещений Google News по слову «трансгуманизм» увидел письмо о том, что в 19:33 Смит, пока сидел за рабочим столом в дальней части зала, опубликовал статью о конференции в своем блоге на сайте издания National Review. Конечно, эта статья не была шедевром и мало влияла на продвижение или развитие позиции, которую он уже занял по трансгуманизму. Он писал: «На данный момент я должен сказать, что мое предыдущее мнение о трансгуманизме как о материалистической религии или, возможно, как о более складном мировоззрении, которое стремится получить преимущества религии, не подчиняясь понятиям греха или смиренной веры перед Высшем Существом, в значительной степени подтверждается» (думаю, с точки зрения карьеры, когда все в значительной мере уже изложено, ему было необходимо просто высказать свое профессиональное мнение).

Речь Хэнка на открытии конференции была характерно таинственной и витиеватой. В 1990-е годы он сделал себе имя на панк-сцене в области залива Сан-Франциско как автор перформансов под псевдонимом Хэнк Гиена. Его стиль, пояснил он, был близок эротическому абсурду. Хэнк довольно долго рассказывал о своей сложной истории религиозного поиска, которым он, казалось, гордился. Несколько лет назад он со своей семьей поселился в общине квакеров. Вскоре его «одолели сомнения», и он ненадолго стал воинствующим атеистом, а затем его решимость угасла, и он стал трансгуманистом. Он рассказал, что это произошло в некотором смысле случайно, когда его редактор, с которым он работал раньше, получил новую работу в трансгуманистическом издании H+ и попросил Хэнка кое-что написать. Тот согласился, хотя раньше никогда не слышал о трансгуманизме, и почти сразу же присоединился к движению, осознав, как он выразился, что он всегда инстинктивно и был трансгуманистом, просто никогда не знал, что такое движение уже существует. Сейчас, по его словам, он присматривался к иудаизму.

«Я донор спермы для лесбийской пары, – объяснил он. – Одна из них – раввин. Я могу стать иудеем ради своего биологического сына. Я все еще размышляю над этим».

После собрания Терасема я часто думал о «протесте» Джейсона Сю в кампусе Google. Я продолжал думать, в частности, о плакате «Google, пожалуйста, реши проблему смерти». Эта фраза, при всей ее абсурдности, казалось, заключала в себе странную концентрацию желаний и идеологий, лежащих в основе трансгуманизма, с его верой в силу и благосклонность технокапитализма.

Это был не столько протест, сколько мольба, молитва. Избавь нас от лукавого. Спаси нас от наших тел, от нашего падения. Ибо Твое есть Царство и сила и слава.

Слово «решить» в этом контексте, как мне казалось, воплощало в себе идеологию Силиконовой долины, в соответствии с которой вся жизнь может быть аккуратно расписана на проблемы и их решения благодаря технологиям. Будь то проблема выбора, где стирать свое белье, или рассуждения о сложностях и неопределенности сексуальных отношений, или столкновение с реальностью мысли, что однажды вы умрете. В таком ключе смерть – больше не философская проблема, а технический вопрос. А все технические вопросы предполагают техническое решение.

Я вспомнил, что сказал мне Эд Бойден в Швейцарии: «Наша цель – разгадать мозг».

В предисловии к своей книге 2013 года о науке по продлению жизни Питер Тиль написал, что ключевое различие между компьютерной и биологической науками в том, что «компьютеры включают в себя биты и обратимые процессы», в то время как «биология включает в себя вещества и, казалось бы, необратимые процессы» на грани распада. Вычислительная сила, как он утверждал, будет все больше перетягивать на себя область биологии, позволяя нам «обратить вспять все человеческие недуги так же, как мы исправляем ошибки компьютерной программы». «В отличие от мира вещества, – писал он, – в мире битов стрелка времени может быть повернута назад. В конечном итоге смерть из тайны превратится в разрешимое уравнение».

Разгадать мозг. Решить проблему смерти. Остаться живым.

Среди исследователей продления жизни, получивших финансирование от Тиля, был английский геронтолог Обри де Грей. Он был директором некоммерческой организации SENS (Стратегия достижения пренебрежимого старения) и стал широко известен благодаря разработке методов лечения, которые позволили бы людям продлить жизнь на неопределенный срок. Специфика его подхода заключалась в том, что старение – это болезнь, при этом болезнь излечимая, и что к ней следует относиться соответственно: нужно в судебном порядке преследовать любое содействие нашему общему врагу – смертности – в любом проявлении.

Я узнал о работе Обри за несколько лет до того, как познакомился с ним. Он был одним из самых выдающихся деятелей трансгуманистического движения. Макс и Наташа Вита-Мор одобрительно отзывались о его работе, как и Рэндал Кунэ. Об Обри рассказывали в куче книг и документальных фильмов, о нем писали неправдоподобные и пренебрежительные газетные статейки. Среди идей, которые он популяризировал (в частности, через широко известные в 2005 году конференции TED), была концепция под названием longevity escape velocity[17], суть которой заключалась в том, что темпы технологического прогресса в области продления жизни в конечном счете станут расти настолько быстро, что каждый год средняя продолжительность жизни человека будет увеличиваться более чем на год – в этот момент, согласно теории, мы установим комфортную дистанцию со смертью. За прошедшее столетие продолжительность жизни увеличивалась примерно на два года за десятилетие, однако оптимистичные ожидания движения продления жизни заключались в том, что вскоре мы достигнем переломного момента – как выразился де Грей, момента, где «будет успешно устраняться связь между возрастом и вероятностью смерти в следующем году».

Такая концепция была своего рода делом веры трансгуманистов и поклонников продления жизни. Это была тема, которую Макс Мор не раз поднимал в нашей беседе, – надежда на радикальное продление жизни без крионической заморозки как запасного варианта. Это центральная идея книги 2004 года «Фантастическое путешествие: живите дольше, чтобы жить вечно» (Fantastic Voyage: Live Long Enough to Live Forever) Рэймонда Курцвейла и Терри Гроссмана, согласно которой, если бы люди среднего возраста, как и авторы, дожили до ста двадцати лет, то они смогли бы никогда не умирать.

Я встретил Обри одним августовским утром в баре на Юнион-сквер в Сан-Франциско, прямо через дорогу от «Хилтона», где он только что выступил на конференции инвестиций в недвижимость. Это было вскоре после завтрака, и Обри сдувал пену со своей пинты пива.

Выглядел он удивительно: длинный и мрачный, словно Страшила, с выдвинутой вперед чрезвычайно огромной рыжей распутинской бородой. Эта борода, благодаря которой он был столь же известен, как и благодаря своим прометеевским заявлениям, влияла на наше общение: она не только была ярким отвлекающим фактором, но и влияла на его речь, которая звучала одновременно зычно и глухо, так что некоторые особо драматичные моменты его рассказа об исследовании мне иногда приходилось просить повторить.

Последние несколько лет Обри работал и в Кембридже, и в Калифорнии. Он прилетел из аэропорта Хитроу поздно вечером и, на удивление, не испытывал проблем с биоритмами. В последние несколько лет он перенес большую часть работы по концепции SENS в Силиконовую долину, культура которой была гораздо более податлива к его видению неограниченной регенерации и молодости, видению окончательной победы над смертью.

Он сказал:

– Я обнаружил здесь больше прозорливых людей, способных ставить смелые цели.

Он погладил бороду, как бы намекая на себя. У него был безупречный аристократический английский с толикой иронии.

Хотя одним из основных источников благотворительных пожертвований концепции SENS был Тиль, крупнейшим спонсором на сегодняшний день был сам Обри. После смерти матери в 2011 году он унаследовал недвижимость в лондонском районе Челси общей стоимостью около 11 миллионов фунтов стерлингов, и его пожертвования в SENS позволяли практически избежать налогообложения.

Но поиск лекарства против старения – дело дорогостоящее. У него были сотрудники – исследовательские группы, штатные ученые, – работу которых надо было оплачивать. По мнению Обри, наследства хватит еще на один год исследований. И по-этому при нашей встрече он целиком и полностью был сосредоточен на расширении внешних источников финансирования – вот почему он только что выступал, продавая надежду на вечную жизнь, перед целой комнатой богатых людей, заинтересованных в инвестициях в недвижимость бухты Сан-Франциско, и вот о чем менее прямо он говорил со мной сейчас.

Обри был одарен искусством убеждения; уловив мой скептицизм, он принялся безжалостно, хотя, может, и не совсем эффективно, расспрашивать меня о его причинах и подрывать лежащие в его основе предположения.

Сначала он начал спорить со мной о двойственном отношении к стремлению победить человеческую смертность. Стандартной причиной неприятия людьми принципа радикального продления жизни, которое, по их мнению, лишит нас человечности (так как они считают, что конечность жизни наделяет ее смыслом, а бесконечная жизнь на самом деле – ад), обычно называется «неприлично инфантильной и глупой» рационализацией. Он пояснил, что смерть – наш тюремщик, наш мучитель; что мы имеем дело со своего рода стокгольмским синдромом. Она не достойна даже презрения.

По его словам, старение – это человеческая трагедия невообразимого масштаба. Это чертово массовое убийство, методическое и всестороннее уничтожение каждого человека, а он был одним из той малой горстки людей, всерьез воспринимающих смерть как гуманитарную катастрофу.

Таково было заявление Обри. Расчетливое, страстное, результативное.

Он сказал:

– Каждый день приближает меня к победе над старением, я спасаю сотни тысяч гребаных жизней!

Он поставил кулак на столешницу. И добавил:

– Это тридцать «событий одиннадцатого сентября» каждую неделю! То есть я предотвращаю гибель тридцати Центров международной торговли.

Наука регенеративной медицины была сложной, но у Обри в распоряжении был набор упрощений для неосведомленного собеседника. Излюбленным метафорическим приемом было предложение подумать о своем теле как об автомобиле – сложной системе сопряженных механизмов, которые благодаря регулярному обслуживанию могут сохраняться до бесконечности в состоянии, пригодном для эксплуатации.

– В целом человеческие тела – это машины, – так он выразился на конференции TED в 2010 году. Сама идея так называемого техосмотра заключалась в проведении регулярных плановых обследований организма, устранении проблем на ранних стадиях, которые позволят отсрочить старость как непоправимый колоссальный ущерб.

– Все сводится к возвращению клеточной и молекулярной структуры тела к более раннему состоянию, – объяснил он мне. – Чаще всего для этого требуется восстановить клетки после разных повреждений, которые тело наносит само себе с момента рождения – это неизбежное следствие функционирования нашего организма.

Затем он объяснил свою концепцию проекта SENS, состоящую из двух частей. Текущий проект SENS 1.0 в основном включал в себя разработку методов лечения, которые, как утверждал Обри, при достаточном финансировании удастся создать в течение ближайших двух-трех десятилетий. По его словам, такие технологии смогут дать тридцатилетним сегодня людям, таким, как и он сам, еще тридцать лет здоровой жизни. Большинство его коллег-геронтологов считали такой прогноз излишне оптимистичным, хотя некоторые признавали ценность его утверждений.

SENS 2.0 – это, по существу, проект перехода концепции longevity escape velocity на научно-фантастическую почву.

– После этих отправных тридцати лет, – говорил он, – те же самые люди продолжат поиски дальнейшего омоложения и инновационных методов лечения разных заболеваний: медицина к тому моменту значительно продвинется вперед, ведь тридцать лет – это очень много с точки зрения любой науки. И поэтому я практически на сто процентов уверен, что во второй раз мы сможем омолодить этих людей еще более эффективно. А это наводит на мысль, что так мы сможем всегда быть на шаг впереди проблемы смерти, пока, наконец, не сможем возвращать людей в их биологические двадцать или тридцать лет бесконечно. Что, по самым скромным подсчетам, прямо ведет к продолжительности жизни, исчисляемой в четырехзначных числах.

– Ты сказал «четырехзначных чисел»? – спросил я, через стол пододвигая свой диктофон к его экстравагантной бороде. – Как, в тысячах лет?

– Да, – сказал он. – Хотя это, как я уже сказал, консервативный прогноз. Это, конечно, совершенно очевидно. И все логично. Геронтология начала подходить к мысли, о которой я и говорю: восстановительные процедуры – это лучший способ преодоления последствий старения. Но они не хотят рисковать своим финансированием из-за связи с понятием радикального продления жизни, которое воспринимается как полная научная фантастика, даже несмотря на то, что, как я уже сказал, она вполне логична.

– Давай проясним, – сказал я. – Мне около тридцати пяти. Каковы мои шансы, по твоему мнению, дожить до тысячи лет?

– Я бы сказал, возможно, чуть больше пятидесяти процентов, – ответил он, допив пиво. – Слишком многое зависит от уровня финансирования.

Обри извинился и отошел к барной стойке, а я, сидя за столом в одиночестве и потягивая кофе, пытался переварить услышанное. Было что-то знакомое и тревожное в его логических заключениях, в очевидно рациональных расчетах, которые, и я не мог этого не заметить, привели к совершенно иррациональному выводу. Но моя неосведомленность в генетике и геронтологии препятствовала хоть какому-то адекватному обоснованию моего скептицизма, и, не только из вежливости, я почувствовал необходимость поделиться с Обри мыслью, что его речь звучит для меня совершенно безумно.

Обри вернулся с пинтой пива. Я прямо сказал ему, что не верю в возможность того, что он или кто-нибудь еще придумает лекарство от смерти.

– Ну а почему бы и нет? – спросил он, прищурившись за ободком бокала и пронзительно взглянув на меня.

По его мнению, я был слишком подвержен мнению авторитетов – слишком доверял так называемым экспертам, не понимая, что у них есть корыстные интересы и потребности говорить о радикальном продлении жизни определенные вещи, даже если они не согласны с ними. Обри считал, что многие ученые не отваживались занимать спорные позиции из-за страха поставить под угрозу поток грантов на их собственные исследования.

Он верил, что другие геронтологи, обратив внимание на материалы о нем в СМИ, сознательно стали избегать совместной работы и даже специально не читали его публикации. А все потому, что они, как он выразился, будучи учеными, «не смогут прочитать логически верные и убедительные факты, не признав их истинность».

Иными словами, проблема была не в том, что коллеги-ученые сочли его утверждения нелепыми и ложными. Все обстояло гораздо хуже: они боялись поверить в истинность его утверждений и тем самым выставляли себя в нелепом свете. Если я правильно понял Обри, по его мнению, большинству коллег-геронтологов непреодолимая сила его убедительности мешала принять его точку зрения.

Его уверенность в себе была непоколебима.

А Силиконовая долина с ее «более высокой долей провидцев» – это совсем другое дело. Культурная обстановка и «целебная атмосфера технологических возможностей» в области залива Сан-Франциско были таковы, что идеи Обри нашли своих почитателей, нашли свое место в социальном контексте радикального оптимизма. Кстати, последнюю формулировку он воспринял очень серьезно. «Радикальный оптимизм? – произнес он с издевкой. – Радикальный оптимизм? Ну, это звучит как «излишний оптимизм». И это явно не мой случай».

Проект SENS, переехав через Атлантику, создал новую штаб-квартиру в городе Маунтин-Вью, неподалеку от кампуса Google. Эта близость, похоже, не была случайной. Продление жизни, изначально отдаленная перспектива для Ларри Пейджа и Сергея Брина, основателей Google, постепенно стало чем-то вроде идеи запуска ракеты на Луну. В 2009 году под руководством бывшего технического предпринимателя Билла Мариса был создан внутренний корпоративный венчурный фонд Google Ventures. По мнению Мариса, вложившего значительные средства в развитие биотехнологий, длительность жизни ныне живущих людей можно увеличить до пятисот лет. Сам он надеялся прожить достаточно долго, чтобы вообще не умереть. Его друга Рэймонда Курцвейла позвали в Google в 2012 году для того, чтобы, как он сам выразился в интервью журналу Bloomberg Markets, «помочь Марису и другим сотрудникам Google понять мир, в котором механизмы превосходят биологию человека».

Обри ликовал, когда в 2014 году Google создала новую биотехнологическую научно-исследовательскую компанию Calico для борьбы со старением и возрастными заболеваниями. Со свойственной ему грандиозностью он перефразировал цитату Уинстона Черчилля журналу Time: «Заявление корпорации Google о своей новой авантюре по продлению человеческой жизни, о Calico, – это еще не конец. Это даже не начало конца. Но это, возможно, конец начала». Он принял решение Пейджа и Брина о создании компании как подтверждение его собственных слов и чрезвычайно обнадеживающий знак вероятности победы в войне со старением (хотя он признался мне, что на месте Пейджа или Брина «несомненно, отдал бы деньги Обри де Грею»).

Я вышел из бара на Тейлор-стрит и заглянул в окно. Обри все еще сидел за столом перед открытым ноутбуком и что-то печатал. В полуденном сумраке бара его лицо озарялось нереально белым мягким светом от экрана. В тот момент Обри как будто излучал сияние средневекового святого: фанатичная худоба и священная ярость в глазах. С минуту я стоял и смотрел на него, гадая, каково это – верить во что-то столь же одержимо, как Обри. Каково быть человеком с предопределенной судьбой и известным ему предназначением. Он не отрывал глаза от ноутбука. Думаю, он уже забыл обо мне.

Осенью 2015 года один мой знакомый купил сорокатрехфутовый дом на колесах, или, если точнее, Blue Bird Wanderlodge 1978 года выпуска. Придав ему вид гигантского гроба, он намеревался проехаться на нем на восток, охватив континентальную часть Соединенных Штатов Америки. Причины такого поступка были во всех смыслах сложными и противоречивыми: будет достаточно сообщить, что это путешествие было направлено на информирование людей о двух разных, но тем не менее связанных вопросах. Первый из них – это прискорбный факт человеческой смертности и необходимость что-то с этим сделать; второй – выдвижение кандидатуры этого знакомого на президентских выборах в следующем году.

Его звали Золтан Иштван – к моменту, когда он начал свою кампанию, я знал его примерно полтора года. Он собирался проехать из области залива Сан-Франциско, где жил, до архипелага Флорида-Кис, а оттуда на север до Вашингтона, где планировал подняться на Капитолийский холм и прикрепить Трансгуманистический Билль о правах, подобно буклетам доставщиков пиццы, к роскошной бронзовой двери Ротонды Капитолия.

В своей статье в интернет-издании The Huffington Post «Почему кандидат в президенты водит гигантский гроб под названием “Автобус Бессмертия” по всей Америке» Золтан изложил причины своего путешествия. «Надеюсь, – писал он, – что мой Автобус Бессмертия станет важным символом набирающего популярность по всему миру движения за долголетие. Это мой способ протеста против апатичной позиции общественности к смерти и к вопросу, хорошо умирать или плохо. Я привлекаю людей к дискуссии с помощью провокационного управляемого гигантского гроба на колесах – дебаты, несомненно, пройдут на всей территории США и, надеюсь, по всему миру. Я твердо убежден, что следующее грандиозное обсуждение гражданских прав будет основано на трансгуманизме: должны ли мы использовать науку и технику, чтобы преодолеть смерть и стать гораздо более сильным видом?»

Впервые я встретил его на конференции в Пьемонте. Нас познакомил Хэнк Пеллиссьер. Золтан, аристократичного телосложения, неоспоримо привлекательного вида, а еще как-то несерьезно похожий на живую полноразмерную куклу Кена, был будто подтверждением существования арийского евгенического идеала. Я сразу понял, что он не был типичным трансгуманистом. Он был вежлив и харизматичен, с ним было легко и непринужденно.

Он дал мне книгу «Трансгуманистическое пари» (The Transhumanist Wager), которую недавно опубликовал сам. Это был громоздкий роман о независимом философе Джетро Найтсе (персонаже, имеющем сходство с автором по некоторым ключевым биографическим фактам), который странствует по миру, пропагандируя необходимость исследований по продлению человеческой жизни. Он завершает создание проекта плавучего либертарианского города-государства Трансгумании – рая, где возможны беспрепятственные научные исследования в области человеческого долголетия, свободной от правил утопии технологических миллиардеров и рационалистов. Оттуда Джетро ведет атеистическую священную войну против теократических Соединенных Штатов Америки.

Пару дней спустя в кафе в окрестностях Мишен-Дистрикт в Сан-Франциско он рассказал мне о том, что роман не понравился ни одному из 656 агентов и издателей, которым он высылал его в прошлом году. Он рассказал, что на почтовые расходы потратил больше тысячи долларов. Самиздат был единственным возможным вариантом, но Золтан был вполне доволен темпами продаж книги и влиянием, которое она оказывала на трансгуманистическое движение. Это, пояснил он, только начало обсуждений. На обложке книги, которую он разработал сам, было изображено его лицо в профиль в негативе с зеленоватым оттенком, заглядывающее в пустые глазницы человеческого черепа. Он первым отметил, что с эстетической точки зрения это не очень удачная обложка.

– Она ведь должна напоминать о Гамлете, – сказал он. – Знаешь, со всей этой сценой про бедного Йорика? Со мной, столкнувшимся с перспективой смерти, и все в таком духе? Но да, не уверен, что это читается.

Я взглянул на книгу, лежащую перед нами на столе, и не стал возражать. Мы сидели во внутреннем дворике кафе под слепящими лучами полуденного солнца. Все столы были заняты, но, как я обратил внимание, беседовали только мы. Все остальные посетители кафе сидели по одному и что-то печатали в своих макбуках. Как часто в Сан-Франциско я ощущал себя встроенным в какой-то гиперреалистический симулятор корпоративной утопии или, скорее, грубой пародии на нее. Это одна из проблем реальности – то, в какой степени она напоминает плохую фантастику.

– Я видел обложки и похуже, – ответил я, к тому же вполне справедливо.

О Золтане сложилось впечатление как о человеке за сорок, который пытается вернуть экзистенциальные жизненные силы своей юности. В двадцать, окончив Колумбийский университет со степенью по философии, он починил старую яхту и наедине с десятком русских романов девятнадцатого века отправился в кругосветное плавание. Свою поездку он частично финансировал, делая короткие документальные фильмы для канала National Geographic об отдаленных местах, которые посещал. Где-то по пути он изобрел экстремальный вид спорта «вулканобординг» (примерно то же самое, что и сноубординг, только на склонах действующего вулкана). Делая репортаж о большом количестве захороненных противопехотных мин, до сих пор оставшихся во вьетнамской демилитаризованной зоне, Золтан был близок к тому, чтобы наступить на одну из них – гид схватил его и повалил на землю в нескольких дюймах от того места, где неразорвавшаяся мина пробивалась из-под земли.

В автобиографической части книги он рассказал о своей жизни, об истории своего становления как трансгуманиста, о том, как одержимость смертью поглотила его вместе с неприятием хрупкости человеческого существования. Он вернулся в Калифорнию, чтобы запустить бизнес в сфере недвижимости, и, пользуясь всеми преимуществами либеральной финансовой культуры тех лет, покупал и продавал объекты недвижимости один за другим. Он ненавидел эту работу, но был хорош в ней и очень быстро сколотил состояние. Перед кризисом 2008 года он продал половину своего портфеля и вышел из сделки миллионером. Он держался за оставшуюся недвижимость, которая включала в себя несколько домов на Западном побережье, участки земли в Карибском бассейне и даже виноградник в Аргентине. Через сорок лет после того, как его родители бежали из Венгерской Народной Республики, он стал воплощением американского идеала капиталиста: сын иммигранта с необычным европейским именем, «честный перед Богом» миллионер, который сделал себя сам. Это было не так сложно. Система работала. Деньги работали.

И этих денег было достаточно, чтобы уйти с работы и посвятить несколько лет своей жизни написанию книги The Transhumanist Wager, в которой он отразил все свои идеи о возможности и необходимости достижения физического бессмертия через науку.

В тот день в Мишен-Дистрикт Золтан рассказал, что его жена Лиза, гинеколог Американской федерации планирования семьи, недавно стала проявлять живой интерес к тому, чтобы он начал делать в своей жизни что-то полезное. На тот момент Лиза только что родила второго ребенка, а с учетом экспоненциально растущей стоимости жизни в области залива Сан-Франциско и нежелания Золтана продавать еще какую-либо недвижимость, она все больше стала беспокоиться о необходимости экономии средств на образование двух дочерей. По словам Золтана, сам он неохотно откладывал деньги на все это, потому что к тому времени, когда девочки будут подростками, информацию, достаточную для получения Гарвардского или Йельского диплома, определенно можно будет загружать прямо в мозг – и стоить это будет малую часть от цены за это образование сегодня.

Лиза, как он объяснил, по большей части была терпима к его взглядам, но она не была готова поставить на карту будущее своих детей из-за причудливой идеи о каких-то неизбежных технологических вмешательствах.

– Она немного сопротивляется трансгуманистическим идеям, – пояснил он, – очевидно, потому что в ближайшем будущем ее профессия устареет. Фактическое деторождение канет в прошлое. Дети станут появляться благодаря эктогенезу, ну и все такое.

– Твоя жена кажется умной дамой, – ответил я.

– О, она, – сказал он, допивая свой латте, – очень умная женщина.

Когда несколько месяцев спустя Золтан прислал мне письмо о своем решении баллотироваться на пост президента, я сразу позвонил ему. Первое, что я спросил, – что его жена думает об этом.

– Ну в некотором смысле, – ответил он, – это Лиза подала мне идею. Помнишь, как я сказал, что она хочет, чтобы я сделал что-то конкретное, устроился на нормальную работу?

– Да, – сказал я. – Хотя предполагаю, что баллотироваться на пост президента с программой бессмертия – немного не то, что она имела в виду.

– Ты прав, – подтвердил он. – Потребовалось некоторое время, чтобы она смирилась с этой идеей.

– Как тебе удалось это провернуть?

– Я оставил записку на холодильнике, – пояснил он, – и ушел на пару часов.

Так получилось, что вскоре после встреч с трансгуманистами я оказался на больничной каталке и глядел в большой экран компьютера, на котором отображались мои внутренности. В частности, я смотрел на складки своей толстой кишки, и мне было в некотором смысле приятно отметить ее чистоту. Двадцать четыре часа, которые я голодал, и варварская порция предписанных мне слабительных эффективно подготовили мое тело к «премьере». Я подмечал эти вещи с холодным отчуждением, а не с ужасом благодаря чрезвычайно мощному синтетическому опиату.

– Повернитесь, пожалуйста, на бок. К экрану, да. И подтяните колени к груди. Вот так.

Мне сказали, что эта доза заставит меня спать на протяжении всей колоноскопии, однако дело обстояло иначе. Я чувствовал, что смогу заснуть, если захочу – если просто закрою глаза и позволю себе это сделать – но я не был расстроен своим бодрствованием. Я смотрел на свои внутренности на экране, и впервые за несколько недель – с тех пор, как увидел кровь в унитазе; с тех пор, как врач сказал, что мне нужна колоноскопия; с тех пор, как столкнулся с вероятностью рака кишечника, – я ощутил возможную близость Конца.

Это было темное время: время пробуждения и мыслей о смерти. Время, когда я в смертельном беспокойстве смотрел на кровь на белой керамике. Время, когда я выключал радио в автомобиле на рекламе страхования жизни. Время, когда мы с женой улыбались все менее снисходительно на настойчивые вопросы нашего сына о смерти.

У меня не развился повышенный интерес к крионической заморозке, полной эмуляции мозга или радикальному продлению жизни; у меня не было особого желания становиться машиной. Но в то же время я отнюдь не был непоколебим перед лицом собственной животной смертности. Я постоянно боялся. Я боялся так, будто от этого зависела моя жизнь. К своей собственной смертности я относился гораздо менее оптимистично, чем к «Автобусу Бессмертия». Рон был прав, конечно: я был повинен в смертности.

Но на каталке все это было абстракцией. Я был физическим телом, отображаемым на экране. А также я был вовсе не телом, а сознанием или ощущением сознания. На экране появился металлический инструмент с крючком – маленькая мерзкая штука внутри меня. Легкое движение, повреждение плоти. Немного крови, выведение устройства. Это, как я понял, и была биопсия.

Словосочетание «машина из плоти» пришло ко мне из ниоткуда, как бы для проверки. Не то чтобы я долго размышлял над ним, прежде чем забыть о нем.

С отрешенностью я размышлял. Впервые я так четко осознал, что то, что я делал, едва ли можно было назвать даже мыслью. Я окончательно и буквально был в заднице. Я решил принять снотворное, потому что боялся дискомфорта после проникновения, но был рад, что смог проснуться и стать свидетелем своего слияния с технологиями, исчезновения границ. Как это ни парадоксально, я чувствовал собственную неприкосновенность, как будто ничто не могло меня задеть. Я чувствовал, что наконец-то понял, что означает быть постчеловеком. Оглядываясь назад, становится очевидно, что мои ощущения были вызваны лекарствами, но тогда казалось, что технологиями.

Несколько минут или несколько часов спустя, сказать было невозможно, да и это не имеет значения, рядом со мной появился гастроэнтеролог, проводивший процедуру. Я уже был где-то в другом месте – в палате, где мне в вену установили катетер, – но не помнил, как туда попал. Это было странное, объяснил он, странное воспаление, ничего ужасного. Дивертикулярный колит, скорее всего. Не рак, да? Нет, не рак.

Он сказал еще кое-что: общий смысл был в том, что я не умираю – по крайней мере не прямо сейчас – и ушел.

Я закрыл глаза и снова увидел перед собой экран – внутренности, мягкие и чистые органы. Опиатная завеса была безболезненно снята. На мгновение я был вне себя, вне времени. На мгновение я был в единстве с технологиями.

Я лежал на спине на каталке и смотрел на катетер в своей руке: один из двух путей, по которым наука вошла в мое тело. Я медленно сжимал и разжимал кулак, прислушиваясь к мягким щелчкам костей и связок в запястье. Глядя на свою руку, я размышлял над вопросом моего сына, который он задал несколько дней назад.

– Зачем нам кожа? – спросил он, будто внезапно осознав какую-то древнюю нелепость.

– Чтобы скрыть скелеты, – ответила моя жена.

Я повернулся на бок, закрыл глаза и почувствовал приятную волну облегчения от осознания, что происходящее внутри моего организма не убьет меня, что мой скелет в обозримом будущем останется облаченным в плоть и что механизмы моего тела и мой субстрат продолжат функционировать – возможно, с этого момента чуть менее эффективно. У меня было ощущение, что разграничение меня и моего тела постепенно улетучивается, подобно сну о какой-то невозможной реальности. Я возвращался к себе, что бы это ни значило. Проблема смерти для этого конкретного животного в данном конкретном случае была решена.

На момент написания книги дело Золтана продолжает жить. Рон все еще снимает фильм, все еще опрашивает людей, хотят ли они жить вечно, а если нет, то почему.

На момент написания книги ни один ум не был загружен в компьютер, ни один пациент не пробудился от крионической заморозки и не вернулся к жизни. Никакого взрыва искусственного интеллекта не произошло, не наступила никакая технологическая сингулярность.

На момент написания книги мы, к сожалению, все еще смертны.

Находясь среди трансгуманистов, их идей, страхов и желаний, я иногда ловил себя на мысли, что будущее, если оно случится, оправдает их, просто забыв о них. Иногда мне казалось, что в ближайшие десятилетия и столетия наш вид может измениться настолько кардинально, что разговоры о слиянии людей и технологий полностью утратят смысл. И что трансгуманисты, если о них еще будут помнить, уйдут в историю как люди, которые не в свое время лихорадочно твердили о будущем, которое действительно должно было произойти.

Я мог бы сказать, что видел будущее, что приношу известие об ожидающем нас грандиозном сближении или преодолении границ. Но с уверенностью можно говорить только о том, что я видел настоящее, но достаточно странное настоящее: полное странных людей, странных мыслей, странных механизмов. Даже такое настоящее непостижимо, но его хотя бы можно наблюдать в блеске коротких вспышек, прежде чем оно исчезнет. И это футуристическое настоящее очень похоже на прошлое. Или по крайней мере было похоже, когда я столкнулся с ним, отступающим в небытие, в историю.

В конечном итоге я ощутил, что такого понятия, как будущее, не существует или же оно есть галлюцинация настоящего – утешающая сказка или ужасная страшилка, порождаемая нашими желаниями, противоречащими здравому смыслу: мы рассказываем ее себе сами, чтобы оправдать или осудить мир, в котором живем.

Я не был и никогда не стану трансгуманистом. Я уверен, что не хочу жить в их будущем. Но я не всегда уверен, живу ли я в настоящем.

Я хочу сказать, что я – часть механизма, закодированного в мире и зашифрованного в непреодолимых сигналах. Я смотрю на то, как мои руки набирают текст, на устройство косточек и плоти, и смотрю на изображения слов, на то, как они появляются на экране, на моем экране: петля обратной связи ввода и вывода, алгоритмический шаблон сигнала и передачи. Данные, код, связь.

И припоминаю вопрос, заданный мне Марло Уэббером прошлой ночью в подвале с запахом карамельного дыма, пота и жженого кремния в Питтсбурге.

Он спросил: «Что, если мы уже живем в сингулярности?» И, помню, когда он произнес это, то взял свой смартфон, взвесил его в руке и как бы риторически подбросил и поймал его. Я знал, он говорил не только о телефоне, но и обо всем, с чем тот был связан: о механизмах, системе, информации. Непознаваемые просторы человеческого мира.

– Что, если она уже началась? – сказал он.

– Это хороший вопрос, – ответил я ему. – Я должен подумать об этом.

Я бы не начал работать над этой книгой, не говоря уже о ее завершении, без поддержки моей жены Эми. Мою благодарность за ее любовь и мудрость невозможно выразить словами. С самого начала незримым моим помощником была Амелия «Молли» Атлас, мой агент. Мне очень повезло с ней и с отличными ребятами из компании ICM Partners, которые поддерживали меня. Мои глубочайшие благодарности Каролине Саттон из агентства Curtis Brown в Лондоне и Роксане Эдуард. Янив Соха из издательства Doubleday проявлял мудрость и поддерживал меня на протяжении всего процесса написания этой книги. Его энтузиазм и тонкие редакторские указания бесценны. Спасибо также Марго Шикмантер за ее работу над проектом. С самого начала Макс Портер из Granta Books был неиссякаемым источником поддержки и понимания. Он просто потрясающий человек, и я рад, что мне довелось с ним поработать. За оказанные радушие, доброту, профессиональную помощь и личную поддержку я бесконечно благодарен следующим людям: моим родителям, Майклу и Дейдре О’Коннелл; Кейтлин и Элизабет Шихан; Сьюзен Смит; Колму и Алексе Бодкин; Лидии Кислинг; Дилану Коллинзу; Ронану Персеваль; Майку Фриману; Сэму Бангей; Юсефу Элдину; Даниилу Кэффри; Полу Мюррею; Джонатану Даеку; Лизе Коэн; Кэти Рэйсиан; Крису Расселу, Мишелю Дину; Сэму Андерсону, Дэну Коису; Николсону Бейкеру; Брендану Баррингтону и C. Максу Маги.

Вот имена людей, без помощи которых эта книга не была бы написана: Золтан Иштван, Рон Хорн, Макс Мор, Наташа Вита-Мор, Андерс Сандберг, Ник Бостром, Дэвид Вуд, Хэнк Пеллиссьер, Мария Коноваленко, Лора Деминг, Обри де Грей, Майк ЛаТорра, Рэндал Кунэ, Тодд Хаффман, Мигель Николелис, Эдвард Бойден, Нейт Соарес, Дэвид Дойч, Виктория Краковна, Янош Крамар, Стюарт Рассел, Тим Кэннон, Марло Уэббер, Райан О’Ши, Шон Сарвер, Дэниэл Гривз, Джастин Ворст и Оливия Уэбб.

Марк О’Коннелл – книжный обозреватель интернет-журнала Slate, штатный сотрудник интернет-издания The Millions и постоянный автор блога Page-Turner журнала The New Yorker. Его работы публиковались в The New York Times, The New York Times Book Review, The Dublin Review. Живет в Дублине.

Стивен Хокинг (1942–2018) – физик-теоретик, космолог, популяризатор науки. Автор таких бестселлеров, как «Краткая история времени. От Большого взрыва до черных дыр» и «Теория всего. От сингулярности до бесконечности: происхождение и судьба Вселенной» (прим. ред.).

Намек на книгу «Severed: A History of Heads Lost and Heads Found» антрополога Фрэнсис Ларсон об истории голов, отделенных от тела (прим. ред.).

Как бы то ни было, в заявлении журналу Extropy летом 1990 года он высказал несколько иную причину смены имени: «Больше я не Макс О’Коннор. Я сменил свое имя на Макса Мора для того, чтобы разорвать культурные связи с Ирландией (довольно отсталой, не ориентированной на будущее страной) и отразить экстропианское желание: больше жизни, больше интеллекта, больше свободы».

В 1970-х годах, отбывая наказание в тюрьме за ряд преступлений, связанных с наркотиками, Лири разработал краткую комбинацию футуристических принципов: освоение космоса, расширение интеллектуальных способностей, продление жизни (SMI²LE: Space Migration, Intelligence Increase, Life Extension). Он был давним членом «Алькора», настолько давним, что пару раз они даже собирались у него дома на праздничную индейку. Но, когда настало время начать все необходимые приготовления к процедуре крионирования, Лири предпочел более зрелищную возможность выстрелить своим пеплом из пушки в космос. Еще одно слабое место в сообществе крионики, кажущееся реальной трагедией, – это мнение, что крионика полностью согласуется с мировоззрением бессмертия. В выпуске журнала Extropy за 1996 год Макс и Наташа назвали решение Лири «удручающим признанием идеологии смертного».

Перевод Г. М. Кружкова.

Дословно – промывка мозгов (прим. перев.).

С 2008 года официальное название – Humanity Plus (прим. ред.).

Название в честь операционной системы «Android» и композитора Эндрю Ллойда Уэббера (прим. ред.).

Занимала эту должность с 30 июля 2012 года по 20 января 2017 года (прим. ред.).

Этот принцип известен как парадокс Моравека. Он назван в честь Ханса Моравека и звучит так: «Относительно легко заставить компьютеры показать производительность на уровне взрослого человека в интеллектуальных тестах или в игре в шашки, но трудно и практически невозможно дать им навыки ребенка одного года от роду, когда дело доходит до восприятия мира и элементарных движений».

Гоббс Т. Левиафан, или Материя, форма и власть государства церковного и гражданского // Гоббс Т. Сочинения: В 2 т. – М. Т. 2. 1991.

Католическая церковь, к счастью, не была сторонницей подобных алхимических экспериментов. Это в значительной степени связано с тем, что такие практики с травами, серой и общей атмосферой магии считались порождением Сатаны. А тот факт, что действия подразумевали некоторое количество, так сказать, «ручного труда», конечно же, не мог не помочь в обосновании «метода».

Наряду с «Трактатом о свете» входит в книгу «Мир» (Le Monde) (прим. ред.).

Автор данной статьи – издатель журнала Science and Invention Хьюго Гернсбек, люксембургско-американский изобретатель и предприниматель, его часто считают родоначальником современной научной фантастики – в большей степени благодаря тому, что он начал издавать первый специализированный научно-фантастический журнал Amazing Stories. В его честь названа престижная премия The Hugos – ежегодная награда за выдающиеся достижения, представленные на Всемирной конвенции научной фантастики. Как и многим успешным бизнесменам, Гернсбеку явно не хватало времени на разговоры с профсоюзами, членам которых он, казалось, хотел пустить в глаза слезоточивый газ из специальных резервуаров роботов-полицейских.

Оказалось, технически эта мысль неверна. Хотя многие из наших органов воспроизводят клетки с разной скоростью, есть клетки в организме, например клетки коры головного мозга, которые никогда не обновляются. Узнав этот факт, я одновременно испытал облегчение и несколько расстроился.

Дословно «склонись над любовником» (прим. перев.).

Дословно «выход на орбиту долголетия» (прим. ред.).

Подобные мысли посещали меня по нескольку раз в день, пока мы ехали в автобусе. При том что Золтан боролся против тирании смерти над человеческой жизнью и его политический курс основывался на убеждении, что физическое бессмертие находится в наших руках, его отношение к основам безопасности дорожного движения было порой совершенно пренебрежительным. Фактически он управлял сорокатрехфутовым гробом на колесах и ехал через весь Западный Техас, без остановки проверяя телефон, каждые пару минут отвечая на СМС и на почту, отвлекаясь на проверку аналитики своих соцсетей, на блог на TechCrunch и т. д. А также однажды вечером имел место краткий, но запоминающийся факт вождения в нетрезвом виде от парковки ресторана фаст-фуда в городе Форт-Стоктон (где Золтан наслаждался виски во время ужина) до нашего неподалеку расположенного мотеля. Это нарушение как федерального закона, так и идеи увеличения продолжительности жизни он обосновал тем, что руль автобуса был настолько неповоротлив, что даже при неправильных поворотах траектория движения транспортного средства, как правило, оставалась относительно неизменной. В свою очередь, для парня, все действия которого были вызваны всеобъемлющим страхом смерти, Рон, казалось, испытывал странное нежелание застегивать ремень безопасности. Он провел большую часть поездки лежа на диване за сиденьем водителя, что, как я считал, подрывало не только все основы безопасности, но и его собственные заявленные жизненные цели. Я ловил себя на мысли о профайле Питера Тиля в журнале New Yorker, в котором был описан его отказ застегивать ремень безопасности во время вождения спортивной машины по автостраде в области залива Сан-Франциско. Все это кажется особенно странным, учитывая доказанную эффективность ремня безопасности как технологии увеличения продолжительности жизни.

Альберт (Эл) Гор (род. 1942) – американский политик, вице-президент США (1993–2001), получивший известность благодаря своей деятельности по защите окружающей среды и популяризации идей энвайронментализма, обладатель Нобелевской премии мира. Кандидат в президенты США в 2000 году (прим. ред.).

Перевод В. Куприянова.