Ну, вот они. Ага, идут, черти узкоглазые. Самураи, мхх…

Дубов поудобнее примостил винтовку, скосив глаза на старшину Старогуба, кивнул на пулемёт. Может, мол, с него долбануть?

Старшина скорбно поджал губы — рано, не остыл ещё кожух, а охладить нечем — вода во флягах кончилась. Дубов и сам это знал, просто так кивнул — больно уж захотелось врезать хорошей такой очередью по желтолицым япошкам…

А те напирали, помаленьку обходя замаскированное средь замшелых камней пулемётное гнездо. Хорошо расположились братишки-монголы, удобно. Да только не помогло — вон, лежат, бедолаги… Одна граната. И как успел самурай подобраться?! Ведь видел же на сопке наших, знал, знал, что не уйти. Смертник… Видать, сильно достал японцев монгольский пулемётный расчёт.

А японцы шли… уже даже почти не маскируясь, нагло так… Черти!

Старшина осторожно дотронулся до плеча Дубова — вот теперь пора! Иван, как учили, совместил целик с мушкой… А близко, близко уже подошли, гады! Видно даже, как злобно блестят глаза, и жёлтые матерчатые звёздочки на красных петлицах, на воротнике хэбэшки, тоже хорошо видать. Две звёздочки — итто-хе — рядовой первого класса. Опытный… Видать, немало наших поубивал…

Мысленно — очень быстро — соединив невидимой линией целик, мушку и перекрестье ремней на груди японского солдата, Дубов, стараясь, чтобы воображаемая линия не разорвалась, осторожно потянул спусковой крючок…

Винтовка дёрнулась, выстрел прозвучал неожиданно — важное условие необходимой меткости. Японец резко остановился, словно бы наткнувшись на внезапно возникшую преграду, выронил на каменистую землю винтовку и, нелепо взмахнув руками, завалился на спину.

Есть!

Иван тут же принялся выцеливать второго. Рядом стрелял старшина Старогуб, позади, с сопки, тоже послышались выстрелы. Наши…

Небольшую, не успевшую уйти к своим группу японцев быстро взяли в клещи. Самураи огрызались, но ясно уже было — обречены. Теперь главное — успеть отойти обратно за реку. Как бы японцы не разбомбили переправу…

Вжик!

Дубов едва успел втянуть голову — машинально, словно каким-то невозможным чудом заметив летящую в него пулю. Обошлось! Однако, пристрелялись, сволочи.

Иван быстро откатился за пулемёт, пристроил винтовку. И снова — хладнокровно: целик — мушка — гнусная самурайская рожа! Плавно потянуть спусковой крючок… Выстрел… Есть! Ещё один!

Позади, на сопке, вдруг послышался клич:

— Ур-а-ааа!!!

Наши поднимались в атаку…

Значит, все, улыбнулся Иван. Значит, скоро конец. Хороший бой был. Жаль только монголов… А денёк, денёк-то какой! Солнышко и синее-пресинее небо. И как же хорошо он начинался, спокойно так, мирно…

Небо было прозрачным и чистым, лишь где-то у самого горизонта маячили небольшие розовато-палевые облака. Довольно урчал мотор, генерал армии Иван Ильич Дубов, сидя за рулём личной «Волги», тёмно-голубой «двадцать первой» красавицы с блестящим оленем на капоте, ехал к себе на дачу. Негромко играло автомобильное радио марки «Урал», французский шансонье Ив Монтан что-то пел про Париж. Иван Ильич с удовольствием подпевал, вернее, мычал в такт. Генерал выглядел вполне довольным, ещё бы — за спиной, на заднем сиденье машины, лежал толстенный альбом в переплёте из коричневой кожи, подаренный ему в Н-ской воинской части, в которой он на днях побывал в качестве инспектора. В часть альбом попал как подарок от товарищей из Монголии, но никому там не понадобился, поскольку оказался на монгольском языке, а его в части, естественно, никто не знал. Иван же Ильич, вспоминая молодость, с интересом полистал страницы с фотографиями и рисунками. Памятник Сухэ-Батору, синие сопки с пасущимися табунами, дикие степные маки, напоминающие знаменитую картину Клода Моне, парадный портрет маршала Чойболсана, снова сопки, и снова степи, а вот тут…

Вот тут кое-что поинтереснее! Редколесье, большой овраг, словно бы разрезающий сопки, а на самом дне оврага — развалины буддийского монастыря — дацана. Урочище Оргон-Чуулсу.

«Урочище Оргон-Чуулсу» — именно так картина и называлась…

Оргон-Чуулсу…

Руководство инспектируемой генералом части, конечно, заметило, что проверяющий заинтересовался альбомом, и с удовольствием поднесло ему «на память» ненужный талмуд. Иван Ильич подарок принял, не скрывая удовольствия… Уж конечно… Если бы кто знал, как много для него означает Монголия и особенно урочище Оргон-Чуулсу!

…Как он тогда выжил, в урочище Оргон-Чуулсу, с японским осколком под сердцем? Умер бы, истёк кровью, оставшись на дне оврага, если бы… Кто ж его тогда вытащил? Дарджигийн или кто-то ещё из кавалеристов Лодонгийна Дандара? Или кто-то из своих, пехотинцев?

В госпитале сказали, что Ивана привезли на лошади какие-то монголы. Потом, наверное, месяца через полтора, а то и через два после всего произошедшего, Дубов случайно встретил белобрысого парнишку-часового — как раз того самого, что тогда был при госпитале. Посидели, покурили, покалякали.

— Монгол, что тебя привёз, молоденький такой был, светловолосый… И с ним девчонка… Красивая такая девчонка, только глаза испуганные.

— Светловолосый монгол? — удивился Дубов.

— Ну да, — парнишка рассмеялся. — На тебя, кстати, чем-то похож. Только одет был странно, не в форму, а… ну как все обычные монголы одеваются. Во — с саблей! Или то меч самурайский был… да, скорее меч, трофейный, отобрал, видать, у какого-нибудь пленного самурая… И девчонка его так же одета. Сказали, в овраге тебя каком-то нашли, кушаком каким-то красным перевязали. Кстати, знаешь, говорят — рядом с оврагом видели двух убитых японцев…

— Эко дело! Их там тысячи были.

— Убитых стрелами!

— Как — стрелами?

— Так. Словно какие-нибудь индейцы сработали. Гуроны, мать ити…

— А что за девка-то?

— Красивая! А вот как зовут, извини, не спросил — не до того было.

Так и не отыскал тогда Дубов своих спасителей, хотя пытался, расспрашивал… На память о событиях в урочище, кроме сидевшего под сердцем осколка, который врачи так и не сумели вытащить, остался странный амулет, который Иван получил при выписке: небольшой серебряный кружок, похожий на монету в пятнадцать копеек, с затёртым изображением стрелы. Дубов поначалу и брать отказывался, не мой, мол, так сказали — с шеи у тебя сняли, в опись занесли, значит — твой. Дают — бери. Кушак ещё был — так кушак мы выкинули, весь ведь в крови — не отстираешь…

И словно бы что-то заставило Ивана надеть амулет на шею… в качестве оберега, что ли. Предрассудок, конечно, но всё ж таки… Осколок-то под сердцем сидел, правда, тьфу-тьфу, за всю войну ни разу не побеспокоил, не болел даже, лишь иногда немного ныл.

Погрузившись в воспоминания, Иван Ильич вёл машину по лесной дорожке — неширокой, но на удивленье хорошей, проезжей, не разбитой ни лесовозами, ни тракторами, ну и дождей в последнее время не было. Мимо проносились сосны и ели. Деревья росли так близко к дороге, что мягкие еловые лапы то и дело касались пижонски выставленного через опущенное стекло локтя генерала. Приятно касались, чёрт, этак щекотали…

Переключившись на третью передачу, Иван Ильич поднялся на крутой холм и покатил меж двумя косогорами вниз, к речке, вернее — к небольшому мостику, судя по накатанной колее — вполне для легковой машины проезжему. Наслаждаясь, прибавил скорость…

И даже не понял — как всё произошло!

С косогора, с кручи, вдруг откуда ни возьмись вылетел на велосипеде мальчишка — и как он там оказался? Зачем поехал вниз — машины не видел, что ли?

Эти все вопросы пронеслись в голове Дубова быстро, сами собой, особо-то генерал сейчас не думал — некогда было. Чтобы не сбить мальчишку, крутанул руль… И, уходя от реки, спланировал в соседний овраг, ударяя машину левым боком.

Визг тормозов. Пыль. И зелёная стена, вставшая на дыбы прямо перед лобовым стеклом!

Бах!

Дубова с силой швырнуло на руль! Нехорошо швырнуло — грудью… Прямо там, где осколок… И всё померкло. Всё…

Безоблачное, пронзительно-синее небо казалось бездонным. Было ранее утро, и жёлтый краешек солнца только что показался из-за дальних сопок, бросая на реку узенькую золотую дорожку. Какой-то мелкий зверёк, кажется суслик, прошмыгнув рядом, застыл, чутко прислушиваясь к утренним звукам. И тут же рванулся в кусты — небо прочертила стремительная тень кречета.

Дубов зажмурился. Уж слишком реальным казалось всё — и синее прозрачное небо, и солнце, и узкая лента реки. А где же машина? Велосипедист? Нет ничего подобного… Что это — сон? Похоже на то… Стоп! А если он… Так вот как, оказывается, выглядит тот свет!

Иван застонал — сильно болело там же, под сердцем… осколок… Да, ударился сильно…

Господи!

Скосив глаза, Дубов увидел торчащую из собственной груди стрелу. Попытался приподняться… и упал, сражённый острейшей болью, и глаза закрылись, словно сами собой, и снова наступила тьма…

Когда пришёл в себя вновь — его несли на руках какие-то люди, грязные, в лисьих шапках и странных одеждах… Монголы! Эти-то откуда взялись? Что ж он, снова в Монголии? Ну да… Вон и знакомые сопки Баин-Цаганского плоскогорья, и река — Халкин-Гол. Интересный сон…

— Что, японцы прорвались? — напрягая все силы, поинтересовался Иван.

— А, Баурджин, — обернувшись, засмеялся один из грязнуль. — Говоришь — значит, жить будешь. Старая шаманка Кэринкэ живо поставит тебя на ноги. Не спрашиваю, что ты делал у реки ночью — верно, подсматривал за купающимся девчонками, — ответь только, кто пустил стрелу? Меркиты?

— Кажется, это были кераиты, — слабо отозвался Иван, вдруг осознавши себя молодым пареньком Баурджином из найманского рода Серебряной Стрелы. И эти монголы — они тоже были найманами, соплеменниками, такими же молодыми парнями…

Да уж, действительно, странный сон. Но весьма интересный. Иван — Баурджин — сейчас не знал точно, сколько ему лет — может, четырнадцать, а может, шестнадцать — кто их считал, эти года, у никому не нужного приживалы? Да-да, он, Баурджин из рода Серебряной Стрелы, ощущал себя никому не нужным сиротой, из милости взятым в богатую скотоводческую семью старого Олонга, на которого и работал не покладая рук, получая в ответ лишь побои да издевательства. И вот эти трое парней, что сейчас несли его — Гаарча, Хуридэн и Кэзгерул Красный Пояс, — они тоже были из бедняков, никем не уважаемые, голодные, злые. Хорошо хоть, не бросили его умирать на берегу реки Халкин-Гол… а урочище? Старый дацан? Он здесь есть?

— Дацан? — Парни резко остановились и в ужасе округлили глаза. — Так ты туда ходил?!

Баурджин слабо улыбнулся:

— Да… Говорят, там много всяких сокровищ…

Это он врал, вовсе не сокровища его интересовали, а волшебная хрустальная чаша, про которую как-то рассказывала старая колдунья Кэринкэ. Говорят, кто попьёт воды из той чаши, тот станет сильным и смелым воином, багатуром степей. Вот как раз этих-то качеств — силы, храбрости, уверенности в себе — остро не хватало Баурджину. За ними и шёл, не побоялся ни ночи, ни злобных демонов Оргон-Чуулсу. И нарвался-таки на отряд кераитов — правду говорили, что их видели на дальних пастбищах. Не иначе, явились воровать скот. Это плохо. Если их много — придётся уходить, откочёвывать, бросив летние пастбища по берегу реки Халкин-Гол.

— Да, скорее всего, придётся откочевать, — вздохнув, согласился Гаарча. — Чувствую, эти гнусные кераиты вряд ли дадут нам покой, слишком уж далеко мы ушли от своих родовых земель, от долин рек Орхон и Онгин. Здешние реки — Керулен и Халка — Халкин-Гол, как и светлое озеро Буир-Нур, — владения монгольского рода Борджигин, а не найманов. Род старого Олонга здесь так, гости, которых пока терпят, но что будет потом — известно одному Богу!

Баурджин — к удивлению Ивана — попытался перекреститься (это монгол-то!), но, едва подняв руку, тут же вскрикнул от боли.

— Лежи, лежи, — ухмыльнулся Гаарча. Тощий и длинный, он напоминал высохший озёрный тростник. — Не дёргайся. Мы б тебе, конечно, вытащили стрелу — да боимся, не донесём, изойдёшь кровью. Уж пусть лучше это сделает Кэринкэ, а мы просто помолимся, верно, ребята?

Остальные — толстощёкий коротышка Хуридэн и пепельноволосый — да-да, именно так — Кэзгерул Красный Пояс — кивнули, и, не останавливаясь, на ходу зашептали молитвы. А с ними и Баурджин…

— Господи, Иисусе Христе…

Вот как, оказывается — эти самые кочевники-найманы, к которым принадлежал Баурджин и его приятели, были христианами… как и часть кераитов и соседних уйгуров! Правда, не все роды, некоторые исповедовали буддизм, а многие — как монголы — были язычниками, то есть вообще не поймёшь во что верили — поклонялись каким-то деревьям, ветру, воде… и небесному богу Тэнгри. И никогда не мылись, считалось, что вода — это потоки Бога, и вовсе ни к чему их загрязнять. Исповедовавшие христианство найманы за глаза обзывали монголов немытыми, однако ссориться с ними не рисковали, уж больно те стали сильны в последнее время, сплотившись под девятихвостым знаменем молодого вождя Темучина… Постойте, постойте… Иван — Баурджин — напрягся: ведь Темучин, это, кажется, не кто иной, как сам Чингисхан! Или — будущий Чингисхан, ведь кто знает, какой сейчас год?

И снова всё тело пронзила дикая боль, Баурджин выгнулся, закричал, закатывая глаза… и мечтая сейчас об одном — лишь бы этот дурацкий сон поскорей кончился!

Тысяча сто девяносто пятый год! Двенадцатый век, почти тринадцатый! Если, конечно, шаманка Кэринкэ сказала правду. Удивилась, конечно, — уж больно странный вопрос задал Баурджин — какой, мол, сейчас год? Год зайца, какой же ещё? А от рождения Иисуса Христа? Хм… Вот тут шаманка задумалась, она ведь не была христианкой, как старый Олонг и большинство из его людей. Старый хан мог бы настоять, чтоб колдунья приняла крещение, но опасался, как бы не поубавилось у неё от того колдовства, да и не очень-то хотелось ссориться с древними божествами, лучше уж со всеми жить в мире и согласии. Так и осталась Кэринкэ язычницей, как и ещё несколько пастухов. Остальные же, во главе с ханом, исповедовали христианство, да не простое, а особое — жили по заветам древнего патриарха Нестория, который считал, что Иисус Христос был рождён человеком, а Божество вселилось в него уже позже. И точно так же верили найманы, кераиты, монголы… не все, часть, но не самая малая. С язычниками уживались мирно — вера не пастбища, делить нечего, уж кто как хочет, пускай так и верит, только общие обычаи не нарушает. Скажем, монголы-язычники, поклонники небесного бога Тэнгри и множества других богов, никогда не мылись сами и не мыли посуду — вода считалась потоками богов, и вымыться — значит жестоко оскорбить их. Потому и все остальные — христиане, буддисты, магометане, огнепоклонники — кого тут только не было! — совершали омовения либо в закрытых от постороннего глаза местах, либо ночью…

Так вот, о колдунье… Услыхав странный вопрос Баурджина, шаманка подняла глаза к небу и что-то зашептала… то ли молилась, то ли спрашивал что-то у Тэнгри, то ли считала про себя… Сосчитав, ухмыльнулась:

— Тьма! Сотня! Девять десятков и пять.

Баурджин-Дубов так и сел в траву, обхватив руками голову. И дёрнул же чёрт поинтересоваться! Лучше бы считал, что находится сейчас где-нибудь среди отсталых азиатских племён — была такая мысль. А вот прежнюю, о навязчивом сне, пришлось отбросить — никаким сном тут и не пахло, всё было насквозь реально.

Значит, тысяча сто девяносто пятый…

Баурджин застонал, вытянулся на кошме, едва не сбив рукою войлочную стенку шатра.

— Ты чего? — тут же проснулся Гаарча. — Приснилось что? Или уже пора на пастбище? — Парень высунул голову наружу и посмотрел на звезды. — Не, вроде ещё не пора.

— Спи, спи, Гаарча. — Баурджин похлопал напарника по плечу. — Ещё есть время.

Отару овец и небольшой табун лошадей, обретавшихся на самом дальнем пастбище рода Олонга, по ночам караулили по очереди, разбившись на пары: Кэзгерул Красный Пояс с толстощёким Хуридэном, а Баурджин, соответственно, с Гаарчой. Располагавшееся меж озером Буир-Нур и рекой Керулен пастбище считалось самым дальним, и здесь приходилось всерьёз опасаться кого угодно — тайджиутов, татар, меркитов. Любая шайка могла запросто заявиться под покровом ночи в целях угона скота, и старый Олонг, прекрасно это осознавая, не рисковал, направил на дальнее пастбище лишь самую плохонькую отару и небольшой табун. И в пастухи послал неудачников, а не багатуров — если и убьют кого, так не жалко. Сказать по правде, уж слишком мало багатуров осталось в роду Олонга, да и род-то был захудалый, изгнанный с западных предгорий в этакую даль — к Халке — Халкин-Голу.

Пасти в здешних местах среди парней Олонга считалось последним делом — это значило, что тебя никто в роду не уважает и не ценит и ничего от тебя не ждёт. А Баурджина — вернее, Дубова — это очень даже устраивало: тихое, спокойное место, никто не мешает. Есть время осмотреться, подумать, да — если придёт такая нужда — выспросить кое о чём напарников, а заодно повнимательней к ним присмотреться. Всё ж друзья — не бросили тогда Баурджина, притащили с меркитской стрелой в груди. Спасибо старухе Кэринкэ — выходила. Хоть и страшна с виду, и нелюдима — а добра, красива даже, конечно, красотою не внешней, а внутренней. Баурджин к ней привязался за время лечения, интересно было поговорить, послушать старинные песнопения, сказки.

Баурджин перевернулся на спину, чувствуя рядом сопение Гаарчи. Друзья… и других пока нет. А что он вообще знает про этих забитых парней-неудачников? Вот для начала взять хотя бы Гаарчу. Худой, узкоглазый, скуластый, впрочем, как и все здешние, кроме, пожалуй, Кэзгерула — тот выглядит утончённее, скорее как туркмен или вообще европеец. Да… наверное, матушка была туркменка. Ладно, о Кэзгеруле потом, сейчас о Гаарче… А что про него сказать? Парень как парень. На вид лет четырнадцать-шестнадцать — да они все тут одногодки, — не силен, скорей слаб, правда, лихой наездник, хотя этим здесь никого не удивишь — кочевники, можно сказать, рождались в седле. Диковатый парень и, кажется, молчун. А кто разговорчивый? Хуридэн с Кэзгерулом? Из тех тоже слова лишнего не вытянешь. О! Надо будет попробовать их подпоить чем-нибудь хмельным — кумысом или рисовой брагой. Где её только взять? Осенью — уже скоро — будет большая охота, потом праздник, вот там и… Вообще пьянство среди монголов — так Дубов чохом обзывал все окрестные племена: найманов, тайджиутов, меркитов и прочих, — можно даже сказать, поощрялось и считалось оправданием самых странных поступков. Пьянство — сродни молодецкой удали. Боже, как же похоже на русских! На русских…

Дубов задумался, перебирая в памяти все знания о средневековой истории Руси и сопредельных стран. Знал, как выходило, не так уж и много, да и откуда? Из художественных книг да из фильмов — «Александр Невский», к примеру, или там, «Депутат Балтики»… впрочем, «Депутат Балтики» — это не из средних веков. В военном училище — давно это было! — конечно, изучалась история, но как наука сугубо партийная — «Краткий курс ВКП(б)» под редакцией Иосифа Виссарионовича Сталина.

Сталин… Иван усмехнулся. А ведь военные при нём неплохо жили, и не только военные — и инженеры, и артисты, и писатели, даже какие-нибудь знатные оленеводы. Эх, если б не раскулачивание, не репрессии, не война, не страшный послевоенный голод… Но ведь выстояли, выстояли, победили! И если разобраться: не было бы раскулачивания — не было бы индустриализации, на индустриализацию-то где деньги взять — с крестьян только, с них и брали, с кровью. А не было бы индустриализации, разве бы выиграли войну? Шиш! И так-то много не было. Тяжёлые грузовики, к примеру, американцы по ленд-лизу всю войну поставляли, сами так до конца войны и не научились делать, только потом, после. Да и то, если приглядеться: наш «Урал» — вылитый «Студебеккер», а «Зил» — «Додж».

Баурджин поёжился, натянув на плечи кошму, — ночи стояли холодные. Итак, Русь в конце двенадцатого века. Что там было-то? Княжества были и эта, как её — феодальная раздробленность. Раздробленные феодалы — князья там, да бояре разные — стало быть, меж собой воевали, чем и пользовались все, кому не лень, половцы, и вот эти — монголо-татары. Скоро, скоро двинут они свои полчища на матушку Русь — установят проклятое иго, про которое что-то очень образно сказал Маркс… Или Энгельс. Дескать, иссушало монголо-татарское иго прямо всю душу народа. Вот так примерно. Может быть, бежать отсюда на Русь?! Ага… и что там делать? В этаком-то обличье? Да и как убежишь — транспорта-то никакого нет, самолёты не летают, поезда не ходят, лошадь только. Так один в столь дальний путь не поскачешь — обязательно убьёт кто-нибудь. Пустят этак походя стрелу — и поминай как звали, на том все путешествие и закончится. Нет, здесь, здесь нужно что-то делать: вжиться, поставить себя, как надо, а там… А там поглядим. Кажется, он, Баурджин, плохо стреляет из лука… как-то не научился. Ничего, восполним этот пробел, время ещё есть.

Дубов вдруг ужаснулся своим мыслям — уж больно дико они выглядели. Подумать только: он — боевой пятидесятичетырёхлетний генерал и одновременно нищий мальчишка-монгол, точнее — найман, кочевник. Ну, просто шизофрения какая-то! Ересь! Господи, да может ли быть такое?! Может, не может — но ведь есть! И кочевье, и степь, и кочевники — самая что ни на есть объективная реальность… данная нам в ощущениях. А он, Иван Дубов, как и все советские люди, — материалист, а значит, нечего в который уже раз поминать Господа. Нужно принимать всю данность, как она есть, без всяких там идеалистических рассуждений. В конце концов, в научной фантастике подобные случаи описаны и даже как-то объяснены. Иван Ильич, правда, любителем фантастики не был, предпочитал твёрдое чтиво про иностранных шпионов (муть, конечно, страшная, но ведь интересно!), однако кое-какие книжицы брал-таки полистать у сына.

Значит, все с ним случившееся — никакая не мистика, а неизвестный официальной науке феномен, имеющий вполне материалистическое объяснение — какой-нибудь там временной сдвиг и тому подобное. И если этот сдвиг произошёл, так сказать, в эту сторону, то почему бы ему не иметь и обратную силу?

Дубов потрогал висевший на шее амулет. А ведь похоже, что когда-то его предки вовсе не были простыми кочевниками. Ну да Бог с ними… Опять — Бог! Уже пора разобраться, кто он сам-то такой — генерал армии Иван Ильич Дубов или молодой кочевник Баурджин из рода Серебряной Стрелы? Поразмышляв, Дубов всё ж таки пришёл к успокоительному выводу — он всё-таки Дубов. Но — пользующийся некоторыми знаниями Баурджина. Он помнил два детства — в кочевьях и в маленьком рабочем городке, воспринимал как родной язык кочевников, их обычаи, лихо скакал на коне, хотя раньше, в той жизни, ни разу не пробовал. И всё же, кроме блеклых воспоминаний и некоторых навыков, от Баурджина больше ничего не находилось. Во всём остальном этот найманский парнишка был стопроцентным Дубовым, пятидесятичетырёхлетним генералом Советской Армии. То есть мысли, мозг были Дубовскими, а тело принадлежало Баурджину. Когда-то принадлежало. Как видно, сознание Дубова вселилось в несчастного паренька в тот самый момент, когда его душа отлетела… И если бы не Иван, Баурджин так и остался бы лежать в траве с пробитой меркитской стрелою грудью, и друзья принесли бы в кочевье лишь его хладный труп. Что ж, выходит, так оно и есть. Тело, конечно, было плохим, слабым, но зато молодым, упругим, гибким! Дубов вдруг поймал себя на мысли, что с тех пор, как он оправился от раны, словно крылья выросли за спиной. А может… может, он там, дома, умер?! Хм… Не хотелось бы… Нет, надо всё же попробовать выбраться обратно… при случае. Несомненно, урочище Оргон-Чуулсу как-то со всем этим связано. И дацан — он же сам его видел, собственными глазами. А вот с Хульдэ — ничего подобного не увидал. Пустота — одни колючки, песок да камни. И всё же… Надо бы расспросить про урочище ещё кого-нибудь. Только не Кэринкэ — её уже спрашивал, и безрезультатно. Старуха сразу замкнулась — клещами ничего не вытащишь. Не хотела говорить… значит, и в самом деле что-то там такое было.

Где-то рядом вдруг залаял пёс. Оба — Баурджин и Гаарча — вскинулись, схватились за луки… и, стукнувшись головами, весело засмеялись — собака-то лаяла не злобно, скорей приветливо.

— Эй-гей, парни, вставайте! — закричали снаружи. — Кажется, ваша очередь караулить скот.

Несколько пристыженные — ну надо же, проспали-таки! — молодые люди вылезли из шатра наружу, под сверкающую сеть звёзд, густо усыпавших небо.

— Ну наконец-то проснулись, — с усмешкой проворчал Кэзгерул.

Огромная мохнатая псина, прыгая вокруг, повизгивала и ластилась ко всем троим. Вообще-то это был ещё не взрослый пёс, так, щенок, только крупный.

— У-у-у, Дуурчум, у-у-у, — нагнувшись, Баурджин почесал пса за ушами. — Ну, мы пошли. Хуридэн где?

— Там, на холме. Ждёт.

Место для сторожей было выбрано правильно, грамотно, это в первый же день Дубов-Баурджин отметил опытным командирским глазом. На склоне холма, за камнями, так, что хорошо просматривалась лощина — именно здесь можно было легко проникнуть в небольшую долину, где и располагалось пастбище. Если б ещё пулемёт поставить… «Максим», как тогда, на Баин-Цагане… А здесь оно где, Баин-Цаганское плоскогорье? Да всё там же — чуть ближе к востоку, к реке. Где и урочище.

— А, пришли-таки, — выскочил из-за камней толстощёкий коротышка Хуридэн. В свете полной луны было хорошо видно, как радостно блестят его узкие щёлки-глаза. Уж теперь-то выспится!

Хуридэн быстро ушёл, и Гаарча с Баурджином поудобнее устроились за камнями. Тянуло в сон, ещё и пёс, щенок Дуурчум, улёгшись меж парнями, смачно зевнул.

— Поспим, — Гаарча потянулся и откинулся спиной на камни. — Дуурчум разбудит, коли что.

— А как же скот? Вдруг — лихие люди, волк?

— А Дуурчум на что? Ух, Баурджин, какой ты стал дотошный. Совсем на тебя не похоже! — Гаарча издевательски засмеялся. — Ну, не хочешь, не спи, сторожи хозяйское стадо. Ежели что, разбудишь.

Парень закрыл рот и тут же засопел.

Покосившись на него, Баурджин подумал, что, в общем-то, напарник прав. Чёрт-то с ними, с хозяйскими лошадьми да овцами, чай, не пропадут. Вот только спать что-то не очень хотелось, все лезли в голову разные мысли. Вот, скажем, о Хульдэ. Девчонка была куммой — наложницей и, похоже, не очень-то тяготилась своим положением. Какое-то странное христианство исповедовали найманы — вполне допускавшее многожёнство, наличие наложниц и всяких языческих пережитков. Что поделать — дикие люди, да и времена на дворе — раннее средневековье. Впрочем, может, и не раннее. А какое? В «Кратком курсе» об этом ничего не сказано. Так, кто там на Руси-то сейчас? Александр Невский? Нет, до Невского ещё примерно полвека. Владимир Мономах? Тот, похоже, уже умер. Андрей Боголюбский? Всеволод Большое Гнездо? Чёрт их… Больше никаких русских князей Дубов вспомнить не смог, как ни силился. Кроме легендарного Рюрика, Ярослава Мудрого и Ивана Калиты — но все они были явно не к месту. А у монголов кто? Чингисхан вроде… Ну да, уже как-то упоминавшийся Темучин — он и есть… Интересно…

— Эй, — Баурджин пихнул напарника локтем в бок, — Гаарча, спишь?

— А? Что?! Что случилось? Меркиты?

— Никто, все спокойно. Спросить хочу, ты про Чингисхана что-нибудь слышал?

— Нет… И из-за этого ты меня разбудил?

— А про Темучина?

— Темучин? — Гаарча почесал голову. — Это не тот ли удачливый парень из тайджиутов, что подчиняется старому кераитскому хану Тогрулу?

Баурджин пожал плечами:

— Наверное, тот.

— Нет, — покачал головой напарник. — И про него не слышал. Так, пару слов, которые уже сказал. Все у тебя?

— Все.

— Тогда — спим. — Гаарча вновь откинул голову и захрапел.

Дубов даже позавидовал парню. А ведь когда-то и сам Иван умел вот так отключаться. Только давно это было — ещё на фронте.

Баурджин вдруг поёжился — показалось, услышал гул японских бомбардировщиков. Да нет, не показалось! Юноша прислушался: там, за сопкой, явно что-то гудело… нет, выло!

— Волки! — встрепенувшись, оправился от сна Гаарча. — Хорошо хоть ночь лунная!

— Где-то за сопкой воют, — напряжённо прошептал Баурджин. — Как думаешь, много их?

— Стая… И чего развылись?

— Раз воют — вряд ли сунутся. Тсс… — Баурджин поднял руку. — Давай-ка посчитаем.

Гаарча согласно кивнул, и парни затихли, прислушиваясь к волчьему вою. Оба были опытными в подобных делах и вскоре хорошо различили три голоса-воя. Первый — густой, тяжёлый, злобный; второй — заметно нежнее, с некоторой хрипотцой, а третий — трусливо-визгливый.

— Трое, — успокоенно улыбнулся Гаарча. — Если что — сладим. Стрел-то у нас на целую стаю хватит. Жаль только, что ты плохо стреляешь.

— Ты, можно подумать, хорошо!

— И я не очень. Вот Кэзгерул — другое дело. Давай-ка его разбудим!

Гаарча уже дёрнулся было, но Баурджин схватил его за полу летнего халата — тэрлэка:

— Постой. Пусть пока спит — всё равно волков ещё нет.

— Как появятся — поздно будет. Впрочем, как знаешь. Пойду схожу… приспичило что-то.

Парень поднялся на ноги и исчез в темноте.

— Смотри, чтоб волки не укусили за одно место, — напутствовал Баурджин.

Гаарча вернулся минут через двадцать — ничего не скажешь, долгонько ходил! — уселся спиной к камням, погладил пса и, кажется, снова засопел.

— А почему его так прозвали — Кэзгерул Красный Пояс? — вдруг спросил Баурджин. — Что-то не видал я у него такого.

— Ха, не видал! — очнулся напарник. — Куда смотрел только? Кэзгерул его только по праздникам надевает — красивый такой пояс, красный, с золотым шитьём. Если б его продать, можно купить четвёрку хороших коней! Даже юрту! Но Кэзгерул нипочём на это не согласится — пояс-то ему достался от рано умершей матери, между нами говоря, той ещё… Говорят, пояс приносит удачу, и Кэзгерул, дурачок, в это верит.

Баурджин задумчиво качнул головой:

— Кто его знает, может, он и прав?

Он прислушался:

— Смотри-ка, а волки-то стихли! Видать, спугнул кто-то.

— Или готовятся напасть на отару, — открыл глаза Гаарча. — И то и другое — плохо. Идем-ка поближе к овцам.

— Идём.

Сложенная из камней невысокая ограда — кошт, куда на ночь загоняли овец — находилась в низине, в полусотне шагов от засады. Туда и побежали ребята вместе с собакой — обнаглевшие волки вполне могли перемахнуть через ограду, схватить пару овец, а потом ищи их в ночи, догоняй. За такое дело недолго и отведать хозяйской плётки. Впрочем, пока всё было спокойно, да и Дуурчум никуда не рвался, не лаял.

— Покричу наших, — отдышавшись, предложил Гаарча.

— Нет, — Баурджин тут же прервал его. — Кричать не стоит. Мало ли — это не волки, люди. Зачем чужим знать, что здесь кто-то есть? А за помощью, конечно, сходи.

— Сходи сам. — Гаарча сплюнул. — Что-то ты, Баурджин, раскомандовался в последнее время. А я ведь тебе не слуга!

— Хорошо, — примирительно произнёс юноша. — Схожу сам. Только ты будь настороже, и если что…

— Обо мне не беспокойся, — напарник хвастливо усмехнулся. — Уж будь уверен, и без тебя знаю, что делать.

Ишь, разговорился!

Ничего не ответив, Баурджин зашагал к шатру. Звёздное небо над головою казалось перевёрнутым дырявым котлом, полная, похожая на лицо степной красавицы луна серебрилась над синими сопками, а где-то на востоке уже занималась голубовато-оранжевая заря.

Парни проснулись сразу, молча выскочили наружу, прихватив луки.

— Там, — Баурджин коротко кивнул в сторону ограды, — то ли чужаки, то ли волки.

— Пошли, — так же кратко отозвался Кэзгерул Красный Пояс. — Глянем.

Гаарча плакал и визжал, как недорезанный поросёнок. Катаясь по земле, слёзно просил прощения, уверял, что все вышло случайно, что никогда больше не…

— Рассказывай, — прервал его крики Баурджин. — Все.

— А чего рассказывать-то? — парень заскулил. — Они меня заставили, эти бродяги…

— Угу, — хмуро кивнул Кэзгерул. — Заставили… Дали уйгурских монет…

— Немножко, немножко. — Гаарча скривился. — Совсем чуть-чуть… Я ведь хотел поделить, поровну, чтоб… чтоб каждому… но вот не успел!

Наклонившись, Кэзгерул схватил предателя за грудки:

— Ты хоть понимаешь, что своей жадностью подвёл нас под плети? Ведь за этих баранов отвечаешь не только ты — мы все!

— Да я… Я заплачу! — снова заверещал Гаарча. — Заплачу, клянусь Христородицей и Великим Тэнгри! Отдам старику Олонгу все, до последней монеты. Надо будет — тэрлэк свой продам…

— Ну? — Кэзгерул повернулся к напарнику. — И что с ним будем делать?

— Только не убивайте! — униженно захныкал Гаарча. — Бог вас не простит за смертоубийство, не простит, нет…

— А ну, заткнись! — Кэзгерул несильно пнул парня сапогом. — Дай подумать.

Гаарча послушно замолк и лишь сопел, размазывая по широкому лицу слезы и сопли.

— А ты, Хуридэн, как думаешь? — Баурджин неожиданно посмотрел назад.

— Я? — стоявший у погасшего костра Хуридэн испуганно вздрогнул. — Я — как все… как хотите…

Баурджин покачал головой:

— Думаю, надо простить этого чёрта. Ну, в самом деле, не убивать же!

— Простить так простить, — согласно кивнул Кэзгерул. — Только с условием — пусть он сам, лично, уладит дело с баранами, пусть сам договаривается со стариком Олонгом. Слышал, Гаарча?

— Я договорюсь! Договорюсь, клянусь Тэнгри.

— Что ж… Мы слышали твоё слово. А теперь вставай, поднимайся — пора выгонять из загона отару.

И впрямь было пора. Уже наступило утро, ясное и свежее. Солнце, выкатившееся на бледно-синее небо, осветило пологие сопки, пастбища, засыпанные песком овраги. Где-то далеко на закате маячили в голубоватой дымке горы, дул северный ветер, принося прохладу и смолистый запах леса. Высоко в небесах, распластав крылья, парил орёл, зорко высматривая добычу. Баурджин приставил ладонь ко лбу, всматриваясь в хищную птицу:

— Крупный… Как бы не унёс овцу. Может, его лучше подстрелить?

— Думаю, не стоит, — покачал головой Кэзгерул. — Не такой уж он и большой. К тому ж — тоже Божье творение, а всякая тварь имеет право на жизнь.

Баурджин постарался не показать удивления, однако для себя отметил необычность речей напарника. Ох, не так уж прост был этот с виду обычный парень! Ишь, как заговорил — прямо Конфуций. Чем больше Баурджин узнавал его, тем больше удивлялся и задавал себе вопрос — каким образом Кэзгерул Красный Пояс оказался среди изгоев и неудачников, вечных недотёп — Гаарчи, Хуридэна… гм… Баурджина. Он ведь тоже не имел никакого веса в роде Олонга.

— Хуридэн, иди помоги Гаарче с овцами, — деловито распорядился Кэзгерул. — А мы с Баурджином займёмся лошадьми.

Баурджин молча кивнул. Как-то так само собой получилось, что молодые пастухи разбились на пары по-новому — Гаарча с Хуридэном, а Баурджин, естественно, с Кэзгерулом. Дубову это нравилось.

Отпустив лошадей пастись, парни уселись в траву, в тени невысокого кустика. Поднимаясь всё выше, солнце начинало палить, жарко, по-летнему беспощадно, и даже прохладный ветер не спасал положения. Вытерев со лба пот, Баурджин распахнул тэрлэк. На груди юноши сверкнул серебряный амулет…

— Да-а, — тихо промолвил Кэзгерул. — Род Серебряной Стрелы когда-то был очень известен среди найманов. И весьма уважаем!

— Жаль только, что об этом позабыл Олонг и его приспешники!

Красный Пояс презрительно ухмыльнулся:

— Род Олонга — самый захудалый найманский род. Все найманы кочуют на закате солнца, а Олонг ещё лет десять назад подался на восход. Почему? Говорит, здесь тучнее пастбища, но я ему не очень-то верю. Наверняка была какая-нибудь ссора с другими родами. Вот и прогнали.

— Ну и прогнали, нам-то что с этого? — вполне резонно, как ему казалось, заметил Баурджин.

Кэзгерул покачал головой:

— Не скажи. Изгоев всякий может обидеть.

— Это уж точно…

Сбросив тэрлэк в траву, Баурджин неожиданно поднял с земли тяжёлый камень и принялся его поднимать, сначала равномерно, а потом — из последних сил.

— Ну! — подбадривал заинтересовавшийся напарник. — Давай! Давай же!

Вытянув руки в последний раз, юноша бросил камень к ногам и улыбнулся:

— Сейчас немного отдохну… И снова!

— Ещё хорошо каждое утро бежать по степи с лошадьми, — сообщил Кэзгерул. — Я, когда есть возможность, бегаю. Хочешь, вместе будем?

— Конечно! И ещё… Давно хотел тебя попросить — ты не мог бы поучить меня стрелять из лука?

— Поучу, — польщённо улыбнулся напарник. — Это не так уж и сложно. Ну-ка, неси лук и стрелы.

Баурджин молнией бросился к шатру.

Несмотря на жару, парни тренировались почти до самого вечера — бегали, боролись, метали стрелы. Причём не просто так — вернулись к шатру с добычей, подстрелив пару сурков, которых тут же и поджарили на небольшом костре. Естественно, поделились мясом с Хуридэном и Гаарчой, а уж те накинулись на еду с таким рвением, словно бы не ели дня три-четыре. Забыли и поблагодарить, ну да чёрт с ними.

Назавтра, с утра… как и на следующий день, и вообще — все дни — Баурджин и Кэзгерул Красный Пояс продолжили свои занятия: с раннего утра около часа бегали за лошадьми, затем прыгали, кидали камни, боролись. Трудно было, иногда казалось, что и совсем невозможно. Ну, какого ж дьявола носиться здесь по такой жарище, глотая солёный пот, а потом ещё метать тяжёлые каменюки, прыгать? И стонать целую ночь от жуткой боли в измученном теле?

Гаарча с Хуридэном, конечно, открыто хохотать не осмеливались, но за глаза смеялись, причём — издевательски. Вот, мол, придурки-то!

Тем не менее уже через месяц Баурджин с удовольствием заметил, как мускулы налились силой, а тело обрело стремительность и лёгкость. Ещё через месяц, уже в начале осени, юноша научился-таки хорошо стрелять из лука. Похуже, конечно, чем Кэзгерул, но ненамного. Вообще-то все кочевники метали стрелы с детства… только это не относилось к неудачникам-недотёпам — их-то как раз никто как следует не учил. Приходилось восполнять пробел, пользуясь удобным моментом. Кто бы знал, что все эти навыки пригодятся парням уже так скоро!

Нет, неспроста верховный хан найманов Инанч-Бильгэ вспомнил о полузабытом роде Олонга, как и о многих других родах. Загодя послав вестников, хан предупредил всех вождей, чтобы к зиме направили всех молодых воинов к большому озеру Убса-Нур, что лежало в истоках большой реки Оби, меж горами Хангай и Алтаем. Несладко пришлось молодёжи из рода Олонга — слишком уж далёк и тяжёл был путь, хорошо — реки замёрзли: Керулен, Тула, Селенга. Но всё ж дорога пролегала большей частью по горам, и людям и лошадям приходилось трудно.

Баурджин со своим побратимом Кэзгерулом шли впереди всех, в качестве разведки. Распорядившись так, молодой вождь Жорпыгыл Крыса поступил не по годам мудро. Впрочем, у него хватало советчиков. К большому удивлению Баурджина, после возвращения всех с летних пастбищ Жорпыгыл не стал мстить за прошлое унижение, наверное, забыл тот случай. Может, и не забыл, но счёл за лучшее отложить выяснение отношений, а скорее, ему просто было не до того — в связи с дальним походом дел у ханского сына хватало. Нужно было подготовить лошадей, загрузить перемётные сумы сухим молоком и вяленым мясом, выспросить поподробней дорогу у знающих людей — охотников и торговцев, — да мало ли что ещё!

Гонцы верховного хана предупредили: хорошенько запоминайте путь, он вам ещё пригодится. Переход оказался не так труден, как долог — пришлось тащиться больше двух недель, а что поделаешь — горы! И пропасти, и узкие тропки, и заваленные снегами перевалы. Всё это требовало от путешествующих смелости, выносливости, расчёта.

И всё же не зря старая шаманка Кэринкэ предсказала удачную дорогу. Повезло — почти всё время светило солнце, и лишь один только раз путники угодили в метель, да и то — не в горах, а в долине. Радовались — за все дни не потеряли ещё ни одного человека, не считая пары замерзших рабов, которых было вовсе не жаль. Радовались. Лишь Кэзгерул выглядел хмурым — ещё бы, перед самым отъездом куда-то запропастился его знаменитый красный, шитый золотом пояс. Ну, просто непонятно куда, ведь воровства у найманов не было.

— Ничего, вернёшься — найдёшь, — утешал приятеля Баурджин. — Ничего с твоим поясом не сделается.

— Но куда-то ведь он делся!

— А где ты его держал?

— В сундуке. А стал собираться, заглянул — нету!

— А ты вообще давно в свой сундук заглядывал?

Кэзгерул лишь вздыхал. Ясно — не помнил и когда. И вот теперь так и ехал — злой, смурной, неулыбчивый. Правда, дело своё знал — обязанности разведчика выполнял честно. Как и Баурджин, впрочем.

Горы Хангай, конечно, не так уж и высоки, но всё же это были горы, преодоление которых, особенно сейчас, зимою, представляло собой определённую трудность. Заснеженные перевалы, обледенелые тропки, ведущие по самому краю пропасти, — всё это сковывало движение войска, да-да, именно войска, ибо спаянные совместной охотой найманские племена под руководством своего хана шли сейчас в земли кераитов на помощь лукавому Эрхе-Хара. Инанч-Бильгэ, верховный правитель найманов, само собой, преследовал в этом походе свои интересы — кераиты были для него неудобными соседями, вечно спорили из-за горных пастбищ, нападали на найманские кочевья, и пограничные стычки, спровоцированные обеими сторонами, вовсе не были редкостью. Инанч-Бильгэ понимал, что Эрхе-Хара, став кераитским правителем вместо своего старшего престарелого братца Тогрула, вряд ли окажется лучше и вряд ли вспомнит о том, кто привёл его к власти. Однако найманские воины уже очень скоро займут пастбища кераитов… а вот уйдут ли потом обратно — большой вопрос.

Примерно так прикидывал для себя Баурджин, ехавший во главе своего десятка по горным теснинам. Кэзгерул, правда, заметил, что к кераитам запросто можно добраться и более удобным путём, долиной, что лежала меж Хангайским хребтом и Алтаем, собственно, именно там и находились кераитские пастбища. Но Инанч-Бильгэ и Эрхе-Хара, как видно, решили поступить куда как хитрее. Ведь горные тропы вели ещё и на север — к полноводным рекам Селенге и Орхону, в земли меркитов. Наверняка по всей найманской степи, по всем предгорьям был пущен слух, будто именно против меркитов и был организован поход. И кераитские лазутчики — а такие, несомненно, имелись — докладывали своим вождям, что найманское войско идёт на север, в Хангайские горы. А найманы вовсе и не собирались туда идти! То есть как раз собирались — дойти до чёрной скалы Эхтонгой, а уж от неё резко повернуть к югу.

Правда, это все были догадки, коими тешили себя в пути побратимы, простые же воины, как водится, покуда не знали ничего. Для них это был просто очередной военный поход, поход за добычей — а куда? Да не все ли равно? К меркитам, кераитам, монголам… Напасть! Свалиться как снег на голову. Вырубить воинов, захватить тучные стада и чернооких красавиц! Эх, каждый — каждый! — может вернуться домой богачом, да ещё и с двумя-тремя жёнами! Это ли не праздник? Правда, до него можно и не дожить, но это уж у кого какая судьба! А если воин искренне молится Иисусу Христу и Христородице и так же искренне приносит жертвы небесному богу Тэнгри, как и всем прочим известным ему богам, — да разве ж они обидятся? Не помогут?

Вот потому-то, несмотря на все трудности перехода, воины были веселы и довольны. Смерть, кровь и пожарища, и бегущие со всех ног враги, и захваченные красавицы, сокровища, стада — всё это заставляло светиться глаза, а сердца — учащённо биться. Что и говорить, предвкушение — великая сила.

Горы постепенно становились более пологими, больше напоминая просто крутые холмы, этакие горки. В низинах из-под снега торчали кусты, и на отдыхе лошади копытами сами добывали траву себе на прокорм. Для людей же было немало пищи — не зря хитроумный Инанч-Бильгэ устроил перед походом большую охоту, и теперь мяса хватало всем.

Баурджин, пользуясь тем, что дорога расширилась, неутомимо объезжал воинов своего десятка, подбадривал, шутил, хохотал… И видел, какими глазами они на него смотрели! И знал — эти пойдут следом в огонь и в воду.

Гамильдэ-Ичен что-то ёрзал в седле, наверное, боялся отстать — а следовало бы спешиться, подтянуть подпругу. Впрочем, может быть, лошади просто натёрло спину, тогда уж лучше пересесть на заводного коня. А были ли у парня заводные? У самого Баурджина — и то не было, это ж все голь-шмоль, весь его десяток. И надежда у них сейчас только одна — на будущую добычу.

Баурджин невольно прислушался к разговорам.

— Э, Кооршак, дружище, — подначивал богатыря Гаарча. — Сколько луноликих дев ты возьмёшь себе в чужих кочевьях? Восемь или дюжину? Я бы тебе посоветовал — девять. Девятка — счастливое число.

— Ну-у, девять, пожалуй, много, — добродушно ворчал Кооршак. — Куда столько? Мне их и не прокормить будет. Хватит, думаю, и трёх.

— Трёх? Ну, разве что только для начала… — Гаарча повернулся в седле. — Эй, Гамильдэ-Ичен, мальчик, а ты хоть знаешь, что делают с девками?

— Знаю, — Гамильдэ-Ичен усмехнулся.

— Ой, не лги, не лги, парень! Хульдэ как-то говорила… Ну, что ты щеришь зубы? Обиделся? Знаешь, я могу продать тебе один корень… Его очень ценят чжурчжени… Тогда тебе одной девки точно будет мало! Да и девяти мало. Ну, как, Гамильдэ-Ичен, берёшь корень?

Все засмеялись, а Гамильдэ-Ичен нарочно придержал лошадь. Баурджин подъехал к нему:

— Постой-ка, парень. На твоём месте я бы переседлал коня. Тем более он не твой, а Олонга.

— Да, — обрадованно кивнул Гамильдэ-Ичен. — Я так и собирался сделать, но боялся… боялся отстать.

— Ничего, — спешившись, Баурджин помог парню. — Не отстанем. Вот что, Гамильдэ, ну-ка ещё раз вспомни, когда ты увидел того, с красным поясом?

— Ну, тогда, когда ты послал меня за хмельным в ханскую юрту, — поправляя попону, мальчишка вытащил из-под седла колючку. Ага, вот почему ёрзал!

Баурджин покачал головой — а ведь эта колючка не могла сама по себе появиться, спина коня — это не степь, там ничего не растёт, кроме шерсти. Несомненно, кто-то подсунул, подшутил. А если б лошадь взбрыкнула на перевале? Или — на узкой обледенелой тропе?

— Гамильдэ, кто помогал тебе седлать коня?

— Да никто, — парень явно сконфузился. — Я сам. Ну, Гаарча помог немного…Но я бы и без него управился, клянусь Христородицей!

— Гаарча… — задумчиво нахмурился десятник. — Ну, Гаарча… Так что там с поясом?

— Так я и говорю, — подтянув подпругу, Гамильдэ-Ичен подёргал седло — вроде держалось крепко. — Захожу в юрту, там уже все пьяные — сам хан, нойоны и прочие гости, и когда только успели? Наверное, сразу после охоты пить начали, а то и на охоте. В общем, все добрые такие, весёлые, песни поют. А этот, с красным поясом — громче всех! Словно бы специально красуется, чтоб его только и слышно было. Я его узнал — посланник, что приезжал к нам с ханским указом. И пояс узнал — красный, с золотым шитьём — тот самый, по которому горевал Кэзгерул! Ну, да я уже рассказывал ведь…

— Ничего, — покивал Баурджин. — Ещё раз расскажешь, язык не отвалится. Все подробности вспоминай, даже самый мелкие.

— Я и вспоминаю…

Баурджин подождал, когда парнишка усядется в седло, и поехал с ним рядом:

— Вот, скажи-ка, с чего ты взял, что тот пояс — Кэзгерула? Может, просто похож?

— Я и сам поначалу так подумал. — Гамильдэ-Ичен упрямо сжал губы. — Специально подошёл ближе, якобы поприветствовать… наклонился, посмотрел — тот пояс! Тот!

— Ну, и как ты это узнал?

— По надписям. Видишь ли, господин…

— Опять — «господин»?

— Ой… Прости ради Христа-Бога! Видишь ли, Баурджин-нойон…

— Подожди, — юноша усмехнулся, — я ведь ещё не князь, а простой десятник!

— А в нашем десятке никто и не сомневается, что ты непременно станешь князем! Так тебя и зовут за глаза — Баурджин-нойон.

— Вот как? — Баурджину вдруг стало приятно. И в самом деле — был никем, да вдруг стал десятником, по-армейски считай сержантом, а теперь вот, в глазах своих воинов, и до майора дорос. Хотя нет, нойон — князь, это можно и с полковником сравнить смело! Так дела пойдут, глядишь, и до собственного своего звания недолго останется — до генерала армии. А генерал кому здесь соответствует? Пожалуй, верховному хану.

— Так что там за надписи? Признаться, я их на поясе Кэзгерула не видел. Одни узоры только.

— Эти узоры — и есть надписи, — пояснил Гамильдэ-Ичен. — Уйгурское письмо. Фраза из трактата «Кудатку-Билиг» — «приносящее счастье знание»…

— Что за фраза? — Десятник оживился. — О чём?

— «Девятая ночь месяца седых трав», — закрыв глаза, вспомнил парнишка. — Или — «в девятую ночь седых трав»… Примерно так.

— Странная фраза…

— Вовсе нет. Это такой поэтический образ. Правда, я не читал весь трактат.

Ну, ничего себе! «Поэтический образ» — надо же! От красноармейцев-то такого не услышишь, уж тем более от генералов, а тут простой кочевник. Н-да-а… Дубову приходилось признать, что все его почерпнутые из школьных учебников и рабфаковских брошюр знания оказались, мягко говоря, не полными. Ну, во-первых, в монгольских степях жили не одни монголы — так называлось всего лишь одно из племён, и не самое сильное; во-вторых, многие кочевники исповедовали христианство, пусть даже немного странное; в-третьих, судя по Гамильдэ-Ичену, кое-кто в племенах обладал недюжинным умом и знаниями. Так-то! А зато в учебниках — «дикие татаро-монгольские орды»… Ничего себе, дикие! Хотя это, может, Гамильдэ-Ичен один такой умник.

Больше Баурджин ничего не стал спрашивать. Просто чуть прикрыл глаза, доверившись умному коню, и вспоминал…

Они тогда с Кэзгерулом сразу же рванули к ханской юрте, бежали со всех ног, ещё даже не думая, как там поступят, торопились… словно предчувствовали, что опоздают. Так и вышло! Посланца в юрте уже не было… куда-то ускакал… вроде бы…

А наутро его нашли мёртвым. Совсем недалеко от юрты верховного хана. И — без пояса. Никаких ран на теле не было, так и решили — перепил да замёрз, бывает. Никто особо не горевал — не такой уж важной шишкой и был посланец, так, из середнячков.

И только двое… нет, трое — Баурджин, Кэзгерул и вот теперь — Гамильдэ-Ичен — пытались разгадать загадку. Кому и зачем мог понадобиться пояс? И зачем его украл посланец? А может быть, ему кто-нибудь помогал, ещё там, в кочевье у озера Буир-Нур? Хотя, с другой стороны, кочевники воровства не знали, да и что было у них воровать? Разве только скот, но это совсем другое дело. Потому и за вещами своими никто особенно не следил, где снял тэрлэк, там и бросил — на взгляд Дубова, поразительная беспечность и безалаберность. И всё же, нужно будет обязательно поискать в родном кочевье сообщника. Вдруг да повезёт? Вдруг да что-нибудь выяснится? В конце концов, не простой это пояс, коль Кэзгерул его так берег… и ведь не уберёг всё-таки! Ладно, чего уж теперь…

К полудню передовые отряды найманского войска подошли к чёрной скале Эхтонгой, где их уже ждали верные Эрхе-Хара кераиты на сытых конях и в панцирях из воловьей кожи. Хитрый Инанч-Бильгэ кераитам не доверял, а потому ближе к вечеру к десятку Баурджина неторопливо подъехал Жорпыгыл Крыса…

— Слава великому хану! — торопливо поднялись все. — Отведай нашей пищи!

Жорпыгыл отмахнулся и, не слезая с коня, поманил за собою десятника:

— Надо поговорить, парень.

Поговорить так поговорить — Баурджин передёрнул плечами. Никакой ненависти к Жорпыгылу он давно уже не чувствовал, в конце-то концов, во время охоты и всего похода ханский сын не сделал ему ни каких пакостей, скорее, наоборот — возвеличил, назначив десятником. Десяток, правда, был тот ещё… но это уж другой вопрос.

Жорпыгыл остановился, поджидая. Баурджин нагнал его пешком, без коня, и вежливо поклонился:

— Я слушаю тебя, хан.

— Там, внизу, кочует кераитский род инынчу, — лениво промолвил Жорпыгыл. — Ты со своим десятком спустишься к ним и захватишь пленных. Двух-трёх, не больше. Остальных убьёшь. Пленников доставишь к моей юрте, а уж я передам их верховному хану.

— Пленников, — Баурджин понимающе кивнул, ну как же без «языков»-то! Да, хан Инанч-Бильгэ явно не доверял кераитам. Он приложил ладони к груди: — Слушаюсь и повинуюсь.

— Помни, уже к утру пленные должны быть! — нехорошо прищурился Жорпыгыл. — Если не будут… ты сам знаешь, что тогда будет с тобой и твоим десятком.

Баурджин кивнул, старательно пряча глаза. Ну, да, конечно, за неисполнение приказа хана по неписаным степным законам полагалась смерть, и смерть жуткая — багатуры-нукеры переломали бы всему десятку хребты. Переломали бы… Однако Баурджин-Дубов был не такой дурак, чтобы возвращаться на верную смерть. Так и решил для себя: удастся захватить пленных — вернётся, нет — степь большая, поди поищи… Лучше б, конечно, захватить — жаль расставаться с Кэзгерулом, да и у ребят в кочевье старого Олонга матери, сестры, малолетние братья. Что с ними будет, если парни уйдут? С голоду, конечно, не дадут умереть, но — и только. А ведь Жорпыгыл ещё и отомстить может, пользуясь своей властью, выместит зло на беззащитных невинных людях — с него станется.

Хлестнув плетью по крупу коня, Жорпыгыл ускакал, на прощанье напомнив о сохранении тайны и обдав десятника холодным презрительным взглядом. Ну, с тайной понятно — все правильно, нечего о полученном задании трепаться, а вот зачем так зыркать? Ишь как глазищами-то сверкнул, недоносок. Прямо чуть не прожёг… Может, вообще не возвращаться в кочевье? Нет, надо… Парней жалко — он ведь, Баурджин, за них теперь отвечает, уж коли взвалил на себя такую ношу, пусть даже не по своей воле.

Войска растянулись в степи по всему фронту, так что прикрывавшие левый фланг воины рода Олонга — в их числе и десяток Баурджина — даже не видели тех, кто находился справа. Да что там справа — и в центре огромное количество воинов и лошадей представлялось одной сплошной массой. Сколько их всего было? Ответ знает лишь ветер.

Сидя в седле, Баурджин скосил глаза на своих и вздохнул — его десяток, как, впрочем, и десяток Кэзгерула, выглядел самым бедным, можно даже сказать — нищим. Ни сабель, ни железных шлемов, ни панцирей из толстой воловьей кожи, одни лишь вывернутые полшубки да луки со стрелами. Да, ещё — короткие копья. И все… И все! Хотя и этого не мало, уж чего-чего, а стрел-то имелось в достатке, и самых разных — тяжёлых, длинных, легко пробивавших кольчуги, и лёгких, дальнобойных, сигнальных и зажигательных. И всё же стрелы стрелами, а в ближнем бою не помешали бы и сабли… ещё бы научиться ими владеть. Ну этому никто не учил ни Баурджина, ни Кэзгерула, не говоря уж о всех прочих «сусликах». Тяжёлая боевая сабля — оружие аристократа, остальным же достаточно лёгкого копьеца с крюком, аркана да тугого лука.

Главная задача, поставленная легковооружённым ратникам, заключалась в следующем: налететь, наделать побольше шума и увлечь за собой врага притворным отступлением. Увлечь не чёрт знает куда, а во вполне определённое место, чтобы подставить под удар тяжёлой конницы. Ах, какая славная была эта конница, как сверкали на солнце доспехи из мелких железных пластинок, защищавшие не только всадников, но и их коней, как развевались разноцветные перья, вставленные в навершья шлемов, как сияли наконечники копий! Рыцари, как есть — рыцари! Да, приходилось признать, тяжёлая кавалерия кочевников явно не соответствовала тем представлениям о ней, что имелись у Дубова. Закованные в доспехи витязи, похоже, ничуть не уступали по силе прорыва хвалёному западноевропейскому рыцарству!

Вдруг какое-то волнение охватило всех, затрубили трубы, забили барабаны, заулюлюкали, захохотали воины — впереди, на заснеженной равнине, показались первые ряды вражеского войска. Инанч-Бильгэ и Эрхе-Хара всё ж таки загнали в угол старого кераитского хана Тогрула — и тому ничего не оставалось, кроме как принять открытый бой. Кераитов было мало, многие из них, привлечённые цветистыми обещаниями и клятвами, встали под знамёна мятежного ханского братца Эрхе-Хара. Надо сказать, тот неплохо умел уговаривать и все свои обещания обычно выполнял… если некуда было деваться.

И всё же войска у престарелого Тогрула было вполне достаточно… нет, не для того, чтобы победить, а чтоб нанести врагу наибольший урон. Погибнуть с честью, кажется, не было больше выхода для старого правителя кераитов! Однако собирался ли тот погибать?

Всадник на белом коне быстрокрылой птицей пересёк равнину и, остановившись рядом с Жорпыгылом, передал приказ для всей сотни. Жорпыгыл, выслушав, почтительно кивнул и в свою очередь отправил вестового на дальний край — к самым бедным десяткам.

— Пойдёте в бой не сразу, а чуть погодя, — осадив коня, оскалился вестовой — Аракча, всё тот же Аракча, явный зложелатель и недруг обоих побратимов. — Ханы решили — сначала наступает правое крыло, затем — центр, и уж после — вся наша сотня. Ну и вы, куда ж без вас? — Аракча презрительно сплюнул и продолжал: — Ваша задача — лихим налётом вклиниться в основные ряды врага и притворным отступлением заманить его к дороге на перевал — под громящий удар наших славных воинов из засадной «тысячи» повелителя Инанч-Бильгэ! Ясна задача?

— Чего ж тут не ясного? — Баурджин пожал плечами. — Вклиниться и заманить. Заманим — эко дело!

— Смотрите только, не перепутайте, кого заманивать, — скривился, словно от зубной боли, Аракча. А может, у него и в самом деле болели зубы, оттого и злобился на всех, как шакал? — Нукеры хана Тогрула носят на шлемах серые перья кречетов. Их и заманивайте, во главе с самим ханом.

И снова запели боевые рога, и гневный рокот барабанов перебил воинственный клич. Качнувшись, опустились копья, сверкнули с лязгом вытащенные из ножен сабли, и тучи тяжёлых стрел с воем затмили небо. Наступление началось.

Первым, как и было указано ханами, ринулся на врага правый фланг, расстилаясь по равнине широкой лавой. Меткие стрелы врага вырывали из седел всадников — одного, второго, десяток — Баурджину было хорошо видно, как падали в снег люди, а лишённые седоков лошади всё так же продолжали свой безумный бег, теперь уже бессмысленный.

— Хур-ра! Хур-ра! — орали на скаку всадники.

И вот они наконец достигли вражеских рядов, сшиблись… И, преследуя, поскакали дальше — враг отступал, явно уклоняясь от прямого боя.

Звякнув упряжью, пришли в движение шеренги основных сил найманов — всадники стегнули коней и, убыстряя ход, понеслись по равнине.

— Ну, вот. — Баурджин обернулся к своему десятку. — Будьте наготове, скоро и наша очередь.

— Мы давно готовы, нойон! — звонко выкрикнул Гамильдэ-Ичен.

Ишь как они его — нойон! Князь, стало быть… А какой он князь? Баурджин поморщился — не князь, а самый что ни на есть трудовой крестьянский парень. То есть, конечно же, не крестьянский, а пастушеский.

— Вперёд! — подъехав к «сусликам», лично отдал приказ Жорпыгыл. — Бейтесь достойно, и, кто знает, может быть, я прощу вам все ваши долги и недоимки.

Баурджин хмыкнул: ничего не скажешь, хорошо сказал, прям «отец родной». Утешил!

— Не забывайте поставленную задачу! — Жорпыгыл посмотрел на десятников. — Сам великий хан обещал вам в случае успеха подарить по парчовому халату и сабле!

Баурджин едва не расхохотался:

— Поистине безмерны милости великого хана!

Ну что ж, вперёд так вперёд — приказ получен, боевая задача определена чётко, остаётся действовать.

— Ну парни, — выехав чуть вперёд, Баурджин, совершенно по-гагарински улыбнулся и махнул рукой. — Поехали!

И понеслись! Поскакали! Растеклись лавой… Мы красные кавалеристы, и про нас…

Эх, и здорово же нестись вот так, чувствуя, как летит из-под копыт смёрзшийся снег, а в лицо дует морозный северный ветер!

…Былинники речистые ведут рассказ!

Баурджин — впереди, за ним — заводная лошадь, потом — клином — десяток, а чуть поодаль, справа — так же несутся конники Кэзгерула.

И солнце, и ветер в разгорячённые лица, и светящиеся каким-то непонятным счастьем глаза! И пусть нет в руках сабель, пусть не развеваются за плечами разноцветные шёлковые ленты, пусть грудь не защищает панцирь, пусть… всё равно, воинский злой азарт уже захватил конников — по сути, нищих пастухов — в свои сети. Захватил, закружил. Понёс, заставляя важно хмурить лицо и, пуская стрелы, орать: «Хур-ра-а-а! Хур-р-ра!»

А лошади ржут, храпят, прядают ушами, и — на удивление — не видно вражьих стрел. Это хорошо, это очень хорошо, видать, не до того вражинам… Эх, сохранить бы своих! Вон они, скачут, несутся, низко пригнувшись к гривам коней. Здоровяки — Кооршак и Юмал, — у них хоть копья имеются, а вот у прочих «сусликов» одни стрелы. Плосколицые Ильган и Цырен, за ними ещё двое, потом — малыш Гамильдэ-Ичен, а уж последними — Гаарча с Хуридэном. Н-да-а… Не очень-то они торопятся.

Интересно, как там, впереди? Разбиты ли основные силы врага, или, может, бежали уже неизвестно куда? А вдруг собрались с силами и скачут уже вперёд всем своим несокрушимым туменом? Знать бы! Как всё-таки не хватает раций… как не хватало их тогда, в тридцать девятом! А что такое танки без раций? Неуправляемое железное стадо. Даже быстроходные «бэтэшки»… Тем более — быстроходные.

— Хур-ра-а! Хур-рра-а! — орали со всех сторон, и конь Баурджина летел по равнине стремительной приёмистой рысью.

Юноша оглянулся в седле — не отстают ли? Нет, не отставали.

— Хур-ра! Хур-ра!

Где-то далеко справа мутным, почти неразличимым пятном маячили главные силы. Бежавшие по небу облака затмили солнце, пошёл снежок, сначала — мелкий, а потом все крупнее.

— Хур-ра!

Баурджин увидел врага внезапно — вот только что никого не было и вдруг раз — возникли, словно из-под снега, всадники на гнедых конях. Своих здесь не было, значит — чужие.

— Хурр-ра-а!

Юноша два раза махнул левой рукой и быстро пригнулся — то был знак остальным, чтоб стреляли. Молодцы! Поняли! Над самой головой засвистели стрелы. Враг тоже огрызнулся — поразив коня Гаарчи и… и кого-то ещё… сейчас было неясно кого, да и некогда выяснять. Потом, все потом!

Сближаясь с врагом, Баурджин махнул правой рукой:

— Копья!

Жаль только, не у всех они были, но у кого были…

Хоть и коротко копьецо, по сути — казачья пика — а всё же как здорово оказалось вдарить им с налёта! Вражеский круглый щит из обтянутого красной кожей дерева разлетелся на куски. А сам вражина, взвив коня на дыбы, полоснул саблей! Хорошо, Баурджин среагировал, пригнулся, выставив вперёд копье. Чёрт! Перерубил-таки! Ай-ай-ай, нехорошо как! Юноша с сожалением покачал головой, увидев, как отрубленный наконечник копья тяжело шмякнулся в снег. Что ж… Враг, торжествуя, приподнялся на стременах, раскручивая над головой сабельку. Боже, как отвратительно от него пахло! Наверное, язычник — никогда не моется. Ишь как щерится, сволочуга, а глазёнки-то, глазёнки — узкие, словно смотровые щели у танка. Самурай недорезанный!

Сверкнув, опустилась сабля… Баурджину казалось — медленно, а на самом деле — быстро. Вот сейчас, вот-вот сейчас, опустится, коснётся шеи, отрубит голову или разрубит пополам, до самого седла, торс… И главное, не спастись, не уклониться, сабля — оружие коварное, куда там мечу! Вот он уже — близко-близко — сверкающий смертью клинок…

Баурджин резко выставил вперёд обломок копья, по сути — шест, ударив концом его врага в лицо! И ведь попал, угодил прямо в левый глаз! А и поделом! Не растягивай удовольствие, коли взялся рубить, так руби сразу.

Воин завыл, зашатался в седле, выпустив из рук саблю. Сверкающий клинок воткнулся в снег. Баурджин не поленился, нагнулся, подхватил… рубанул с плеча! Вдруг сделавшееся каким-то мягким лицо врага медленно стекло с черепа… осталась лишь кровавая маска!

Юношу, вернее — Дубова, ничуть не замутило — на фронте, в Отечественную, не то ещё приходилось видеть. Вытерев саблю об полушубок, Баурджин соскочил с коня, стащил с поверженного вражины ножны. Быстро прицепил к поясу и вскочил в седло:

— Хур-ра-а-а!

И, дав шенкеля коню, поскакал, понёсся, догоняя своих — те уже, похоже, давно увлеклись преследованием.

Догнал… Обогнал… Ага, вон они — удирающие вражьи спины. Десятник поднял левую руку — готовить стрелы. Впрочем, и сами должны были уже догадаться, не командовать же в таких мелочах!

— Хур-ра-а-а! Хурр-ра! — кричали юные воины Баурджина, рядом с ним нёсся десяток Кэзгерула Красный Пояс, а, чуть поодаль — и другие десятки найманского рода Олонга. А Жорпыгыл? Нет, его не было, как не было и отборных воинов кочевья Олонга. Ну, правильно, у них же другая задача.

— Хур-ра-а!

Казалось, это стремительное, как взмах орлиного крыла, наступление, этот лихой, можно сказать, уже удавшийся рейд так же хорошо и закончится — преследованием и пленением бегущих врагов. Баурджин оглянулся — его воины неслись вперёд, улыбаясь и полностью позабыв о страхе.

— Хур-ра!

А враги… враги позорно бежали… и в этом их чересчур уж поспешном бегстве явно было что-то не так! А не заманивают ли? Вполне вероятно, ведь приёмы ведения войны у кераитов с найманами одни и те же.

Останавливая увлёкшихся погоней воинов, Баурджин закрутил в воздухе левой рукой, словно бы рисовал круг. Повинуясь ему, парни поспешно придержали коней… и то же самое сделали воины Кэзгерула. А остальные неслись: — Хур-ра! Хур ра!

— Почему мы остановились? — подскакав ближе, сверкнул глазами Гаарча. — Вся добыча сейчас достанется другим!

— Не достанется! — Десятник жёстко сжал губы. — Слушай мою команду — грабежом и погоней не увлекаться, вперёд продвигаться с опаскою, в любой момент быть готовым повернуть назад.

— А эти? Эти? — завизжал, заплевался Гаарча. — Остальные, значит, будут хватать богатства, а мы…

— А вы будете делать то, что я вам сказал! — Баурджин выхватил из ножен саблю. — Ты не согласен?

— Что ты, что ты! — Гаарча изменился в лице. — Я вовсе не то хотел сказать…

— Ну и прекрасно, — улыбнулся десятник. — Вперёд. Но, осторожно, как я говорил. Когда я подниму вверх саблю — все живо поворачиваем назад и скачем к Чёрному кряжу… туда, где дорога на перевал.

Баурджин ясно себе представлял: так и придётся сделать, и нечего поддаваться на притворное отступление кераитов — не так уж они и слабы, как сейчас хотят казаться. Жаль, не видно главных сил, интересно, как там у них?

И конечно, так и случилось.

Скачущие впереди воины — из самых алчных — вдруг осадили коней, словно бы наткнулись на стену. А потом и повернули назад, да только не успели улепетнуть, поражённые меткими стрелами ханской гвардии кераитов — тех самых, с серыми перьями кречетов на шлемах. Все они были в панцирях — и люди, и кони — в пластинчато-стальных или в кожаных, ничуть не менее крепких и красивых. У многих, усиливая защиту, пересекались на груди железные наборные пелерины, из-под низко надвинутых шлемов едва виднелись глаза, в руках угрожающе покачивались длинные составные луки, копья и тяжёлые сабли.

Вот она — броненосная конница!

Сердце Баурджина нехорошо ёкнуло.

— Назад! — приподнявшись в стременах, закричал он, поднимая над головой трофейную саблю. — Назад! К Чёрному кряжу!

Его воины и десяток Кэзгерула организованно повернули, остальные же, чересчур увлёкшиеся преследованием и добычей, попали под натиск кераитских «рыцарей», словно под асфальтовый каток. А ведь были ж предупреждены! Ну, как, как поддерживать дисциплину, когда, почуяв возможность лёгкого грабежа, большая часть войска превращается в алчное неуправляемое стадо? Ну, чёрт с ними, теперь уж ничем не поможешь.

Найманские воины — теперь уже молча, без всяких криков — понеслись назад… нет, не совсем назад — чуть левей, к Чёрному кряжу, как раз там проходила дорога на перевалы. Там можно было уйти. И там, за первым кряжем, ждала засадная «тысяча» хана Инанч-Бильгэ.

— Быстрей! Быстрее! — на скаку перепрыгнув на заводного коня, подгонял своих воинов Баурджин.

А их осталось так мало — многие, слишком уж многие нашли свою смерть от злой кераитской стрелы. Уже не видать было Ильгана с Цыреном, здоровяка Кооршака… нет, вот он… вон и Гаарча с Хуридэном — если б Баурджин не вытащил тогда саблю, где б они были? А где Гамильдэ-Ичен? Неужели погиб? Жаль… Единственный грамотей на весь десяток, да и вообще — неплохой парень.

Юноша оглянулся. Вон он, Гамильдэ-Ичен! Еле тащится, ясно — лошадь устала. А заводной-то у него нет.

— Скачите!

Махнув рукой, Баурджин придержал коня, дожидаясь отставшего парня. А за ним — уже пугающе близко — блестели доспехи тяжёлой конницы кераитов.

— Сюда, Гамильдэ, сюда… Бросай свою лошадь!

Не замедляя бешеной скачки, Баурждин помог парню перебраться на круп своего коня. Лошадь немного отяжелела… вот именно что — немного, слава Христородице, Гамильдэ-Ичен весил мало. И всё же враги нагоняли. Слава Богу, не пускали стрел, впрочем, вряд ли попали бы — уже начиналась метель. Снег хлестал по лицу, заставляя жмурить глаза, так что оставалась одна надежда — на лошадей. Не споткнулись бы на скаку, вынесли бы, спасли…

Баурджин погладил коня по гриве:

— Давай, милый, давай…

Вот и Чёрный кряж. Успели! Теперь оставалось самое сложное — взять перевал. А уж там — свои, там можно расслабиться — взять только. А дышалось уже так тяжело, и так же тяжело били в снег копыта уставших коней. И уже никто не кричал: «Хур-ра!» Не до криков было.

Ну, вот он — перевал! А прямо над ним — ярко-синее небо. Интересно как — здесь, в предгорьях, метель, а там — солнце. Обычно бывает наоборот. Лошади хрипели, проваливаясь копытами в рыхлые сугробы. Снег — мокрый, липкий, противный — словно хватал своими мягкими лапами, не давая идти. Уже пришлось спешиться — лошади не могли внести всадников в гору. Шли. Поднимались всё выше и выше. А пот тек по лицу, едкий, горячий, невыносимый. И щипал глаза. И в груди яростно билось сердце. Так яростно, с такой неудержимой силою, что, казалось, вот-вот вырвется, улетит, словно выпущенный из клетки охотничий кречет. Тяжело… тяжело, Господи!

Баурджин оглянулся — внизу, пусть ещё не так близко — уже виднелись чёрные размытые точки. Враги!

Перевал казался совсем рядом — ну, вот он, возьми и иди. А идти было трудно, и чем выше, чем трудней. И приходилось ещё вести за собой лошадей. Может, бросить? Нет, ну, правда — бросить?

Идущий впереди Гамильдэ-Ичен вдруг ткнулся носом в снег. И так застыл.

— Вставай! — Баурджин схватил мальчишку за шиворот, дёрнул. — Ну?

— Я… не могу… — задыхаясь, оглянулся тот. — Лучше умру… и пусть. И пусть.

— Я те умру! — Десятник выхватил саблю. — Хочешь — ткну?

— Не надо…

— Тогда иди! Двигайся!

Не только Гамильдэ-Ичен, а и многие уже двигались, ползли, карабкались наверх из последних сил. А впереди недостижимым лазурным небом сиял перевал! И враги внизу были так близко…

Баурджин не смог бы сказать, когда он понял, что все — дошли. Может быть, когда ударило в глаза закатное солнце? Или когда, теряя опору, он покатился с вершины перевала вниз, на ту сторону? Или чуть позже, когда услыхал мощный радостный крик: «Хур-ра?!»

Не помнил. Не сознавал. Лишь растянул потрескавшиеся губы в улыбке и прикрыл от солнца глаза. Дошли!

Баурджин внимательно посмотрел вниз, высматривая засадную «тысячу» Инанч-Бильгэ. Напрасно пялился — таковой просто не было! Не было — и всё тут, спрятаться-то здесь негде. А в спину уже дышали враги…

Никого! У скалы не было ни одного найманского воина. Ни единого.

— Может быть, они прячутся в горах? — несмело предположил Гамильдэ-Ичен. Вот уж кого не спрашивали…

— Может быть, и так, — задумчиво кивнул Кэзгерул. — А может быть, и по-другому. Нам бы самим сейчас неплохо спрятаться — кераиты будут здесь очень скоро.

— Так и сделаем, — согласно кивнув, Баурджин приказал своему десятку — вернее, тому, что от него осталось, — быстро свернуть с дороги и подниматься вверх по какой-нибудь охотничьей тропке.

— А по какой нам идти? — снова спросил Гамильдэ-Ичен. — Ведь тропинок тут очень много.

— Вон по той! — Баурджин уверенно показал рукой на первую попавшуюся. Как бывший командир, знал — никогда, нигде, ни в какой ситуации не нужно показывать бойцам собственные сомнения. Бойцы должны быть полностью уверены в командире. Вот как сейчас.

— Едем! — махнув рукой, юноша первым поскакал по тропинке, за ним двинулся его заметно поредевший десяток и Кэзгерул со своими.

Выбранная Баурджином тропинка уходила круто в горы. Впрочем, воины не стали уходить далеко, а чуть поднявшись, залегли на краю пропасти меж двух коричневато-карминных скал. Хорошее было место, удобное: если вдруг кераиты надумают пуститься в преследование, то очень многие из них найдут быструю смерть в ущелье.

Кэзгерул, погладив расцарапанную щёку, подошёл к побратиму, предложил посмотреть на дорогу из-за чахлых кусточков, что росли у одной из скал.

— Конечно, посмотрим, — улыбнулся Баурджин. — Я и сам хотел тебе сказать.

Оставив лошадей под присмотром воинов, оба десятника побежали к скале, где, достигнув кустов, и расположились с весьма относительными удобствами — скрючившись и прижавшись друг к другу. И чёрт с ним, с неудобством, долго здесь сидеть парни вовсе не собирались, так, посмотреть только.

Внизу, в дорожной котловине, послышался быстро приближающийся шум — топот копыт, гомон. Миг — и из-за скал выскочил передовой отряд кераитов во главе с пожилым мужчиной в блестящих доспехах из мелких металлических пластинок. Вероятно, это и был сам кераитский хан Тогрул, старший брат красавчика узурпатора Эрхе-Хара. Не задерживаясь, вражеские воины, гремя оружием, пронеслись по дороге дальше — Баурджин даже не мог предположить куда. Честно сказать, он до самого последнего момента надеялся, что вот-вот, вот сейчас, спугивая сидящих на голых вершинах скал орлов, прозвучит боевой клич найманов, и тяжёлая конница Инанч-Бильгэ, выскочив из засады, наголову разгромит беглецов-кераитов. Баурджин даже представил все в лицах — как скачут свои, как кричат, как носятся в воздухе тучи стрел и тусклое весеннее солнце играет в разящей стали. И гордая ухмылка тронула губы юноши, а рука сама собой легла на эфес сабли.

Но нет… Ничего не случилось. Кераиты спокойно улепётывали, и никто им в этом не мешал, даже не преследовал. Почему? Что ещё задумали Инанч-Бильгэ и Эрхе-Хара? Господи, а не побратимы ли со своими десятками невольно показали врагу путь из долины? Да, показали. Невольно. Но ведь не сами по себе, ведь их сюда послал… да Жорпыгыл и послал! Значит, что же, получается, он предатель? А какой смысл предавать победителей ради побеждённых? Нет, кажется, всё тут намного хитрей…

— Если б мы не укрылись сейчас в горах, а стояли бы и раздумывали, кераиты б нас просто смели, — негромко заметил Кэзгерул Красный Пояс.

Красный пояс… У кого он теперь, интересно? Впрочем, не об этом нужно сейчас думать — часть кераитских воинов вдруг отстала от главных сил, остановилась. Некоторые из всадников спешились, наклонились… Ясно! Ищут следы! Значит, всё ж задумали продолжить преследование. Вот, сволочуги! Ну, вообще-то, все правильно — хан и главные силы ушли, а эти, видать, получили приказ найти и уничтожить затаившуюся группировку врага, сиречь — оба десятка побратимов и приставших к ним воинов. Вернее, то, что от этих десятков осталось.

— Уходим! — на ухо прошептал Кэзгерул. — Они сейчас живо обнаружат наши следы.

Воины внизу вдруг обрадованно зашумели.

Баурджин усмехнулся:

— Уже обнаружили! Ты прав, брат, — уходим.

Завернув за скалу, парни быстро побежали к своим, где после недолгого совета решили поджидать кераитов здесь же, на горной тропе.

— Пусть только попробуют сунуться! — хохотнул Кэзгерул. — Живо окажутся в пропасти.

— А много их? — спросил кто-то.

Баурджин прищурился:

— На дне ущелья места хватит для всех! И ещё останется.

Юноша оглядел своих. Гамильдэ-Ичен, худющий Гаарча с толстощёким Хуридэном, здоровяки Юмал и Кооршак — их всё же не убили, лишь правая рука Юмала была перетянута грязной шёлковой тряпицей. Вот других парней — Ильгана с Цыреном и ещё некоторых, увы, — уже не было. То ли погибли, то ли ранены, то ли просто отстали. Шесть человек, считая самого Баурджина. Вот и весь десяток. У Кэзгерула — немногим лучше.

— Смотрите, вот они! — бросил вдруг Гаарча и поплотней вжался в снег, ноздреватый и тёмный.

У самого края ущелья, выйдя из-за красной скалы, показались враги. Остановились, внимательно осмотрели тропу, спешились…

— Приготовить стрелы, — передал по цепочке Баурджин. — Стрелять только по моей команде.

Они залегли за камнями. Лучники — нищие воины захудалого рода. Десятка полтора. А врагов, даже на первый взгляд, раза в три больше. Правда, это только те, кого видно, кто вот здесь, у тропы. Пойдут вдоль пропасти или нет? Ага, совещаются… Всё ж таки решились пойти!

Трое вражеских воинов — из простых, без всяких доспехов, всего лишь в вывернутых полушубках — оставив коней, двинулись по узенькой тропке. Осторожно, крепко прижавшись к отвесной скале. Что ж — они сами выбрали свою незавидную судьбу…

— Приготовились, — тихо приказал Баурджин и сам наложил на тетиву стрелу, целя, правда, не в этих троих, а в тех, что толпились у красной скалы. — Стреляйте!

Длинные боевые стрелы тяжело просвистели в воздухе. Не успев даже вскрикнуть, двое вражеских воинов — те, что шли первыми, — пронзённые насквозь, полетели в пропасть! Третий тот час же повернул обратно, правда, назад до своих не дошёл, упал, но в ущелье не свалился, так и остался лежать ничком на тропе, утыканный стрелами.

Быстро сориентировавшись, кераиты убрались за скалы и тоже начали огрызаться — одна из их стрел чуть было не попала Баурджину в шею.

— Не высовываться! — уклонившись, предупредил он. — Будем ждать, когда снова полезут.

— Можем и не дождаться, — сзади подполз Кэзгерул. — Кераиты не дураки, чтоб подставляться под стрелы, да ещё в таком неудобном месте.

Баурджин обернулся:

— Думаешь, поищут обходную тропу?

— А ты как бы поступил на их месте?

— Да уж точно, на рожон бы не лез. Послушай-ка, нам нужно бы выставить дополнительные посты.

— Обязательно! Пойдём поищем подходящие места — тут, если что, и без нас обойдутся.

Десятники, осторожно посматривая на врагов, всё ещё пускавших стрелы — правда, уже в гораздо меньшем количестве — отползли в безопасное место и уж только там, за скалою, поднялись на ноги. Местность вокруг казалось неприглядной и неуютной — скалы, пропасти, тропинки, редкие кустики, ложбинки с пористым весенним снегом. Высокие разноцветные скалы — синие, тёмно-голубые, красные — царапали вершинами низкое облачное небо, дул промозглый ветер, довольно студёный и мерзкий, однако кое-где за скалами солнце уже пекло так, что впору было снимать лишнюю одежду.

— Вон, — осматриваясь, Баурджин кивнул на горушку с поросшим низеньким редколесьем склоном. — Удобное для вражин место, чтоб подкопить силы. А откуда они могут сюда пробраться? А вон по той тропке, — юноша показал рукой, — раз. Либо — по тому ручью, точнее, по его руслу — два. Значит, нужно выставить два поста — у ручья и у тропки. И вот там, — Баурджин кивнул на лысую вершину горушки, — хорошо бы посадить пулемётчика… тьфу ты, лучника… а лучше — двух.

Кэзгерул покачал головой:

— Вряд ли кераиты сюда доберутся. Где мы, а где эта горушка?

— Слушай, брат, — Баурджин бросил на побратима усталый взгляд. — Вряд ли, не вряд ли — давай сейчас обсуждать не будем, а будем исходить из того, что враги вот сюда вот, на этот склон, вполне могут выйти. Выйти, сконцентрироваться и внезапно ударить с тыла. Ведь могут?

— Ну, допустим, могут, — скрепя сердце согласился Кэзгерул. — Правда, не думаю, чтоб это им пришло в голову — больно уж сложно. Надо искать обходную тропу, ползти по ручью — муторно.

— Зато действенно и относительно безопасно!

— Но у нас на счету каждый воин!

— В ущелье не нужно много. Оставим там… Гаарчу с Хуридэном, здоровяков-братьев, ну, я ещё с ним буду — вполне достаточно. Ты же с со своими возьмёшь на себя вот этот участок, — Баурджин обвёл рукой местность. — Ну и мелкий Гамильдэ-Ичен останется для связи — пусть шастает между нами туда-сюда, даже если всё будет спокойно. Да, чуть не забыл. Ты поручи своим людям по ходу дела подстрелить какую-нибудь живность — в этом лесочке наверняка водится дичь.

— У нас есть вяленое мясо, — возразил Кэзгерул. — Правда, немного. Ну, в крайнем случае, можно пить кровь наших коней.

— Кровь будем пить, когда уж совсем припрёт. А сейчас почему бы и не поохотиться, коль есть такая возможность?

Кэзгерул с некоторым удивлением посмотрел на побратима:

— Знаешь что, анда? Я теряюсь в догадках — ты сейчас рассуждаешь, как опытный полководец — нойон. Но ведь я знаю, да и все знают, что ты нигде не мог этому научиться, ты же рос рядом с нами. Мне иногда даже страшно становится тебя слушать, настолько ты бываешь прав! Мне, к примеру, мысль насчёт этой горушки даже в голову не пришла бы. Откуда она пришла к тебе? Ведь ты же нищий пастух, а вовсе не полководец! Или… Или ты действительно испил из волшебной чаши в заброшенном дацане колдовского урочища Оргон-Чуулсу?

— Испил, испил, — захохотал Баурджин. — Такой там крепкий оказался айран — до сих пор в голове шумит!

— Да ну тебя, анда! Все шутишь.

А Баурджин уже не смеялся, а задумчиво смотрел в небо.

— Опасаешься, как бы не начался снегопад? Может! И тогда уж нам придётся несладко.

Юноша перевёл взгляд на побратима-анду:

— Как ты думаешь, враги могут сунуться ночью?

— Ночью — в горы? — Кэзгерул рассмеялся. — Если только сойдут с ума.

— Это хорошо… хорошо…

— Чего уж хорошего-то?

— Кэзгерул, мы ведь совсем не знаем эти горы.

— Да, не знаем. К сожалению.

— А, значит, выход у нас один — возвращаться в долину к своим по хорошо знакомой дороге.

— Ага, — громко засмеялся Кэзгерул. — Хотел бы я посмотреть, как это можно проделать? Там же враги!

— Враги явятся за нами, думаю, завтра с утра. Вряд ли они станут мешкать.

— Что-то я тебя не очень понимаю, брат.

— И пойдут они в обход, через вот это горушку. По крайней мере, я бы сделал именно так, а у меня пока нет оснований подозревать кераитов в глупости.

— Анда, не говори загадками. Чего ты хочешь?

— Есть одна мысль. Твои парни умеют ставить настороженные луки?

— Среди них есть опытные охотники!

— Я скажу им, что нужно будет сделать. Да, ты не против, чтобы мои воины принесли клятву тебе?

— Мне?!

— Так, на всякий случай.

— Даже не знаю, что и сказать.

— Мы ведь с тобой побратимы!

Кэзгерул засмеялся:

— Уж ты и хитёр, анда! И, знаешь, я боюсь, что ты… что с тобой… В общем, храни тебя Христородица и Иисус Христос!

Осмотрев местность — «проведя рекогносцировку», говоря словами генерала Дубова, — Баурджин чётко осознал: им нужно вырываться отсюда как можно быстрее. До тех пор пока враги не вышли к лесистой горе. Первое время, конечно, их можно сдерживать, и вполне успешно, но ведь кераитов много, а окружённых мало — когда-нибудь, рано или поздно, вражеские лучники просто-напросто перестреляют посты, после чего без особого труда займут лесистый склон. Дальше уж и говорить не стоит: ударят с обеих сторон, и, как говорится, пишите письма. Значит, не нужно ждать. А вот создать у врага такое впечатление нужно — за счёт охоты, костров и прочего. Дескать, запертые в горах найманы там и собираются отсидеться. Н-да-а… Гибельный путь! Что ж, придётся чем-то жертвовать… вернее — кем-то! А, где наша не пропадала! На Халкин-Голе, под Сталинградом, на Четвёртом Украинском что, легче было?

По возвращении Баурджин собрал всех — и своих, и кэзгеруловых, и приблудных. Чётко разъяснил, кому что нужно будет делать. Вроде бы всем всё было ясно. Однако неожиданно заартачился Гамильдэ-Ичен! Вот уж от кого ничего подобного не ждали!

— Нет! — неожиданно заявил парнишка. — Мой нойон — Баурджин, и я останусь ему верным до самого конца! Почему я должен приносить клятву верности другому? Нет, Кэзгерул Красный Пояс — хороший воин и командир. Но ведь у нас пока есть свой!

— Мы тоже не будем присягать другому! — переглянувшись, тут же заявили здоровяки — Кооршак и Юмал.

И напрасно Баурджин убеждал, что это — для их же пользы.

— Ты просто хочешь нас обидеть, нойон! Не знаем, уж чем мы перед тобой провинились.

— Ладно, — десятнику скоро надоело спорить. — Будь по-вашему, пусть уж все остаётся, как есть, в конце концов, быть может, всем нам придётся погибнуть и к своим не вернётся никто. Я вовсе не хотел вас обидеть, а…

— Мы прекрасно поняли тебя, нойон! — невежливо перебил Гамильдэ-Ичен. — Ведь по воинским законам кочевий десяток, не уберёгший своего вождя, подлежит смерти. Если ты собрался умереть, Баурджин-нойон, — знай, мы тоже умрём вместе тобой!

— Эх! — с улыбкой махнул рукой Кооршак. — Хорошо сказал парень! Верно и красиво… я б так не смог!

— О, мой верный Гамильдэ-Ичен! — подойдя ближе, Баурджин порывисто обнял парнишку. — Верные друзья мои… Что ж, коль уж вы так хотите… будете помогать уйти остальным! Гаарча, Хуридэн — а вас я всё же попрошу дать клятву моему побратиму. В случае чего вы отомстите за нас!

— О, мы так и сделаем, Баурджин-нойон! Как скажешь, — Гаарча льстиво заулыбался, а толстощёкий Хуридэн усиленно закивал. Да, эти парни вовсе не собирались за кого-то там умирать. Впрочем, Бог им судья.

Остальных Баурджин расставил по местам уже вечером. Здоровяков — у пропасти, Гамильдэ-Ичена — на горушке, за целым рядом настороженных самострелов. Гаарча с Хуридэном укрылись вместе с десятком Кэзгерула в лесочке, но не в той стороне, где самострелы и Гамильдэ-Ичен, а гораздо ближе к обходной тропе. Спрятались. Кэзгерул, правда, явно обиделся на своего анду — уж как порывался вчера остаться с ним, и как долго пришлось его уговаривать Баурджину. Уговорил-таки кое-как. Ты, сказал, не за себя сейчас отвечаешь, а за других — вот и отвечай, да как можно лучше.

— Ну, не дуйся, анда! — Баурджин всё ж таки улучил момент, хлопнул по плечу побратима. — Поверь, я вовсе не горю желанием поскорее покинуть этот мир. Сколько ещё тут не выпито хмельного, сколько не познано дев! Нет, рано мне спешить на тот свет, рано!

Кэзгерул встрепенулся:

— Рад слышать такие слова, брат! Если все сложится — я буду ждать тебя на равнине семь дней… нет, девять!

— Ну-ну, уймись, друже! Вполне достаточно трёх.

Никто не ответил, и Баурджин, тряхнув головой, повторил приветствие. Странно, но, похоже, юрта была пуста. Интересно, где же хозяева?

— Мир и тебе, незнакомец! — внезапно произнесли за спиной.

Юноша обернулся и вздрогнул, увидев перед собой зеленоглазую красавицу с длинными золотистыми волосами, стянутыми серебряным обручем. Красавица — по виду ровесница Баурджина, а если и постарше, то ненамного — улыбнулась и жестом пригласила войти.

— Только после вас! — галантно поклонился юноша.

— Как хочешь, — войдя в юрту первой, незнакомка обернулась: — Ну, что ж ты стоишь? Заходи, будешь гостем.

Гостем — это хорошо. Баурджин никак не мог сейчас взять в толк — кто эта девушка? Монголка? Найманка? Кераитка? Или, может быть, китаянка? Златовласая, что не очень-то частое явление для этих Богом забытых мест. Хотя, скажем, среди найманов иногда встречаются светловолосые, и не так уж редко, пример тому — сам Баурджин. Но всё равно — странно. Здесь, в окружённом дикими горами лесу, и — одна. Как ей не страшно?

— Нет, не страшно. — Девушка засмеялась и показала гостю место у очага. В изумрудно-зелёных, вытянутых к вискам — точно так же, как и у самого Баурджина, — глазах красавицы отражалось жёлтое пламя светильников — золотых или позолоченных, стоявших на высоких узорчатых треногах. Очаг был обложен чёрными камнями, а ложа вокруг его — застланы тёмно-голубым шёлком. Ничего не скажешь — богатая юрта. А уж её хозяйка…

Усевшись, Баурджин исподволь рассматривал девушку, одетую в длинный халат — дээли — синий, с белыми узорами. Дээли был того же покроя, что и у всех прочих кочевников из местных племён, разве что побогаче, а вот лицо… лицо сильно напоминало европейское — прямой точёный носик, припухлые губы, мягко очерченные скулы. Вот только глаза азиатские. А в целом очень симпатичное лицо. Интересно, как эту красавицу зовут и что она тут делает?

— Меня зовут Кералан, — девушка вскинула глаза. — Кералан-Дара. Дара — моё племя, древнее и почти вымершее. Наверное, в здешних местах только я из него и осталась.

— А я… — начал было гость и осёкся: похоже, эта девчонка свободно читала его мысли! Да что там «похоже»! Он же ведь не спрашивал вслух, как её имя, просто об этом подумал, а девчонка взяла и ответила!

Гнусная антинаучная чушь! Бабушкины сказки. Быть такого не может никогда.

— Иногда может. — Кералан грустно улыбнулась. — Этот секрет передал мне мой покойный дедушка…

— Ого, да ты почти колдунья!

— Вот и ты о том же, — тяжело вздохнула девушка. — Местные тоже так считают и почему-то меня жутко боятся — даже жертвы приносят.

— Так это хорошо, что боятся! — воскликнул Баурджин. — Боятся — значит не обижают. Ты ведь одна тут живёшь?

— Одна. — Кералан кивнула и вдруг улыбнулась. — А обидеть меня трудно — я владею многими древними знаниями.

— Во! А говоришь — не колдунья!

— Разве я так сказала?

— Ну, почти так… Чай пить будем? — снова почувствовав сильный приступ голода, юноша справедливо рассудил, что коль уж позвали в гости, так уж, наверное, накормят.

Хозяйка юрты всплеснула руками и засмеялась:

— Ах, да! Ты же, верно, голоден. Сейчас…

Зайдя за кошму, отделяющую женскую половину юрты, она принесла оттуда небольшую шкатулку и, поставив на огонь котелок, высыпала на плоский камень чёрные пахучие листья — чай.

— Да, — радостно кивнул Баурджин. — Чайку сейчас неплохо попить будет. Ещё б и поесть.

— Поешь. — Кералан-Дара рассмеялась. — Вообще, ты мне нравишься!

— А уж ты-то мне как! Честное благородное слово!

— Верю, верю. — Девушка с хохотом замахала руками. — У меня как раз есть тушёное мясо. Сейчас разогрею. А ты пока расскажи о себе. Знаешь, в наших местах редко встретишь кого-нибудь, с кем можно вот так посидеть, попить чаю, поговорить…

В зелёных глазах Кералан на миг промелькнула тоска. Настолько безнадёжная и лютая, что Баурджин даже поёжился, поспешно сделав вид, что ничего подобного не заметил. Даже наоборот, улыбнулся:

— О себе? А что рассказывать-то, коли ты и так умеешь читать мысли! Ну-ка скажи, как меня зовут?

Поставив на огонь жаровню с мясом, девушка уселась на корточки прямо напротив гостя, так, что распахнувшиеся полы её дээли обнажили стройные ноги.

«А она ведь смуглая! — почему-то подумал Баурджин. — Или просто загорелая? Ну да, лицо — явно загорелое… Значит, много времени проводит на открытом воздухе. Охотница?»

— Да, охотница. — Юная хозяйка улыбнулась и вдруг снова нахмурилась.

— Не могу! — немного погодя призналась она. — Не могу прочитать твои мысли!

— Но ведь только что же читала!

— То были твои мысли обо мне. А вот что касается всего остального… Ты закрытый. Настолько плотно, что… Что мне ничего про тебя не узнать. Да, бывают такие люди, и ты — один из них. Хотя… — Кералан подвинулась ближе, так, что изумрудные глаза её вдруг оказались огромными, как бескрайня весенняя степь, а губы… губы…

Баурджин дёрнулся вперёд и, притянув девушку к себе, крепко поцеловал. Прямо в губы!

— Ого! — лукаво улыбнулась красавица. — Тебе нравится вкус поцелуя? Странно для монгола.

— Я не монгол, я найман.

— Невелика разница! А ну-ка, ещё!

Гость с удовольствием повторил, и на этот раз целовал девушку долго, умело и нежно, так, что та застонала…

— Ах… Как же тебя всё-таки зовут?

— Баурджин… — прошептав, юноша снова прильнул к зовущим девичьим губам.

Руки его скользнули под шуршащий шёлк халата, погладив и обнажив плечи, грудь… К груди-то Баурджин и перешёл, предварительно поцеловав шею. Ах, сколь восхитительно было ласкать твердеющие соски языком, чувствовать, как трепещет девичье тело, как жаждет любви… А руки тем времени уже гладили стройные бедра, залезали в пупок, ниже…

— Ну… — широко распахнув глаза, жарко воскликнула Кералан. — Раздевайся!

И, сбросив на пол дээли, обнажённая, улеглась на ложе… Юноша проворно освободился от одежды…

Жаркая волна радости охватила Баурджина, едва он спустился с гор. Там, в долине, вот уже совсем рядом, он увидел своих. Это были они — юноша узнал здоровяков Кооршака с Юмалом и рядом с ними щуплую фигурку Гамильдэ-Ичена. Здоровяки с уханьем ломали хворост для костра, а Гамильдэ-Ичен большой деревянной ложкой помешивал булькающее в котле варево.

— Эй, парни! — ещё издалека закричал Баурджин. — Кого запромыслили?

— Кто там орёт так громко? — оглянулся Юмал. Раненая рука его по-прежнему была замотана тряпкой. — Что там за бродяга, что за безлошадник? Может быть, это разбойник? Не стоит ли нам прогнать его, братец Кооршак?

— Мне кажется, это вовсе не бродяга. — Гамильдэ-Ичен пристально всмотрелся в идущего, и вдруг радостная улыбка озарила его смуглое лицо. — Это же… Это же… Не верю своим глазам! Неужели Христородица услыхала наши молитвы?! Господи… Это же возвращается наш десятник Баурджин-нойон! Ну, наконец-то дождались. А эти дурачки, Гаарча с Хуридэном, не верили!

— Да, похоже, это Баурджин, — с улыбкой кивнул Юмал. — Значит, не зря мы тут сидели, Гамильдэ!

— Значит — не зря!

Парни обрадованно загалдели и кинулись навстречу десятнику.

— Эй, эй, поосторожнее, черти, не задушите! — смеясь, отбивался от объятий Баурджин. — Если так хотите, пусть уж лучше меня Гамильдэ-Ичен обнимает, от имени всех вас, а то вы, парни, больно уж здоровущие, того и гляди намнёте мне бока.

— Долгонько же мы тебя ждали, Баурджин-нойон! — Гамильдэ-Ичен довольно улыбался. — Вместо трёх дней — пять!

— Ничего себе! — удивился юноша. — Неужели уже пять дней прошло?

— Точно — пять! Мы уж собирались ехать, да Гамильдэ уговорил подождать. А что? Провизия есть. Айран даже!

— Айран? — Баурджин хлопнул глазами. — Да я смотрю, вы здесь совсем неплохо устроились — мясо, вон, варите, айран пьёте. Откуда у вас айран?

— Твой анда Кэзгерул Красный Пояс каждый день навещает нас, — пояснил Гамильдэ-Ичен. — Спрашивает, есть ли какие новости, да привозит провизию. Переживает. Гаарча с Хуридэном теперь в его десятке, ну а мы — сам видишь. Наверное, не стоит брать их обратно?

— Я бы нипочём не взял, — укоризненно пробасил Юмал. — Не бери их, Баурджин-нойон.

Десятник засмеялся:

— Думаю, не очень-то они и будут проситься назад.

— Обойдёмся и без них, — махнул рукой Гамильдэ-Ичен. — В роде Олонга подрастает немало добрых воинов. Пусть им пока мало лет — но ведь вырастут! Эх, скорей бы вернуться в родное кочевье!

— И чего ты там не видал, Гамильдэ? — вполне резонно спросил Юмал. — Ладно бы, тебя там мать ждала или любимая супруга, так ведь нет, никто не ждёт! Как и нас. И чего торопиться к Олонгу? Чтоб, как и раньше, пасти чужие стада?

Гамильдэ-Ичен ничего не ответил, лишь грустно вздохнул и повернулся к костру:

— Ой! А мясо-то уже совсем сварилось. Давайте есть.

Юмал покачал головой:

— Может, подождём Кэзгерула?

— А что, он должен приехать? — оживился Баурджин. — Вот славно!

— Да, он каждый день приезжал примерно в это время — уже не день, но ещё и не вечер. Баурджин-нойон, пока ждём, не расскажешь ли нам о своих приключениях? — Гамильдэ-Ичен уставился на десятника с жадностью не избалованного излишней информацией крестьянина. Юмал с Кооршаком, впрочем, смотрели на своего командира точно так же. С нездоровым любопытством, как не преминул бы съехидничать Дубов.

— Ну, что ж. — Баурджин уселся к костру и с удовольствием протянул к огню ноги. — Рассказывать-то, в общем, нечего. Помнишь, ты, Гамильдэ, как-то говорил о златовласой деве из золотой юрты?

— О демоне?! Да, говорил, не приведи Господи повстречаться!

— Так вот, у неё в гостях я и был.

— У кого?! — Парни с ужасом переглянулись. — Ты был у дара? И она тебя не сожрала?

— Как бы я её не сожрал! — Баурджин засмеялся и тут же пояснил уже более серьёзно: — Вообще-то она очень одинока, эта самая Кералан-Дара. Красивая, конечно… но, кажется, очень несчастная.

— Да ведь она людоедка! Правда, северные монголы, говорят, тоже едят людей…

— Ну, меня-то она не съела! Даже наоборот — накормила, напоила, уложила. Не она б — не знаю, как бы и выбрался — еле ушёл от погони.

Баурджин в подробностях описал все свои злоключения, не упомянув лишь о бурных любовных отношениях, возникших вдруг между ним и Кералан Дара. Зачем об этом рассказывать воинам? Распалять только зря.

В степи вдруг показался одинокий всадник, неспешно трусивший к костру. Вот он обогнул орешник, пропал — видать, спустился в овраг, — вот опять появился, уже хорошо стала видна лисья шапка и коричневый дээл из верблюжьей шерсти.

— Ну, вот он, Кэзгерул, — кивнув, Гамильдэ-Ичен потёр руки. — Теперь и покушать можно!

— Ишь, — переглянувшись, расхохотались здоровяки. — Привык к мясу!

— К хорошему быстро привыкаешь, — согласно кивнул Баурджин.

А его побратим-анда уже подъезжал к костру:

— Мир вам, парни. Что, опять никаких известий?

— Глаза-то протри, чудо! — поднимаясь на ноги, громко захохотал Баурджин. — Ну, слезай же с коня, братец! Дай-ка я тебя обниму!

— Баурджин! Брат! — Кэзгерул спрыгнул с коня, заключая анду в объятия. — Я знал, знал! Знал, что ты вернёшься! — По лицу юноши катились счастливые слезы. — А в войске Инанч-Бильгэ до сих пор пируют. И у нас теперь будет хороший повод! Ну, что сидите? — Кэзгерул обернулся к парням: — Собирайтесь, поехали!

— А мясо?

— Возьмите с собой.

Подгоняя коня, Баурджин выехал на безлесную вершину сопки, осмотрелся, прикрывая ладонью глаза от слепящего солнца. Ага! Вон он, табун — идёт на водопой, к реке. А вот и табунщики — Юмал с Кооршаком, Гамильдэ-Ичен, ещё парочка подростков, набранных Баурджином в расчёте на будущее. Неплохие ребятишки, старательные, даст Бог, из них ещё выйдет толк.

Улыбнувшись, юноша повернул голову на север, посмотрел на мерцающую гладь озера Буир-Нур. Интересно, успел ли Кэзгерул искупаться? Ведь это озеро считали своим монголы-язычники — а они о-очень не любили, когда кто-то загрязняет воду. И сами никогда не мылись, не гневили богов, и другим не давали, по крайней мере — открыто.

Возвращаясь от побратима, Баурджин не поленился, проехал оврагами по сопкам Баин-Цаган — все надеялся, что увидит дацан. Нет, напрасно загонял коня. Дубов и не переставал никогда размышлять о тех невероятных событиях, что привели душу пятидесятичетырёхлетнего советского генерала, орденоносца-фронтовика, в тело найманского юноши Баурджина из кочевого рода Олонга. Как такое могло произойти — бог весть. И генерал давно уже решил для себя: жить по таким же правилам — по совести и чести, — как жил раньше, всегда. Так и делал, и приобретал друзей. Юмал и Кооршак, Гамильдэ-Ичен, Кэзгерул Красный Пояс… Да-а… Жаль, тот пояс, который Баурджин с помощью мальчишки-слуги Гали выкрал у Эрхе-Хара, оказался вовсе не поясом Кэзгерула! А ведь как все хорошо тогда сложилось — пока красавчик Эрхе-Хара занимался любовными утехами в жарких объятиях ненасытной Гэмбикэ, Баурджин вмиг уговорил слугу, посулив тому щедрую награду. И ведь не обманул — отдал собственную вторую пару сапог-гуталов. Хорошие были сапоги, почти что не ношенные, и Гали они пришлись впору. А как радовался Баурджин, заполучив пояс! И вот тебе на — не тот. Юношу разочаровал Гамильдэ-Ичен, первым делом прочитавший золочёную надпись. Прочитал, нахмурился:

— Это не пояс Кэзгерула! На том было написано «в девятую ночь месяца седых трав», а на этом — «летят и сверкают молнии».

— Н-да? — неприятно удивился Баурджин. — Жаль, а я так дорого его купил. Может, всё же, подарить Кэзгерулу? Пусть уж хоть этот.

Посоветовавшись, так и решили — торжественно вручили пояс сразу по прибытии в родное кочевье, как раз перед праздничным пиром.

— Носи, Кэзгерул! — повязав пояс, Баурджин обнял анду. — Вот тебе взамен пропавшего. Всё же ведь должен ты оправдывать своё прозвище! А то какой же ты Красный Пояс, если пояс у тебя не красный, а вовсе даже синий?

А красавчик Эрхе-Хара, как потом пояснил Гали, когда отряд Жорпыгыла Крысы проезжал мимо юрты Гамбикэ, о поясе даже и не вспомнил. Вернее, вспомнил, но так, невзначай, дескать, наверное, потерял где-то или, скорее всего, пропил. Что ж, пропил и пропил. Экое дело — бывает!

От кочевья Серых Спин осталась одна зола, ещё тёплая и взывающая к мщению. Низко, над самой землёй, ветер гнал остатки шерсти и мусор, серебрившийся в бесстрастном свете луны. Ни табунов, ни юрт, ни людей — вокруг не было никого, лишь выжженная земля да следы копыт, ведущие куда-то на север.

— Что будем делать? — тихо подойдя сзади, Баурджин положил руку на плечо Джэгэль-Эхэ.

— Спать! — обернувшись, натянуто улыбнулась девушка. — Не думаю, чтоб до утра мы тут смогли хоть что-то узнать. А для того чтоб узнать, нужны силы.

— Спать, так спать. — Юноша согласно кивнул и предложил поискать удобное место, желательно — с высокой травой или раскидистыми кустами.

Джэгэль-Эхэ грустно улыбнулась:

— Кусты здесь не растут, ты же знаешь. Что же касается густой травы — вряд ли мы найдём её поблизости от кочевья. Придётся уходить.

— Что ж, идём! — Баурджин ободряюще сжал девичью руку. — Нечего сейчас копаться в золе — утром вернёмся и все хорошенько рассмотрим. Кстати, ты видишь — нет ни одного убитого! О чём это говорит?

Девушка наморщила лоб:

— Что же, выходит, всех увели в рабство? Не может быть! Что же, наши совсем не защищались?

— А много здесь было воинов?

— Нет. — Джэгэль-Эхэ машинально пригладила рукой растрепавшиеся волосы. — Почти все — на дальних кочевьях.

— Так они наверняка уцелели!

— Если монголы не добрались и туда. А ведь могли добраться, могли… — Девушка шмыгнула носом — вот-вот заплачет, и Баурджин крепко прижал её к себе.

— По степи давно ходили слухи о монгольских туменах, — справившись с собой, негромко продолжала Джэгэль-Эхэ. — О туменах, понимаешь?! А наше кочевье, думаю, спалил лишь какой-то отряд. Может быть, тот же самый, воинов которого мы с тобой видели у реки.

— Что сейчас гадать? — поёжился юноша. — Идём, хоть немного поспим. Кажется, по пути я видел вполне подходящее для ночлега место.

Яркая луна заливала степь призрачным мертвенно-бледным светом. В темном небе тускло мерцали звезды. Было довольно прохладно, как и всегда ночью, и, чтобы согреться, часть дороги путники преодолели бегом. Достигнув же «подходящего места» — густого разнотравья у солончаков, — без сил повалились в траву и быстро уснули, тесно прижавшись друг к другу.

Гнев и жажда мести гнали по степи двух всадников — Баурджина и Джэгэль-Эхэ. В изодранных, не по размеру лохмотьях — уж какие нашлись у юных пастушков — они летели, словно две стрелы, пущенные из тугого лука, почти не задумываясь над тем, как встретят следующий день. На север! На север! — в унисон стучали сердца. Немытые язычники монголы хотят войны? Они получат войну, такую, что мало не покажется!

Баурджин на скаку усмехнулся — слишком уж самонадеянными были мысли. Освободить друзей — вот что сейчас главное, а вовсе не месть. Освободить… Если они ещё живы. Интересную и в чём-то даже обидную для воинов-найманов историю поведала Курукче Рваное Ухо. Оказывается, напавших на кочевье монголов многие — да всё, что уж там говорить! — приняли за женихов, обрадовались — и были взяты в плен. Все кочевье сгорело, и оставшийся прах разогнал горячий степной ветер. Плен… Впрочем, для многих девушек Серых Спин это был не самый плохой вариант — какая, по большому счету, разница, чьей женой быть, наймана или монгола? Монгола даже предпочтительнее — их племя сейчас сильно, а вождя Темучина многие уже называют ханом. Чингис-Ханом, если точнее — «Силой Вселенной». Так рассуждали многие, но не все, ведь кое-кто из девушек тайком сговаривался с парнями из других родов, а кто-то уже давно был помолвлен и не хотел ничего менять в своей размеренной жизни. Ну, и любовь, конечно… Многие женщины ведь искренне любили своих мужей. И променять их на никогда не моющихся язычников? Да сохрани Христородица!

Таких брали силой. Курукче вот удалось вырваться, пожалуй, одной. Повезло в том, что во время набега оказалась поблизости лошадь. Девушка не стала строить планы на монгольского мужа, по правде сказать, давно нравился ей один парень в найманском кочевье… тот, что носил красный пояс. Встречались, встречались уже они во время степных праздников, и Курукче, опустив сияющие глаза, исподволь старалась попасться навстречу этому парню со странными глазами, тёмно-голубыми, как вечернее небо. И когда молодой найманский хан Жорпыгыл приехал с несколькими друзьями договариваться о похищении невест, сердце степной красавицы замерло. Ну вот, вот оно! Теперь бы только не сплоховать, не разминуться со странноглазым парнем, у которого волосы, как серая степная пыль. Курукче лично объехала всех незамужних дев, даже к змее Джэгэль-Эхэ заглянула, не убоявшись её скверного характера, созвала в круг — уселись, трепали шерсть, ждали, чувствуя — вот они, женихи, здесь, уже рядом…

И тут на тебе — монголы!

Курукче гнала коня по кочевьям, по дальним пастбищам, и везде видела одно — запустение, смерть и следы копыт монгольских коней. По пути в урочище Алтын-Чуулу её нагнал всадник — родной, мальчишка-пастушонок Батмунх — грязный, заплаканный, с исцарапанным в кровь лицом. Он и рассказал, как монголы взяли в плен женихов. Заметили их ещё издали, но не стали сражаться, просто раздели пленных девчонок, привязали к коням и, выслав посланца, передали — не сдадитесь, всех пленниц убьём, и убьём жестоко — снимем с живых кожу. Виноваты будете вы — вас же честно предупредили. Ещё сказали — кочевье ваше не станет мстить, старый хан Олонг умер, а новый, его сын Жорпыгыл Крыса, целовал синее знамя Темучина, став вассалом монголов. Вот и у вас будет выбор.

Выбор…

Баурджин подогнал коня, хотя и без того нёсся быстрее лани. Но всё равно, казалось — медленно, медленно, очень медленно. Оглянулся — не отстала ли Джэгэль-Эхэ?

Ага, эта отстанет, как же! Юноша вдруг ощутил гордость за свою — он уже её так называл, пока, правда, только лишь в мыслях — невесту. Гордость и вместе с тем озабоченность, если не сказать больше — тревогу. Джэгэль-Эхэ! Очень похожая девушка сидела на коне у того парня, что спас его от смерти тогда, на Халкин-Голе, во время боя с японцами. Волосы — точно похожи, ну а глаза… глаз Дубов тогда, естественно, не заметил. А вообще, Джэгэль-Эхэ сильно напоминала Татьяну, покойную жену Дубова. Даже не столько внешне, хотя и здесь имелось определённое сходство. Те же повадки, походка, даже жесты… Бывает же так! Вновь обрести, казалось бы, навсегда утраченную любовь.

— Так вот зачем ты пробрался в моё кочевье, охотник-мерген! Я сразу узнал тебя, светловолосый! — глядя на связанного Баурджина, великий хан тайджиутских родов Темучин сурово сдвинул брови. — Тебе было мало тех милостей, которые я тебе оказал, возвысив твой род? Ты решил обмануть меня! Нанести мне вред! И, клянусь Тэнгри, если бы не мой верный Боорчу, ты, шелудивый пёс…

— Не дело великого хана оскорблять безоружного пленника, — покачал головой Баурджин, не без интереса рассматривая Темучина.

Ну, да, именно его он тогда и встретил в охотничьем домике, в компании Джэльмэ. Повелитель… Властен, глаза желтоватые, тигриные, лицо, пожалуй, вполне обычное, не столь уж монгольское — без резко обозначенных выдающихся скул. Усы как у старшины Старогуба. Но взгляд, взгляд! Словно бы прожигал насквозь. Истинный Повелитель!

— Великий хан, позволь молвить, — с визгом выкатился под ноги хана грязный гнилозубый старик, растрёпанный, с выпученными глазами и искажённым в гримасе ртом, вполне достойный украсить своей особой какую-нибудь психиатрическую лечебницу.

— Что тебе, мой верный Кокэчу? — Темучин покусал ус. — Ты хочешь сказать мне волю богов?

— Убей его, убей! — брызжа слюной, завизжал старик.

Баурджин даже попятился — до того было неприятно. Даже попросил:

— Убрал бы ты от меня этого сумасшедшего, великий хан. Крутится тут под ногами, смердит, мешает нам с тобой разговаривать — а мы ведь только начали беседу.

— Этот «сумасшедший», как ты выразился, — великий шаман Кокэчу, — жёстко отозвался хан. — И за его оскорбление тебе сломают хребет.

— Дался тебе мой хребет… Мне уже его раз пять должны сломать, словно я тут невесть что наделал. А ведь всего-то — выручил своих друзей, — тут пленник вздохнул. — Вернее, попытался выручить, увы, неудачно.

— Значит, мои враги — те, что в яме, — твои друзья?

— Выходит так, великий хан. — Баурджин пожал плечами и попросил, если можно, развязать ему руки — затекли.

— Ха! — усмехнулся Темучин. — Вы только посмотрите на этого наглеца и предателя!

Юноша насупился:

— Вот уж предателем никогда не был. Обвинение твоё необоснованно, великий хан.

— Как это необоснованно? — Вождь монголов откровенно забавлялся беседой с пленным. То ли не спалось ему, то ли просто так, развлекался.

Кроме самого Темучина и его телохранителей — здоровенных молодцов в позолоченных доспехах — в просторном гэре находились Боорчу, Джэльмэ, плюющийся слюной придурок-шаман и ещё какие-то довольно молодые люди в богатых, расшитых золотом и серебром дээли. Все друзья Баурджина, включая и невесту, скорее всего, были водворены обратно в ту же яму, из которой бежали. Куда же ещё-то? А интересно, Гаарчу с Хуридэном они поймали? Наверное, нет. Если так, хоть тем повезло.

— Не ты ли, охотник-мерген, вначале ревностно служил мне — надо сказать, неплохо, — а сейчас вот — предал, хитростью и коварством освободив моих врагов?! — возмущённо гремел голос хана.

— Всё это, мягко говоря, неправда! — защищался пленник.

— Вот это да! — Темучин покачал головой и перевёл взгляд на своих друзей — Джэльмэ и Боорчу. — Давно уже не видал столь нахальных людей! Да как же неправда-то?! Или это не ты сегодня чуть было не организовал побег?

— С этим я и не спорю…

— Ещё б ты спорил!

— Но вот со всем остальным я категорически не согласен! — Баурджина-Дубова несло, словно на партийном собрании — молчал-молчал, слушал, подрёмывая, всякую хрень, да вот вдруг неожиданно проснулся, да ринулся резать правду-матку. Причём — довольно обстоятельно и логично. Темучин, несомненно, был умным человеком. Кто б сомневался? На то сейчас и был расчёт.

— Во-первых, я не охотник-мерген, а Баурджин из рода Серебряной Стрелы…

— Не помню такого рода!

— И что вы с Джэльмэ почему-то приняли меня за охотника — там, в найманских горах, — это ваши дела, не мои, я к тому совершенно непричастен. Вот, вспомни-ка, великий хан, и ты, Джэльмэ-гуай, разве ж я назвался тогда мергеном?

Темучин и Джэльмэ переглянулись:

— Не назвался. Но и не протестовал, когда мы тебе так называли.

— А с чего мне было протестовать? Я ведь к вам не напрашивался.

Темучин с видимым наслаждением отпил из белой пиалы кумыс и кивнул друзьям:

— Кушайте, кушайте, пейте! Здесь все яства — для вас. Кончатся, слуги принесут ещё.

— Во-вторых, — сглотнув слюну, продолжал юноша. — Ещё раз повторяю, я явился сюда спасти своих друзей. Что общего это имеет с предательством, клянусь, уразуметь не могу!

— Продолжай, продолжай, чего замолк? — милостиво махнул рукой Темучин. — Давно мы не развлекались подобными разговорами. Ну, что ещё скажешь в своё оправдание?

— А я не оправдываюсь, великий хан. — Баурджин независимо пожал плечами. — Просто, по мере своих возможностей, помогаю тебе восстановить истину.

— Упаси небо от подобных помощников!

— С твоего разрешения, закончу. Относительно моих друзей. Совершенно не понимаю, с чего ты взял, что они — твои враги?

— Они найманы. А найманы — мои враги. Как и ты.

Баурджин усмехнулся:

— Найманы прежде всего враги кераитского хана Тогрула.

Вельможи переглянулись.

— А он не так глуп, как сперва показался. — Юноша услыхал свистящий шёпот — это Джэльмэ шептал на ухо Боорчу.

— Что же касается моих друзей, — продолжал пленник, — то они враги предателя Жорпыгыла Крысы, а вовсе не твои, великий хан. Сам подумай — они не вожди родов, не темники, не сотники даже — ну, разве может подобная мелкота быть твоими врагами? Ты бы их лучше отпустил — они бы тебе же, может, и послужили, коль уж так все повернулось.

Темучин вдруг неожиданно засмеялся, что Баурджин счёл хорошим для себя знаком.

— Жорпыгыл из рода Олонга — мой верный вассал!

— Вассал, да. Но вот верный ли?

— Расскажи-ка, каким образом ты обманул людей Боорчу?

— Да-да. — Боорчу тоже заинтересовался. — Поведай!

— Людей Боорчу? А, тех двух полоротых, следящих за тем, что мы с Джэгэль-Эхэ вытворяли в кустах?

— А что вы там вытворяли?

— Что ж, расскажу, извольте…

Баурджин во всех подробностях — спешить ему сейчас было некуда — поведал историю освобождения друзей из земляной ямы. О ползущем только не упомянул — не счёл достойным внимания.

Хан и его приятели смеялись до слез, особенно когда Баурджин характеризовал подслушивающих слуг.

— Так, значит, — громко хохотал Джэльмэ, — значит, это твоя девка стонала за двоих?! Ох-хо-хо! Ох-хо-хо! Ну, и лазутчики у тебя, Боорчу! Клянусь Тэнгри, я бы таких выгнал.

— Зато они в любое время дня и ночи могут достать арьку! — Боорчу обиженно вступился за своих. — Где ещё найдёшь столь проворных слуг? Ты вон, Джэльмэ, всё время ко мне приходишь, как у самого хмельное закончится! Выгоню слуг — к кому будешь приходить?

— Это верно! — захохотал Темучин. — У Боорчу уж всегда выпить найдётся.

— То-то и оно! — польщённо закивал Боорчу.

Тем временем притихший было шаман Кокэчу подобрался к раскиданному у восточного полукружья юрты хламу — каким-то мешкам, халатам, тусклому золотишку — всё это скорее больше бы пристало старьёвщику, нежели грозному хану. Баурджин не смог скрыть улыбку, вдруг представив Темучина в засаленном халате и стоптанных сапогах, гнусаво вопившего в каком-нибудь городском дворе-колодце: Старье-о-о бере-о-ом, старье бере-о-м!»

— Чего скривился? — зыркнул на юношу хан.

— Голова болит, — пленник ухмыльнулся и нагло попросил кумысу.

— Что, пил вчера?

— Да вот, с почтеннейшим Боорчу и пил.

— Вот пусть он тебя и угощает. Эй, нукеры, развяжите пленнику руки.

Боорчу, надо отдать ему должное, кочевряжиться не стал, передав юноше через слугу пиалу с кумысом, который Баурджин с явным удовольствием и выпил, облизав губы. И снова, скосив глаза, посмотрел на Кокэчу. А тот деловито перебирал халаты и, лишь почувствовав на себе взгляд, оторвался от столь увлекательного занятия и злобно ощерился.

— Что ты там делаешь, Кокэчу?

— Проверяю, не заколдованы ли подарки, великий хан!

— Потом проверишь. — Темучин махнул рукой. — Садись к нам, выпей. Что за мешок ты держишь в руках?

— В нём что-то шевелится, великий хан! Чжурчжэни обещали прислать павлина, наверное, это он и есть!

— Ну, так тащи сюда, посмотрим!

Баурджин скептически посмотрел на шамана: павлин в мешке — это что-то странное, вот, кот в мешке — ещё куда ни шло.

— Ты ещё не велел палачу сломать ему спину, великий хан? — бросив злой взгляд на пленного, сипло поинтересовался Кокэчу.

Баурджин поёжился — и чем, интересно, он не угодил этому мошеннику-колдуну?

— Сломать спину можно быстро, Кокэчу. — Темучин усмехнулся. — Вот только потом не склеишь.

— Мудрая мысль, великий хан, — одобрительно кивнул юноша. — Очень мудрая.

— И всё ж я бы не ждал…

Вот, неуёмный старикан! Шаман, мать ити…

Кокэчу между тем заинтересованно рассматривал шевелящийся мешок. И дался ему этот павлин?

Стоп! С каких это пор павлинов перевозят в мешках, да ещё тайно хранят эти мешки в ямах с пленниками?! Тут явно что-то нечисто! Эй, эй, не торопись развязывать…

Мать честная!!!

Ну, вот примерно чего-то подобного Баурджин и ждал!

Из брошенного на кошму мешка, шипя, выползала огромная змея! Выползла — и очень быстро, никто и глазом моргнуть не успел — приподнялась, раздула капюшон, злобно сверкая глазками — да ведь сейчас бросится! Перекусает всех к чёртовой бабушке… Нукеры уж явно не успеют…

Профессиональная реакция фронтового разведчика не подвела Дубова и сейчас. Он вытянулся, старясь двигаться плавно и вместе с тем как можно быстрее, опа — схватил за ножку золочёный светильник и изо всех сил треснул по ядовитой гадине. Целил-то в голову… Да не попал, зацепил змеюку уже в полете, та шмякнулась на кошму, разъярённо шипя…

Баурджин действовал треножником, как хороший казак — шашкой.

На тебе, зараза, на! Ты ещё пошипи, пошипи…

Подоспевшие наконец нукеры искромсали змеюку саблями.

— Ху-у-у… — переводя дух, юноша уселся на кошму рядом с Темучином и, машинально ухватив голубую ханскую пиалу, единым махом опростал ещё остававшийся в ней кумыс. Потом опомнился:

— Хорошие у вас павлины!

Протянул пиалу хозяину:

— Извини, великий хан, случайно взял твою чашку.

Темучин без слов взял пиалу двумя руками, что на языке степи означало самую искреннюю благодарность. И не нужно уже было ничего говорить, все уже было сказано. Простым и немудрёным жестом.

— Не так то просто содержать в неволе змею, — задумчиво произнёс юноша. — Кобра — создание нежное, её надо холить, лелеять, кормить, наконец…

— Цзы Фай! — побелевшими губами вдруг произнёс Джэльмэ.

Темучин вскинул глаза:

— Что — Цзы Фай?

— Цзы Фай ловил по степи сусликов и полевых мышей. Мне докладывали слуги…

— Что ж ты…

— Я думал, чжурчжэни их едят, великий хан! Клянусь Тэнгри, и в голову не могло прийти что-то иное. — Джэльмэ помолчал и вдруг резко поднялся. — Позволь…

— Иди, Джэльмэ, — согласно кивнул Темучин. — Иди и выясни все…

Чжэн Ло, конечно, являлся шпионом, тут и думать нечего. Темучин о том знал, но кроме того что приставил к китайцу своего человека — Баурджина, — больше никаких действий не предпринимал, и юноша в последнее время догадывался почему. Военная помощь китайцев очень не помешала бы монгольскому хану в борьбе с сильным противником — воинственными и многочисленными племенами татар.

Баурджин-Дубов мысленно посмеялся собственным мыслям. Почти каждую можно было толковать двояко. Чжэн Ло — явный китаец, это так, но в Китае, как понял Дубов, в эту эпоху имелось целых два государства, если не больше. Одно — в Южном Китае, так называемая империя Сун, другое — на севере, чжурчженьское, империя Цзинь, в нём-то и был заинтересован Темучин. Сунцы и цзиньцы, кстати, откровенно враждовали: погибший под пытками мальчишка-слуга был сунцем, южанином, сделавшим всё, чтобы не допустить союза цзиньцев с монголами. Хотя какой из Темучина монгол, к чертям собачьим? Высокий, стройный, с большими желтовато-зелёными — «рысьми» или «тигриными» — глазами. И волосы вовсе не чёрные, словно вороново крыло, а темно-каштановые, рыжеватые даже. На хохла больше смахивает, вот усы бы чуток подстричь — и вылитый старшина Старогуб! И Боорчу… Вот тоже явный гоголевский типаж — этакий хлебосольный южнорусский барин, не дурак выпить и покутить с доступными девицами. Джэльмэ… Да, в этом что-то монгольское есть… так, слегка… А вообще-то, монголы — скорей собирательное имя. Да и название родного племени Темучина — Борджигин — переводится как «Люди Серых Глаз» или «Род Серых Глаз». Ну да, типичные монголы, как же! Хотя были в войске и типичные, и довольно много. Но были и такие, как сам Темучин — рослые, светлоглазые, даже светловолосые попадались! Честно говоря, Иван Ильич Дубов куда больше смахивал на типичного монгола, чем тот же Темучин. Не зря ещё Брежнев, шутя, говаривал, мол, два у меня верных монгола, Ваня Дубов да Костя Черненко.

Татары… Монголо-татары — так их обзывали в учебниках. А вот, оказывается, они не только не татары, но и не монголы вовсе! Хотя… род Борджигин относился к тайджиутским родам, а тайджиуты — монгольское племя… или всё-таки не монгольское? А чёрт его знает? Генерал Дубов, между прочим, историю как науку любил и много чего почитывал, больше про запад, правда, про восток — куда меньше. Но читал не столько научные работы, правда, сколько беллетристику, Яна, к примеру… Лучше б не читал! Сколько ни силился Дубов, ни черта ему сейчас не помогла ни советская историография, ни беллетристика! Все совершенно не так оказалось, одно только верно — кочевники… Кочевники-то кочевники, но вот было у Ивана такое чувство, словно бы все эти юрты-гэры — это все для Темучина и его друзей временное, суетное. Что-то явно было у них, какие-нибудь города, государства… Именно поэтому Темучин так опасался татар. Хотя, казалось бы, с чего их опасаться кочевникам? Взяли да откочевали к чёрту на кулички. Степь большая, никакие татары не найдут, да и искать не станут — много ли богатств возьмёшь у кочевника-скотовода? А вот если города… Ну, точно, города — есть они, есть, не могут не быть, вон, какие доспехи у воинов, да и не только у воинов, у лошадей даже! Металлические, из позолоченных и посеребрённых блях. А шлемы какие сложные? Составные, с точнёхонько пригнанными защитными пластинами. С позолотой, чеканкой — такой шлем в походной кузне не выкуешь! Взять и другие доспехи, кожаные — это ж надо сперва воловью кожу особым образом выделать, залить специальным составом, придать нужную форму, отполировать… Нет, никакими кочевьями здесь и не пахнет. Производство! Самое настоящее производство! Где ж у них города, интересно? И почему Темучин упорно не покидает степи? Кстати, никто в войске почему-то об этом не говорит, даже словоохотливый Боорчу! Не принято? Не считается приличным? Какое-то табу? А если поразмышлять логически?

Нет, некогда размышлять! Джэгэль-Эхэ надобно отыскать как можно скорее! Третий день уже её нет, видать, что-то случилось. Вот, тоже, кстати — стройна, красива, ясноглаза! И волосы такие пушистые, будто каждый день их шампунем моет. Типичная такая монголка, как же…

Да. Пора уже её поискать. Гамильдэ-Ичен говорил, она умчалась по каким-то важным делам. Не одна умчалась, с девушкой… С какой девушкой? Где сейчас Гамильдэ-Ичен? В карауле? Скорее всего… Подождать, когда сменится? А зачем ждать? Вот сейчас и съездить, проехаться вдоль реки… Вдоль реки… Татары, между прочим, на юге, а река — на севере. Зачем же там караулы выставлять, да ещё усиленные? От каких-нибудь меркитов? Верится с трудом… Значит, имеется там какой-то сильный враг. Кто?

— Кажется, пора, парни!

Подав команду, Баурджин-нойон выскочил из-за сопки и во главе своего небольшого отряда бросился на наступавших врагов.

Татарские всадники в кожаных латах приближались неудержимой лавиной, их было больше, значительно больше, чем людей молодого князя. Но отступать нельзя — враги получили бы тогда замечательную возможность выйти к войскам Темучина с тыла.

— Ввяжемся в бой! — Баурджин стиснул зубы и, обернувшись, крикнул на всём скаку: — Гамильдэ, скачи к Боорчу — пусть ударит с фланга.

Махнув рукой в знак того, что понял, Гамильдэ-Ичен лихо завернул коня и скрылся за сопкой. И вовремя — вслед ему полетели стрелы. Баурджин усмехнулся — поздно, парни, стреляете, поздно!

Ещё раз осмотрев своих — здоровяков Юмала и Кооршака, анду Кэзгерула и воинов-меркитов из тех родов, что признали над собой власть Темучина, — юноша остался доволен. Кони — сытые, всадники — злые, сабли остры, а стрелы метки — что ещё нужно для того, чтобы победить в сече? Слишком много врагов? Так это ж славно — больше будет добычи!

От топота конских копыт сотрясалась земля. Поднятая всадниками пыль висела над полем битвы густым жёлто-серым маревом. Попадала в глаза, в нос, в уши, противно скрипела на зубах. Впереди угрожающе блестели татарские копья. Крепкие кожаные доспехи прикрывали всадников и их коней. Тускло сверкали шлемы.

Тяжёлая кавалерия… Рыцари, мать ити… Трудновато будет их победить. Что ж, тем больше славы!

— Копья к бою! — выкрикнул молодой князь. — И да поможет нам Христородица!

У его людей, конечно, пока не было столь мощного вооружения. Не было панцирей — лишь у самого Баурджина имелся лёгонький, с пришитыми металлическими бляшками, а кони оставались совсем бездоспешными. Но это значит, что лошадям и всадникам легче передвигаться. А татары всё ближе! Дрожит земля. Блестят копья. Хрипят покрытые кожаными латами кони. И вот уже хорошо видны злые глаза врагов.

Баурджин опустил копье и бросил коня вперёд…

Сшиблись! Сошлись! Ударили друг в друга копьями. Заржав, взвились на дыбы кони. Несколько человек упало. Мир их праху. И своим, и врагам…

Кинув обломок копья во врагов — не собьёт, так отвлечёт, — Баурджин выхватил саблю, взмахнул, отражая натиск татарского латника. И сделал это вовремя — два клинка столкнулись, высекая розоватые искры… Раскосые глаза татарина злобно сверкнули. Что-то завопив, он нанёс сразу несколько ударов, отражённых юношей с большим трудом. Вот когда Баурджин пожалел, что недостаточно времени уделял искусству сабельного боя! Тем не менее кое-какие приёмы помнил. Спасибо Боорчу — показал!

Оп! Противник снова повторил натиск. Баурджин — как учили — смотрел как бы сквозь него, мгновенно реагируя на малейшие выпады. Удар слева! Уклониться, выставив в бок клинок… Обязательно выставить, сабля в умелых руках — оружие коварное. Кажется, уже пронесло, а вот нет — направленный в грудь удар мгновенно переходил в бок или в шею. Как вот сейчас… Звон! Скрежет! Искры! А этот татарин — опытный воин… Кто бы сомневался! Но и он, Баурджин, всё ж не в пустыне найден. Противник силен? Хорошо — пусть наносит удары, пусть крутится на своём коне… Побольше…

Улучив момент, юноша сильно пнул вражьего коня в бок. И тут же едва не вскрикнул от боли — конь-то ведь было защищён латами! Враг ухмыльнулся, взвил коня на дыбы, занося над головою саблю — видать, решил одним ударом разрубить соперника пополам. А на-ко вот, выкуси! Баурджин резко бросил коня в сторону. Соперник, конечно же, попытался исправить свою ошибку, но и молодой нойон не дремал.

Раз — взвилась на дыбы лошадь.

Два — ударила копытами вражину в грудь — и тот вылетел из седла будьте-нате, не помогли ни сабля, ни панцирь, ни круглый тяжёлый щит! Щит отлетел в одну сторону, сабля — в другую. Хорошая, видать, сабля. Юноша не поленился, свесился на скаку с коня, подобрал саблю — и снова копытами в попытавшегося подняться врага! Прямо в лоб! Ажно шлем зазвенел, словно колокол, а татарин больше уже не поднялся.

— Хур-ра! — громко закричал Баурджин-нойон, отвлекая на себя часть воинов, плотно окруживших анду Кэзгерула. — Держись, братец!

И снова коня — вперёд, и сабельный звон, и пот, и терпкий запах крови. Крутясь в седле, юноша рубил врагов направо и налево. Свою сабельку он хозяйственно припрятал в ножны и действовал сейчас трофейной. Ух, и хороша же оказалась — тяжёлая, острая, только замахнись — сама собой рубит, одно удовольствие такой биться.

Сражаясь, Баурджин старался удерживать боковым зрением все поле боя. Помогая Кэзгерулу, видел, как лихо крушат вражьи головы братья-здоровяки Юмал и Кооршак, вместо сабель действующие тяжёлыми палицами. Впрочем, палицами эти устрашающие орудия, наверное, сложно было назвать, скорее — обитые железом дубины. Дубинищи! Эх, молодцы братовья! Махнут раз — улица, махнут второй — переулочек. Красота! Однако не слишком ли много врагов вокруг них столпилось? Сейчас ведь достанут стрелы… Ну да, во-он те, косоглазые, без лат, в вывернутых волчьих шубах…

— Хур-ра-а-а!

Бросив лошадь в галоп, Баурджин угрожающе заорал, отвлекая врагов от цели. Сшиб на скаку двоих, взмахнул саблей… Только ошмётки вокруг полетели! Ух и хорошая же сабля!

Юноша остановил себя. Он же всё-таки нойон, не простой воин. Осмотрелся — враги все прибывали, а своих между тем становилось всё меньше и меньше. Ага, вот и та сопка, из-за которой должна появиться подмога. По времени вроде пора… Или — ещё чуть-чуть выждать? Нет, пожалуй, всё-таки пора. Если ещё выжидать — можно будет совсем остаться без воинов, погубить всех к чертям собачьим… Пора!

Отбив очередной наскок, Баурджин повесил на луку седла щит и левой — свободной — рукой вытащил из перемётной сумы хитрое приспособление — глиняный шар с длинным тлеющим фитилём. Раздув фитиль, сунул его в специальное отверстие, сосчитал до трёх и что есть силы швырнул шар в гущу врагов.

Бабах!!! — шар разорвался с оглушающим треском, брызнули по сторонам глиняные осколки и пламя. Врагов они, конечно, не поразили, но сильно напугали коней — жалобно заржав, те от страха присели, прижали уши, а некоторые бросились прочь, не обращая никакого внимания на всадников.

Эх, хорошо рвануло! Прям, как лимонка!

Впрочем, тут дело было вовсе не в испуге врагов. Сигнал! Уж его-то и мёртвый услышит!

Неведомо, как насчёт мёртвых, а живые сигнал услышали и, враз повернув коней, быстро поскакали к сопке.

— Ху-у-у! Ху-у-у! Хха! — закричали, завизжали татары, радостно гомоня, бросились догонять бесформенной кучей. Это воевать лучше строем, а вот грабить… Тут уж — кто первый!

И понеслись!

— Ху-у-у! Ху-у-у! Хха!

Давайте, давайте, парни…

Подогнав коня, Баурджин хитро усмехнулся и, повернув голову, посмотрел на край сопки. Однако где же «красная кавалерия из-за холма»? Пора бы уж и появиться подмоге. Чего ж не едут? Что, Гамильдэ-Ичен не доскакал?

— Хур-ра-а-а! — громкий многоголосый клич вдруг пронзил небо.

Юноша облегчённо перевёл дух. Ну наконец-то!

И вновь задрожала земля, захрипели кони, поднимая копытами пыль — это мчалась на врагов латная конница Темучина!

Обескураженные татары дрогнули, закружили — кое-кто ещё пытался сражаться, но основанная масса повернула назад в последней надежде ускакать, оторваться, уйти в родные степи. Надеждам этим, увы, не суждено было сбыться.

— Хур-ра-а-а-а!

Ночью нагрянули заморозки, небольшие, но вся трава в степи покрылась серебряным инеем, тускло блестевшим в первых лучах алого восходящего солнца.

— Прямо Марс какой-то! — любуясь пейзажем, усмехнулся Баурджин-Дубов. — Планета бурь.

Сказал и тут же с опаской взглянул на небо — право слово, не накликать бы ветра. Его только тут и не хватало.

— Не, ветра не будет, — словно прочитав его мысли, засмеялся Кэзгерул Красный Пояс, сверкнул тёмно-голубыми глазами. — Небо-то вон какое чистое!

Небосвод и в самом деле казался ясно-голубым и прозрачным, без малейших признаков облачности. Но ведь стояло ещё ранее утро, слишком раннее, чтобы с уверенностью судить о предстоящем дне.

— Эй, парни! — Баурджин обернулся в седле. — Вы там чего так отстали?

— Слушаем россказни Гамильдэ, — с хохотом пояснил здоровяк Кооршак. — И ждём, когда он нарвёт травы — говорит, волшебная она здесь, трава-то!

— И не волшебная, а целебная! — Гамильдэ-Ичен вскочил в седло и вмиг нагнал остальных. — Мне ещё бабушка рассказывала, мол, будет случай — рви сон-траву в месяц седых трав — помогут от всех болезней.

— Месяц седых трав… — кивнув, тихо повторил Баурджин. — Сентябрь по-местному. Поэтичное какое название — месяц седых трав… — Юноша вдруг встрепенулся. — Эй, Кэзгерул, Гамильдэ! Где-то я уже слышал эти слова, вот только не вспомню — где? Может, вы вспомните?

— А чего вспоминать-то? — усмехнулся «малыш» Гамильдэ-Ичен. — Эти слова были написаны на поясе Кэзгерула. Как же точно-то? Ммм…

— «В девятую ночь месяца седых трав», — тут же пояснил Кэзгерул. — Это на одном поясе, старом, украденном, не ведаю даже, у кого уж он теперь.

— А… — начал было Баурджин.

— А на том, что ты мне подарил, брат, и который теперь у Джэгэль-Эхэ, сказано: «Летят и сверкают молнии».

— Опять вы про погоду? — Молодой нойон снова посмотрел в небо.

Потом задумчиво почесал подбородок:

— А сейчас у нас какой день месяца седых трав?

— Девятый, кажется, — отозвался Кэзгерул.

— И не «кажется», а точно девятый, — тут же подтвердил Гамильдэ-Ичен. — В первый день месяца мы выехали к татарам… и восемь дней уже отъездили, сегодня как раз — девятый.

Баурджин усмехнулся:

— Значит, правильно едем. Успеем к урочищу до ночи?

— Конечно, успеем! — вступил в беседу Кооршак и, посмотрев на Гэмильдэ-Ичена, добавил: — Если, конечно, эта пустоглазая сойка не будет собирать свою траву. И так уже целая охапка!

— Сам ты пустоглазая сойка, толстомясый чёрт! — обиженно заругался парнишка. — Чего ржёте-то, лошади?

Преследователи не отставали, неслись по поросшей пожухлой травой палево-серой долине, узким языком врезающейся в лесистые сопки. На одну из таких сопок и взбирались сейчас беглецы, ведя притомившихся коней под уздцы — слишком уж крут был подъем. Кроме густых зарослей лиственницы и редких кедров, на окружавших долину сопках нередко встречались рощицы роняющих золотую листву берёз, живо напомнивших одному из беглецов — Баурджину — далёкую родину, потерянную, наверное, навсегда. Впрочем, сейчас не было времени предаваться ностальгическим воспоминаниям — пересев на заводных коней, преследователи неумолимо приближались.

Если б дело происходило не в монгольских сопках, если б эти всадники были не кочевниками, а, скажем, какими-нибудь западноевропейскими рыцарями или дружинниками из русских княжеств, тогда была бы надежда спрятаться, переждать, уйти, запутав следы… Баурджин невольно вздохнул — с кочевниками (без разницы с кем — монголами, тайджиутами, найманами, кераитами, меркитами и прочими) такие штуки не проходили. Редкостной наблюдательности были люди, что и понятно, иначе просто невозможно выжить, занимаясь охотой и скотоводством. Раззяв здесь не было…

Японцы прилетели второй раз за день. Веером, сначала 96-е, затем новые, 97-е. Истребители. Пикировали на окопы, поливая свинцом укрывшуюся пехоту. С той стороны неширокой реки только что отмолотила японская артиллерия, поднимая над сопками чёрные земляные брызги. Дрожала земля.

Выглянув из окопа, красноармеец Иван Дубов, молодой парень с пшеничными волосами, выставив ручной пулемёт почти вертикально, послал очередь в небо. Ну, мимо, конечно…

— Эх, так и уйдут, курвы! — выругался рядом один из бойцов.

— Не уйдут, — хрипловатым голосом успокоил усатый старшина. — Вон наши «Чаечки»! Ужо, дадут прикурить самураям!

Иван обернулся и увидел, как из-за облака, навстречу японцам, вылетела краснозвёздная эскадрилья И-153 — силуэт этих юрких самолётиков с характерно изогнутым крылом трудно было спутать, потому они так и назывались — «Чайка».

— А вон и «Ишачки»! — Старшина показал рукой влево, где параллельным курсом с «Чайками» шли на супостата тупоносые, молодцеватые И-16.

Японские самолёты с красными кругами Ямато на крыльях испуганно заметались — в битве с И-16 им точно ничего хорошего не светило. Наши были и побыстрее, и «потолок» имели выше, да и вооружение получше — не только пулемёты, но и даже скорострельные авиационные пушки, пусть пока не на всех самолётах.

— Давай, давай. — Дубов помахал рукой стремительно пронёсшимся над окопами нашим, с большим удовольствием глядя, как И-16 и «Чайки», сблизившись с супостатом, с ходу открыли огонь.

Завалившись на крыло, задымил, полетел к земле 197-й, взорвался, врезавшись в сопку — красиво, с красно-жёлтым огненным грибом. Так тебе и надо, самурай недорезанный! Дубов улыбнулся и погладил ствол пулемёта.

Погода стояла отличная — вообще здесь, в Монголии, триста дней в году — солнечные. Курорт, да и только, если б не суровейшая зима да налетавшие из Гоби пыльные бури. Пехотинцам было хорошо видно, как, потеряв десять машин — десять! — улепётывали за реку самурайские «ястребы». Как наши не отставали, били вражин и в хвост и в гриву, пока последний японский истребитель не блеснул крылом на фоне начинавшего неудержимо темнеть неба.

— Всех прогнали, — глядя вслед улетавшим на аэродром «соколам», довольно улыбнулся старшина. — Ну, молодцы, соколики!

Иван вдруг услыхал звук мотора… одинокий, ноющий, словно комар.

— Самурай! — Старшина посмотрел в небо и выругался. — Недобиток чёртов. А ну, братцы, попробуем его из винтарей завалить… Готовсь!

Бойцы с энтузиазмом прицелились. Грянул залп… Конечно, не попали.

— Мазилы! — снова заругался старшина. — Вы не в сам самолёт, вы перед ним цельтесь, он же летит — понимать надо.

Ещё залп…

Иван поудобнее примостил пулемёт, ловя в прицел уходящий за реку самолёт — маленький, серебристый. Да, японец. 197-й, новая серия. На фюзеляже и крыльях — красные круги и выписанный белой краской номер — «39». Самолёт двигался так себе — не очень ходко, видно, то ли двигатель был повреждён, то ли ещё какие-то механизмы, а лётчик катапультироваться не хотел — решил дотянуть до дому. Недалеко, глядишь, и дотянет.

А вот, хрен с маслом!

Тщательно прицелившись, Иван повёл стволом, представив, где самолёт будет находиться чуть позже… Плавно нажал спуск…

Очередь…

Неказистая была очередь, не то что из станкового «Максима», к которому Иван привык. Уж тот-то молотил так молотил, что твой отбойный молоток в шахтёрском забое, а этот — так, трещотка. Никакого сравнения.

И вдруг…

Стукнул по плечу старшина:

— Так ты его, кажись, подбил, парень!

Налетевший ветер сносил чёрный дым в сторону наших позиций, точнее — чуть дальше, за сопку, к урочищу Оргон-Чуулсу, про которое некоторые несознательные цирики из кавполка Лодонгийна Дангара рассказывали разные страшные небылицы. Про какого-то белого всадника, девушку, хрустальную вазу, ну и прочую антинаучную чертовщину. Комсомолец Иван Дубов, как и его товарищи по службе, в неё ни капельки не верил.

Какие маки цвели в долине! Рассыпанные крупными ярко-алыми звёздами по зелёному склону холма, они — да и не только они, вообще весь пейзаж — казались сошедшим со знаменитой картины Клода Моне, которую Дубов видел сразу после войны в Париже, когда гулял там со своей будущей женой Татьяной. Картина так и называлась — «Дикие маки». Вот уж, действительно, дикие — трепетали на ветру огненно-красными гривами, словно тахи — вольные лошади пустыни.

Стоял та чудеснейшая пора — самое начало лета, — когда долины и сопки расцветают после зимней спячки, покрываясь густой высокой травою и сверкающим многоцветьем. Синие колокольчики, небесно-голубые васильки, трёхцветные, жёлто-бело-фиолетовые фиалки, сладко-розовые копны клевера, пурпурный иван-чай, ромашки, одуванчики, незабудки, покрытые бело-розовыми цветками кусты шиповника, и, конечно, маки… Баурджин специально сделал крюк, проехав по склону сопки — полюбоваться. Вот ещё бы домик добавить на горизонте у леса, да женщину с зонтиком — и точно, Клод Моне — «Дикие маки»! Все похоже — и яркие цветы в густо-зелёной траве, и редколесье на горизонте, вот только небо… У Моне — облачное, с небольшими проблесками синевы, а здесь — насыщенно-голубое, чистое, прозрачное и высокое. Хорошее небо! И солнце…

Спешившись, Баурджин наклонился к цветам, понюхал. И краем глаза заметил какое-то движение на склоне холма. Выпрямился, приложив ладонь к глазам, увидев скачущего во весь опор всадника на белом коне. Точнее, всадницу в тёмно-голубом дээли с темно-каштановой гривой непослушных волос, развевающихся за плечами, словно боевое знамя. Дээли по-мужски охватывал пояс — хотя обычно женщины ходили неподпоясанные, — за спиной виднелся охотничий лук.

Баурджин улыбнулся, узнав жену. Другой бы на его месте забеспокоился — с чего бы ей так нестись, может, случилось что? — однако молодой нойон прекрасно знал, как любит скорость его жёнушка ничуть не меньше, чем любой воин.

— Хэй, Джэгэль! — улыбаясь, Баурджин помахал рукой.

Осадив лошадь на полном скаку, Джэгель-Эхэ спрыгнула в траву:

— В нашем кочевье гости, муж мой!

— Гости?! Вот так радость! — Нойон крепко обнял жену и поцеловал в губы. — И кто же к нам пожаловал? Погоди, не говори — сам угадаю… Ммм… Кооршак вернулся с дальнего кочевья?

Джэгэль-Эхэ подбоченилась:

— Нет, не угадал!

— Тогда… Гамильдэ-Ичен!

— Гамильдэ? — Женщина хохотнула. — Какой же это гость? Это свой.

Баурджин задумчиво почесал затылок:

— Ну, тогда… Ха! Неужели — мой анда Кэзгерул Красный Пояс? Собрался-таки наконец нас навестить.

— Жаль, конечно, но это не он.

— А! Никак сам Боорчу-хан пожаловал — он давно грозился приехать на первую стрижку. А что, уже пора подстригать нашего Алтан Болда? Жаргал — точно ещё не пора, мала слишком.

— Да и Алтан Болд ещё не слишком взрослый для первой стрижки.

Алтан Болд…

Баурджин улыбнулся. Родившегося два с половиной года назад сынишку и впрямь рановато было ещё подстригать, не говоря уже о годовалой дочке. И сыну, и дочери имена придумала Джэгэль-Эхэ, такой уж у них с Баурджином был уговор — первенцев она называет, а уж остальных — муж. Баурджин тогда махнул рукой, согласился. Дочку-то хорошо Джэгэль назвала — Жаргал — «Счастье», а вот сына… Алтан Болд — «Золотая сталь»! Во, имечко! Хорошо, не «Деревянный камень»! Вообще-то, Алтан — так звали одного дедушку Джэгэль-Эхэ, а Болд — другого. Ладно, пускай будет Алтан Болд. Зато следующего сына будут звать — Пётр! Тоже в честь дедушки. А дочку — Татьяна. Как любимую жену… там…

— А может, и в самом деле, по осени подстричь Алтан Болда? Устроим праздник, повеселимся… — Баурджин мечтательно прикрыл глаза.

Первая стрижка волос у ребёнка — всегда большое и радостное событие со множеством гостей, когда все поздравляют родителей, веселятся, поют весёлые песни, да пью крепкую арьку. Да, Боорчу бы, кончено, не упустил бы такой случай — давно они уже с Баурджином не пьянствовали. Хорошо бы…

— О чём задумался, супруг мой? — улыбаясь, Джэгэль-Эхэ ласково погладила Баурджина по волосам. Кстати, у Алтан Болда тоже были светлые волосы, и такие же, как у отца, глаза — зеленовато-карие. А вот Жаргал, кажется, пошла в маму.

— Задумался? — хитро прищурился Баурджин. — Сказать по правде, хочу сейчас же содрать с тебя дэли да завалить в траву!

Джэгэль-Эхэ рассмеялась и медленно сняла пояс:

— Завалить в траву? Так в чём же дело?

Поцеловав жену, молодой нойон распахнул её одежду, обнажив стройное тело с мягкой шелковистою кожей оттенка светлой бронзы. В тёмно-карих блестящих глазах молодой женщины бегали золотистые чёртики…

Быстро освободившись от одежды, они упали в траву…

Качались красные маки. Дикие маки. Дикие…

— Ну, купи, купи этот дээли, красавица, что смотришь? Я ведь вижу, что нравится! Ты не смотри — примерь. А ну-ка…

Баурджин с неожиданной для самого себя ловкостью накинул халат на узкие плечи смутившейся тайджиутской девчонки — тёмненькой, узкоглазенькой, но вполне симпатичной. А может, это была и не тайджиутка вовсе, может, меркитка или найманка. Нет, найманы всё ж таки более европейского облика.

— Ну, вот! — сделав шаг назад, Баурджин посмотрел на девчонку и схватился за сердце. — Ну, настоящая ханша, клянусь Тэнгри — покупай скорей, придёшь в свой гэр — муж и не узнает такую красавицу!

— Да нет у меня ещё мужа, — покраснела девушка. Изумрудного цвета дээли, отделанное алой шёлковой тесьмою, ей явно нравилось. Ещё бы… Так шло к её глазам! Нет, честно слово — шло, клянусь Христородицей!

— Нет, так теперь скоро будет! — подмигнув потенциальным покупателям, заверил Баурджин. — Ну, скажите вы ей!

Столпившиеся вокруг купеческих возов люди — пастухи из расположенного прямо на берегу реки кочевья вместе со своими чадами и домочадцами — восхищённо зацокали языками. Особенно молодые парни: девчонка-то явно многим из них нравилась.

— Бери, бери, Сарантуяа, очень тебе к лицу!

— Сарантуяа! — восхитился Баурджин. — Какое красиво имя — Лунный Луч! Ну, что же ты стоишь, Лунный Лучик, доставай-ка быстрей свои денежки, медяшки, серебряшки, золотишки… Ну? Смотри, не то другие купят! Один такой дэли у меня и остался…

Их отпустили! Невероятно, но факт! Видать, Дикой Оэлун сильно пришлась по душе идея Баурджина по распродаже ветоши и прочей скопившейся в разбойничьих сундуках дряни. Ну, ещё бы — какой толк грабить всех подряд, когда можно просто выгодно реализовать уже награбленное? Именно так и рассудила Оэлун, уж в чём в чём, а в уме ей нельзя было отказать, а дура бы и не сумела управиться с бандой. И не просто управиться, а удержать в тугой узде!

Им вернули лошадей, повозки и, конечно же, дали новых погонщиков — для пригляда. Трёх неприметных парнишек, каждый из которых в бою стоил хорошего воина. Жарлдыргвырлынгийна же разбойники оставили в качестве заложника. Ну а кого им ещё было оставлять — тощие подростки, Гамильдэ-Ичен и Сухэ, на важных заложников уж никак не тянули. Впрочем, кажется, Жорж и сам рад был остаться, уж больно восхищённо посматривал он на разбойницу.

По левую руку от маленького каравана дыбились поросшие лесом сопки, по правую — блестела река. Утреннее небо было пронзительно синим, над вершинами сопок вставало жёлтое солнце.

— Смотрите-ка, гэр! — обернулся в седле едущий впереди Гамильдэ-Ичен.

Сухэ в миг нагнал его, всмотрелся:

— И не один даже!

— Кочевье Чэрэна Синие Усы, — усмехнувшись, пояснил один из разбойников. — Последнее место, до которого могут проехать возы.

— Значит, нужно их там продать. — Баурджин почесал затылок и махнул рукой. — Сворачиваем!

Люди Чэрэна Синие Усы — в основном женщины и дети, — завидев приближающихся купцов, с радостным гомоном бросились навстречу.

— Сонин юу байнау?! Какие новости?!

— Хороши ли ваши стада? Много ли дичи в лесах?

После обмена любезностями гости быстро развернули возы шагах в полусотне от кочевья и, развесив на выносных шестах товары, принялись — как и полагается купцам — потирать руки в ожидании прибыли. Местные молодайки уже пускали слюни над медными монистами и отрезами разноцветной парчи и шелка, а старики приценивались к ленточкам — для подношения духам. Однако смотреть — смотрели, но не покупали. Странно…

Загадка, впрочем, разрешилась просто — в настоящий момент в кочевье просто-напросто не было мужчин. Интересно — а где же они тогда? Что, на охоту уехали?

Пара разбитных молодаек, с большим интересом постреливающих узкими глазками на гостей, перебивая друг друга, пояснили, что не на охоту, а… Баурджин-Дубов назвал бы это — «военными сборами» или «строевым смотром» — собственно, со слов девчонок так оно и выходило.

— А когда вернутся? — быстро спросил Гамильдэ-Ичен. — Без них, что, купить не можете?

Тут же выяснилось, что срока возвращения мужчин в кочевье не знали. Может быть — сегодня к вечеру, а может, и дня через три, раньше тоже так бывало — и всегда по-разному. А без мужиков делать какие-либо серьёзные покупки женщины опасались. Нет, конечно, все они были достаточно самостоятельны и могли распоряжаться всем богатством своего гэра… Только мужчины могли потом запросто побить их палками — чтоб не дурили, отдавая по две собольих шкурки за красивое медное блюдо.

— Ладно. — Гамильдэ-Ичен давно уже освоился в образе торговца. — Не хотите по две, давайте по одной! Смотрите, на всех не хватит.

Баурджин хмыкнул: местные молодайки глазели на дешёвенькие тарелки, словно африканские негры на бусы. А Гамильдэ-Ичен, словно заправский купец, продолжал расхваливать выставленные на продажу товары:

— Вот, обратите внимание, пояса! Хорошие, шёлковые… Отличный подарок мужу. Ну, что ты смотришь, глазастенькая? Мужа нет? Так подари дружку!

— Ой… — девчонка с сомнением подёргала пояс. — Что-то он трещит — как бы не расползся.

— Не расползётся! — Гамильдэ-Ичен поспешно отобрал пояс, и в самом деле траченный молью. — А трещит… так он и должен трещать — это фасон такой, чжурчжэньский. А ты что смотришь? Хорошее блюдо, бери, не сомневайся! Только для вас, красавицы, всего по одной собольей шкурке за блюдо. Что? Нет собольих? Не беда, несите горностаевые. Беличьи? Ладно, сойдут и беличьи… только побольше.

Какой-то старик, с узкой седой бородой, трясущимися руками протянул Гамильдэ цзинскую медную монетку:

— Дай-ка мне во-он ту ниточку…

— Это не ниточка, уважаемый, это — полоска. Как раз для того, чтобы умилостивить горных и речных божеств.

— Вот-вот, — обрадовался старик. — Как раз это мне и надо.

— На одну монету бери две, дедушка!

— Ну, давай. Вон те, красные…

— Красные — это для гор. А вот речные божества больше любят синие!

Баурджин поспешно отвернулся — стыдно стало: синего тряпья у них было куда как больше красного.

— Берите, берите! — расхваливал товар Гамильдэ-Ичен. — Не скоро мы ещё к вам приедем.

Присланные для пригляду разбойники с нескрываемым уважением поглядывали на торговцев.

— Гляди-ка, Цэрэн, — украдкой шепнул один другому. — Полдня работы — и на тебе, сколько мехов и монет! Нами с тобой столько даже в самый удачный набег не достанется!

— Да уж, — завистливо скривил губы Цэрэн. — Может, и нам когда-нибудь податься в торговцы? Дело, я смотрю, не такое и сложное — дёшево купил, привёз, куда надо, дорого продал. Красота!

Баурджин хмыкнул — нет уж, не всё так просто, парни, — и, взяв в руки изящный, светло-зелёного шелка пояс, поощрительно улыбнулся покупательницам:

— А что, девушки, много ль у вас мужчин? Вот, думаю — хватит ли на всех поясов?

Молодайки заволновались:

— Ой, хорошо бы, хватило.

— Так сколько у вас мужиков-то, спрашиваю?

— Два раза по девять и ещё трое. Да, именно так.

— Да что ты говоришь, Боргэ? Ты что же, посчитала за мужчин этих недотёп — Сурэна с Нарамом?

— А что?

— Да какие ж они мужики?

— Нет, девушки, их тоже надобно посчитать, а как же!

— Этих гнусных сусликов-то считать? Ты что, Боргэ, не помнишь, как они вашего барана сожрали?

Пристыженная Боргэ махнула рукой.

Уже к началу торговли, как заметил Баурджин, молодайки принарядились, повытаскивали из сундуков самое ценное — красивые, нежно-голубые и травянисто-зелёные дээли, украшенные затейливым орнаментом — союмбо, высокие конусообразные шапки, напоминавшие Дубову карнавальные колпаки, белые узорчатые сапожки-гуталы. Ничего не скажешь, красивые девки! И вольные… ну, уж это как у всех кочевников водится. Никогда у них женщины забитыми не были, взаперти не сидели — на конях скакали не хуже мужиков, и в переходах на дальние пастбища, и в военных походах, если надо было — и воевали, и даже возглавляли роды. И спали — с кем хотели. С другой стороны, даже самому хану не было зазорно взять в жены женщину с ребёнком или даже — с несколькими, никто тут этого не стыдился, а даже и наоборот — гордились. И чужих детей воспитывали, как своих. Впрочем, дети чужими не бывают — закон степи. На взгляд Баурджина-Дубова — очень хороший закон.

Итак, значит, в роду Чэрэна Синие Усы — двадцать один воин, считая и «гнусных сусликов», нагло сожравших чужого барана. Больше чем два десятка. А ведь это, похоже, самый захудалый род. И хан Джамуха регулярно проводит военные смотры, тренировки и прочее. Сплачивает, так сказать, народишко в единую армию. В случае чего несладко придётся Темучину с Ван-ханом, несладко. Хотя, с другой стороны, для мира в степи всё равно, кто станет победителем — Ван-хан с Темучином или Джамуха, лишь бы поскорей установилось спокойствие. Впрочем, нет — победить должен сильнейший, иначе кочевья так и будут страдать от усобиц. А эту линию — против усобиц — последовательно и жёстко проводит в жизнь именно Темучин. К тому же сам Баурджин и его семья — род! — ему сильно обязаны. Значит, все правильно. Значит, так и нужно действовать — не щадя ни сил, ни жизни.

— Возы? — одна из девчонок — кажется, её звали Боргэ — задумчиво покачала головой. — Нет, без мужчин мы не можем их купить — боимся. Ладно блюда да ленточки… ой, а колокольчиков у вас нет?

— Есть! — широко улыбнулся Гамильдэ-Ичен. — Есть колокольчики! Тебе сколько, красавица? И каких — серебряных, медных?

Красавица возмущённо фыркнула:

— Вот ещё — медных! Конечно, серебряных!

— Ну, бери, — запустив руку под рогожку в объёмистую корзину со всякой мелочью, юноша протянул покупательнице три серебряных колокольчика с маленькими уйгурскими буквицами вертикальным рядом — пожеланиями удачи и счастья.

Девушка восхищённо зацокала языком:

— Сколько стоит?

— Две… Впрочем, бери так, в подарок!

— Ой… Вот спасибо!

— Тебя как звать-то?

— Боргэ. Чэрэна Синие Усы знаешь?

— Слыхал.

— Так я — его внучка.

Гамильдэ-Ичен улыбался настолько глупо, что у подозрительно косившегося на него Баурджина больше не осталось сомнений — втюрился парень, запал на красивую девку. И в самом деле, красивую — волосы иссиня-чёрные, с вороновым отливом, кожа светлая, милый, чуть вздёрнутый носик, глазки большие, вытянутые, кажется, зелёные, на румяных щёчках ямочки… А ведь род Чэрэна Синие Усы входит во враждебный союз Джамухи. Хотя что говорить — сердцу ведь не прикажешь.

А Гамильдэ-Ичен уже договаривался с девчонкой о встрече, мол, очень уж понравились ему здешние места, вот бы погулять, полюбоваться красотами, кто б показал только… Кто б показал? Ну, ясно кто…

Так, незаметно, приблизился вечер. Перевалив реку, солнце сползло уже к самым сопкам, заливая поросшие лиственницей и кедром вершины мягким золотисто-оранжевым светом. В ближайших кустах весело пели птицы, пахло цветущим багульником, мятой и клевером, на излучине реки — было видно — играла рыба.

Баурджин-Дубов вдруг неожиданно ощутил такую жуткую ностальгию, что аж страшно стало! Давно уже не накатывали на него подобные чувства, лет пять — точно. Захотелось вдруг взять удочку, да пойти на реку, посидеть, встретить вечернюю зорьку. А потом все как полагается — костерок, уха, водочка — и протяжные русские песни.

Жаль, кочевники почти не ловили рыбы, да и вообще — к воде относились трепетно. Интересно, какая в этом кочевье вера? Если люди Чэрэна Синие Усы язычники — тогда к реке и близко подходить нельзя, ну, разве что помолиться. А если христиане или, скажем, буддисты — тогда можно попробовать и половить рыбку.

Баурджин потянул носом — от столпившихся у возов жителей кочевья вовсе не пахло немытым телом. Значит, не язычники.

— Хорошо сегодня расторговались, — улыбнулся нойон. — Слава Христородице!

— Христородице слава! — тут же отозвались многие.

Несториане!

Отлично!

Так, может, и удастся рыбалка!

Накупив всякой мелочи, народ, похоже, вовсе не собирался расходится, скорее, наоборот. Баурджин и его люди уже получили приглашение зайти в гэр — погостить и остаться на ночь.

— Лучше и впрямь остаться, — негромко посоветовал Цэрэн, разбойник. — Дорог дальше нет, одни тропы, да и опасно ночью в сопках.

— Что, — усмехнувшись, обернулся к нему нойон, — разбойники?

— И они тоже. Думаешь, тут одни мы промышляем? Как же!

Баурджин покачал головой — однако везде конкуренция:

— Ладно, останемся.

Ух, как обрадовался Гамильдэ-Ичен! Прямо чуть не свалился с телеги. Телеги тоже, кстати, нужно было продать… вот только — кому? Дождаться возвращения мужчин? Ну, если те вернутся завтра, то… Ладно, там видно будет.

Даже в отсутствие главных хозяев кочевья почести гостям оказали на высшем уровне, традиционно. Была и серебряная пиала с кумысом на голубом хадаке, и забитый барашек, и пресный сыр, и много чего ещё — все вкусно, не оторваться. Даже разбойники, поначалу относившиеся ко всему настороженно, к концу трапезы растаяли, повеселели и даже, хлебнув арьки, на три голоса затянули протяжную степную песню «уртын дуу»:

Эх, еду-еду-еду я-а-а-а…

Улучив момент, Баурджин вышел на улицу и, зайдя за гэр, принялся копать червей прихваченной из телеги лопатой. Темновато, правда, было — над чёрными сопками алым пламенем пылали зарницы. Хорошо хоть луна была яркая, а небо — полное звёзд. Позади вдруг мелькнула тень. Нойон резко обернулся — Гамильдэ-Ичен! Усмехнувшись, Баурджин даже и спрашивать не стал — куда. И так было ясно.

Аккуратно сложив червей в плетёную коробочку, молодой нойон сунул её в заплечный мешок, где уже булькала бортохо-баклажка, стараниями хозяев гэра наполненная забористой арькой. Не «Столичная», конечно, но за неимением лучшего сойдёт и это. Кроме червей и баклажки, в мешке имелась шёлковая нитка — на леску, соль в тряпочке, несколько горошин чёрного перца, огниво и небольшой медный черпак — вместо ложки.

Оглянувшись по сторонам, Баурджин спустился к реке по пологому склону. Вырубив ножом удилище, привязал леску — тонкую шёлковую ниточку, подобного добра в телегах имелось много. Приладил и поплавок — кусочек коры, — и крючок — заранее присмотренный кривой гвоздик. Выбрав за кустами место, насадил червя и, поплевав, закинул удочку. Затих, затаился… Слышно было, как позади, в кочевье, лениво брехали собаки, да из гэра, где продолжался пир, доносились песни.

Оп! Дёрнуло! Рыба! Точно — рыба. Да ещё какая крупная — удилище едва не вырывалось из рук. Баурджин аж вспотел, покуда вытащил добычу. Вот это рыбина! Жирная, увесистая, крупная — с руку. Язь? Омуль?

Прибрав добычу в небольшой котелок, нойон с азартом закинул удочку снова. А вот на этот раз повезло меньше — за полчаса поймалось лишь разная мелочь. Может, изменило рыбаку рыбацкое счастье, а может, просто слишком темно стало. Махнув рукой, Баурджин прихватил котелок с уловом и поднялся в сопки. Укрывшись за деревьями, разложил костерок — не хотелось сейчас никого видеть, и в гэр идти не хотелось. Достав огниво, высек искру, наклонившись, раздул огонёк. Весело заиграло пламя. Подбросив валежника, нойон спустился к реке за водой. И вскоре забулькало над огнём аппетитное варево! Взяв черпак, Баурджин хлебнул… Зажмурился от удовольствия — вот так ушица вышла!

Вытащил баклажку, пристроил у костерка, рядом… Потом, подумав, сделал долгий глоток. Сняв кипевший котелок с костра, поставил в траву…

Эх, хорошо!

Вспомнился вдруг пионерский отряд, куда Дубова долго не принимали, хотя учился-то он хорошо, но вот, беда, дрался. А как не драться, когда его все монголом обзывали из-за необычного разреза глаз? Вот и дрался, а куда денешься? Правда, когда принимали в пионеры, дал слово больше не махать кулаками. Нарушил, конечно, разве ж такое слово сдержишь?

— Эх, картошка-тошка-тошка… — хлебнув арьки, негромко затянул Баурджин.

Тут и фронт вспомнился — не только Халкин-Гол, но и Четвёртый Украинский. И даже самое начало войны — Демянск…

Баурджин и не заметил, как задремал, а проснулся оттого, что замёрз — с реки явственно несло холодом. Кругом ещё было темно, но на востоке, за рекой, уже окрашивался алым цветом тёмно-синий край неба. Вот и славно! Вот и половить на первой зорьке!

Хлебнув из баклаги, Дубов прихватил удочку и стал спускаться к реке… Как вдруг услыхал почти совсем рядом лошадиное фырканье. Затаился у самой воды, за большим камнем, прислушался, всматриваясь в предутреннюю промозглую мглу.

Стук копыт!

Кто-то спускался по круче. Всадники! Человек с десяток или около того. Вернулись мужчины? Но почему едут так тихо, пробираются с осторожностью, словно стараются остаться незамеченными. Нет, свои так не ходят!

Ага, вот остановились…

— Где тропа? — прозвучал злой шёпот. — Ну, отвечай, живо, иначе мы станем пытать девку!

— Не знаю… Кажется, там, за кустами. Я ведь говорил, что не здешний.

Голос Гамильдэ-Ичена!

Точно — он!

Баурджин насторожился и, выждав, когда неведомые всадники проедут мимо, быстро зашагал следом.

Хитры, хитры, сволочуги — обходят кочевье с подветренной стороны, чтоб раньше времени не почуяли псы. Да, чужаков немного… А идут уверенно — видать, знают, что мужчин в кочевье нет. Вот-вот, как раз с первой утренней зорькой ворвутся в беззащитные гэры, убьют стариков и детей, уведут в полон женщин… Однако…

Однако род Черэна Синие Усы — вражеский род, союзники Джамухи. А эти ночные всадники — их враги. Так? Выходит, да. Так что же, выходит, нужно действовать по принципу: враг моего врага — мой друг? Ну уж нет! Здесь все враги! К тому же они, похоже, схватили Гамильдэ-Ичена и ту девчонку, Боргэ. Что ж… тем хуже для них!

Огибая деревья и камни, Баурджин-нойон неслышной тенью следовал за таящимися в предрассветной тьме всадниками. Ага, вот те остановились, спешились. Кругом — густые заросли можжевельника, слева — река, справа — овраг, урочище.

А вот и Гамильдэ-Ичен! И — кажется — Боргэ. Обоих привязали к корявой сосне. Ну, правильно, чтоб не мешали. Интересно, оставят ли часового? У них ведь каждый человек на счету… Оставили. Сами же, взяв под уздцы коней, направились к гэрам…

Что ж, пора действовать — и как можно быстрее!

Цэрэн и Цэцэг сбежали! Вот это была новость. Прихватили все вырученные за товары деньги и шкурки пушных зверей, все шесть объёмистых перемётных сум, всех лошадей, включая заводных. Ну, сволочи!

— А ты куда глядел, Сухэ? — взъярился Баурджин, отвязывая от дерева спелёнутого, словно кукла, парня. — Я же предупреждал — будь с ними поосторожней!

— Да они сказали — мол, постой покарауль тут, а мы пока место для ночлега присмотрим…

— Так ведь уже присмотрели же!

— Они сказали, что знают и получше место. Туда и повели лошадей… Я тоже за ними пошёл, посмотреть, что за место… А они… Они…

— Ясно, — махнул рукой нойон. — Свалили наши разбойнички, прихватив всю нашу выручку. Да и чёрт с ней, с выручкой — лошадей жалко! Что теперь, пойдём пешком к Джамухе жаловаться? Мол, ну и порядочки на твоей территории, уважаемый хан, — без солидной охраны ни пройти, ни проехать. Может, ещё компенсацию от него потребовать?

— Так, может, вернуться назад, в кочевье Чэрэна Синие Усы? — с ходу предложил Гамильдэ-Ичен. — Рассказать все — они помогут.

Баурджин скривился:

— Они-то помогут, кто бы сомневался? Только нам-то ведь не это нужно! Что нам с их помощи? Время, время потеряем, а Темучин ждёт обстоятельного доклада как можно быстрее — и я его понимаю. Как понимаю и то… — нойон усмехнулся, — что тебя так влечёт в это кочевье, Гамильдэ. Вернее — кто.

Юноша смущённо понурился.

— Ладно, ладно, Бог даст, ещё зашлёшь сватов к своей зазнобе!

Говоря так, Баурджин кривил душой, вовсе не веря в сказанное. Род Чэрэна Синие Усы, конечно, отнёсся к гостям очень хорошо — как поступил бы и любой другой род, в полном соответствии с великим законом степи. Однако как ни крути, а это был вражеский род, род Джамухи, с которым вот-вот предстояло кровавое столкновение. И наверное, не стоило бы сейчас обнадёживать юношу, потерявшего голову от любви. Впрочем, любовь ли это? Скорее так, увлечение…

— О чём задумался, Гамильдэ?

— А? — Юноша оторвал взгляд от неба. — Стихи сочиняю.

— Вот это дело! — язвительно расхохотался нойон. — А я-то полагал, ты думаешь о том, как нам отсюда выбраться.

— И об этом подумаю, — невозмутимо отозвался парень. — Вот только досочиняю. Всего-то две строчки осталось… Баурджин-гуай, не подскажешь рифму к словам «сталь кос»?

— Навоз! — нойон не выдержал и даже хотел было прикрикнуть на юношу, чтобы занимался делом. Но сдержался. Не накричал. Просто глубоко вдохнул… выдохнул… вдохнул — выдохнул… И так несколько раз…

А потом сказал:

— К «стали кос» очень подходит «курносый нос», Гамильдэ.

— Курносый нос? — Юноша улыбнулся. — Вообще — хорошо… но не очень хорошо…

— Ну, тогда — «милый нос».

— А вот это гораздо лучше! Спасибо, нойон. Хочешь, прочту стихи?

— Конечно, прочти — мы с Сухэ их охотно послушаем, верно, Сухэ?

Алтансух непонимающе мотнул головой.

Гамильдэ-Ичен подбоченился и, откашлявшись, громко, с выражением, произнёс:

— Сказание о несчастной любви!

Тут же и пояснил:

— Это название такое.

Пряча улыбку, Баурджин погрозил юному приятелю пальцем:

— Неправильно ты, Гамильдэ, балладу свою назвал, безрадостно. Даже можно сказать — политически безграмотно! «Сказание о счастливой любви» — вот как надо!

— Ну, вообще, да, — подумав, согласился поэт. — Так гораздо лучше.

Баурджин вольготно развалился под деревом и приготовился слушать:

— Ну, ладно, ладно, потом исправишь. Давай, читай своего «Гаврилу»!

— Кого?

— Ну, сказание…

— Ага… Слушайте…

Они ушли утром.

Баурджин принял предложение старика Хоттончога, только сказал, что сначала ему нужно выполнить одно дело, которое он обещал одному влиятельному человеку. Под «влиятельным человеком», Хоттончог, конечно же, понимал Джамуху, а потому и не стал противоречить. Лишь вздохнул, но почти сразу же улыбнулся:

— Я дам вам коней.

— Вот, спасибо! — искренне обрадовался нойон, да и остальные «артисты» не скрывали радости.

Уж, конечно, на конях куда сподручнее, как гласит пословица: «Пеший конному не товарищ».

— Заводных коней, извини, не дам. — Хоттончог почмокал губами. — Но трёх лошадей найду.

— Мы обязательно вернём, — уверил нойон. — Осенью.

Старейшина снова вздохнул:

— Дожить бы только до осени-то! Недаром говорят — одна осень лучше трёх вёсен. Удачи вам, хогжимчи!

— Пусть не оставит твой род милость богов, Хоттончог-гуай.

Гостей-музыкантов проводили с почётом, прыснули в их сторону кумыс из серебряной пиалы:

— Пусть ваш путь будет счастлив и недолог.

Пользуясь указаниями старика, Баурджин и его люди поехали по широкой тропе, ведущей в сопки. Кратчайший путь к соседям и через них — в кочевье Джамухи. Да, судя по всему, путешествие подходило к концу. А самое главное ещё только начиналось.

Вокруг вставали крутобокие сопки, поросшие густым смешанным лесом с преобладанием лиственницы и сосны. На кручах кое-где высились могучие кедры, напоминавшие Баурджину древних великанов из какого-то народного эпоса. Над головами путников светило яркое солнце, по обеим сторонам дороги тянулись заросли цветущего иван-чая и чабреца пополам с жёлтым багульником. В кустах жимолости и шиповника порхали разноцветные бабочки, лёгкий ветерок приносил терпкий запах душистых трав. Поматывая головами, небольшие выносливые лошадки неспешно поднимались в гору. Хорошие лошади. Подарок…

Баурджин вдруг прислушался и обернулся. Позади раздался приближающийся стук копыт. Кто-то ехал… Нет — скакал! Мчался во весь опор! Гамильдэ-Ичен проворно сдёрнул с плеча лук — где-то уже он его выпросил. Или — спёр, но сказал — подарили.

— Спокойно, Гамильдэ, — заворотив лошадь, нойон приподнялся в седле. — Кажется, это какой-то одинокий всадник. Попутчик… Может, даже знакомый…

Из-за кряжа показалась белая лошадь, и Баурджин чуть было не присвистнул, узнав всадника… точнее — всадницу. Черноволосая девчонка в приталенном, по-мужски подпоясанном дээли из ярко-голубой ткани с белою оторочкою. Подобный наряд был и на Баурджине. Специально, что ль, так оделась? Гуайчиль… Её только тут и не хватало! Хоть бы не сказала — возьми меня с собой!

— Подожди, Баурджин-гуай!

Подъехав ближе, девушка спрыгнула с лошади и, подбежав к нойону, протянула ему небольшой замшевый мешок:

— Вот… Я тут кое-что собрала. В дорогу. Пожалуйста, возьми!

Смущённо крякнув, Баурджин принял подарок:

— Спасибо тебе, Гуайчиль.

— Я буду ждать тебя, Баурджин-гуай!

Баурджин поспешно отвернулся — ему было жаль девушку. И тем не менее нужно было ехать. А девчонка… В конце концов он её не выпрашивал — сама навязалась.

— Прощай, Гуайчиль!

— Прощай… Пусть помогут вам боги.

И всё ж таки на душе стало как-то нехорошо, скверно. Словно бы, упав в лужу, нахлебался грязи.

— Забавная какая девчонка, — проводив глазами всадницу, с улыбкой произнёс Гамильдэ-Ичен. — Красивая! Интересно, что там, в мешке?

— А вот сейчас и посмотрим. — Баурджин быстро развязал тесёмки. — Наверное, какая-нибудь еда…

Еда в мешке точно была: сухое молоко, творог, вяленые полоски мяса — борц, солёные шарики сушёной брынзы. А ещё — стальные наконечники для стрел, запасные тетивы к луку, даже точильный брусок!

Гамильдэ-Ичен и Сухэ переглянулись:

— Молодец, девчонка! Это кто ж такая?

— Так, — уклончиво отозвался нойон. — Одна знакомая… Что тут ещё? Хадак, какая-то нитка…

— Нитка?!

— И кажется, клей…

— Клей?! — Гамильдэ-Ичен громок захохотал. — Ай да девка! Да здесь у тебя полный свадебный набор, нойон! Клей — для «склеивания» жениха и невесты, красная шёлковая нить — для связывания душ молодых, ну и хадак — пожелание счастливой свадьбы. Велико ли приданое дают за девчонкой, а, Баурджин-нойон?

Сухэ тоже засмеялся.

— Смейтесь, смейтесь, болтливые сойки, — отмахнулся от парней Баурджин. — Только помните пословицу: «Лучше меньше слов, да больше скота!»

— А ещё такая пословица есть: «Лучше уж говорить, чем ничего не делать!»

Так, пересмеиваясь, и поехали дальше, пока впереди не показалась высокая вершина с одиноко стоящей корявой сосною.

— Хорошо бы туда забраться, — нойон задумчиво почесал подбородок, — думаю, с этой горушки открывается замечательный вид.

— А что нам до видов? — изумился Сухэ. — Добраться бы скорей хоть куда-нибудь.

Баурджин хмыкнул: вот уж действительно — промолчит дурак, так, может, сойдёт за умного. А уж если не молчит…

— Мы просто осмотрим всю местность, — объяснил парню Гамильдэ-Ичен. — Прикинем, где чьи кочевья, где пастбища, дороги, тропы. С такой высоченной горы далеко видать!

Сухэ тяжко вздохнул:

— Сначала надо ещё туда взобраться.

Гамильдэ-Ичен кивнул в сторону:

— А вот, кажется, туда тропинка. Или — вон та. Да, наверное, та, она и пошире, видать, ей частенько пользуются.

Сказать по правде, Баурджину не внушала особого доверия ни одна из двух троп, ответвлявшихся от основной дорожки к сопке с корявой сосною. Какая из них приведёт к вершине? И — не таится ли там, в глуши, какой-нибудь хищный зверь, или, того хуже — не укрываются ли в чаще недобрые люди?

Сейчас приходилось полагаться лишь на свои чувства, Гамильдэ-Ичен и Сухэ родились и выросли в степях и тайги откровенно побаивались.

— Здесь все не так, — словно продолжая мысли нойона, негромко протянул Сухэ. — И ветер не такой, как в степи, и звуки, и запахи… Вот, слышите — хрустнула ветка? Кто это? Человек или зверь? Не знаете? И я не знаю…

— Может, просто обломился сучок? — предположил Гамильдэ-Ичен. — Что гадать? Надо ехать.

— Уж тогда давайте поедем по ближней. — Сухэ потрепал по гриве коня. — Какая нам разница — по какой?

Баурджин задумчиво кивнул, глядя, как порывы налетевшего ветра раскачивают вершины деревьев. Деревья, деревья, деревья… Рвущиеся к небу лиственницы, могучие кедры, корявые сосны на вершинах гор, а в урочищах — тёмные угрюмые ели. Лишь кое-где на пологих склонах зеленели тополя и берёзки. А в остальном все вокруг — непролазно, непроглядно, угрюмо. Прямо какое-то Берендеево царство! Чаща! Южная зона тайги. Целое лесное море. Даже у самого нойона бегали мурашки по коже, что уж говорить о степняках — Сухэ с Гамильдэ-Иченом. Лес был для них чужим местом, полным неизведанных опасностей и страшных колдовских тайн.

Вот все разом вздрогнули: где-то впереди (или сбоку) захрустели кусты.

— Косуля… — прислушиваясь, шёпотом произнёс Гамильдэ-Ичен.

Баурджин хохотнул:

— Тогда уж, скорее — олень. Ладно, охотиться сейчас некогда, едем.

— Да мы и не собирались…

Трое всадников свернули на узкую тропку, и кроны высоких лиственниц сомкнулись над ними, закрывая небо. Сразу сделалось темно, неуютно, страшно. Казалось, сотни враждебных глаз смотрят на тебя из густого подлеска, и вот-вот, вот сейчас кто-нибудь бросится на спину с рычанием, вонзит клыки… Или проще, прилетит стрела…

— Смотрите! — едущий впереди Гамильдэ-Ичен резко придержал коня. — Вон там, впереди!

— Что? Что? — заволновался Сухэ. — Что такое?

— Вон, на ветках.

Баурджин всмотрелся вперёд — на раскидистых ветвях какого-то дерева висели чёрные шёлковые полоски.

— Чёрный цвет… — встревоженно прошептал Гамильдэ-Ичен. — Цвет мрака, коварства, несчастья. Видно, здесь живёт какой-то злой духа. Нехорошее, гнусное место! Давайте лучше вернёмся!

Лет пять назад Баурджин, скорее всего, просто высмеял бы подобные детские суеверия — «поповские антинаучные сказки», однако за последнее время он привык доверять своим чувствам, а они прямо-таки требовали держаться подальше от этого места. В конце концов, есть и вторая тропа, не так далеко они и отъехали.

— Поворачиваем, — махнув рукой, распорядился нойон.

Парни облегчённо перевели дух, выбираясь назад со всей возможною скоростью. Впереди показался просвет, заголубело небо, вот она — дорожка…

Другая, дальняя тропка оказалась заметно лучше той, «злобной». Во-первых, не такая крутая, во-вторых — не такая тёмная, поскольку была куда шире.

— Ой, и тут! — изумлённо воскликнул Сухэ.

Да, и здесь, за изгибом тропы, на кустах можжевельника светились в солнечных лучах узкие шёлковые ленточки приятного ярко-голубого цвета, цвета верности и спокойствия.

— Ну, вот, — взглянув на ленточки, удовлетворённо кивнул Гамильдэ-Ичен. — Я ведь сразу говорил — надо именно здесь ехать!

Баурджин усмехнулся, поскольку точно помнил, что ничего подобного парень не утверждал, а как и все, склонился к той, первой тропке. Проезжая мимо кустов, нойон ухватил ленточку, протянул между пальцами… новая, гладкая, ничуть не выцветшая, видать, недавно повесили. Значит, тропою активно пользуются… ну, ещё бы, иначе б она давно уже заросла.

Ехали долго, может быть, час, а может, и два. Деревья то сгущались, так, что едва провести коня, то снова расходились, открывая широкий коридор радостно-золотистому солнечному свету. В светлых местах буйной порослью зеленел густой подлесок — можжевельник, шиповник, малина. На солнечных открытых полянках цвели синие колокольчики и незабудки, а в тенёчке — фиалки и иван-чай. Высокие — выше колен — заросли пастушьей сумки щекотали брюхо коней. В кустах и на ветках деревьев весело щебетали птицы.

Баурджин умиротворённо улыбался, любуясь лесной красотою, а вот его спутники — это было заметно — чувствовали себя скованно, настороженно, что и понятно — кругом не расстилалась привычная с детства степь.

— И всё равно, не очень-то хорошо здесь, — зябко передёрнул плечами Гамильдэ-Ичен. — Сумрачно и нет простора глазам.

— Подожди, — обернувшись, засмеялся нойон. — Выберемся к вершине — будет тебе простор.

И снова развилка. Тропа ветвилась — и кто знает, по какой повертке ехать?

— Конечно, по той! — хором произнесли парни.

Баурджин усмехнулся: «Ну, конечно, а как же — там, на берёзке, голубели ленточки».

— Видать, это хорошая, добрая тропа, — заулыбался Гамильдэ-Ичен. — По ней и поедем.

Нойон махнул рукой — в конце концов, почему бы и нет?

Свернули, поехали…

Тропинка постепенно сужалась, делалась круче, и вот уже кони шли с трудом. Пришлось спешиться, взять лошадей под уздцы. Высокие деревья сменились какими-то колючими развесистыми кустами, всё чаще попадались камни, и становилась реже трава. Баурджин чувствовал, как звенело в ушах и бешено колотилось сердце. Позади, тяжело дыша, поднимались парни. Нойон знал — они ни за что не попросят отдыха. А вообще-то пора бы и отдохнуть, устроив короткий привал. Вот хотя бы за теми кустами… нет, за тем большим серым камнем…

Впереди вдруг резко посветлело, и неожиданно для всех показалась вершина с одинокой корявой сосною. Путники радостно улыбнулись и прибавили шагу — наконец-то, ну, наконец-то, вот теперь и можно устроить отдых, пустив пастись лошадей.

— Коней лучше оставить здесь. — Баурджин кивнул на заросли высокой травы у большого чёрного валуна. — Нечего им делать на открытом месте. Да и нам не стоит идти туда шагом.

— Как — не стоит?

— Ползком, только ползком!

Вообще-то, заметить их от подножья горы или с вершин соседних сопок можно было бы только в хороший бинокль. Однако Баурджин помнил о великолепном зрении кочевников. Разглядят, никакого бинокля не надо.

Оставив Сухэ присматривать за лошадьми — да и так, на всякий случай, — Баурджин с Гамильдэ-Иченом подползли к сосне и, затаившись в корнях, подняли головы. Осмотрелись… Господи, от открывшейся панорамы просто захватило дух!

С вершины сопки открывался вид, наверное, километров на полсотни, а то и больше. Внизу, сколько хватало глаз, голубели леса, матово блестела серебристая лента реки, на излучинах которой белели маленькие кругляшки — гэры.

— Вон там — кочевье Хоттончога, — шепнул Гамильдэ-Ичен. — А вот там, чуть дальше — гэры Чэрэна Синие Усы…

Юноша замолчал, видать, вспомнил свою зазнобу — внучку Чэрэна, Боргэ.

— Гамильдэ, видишь во-он тот лесочек у чёрной скалы? — Баурджин показал рукою.

Парень кивнул:

— Вижу. Мы там чуть было не столкнулись с Чёрным Охотником и лазутчиком Барсэлуком, или, как его там…

— Игдорж Собака, — с усмешкой напомнил нойон. — Люди Джамухи стакнулись с разбойниками — натравливают их на роды, потом делают вид, что наводят порядок. Неплохо придумано — всем есть за что благодарить верховного хана.

— Смотри, нойон! — прижимаясь к земле, вдруг прошептал юноша. — Во-он, на соседней вершине.

Баурджин повернул голову и замер: на вершине соседней сопки, голой, поросшей лишь чахлыми кустиками, виднелся чёрный всадник на вороном коне.

— Кара-Мерген, — тихо произнёс Гамильдэ-Ичен. — Чёрный Охотник. Видать, замыслил какую-то пакость.

— Ты думаешь, это — Чёрный Охотник? — Баурджин с сомнением покачал головой. — Я бы не утверждал это с определённостью. Всякое может быть, не очень-то хорошо отсюда и видно. Мало ли вороных коней и чёрных тэрлэков?

Юноша упрямо сдвинул брови:

— Нет, князь. Вороных коней и в самом деле много, но вот чёрный тэрлэк может надеть только уж совсем плохой человек. Или, по крайней мере, тот, кто хочет, чтоб его боялись. Кара-Мерген! Точно он. Больше некому. Значит, и Барсэлук — Игдорж Собака — рыщет где-то поблизости. Что они задумали? Вот бы узнать… Хотя это, конечно, вряд ли возможно. Тогда, в урочище, нам удалось подслушать их разговор, потому что там эти черти никого не опасались — в кочевье Хоттончога мне сказали, что те места считаются нехорошими, проклятыми.

— То-то они себя там так спокойно чувствовали, — усмехнулся нойон, не отрывая взгляда от чёрного всадника. — Интересно, зачем столь открыто маячит?

— Может быть, подаёт кому-то знак?

— Может быть… Смотри-ка, скрылся…

— Да, спустился на тропинку… во-он… Послушай-ка, нойон, — Гамильдэ-Ичен встревоженно повысил голос, — мне кажется, я знаю, по какой тропе он поехал. По той самой, на которую чуть было не свернули мы! И свернули бы, если бы не чёрные ленточки.

— Думаю, Кара-Мерген — если это всё-таки он — охотно пользуется всякими проклятыми местами. Ему там спокойнее — меньше чужого народу.

Юноша зябко поёжился:

— Мне кажется, он и сам — порожденье зла! Что ты делаешь, нойон?

Баурджин раскладывал меж корнями сосны мелкие камни:

— Смотри, Гамильдэ. Вот это — кочевье Хоттончога, это — Чэрэна Синие Усы, а вот это — Хартойлонга. Вот ещё кочевья… Заметь, Гамильдэ, разными по цвету камешками я отмечаю кочевья враждебных родов.

— Так у тебя почти все получаются разные!

— Именно так оно и есть! Все враждебные. И вместе их соединяет страх — в первую очередь страх перед Темучином!

— Чего ж они его так боятся? — удивлённо присвистнул юноша. — Ведь наш хан никому не сделал зла. Ну, по крайней мере — ни за что ни про что. И все племена, что с миром переходят под его руку, сохраняют свою веру и свои пастбища. Даже и ещё получают!

Баурджин неожиданно вздохнул:

— Ты все верно говоришь, парень. И должен понимать — Джамуха для многих племён такой же хан, как для нас — Темучин, ничуть не менее важный. На него надеются, его поддерживают — и он, думаю, тоже не прочь раздать земли своим верным воинам. Только вот все хорошие земли — южнее, и они — наши. Поэтому рано или поздно Джамуха явится к нам с огнём и мечом. В степи должен быть один хан!

— Но, нойон…

— Знаю, о чём ты хочешь спросить, Гамильдэ. О Ван-хане, чьим верным вассалом является Темучин. Я повторюсь — в степи останется только один повелитель. И, думаю, это будет не старый Ван-хан.

— Однако пока Ван-хан и Темучин вместе!

— Да. Но не забывай, Джамуха тоже когда-то был верным другом Темучина. А что теперь?

Баурджин замолчал и, взяв сухую веточку, провёл линю меж камнями-кочевьями:

— Вот это — река, это дороги, это — лесные тропы. Хорошенько запоминай, Гамильдэ! Ты должен будешь суметь выложить такой же рисунок по первому же приказу Темучина. Не только выложить, но и объяснить.

— Я понимаю… — с минуту юноша пристально вглядывался в схему. Потом вдруг улыбнулся: — Знаешь, что, Баурджин-нойон?

— Что?

— Я бы здесь кое-что дополнил, — хитровато прищурился Гамильдэ-Ичен. — Вот, смотри — роды старого Хоттончога и Чэрэна Синие Усы обозначены у тебя камешками приблизительно одного и того же цвета, так?

— Ну, так, — нойон кивнул. — Они же — родственные роды.

— Да, родственные. Но по численности воинов — разные. Значит, род Хоттончога ты должен обозначить более крупным камнем. Или даже двумя.

— Молодец, Гамильдэ! — Баурджин со всей искренностью похвалил парня. Не забыл и себя — всё ж таки хорошо, что решил взять с собой умного и надёжного помощника.

— А ещё ты забыл отметить урочище, где обитает шайка Дикой Оэлун. Вот примерно здесь… И то место, где мы встретили Чёрного Охотника и Барсэлука… И во-он ту скалу… И тропинки…

Юноша деловито расчертил рисунок веткой и, шмыгнув носом, кивнул:

— Ну, вот — теперь всё это куда ближе к истине. Будем запоминать?

— Конечно… — Баурджин убрал упавшую на лоб чёлку. — Не знаю, звать ли Сухэ?

Гамильдэ-Ичен улыбнулся:

— Наш Алтансух, конечно, неплохой парень. Только вряд ли от него будет толк в таком сложном деле. Нет, это не для Сухэ!

— Я тоже так думаю, — согласился нойон.

Чёрный смолистый дым от священных костров, разложенных перед гэром старейшины, поднимался высоко в небо. Двое молодых парней — помощники шамана — с разрисованными обнажёнными торсами, гремя погремушками, громко выкрикивали заклинания — прогоняли чёрные замыслы чужаков.

Девять раз Баурджин обошёл каждый из костров, затем был тщательно обкурен головешками и уже после этого наконец-то допущен в гэр. Войдя, поклонился:

— Мир вашему дому!

— А, улигерчи! — Старейшина Корконжи обрадованно потёр руки. — Ну-ка расскажи нам что-нибудь!

— Вот именно, расскажи, — усмехнулся шаман. Сняв с головы череп птеродактиля, он сидел на белой кошме рядом с хозяином гэра. — Только не что-нибудь, а то, что мы спросим. Откуда ты и твои люди?

— Мы явились с юга. — Нойон молитвенно сложил руки. — Явились с миром, чтобы…

— Юг — понятие растяжимое, — холодно перебил шаман. — Есть юг — Гоби, юг — тангутские степи, царство Цзин — тоже юг, и также юг — озеро Буир-Нур и кочевья у берегов Керулена. Кочевья Темучина. Так, значит, вы оттуда пришли?

Баурджин на миг опустил глаза — шаману нельзя было отказать в логике — умный, чёрт.

— Да, мы были и в кочевьях Темучина. Читали сказания, пели. Но гэры моих спутников остались далеко к югу от Керулена, в Гоби, на границе тангутских земель. Я ж был рождён в Баласагуне.

— Ого! — Шаман перевёл взгляд на старейшину и пояснил. — Город Баласагун, уважаемый Корконжи, расположен очень далеко на закате солнца, в землях кара-киданей, на пути в Хорезм и кипчакские степи.

— Говоришь, это очень далеко, Гырынчак-гуай? — с глуповатой улыбкой переспросил старейшина. — Всегда интересно послушать о далёких странах.

Шаман улыбнулся:

— Думаю, наш гость расскажет об этом чуть позже. А сейчас пускай говорит о том, что к нам ближе — о пути от Керулена к нам. С кем встречались, где ночевали, что делали? А?

Нехороший был взгляд у этого Гырынчака — прямо не шаман, а смершевец, допрашивающий подозреваемого в работе на немецкую разведку.

— Многих хороших людей, дававших нам кров и приют, я уже и не упомню, — уклончиво отвечал Баурджин. — Но что смогу, конечно же, расскажу…

Он вновь опустил глаза, припоминая, что можно рассказывать, а что — было бы нежелательно. Что никак не вязалось бы с обликом странствующих музыкантов. Например — то, что они не так давно были купцами. Сегодня — купцы, завтра — музыканты… Странно! Это явно насторожит допрашивающего. Не старейшину — шамана, он у них тут, похоже, за орган контрразведки работает.

— Мы ещё не добрались до Аргуни, когда на нас напали разбойники, — осторожно начал нойон. — Отобрали лошадей, повозки. Слава богам, нам удалось бежать.

— Бежать… — задумчиво повторил Гырынчак и, прищурив глаза, быстро спросил: — Откуда у вас лошади?

— Нам их подарил некий Хоттончог-гуай из рода, что кочует неподалёку от вас.

— Знаю. Хоттончог — наш враг!

— А мы тут при чём? — искренне удивился нойон. — Мы совсем посторонние люди, вовсе не желающие участвовать в ваших распрях.

— Хорошо. Где вы были до Хоттончога?

— В кочевье Чэрэна Синие Усы.

— И с ним мы не дружим.

— Хм, интересно. — Баурджин негромко хохотнул. — Всех своих соседей, я смотрю, вы не жалуете. Однако кочуете рядом. А ведь кроме здешних сопок есть ещё и бескрайние степи, куда вы могли бы вполне свободно откочевать!

— Ха, Гырынчак! — вдруг воскликнул старейшина. — Этот чужеземец говорит в точности так, как ты!

— Он слишком много говорит, Корконжи-гуай, — шаман недовольно нахмурился, — и большей частью вовсе не то, что я хотел бы услышать.

Нойон поднял голову:

— Так ты, уважаемый Гырынчак, не ходи вокруг да около, а задай конкретный вопрос — на него и получишь ответ. Ты, верно, думаешь — мы лазутчики Темучина? Так вот — нет. И я могу это доказать!

— Я не нуждаюсь в твоих доказательствах, — надменно усмехнулся шаман. — Поверь, я и сам могу придумать таковых сколько угодно. Скажи мне, откуда эта вещь? — Он внезапно похлопал по голубому черепу птеродактиля, лежащему на кошме рядом.

— Из Гоби, разумеется. — Нойон усмехнулся — о кладбищах динозавров он узнал ещё в тридцать девятом, рассказывали на политинформациях, было дело.

— А видел ли ты разрисованные древним народом скалы? — не отставал Гырынчак. — Что на них нарисовано?

— Разные диковинные звери, птицы. Даже слоны, кажется. Слон — это…

— Мы знаем, что такое слон.

— Повтори ещё раз — в чьих кочевьях вы были?

Баурджин быстро повторил и был уверен — нигде не ошибся. Потом добросовестно описал путь — горные тропинки, скалы, леса. Даже набросал словесные портреты тех, с кем встречался — старого Хоттончога, Чэрэна Синие Усы, Дикой Оэлун…

— Ах, Оэлун, разбойница. — Шаман и старейшина переглянулись. — Похоже, ты её хорошо знаешь, улигерчи. Слишком хорошо… Пожалуй, не хуже, чем Кара-Мергена и красные повязки, а?

Вот этим вопросом нойон был ошарашен.

Кара-Мерген, Чёрный Охотник… И с чего это шаман расспрашивает про него? И ещё какие-то красные повязки…

— А с чего бы я должен его знать? Нет, конечно, о Кара-Мергене я слышал — о нём много болтают в кочевьях, но лично никогда не встречал.

— Не встречал так не встречал, — неожиданно согласился шаман. — Ты бывалый человек, улигерчи. Много где был, много чего видел…

Шаман повернулся к старейшине:

— Вели воинам отвести этого к старому кедру. Пусть дожидается остальных.

— Но народу обещан праздник, — несмело возразил вождь. — Боюсь, будет много недовольных.

Голубой Дракон задумчиво постучал костяшками пальцев по черепу птеродактиля:

— Ты, как всегда, прав, Корконжи-гуай. Наш народ — трудолюбив и послушен и, конечно же, заслужил праздника. Что ж, думаю, ты, улигерчи, — он посмотрел на Баурджина, — с удовольствием повеселишь людей в нашем кочевье. А сейчас можешь идти. Немного отдохни, подкрепись, пока мы будем беседовать с остальными музыкантами. Мои люди проводят тебя.

Небрежно махнув рукой, Гырынчак вопросительно взглянул на старейшину. Тот кивнул, и шаман громко хлопнул в ладоши:

— Умбарк! Кэкчэгэн!

В гэр поспешно вошли двое молодых парней — тех самых, с разрисованными торсами и погремушками.

— Проводите улигерчи в гостевой гэр! — негромко приказал шаман и, повернув голову, улыбнулся пленнику: — До встречи.

— До встречи, — поднявшись на ноги, Баурджин оглянулся уже на пороге. — А руки мне, что, так и не развяжете?

— Развяжем… Шагай, шагай…

Пожав плечами, нойон вышел из гэра, краем уха услыхав жёсткий наказ парням:

— Глаз не спускать! Отвечаете своими хребтами.

Выскочив из юрты, словно ошпаренные, помощники шамана подскочили к пленнику — или к гостю? Нет, скорее всё-таки — к пленнику:

— Следуй за нами, улигерчи! Руки мы тебе развяжем чуть позже.

— Что ж, — оглянувшись, нойон ободряюще подмигнул своим, а затем сразу же перевёл взгляд на полуголых стражей. — Не пойму, и что вы нас допрашиваете? Мы — бедные музыканты, об этом все знают. И Чэрэн Синие Усы, и Хоттончог, и Дикая Оэлун…

Гамильдэ-Ичен улыбнулся краем губ — понял. А вот что касается Сухэ… С Сухэ было сложнее. Мог что-нибудь и не то сказать, ляпнуть сдуру. Ладно, будем надеяться… Ещё раз оглянувшись, Баурджин увидел, как один из четырёх воинов, охранявших пленников, подвёл Гамильдэ-Ичена к очистительным кострам.

Гостевой гэр оказался небольшой юртой из серого войлока, украшенного тёмно-синим орнаментом. Внутри было довольно уютно. Все чистенько, аккуратно, на низеньком столике — чаша с кумысом, лепёшки и вяленое мясо — борц, расшитые подушечки на кошме. Вообще, чувствовалась женская рука…

— Садись, улигерчи. Ешь.

Парни уселись рядом. Один из них ловко развязал пленнику руки.

Баурджин улыбнулся:

— Надеюсь, моих спутников тоже покормят?

Стражи ничего не ответили, так и сидели статуями — видать, запрещено было говорить. Ну, не хотят разговаривать — не надо. Неплохо и в тишине посидеть, попить кумыс, подумать… Гамильдэ-Ичен… этот скажет все, как надо. Умный парнишка. А вот Сухэ… Здешний шаман не дурак, далеко не дурак. Кажется, старейшина в этом роду лишь чисто номинальная фигура, всеми делами заправляет шаман, Гырынчак Голубой Дракон. Ишь как помощников своих выдрессировал — сидят, не шелохнутся. И не отводят от невольного гостя глаз. Что ж, смотрите… Однако надо думать. Вот, этот Голубой Дракон… По сути, сейчас он, как смершевец, контрразведчик. И ведёт себя соответственно. А как бы он сам, Иван Ильич Дубов, поступил в подобной ситуации году в сорок четвертом-сорок пятом где-нибудь в Восточной Пруссии? Трое подозрительных — все, как на подбор, сильные молодые парни. Говорят, что артисты… Поверил бы? Ну да, как же! Артисты… Погорелого театра! Проверять, проверять и проверять — вот что. А если некогда толком проверить? Если, скажем, завтра — наступление, а эти взяты в расположении наших частей? И что в этой ситуации делать? Ежу понятно — если и не расстрелять, так изолировать. Так сказать, до более спокойных времён. А если негде изолировать или — невозможно в силу каких-либо причин? Да-а… грустно…

Постойте-ка! Ведь шаман с вождём, кажется, договорились о том, что концерт состоится при любом раскладе. Правда, можно не сомневаться — охранять заезжих артистов будут качественно, не сбежишь. Значит, во время концерта нужно что-то придумать, как-то выкрутиться, иначе потом времени может просто не быть. Потом вообще ничего может не быть — как говорится, нет человека — нет и проблемы.

Снаружи послышались шаги, и в гэр ввели Гамильдэ-Ичена. Юноша был не очень изнурён допросом и выглядел вполне довольным, даже можно сказать, весёлым.

— Ох, поедим! — усевшись на кошму, он потёр руки. — Что тут у них — борц? А варёной баранины нету?

— Не разговаривать! — грозно предупредил один из воинов.

Охранники Гамильэ тоже остались в гэре. Шаман, похоже, не любил неожиданностей и предпочитал хорошенько перестраховаться. Итак, двое на четверых — если рассуждать в таком плане. Вооружение: у воинов — сабли, ножи. У помощников шамана — длинные кинжалы. Эх, не развернуться в гэре… Да и надобно дождаться Сухэ, не бросать же.

Сухэ не пришёл. Заглянувший в юрту воин просто жестом позвал всех наружу. Выйдя из гэра, вся процессия в лице невольных гостей и их стражей направилась к центральной площади кочевья, где, с милостивого разрешения старейшины и шамана, был продолжен столь удачно начатый концерт. Правда, на этот раз больше всех выступал Гамильдэ-Ичен: читал с выражением свою любовную поэму, играл на хуре, пел…

— Про что спрашивали? — улучив момент, шёпотом поинтересовался Баурджин у Сухэ. — Что ты им рассказал?

— Про все кочевья, — юноша улыбнулся, — Гамильдэ-Ичен сказал — можно.

— И про нашу торговлишку рассказал?

— Нет. Про торговлю они не спрашивали. Спрашивали про какие-то красные повязки.

Перехватив подозрительный взгляд шамана, нойон громко забил в бубен.

Их взяли сразу же. Баурджин и его спутники не успели отъехать от кочевья рода Соболя и нескольких полётов стрелы, как вдруг за скалами увидели воинов. Довольно большой отряд, численностью сотни в две сабель. Передовой десяток расположился на самой дороге — будто специально ждали… будто знали.

— Эх, делать нечего, — молодой нойон покачал головой и растянул губы в улыбке, — поедем-ка поздороваемся, парни.

— Да, — уныло кивнул Гамильдэ-Ичен. — Странно, что и дружок наш на этот раз не предупредил. Ну, тот, что привязывал ленточки… и перебил меткими стрелами всю вражью засаду.

— Не предупредил? — придержав коня, Баурджин вдруг кивнул на кусты шиповника, росшие вокруг скалы. На одной из веток трепетала на ветру чёрная шёлковая ленточка. — Как раз и предупредил. Это просто мы такие слепые.

Гамильдэ-Ичен вздохнул:

— Всё равно бы не успели уйти, верно, Сухэ?

Ничего не ответив, Сухэ лишь вздохнул — скорее всего, согласился.

— Смотрите, они и сзади, — оглянувшись, негромко произнёс нойон. — Попались птички. Ладно, подъедем ближе, подумаем, что будем делать. В конце концов — хур и бубен при нас, а странствующие музыканты — везде желанные гости. Талант не пропьёшь!

Подъехав ближе, Баурджин и его спутники приветствовали неизвестных всадников учтивыми полупоклонами:

— Сонин юу байнау? Какие новости?

— Вы — те самые хогжимчи-музыканты, про которых судачат все окрестные гэры? — вместо приветствия поинтересовался один из воинов, судя по всему — десятник: немолодой, с коричневым морщинистым лицом, похожим на подошву верблюда, и перебитым носом.

— О, да, — услыхав вопрос, важно приосанился Баурджин. — Мы — они и есть. Те самые.

— Следуйте за нами, хогжимчи. — Десятник махнул рукой и заворотил коня. Впрочем, тут же обернулся: — Я вижу, вы при саблях? Не советую пускать в ход.

— Что ты, что ты, уважаемый! Даже и не думаем.

В окружении молчаливых воинов в панцирях из дублёных бычьих кож, хогжимчи направились к основным силам… гм-гм… врагов? Нет, воины не проявляли особой враждебности, впрочем, как и дружелюбия. Проехав мимо тяжёлой конницы, десятник спешился и жестом приказал невольным гостям сделать то же самое, после чего повёл их в берёзовую рощицу, живописно кудрявившуюся кронами неподалёку. У рощицы, на небольшой полянке, был разбит походный шатёр из чёрного войлока, цвета, традиционно считавшегося у кочевников нехорошим. Перед шатром горели очистительные костры, вокруг которых вслед за десятником и сопровождавшими его воинами Баурджин с компанией обошли ровно девять раз, после чего им было приказало ждать.

Десятник скрылся в шатре и, немного погодя, вышел, сразу же ткнув пальцем в грудь Баурджина:

— Ты — старший хогжимчи?

— Допустим, я, — пожал плечами нойон.

— Тогда заходи первый, — воин кивнул на шатёр, — там тебя ждут.

— Ждут?! Интересно, кто же?

— Увидишь. — В усмешке, промелькнувшей на тонких губах десятника, Баурджин не заметил ничего ободряющего.

— Саблю! — Воин протянул руку, и нойон, отцепив от пояса ножны, передал их ему, после чего откинул полог шатра.

Внутри тускло горел светильник, пахло курдючным жиром и какими-то сладковатыми благовониями. С непривычки закашлявшись, Баурджин протёр глаза… и, разглядев сидевшего на кошме человека, закашлял снова. Хозяином шатра оказался сам Кара-Мерген, Чёрный Охотник, о чём, наверное, можно было бы догадаться и раньше.

— Ты — музыкант? — жестом пригласив сесть, осведомился хозяин шатра.

Невысокий, но крепкий и жилистый, с жёлтым лицом и узкими пронзительно чёрными глазами, он походил скорее на татарина или тангута, нежели на обитателя северных монгольских сопок. Над правой бровью — белёсый шрам. Ага! И меч самурая — вот он, в изголовье! Короткий офицерский меч… Честно говоря, так себе меч — фабричный. Да, похоже, и владелец относился к этой вещице без особого почтения, видно сразу — сняв, небрежно бросил куда ни попадя. А если попробовать дотяну… А смысл? То-то и оно, что никакого.

Кара-Мерген вдруг усмехнулся:

— Не понимаю, как может быть музыкантом глухой?

А ведь он точно не местный, южанин. Слишком растягивает слова — именно так говорят на юге, в Гоби, и в тангутских степях.

— Я не совсем музыкант, — негромко промолвил нойон. — Скорее улигерчи — сказитель.

— Замечательно! — Чёрный Охотник явно обрадовался. — Сказители — это как раз то, что нужно.

— Кому нужно? И что?

— Не спеши — замёрзнешь, улигерчи, — надменно хохотнул Кара-Мерген. — И не задавай лишних вопросов, ты получишь вполне достаточные пояснения. В общем, дело несложное…

Барсэлук и Сухэ! Невероятно! Впрочем, а почему бы и нет? Над Сухэ любили подшучивать, и недалёкий парень, вполне возможно, принял незлобивые насмешки всерьёз. Затаил обиду, и вот тут как раз подвернулся удобный случай отомстить, сорвав поручение Темучина. Интересно, что ему обещал Барсэлук, вернее — Игдорж Собака? Хотя — вот это как раз и неинтересно, гораздо интереснее — что ему выболтал Сухэ? Неужели — всё?

Баурджин осторожно отполз в сторону и, поднявшись на ноги, быстро пошёл прочь. Навстречу то и дело попадались пьяные — праздник! — останавливались, смеялись, хлопали нойона по плечу и предлагали выпить. Молодой человек не отказывался — отказ выглядел бы подозрительно, — а заодно с дармовой выпивкой расспрашивал, как пройти к гэру Чэрэна Синие Усы. Дело осложнялось тем, что здесь сейчас было много приезжих, которых мало кто знал.

Кажется, в той стороне гэр Чэрэна. Где тополь. Нет, во-он у того тополя, не у этого… А может, и у следующего…

Нойон по очереди обошёл все тополя, растущие на окраине лагеря. В звёздном небе висел узенький золотистый месяц, и ночь, особенно вдали от скопища гэров, казалась светлой, а травы в долине — серебряными, словно море в пасмурный непогожий день. И так же, как и на море, в долине пробегали волны — то гнул траву налетавший с реки ветер.

Ага… Кажется, это гэр. Последний. Ну да, вот и тополь. Баурджин осмотрелся и тут же отпрянул, прячась за стволом, — из гэра выскочили двое и, прыгнув на лошадей, поскакали в долину. За спиной одного из всадников колыхались косы. Девчонка! Ну да, наверное, это Боргэ! А парень, значит, Гамильдэ-Ичен, никак иначе. Хотя, конечно, может быть, всё и не так — мало ли влюблённых парочек в кочевье Чэрэна Синие Усы. Кстати, почему его так прозвали? Надо будет спросить…

Проверить! Обязательно проверить, рвануть следом, ведь если эти двое — влюблённые, они явно не будут скакать долго. Чуть-чуть отъедут, и…

Оставив рассуждения, Баурджин со всех ног бросился в долину. Поначалу, где трава была вытоптана лошадьми, бежалось легко, а вот потом, когда серебряные ночные травы поднялись до пояса и выше, стало гораздо труднее переставлять ноги. Правда, недолго. Не прошло и пяти минут, как нойон услыхал стоны. Ну да, во-он и лошади, а влюблённые, как видно, уже успели спешиться и упасть в траву. Конечно, не стоит им мешать в таком деле, но, с другой стороны, промедление смерти подобно в самом прямом смысле!

Подойдя ближе, нойон покашлял, застыл… И, не дождавшись никакого эффекта, сделал ещё несколько шагов… и едва не наступил на распластавшиеся в траве тела. Обнажённые, с серебристой от звёздного света кожей, они сплелись меж собой в едином порыве любви…

— Боргэ! Боргэ! — громко шептал юноша. — Ты такая… такая… Я тебя так люблю!

— Я тоже… О Гамильдэ…

Баурджин облегчённо перевёл дух — не подвело чутье, всё же не зря сюда шёл! Выждал ещё немножко, пока закончатся всякие шевеления, и, шагнув к влюблённым, негромко произнёс:

— Сонин юу байнау?

— Кто здесь?! — Гамильдэ-Ичен вмиг восстал из травы и, узнав нойона, смущённо потупился. — Что-нибудь случилось?

— Случилось. — Баурджин не стал вдаваться в подробности при Боргэ. — Нам нужно немедленно уезжать.

— Но…

— Все обскажу по дороге. У тебя чья лошадь?

— Боргэ…

— Если вам надо, берите коней, не раздумывая. — Девушка накинула на плечи тэрлэк и посмотрела на Гамильдэ-Ичена с такой нежностью и любовью, что Баурджин даже позавидовал.

— Спасибо, Боргэ, — поблагодарил нойон. — Лошади нам действительно нужны. Но… что ты скажешь деду?

Девушка упрямо сжала губы:

— Ничего! Это мои лошади — что хочу с ними, то и делаю. Спросят, скажу — пустила пастись, да они и запропали, или украл кто. Тут ведь всякого народу полно.

Баурджин согласно кивнул:

— Да уж.

Оба вскочили на коней, Гамильдэ-Ичен нагнулся, обнимая Боргэ…

— Когда мы встретимся, Гамильдэ? — прошептала девушка.

— Скоро. Знай, я обязательно отыщу тебя, что бы ни случилось, и зашлю сватов. Ты слышишь? Что бы ни случилось! Помню об этом, Боргэ! Вот и Баурджин-нойон согласен стать моим сватом!

— Нойон? — Девушка изумлённо перевела взгляд на Баурджина.

— Пожалуй, можно сказать и так, — усмехнулся тот. — Не всегда же мы были музыкантами. Прощай, Боргэ! Ты славная девушка.

— Прощайте. И да помогут вам боги пути.

Натянув поводья, всадники пришпорили коней и понеслись прочь, в серебряные травы летней монгольской ночи. Дул лёгкий ветер, принося прохладу и дыхание кочевий — запах горящих костров, кумыса и терпкого конского пота. Похожий на изгиб сабельного клинка месяц висел над сопками в окружении мириадов сверкающих звёзд, под копытами коней стелилась степная трава.

— Куда мы едем? — Гамильдэ-Ичен на ходу повернул голову.

— На север! — отозвался нойон.

— Но… Зачем нам на север? Ведь пути наши — к югу.

— Так же думают и те, кто будет нас искать. Вернее, уже ищет. Отсидимся у лесных племён, выждем немного, а уж потом вернёмся домой.

— Успеем до начала войны?

— Успеем.

— А где Сухэ?

— Предатель. Стакнулся с Барсэлуком.

— То-то он в последнее время казался мне подозрительным. Ну, да чёрт с ним!

— И верно… Постой! Сухэ знает о Боргэ!

— Боргэ — умная девушка. И хорошо соображает, что можно сказать, а что — нет.

У самых сопок путники резко повернули направо и, обогнув кочевье, погнали коней вдоль реки. На север, как и говорил нойон.

Проехав вдоль реки километра четыре, беглецы уткнулись в почти непролазные заросли и, спешившись, взяли коней под уздцы.

— Может быть, заночуем? — оглядевшись вокруг, предложил Гамильдэ-Ичен.

Баурджин покачал головой:

— Рано. Кара-Мерген умён и вполне может пустить по следу собак.

Юноша почесал голову:

— Тогда лучше переправиться через реку!

— Верная мысль, — одобрительно кивнул нойон.

Так и сделали. Разделись, сложив одежду в перемётные сумы, и, заведя в реку коней, пустились вплавь, держась за луки седел. Река, хотя и широкая, в данном месте оказалась не столь уж и глубокой, и Баурджин чувствовал, как иногда ноги касались дна.

Вот и берег. Каменистое дно. Кусты. Выбравшись, беглецы немного посидели, прислушиваясь ко всем звукам ночи. Вот вскрикнула сойка… Захлопала крыльями сова… Пискнула полевая мышь — видать, угодила в когти. А вот где-то за рекой, на той стороне, жалобно завыл шакал.

Ни стука копыт, ни конского ржания… Ничего.

Как видно, уловка удалась — погоня наверняка понеслась на юг. А как рассветёт, часть воинов Кара-Мергена бросится обшаривать окрестные сопки. Что ж, пусть шарят.

Кара-Мерген… Жаль, не удалось раскусить этого человека — совсем не было времени.

Взяв поводья коней, Баурджин с Гамильдэ-Иченом двинулись берегом, там, где было можно пройти в призрачном свете звёзд. Шли, оглядываясь, стараясь не слишком удаляться от реки. Неудобно было идти, что и говорить — не очень-то видно, хорошо ещё, ночь выдалась светлая, звёздная, да и месяц, хоть и узенький, а всё ж хоть что-то освещал. И тем не менее Гамильдэ-Ичен пару раз уже сваливался в ямы, а Баурджин больно ударился ногой о не замеченный в траве камень.

Они остановились на отдых утром, сразу после восхода солнца, присмотрев удобную полянку в лесочке, начинавшемся чуть ли не от самого берега — лиственницы, изредка — кедры. А всё больше — сосны, ели, осины. Лишь в распадках меж сопками попадались солнечные белоствольные берёзки. Чем дальше беглецы продвигались на север, тем лес становился глуше, а вершины сопок — выше и неприступнее.

В перемётных сумах, кроме небольшого котелка, полосок вяленого мяса и шариков твёрдой солёной брынзы, нашлись и тетивы для луков, и наконечники стрел, как боевые, так и охотничьи — на белку и соболя. Сделали луки и по пути стреляли мелкую дичь — зайцев, тетеревов, рябчиков, словом, не голодали, да и трудновато остаться голодным в тайге почти в конце лета. Кроме появившихся уже грибов — подосиновиков, лисичек и белых — в распадках и на полянах встречались заросли смородины и малины, а в более влажных местах росла черника. Гамильдэ-Ичен, правда, грибы не ел — брезговал, а вот Баурджин с удовольствием похлебал грибного супу, добавив в варево дикий укроп и шалфей с тмином. Жаль, вот только соли было маловато — приходилось экономить, но ничего, привыкли.

Ехали день, два, на третий почти совсем перестали таиться — всё чаще отпускали лошадей пастись, а сами уходили в лес — на охоту.

— Может, хватит уже идти? — как-то под вечер спросил Гамильдэ-Ичен. — Вроде бы никто за нами не гонится. Места тут обильные, неделю — другую вполне можно продержаться, а если нужно, и много больше.

Честно говоря, Баурджин и сам подумывал об этом. В конце концов — ну, куда ещё-то тащиться? Одно настораживало — а не распространится ли на эти благословенные дичью места объявленная Джамухою охота? Если так — наверняка здесь скоро появится разведка.

— В общем, можно и здесь остаться, — подумав, согласился нойон. — Только костром пользоваться осторожнее — лучше днём, и из сухостоя — меньше дыма.

— Ну, это само собой, — Гамильдэ-Ичен явно обрадовался словам своего напарника-командира. — Так что надо присматривать удобное место?

— Ну, не сейчас же? — улыбнулся Баурджин. — Вот завтра днём и займёмся этим. Чтоб и не открыто, но и не в чаще — было бы где пастись лошадям. Желательно, чтобы и вода была поблизости, какой-нибудь ручей, не бегать же постоянно к реке.

— Найдём! — Гамильдэ помешал булькавшее в костре варево — по пути подстрелили утку — и с аппетитом сглотнул слюну. — Однако скоро готово будет!

— Как сготовишь — туши костёр, — наказал нойон и, оставив юношу возиться с приготовлением пищи, спустился кустами к реке.

Течение в этом месте было бурное, и какое-то тёмное, словно бы болотное. С обеих сторон реку стискивали сопки, оставляя лишь узенькую полоску каменистого пляжа, ну и, конечно, заросли. Немного постояв, Баурджин послушал, как на том берегу куковала кукушка, потом разделся и, стараясь не поднимать брызг, вошёл в прохладную воду. Зашёл по грудь и, оттолкнувшись ногами, поплыл саженками, почти до середины — метров тридцать, а то и больше. Доплыв, перевернулся на спину, чувствуя всю силу течения. Выбрался на берег уже гораздо ниже, у плёса, запрыгал на одной ноге, совсем как в детстве, выколачивая попавшую в ухо воду.

Жаркое солнце только что скрылось за сопками, и сразу же, будто того и ждали, появились полчища комаров и мошки. Спасаясь от них, Баурджин вновь зашёл в реку, нырнул, да так и побрёл по воде к тому месту, где оставил одежду… И вдруг, не дойдя примерно шагов с полста, остановился, пристально вглядываясь в заросший ивняком берег. Что-то не понравилось там нойону, привлекло внимание, да так, что забыл и про комаров. Баурджин подошёл к самым кустам, всмотрелся… Ну, так и есть — две ветки обломаны! Причём обломаны специально, будто некий, оставленный кем-то знак. Зачем? Что там можно прятать, в этих кустах? Быстро оглянувшись, Баурджин присел и вытянул руку… И наткнулся на что-то твёрдое!

Челнок! Лодка-долблёнка из одного ствола дерева. Не новая, и не сказать, чтоб в очень уж хорошем состоянии, но, похоже, почти не течёт. Ага, вот и весло, здесь же, в кустах, над самой водою. А обломанные ветки, между прочим, заметны только с воды, и то, если подплыть достаточно близко. Монголы на лодках не плавают. Значит, это не монголы, вообще, явно не кочевники. Лесные охотники — вот кто. Может, они сородичи Кара-Мергена?! Нет, тот же с юга… Хотя кто сказал, что с юга? Может, как раз — с севера?

Запомнив место находки, Баурджин выбрался на берег и поспешно оделся, высматривая, пока не стемнело, ещё какие-нибудь приметы. Ага, на этом берегу, на круче — берёза с раздвоенным стволом, матерая такая, великанище! А на том берегу, прямо напротив плёса — большой серый камень. Приметное место. Впрочем, если не знать, что в кустах спрятана лодка, можно хоть всю жизнь искать.

Поднявшись на пригорок, нойон даже не сразу обнаружил приготовленное для ночлега место — настолько хорошо его замаскировал Гамильдэ-Ичен. Догадался только по запаху затушенного костра, да, притихнув, услыхал фырканье лошадей. Хорошо здесь было, почти на самой вершине сопки — редколесье, овражек с ручьём; качая ветки деревьев, тихонько дул ветерок, унося комаров и мошек. И людям хорошо, и лошадям.

— Прошу, великий хан! — вынырнув из-за смородинового куста, весело приветствовал приятеля Гамильдэ-Ичен. — Вот шалаш, в нём и переночуем.

Устроенный юношей шалаш вообще-то можно было назвать лишь навесом, но устроенным с умом — ветки реденькие, чтоб пропускали ветер, но вместе с тем и достаточно густые для того, чтобы скрывать спящих.

— Спим по очереди, — со смаком уплетая утку, предупредил Баурджин. — Мало ли что!

— Да кто тут есть-то, в этих забытых всеми богами дебрях? — пренебрежительно хохотнул Гамильдэ. — Что-то мы никого не встречали!

Баурджин покачал головой:

— Мы степняки, парень, и никогда не заметим лесных людей… если они сами не захотят с нами встретиться. Кстати, я обнаружил лодку!

— Лодку?! Где?!

— Маленький такой челнок. Неподалёку. Запомни место: по правому берегу две сломанные ветки, там, в ивняке. Видно только с реки.

— Запомнил. — Юноша вкусно зачавкал утиным крылышком. — Я и воды из ручья зачерпнул — вкусная.

— Эх, сейчас бы чайку, — размечтался нойон. — Ушицу, водочки… Ну, ушица-то от нас не уйдёт, а вот водочка… Уж придётся без неё, родимой.

Гамильдэ-Ичен удивлённо моргнул:

— Ты о чём это, нойон?

— Рыбу хочу завтра половить. — Баурджин довольно потянулся. — Не с утра — ближе к вечеру. Днём приготовлю снасти. А ничего утка получилась, вкусная. И мясо вовсе не жёсткое, только вот тиной всё равно пахнет. Надо больше шафрана класть или тмина.

Сломав две веточки, он сжал их в кулаке и протянул юноше:

— Тяни.

Гамильдэ-Ичен вытащил короткую, а потому и улёгся спать сразу. Первую половину ночи выпало караулить нойону. Баурджин даже в шалаш не забирался — сел, привалившись спиной к толстому стволу берёзы, и сидел так, прислушиваясь к таинственным звукам быстро наступающей ночи.

Постепенно воцарялась тишина. Допевая последние трели, замолкали птицы. Вот перестала свистеть малиновка, затихли жаворонок и колонок, кукушка тоже бросила куковать — с чего бы так резко? — и лишь чаровник-соловушка выводил свои рулады почти до полуночи. Да так здорово, что Баурджин невольно заслушался, а потом, отгоняя сон, стал в полголоса напевать:

— Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат…

И ведь чуть было не заснул, а ещё нойон, степной князь — начальник, ититна мать!

Встрепенулся, когда за кустами заржала лошадь. Громко так, беспокойно. Второй конь фыркнул и — слышно было — перебирал ногами.

— Ну, ну, милые… — подойдя к лошадям, Баурджин погладил обеих по холкам, успокоил. И всё равно, чувствовал — как кони напряжённо раздувают ноздри. Видать, почуяли какого-то хищника. Рысь, волка, медведя? Здесь уж хватает и тех, и других, и третьих. Вообще-то, лесное зверье сейчас сытое, но кто его знает? Задерут лошадей — жалко.

Молодой князь подложил под руку лук, сожалея о крепкой рогатине — уж с нею бы сейчас куда как сподручнее было. Вспомнилась вдруг жена, не та, первая, Татьяна, а здешняя, красавица Джэгэль-Эхэ. И дети вспомнились — сынок Алтан Болд и дочка Жаргал — Счастье. Интересно, как они там? Скучают, наверное, как не скучать-то без батьки? А вот насчёт всего прочего — можно не беспокоиться. И кочевье доходное, крепкое, и хан, ежели что, в обиду не даст, поможет. Всё ж таки молодец Темучин, что бы там про него ни говорили — быстро сумел отвадить разбойные шайки от подвластных земель. Ещё бы с татарами справиться, не с теми, ханом над которыми поставлен анда Кэзгерул Красный Пояс, а с другими, как говорил Боорчу — с дикими. А Боорчу, поди, глушит сейчас арьку в компании весёлых девиц — что ему ещё делать-то, покуда войны никакой нет?

Чу! Снова закуковала кукушка… Бросила! И воронье вдруг закаркало… И чья-то стремительная тёмная тень быстро прошмыгнула за кустами. Кто это — лиса? Она, похоже. Что ж так метнулась? Испугалась кого? Ой, неспроста всё это, неспроста.

Больше нойон на воспоминания не отвлекался, дежурил честно, как солдат-первогодок.

Своими опасениями он поделился с Гамильдэ-Иченом сразу же, как только разбудил юношу. Сам спал тяжело, тревожно, будто общая лесная нервозность вдруг передалась и ему. Когда проснулся — уже бередило первыми лучами раннее утро, солнечное, белёсое, росное.

— Там что-то есть! — Гамильдэ-Ичен кивнул на вершину ближайшей сопки, густо поросшую орешником и елью. — Во-он, воронье кружит. И чёрный гриф-падальщик.

Баурджин придвинул поближе лук и поинтересовался, не показалось ли напарнику что-нибудь необычное ночью, во время смены?

— Лошади беспокоились, — озабоченно отозвался юноша. — Всю ночь хрипели. Видно, медведя чуяли.

— Или — волка.

— Или волка.

Нойон поднялся на ноги и предложил прогуляться на соседнюю сопку, посмотреть — что там?

— Да, конечно, посмотрим. — Гамильдэ-Ичен дёрнул тетиву лука и грустно вздохнул: — Жаль, нет хорошей рогатины! Уж с нею-то на медведя куда сподручнее.

— Ничего, — усмехнулся князь. — Знаешь, в случае чего, куда метить?

Юноша махнул рукой:

— Знаю — в голову!

— В голову — это если б у тебя лук был убойный, а не такой, как у нас, — покачал головой Баурджин. — Попадёшь медведю в глаз, хорошо, если стрела до мозга достанет. А если — нет? Осатанеет зверь, попрёт буром — не убежишь, не скроешься. Нет уж, друг мой Гамильдэ, если уж стрелять, так в сердце! Только в сердце.

— Понял тебя, нойон.

Спустившись в ложбину с густыми зарослями орешника, беглецы остановились, прислушались. На вершине сопки всё так же кричали вороны, и в криках их не было тревоги. Наоборот, сквозило какое-то сытое довольство. Закачались ветви орешника — с сопки подул лёгкий ветерок, принося запах падали. Так вот оно, в чём дело!

— Осторожней, — прошептал Гамильджэ-Ичен, — медведь может кружить где-то поблизости.

— Может, — Баурджин почесал бородку. — Но если бы был близко — птицы бы уже улетели.

Сумрачные мохнатые ели на вершине сопки образовали густой, почти непролазный лес. Путникам приходилось то и дело нагибаться, проскальзывать меж колючими ветками, перелезать через поваленные стволы. Так и продвигались, до тех пор пока не выбрались на звериную тропу…

Идущий впереди нойон вдруг застыл и, обернувшись к своему спутнику, показал рукой вперёд, на небольшую полянку, с которой как раз и несло тухлятиной.

Выйдя на свет, друзья внимательно осмотрелись — нет, никакого разлагающего трупа там не было. Но ведь откуда-то же пахло!

Баурджин принюхался, ещё раз осматриваясь, и обнаружил на самом краю полянки, под матерой елью, завал из еловых лап, мха и жердей-сухостоин.

— Ну, вот она, медвежья нычка, — негромко промолвил нойон. — Так и бывает — завалит мишка сохатого или оленя, часть съест, а часть — про запас оставит, да и так — подгнить, с душком-то мясцо куда как мягче, приятнее… Сытый, видать, зверь — вряд ли на наших лошадок польстится. И всё же я б от такого соседства избавился, а Гамильдэ? Э-эй, парень! Ты что там застыл?

Гамильдэ-Ичен не отрывал от завала взгляда. Затем подошёл ближе, присел…

— Да что ты там ищешь? — нетерпеливо буркнул нойон. — Эй, Гамильдэ!

Баурджин не кричал, позвал громким шёпотом, знал — лес шума не любит.

Юноша наконец обернулся на зов и, кивнув на медвежий склад, тихо сказал:

— Ноги!

— Чьи ноги? — не понял князь.

— Не знаю чьи, но — обутые. В оленьих торбасах. Во-он, торчат из-под веток.

Друзья вмиг раскидали завал и застыли, обнаружив полуобглоданный человеческий труп!

Так вот что за добыча на сей раз попала в медвежьи лапы…

Наклонившись, Баурджин убрал ветки с лица несчастного… и отпрянул. Лица не было! Как не было и скальпа и половины шеи — всё было изглодано, съедены глаза, а вкусный мозг — высосан. Видать, лакомился мишка… гурман…

— Смотри-ка, нойон, у него и всё тело в шрамах… — тихо промолвил Гамильдэ-Ичен. — Видать, боролся… И — щуплый какой… тощий.

Баурджин потрогал пальцами шрамы на груди убитого и отрицательно качнул головой:

— Нет, Гамильдэ, эти шрамы вовсе не такие свежие. Старые, можно сказать, шрамы. И обрати внимание, какая интересная одежда — торбаса да штаны из оленьей шкуры. Сшиты жилами…

— И главное, рубахи никакой нет, — шёпотом добавил юноша. — Ну-ка, походи так в лесу — комары да мошка сожрут живо! Да и этот вон — ведь искусан. Щуплый парень, упокой Господи, его душу. Кожа смуглая… Лицо… Лица нет. И что за племя такое?

— Племя Медведя, — негромко пояснил нойон.

Гамильдэ-Ичен удивлённо дёрнулся:

— Откуда ты знаешь?

— А вон, смотри на правом плече…

На правом плече несчастного багровела глубокая татуировка в виде оскаленной медвежьей головы.

— Ты слышал о таких племенах, Гамильдэ?

— Нет.

Юноша присел, внимательно осматриваясь вокруг. Затем вдруг на миг застыл и пошарил руками в папоротниках.

— Опа! — с радостным криком он извлёк оттуда расшитый бисером колчан, наполовину полный стрел. — Ему теперь не нужно, а нам — сгодятся.

Баурджин протянул руку:

— Дай-ка взглянуть.

Странные оказались стрелы. С кремнёвыми наконечниками и одна — с костяным!

Гамильдэ-Ичен покачал головой:

— Верно, на белку или соболя.

— Ага, на белку! С беличьими-то стрелами да на медведя?

— Ну, с медведем он, может, случайно столкнулся…

— Не может случайно. — Баурджин нахмурился. — Ну-ко, пойдём поскорее отсюда. Пойми, Гамильдэ, — этот парень, кто бы он там ни был — несомненно, охотник. Чем тут ещё жить? Но чтобы охотник столкнулся с медведем вот просто так, как ты говоришь, случайно… Что-то не очень верится. И ведь это не так давно все произошло. Дней пять назад, может, три.

— Что гадать? — грустно вздохнув, Гамильдэ-Ичен развёл руками. — Ой, не нравится мне весь этот лес! Ты прав, нойон, нужно побыстрее уходить. Если и не из леса — тут он, похоже, везде — так хоть подальше от этого места. И… вот ещё что. Не пора ли нам возвращаться обратно?

— Не пора, — тут же возразил нойон. — Дня три-четыре ещё бы выждать. А лучше — пять. Сам посуди — пока посланные в погоню отряды будут рыскать по сопкам, пока вернутся назад. Не хотелось бы с ними встречаться.

— Ну, ясное дело.

Негромко переговариваясь, друзья спустились в распадок… И одновременно вздрогнули, услыхав раздавшийся с другой стороны сопки рассерженный звериный рёв!

— Медведь! — Баурджин рванул из-за спины лук. — Чем-то недоволен! О, вот опять! Уже ближе. Чёрт! Как бы он наших лошадок не задрал.

Было слышно, как, ломая валежник, зверь продирался в распадок. Ходко так продирался, словно бы его кто-то гнал… или сам он за кем-то гнался.

Ну, точно, гнался!

Затаившиеся в ореховых кустах беглецы вдруг увидели рванувшуюся в распадок тощую фигурку подростка, одетого точно так же, как тот, убитый — в узкие оленьи штаны и такие же оленьи торбаса. Только у этого на груди болталось ожерелье из волчьих клыков.

Друзья переглянулись. Зверь зарычал…

А парнишка… Вдруг остановился, повернулся назад, закричал что-то, словно бы дразнил хищника…

Чёрт!

Так ведь и в самом деле — дразнил.

С треском раздвигая кусты, в распадке показалась бурая горбатая горища! Ох, и матёрый же оказался зверюга — настоящая ходячая сопка. И злой! Жутко злой — пасть ощерена, так что видны клыки. Глаз маленький, налитый кровью. Медведь вдруг мотнул головой… Мать честная! Из правой глазницы зверя торчала сломанная стрела!

Что и сказать — неудачный был выстрел, наконечник не достал до мозга, лишь выбил глаз, вызвав нешуточную ярость огромного зверя.

Ой, не повезло парню! Что ж ты делаешь, дурошлеп?!

Вместо того чтоб сломя голову нестись прочь от зверя — хотя попробуй-ка убеги! — подросток остановился, вытащив из-за пояса нож с каким-то странным лезвием. О Господи — костяной! И с этой костяшкой — на обезумевшую от ярости громаду?!

Парню, похоже, ничего другого не оставалось. Надо сказать, вёл он себя на удивленье спокойно. Остановился на тропе, напружинив ноги, правую руку с костяным ножом держал у пояса. Ждал.

В три прыжка подскочив к нему, медведь плотоядно зарычал и махнул лапой…

Не тут-то было!

Не задел голову, даже скальп не задел, лишь — это было видно — слегка полоснул когтями парнишке по щеке, а тот ловко отпрыгнул в сторону. Но и зверь оказался не менее ловок! Это все сказки про то, что медведь — добродушен и неповоротлив. На самом деле это умный, хитрый и коварный зверь, стремительный и подвижный.

Проскочив по инерции метра два, зверюга мигом повернулся и, догнав обидчика, встал на дыбы, возвышаясь над хрупким подростком огромной глыбою, дышащей злобой. Вот теперь у парнишки не было шансов вовсе, и медведь, казалось, прекрасно осознавал это, а потому и не спешил расправиться со своей жертвой, куражился, играл, словно кошка с мышкой…

— Погасить ему второй глаз? — поднимая лук, быстро прошептал Гамильдэ-Ичен.

Нойон нахмурился:

— В сердце! Только в сердце! Готов?

Юноша молча кивнул, и Баурджин, с луком в руках, выскочил из своего укрытия:

— Эй, медведюга! А девочка Маша на твоей постели спит!

Прижав уши, зверь обернулся на крик.

Вжик!!!

Почти одновременно просвистели стрелы, впиваясь хищнику в грудь. Тот вздрогнул, зарычал, в бессильной злобе вытягивая вперёд передние лапы… И тяжело повалился в траву.

Мальчишка, не веря, вскинул глаза.

— Сонин ую байнаю? Какие новости? — убирая лук, с улыбкой приветствовал его Баурджин. — Хватает ли в лесу дичи?

— Байна-уу? — Парнишка, похоже, не понимал.

Поджарый, смуглокожий, тоненький, с длинными иссиня-чёрными волосами и тонким носом, он сильно напоминал индейца. И глаза у парня были ничуть не узкие — большие, блестящие, тёмные.

— Мы — купцы, музыканты, охотники. Я — Баурджин. — Нойон ударил себя кулаком в грудь и обернулся к приятелю: — А это мой друг — Гамильдэ-Ичен. Не понимаешь? Эх ты, Соколиный Глаз! Как же с тобой говорить-то? Я — Баур-джин… Баур-джин…

— Баур-джин, — парень повторил и улыбнулся, смешно наморщив нос. Стукнул себя в грудь. — Каир-Ча. Каир-Ча…

Он ещё что-то прибавил на каком-то непонятном языке, мелодичном и певучем, но ни Баурджин, ни Гамильдэ-Ичен ничего не поняли.

Ещё что-то сказав, подросток показал на убитого медведя, потом вдруг нахмурился, оглянулся… И ходко пустился обратно по склону сопки. Миг — и его смуглые лопатки скрылись за деревьями и кустами.

Нойон пожал плечами:

— Странный тип. Наверное, местный. Интересно, сколько ему лет, как думаешь?

— Думаю, лет тринадцать. Может, четырнадцать. Знаешь, я ведь тот, убитый, наверняка — его напарник! Такой же. Надо будет сказать…

— Если придёт…

— Думаю, что придёт. Ага! Вон он!

Парнишка вновь спускался к распадку, только медленно, пригнувшись, словно бы что-то тащил. И правда — тащил на еловых лапах.

— Поди помоги Гамильдэ. — Князь махнул рукой, внимательно всматриваясь в поклажу.

Человек!

Точно такой же подросток, как и этот Каир-Ча. Только, кажется, раненый.

— Эй, вы там, поосторожнее! — обойдя мёртвую тушу медведя, Баурджин пошёл навстречу.

Весь правый бок и рука раненого багровели кровью. Нойон участливо наклонился, потрогал — лишь бы не был разодран живот. А ну-ка… Слава Богу, кажется — нет. Сдернута и рассечена кожа, сломаны ребра — как видно, зверюга задел-таки пару раз лапой.

— Ерунда! — Баурджин подмигнул. — До свадьбы доживёт! Гамильдэ, сбегай за нашими сумками. Чем-нибудь перевяжем.

Юноша убежал, а Каир-Ча жестами попросил нойона усадить раненого товарища прямо напротив медведя.

Усадили… Парнишка молча терпел, хотя видно было, как тонкие губы его побелели от боли.

Каир-Ча стал на колени рядом, вытянув руку, погладил медведя по мёртвой башке и, выхватив нож — ну, точно, костяной! — резким движением рассёк собственную ладонь. И снова погладил медведя, стараясь, чтобы собственная кровь осталась на шкуре зверя. Затем громко произнёс какую-то фразу, видать, просил духа медведя не гневаться за то, что убили. Снова поклонился убитому хищнику, на этот раз глубоко ткнувшись головою в землю. Тоже самое попытался сотворить и раненый — только Баурджин не дал, удержал за плечи:

— Сиди! Будешь двигаться — изойдёшь кровью.

Тут как раз подоспел и Гамильдэ-Ичен с перемётными сумками. На повязки ушла часть поясов и полы дээлов, плюс ко всему ещё и Каир-Ча притащил каких-то листьев. Сначала к ранам приложили их, а повязки уж потом, сверху. Во время всей процедуры, весьма болезненной, раненый не издал ни единого стона. Настоящий индеец! Чингачгук Большой Змей. Вообще, чертовски похожи на индейцев эти ребята. Какое-нибудь реликтовое южносибирское племя? Очень может быть. И кажется, они ещё живут в каменном веке — совсем не знают металла. Хотя наверняка это ещё утверждать рано.

— Мирр-Ак, — указав на раненого, произнёс Каир-Ча. — Мирр-Ак.

— Мирр-Ак, — раненый подросток улыбнулся, — Мирр-Ак.

Баурджин с Гамильдэ-Иченом снова представились.

— Мы — с юга, — попытался объяснить нойон. — Юг, понимаете? Пастбища? Скот… Лошади… Ну, коровы там… Му-у-у-у!

— Му-у-у! — изобразив пальцами рога, неожиданно засмеялся Каир-Ча. — Му-у-у…

Баурджин хлопнул в ладоши:

— Ого, Гамильдэ! Понимают.

Каир-Ча снова что-то сказал на своём языке. Несколько певучих фраз, нисколечко не понятных. Потом показал на себя, на раненого напарника. Изобразил, будто стреляет из лука…

— А, — догадался нойон. — Вы охотники.

И тут же фыркнул — собственно, он это и так представлял.

— Охотники, — неожиданно повторил парень. — Охотники. Да.

Ого! Он, оказывается, знал несколько слов по-тюркски.

— Охотники… Каир-Ча! — Парнишка поднял вверх указательный палец, потом кивнул на приятеля: — Мирр-Ак. — И показал второй палец, большой. А затем, показал ещё и третий, пояснив: — Кей-Сонк.

— Кей-Сонк, — тихо повторил Баурджин и, переглянувшись с Гамильдэ-Иченом, позвал: — Идём, Каир-Ча.

К удивлению, Каир-Ча тут же поднялся на ноги, словно бы понял.

Нойон оглянулся:

— Оставайся здесь, Гамильдэ. Я уж сам.

Поднявшись на вершину сопки, они выбрались на поляну. Жарко палило солнце, и Баурджин чувствовал, как стекает по спине липкий противный пот. Жарко было здесь, даже несмотря на густоту леса. Душно. И противно.

— Вот, — нойон наклонился к веткам и тут же обернулся: — Помогай, что стоишь?

Вдвоём они полностью освободили закиданное мхом и еловыми ветками тело. Притихший Каир-Ча опустился рядом… провёл пальцами по шрамам, вздохнул:

— Кей-Сонк… О, Кей-Сонк, Кей-Сонк…

— Ну и что будем с ним делать? Понесём вниз? — Баурджин махнул рукой в сторону распадка. — Боюсь, не донесём, больно уж сгнил.

Каир-Ча, кажется, понял, о чём идёт речь. Показал двумя пальцами на распадок… тут же погрозил сам себе — нет! Потом указал на истерзанное тело, на ветки…

Нойон облегчённо кивнул:

— Ну, ясно — здесь и похороним. Вот только чем будем землю копать? Или у вас в земле не хоронят?

Новый знакомец вдруг улыбнулся, показал, будто ест — ам, ам!

Шутит — понял нойон. Нашёл и время и место. Впрочем, может, оно так и надо?

Пошутил и сам:

— Не, есть не будем, больно уж тухлый. Фу-у у… — Баурджин скривился и замахал руками.

— Ф-у-у-у! — смешно повторил Каир-Ча. — Фу-у-у-у… Помогать?

Он кивнул на ветки, коими и забросали покойного. Всё так же, как делал медведь, — ветки, мох, жерди…

Сделав все, Каир-Ча опустился на колени и что-то зашептал, время от времени воздевая руки к небу — по-видимому, молился.

— Ой, сожрёт его здесь какая-нибудь лиса, — засомневался нойон. — Или шакал. Да мало ли. Хотя, может, вы именно так и хороните. Чтоб одни кости остались — да, так некоторые и делают. Что ж, меньше возни.

Возиться пришлось по другому поводу. Обоим знакомцам почему-то вдруг сильно захотелось снять с мёртвого медведя шкуру. Впрочем, оно, конечно, понять их было можно — как же, охотники ведь, не кто-нибудь! Упускать такой трофей! Однако, с другой стороны, если хорошенько разобраться, кому он принадлежит…

Баурджин, конечно, не стал обострять ситуацию. Наоборот, они с Гамильдэ оказали Каир-Ча посильную помощь — когда было нужно, переваливали с боку на бок тяжеленную тушу, а так парнишка в их помощи не особо нуждался, действуя костяным ножом настолько умело и ловко, как иной не управился бы и стальным.

Наконец примерно к полудню шкура была снята. Красно-бурая гора медвежьего мяса представляла собой не особенно аппетитное зрелище, особенно если учесть, что медведь со снятой шкурой по своему строению сильно походит на человека — мускулы, руки, ноги — все человеческое, только когти и клыкастая челюсть, этакий оборотень — брр!

Немного подсушив на солнышке, шкуру аккуратно свернули и, разложив костёр, нажарили свежатинки, надо сказать, довольно вкусной. Хороший оказался медведь, упитанный! А то, что он чуть было не позавтракал кое-кем из присутствующих, особенно никого не смущало. А чего смущаться? Было бы мясо.

Во время обеда Баурджин угольком изобразил на куске коры реку и сопки. Потом обвёл всех руками и нарисовал жирную точку:

— Мы здесь. А вы? Где ваше племя? Долго ли идти?

— Идти! — понял Каир-Ча. — Идти, идти, идти!

Посмотрев на раненого, улыбнулся и показал на ветки:

— Идти!

И вздохнул — мол, придётся трудно.

Баурджин засмеялся:

— Нет, брат, на волокуше мы его не потащим. У нас лошади есть! Лошади, понимаешь? Лошади.

Неизвестно, понял ли это Каир-Ча, но, когда Гамильдэ-Ичен привёл лошадей, явно обрадовался, закивал, заулыбался — мол, хорошо.

— Ну, знамо, хорошо, — хохотнул нойон. — Недаром говорится — лучше плохо ехать, чем хорошо идти.

И пошли…

Вдоль реки, через сопки, ведя под уздцы коней, с привязанными к ним носилками из жердей и еловых веток. Впереди, указывая путь, шагал Каир-Ча, за ним, с лошадьми — Гамильдэ-Ичен, и замыкал шествие Баурджин с луком. Шёл настороженно, зверья в округе водилось множество, да, как выяснилось, и людей хватало.

На груди Каир-Ча наблюдательный нойон давно разглядел шрамы — такие же, что и на груди несчастного Кей-Сонка. У раненого Мирр-Ака они тоже имелись. Свежие…

И Баурджин наконец понял. Поразмышлял и пришёл к выводу.

Инициация!

Вот оно в чём здесь дело.

Наступает возраст, когда мальчики должны превратиться в мужчин, и у разных племён это происходит по-разному. Вот как здесь. Парням вручили стрелы и велели добыть медведя. Каким угодно способом. И вероятно, ко вполне определённому сроку. Не принесёшь к сроку медвежью шкуру — ты не мужчина, и всякий может безнаказанно смеяться над тобой или даже выгнать из рода. И шрамы… Мужчина должен уметь молча переносить боль. И — в лес с обнажённым торсом — комары, мошки? Терпи! Терпи, ибо только так станешь мужчиной!

Сородичи Каир-Ча и Мирр-Ака — мускулистые, поджарые, с хмурыми, расписанными цветной глиной лицами — поначалу встретили гостей настороженно, почти враждебно, и Баурджин даже пожалел, что, поддавшись своей доброте, решил оказать помощь в доставке раненого. Доставили, и что? Ни те «спасибо», ни «добро пожаловать», одни смурные, подозрительные до полной чрезвычайности рожи!

Даже на раненого смотрели без особой радости, так, чуть ли ногами походя не пнули. Потом, правда, какие-то девушки унесли его в одну из покрытых кедровой корой хижин. И вот тогда наконец Каир-Ча с торжествующим видом развернул медвежью шкуру. И что-то горделиво сказал, показав рукой на гостей!

Вот тогда только настроение собравшейся толпы изменилось. Какой-то седой горбоносый старик, высокий и важный, в роскошной накидке из соболиных шкурок, подошёл к беглецам. Его сопровождали бронзоволицые воины, вооружённые копьями с каменными наконечниками и деревянными палицами с вырезанными страшными мордами какого-то демона или бога.

— Мы… радоваться… гостям. — Старик искривил тонкие губы в гримасе, в которой обладающие недюжинным воображением лица смогли бы признать улыбку. Он смешно коверкал слова, но, в общем, было понятно.

— Откуда вы есть?

Баурджин пожал плечами:

— С юга. Там наши пастбища.

— Пастбища? — поморгав, переспросил старик. — А, так вы не охотники? Издалека?

— Да, мы издалека, — отозвался Гамильдэ-Ичен. — Очень устали, хотим есть и спать. Или у вас здесь не принято оказывать гостеприимство путникам?

— О нет, нет! — Старик умоляюще сложил на груди руки. — Мы… оказать вам гостёп… госте-приим-ство… И ещё какое! Идите… Идите за мной. Воины показать вам.

Суровые воины безмолвными статуями встали за спинами беглецов. Баурджин положил руку на рукоятку ножа. Впрочем, никаких враждебных действий по отношению к гостям не применяли. По крайней мере, пока… Никто не приказывал отдать оружие (ножи и луки), никто не наваливался с внезапностью, не бил, не орал, не тащил. Просто один из воинов вежливо показал жестом путь к дому вождя. Да, старик как раз и представился:

— Моё имя — Черр-Нор, а все эти люди — люди моего рода. Рода Большого Двуногого.

Выражение «все эти люди», с гордостью произнесённое вождём, вероятно, относилось только к мужчинам, ибо ни женщин, ни детей — кроме унёсших раненого Мирр-Ака девушек — Баурджин пока так и не видел. Надо думать, те сидели по хижинам. Нет, лучше сказать — по избам, уж больно внушительно выглядели постройки, грубо срубленные из толстенных стволин лиственницы. Непосильная, что и сказать, работа для каменных топоров. Избы, частокол из заострённых брёвен, двое ворот — укрепления так себе, при правильной осаде падут как миленькие, однако лесному народу они, вероятно, казались вершинами инженерно-технической мысли и оборонного зодчества. Один частокол, башен не видно, но, с другой стороны, не виден и сам посёлок, окружённый высоченными лиственницами и кедровником. Одно слово — чаща! Если не знаешь охотничьих троп — нипочём не отыщешь селение. Хорошо замаскировались, ничего не скажешь! От кого таятся? Пока в этом плане ясно одно — уж точно, не от советской власти или банд бесноватого барона Унгерна, он ведь в своё время где-то в этих местах промышлял, вернее — будет ещё промышлять… годков через семьсот с лишним.

Начинавшаяся прямо от ворот неширокая улица привела всю процессию к довольно просторной площади, посреди которой были вкопаны три резных столба высотой метров по пять. На вершине каждого белел клыкастый медвежий череп.

— Медведь? — повернув голову, спросил Гамильдэ-Ичен.

Никто из воинов не ответил.

Миновав идолов, воины и ведомые ими гости свернули к какому-то приземистому длинному дому, с узенькими оконцами-щёлочками. Наверное, это было устроено специально, чтобы зимой меньше выпускать тепло.

Остановившись перед широкой дверью, шедший впереди воин обернулся и жестом пригласил беглецов заходить. Не сказать, чтоб в глазах его светилось радушие, но… выбирать было не из чего.

Скосив глаза, Баурджин отметил про себя полное отсутствие металлических петель — дверь висела на толстенных ремнях из оленьей или лосиной кожи… Прибитых явно металлическими гвоздями! Значит, всё ж таки, люди Большого Двуногого знали железо? Может, и кузница у них есть? А может, эти гвозди они просто купили… или отняли в качестве военных трофеев. Все может быть, от этого Баурджину с Гамильдэ сейчас — ни жарко ни холодно.

А! Во-он та дверь, в соседней избе — и вовсе не дверь, а сплетённая из коры циновка! Значит, не у всех тут двери, не у всех тут гвозди — металл явно представляет определённую ценность, вполне значимую для местных жителей вещь.

Воин нетерпеливо переминался в дверях.

— Идём, идём, — широко улыбнулся нойон.

Как и следовало ожидать, внутри избы оказалось довольно темно, свет давала лишь небольшая лампадка из глины. Низкий потолок, вернее — крыша, пол земляной, застлан ветками лиственницы, посередине — выложенный круглыми речными камнями очаг, вдоль стен — широкие деревянные лавки-ложа, притолочины пропитаны чёрной сажей от очага.

— Н-да-а-а, — оглядевшись, задумчиво протянул Баурджин. — Мрачновато. Прямо скажем — не Дом Советов! И даже — не изба-читальня.

— Да уж, — согласно кивнул Гамильдэ-Ичен. — Кажется, тот горбоносый старик собрался о чём-то с нами потолковать.

— Что ж, потолкуем, — нойон без приглашения уселся на лавку, — если, правда, у местного вождя хватит на это словарных запасов. Что-то меня смущает отсутствие женщин. Интересно, зачем они их прячут?

— А, это у них, наверное, такие обычаи, — подумав, заявил Гамильдэ-Ичен. — Как у поклонников Мухаммеда.

— Хо?! — удивлённо подскочил Баурджин. — Ты и про поклонников Мухаммеда знаешь?

— Так ведь — не в траве найденный.

— Да тебя, Гамильдэ, надобно срочно в Совет Национальностей выбирать. Или в Совет Союза.

Юноша нахмурился:

— Опять непонятно говоришь, Баурджин-нойон! И главное, никак свои непонятности не объясняешь — всё обещаешь только.

— Ой, обязательно объясню, Гамильдэ! Вот клянусь хоть… Клянусь синим знаменем Темучина и собольей шапкой Боорчу, которую он мне, кстати, проиграл в кости, но так ещё и не отдал, вероятно — забыл.

— Забыл? Так ты напомни, нойон! — Гамильдэ-Ичен расхохотался.

Воины между тем вышли, на какое-то время оставив гостей в одиночестве. Беглецы переглянулись, и Гамильдэ-Ичен бросился было к двери — попробовать, не заперта ли?

Нет, не заперта, распахнулась сразу, да и не было снаружи никакого засова… Только рядом стояли воины. И вождь. Которому юноша мило улыбнулся и, оглянувшись на Баурджина, сообщил:

— Там этот старик пришёл. Чего-то болтают… Ага, сюда направляется. Один.

Войдя в избу, вождь улыбнулся:

— Располагайтесь. Это — наш гостевой дом. Сколько намерены пробыть у нас?

«А старик, оказывается, не так и плохо говорит, — отметил про себя нойон. — Интересно, что он собрался узнать?»

— Сколько пробыть? Гм-гм… — почесав голову, Баурджин ответил уклончиво: — Сколько понравится. Не хотелось бы, правда, слишком долго утомлять вас нашим присутствием.

— О, не утомите! — осклабился старик.

— А есть отсюда хорошие дороги на юг или только одни тропы? — осведомился Гамильдэ-Ичен. — И, интересно знать, где ваши женщины? Что, их вообще нет?

— О, женщин вы скоро увидите, не будь я — Черр-Нор! — вождь засмеялся, показав крепкие жёлтые зубы, чем-то напоминавшие медвежьи клыки. — Они скоро явятся вас развлекать. И в большом количестве.

Баурджин вскинул глаза:

— Чем обязаны такой чести?

— Вы наши гости. К тому ж — завтра празднование. Или — как говорят?

— Праздник.

— Да, праздник. Один из наших мальчиков, Каир-Ча, стал взрослым, и завтра получает новое имя.

— Стал взрослым? — тут же переспросил нойон. — А что надо для этого делать?

— Поймать Большого Двуного, — мелко захохотал Черр-Нор.

— А, медведя… Что ж, рады за Каир-Ча. Кстати, один из ваших парней умер.

— Я знаю, — старик небрежно отмахнулся, словно от какой-то безделицы, — Каир-Ча сообщил.

— Безусый мальчишка должен справиться с медведем, — покачал головой нойон. — Не слишком ли сурово задание? Так скоро у вас совсем подростков не останется, медведь — зверь серьёзный.

В ответ вождь лишь воздел глаза к небу — мол, на всё воля богов. Или — духов, кого они там почитают…

— Что же касается дорог, — Черр-Нор вспомнил о первой части вопроса. — Я дам вам проводников, как только вы захотите уйти. Только прошу, не делайте этого завтра, в праздник… который начнётся сегодня.

— Сегодня?

— Да! Прямо сейчас! — Старик поднял глаза и громко хлопнул в ладоши. Три раза.

Раз… Два… Три!

На третий хлопок неслышно отворилась дверь…

И под звон бубна и тягучую песню в избу вошли семь девушек, одна краше другой.

— Наши красивейшие девушки будут делать для вас всё, что вы захотите, — осклабясь, пояснил вождь.

На девушках были надеты длинные просторные рубахи до самых пят, сшитые из мягкой оленьей кожи, украшенные бахромой и затейливым геометрическим узором — какие-то треугольники, круги, загогулины. А на спине и груди мелким блестящим бисером были вышиты оскаленные медвежьи морды. В руках девушки держали уставленные яствами большие деревянные блюда. Вкусно запахло варенным с лесными травами мясом, грибами, каким-то длинными лепёшками из теста. Кроме всего этого, ещё было много рыбы, как варёной, так и печёной, томлённый в глиняном горшке тетерев, заправленная кедровым маслом каша из ячневой крупы, ягоды: черника, голубика, малина, ну и без ягодной бражки тоже, естественно, не обошлось.

Поставив всё это на расстеленную прямо на полу циновку, девушки низко поклонились и вышли. Честно говоря, Баруджин даже не знал, что на него подействовало благотворнее — девушки или яства. Скорее и то и другое.

— Девушки придут ближе к ночи, — перехватив взгляды гостей, с улыбкой заверил Черр-Нор. — Ну, а сейчас — ешьте, пейте. Заодно и поговорим. Что смотрите, уважаемые? Да, я неплохо знаю язык степей и сопок. Правда, редко на нём говорю — не с кем. Потому — забываю и сами слова, и как их правильно говорить.

— Произносить, — поправил дотошный Гамильдэ-Ичен.

— Ну, вот видите… Я думовал… думал… думаю — вы про много хотите спросить. Спрашивайте. С радостью отвечу.

— Ваш род не выплавляет металл? — дожевав крылышко рябчика, спросил Баурджин.

Старик покачал головой:

— Нет. У нас нет кузнецов. И не будет — мы чтим традиции. Всё новое — суетно, нехорошо. Всё старое — благо. Так жили наши предки, так живём мы, так будут жить наши дети. Ничего не изменится!

Голос вождя стал торжественным, даже с этаким кликушеским завыванием, как у плохого оратора на каком-нибудь народном празднике типа Седьмого ноября или Первого мая.

— Я видел у вас гвозди… наверняка есть и железные топоры… Торгуете?

— Нет, лишь иногда особо доверенные лица встречаются с купцами. В особом месте.

— А купцы откуда? С юга?

— Нет, с севера. Там есть большие и могучие города. Мы не хотим, чтобы тамошние люди про нас слишком много знали.

— Большие города на севере? — Баурджин удивлённо покачал головой. — Вот уж никогда не слышал.

Гамильдэ-Ичен вдруг возмутился:

— Как это не слышал? А разве я тебе про них не рассказывал? Ну, года три назад, что ли…

— Может, и рассказывал, — повернулся к нему нойон. — Но я не помню.

Дальше вождя подробнейшим образом расспросили про дороги на юг. Точнее, попытались расспросить, но хитрый старик увернулся от обстоятельного ответа, сославшись на то, что гостей всё равно поведут проводники.

— Они доведут вас только до большой реки, — предупредил Черр-Нор. — А уж дальше вы сами. Ну, спрашивайте ещё! Женщины? Да есть, есть… просто они все заняты разным трудом, и нечего им глазеть на приезжих. Нет, мы не пасём скот. Только охотимся, а женщины собирают всё, что даёт лес. Есть несколько полей, только зимы бывают суровые… вот, как прошлая… — Вождь поглядел на гостей и неожиданно улыбнулся: — Ну а нынешняя зима уж точно выдастся тёплой!

Барджин уже больше не знал, что и спросить. Вроде бы старик ничего не скрывал, да и к чему? Какое дело кочевникам до затерянного среди непроходимых лесов рода? У них, у кочевников, и своих забот полон рот, тем более — сейчас. И какой толк от людей Большого Двуногого в предстоящей войне за власть в монгольских степях и сопках? Никакого. А значит, не стоит больше ничего и выспрашивать, погулеванить завтра на празднике, раз уж так просят, да пуститься в обратный путь. Да, хорошо бы договориться с проводниками, чтобы по пути невзначай не столкнуться с отрядами Джамухи. Какими-нибудь охотничьими тропами, здесь ведь их много…

— Я все рассказал, — подняв деревянную кружку с брагой, Черр-Нор ухмыльнулся. — Теперь спрошу вас.

— Спрашивай, уважаемый, — усмехнулся нойон. — Что сможем — расскажем, а не сможем — уж не взыщи.

Старик долго и нудно расспрашивал гостей о том, откуда они взялись. О племенах, о кланах, о могучих кочевых союзах. Судя по вопросам, его сильно беспокоила безопасность рода.

— Никому твой род не нужен, уважаемый Черр-Нор, — с хохотом заверил Гамильдэ-Ичен. — Уж ты мне поверь. Там делят власть, стада и пастбища — непроходимые чащобы далеко на севере не интересны никому.

— И слава богам, — заулыбался вождь. — Слава…

Дверь вдруг резко отворилась. Вошёл Каир-Ча — важный, в отороченной лисьими хвостами безрукавке и шитой бисером налобной повязке. Молча поклонясь, взглянул на вождя.

— Идемте, — Черр-Нор поднялся на ноги, — прогуляемся по селенью с новым взрослым. Таков обычай.

Обычай так обычай. Гости вытерли руки о пучки травы и вслед за стариком и юношей вышли из дома.

— Ну и вид у тебя, нойон! — со смехом шепнул вдруг Гамильдэ-Ичен. — Дээл разодран, будто это тебя, а не того несчастного паренька драл в распадке медведь.

— На себя посмотри, — парировал Баурджин. — Такая же история.

— Да ладно, такая, — юноша уже смеялся вовсю. — У меня-то край аккуратно оторван, а у тебя, нойон, уж не обижайся, пожалуйста, ну, точно, словно когтями драли! Аж лоскутами висит.

Нойон тоже расхохотался:

— Ну и пусть висит. Пущай местные думают, что у нас так принято. А ведь, может статься, с моего разодранного дээла и выйдет толк.

— Да какой же толк может быть с разодранного дээла? — Гамильдэ-Ичен ещё пуще расхохотался, аж заикал, бедняга.

— Пища? Мы?

— Да, Гамильдэ, — Баурджин зачем-то перешёл на шёпот, хотя вокруг — можно было поклясться — никого не было. — Посмотри, как ведёт себя этот недоносок Каир-Ча, как его осыпают цветами. Никто даже не заикнётся, что медведя-то убили мы. Впрочем, это-то ладно, а вот другое… Настораживают меня некоторые моменты, Гамильдэ, очень настораживают. Каир-Ча осыпали цветами, а нас с тобой — укропом, тмином, ещё чёрт знает чем… что обычно кладут в похлёбку. А как поглядывали на нас местные людишки там, у котлов… Я б сказал, с вожделением! Чуть ли не облизывались даже! А эти огромные глиняные горшки! Кого в них будут завтра варить? Нас! Это заброшенное племя — и есть пресловутые северные людоеды, Гамильдэ!

— Да что ты такое говоришь, нойон! — замахал руками юноша. — Что, эти люди Большого Двуногого — и есть северные людоеды из древних легенд? Что-то не очень верится. Посмотри, как к нам здесь относятся. Как и у нас, гостеприимно.

Нойон покачал головой:

— Не сравнивай лесных людей и людей степи. Для степняков любой путник — это новости, развлечение, разговоры. А здесь, в лесных дебрях, в горных теснинах, чужак — это всегда соглядатай, разведчик, от которого нужно немедленно же избавиться. Как должны были бы поступить и с нами. А что на самом деле?

— Так ведь, может, и у здешних такие же обычаи, как и у нас!

— Не может, Гамильдэ! Не может. Слишком уж разные условия жизни. И ещё подумай — пир, дружеское расположение вождя, девочки… Не слишком ли хорошо? А ведь не зря говорят: когда слишком хорошо — уже не хорошо.

— Ладно, — Гамильдэ-Ичен задумчиво кивнул. — Я всегда привык доверять тебе, нойон. Раз уж ты так считаешь… Что будем делать? Бежать?

— Бежать. — Баурджин потёр руками виски. — Только не сразу. Не сейчас. Полагаю, нам просто-напросто не дадут этого сделать.

— Но ведь…

— Если стражей не видно — это ещё не значит, что их нет. Дождёмся темноты. И вот ещё что. Смотри — у нас не отняли оружие, не заперли, уготовив на завтра страшную смерть. Значит, что?

— Значит, к утру на нас нападут, — тихо отозвался юноша. — Ворвутся в дом, возьмут тёпленькими, свяжут…

— Может быть, — нойон хмыкнул, — но куда легче просто подсыпать какой-нибудь сонной травы в вино или брагу. А уж потом связать — это, кстати, могут сделать и женщины.

— Тогда нужно не пить!

— Подозрительно!

— Тянуть время, насколько можно.

— А вот — правильно. Так и поступим. Что же касается питья, то… Есть у меня одна задумка…

Лошади нетерпеливо были копытами, дул северный ветер, принося с собою промозглый холод и тяжёлые серые облака, закрывшие небо. Потуже затянув пояс, Баурджин тронул поводья коня, оглянулся на замешкавшегося спутника:

— Эй, что ты там делаешь, Гамильдэ?

— Да левый гутал мне, кажется, маловат, — отозвался юноша. — Сейчас вот, разрежу.

Кивнув, князь поправил висевшую на поясе саблю, ту самую, что подобрал в ночной схватке, потрепал по холке буланого коня — подарок Джиргоадая. Так звали того парня, что признал в ночных беглецах торговцев, когда-то помогавших роду Чэрэна Синие Усы отбиться от разбойников. Да, хорошо они тогда бились, особенно Джиргоадай — именно с ним и схватился Баурджин, а норовистый, серый в яблоках конь, вынеся своего хозяина из гущи схватки, увлёк его за собой в пропасть. Точнее — в реку. Вот уж не думал нойон, что сверзившийся с высокого обрыва всадник выживет. Оказывается, выжил.

— Выплыл, выплыл, — щуря глаза, смеялся Джиргоадай, оказавшийся весёлым и вполне дружелюбным парнем. Как он попал к разбойникам? На этот вопрос йисут не отвечал, хмурился. Только намекнул как-то на некоего Кара-Мергена… А потом подарил беглецам лошадей.

— Мы с вами враги, — на прощанье сказал он. — Вы здорово помогли нам против лесных тварей, спасибо и за подарок — думаю, я выгодно продам того мальчишку… как его?

— Каир-Ча.

— А может быть, оставлю себе.

— Лучше продай, — посоветовал Баурджин. — Иначе он как-нибудь ночью отгрызёт тебе голову. Как ты оказался здесь, в этом кочевье?

Джиргоадай нахмурился:

— Я же не расспрашиваю вас о ваших планах. И вам не должно быть никакого дела до меня. Встретились и разошлись. — Парень немного помолчал и вдруг улыбнулся: — А коней берите — дарю от чистого сердца. Извините, больше ничего не смогу дать, разве что две пары старых гуталов да немного еды.

— Нам бы ещё стрел, — попросил Гамильдэ-Ичен. — Луки-то у нас есть.

— Стрелы? Возьмите, сколько хотите. Только не жадничайте.

Кочевье йисутов выглядело не очень богато, можно сказать, даже бедно. Потрёпанные гэры из серого войлока, раздолбанные кибитки, отощавшие псы. И люди… Унылые оборванцы-пастухи, в основном — подростки, немногочисленные женщины с тусклыми глазами старух. И кажется, здесь никому ни до чего не было дела — на площади перед гэрами валялись всякие объедки, куски войлока и прочий мусор, который никто не убирал, ветер трепал разодранные пологи, которые, по уму, следовало бы зашить — да вот только, похоже, всем было всё равно. Такая вот ситуация. Как выразился Баурджин — «забытый начальством сельсовет». И было такое впечатление, что тот же Джиргоадай и немногочисленные воины сюда просто сосланы, отправлены так сказать, для пригляду, а на самом деле — с глаз долой. За какую-нибудь провинность. И постарался в этом наверняка Кара-Мерген — иначе с чего бы при одном упоминании его имени Джиргоадай хмурил брови и сразу же замыкался в себе. Ну, спасибо хоть за лошадей.

— Что, не ждали такого? А, вы, верно, думали, что вас уже больше не ищут. Ошиблись, а за ошибки всегда приходится дорого платить.

Игдорж Собака прямо-таки лучился довольством и счастьем. Ещё бы, словить столь важных лазутчиков! Тут пахнет не просто поощрением, а и повышением по службе.

Баурджин чувствовал, как навалившиеся воины стягивают ему руки тонкой ремённой петлёю. Точно так же поступили и с Гамильдэ-Иченом. Связав, пленников подняли на ноги, поставили перед смеющимся Игдоржем.

— Ай-ай, какая иззубренная сабля! — рассматривая трофеи, издевался тот. — Совсем не подходящая для князя, а, Баурджин-нойон? А ты, Гамильдэ-Ичен, что сверкаешь глазами?

— Ничего, — пробурчал юноша. — Ну, давай, веди нас на казнь, чего зря насмешничать? Или сначала доставишь нас к своему хозяину, Кара-Мергену? Нечего сказать, хороший он цвет для себя выбрал — чёрный, символ мрака и ужаса.

— Всё правильно, — с усмешкой кивнул Игдорж. — Именно такие чувства и вызывает Чёрный Охотник. Гурхану просто повезло, что он на его стороне!

— Даже так?! — удивился нойон. — Так что же ты нас к нему не ведёшь?

Хозяин гэра внезапно захохотал, запрокинув голову, и смеялся так, что даже закашлялся.

— А вы ему не нужны! — напившись из поданной слугой пиалы, Игдорж ухмыльнулся. — Вы вообще никому не нужны, даже своему хану.

— Понятно. — Баурджин сжал губы. — Предатель Сухэ уже всё про нас рассказал.

— В подробностях! — торжествующе воскликнул Игдорж. — И нас даже не интересует, что там вы ещё вынюхали — всё равно всё это умрёт вместе с вами, и очень скоро.

— Ого! — нойон качнул головой. — Что, Кара-Мерген даже не попытается перетянуть нас на свою сторону? Ему не интересно знать о землях и племенах Темучина?

— Нисколько не интересно, — подтвердил хозяин гэра. — Все что нужно, мы уже знаем.

— А на будущее?

— Да не будет у Темучина никакого будущего! Уже совсем скоро мы разнесём его одним мощным ударом. И сложим высокую пирмиду из отрубленных голов его лучших людей — чтобы другим было неповадно спорить с Гурханом!

— Гурхан… — задумчиво протянул князь. — Джамуха… А ведь когда-то они с Темучином были друзьями.

— С тех пор прошло много кочёвок.

— Да-а… Что ты там такое пьёшь, Барсэлук?

— Барсэлук? Зовите меня Игдоржем. А пью я ягодное вино!

— Наверное, вкусное?

— Вкусное, и ещё как!

Баурджин вздохнул:

— Так угостил бы, что ли!

— Угостить? — Игдорж-Барсэлук снова захохотал. — Ох, и нахальный же ты человек, князь Баурджин. Вообще-то, я мог бы вас угостить, но опасаюсь развязывать руки… в свете всего сказанного Алтансухом.

— Мы можем дать слово.

— Слово? Я не верю ничьим словам. И никогда не верил.

— А ты хороший лазутчик, Игдорж. — Нойон одобрительно улыбнулся. — Даже мы тебя сразу не раскусили.

Похвала пришлась Игдоржу по вкусу: кто же не любит, когда его хвалят? Тем более когда хвалит, можно сказать, коллега.

— Сразу не раскусили, говоришь? А если б не разбойники? Может, вы бы и вообще бы не догадались.

Баурджин качнул головой:

— Догадались бы, рано или поздно. Мы всё ж не так глупы, как тебе, наверное, представляется.

— А мне никак не представляется.

— Интересно спросить, а когда ты догадался, кто мы на самом деле такие? Где мы прокололись-то?

— Где прокололись? — с усмешкой повторил Игдорж. — Слишком уж жадные. Нет, я понимаю, главное дело торговцев — прибыль. Но для этого вовсе не обязательно торговать всякой дрянью. Да и торговались вы как-то уж больно сурово, нет бы где чуть уступить, поддаться. Так настоящие торговцы не делают, уж, поверьте, я их повидал много.

Нойон шмыгнул носом и обернулся к Гамильдэ-Ичену, совершенно по-умному не вмешивающемуся в беседу:

— Вот, значит, как… Что ж, Гамильдэ, вот нам урок на будущее!

— Да какое у вас, к чёрту, будущее?!

— Да-а… В следующий раз будем готовиться тщательнее. Спасибо за науку, Барсэлук-гуай… Ой, извини — Игдорж-гуай.

— Я всё ж таки не понимаю, о каком следующем разе вы говорите?

— В следующей жизни, — усмехнулся нойон.

— Ну, разве что…

— Или — ещё в этой, как повезёт или, верней, как будет угодно Иисусу. Ты ведь тоже христианин, Игдорж-гуай?

— Я?! Но откуда вы…

— Ты только что помянут чёрта. С чего бы язычникам поминать того, в кого они не верят?

Игдорж уважительно взглянул на пленника:

— Умный… И всё же я вас переиграл! Выловил.

— Нам ли с тобой не знать, сколь переменчиво призрачное счастье разведчика?

— Разведчика? — хозяин гэра недоуменно моргнул. — Что это за слово такое?

— Ну, видишь ли, Игдорж-гуай — соглядатай или там, лазутчик, как-то не очень хорошо звучит. Шпион — тоже. А вот — разведчик — в самый раз! Да, кстати, может, разрешишь нам сесть, в ногах ведь правды нет.

— А, садитесь. Кашкарлык, развяжи им руки. Но пусть несколько воинов стоят позади и будут наготове.

— Правильная предосторожность, — разминая руки, польстил хозяину гэра Баурджин. — Я бы и сам так поступил.

Нойон опустил веки — лишь бы Игдорж Собака не увидел торжествующего блеска в глазах, лишь бы не догадался. Удалось, удалось, удалось! Удалось втянуть его в беседу, заинтересовать, а значит — уже полдела сделано, осталось малость.

— В высшей степени приятно беседовать с тобой, Игдорж-гуай, приятно и поучительно, — продолжал своё нойон. — Я вот даже подумал… Если б у нас, у Темучина, было достаточно людей, подобных тебе, можно было бы обучать молодёжь нашему трудному делу. Как наверняка поступает Кара-Мерген.

— Ага, поступает. — Игдорж с презрением скривил губы, но, тут же взяв себя в руки, поинтересовался, понравилось ли пленникам вино.

— Очень, очень хорошее вино, Игдорж-гуай, — покивал головой Баурджин. — Верно, Гамильдэ?

— О да, да, — поддержал юноша. — Давненько такого не пил.

— Есть у меня повар, цзинец…

— О, я бы не доверял цзиньцам!

— Я тоже не доверяю, — захохотал Игдорж. — Но ведь пока они от нас далеко! А когда победоносное войско Гурхана приблизится к их границам… всегда можно будет отправить повара к праотцам, ведь так?

— Поистине так, Игдорж-гуай.

Вином дело не обошлось, вскоре слуги внесли варёную баранину. Конечно, Игдорж Собака не стал угощать пленников, как самых дорогих гостей, однако и то, что им вообще было предложено угощение, ознаменовало собой большой прогресс в постепенно устанавливающихся отношениях. Ведь поначалу-то хозяин гэра явно не планировал угощать пойманных шпионов варёной бараниной и ягодным вином!

— Приятно и поучительно тебя слушать, — ещё раз сказал Баурджин. — И вот ещё что очень интересно — как ты завербовал Сухэ?

— Завер… Мне не очень-то понятны твои слова, нойон!

— Ну — переманил на свою сторону. Думаю, не так-то легко это было сделать! Мало у кого получается. Расскажи, Игдорж-гуай!

— Рассказать? — Лазутчик усмехнулся. — А почему бы и нет? Вам уж всё равно это не понадобится. Разве что в загробной жизни. Эй, слуги! — Игдорж хлопнул в ладоши. — А ну, несите ещё вина! Итак, Алтансух… Да, ты прав, нойон, перетащить его на свою сторону было непросто. Но я умею наблюдать и всегда, в любой компании, выбираю наиболее слабое звено. Иногда даже просто так, на всякий случай. Вот и средь вас… пока вы ещё играли в торговцев. Нет-нет, я тогда ещё не раскусил вас, лишь только подозревал. Но уже действовал!

— Учись, Гамильдэ! — со всей возможной искренностью воскликнул князь. Правда и есть — у Барсэлука-Игдоржа, несомненно, было чему поучиться. Всё ж таки Дубов был фронтовой разведчик, а это немного не то, чем они занимались здесь. И в чём оказался профессионалом Игдорж Собака.

— Ищи слабого! Вот моё правило, — отпивая вино, с видимым удовольствием пояснял Игдорж. — Он всегда найдётся, слабый, ведь люди отнюдь не равны, даже, казалось бы, в компании равных. Кто-то кого-то боится, кто-то кому-то завидует, порой даже из-за совершеннейшего пустяка кто-то жутко недоволен своим положением, в общем, всегда найдётся, на что опереться, — надо просто иметь глаза и уши. Так вот… Вас — тебя, князь, и твоего спутника, — лазутчик кивнул на Гамильдэ-Ичена, — я отбросил сразу — вы явно были из тех, кто отдаёт приказы. Занялся остальными… слушал, присматривался… И нашёл! Самый младший из вас, Сухэ. Над ним все подшучивали, иногда обидно, а он, не говоря ни слова, эти обиды копил — я знаю, бывают такие люди. Все считали его дурачком, явно считали, да он, по правде сказать, такой и есть. Только ваш Сухэ оказался не настолько глуп, чтобы не замечать этого! И у него были амбиции — оставалось только их разбудить. Слово за слово, я начал разговаривать с парнем и быстро понял, что с ним никто и никогда не говорил по душам. И даже когда он хотел что-то сказать — не слушали. Держали за дурака. Как говорится, дурак, ежели смолчит, так сойдёт за умного!

Баурджин с Гамильдэ-Иченом забыли и про вино, и даже про своё незавидное положение — настолько интересные вещи рассказывал Игдорж Собака. Вот оно оказывается… Князь не корил себя — к чему теперь напрасно кусать локти, ведь после драки кулаками не машут. Нет, не корил. Просто мотал на ус.

Зародилось ли сомнение в голове Игдоржа Собаки? Скорее всего, да. Будет ли с этого хоть какой-нибудь толк? Сложно сказать — всё зависело от характера взаимоотношений Игдоржа и его хозяина — Чёрного Охотника — Кара-Мергена.

Вот такие мысли тревожили Баурджина, запертого вместе с Гамильдэ-Иченом в сарае для дров. Щелястая дверь постройки была подпёрта крепким осиновым колом — не выберешься.

— Нас не убили сразу, — оторвав глаза от щели, неожиданно улыбнулся юноша. — Хороший знак. Думаю, Барсэлук о чём-то задумался.

— Он хороший профессионал…

— Кто?!

— Лазутчик. Это ведь тоже умение, такое же, как пасти скот или мастерить какие-то вещи. Слышал, что он говорил про Сухэ?

— Сухэ?! — Гамильдэ-Ичен презрительно скривился. — Предатель! Чёртов сын!

— Это не он чёртов сын, — грустно усмехнулся князь. — Это мы раззявы. Интересно… — он прищурился и посмотрел через щель на стоявшие в отдалении гэры, — чего ждёт Игдорж? Чего или — кого?

— Может быть, он раздумал нас казнить?

— Может, — подумав, согласился нойон. — Но тогда нас должны бы содержать в какой-нибудь земляной яме, а не в этом хилом сарайчике… из которого только ленивый не убежит. Ха! — Баурджин вдруг хлопнул себя по лбу. — Ну, понятно!

— Что тебе понятно, нойон?

— Игдорж Собака вовсе не собирается устраивать казнь…

— Вот, славно!

— …он хочет убить нас при попытке к бегству!

— Хм… — Гамильдэ-Ичен помрачнел. — Ты так думаешь, князь?

Баурджин махнул рукой:

— А тут и думать нечего. Я бы на его месте поступил точно так же, особенно после нашего разговора. Видишь ли, Гамильдэ, не знаю, как тебе объяснить, но, мне кажется, среди людей определённых профессий присутствует некая кастовость, ну, обособленность от других, что ли.

— Вот снова ты говоришь не совсем понятные слова. Впрочем, об их значении я догадываюсь.

— Ну да, ну да, — покивал нойон, — Игдорж Собака — хороший контрразведчик, думаю, что и нас с тобой он где-то в глубине своей души уважает и считает достойными соперниками, переиграть которых — большая честь. А приказать казнить уважаемых людей, словно обычных разбойников… Это как-то неправильно, нехорошо, и вроде бы даже как умаляет и его заслуги. Ну, подумаешь, схватил каких-то бродяг, да велел сломать им спины… Нет, казнить нас Игдорж не намерен!

— Так, может, и убивать не намерен?

Баурджин посмотрел на приятеля и усмехнулся:

— Нет, Гамильдэ. Я полагаю, Игдорж прекрасно понимает, насколько мы опасны. По крайней мере — до начала войны. Лучше не рисковать!

— Тем более ему приказал нас убить сам Кара-Мерген! — вспомнив, добавил юноша.

— Да, Кара-Мерген… — нойон задумался. — Признаться, я был о нём лучшего мнения. Убить! Нас! Схватить и убить! А поговорить? Неужели ему совершенно не интересно, что делается в стане Темучина? Тому может быть только два объяснения: либо они полностью уверены, что совсем скоро разгромят нас в пух и прах, либо… — Баурджин немного помолчал, а уже потом закончил мысль: — Либо дело куда хуже — им все про нас прекрасно известно. Абсолютно все! А это значит, в стане Темучина есть резидент, предатель! И это — особа довольно высокого ранга, ибо что может знать простой воин?

— Предатель? У нас? — Гамильдэ-Ичен шмыгнул носом. — Теперь понятно, почему Барсэлук так ловко вышел на нас. А может, ему заранее подсказали и про Сухэ?

— Все может быть, парень, — кивнул нойон. — Что сейчас гадать? Не о том надо думать.

Юноша улыбнулся:

— Я знаю о чём — как бежать!

— Вот именно, — хмуро отозвался Баурджин. — В первую очередь надо попытаться вычислить — где нас могут ждать. Подумаем, поглядим — щелей в сарае много.

Стояло раннее утро, довольно прохладное, но не сырое. Ливший вчера целый день дождь кончился ещё ночью, и с утра вновь проглянуло солнце, обещая к полудню вполне приятное тепло. Солнечные лучи золотили вершины деревьев, густо разросшихся на склонах сопок, освещали белые шатры гэров. Сквозь щели было хорошо видно, как к гэрам то и дело подъезжали всадники, что и понятно: кроме подготовки к военному походу, осенью у скотоводов много неотложных дел — забивка скота, вяление мяса, подготовка к перекочевью на зимние пастбища, да мало ли что ещё. Как говорится — добрая осень лучше трёх вёсен.

— Вон там, в орешнике… — повернув голову, прошептал Гамильдэ-Ичен.

Баурджин приник к щели, заметив вьющихся над ореховыми зарослями птиц. Да, в кустах явно кто-то был. Правда, может, это ребятишки пошли за орехами?

— Не думаю, — юноша покачал головой, — орехи, по-хорошему, давно бы уже собрали. Нет, там точно нас сторожат.

— И во-он там удобное место, — князь показал на одиноко стоящую сосну. — И вот тут, рядом с гэрами.

— Ну, туда-то мы не пойдём.

— Игдорж перекрыл все пути. Молодец, верно действует!

— Ты, князь, его ещё и хвалишь?!

Нойон расхохотался:

— Всегда приятно выигрывать у достойного соперника!

Выигрывать… В глаза юноши блеснул огонь. Ну, конечно, раз нойон уверен, что выиграет, — к чему сомневаться?

А Баурджин надолго замолчал, задумался, время от времени советуясь с Гамильдэ-Иченом. Прикидывал, как выбираться. Ну и заодно все плюсы и минусы. Отобрали оружие (естественно, не оставлять же!) — это минус. Зато не сняли пояс, тот самый… Вообще-то пояса бы лучше отбирать — во избежание возможного самоубийства пленников. Впрочем, а зачем Игдоржу этого избегать? Сарайчик находится в отдалении, наверное, из-за боязни пожара — тоже неплохо. Но, похоже, все пути перекрыты, и вполне надёжно. Место открытое, до того же орешника примерно сотня шагов, не говоря уже о лесе. Интересно, а если бежать ночью? Игдорж вовсе не дурак и должен понимать, что, скорее всего, это так будет. Значит, должен как-то подстраховаться. Как? А что если… если поставить самострелы в наиболее, так сказать, притягательных местах? Да ещё снабдить их колокольчиками, так, на всякий случай, чтобы дать знать недремлющим стражам.

И что же делать? Как выбраться? А выбираться надо, в конце концов, Игдоржу может надоесть ждать, и он просто-напросто пристрелит пленников прямо в сарае.

Баурджин думал до вчера.

А как стало темнеть, ткнул кулаком в бок задремавшего Гамильдэ-Ичена и негромко сказал:

— Пора.

Оторвавшись от преследователей, беглецы гнали коней почти весь день, лишь, как стемнело, укрылись в одном из распадков, где и провели ночь. А потом ещё около трёх дней ехали на юг, пока за синими вершинами сопок не заблестело огромное водяное зеркало — озеро Буир-Нур.

Погода снова улучшилась, дни стояли прозрачные, ясные, как почти всегда и бывает в Монголии. Хотя ночи выдавались холодные, по прикидкам Баурджина-Дубова, где-то даже до минус пяти-семи по Цельсию, однако к полудню солнце прогревало воздух примерно до плюс восемнадцати. Такие вот перепады — обычное дело в здешних местах. С утра ещё под копытами коней трещал на лужах ледок, ну а ближе к обеду вновь возвращалось тепло, почти как летом.

В перемётных сумах, как водится, нашлись и запасные тетивы для стрел, и наконечники, и точило, не говоря уже об огниве, так что голода путники не испытывали — изготовив луки, по пути стреляли дичь, в основном уток. С вечера жгли костёр, не чинясь — во-первых, холодно, а во-вторых — и уток надо было на чём-то поджарить. Да и места вокруг тянулись людные — не раз и не два уже беглецы замечали за сопками синие дымки кочевий. Двигаться можно было без опаски, вряд ли погоня стала бы искать их здесь, далеко в стороне от прямого пути к Керулену.

На исходе третьего дня путники устроили привал на берегу Халкин-Гола. Как сильно подозревал Баурджин — примерно на том самом месте, где, схватив шальной осколок, погиб комполка Ремезов. Ну да, вон тут стояли пушки, там — переправа, а на той стороне — японские доты, сложенные из больших серых камней.

А туда, к западу, за сопкой — урочище Оргон-Чуулсу. По местным поверьям — проклятое, злое место. Баурджин невольно вздохнул — кто бы говорил…

Гамильдэ-Ичен ловко развёл небольшой костёр и в ожидании углей — поджарить остатки утки — напевал какую-то скабрёзную песню. Нойон прислушался — что-то про незадачливого мужа и трёх любовников его жён.

— Интересно, — протягивая руки к костру, князь усмехнулся. — Вот не знал, что ты такие песни знаешь. Где и научился?

— Ха! — вскинул глаза юноша. — Так ты же сам, нойон, ей меня и научил. Помнишь, когда прикидывались странствующими музыкантами?

— Я?! — Баурджин хмыкнул, тут же и вспомнив, что да, что-то подобное было… Что-то он там придумывал из Ильфа с Петровым про «людоедку Эллочку». Людоедку! Князь передёрнул плечами, вспомнив бегство от людоедов. Вот уж, действительно, не буди лихо, пока оно тихо. И вообще, надоело бегать уже, хочется схватиться с врагом лицом к лицу в лихом и стремительном натиске, так чтоб под копытами коня дрожала земля, а в руке пела песнь смерти верная сабля! Вот и Гамильдэ-Ичен, кажется, то же самое думал.

— Чего ворчишь, Гамильдэ?

— Да говорю — все бежим, бежим… Кому рассказать — стыдно.

— Нет, парень, — сурово предупредил нойон. — Боже тебя упаси хоть кому-нибудь рассказывать о наших странствия… кроме непосредственного начальства, сиречь — хана Темучина и немногих его приближенных. Что же касается бегства… Так это не мы с тобой бежим, а вот… — он похлопал себя по поясу, — чрезвычайно важные и секретные сведения. И чем скорее теперь они будут у Темучина, тем лучше. А потому — бежать, бежать и бежать! Это как раз тот случай, когда в бегстве — доблесть!

— А Гурхан? — оторвался от костра юноша. — Он ведь может изменить свои планы, когда Кара-Мерген доложит ему о нас. Обязательно доложит, нойон. Если уже не доложил.

Баурджин улыбнулся:

— Извини, друг мой, но ты плохо знаешь людей. Кара-Мерген, конечно, доложил бы… если б ему, в свою очередь, доложил Игдорж. А тот вряд ли поспешит с докладом о собственной оплошности. Не забывай, он ведь надеется ещё поймать нас!

— А если не поймает? Всё равно ж придётся доложить?

— И что в силах изменить Гурхан? Помирить все враждующие племена? Сделать язычниками найманов? Он даже время выступления изменить не в силах — машина уже запущена.

— Зато он в силах изменить место!

Князь хохотнул — уж больно смешно выглядел раззадоренный спором юноша, совсем как нахохлившийся воробей.

— Нет, Гамильдэ, ты не прав, — мягко произнёс Баурджин. — Игдорж Собака вовсе не глупей нас с тобой, и в случае если мы ускользнём, поймает каких-нибудь бродяг, предоставит трупы. Или, ещё меньше хлопот, целая куча воинов вместе с предателем Сухэ, не моргнув, подтвердят, что опасные беглецы с самой высокой скалы сверзились в самую глубокую пропасть. Ну, или что-нибудь в этом роде — Игдорж придумает. Это — во-первых.

— Во-первых? — вскинул глаза Гамильдэ-Ичен.

— Есть ещё и во-вторых, — нойон подмигнул парню, — Темучин вовсе не собирается ждать наступления врагов. Ударит первым!

Потрескивая, горел костерок, на аккуратно сгребленных чуть в сторону углях, шипя, жарилась утка. Эх, ещё б арьки… Почти классическая картина — «Охотники на привале».

— Не понимаю, — отломив аппетитно пахнувшее дымком крылышко, Баурджин откусил кусочек, прожевал и, блаженно прищурившись, продолжил: — Не понимаю, почему в бортохо никто не возит арьки? Сколько мы уж ездим на чужих конях, а в баклагах все одна вода.

Юноша разразился смехом:

— Ну, ты и сказанул, нойон! Чтоб тебе ещё и арьку возили… Арька, она такая вещь, что только нальёшь — и сразу не будет. Какой смысл наливать её в бортохо? Лучше уж набрать воду. Что же касается арьки, так ею в любом кочевье можно побаловаться, и не в седле, а на мягкой кошме, в компании достойных мужчин и пылких чернооких красавиц!

— Вай, молодец, хорошо сказал! — захохотал Баурджин. — Особенно — про мягкую кошму и пылких чернооких красавиц. Кстати, почему чернооких? Тебе зеленоглазые что, не нравятся?

— Нравятся… — застенчиво улыбнулся парень. — Только ведь их мало, зеленоглазых, чернооких — куда как больше.

Так вот, на сон грядущий, беседовали о приятном. Потом улеглись — по очереди, у чуть притушенного костра, так чтобы угли не горели красным зловещим светом, а лишь бягряно мерцали, распространяя тепло — шаяли. Бросили жребий, дежурить первому выпало князю.

— Вот, всегда так, — заворчал Гамильдэ-Ичен. — Впрочем, я не в обиде.

— Ложись, ложись, — нойон усмехнулся, — и спи себе спокойно и крепко.

Юноша не стал спорить, улёгся у костра, подложил под голову седло, укрылся попоной и сразу уснул, едва только закрыл глаза.

Немного посидев у костра, Баурджин поднялся, походил рядом, прогоняя холодом сон, потрепал пасущихся лошадей, полюбовался на звёздное небо… и вздрогнул: показалось, будто где-то в кустах хрустнула веточка. Нойон тут же затаился, прислушался… Нет, больше никаких звуков не было, лишь где-то далеко, за сопкой, раздался вдруг одинокий вой. Волк? Или, скорей, шакал? А чёрт с ним, кто бы ни был.

Чу! Снова треск!

И кряканье утки… тьфу ты, чёрт, напугала. Ну-ну, хлопай крыльями, лети в свои камыши, не то живо подстрелим тебя, запечём на угольях… Вот, полетела…

Потом вдруг встревожились лошади. Фыркали, поводили мордами, в общем, вели себя беспокойно. Медведь, что ли, бродил где-то рядом? Нет, медведь вряд ли, скорее волки. Так волки бы выли. А, с другой стороны, на человека кони бы так не реагировали. Да кто же там бродит?

Раздув головню, Баурджин прошёлся вокруг лошадей, отгоняя возможных затаившихся за кустами зверюг:

— Прочь, прочь пошли, прочь!

Подойдя к берегу, с размаху швырнул головню в камыши. Булькнуло. Баурджин покачал головой — а сегодня тёплая ночь. Даже льда у берега не было, не намёрз. Да, тепло… Наверное, завтра погода изменится, пойдёт дождь или мокрый снег. Неплохая погодка для беглецов. Хотя — от кого теперь бежать-то? Все, отбегались. Завтра начинаются зимние кочевья подвластных Темучину родов, там как родных примут. И своё кочевье рядом — Джэгэль-Эхэ, Алтан Болд и Жаргал, дочка. Как они там? Наверное, хорошо, сытно, ведь всё-таки — осень. Да и не жаловались никогда в кочевье Баурджина-нойона на голод, хозяйствовали интенсивно — держали и лошадей, и коров, и овец, даже кое-где сеяли просо. И лес в сопках не так далеко имелся — а там и дичь, и ягоды, и орехи. Что и говорить, удобные места пожаловал Темучин под кочевье, очень-очень хорошие земли. И вот их-то, вместе со всеми прочими, ярится отобрать Гурхан-Джамуха, чтоб ему ни дна, ни покрышки!

Баурджин снова прислушался, обошёл лошадей и спящего товарища. Вроде бы успокоилось все. Ничто больше по кустам не трещало, да и волк (или шакал) перестал выть за сопками. Может, сюда пошёл? Ага, на костёр и запах людей? Вряд ли.

Посмотрев на луну, нойон разбудил Гамильдэ-Ичена и, завалившись под нагретую попону, сразу же погрузился в сон… Быстро закончившийся от толчка.

— А? Что? — вскочив на ноги, Баурджин первым делом выхватил из ножен саблю.

— Ничего, — напряжённым шёпотом отозвался юноша. — Кто-то ходит рядом. Вон там, за кустами. Видишь, нойон, где сороки?

— Вижу. — Баурджин всмотрелся в предутреннюю туманную морось.

Ну да, ну да, и в самом деле, потеплело ночью — погода сменилась на пасмурную, заморосил мелкий противный дождичек. Да, и сороки над дальними кустами кружили — их уже не только слышно было, но и — светало! — видно.

— Вряд ли это погоня, — усмехнулся нойон. — Впрочем, давай-ка пойдём проверим. Ты с той стороны, а с этой.

Гамильдэ-Ичен, кивнув, перекинул через плечо лук, запоздало пожалев об оставшемся у предателя Сухэ ноже.

Они кружили по кустам примерно с полчаса и за это время обнаружили лишь слабые следы копыт. Хотя — свежие. Причём было не ясно — то ли этот неведомый следил за беглецами, то ли так, проезжал своею дорожкой.

— А и чёрт с ним, — махнул рукой Баурджин. — Уехал и уехал. Да и нам, кстати, пора.

Оба вернулись к костру и принялись собираться. Положив на коня попону и седло, Гамильдэ-Ичен нагнулся за остатками утки — так ведь вечером и не съели всю, уж больно оказалась сытной.

— Ну и дела! — удивлённо воскликнул юноша. — А утку-то нашу слопали!

— Конечно, слопали, — подойдя ближе, усмехнулся нойон. — Ты что, чужих следов не заметил?

— Ах да, — Гамильдэ-Ичен пристыжено замолк — ведь и впрямь, не заметил, что тут скажешь?

Интересно, кем был сей непрошеный гость? Кем бы ни был, ясно одно — точно не из погони. Наверное, какой-нибудь местный голодяй.

— Эй-эй! — негромко позвал Баурджин. — Понравилась хоть утка-то?

Ответом была тишина, и лишь всё так же уныло моросил дождь…

И пара тяжёлых стрел ударилась в землю, рядом с конями. И чей-то насмешливый голос велел бросить оружие в траву…

— Оружие? — усмехнулся нойон. — Так его у нас нет — одна сабля. Да и та — не наша.

Сабля и самодельный лук полетели в траву.

— Я знаю, — дождавшись, когда беглецы выполнят приказ, из-за кустов показался… Игдорж Собака!

Следом за ним с натянутыми луками в руках шло трое воинов, за ними — ещё четверо. Ну, и трое, вероятно, где-нибудь прятались. Десяток. Наверное, особо доверенные.

— Кони! Камень, — успел шепнуть Баурджин и, отвлекая врагов, с улыбкой спросил: — Ты зачем тайно съел нашу утку, Игдорж? Что, не мог попросить?

— Утку? Какую утку?

Игдорж Собака хлопнул глазами. И тот час же отдал приказ — стрелять! И просвистели стрелы — да поздно! Поздно спохватились, ребята, нужно было подойти ближе, не слушая разные там вопросы.

Беглецы просто-напросто разом взметнулись в седла — и одним прыжком скрылись за большим камнем. А враги-то были спешенные! Покуда позвали лошадей, покуда сообразили — друзья уже во всю прыть неслись по узкой долине к видневшемуся невдалеке оврагу.

Очень нехороший оказался овраг. Огромный, целое урочище. И очень, очень знакомое. Урочище Оргон-Чуулсу! Проклятое, страшное место из древних легенд.

Над оврагом, над всем урочищем, расстилался туман, густой, как ячменный кисель. Беглецы нырнули туда, словно в патоку, лошади сразу пошли медленно, опасаясь переломать ноги. И тишина — мёртвая тишина — вдруг повисла вокруг, не было слышно ни стука копыт позади, ни разъярённых криков преследователей. Путники спешились, взяв коней под уздцы, и, осторожно ступая, двинулись вперёд. Там, где-то там, должен быть старый дацан, скрывающий в своих стенах древние сокровища и хрустальную чашу — чашу судьбы. Древние легенды гласили, что тот, кто осмелится проникнуть в дацан, погибнет, однако вот Баурджин уже когда-то там побывал — и ничего, до сих пор жив! А значит, и легенды все эти — «поповские антинаучные сказки», как, повторяя слова Владимира Ильича Ленина, выразился бы кто-нибудь из замполитов.

Вокруг было тепло, даже по-летнему душно, пахло плесенью и какой-то горькой травою, наверное полынью. Солнечный свет проникал сверху, золотя туманную мглу, но всё же не мог проникнуть на самое дно оврага и ничего толком не освещал. Гамильдэ-Ичен поёжился, хоть и бывал когда-то в этом месте, и тем не менее парню явно было не по себе. Баурджин внимательно вглядывался вперёд, искал дацан, правда, зачем он ему был нужен — не знал. Наверное, просто предполагал там отсидеться. Хотя, похоже, никто за ними не шёл — ага, побоялись-таки сунуться! Ну, ясно…

Увидев впереди чёрную тень дацана, Баурджин замедлил шаг и обернулся:

— Будем заходить, Гамильдэ?

— Ну его к чёрту! — нервно отмахнулся парень. — Нехорошее это место, нойон. Уж лучше миновать его побыстрее. Куда ведёт овраг?

— В сопки, но…

— Нас там могут ждать.

— …никто не знает — куда именно.

— Это хорошо, — юноша немного помолчал, — значит, мы можем здесь не задерживаться.

Князь согласно кивнул:

— Я тоже думаю — не стоит.

Они ещё не дошли до дацана, как вдруг окружающую тишину разорвал резкий грохот! Словно в сонный, затянутый густой зелёной тиной пруд кто-то швырнул гранату! Громыхнуло так, что у беглецов заложило уши.

И потом — снова!

И ещё раз! И ещё, ещё, ещё…

А потом, разрывая в клочья туман, потоком ливанул дождь.

— Гроза, князь! — подняв голову, удивлённо закричал Гамильдэ-Ичен. — Вот уж чего не ждали. Это осенью-то!

Баурджин усмехнулся:

— То-то вчера парило.

Сделал несколько шагов… и замер! Дацан исчез! Исчез прямо на глазах — вот только что маячили рядом стены и вдруг скривились, расплавились, стекли, как и не было!

— Чудны дела твои, Господи! — словно истинный православный монах потерянно произнёс Гамильдэ-Ичен.

Князь молча перекрестился, смахнул со лба намокшую чёлку и, обернувшись, бросил:

— Идём!

Ведя лошадей, они пошли по дну оврага, заросшему высокой зелёной травою, будто бы стояла уже не осень, а вечное лето. Путались под ногами папортники, иван-чай и багульник, жёлтые, умытые дождём лютики горели россыпью солнца, сладко пахло клевером и мятой. И ещё чем-то таким, знакомым… Баурджин не стал вспоминать — чем, не до того было.

Гроза кончилась так же внезапно, как и началась, сильный запах озона и мокрой травы защекотал ноздри, налетевший ветер, ласковый и тёплый, как взгляд любимой женщины, быстро разгонял тучи, освобождая от косматой тьмы прозрачную лазурь неба. Яркое солнце сверкающими брильянтами вспыхнуло в дождевых каплях, крупными серёжками повисших в траве и кустарниках. Все вокруг зазеленело, зацвело, и громко запели птицы.

— Ну и погода, а, князь? — прыгнув в седло, радостно потёр руки Гамильдэ-Ичен. — Словно вернулось лето! Ой… — Он вдруг скривился, схватился за правое предплечье — всё ж таки рана ещё не совсем затянулась, болела.

Нойон повернул голову:

— Что, больно?

— Терпимо… Как ты любишь говорить — до свадьбы заживёт! До свадьбы… — Юноша вдруг погрустнел. — Интересно, где-то сейчас Боргэ?

— Не печалься, Гамильдэ, — утешил Баурджин. — Вряд ли люди Гурхана будут сражаться с женщинами.

— Это так, но ты же знаешь Боргэ? Разве она усидит в гэре, когда будут громить её род? И вот, её схватили…

— Не переживай, мы обязательно разыщем твою возлюбленную — я ж как-никак сват! Или забыл?

— Не забыл, нойон! И рад, что ты это помнишь. Чу! — приподнявшись в стременах, Гамильдэ-Ичен прислушался. — Что за странный звук? Будто воет кто-то!

Баурджин приложил руку к уху — да, что-то такое выло, точней, завывало, и очень знакомо завывало… впереди, в тополиной рощице… Господи! А тополя-то — зелёные!

Князь придержал коня:

— Поехали взглянем, кто там так воет?

— Конечно, взглянем, — улыбнулся юноша. — Я думаю, это волк или шакал попался в капкан. А раз есть капкан — где-то рядом и охотники. Наши охотники, князь! Ведь это уже наши земли, теперь нам никакая погоня не страшна — пусть Игдорж Собака пугается, уж теперь-то ему придётся несладко. Утку нашу сожрал — вот злодей-то! И главное, не признается. Утки-то, конечно, не жаль, но…

Баурджин свернул за тополь и замер, с нешуточным удивлением осмысливая увиденное. Впрочем, что там было осмысливать? За подлеском, мимо тополей, проходила наезженная глубокой колеёю дорога, посередине которой дёргался застрявший автомобиль марки ГАЗ-АА и утробно выл двигателем (или старым редуктором).

— Сонин юу байнау? — пряча удивление, вежливо поздоровался Гамильдэ-Ичен. — Какие новости?

— Здравствуйте. — Баурджин перевёл его слова на русский.

Было с кем здороваться — в кабине вполголоса матерился усатый шофёр в летней красноармейской форме, а сзади толкали застрявший ГАЗ двое совсем ещё молодых, стриженных под ноль солдатушек.

— Здравствуйте, товарищи монголы, — оглянувшись, отозвался один из парней. — Не поможете нам? А то упрели все, — шмыгнув носом, он вытер со лба крупные капли пота.

— Какие дела? Поможем. — Баурджин спешился, передавая поводья своему спутнику. — Только вот приятель мой немножко болен. Такие дела, повредил руку. Сиди, сиди, Гамильдэ, я сам. Эх, взяли! Навались, р-раз, два…

Вытолкали! Не с первого раза, с третьего, но вытолкали, и довольный водитель, не глуша двигатель, выбрался из кабины и обрадованно схватил Баурджина за руку:

— Вот, спасибо, товарищи монголы! Выручили!

— Да не за что.

— Вы хорошо по-русски говорите, товарищ…

— Баурджин, — с улыбкой представился князь.

— Товарищ Баурджин.

— А это напарник мой, Гамильдэ, мы из дальнего аймака. Коневодческий совхоз имени Сухэ Батора, может, слыхали?

— Не, не слыхали. — Шофёр всё ж таки заглушил мотор и, усевшись на крыло, вытащил из кармана гимнастёрки кисет. — Угощайтесь, товарищ Баурджин.

— Знаете, не курю, — рассмеялся князь. — Бросил. В Москве ещё, на агрономических курсах.

— А, так вот откуда вы так хорошо русский знаете… Не курите, значит? Ну, как говорится, было бы предложено. Меня, кстати, Алексеем звать.

— Очень приятно.

— А это — Мишаня с Гришей. Молодёжь — я их так и зову — Миша-Гриша.

— Рады познакомиться, товарищи монголы! Да здравствует маршал Чойбалсан!

— Ишь… раскричались… Идите-ка лучше скат поменяйте, когда ещё говорил?

— Поменяем, дядя Леша. Это мы враз!

Водитель принялся скручивать самокрутку, Баурджин же, присев рядом на корточки, исподволь разглядывал солдат. Выгоревшие гимнастёрки, на воротниках чёрные петлицы с серебристой эмблемой инженерных войск — перекрещивающиеся молот и разводной ключ. В петлицах у шофёра — три треугольничка — старший сержант, у молодых — чисто, одна эмблема. Значит, рядовые, салаги.

— Как там японцы? — негромко спросил Баурджин.

— Да сейчас уж грех жаловаться. — Водитель улыбнулся в усы. — Как Жуков пришёл, вроде и полегчало… Ничего, скоро погоним самураев — к тому все идёт. Так что не переживайте, товарищ Баурджин. Что-то приятель ваш все молчит?

— А он по жизни такой, молчаливый, — усмехнулся нойон. — Да и не дело молодым встревать, когда старшие разговаривают — не по обычаю.

— Хорошие у вас, монголов, обычаи… Вот бы и нам такие — а то взглянешь на Мишу-Гришу… Ты им слово, они те — пять, если не десять. Язык без костей, одно слово!

— Что здесь происходит, нойон? — негромко спросил Гамильдэ-Ичен. — Что за странная кибитка без лошадей? Кто все эти люди? Они не монголы, точно. Не причинят ли вреда? Может, их лучше убить да поскорее уехать отсюда?

— О! — выпустив клубы дыма, старший сержант засмеялся. — Вот и у молодого голос прорезался. Чего спрашивает?

— Торопит. Дескать, и без того опаздываем. В Барун-Урт едем, — припомнив название одного из ближайших городков, на голубом глазу соврал Баурджин. — На семинар по искусственному осеменению крупного рогатого скота.

— Хорошее дело, — одобрительно кивнул шофёр.

— Обмен опытом. Со многих аймаков люди приедут. Война войной — а хозяйство тоже развивать нужно. Одна осень лучше трёх вёсен.

— Да уж, — водитель старательно затоптал скуренную самокрутку ногой, — и впрямь скоро осень… Полмесяца — и сентябрь. Ну, ж к этому времени мы самураев расколошматим! Хозяйствуйте себе спокойно, товарищи трудовые монголы. А ваши цирики, Лодонгийн Дангар, нам здорово помогают…

— Это уж скорее вы нам.

Шофёр снова засмеялся:

— Да уж. Не бросать же в беде братский народ!

Бойцы между тем заменили скат и, простившись с «монголами», попрыгали в кузов.

— Хороший вы человек, товарищ Баурджин, — водитель забрался в кабину и махнул рукой Гамильдэ-Ичену, — прощайте. Удачи вам в вашем деле.

— И вам удачи! — засмеялся нойон.

Заурчал двигатель, «дядя Леша», прибавив газку, скрежетнул коробкой передач… И тут же ударил по сцеплению и тормозам — из-за поворота на скорости вылетела чёрная «эмка» на высоко приподнятых колёсах — вездеход. Тормознув, резко остановилась, взметнув тучу грязи. И тут же из машины выпрыгнули двое бойцов и поджарый смуглолицый мужик с капитанскими шпалами в синих петлицах. Кавалерист. Только вот вместо коня — «эмка».

— Кто такие? — Капитан подскочил к всадникам. — Из какого аймака? Попрошу предъявить документы, товарищи скотоводы!

Он говорил по-монгольски, очень хорошо говорил, и это очень сильно насторожило Баурджина. И — документы…

А двое бойцов уже целились в конников из винтовок. И как быстро выскочили! Ловкие, черти.

— Что они наставили на нас свои кургузые копья? — презрительно прошептал Гамильдэ-Ичен. — Засадить им стрелу, князь?

— Ах, князь?! — сверкнув глазами, капитан выхватил из кобуры пистолет. — А ну, спешились! Я кому сказал? Спешились!

— Слезаем, Гамильдэ, — махнул рукой нойон.

— Так, может, ускачем?

— Не ускачем…

— Не советую никуда скакать! — скривился капитан. — А ну, руки в гору! Ефремов, обыскать!

Один из бойцов, передав винтовку водителю «эмки», умело пропохлопал беглецов и, обернувшись, доложил:

— Товарищ капитан, нет ничего! Только у этого, — он кивнул на Гамильдэ-Ичена, — нож.

— Случилось что, товарищ капитан? — высунулся из кабины грузовика шофёр «дядя Леша». — Может, помочь? Эти монголы и мне подозрительными показались. Вон тот, высокий, по-русски хорошо говорит. У нас учился.

— Выясним. Ефремов — наручники на обоих.

И щёлкнуло на запястьях беглецов холодное злое железо…

Баурджин только головой покачал да сплюнул — влипли! Хотя… Чего такого случилось-то? Ну, задержали для проверки. В прифронтовой полосе — дело житейское. Ничего компрометирующего у них с Гамильдэ с собой нет, так что… Правда, могут прикопаться к тому, что документов нет. Но, с другой стороны, какие документы у кочевников из дальнего аймака?

— Прошу в машину, граждане, — капитан вежливо козырнул задержанным, — проедем, здесь недалеко.

— А лошади? — напомнил Баурджин.

Капитан кивнул:

— Ефремов! Займись лошадьми.

— Слушаюсь, товарищ капитан.

Беглецы уселись в машину, на заднее сиденье. Влезали через правую дверь, левая, похоже, не закрывалась. Рядом, кое-как умостив винтовку, уселся вооружённый боец. Поехали…

Ловко выбравшись задним ходом на более-менее сухое место, шофёр лихо развернул машину на траве и погнал по узкой дороге, ведущей куда-то в сопки. Судя по солнцу — на запад.

— Сержант сказал, вы говорите по-русски? — обернулся капитан.

— Да, говорю, — не стал скрывать Баурджин. — Учился на курсах в Москве.

— Проверим. Может, скажете сразу — где вы спрятали взрывчатку?

— Да нет у нас никакой взрывчатки!

— Ага, нет! Нам отлично известно, что у вас целый рюкзак тринитротолуола.

Повернув за сопку, машина некоторое время ехала в гору, а затем, выбравшись на большак, быстро понеслась по выжженной солнцем степи в направлении каких-то строений. Ну, да — небольшой такой посёлок: несколько кирпичных зданий — вероятно, административных, — магазин, с десяток гэров. У одного из зданий машин остановилась, подняв тучу пыли.

— Выходите! — прозвучал приказ.

Капитан поднялся по широким ступенькам. Стоявший у крыльца часовой с винтовкой — судя по синими петлицам, тоже кавалерист — козырнув, с любопытством посмотрел на задержанных.

— Осипов! — войдя в обширное помещение, заорал главный. — Осипов! Да где тебя черти носят? Поди опять спишь?

— Никак нет, товарищ капитан, — выскочил откуда-то из-за угла красноармеец с заспанными глазами. — Не спал, по вашему приказанию составлял сводки.

— Составил?

— Почти…

— Ну, так заканчивай, чёрт тебя дери! Да… Этих двух — пока в кабинет Розенко. То есть одного, — особист (а кто ж ещё-то?) ткнул пальцев в грудь Гамильдэ-Ичена, — запереть. Не спускать глаз. Головой отвечаешь!

— Есть, товарищ ка…

Капитан уже его не слушал, поднимаясь на второй этаж по широким исхоженным ступенькам. Наклонившись, отпер ключом замок и распахнул дверь:

— Задержанный, заходите. Сергеев, никого в кабинет не пускать. Как позову, заберёшь этого…

Козырнув, сопровождавший задержанных боец замер у двери.

Войдя, Баурджин зажмурился от бьющего сквозь оконное стекло солнца.

— Входи, входи, садись вон, — кивнув на колченогий стул, стоявший прямо посреди кабинета, капитан поспешно задёрнул штору.

Баурджин уселся, с любопытством осматриваясь вокруг. Кабинет как кабинет: большой конторский стол, обтянутый зелёным сукном, на столе — коричневый полевой телефон с вытянутыми через открытую форточку проводами, в левом углу — сейф или, верней, несгораемый шкаф, над ним на стене — потрёт товарища Сталина. В правом углу — тумбочка с графином.

— Ну? — усевшись за стол, хозяин кабинета недобро воззрился на князя. — Будем разговаривать, гражданин, не знаю как там вас… Пока не знаю. Смею заверить. Или — вас лучше называть — господин? Господин из Харбина! Что побледнели? Не ожидали такой встречи. Признаться, и я не ожидал. Вы слишком уж глупо попались!

Баурджин слушал вполуха — и так уже было понятно, за кого его принимают — за диверсанта или шпиона, за кого же ещё-то? Взгляд его был прикован к несгораемому шкафу, из-под дверцы которого торчала… шёлковая голубая ленточка! Что это — совпадение или…

Что ж… Придётся здесь немного пошуметь. И проверить…

— Так будем говорить?

Князь улыбнулся и закинул ногу на ногу:

— Прежде мне бы хотелось знать, кто вы?

— Ах, да, забыл представиться. Капитан Коробкин, Эдуард Викторович, отдел контрразведки восьмой кавалерийской дивизии. Ещё пояснения требуются?

— За что вы нас задержали?

— За что?! — Коробкин хрипло рассмеялся и, отворив дверцу шкафа, извлёк оттуда мятый листок. — Вот шифрограмма. Ориентировка на диверсионную группу, заброшенную в наш ближний тыл японским командованием… вашим, значит, командованием…

— С чего вы взяли?

— А вы не перебивайте, послушайте. Может быть, поймёте, что не стоит дальше валять дурака. Итак, состав группы: кореец Хен Ким, сухощавый, поджарый, темноглазый — матёрый разведчик-диверсант, радистка Лю Синь, маньчжурка, смуглая, как мулатка. Особые приметы — зелёные глаза. Вообще-то такие не свойственyы маньчжурам. Может быть, полукровка, а? Только не говорите, что вы её не знаете, по глазам вижу — знаете! Или я не прав, господин из Харбина? Подождите, не возражайте, я вам ещё не все зачитал. Итак, кроме этих двоих — они, кстати, уже у нас и вовсю дают показания — в группе ещё трое, включая командира — капитана японской императорской армии Исидзиро Такаси. Ушлый такой японец со шрамом над правой бровью…

Услыхав про шрам, Баурджин вскинул глаза — и это не укрылось от капитана, вызвав на лице его быстро промелькнувшую довольную ухмылку. Мигом подавив её, он продолжал:

— Ещё там был один халкинец, молодой, но ушлый. При задержании ушёл, был ранен в правую руку, точнее, в предплечье. Ага! Узнали, о ком речь? О вашем спутнике, само собою. Теперь — о вас, — с торжествующей улыбкой капитан вытащил портсигар. — О вас, о вас, господин Васильчиков. Батюшка ваш, кажется, был поручиком у Колчака? До штабс-капитана не смог дослужиться? В двадцать первом подался в Забайкалье, к Семенову, затем — в Харбин. Вы ведь там и родились, в Харбине, а, Олег Витальевич? Матушка ваша, кажется, китаянка?

Баурджин опустил глаза — лихо! Ладно, мели, Емеля… Задерживаться здесь князь явно не собирался. Но пока нужно было ещё кое-что разузнать. И освободиться от наручников. Гамильдэ! Ключ от них, похоже, один. У Ефремова? Или у капитана?

— Так что, Олег Витальевич, будем сотрудничать?

Баурджин устало кивнул:

— Будем.

Коробкин заулыбался ему, словно лучшему другу:

— Признаться, я и не ожидал от вас иного ответа. Что вам эти чёртовы японцы? Вы же русский. Ну, по крайней мере, наполовину. Нам известно, что некоторые ваши друзья в Харбине испытывают искреннюю симпатию к Советскому Союзу. Что ж вы-то подались в диверсанты?

— Деньги.

— Поня-а-атно… В нищете, значит, жили, бедствовали.

— Да так, что вам и не снилось…

— Ну, не будем об этом, Олег Витальевич. — Следователь подошёл к окну, выпустив в распахнутую форточку синюю струйку дыма. — Сейчас нас интересует японец. Исидзиро Такаси. Признаться, он от нас ушёл, да так ловко! Надеюсь, вы нам назовёте явки в кочевьях и городах… агентов, они ведь есть, несомненно, есть…

— Покурить бы! — перебил излияния Коробкина Баурджин. — И водички…

— Ах да, — Коробкин бросился к двери. — Сергеев, ключи!

Прикрыв дверь, Коробкин снял с задержанного наручники… И нойон с силой обхватил крепкими пальцами его горло! Нет, убивать не хотел, лишь слегка придушил — слава Богу, за пять лет жизни в кочевьях приобрёл кое-какой специфический опыт.

Осторожно затащив незадачливого капитана за стол, Баурджин пошарил в несгораемом шкафу и, достав оттуда связку голубых ленточек, засунул их жертве в рот, вместо кляпа. Подойдя к телефону, снял трубку, осторожно положил рядом — чтоб не трезвонили почём зря. Затем быстро снял с бесчувственного тела китель, скинул рваный дээл, натянул добычу на себя, напялил на голову фуражку и, надев на руки капитана наручники, подошёл к двери и рявкнул:

— Сергеев! Ключи забери!

— Есть, товарищ ка… ап… ап…

Баурджин коротко, без замаха, врезал солдатику кулаком в живот, после чего сильно ударил по шее. Мог бы, конечно, прибегнуть и к более радикальным методам. А вообще, нет, не мог. Несмотря ни на что, это ж всё же были свои! Ну, не повезло немного, бывает…

Подумав, нойон выдвинул ящик стола, вытащил чернильную ручку и, быстро накарябав несколько фраз на первом попавшемся бланке, выскользнул в дверь, предварительно связав красноармейца Сергеева его же ремнём. На полпути вернулся, вытащил из кобуры капитана пистолет — на всякий случай. Подошёл к лестнице:

— Осипов! Живо сюда!

— Осипова нет, товарищ капитан. Он отчёты пишет.

— Ефремов, ты?!

— Так точно, това…

— Арестованного сюда, быстро!

— Есть, товарищ капитан!

Баурджин действовал отточенно и чётко. Понимал — в случае чего пощады ему не будет. И сам пропадёт, и товарища не выручит, а подставит. Услыхав шаги, затаился за изгибом лестницы, хорошо, коридор оказался тёмным, конечно, не глаз коли, но всё же…

Ага! Вот показалась голова Гамильдэ-Ичена. За ним красноармеец с винтовкой.

— Ефремов, — пропустив обоих вперёд, тихонько позвал Баурджин.

Солдат обернулся:

— А? Ой…

Хватая ртом воздух, осел на пол.

Отлично!

Теперь — разомкнуть наручники Гамильдэ. Вот так…

— Нойон?!

— Этого — связать, в рот — кляп. Потом жди.

— Я все понял, князь!

А Баурджин не слышал, бегом спускаясь по лестнице. Только бы не принесло шофёра или кого-нибудь ещё. Только б не принесло… А парни-то расслабились! Контрразведка, блин! Кавалеристы чёртовы, привыкли шашками махать. Расслабились, расслабились здесь, в тылу. Ну, конечно — население приветливое и мирное, кругом наши войска, японцев не сегодня-завтра выбьют. Красота — одно слова.

Лестница… Дверь — на крюк! На улице часовой — не забыть. Там же, похоже, и шофёр «эмки», а здесь, в здании, судя по всему, один Осипов.

Князь вытащил из-за пояса пистолет:

— Эй, кто-нибудь?!

Гулко откликнулось эхо. Только эхо. Всего лишь эхо.

— Осипов, чёрт тебя дери!

Ага, скрипнула дверь…

— Звали, товарищ капитан?

— Звал, звал, — ударив красноармейца в челюсть, Баурджин с ходу влетел в кабинет… Чёрт, там был шофёр! Просто сидел себе, попивал чаек из большой — голубой с белым узором — пиалы. Миндальничать было некогда:

— Руки в гору, быстро! Оружие на стол! Сам — в угол… Я сказал — угол!

Наставив на опешившего водителя пистолет, князь тряхнул Осипова:

— Ключи от камер! Живо!

— У нас… У нас одна камера… А ключи в дежурке…

Оттолкнув красноармейца к шофёру, такому же молодому парню, наверняка только что призванному, Баурджин выглянул в коридор:

— Гамильдэ!

Казалось, не прошло и секунды, а Гамильдэ-Ичен уже стоял рядом.

— Вяжи! Нет кляпы не надо, станут орать — стреляй! — эту фразу нойон нарочно произнёс по-русски.

Так… здесь вроде сладилось… Теперь бегом в дежурку! Вот она… хм… просто-напросто стол у самого входа, с полевым телефоном и бумажной табличкой «Дежурный»… Вот и ключи, на гвоздике… Контрразведка, ититна мать! Прямо какая-то пасхалия.

Телефон! Внезапно затрезвонил телефон. Да громко-то как! Как бы часовой что-нибудь не заподозрил.

Князь схватил трубку:

— Дежурный рядовой Осипов!

— Коробкина позови, боец! — послышался глухой скрипучий голос. — Не дозвониться до него никак. Что у него с телефоном?

— Он на допросе! Я что с телефоном — не знаю.

— Я сказал — позови. Скажи, всю банду поймали!

— Поймали? Ну, слава Богу!

— Всех, кроме японца. А ты что это там поповскими словами говоришь, боец?

— Вам товарищ капитан нужен? Ждите, сейчас доложу.

Баурджин осторожно положил трубку на стол.

Камера… Да уж, камера! Такая же, как и дежурка. Просто наскоро обитая железом дверь с громоздким засовом и навесным амбарным замком. Только бы кого не надо не выпустить.

— По одному рассчитайсь!!!

Не поняли. Явно не поняли! Значит, не диверсанты. Ага! Один угрюмо скукожился в углу, даже и не смотрит, наверное, какой-нибудь проштрафившийся арат, а может, и вправду, шпион. Второй… Вернее, вторая… Девушка! В синем, с узорами, дээли. Тоненькая, с большой грудью…

— А ну-ка, выйди на свет, красавица!

Смуглая, как мулатка. И такая же красивая… И сверкнувшие изумрудами глаза!

— Гуайчиль!!!

— Баурджин!!! — Девчонка со слезами бросилась нойону на шею. — Я не ошиблась, ведь именно так зовут тебя?

— Так, так… Не время сейчас миловаться — бежим! Эй, Гамильдэ, уходим! Нет, только не через входную дверь… В окно, в окно, братцы!

Окна выходили на задний двор, где среди кучи старых покрышек стояла машина — «эмка».

— Отлично! — на бегу заулыбался нойон.

Рванув дверцу, прыгнул на шофёрское место — «эмку» и дурак заведёт!

Запустив двигатель, махнул рукою своим:

— Ну, что стоите? Особое приглашение нужно? А ну, сигайте назад!

Эх, сироты казанские, не знают, как и двери открыть. Придётся самому — как швейцару.

— Прошу, господа!

Ну, сели-таки… Поехали…

Баурджин застегнул китель и, поправив на голове фуражку, выехал со двора на площадь — стоящий у дверей часовой, вытянувшись, козырнул. Салага! Ну, как же, сам товарищ капитан куда-то поехамши… Наберут детей в армию!

— Нойон, за нами кто-то бежит! — поглядел в заднее стекло Гамильдэ-Ичен. — О Христородица! Это же, это…

— Сам вижу, — ухмыльнулся князь, узнав в беглеце… Игдоржа Собаку!

Резко тормознув, врубил заднюю:

— Возьмём, не оставлять же! Гамильдэ, присмотришь за ним.

Почему Баурджин решил поступить так? Казалось бы, бросить тут проклятого лазутчика или, ещё лучше — пристрелить, а вот поди ж… Может, чувствовал в нём Баурджин-Дубов родственную душу? Или скорее просто решил прибрать к рукам хорошего профессионала? Наверное — и то и другое.

Ухмыльнувшись, князь распахнул дверцу:

— Садись, Игдорж-гуай, такси подано!

Соглядатай испуганно попятился. Немудрено, не приходилось ещё на самобеглых повозках ездить.

— Садись, говорю, иначе тут останешься!

Вот тут Игдорж понял, метнулся молнией на сиденье, да так хлопанул дверью — чуть стекла не вылетели.

— В грузовиках так дверьми хлопай, чучело! — выругавшись, князь врубил передачу, и машина, набирая скорость, помчалась по пыльной дороге в направлении тополиной рощи. В зеркальце было видно, как неуверенно заметался на крыльце часовой. Наверное, всё же заподозрил что-то неладное. А может, кто-то из связанных вытолкнул изо рта кляп, да заорал что есть мочи.

Ехали молча, до самой лужи, а уже потом Баурджин свернул в поле. Жалобно заскрипев рессорами, автомобиль покатился по кочкам. Так и ехали, пока не наткнулись на камень. Ухх!!!

Радиатор закипел, исходя белым паром!

Баурджин обернулся к пассажирам и усмехнулся:

— Все, господа мои, — дальше пешком.

И пошли, даже побежали — князь предупредил всех, что времени у них мало.

— И все вопросы потом! Понял, Игдорж-гуай?

Лазутчик согласно буркнул.

— Впрочем, если ты с нами не хочешь, можешь не бежать. Пожалуйста, иди на все четыре стороны.

— Нет, уж лучше с вами! Кто эти демоны ночи?

— Потом, все потом!

Уже светился мягким оранжевым светом вечер, и синяя ночная тьма медленно наползала на землю, когда беглецы достигли спасительного тумана урочища.

— В дацан! — махнул рукой Баурджин. — Там спрячемся.

В дацан… А дацана-то не было!

Что такое? Сбились с пути? Да не должны бы…

— Вперёд! Только вперёд! И — как можно быстрее.

Чёрные тучи застили небо, и вдруг, как совсем недавно, громыхнул гром.

И откуда-то резко повеяло холодом. Осенним холодом сопок…

А освободившийся от пут незадачливый капитан Коробкин как раз в этот момент читал странную записку, оставленную беглецом:

«Коробкин, мы не шпионы! Тебя связал — извини, так было надо. Надеюсь не причинить зла твоим людям. Знай, мы выиграем войну — и эту, и с немцами. Да здравствует великое дело Ленина — Сталина. Прощай и не поминай лихом. Твой „господин из Харбина“».

— Господин из Харбина, — чиркнув спичкой, капитан молча смотрел, как сгорает в огне жёлтого пламени мятый клочок бумаги, оставляя после себя лишь небольшую кучку чёрного пепла. И снова повторил задумчивым полушёпотом:

— Господин из Харбина…

Чёрные скалы, покрытые белыми шапками снега, сжимали узкую долину, словно клыки чудовища ещё не съеденную добычу. Впереди, сквозь разрывы облаков, голубело небо. Где-то там находилось сейчас войско Гурхана-Джамухи, где-то там таилась угроза. Пока ещё — таилась…

Бросив поводья десятнику, Баурджин оглянулся на перевал, на нескольких всадников — разведку передовых войск. Там, за перевалом, находились сейчас тумены Ван-хана и Темучина. После подробного доклада вернувшегося из разведрейда нойона Темучин решил нанести удар первым. Послав гонца Ван-хану, выступили решительно и быстро, и вот теперь соединённые войска встали на краю долины, ведущей в земли Гурхана. По сведениям Баурджина, Джамуха тоже наконец организовал наступление — ждать ему было нечего, враждующие племена приходилось удерживать вместе грубой силой, и силы этой с каждым днём оставалось всё меньше. Бросив хана, уже откочевали далеко на север тайджиуты, о том же подумывали и меркиты, и часть найманов. А если они уйдут — с кем останется Гурхан? С сотней Кара-Мергена? Ну, кто такой Чёрный Охотник, Баурджин уже, слава Богу, догадывался. Да что там, догадывался — знал почти наверняка.

Японский диверсант, капитан Исидзиро Такаси. Самурай чёртов! Уж кто такие самураи, Баурджин-Дубов знал. И на политзанятиях рассказывали, и сам видал их зверства: пленных красноармейцев связывали колючей проволокой, глумились, истязали — выкалывали глаза, вбивали в тела винтовочные гильзы, рубили тесаками… Сволочи — одно слово!

Что и говорить, противник опасный, не чета самому Джамухе! Кара-Мерген будет сейчас биться за себя, именно его сотню Гурхан выставил вперёд, надеясь… Непонятно на что надеясь. Ну, залягут люди Кара-Мергена по сопкам, спрячутся среди скал — и что? Стрел на всех не хватит, да и не долетят они, не так уж и узка долина. А те скалы впереди, что, словно два стража, охраняют её устье — слишком велики, чтобы можно было устроить обвал. Всех сил Джамухи не хватит, чтоб их обрушить. Обрушить…

А ведь Чёрный Охотник — капитан Исидзиро Такаси — матёрый диверсант! И у него взрывчатка — целый рюкзак тринитротолуола!!!

Боже!!!

Баурджин хлопнул себя по лбу. Как же он не подумал об этом! Ну, конечно — скалы! Князь прикрыл глаза, представив картину: вот с победоносным кличем несутся вперёд неисчислимые тумены Темучина. Вьётся на ветру синее боевое знамя, блестят шлемы воинов, и в такт бегу коней покачиваются копья. Ещё совсем немного — и конец долины. Проскочить между скал, и впереди — простор. И слабое войско Гурхана… Хур-ра!!! Хур-ра!!!

И вдруг — взрывы! Два, один за другим… Гремит гром, словно тысячи гроз. Вспыхивает яркое оранжево-жёлтое пламя, и чёрные скалы, окружённые дымом, разваливаясь, неудержимо падают вниз, погребая под своими обломками лучших воинов Темучина. Выход из долины закрыт… Джамуха может спокойно уйти на север, больше не опасаясь погони. Правда, его коалиция неминуемо развалится, впрочем, она давно уже развалилась. Один хороший удар, и…

А вот не будет удара! И Джамуха через год снова соберёт тумены. Джамуха… А если это будет не он, а скажем, Чёрный Мерген — капитан Исидзиро Такаси?! По всему чувствуется, этот чёртов самурай много бед натворить может. Если его не остановить.

Надо остановить, надо!

Он наверняка сейчас там, у скал. Бросить воинов прочёсывать местность? Можно. Но тогда японец сразу взорвёт скалы. И закроет проход. Пусть получится не так эффектно, но… Кстати, по словам Гамильдэ, в кочевьях Темучина кто-то активно распускал слухи об огненных демонах, якобы выступивших на стороне Гурхана.

Нет, любой ценой нужно не допустить взрыва!

А может, он, Баурджин, волнуется зря?! Может, не будет никакого взрыва? Ну да, не будет, как же! Да разве Чёрный Охотник не воспользуется такой прекрасной возможностью?!

Главное, его не спугнуть, не спугнуть… Значит, не нужно брать с собой много людей, слишком заметно.

— Гамильдэ, и вы двое, — обернувшись, подозвал князь. — Идём обходом во-он к той скале.

Баурджин не зря выбрал скалу, что высилась справа — за нею, дальше, начинался лес, и можно было уйти. Слева же за скалами тянулись голые сопки — не убежишь, не спрячешься. И всё же… Исидзиро Такаси — самурай, а это такие сволочи, что не ценят не только чужие жизни, но и свою собственную. Вполне может и взорвать себя — эффектная смерть, чёрт побери! Красиво! Значит…

— Гамильдэ… и ты… Давайте в обход, к той скале. Не к самой… Ищите в окрестностях, рядом — в сугробах, за камнями, в лощине. Найдёте — подайте знак.

— А как, нойон?

— Хм… — Баурджин, прищурив глаза, посмотрел вдаль. — Видите во-он ту сосну на вершине сопки?

— Да, князь.

— Если заметите кого-то, сразу же уходите и просто стряхните с неё снег. Я увижу.

— Все понятно, нойон. Один вопрос — кого мы там должны искать?

— Кара-Мергена, Гамильдэ. Его и его людей. Удачи!

— Удачи и тебе, князь!

В голове шумело от выпитой накануне арьки, степь вокруг колыхалось, словно разноцветное травянисто-цветочное море, и одуряющий запах трав, казалось, делал затянувшееся похмелье ещё более жутким. Арька, конечно, была, полные бортохо, побратим-анда Кэзгерул Красный Пояс уж не пожадничал, налил в дорогу. Лучше б кумыса налил, тоже ещё, друг называется!

Повернув голову — показалось, что прямо со скрипом! — Баурджин посмотрел на едущего рядом Гамильдэ-Ичена:

— Э, Гамильдэ… У тебя в бортохо что, арька?

— В одной — арька, — юноша спрятал улыбку, — а в другой ещё не смотрел.

— Так посмотри, не томи душу!

Баурджин скривился и завистливо вздохнул: хорошо Гамильдэ-Ичену, он вчера много арьки не пил, не то что некоторые… А и как же не выпить? Такое дело сладилось, помолвка! Дочку, Жаргал, за младшего сына Кэзгерула — Кичмук-Кару… можно сказать, почти замуж выдал. Жаргал — полтора года, Кичмук-Каре — два. В самый раз! Лет тринадцать пройдёт — можно свадьбу играть. Ух, и славная же будет свадьба!

— Кумыс, князь! — подъехав ближе, обрадовал Гамильдэ, протянул флягу.

Баурджин жадно припал губами и долго пил, так что кислый напиток стекал по подбородку на парадный белый дээл с вышитыми голубым шёлком узорами.

Ах, хорошо! Полегчало! Хоть и говорят, что пивом — в смысле кумысом — голову не обманешь, а на арьку чего-то не тянуло больше. Перепили вчера…

Отпившись кумысом, Баурджин повеселел и даже затянул песню — протяжную уртын дуу:

— Еду, еду, еду я-а-а-а!!!

Ехавшие позади воины переглянулись и тут же принялись подпевать, довольно так, громко. А как же — доволен князь, довольны и воины!

— Еду, еду, еду, я-а-а-а…

Степь, разноцветная весенняя степь расстилалась кругом, радостными осколками солнца желтели одуванчики, пастушьи сумки щекотали подбрюшья коней, а на склонах сопок безудержно цвели ирисы. Слева заблестела река, и нойон бросил петь, улыбнулся — скоро. Скоро и дом — богатое кочевье, уютные белые гэры, любимая жена — красавица Джэгэль-Эхэ, сынишка Алтан Болд и дочка Жаргал — «Счастье». Вчера помолвленная.

— Как думаешь, Гамильдэ, примет Темучин под свою руку Игдоржа?

— Думаю, примет. — Юноша почесал голову. — Джиргоадая ведь принял? Хоть тот и подстрелил под ним коня.

Баурджин хмыкнул:

— Джиргоадай — другое дело. Храбрец и сорви-голова, хан таких любит. Знаешь, как его прозвали?

— Знаю — Джэбэ, стрела, значит. Да уж, что ни говори — лихой парень. Иное дело Игдорж…

— Вот и я о том же.

— Игдорж умён и умеет хорошо делать своё дело. Об это все знают.

— Ну, положим не все, — усмехнулся нойон. — Пока только мы с тобой. А ты его так ценишь, верно, за то, что он помог тебе разыскать Боргэ?

Гамильдэ-Ичен сжал губы:

— Помог, скрывать не стану. Признаться, без его помощи я бы долго искал Боргэ у тайджиутов. До сих пор бы, наверное, искал.

— Э, юноша! — Князь шутливо погрозил пальцем. — Когда ж погулеваним на твоей свадьбе?

— Так осенью!

— Осенью! А не долго ли ждать? Давай завтра!

Гамильдэ чуть с коня не упал:

— Как — завтра? А все приготовить, а позвать гостей, а…

Баурджин расхохотался, запрокинув голову:

— Шучу, шучу, парень! Не завтра… Так через месяц! Как раз когда перегоним весь скот на летние пастбища.

— Хорошо бы… — задумался юноша. — Вот только… не знаю, согласится ли Боргэ… так рано…

— Согласится! — весело уверил князь. — Я сам с ней поговорю, завтра же. В конце концов, сват я или не сват? Жаль, что Чэрэна Синие Усы теперь не спросишь…

— Да уж…

Помолчали, мысленно поминая погибших…

Баурджин вдруг снова расхохотался:

— Знаешь, Гамильдэ, кого я недавно встретил у Боорчу?

— Кого же?

— Одну семейную пару — рыжую разбойницу Оэлун и воина Темучина, Жоржа… Ну, длинное у него ещё имя такое… Сейчас вспомню… Ага — Жарлдыргвырлынгийн Дормврмлдорж! А ну-ка, выговорите это хоть кто-нибудь? Что, слабо? Тогда не говорите, что ваш князь — пьяный!

— Одна девушка, — негромко произнёс вдруг Гамильдэ-Ичен, — просила передать, что очень любит тебя.

— Что ж ты не передал?

— Так когда мы с тобой увиделись, князь? И трёх дней не прошло. Вот, передаю — вспомнил.

— Что за девушка?

— Гуайчиль…

— Гуайчиль? — Баурджин вздохнул и с грустью покачал головой. — Гуайчиль… Славная, очень славная девушка… Где ты её видел?

— У тайджиутов. Позвал с нами, да она отказалась.

— Отказалась…

Вспомнив Гуайчиль, Баурджин вдруг почувствовал, как неожиданно защемило сердце. Вспомнил смуглое смеющееся личико, глаза изумрудного цвета, иссиня-темные волосы, длинные пушистые ресницы… Да не в ресницах дело, уж больно человеком Гуайчиль оказалась хорошим. Надёжным таким… родным…

Жаль, что так все… Жаль…

Интересно, где предатель Сухэ? Впрочем, нет, это как раз и неинтересно — кому он нужен-то? А вот Гуайчиль…

Жаль…

Казалось, всадники взялись из ниоткуда. Вот только что на склоне холма никого не было, и вдруг... Трое... Нет, пятеро! Нет, уже восемь... Десятка два! Выбравшись из теснины, они пустили коней намётом, закричали, заулюлюкали, потрясая над головами короткими копьями, так что у медленно продвигавшихся по неширокой дороге караванщиков не осталось больше никаких сомнений в их намерениях.

Прятавшийся в дубовой рощице Баурджин-нойон усмехнулся, положив руку на эфес сабли. Это был тяжёлый клинок, в умелых руках суливший врагу верную смерть. Ничего лишнего — никаких украшений, простые ножны, обтянутые чёрной замшей. Оружие небогатого путешественника, воина или торговца.

— Хэй, хэй, го! — подгоняя коней, на всём скаку орали разбойники.

Видно было, как караванщики, не надеясь уйти, спешились и укрылись за повозками. Знатные повозки — двухосные, резные, а одна — с красным балдахином, украшенным золотистыми шёлковыми кистями. И сидел там... ага! Чёртов пузан! Испугался? Ну-ка, ну-ка, выбрось-ка из повозки своё толстое тело, господин шэньши, пройдись-ка пешочком, а может — кто знает? — ещё и пробежаться придётся, разбойников-то побольше, чем воинов охраны. Да и не очень-то храбро ведут себя эти воины — видать, шэньши оказался скупцом, набрал всякий сброд. Либо не такой уж он и был крупной шишкой, чтобы держать в охранниках кого-то получше.

— Ну, ну, ленивцы, — сквозь зубы прошептал Баурджин. — Берите же луки, стрелы... Эх, вы! Ну, куда же?!

Эти реплики его относились к охранникам, часть которых при виде быстро приближавшихся разбойников предпочла позорно бежать. А за ними... Впрочем, нет — перед ними, подобрав полы дорогого халата, нёсся и чиновник-шэньши. А ведь хорошо бегает, несмотря на то, что толстый! Ишь как чешет — только пыль поднимается из-под ног. Вообще, зря по дороге бежит... Ага, вот свернул. Ну, пожалуй, пора!

Подозвав коня — низкорослую монгольскую лошадёнку, неприхотливую, послушную и выносливую, — Баурджин птицей взлетел в седло и помчался в обход, наперерез беглецам, точнее сказать — беглецу. Кроме шэньши, князя сейчас никто больше не интересовал.

Больно хлестнули по лицу ветки. Пригнуться. Придержать на склоне коня. Снова пустить вскачь. Ага, вот она — узкая тропка, к ней-то сейчас и улепётывает господин шэньши. И разбойники за ним что-то не гонятся. Почему?

Увидев затаившихся на тропинке людей, Баурджин осадил коня, выхватывая из ножен саблю. Не хотел ведь её брать! А вот, пригодилась. Теперь понятно, почему беглецов никто не преследовал, — их ждали впереди!

Заслышав стук копыт, сидевшая в засаде троица мигом обернулась. Плоские скуластые лица с узенькими щёлочками-глазами, в руках — короткие копья-клевцы, нечто вроде алебарды с крюком, любимое вооружение китайских воинов, ну и местного разбойного люда тоже. Удобная вещь вообще-то... Только не против сабли!

Взвив на дыбы коня, Баурджин ударил с оттяжкой, поразил того разбойника, что попытался ткнуть его в грудь остриём алебарды, и, тут же пригнувшись, уклонился от ударов остальных. А они неплохо действуют, совсем неплохо!

Только подумав это, нойон вдруг ощутил, как конь под ним с жалобным ржанием заваливается на бок — вражины подрезали сухожилия. Выпрыгнув из седла, Баурджин отмахнулся саблей от клевцов, выбрал позицию — у поворота, недалеко от густых зарослей можжевельника, откуда, по всем расчётам, вот-вот должен был появиться беглец...

Ввухх!!!

Один из бандитов с силой метнул клевец, и, будь на месте Баурджина кто-то другой... Однако молодой человек лишь весело повёл плечами, легко уклонясь от пущенного оружия, и, не мешкая, перешёл в нападение, не давая противникам наброситься на него с двух сторон.

Оп! Лихой выпад! Лихой...

Князь уклонился и с силой ударил по древку клевца саблей, отбивая оружие врага в сторону. Сам чуть сместился влево. В руке второго врага что-то блеснуло... Нож! Стальное лезвие со свистом пронзило воздух.

Взмах клинка. Звон. Нож отлетел в заросли.

Снова выпад!

Ах ты, вражина! Эх, не дотянуться... Отскочил... А в это время... Опять летящий в воздухе нож! Да сколько у него этих ножей? Прямо цирк какой-то. Цирк, который может плохо кончиться. Пора, пора вас прижимать, братцы! К тому же и время уже, кажется, на исходе...

Баурджин быстро разгадал нехитрую — но от этого не менее действенную — тактику врагов. Один — с копьём-клевцом — наносил удары, приковывая к себе внимание и не давая уйти, а второй, метальщик, посылал в цель ножи.

Нойон прищурил глаза. Тот, что с копьём, ощерился, ухмыльнулся, покусывая вислый ус, — готовится к выпаду... ну-ну... А как там второй поживает? Угу, с ножичком... Сейчас этот ударит, а второй, значит, метнёт нож в то самое место, где должен будет оказаться, уклоняясь от удара, Баурджин... Ладно! Пробуйте!

Он!

Выпад!

Баурджин резко присел.

Ухватил левой рукой древко копья... и резко дёрнул на себя, подставляя под летящее лезвие спину незадачливого врага!

Ах, как смачно впился клинок! Прямо между лопаток.

Враг застыл, словно бы вдруг наткнулся на какое-то препятствие, глаза его выкатились, округлились, изо рта показалась кровь.

Готов!

Оттолкнув копейщика, Баурджин в два прыжка бросился к метателю, на ходу отбив очередной нож. Похоже, последний.

Ну да, так и есть — последний. Разбойник выхватил из-за пояса кистень, раскрутил... Вернее сказать — не успел, только попытался — остриё тяжёлого клинка пронзило ему грудь.

— Ну что же, — осмотрев место битвы, усмехнулся князь. — Пожалуй, неплохо. Жаль вот только коня, ну уж тут не до жиру...

Его дальнейшие действия могли бы показаться весьма странными постороннему наблюдателю, если бы таковой при сем присутствовал. Во-первых, Баурджин живенько уволок трупы разбойников в заросли, во-вторых, выкинул туда же и саблю, в-третьих — вытащил из саадака лук и несколько стрел, прислушался. Ага, вот совсем рядом, за поворотом, послышались чьи-то быстрые шаги. Баурджин стиснул зубы — он, не он?

И, увидев показавшегося из-за можжевеловых кустов тяжело дышащего толстяка-шэньши, облегчённо выдохнул — он!

— Господин! — состроив жалобную гримасу, закричал Баурджин. — Помогите мне, господин, прошу вас.

Нарочно хромая, он поковылял к чиновнику, испуганно дёрнувшемуся было при первом же вопле, но... Вряд ли то, что увидел шэньши, могло бы хоть кого-нибудь испугать — перед ним, ничуть не проявляя агрессии, а, наоборот, моля о помощи, стоял молодой человек лет тридцати, с приятным, даже можно сказать, красивым лицом, зеленовато-карими, вытянутыми к вискам глазами, светловолосый. Непривычно, конечно, но в здешних пограничных местах кого только не встретишь. К тому же незнакомец был скромно, но вполне прилично одет: в синий, средней длины халат с тоненьким пояском, узкие чёрные штаны и тупоносые верёвочные туфли с обмотками. Такие были распространены среди ханьцев — жителей нескольких граничащих империй: южной — Сун, северной — Цзинь и западной — Ся. Собственно ханьской[2] считалась одна Сун, Цзинь же основали чжурчжэни, а Ся, точнее, Си-Ся, ещё точнее, Си-Ся го — Западное государство Ся — тангуты. Вот к ним-то и относил себя сейчас Баурджин, вернее, хотел таковым выглядеть в глазах шэньши.

— Я вижу, вы тоже пострадали от этих проклятых разбойников, господин. — Нацепив на лицо ту самую не то улыбку, не то гримасу, коей обычно замордованные подчинённые приветствуют немаленькое начальство, Баурджин вежливо поклонился и, явно торопясь, добавил: — Видите ли, я немного знаю эти места... Знаю, где можно укрыться, господин.

— Знаешь, где укрыться? — Чиновник опасливо огляделся. — Так что же тогда мы здесь стоим? Веди!

Нойон развёл руками:

— Увы! Я могу лишь ковылять... Проклятые лиходеи повредили мне ногу. Вот если бы вы... если бы вы соблаговолили помочь мне... хотя бы чуть-чуть...

Где-то за поворотом послышался стук копыт и крики, и возникшая было на лице чиновника презрительная усмешка сменилась выражением некой решимости, свойственной не слишком решительным людям, припёртым судьбою к непреодолимой стене.

— Так и быть, — оглянувшись, фыркнул шэньши. — Обопрись на мою руку... Смелей же, сейчас не до церемоний!

— О, господин, поистине, не знаю, как вас и бла...

— Меньше слов! Куда идти?

— Туда, господин, туда!

Опершись на руку чиновника, Баурджин кивнул на желтоватые заросли облепихи и дрока, которыми были густо покрыты теснившие тропку скалы.

— Туда? — удивился шэньши. — Но там же кусты, а за ними — пропасть!

— Шагайте, господин, я знаю проход.

Пожав плечами, чиновник подчинился. Вдвоём со скромным ковыляющим спутником они свернули с тропинки и исчезли в густых зарослях, средь которых и вправду имелся проход, уходящий в узенькую расщелину между скал.

Судя по раздавшемуся за их спинами лошадиному ржанию, беглецы убрались вовремя — разбойники с криками прочёсывали ущелье.

А здесь, между скалами, было не сказать чтоб особенно уютно, но, похоже, вполне безопасно и тихо. Каменистая тропа под ногами оказалась достаточно широка для двоих, густой кустарник надёжно скрывал от посторонних глаз, и где-то совсем рядом было слышно журчание ручья.

— Вода этого ручья считается целебной и хорошо заживляет раны, — шёпотом поведал Баурджин своему спутнику. — Давайте спустимся вниз... вот сюда... к камню... Присядем...

Усевшись на большой серый валун, с обеих сторон омываемый прозрачными водами ручья, Баурджин, не разуваясь, опустил в воду ноги и блаженно зажмурился.

— И долго мы будем тут сидеть? — недовольно осведомился шэньши.

— Думаю, что до утра, господин.

— До утра?! — В глазах чиновника промелькнул ужас. — Да в своём ли ты уме, парень? Тут, верно, полно змей или каких-нибудь хищников!

— Самый страшный хищник — человек, господин. — Баурджин соскочил с камня и, пройдя по дну ручья, выбрался на тропу. — Здесь неподалёку, в горах, есть охотничья хижина — в ней мы и переждём ночь. Если, конечно, такой важный господин, как вы, не побрезгует ночевать вместе со мной, недостойным торговцем...

— А, так ты торговец! — ухмыльнулся шэньши. — То-то я смотрю — неплохо говоришь по-ханьски. Наверное, бывал с караванами в имперских городах?

— Бывал, — тяжело вздохнул Баурджин. — К сожалению, теперь это всё в прошлом. Я разорён! Проклятые разбойники ограбили меня до нитки... О, горе мне, горе...

— Хватит причитать! — вполне резонно заметил чиновник. — Смотри-ка, уже смеркается. Так где там твоя хижина?

— О, сейчас, сейчас, господин, — спохватился молодой человек. — Вон туда надо идти, туда. Видите, я уже почти совсем не хромаю. О, поистине, это чудесная вода, чудесная.

Он и в самом деле больше не обременял собою руку шэньши, а довольно бодро — правда, не забывая иногда прихрамывать, — шагал впереди, указывая путь:

— Это не очень далеко, нет...

Шагали часа два. Тропинка то сужалась, прижимаясь узким карнизом к скале, то вновь расширялась до такой степени, что при желании можно было бы проехать и на повозке, запряжённой парой волов. Иногда приходилось продираться через заросли колючего кустарника, отчего богатый халат чиновника местами порвался, а широкий шёлковый пояс прямо-таки повис клочьями.

— Ну? Скоро? — недовольно поинтересовался шэньши.

Баурджин в задумчивости остановился и почесал затылок:

— Кажись, во-он за теми кустами... Нет, вот за этими... Идёмте же, господин!

— За теми, за этими, — шагая следом за проводником, ворчал чиновник. — Ох, и навязался же ты на мою голову!

— Вот она! — радостно вскричал Баурджин. — Вон, за орешником!

И напрямик через шиповник бросился к хижине, островерхая крыша которой торчала шагах в двадцати. Чиновнику не оставалось ничего другого, как, вполголоса ругаясь, последовать за торговцем, обдирая в кровь руки и щёки — кусты шиповника оказались не только густыми, но и высокими.

— Прошу вас, господин! — Дожидаясь чиновника, Баурджин застыл на пороге хижины — небольшой, с крытой еловыми лапами крышей, с пристроенными с торцов сараями и бумажными окнами по фасаду. Типичная китайская фанза... то есть ханьская — так надобно говорить.

Шэньши подозрительно огляделся:

— А не к разбойникам ли ты меня привёл?

— Как можно!

— Ну, не обижайся, шучу... — Любезно пропущенный вперёд чиновник с любопытством заглянул внутрь. — Кажется, сей домик давно заброшен.

— Так я же говорил — охотничий. Им сейчас редко пользуются — сами знаете, монголы, кидани... Не до охоты.

— Вот тут ты прав, — хохотнул шэньши. — Монголы... Ничего, скоро свернём им шею, недаром моё государство зовётся Цзинь — «Золотое», а золото, всем известно, благородный металл. Что ему какие-то там гнусные монголы со своим безбожным царьком?!

Баурджин только хмыкнул. Эти монголы, между прочим, уже почти разнесли в пух и прах тангутское государство Си-Ся, вынудив его правителя Ань Цюаня заключить выгодный для них договор, и теперь с интересом присматривались к цзиньцам. Вслух, разумеется, молодой человек ничего такого не произнёс, лишь молча покивал, почтительно соглашаясь со всеми рассуждениями чиновника.

— Имеется котёл, — внимательно осматривая фанзу, меж тем комментировал тот, — печка... Хо! Дрова даже! Вот воды, к сожалению, нет.

— Тут рядом родник.

— Славно, славно, видать, милость Божия не совсем оставила нас... Впрочем... — Круглое, заплывшее жиром лицо шэньши вдруг снова исказилась страхом. — Разбойники! Они сюда не придут?!

— Нет, господин, — истово заверил Баурджин. — Что им тут делать, в этой убогой фанзе? Они промышляют в людных местах — на дорогах, на караванных тропах. А здесь грабить некого!

— Хорошо б, кабы так... — Шэньши тяжко вздохнул и поинтересовался насчёт еды. Точнее, даже не поинтересовался, а помечтал — сейчас бы, мол, дичи или куропаток...

— Хижина-то охотничья, — присев на узкую лавку, задумчиво протянул Баурджин. — Может, есть какое-нибудь оружие... силки...

— Силки! — передразнил шэньши. — У тебя ж лук за плечами, парень!

— Ах да. — Баурджин хлопнул себя по лбу и тут же погрустнел. — К сожалению, я неважный стрелок. К тому же — темнеет. А куропаток, коль речь уж зашла о них, в здешних местах множество. Может, вы, господин, умеете пользоваться луком лучше, чем я? Вот бы и подстрелили дичи, спасли б нас обоих от голодной смерти.

— Дичь? — Шэньши усмехнулся. — Ну, давай свой лук, пойдём. Когда-то я совсем неплохо охотился, в бытность ещё совсем молодым. Даже не помню, в какой должности я тогда служил...

Оба — сначала шэньши, а за ним старательно прятавший ухмылку Баурджин — вышли из фанзы и направились к видневшейся невдалеке полянке, покрытой ещё совсем по-летнему зелёной травою. Впрочем, и текущий месяц — сентябрь — по-здешнему считался летним. Следовало спешить — небо быстро синело, становясь низким и звёздным, а золотисто-оранжевый край солнца уже скрылся за чёрной чередой сопок.

— Вон они, вон, господин! — хлопнув себя ладонями по коленкам, азартно закричал Баурджин. — Куропатки!

— Тсс!!! — обернувшись, зашикал на него шэньши. — Тише ты, дурень.

Оп! Вспорхнув, напуганная куропатка свечкой взмыла к небу. Пущенная шэньши стрела со свистом пронеслась мимо... Со вторым выстрелом тоже не повезло, а вот третий... Третий, что называется, оказался «в яблочко»!

— Попали, попали, господин! — Баурджин радостно потирал руки. — Теперь-то уж мы не умрём с голоду, теперь-то подкрепимся! Ах, сами боги послали мне вас! Страшно даже подумать, что со мною сталось бы, если б не вы, господин! Не знаю даже, как и выразить вам свою благодарность, а равно — и восхищение вашим мужеством и самоотверженностью.

Чиновник ухмылялся, аж глаза прищурил — видать, словно бы невзначай оброненные нойоном пахучие семена лести вполне пришлись ко двору. Ну, ещё бы...

— О, господин, без вас я бы умер, — продолжал молодой человек уже в хижине, старательно ощипывая подстреленную куропатку. — Разбойники, несомненно, догнали б меня — ну куда бы я от них уковылял? О, поистине, благодарность моя к вам, господин, так велика, так велика! Боюсь даже спросить ваше славное имя.

— Отчего же боишься? — Шэньши добродушно усмехнулся, вдохнув ароматный запах забулькавшего в котелке варева. — Меня зовут господин Цзяо Ли, я — государственный чиновник, и не какой-нибудь, а высокого ранга. — При этих словах шэньши приосанился, даже расправил плечи... но тут же сник, шёпотом поинтересовавшись насчёт разбойников — не явятся ли?

И снова Баурджину пришлось его успокаивать, на этот раз — быстро, пока не сварилась дичь. Разделав её, молодой человек почтительно протянул важному знакомцу самые лучшие и жирные куски, а сам скромно удовольствовался косточками и потрошками.

Ели молча — всё ж таки оба сильно проголодались. Запив трапезу родниковой водой, господин Цзяо Ли повалился на лавку. Пожелав приятных сновидений, Баурджин хотел было уйти спать во двор, но чиновник милостиво махнул рукою:

— Ложись тут, у печки.

— О, господин, не стесню ли я вас, важную и уважаемую всеми особу, приближённую к самому императору?

— Да, император Ван Шао верит мне, — вальяжно кивнул шэньши. — Ведь недаром он послал меня в Ся!

— Да уж, — почтительно поддакнул Баурджин. — Кого попало не пошлют в столь опасное место!

— Верно ты сказал — опасное! — встрепенулся чиновник. — И это ещё мягко сказано.

— Что же ваша охрана?

— Охрана?! Обожравшиеся свиньи! Гнусные шакалы! Помесь гиены и змеи! — Цзяо Ли разразился гневной тирадой, по мнению Баурджина — вполне справедливой. Это ж надо, охраннички, чуть что — и бежать!

— Ты сказал, что торговец? — перестав ругаться, поинтересовался шэньши. — Значит, знаешь здесь все дороги?

— Знаю, господин.

— А есть ли какой-нибудь окружной путь к Фаньчжоу? Ну, на котором бы не было разбойников?

— Хм... — Баурджин почесал голову и весело усмехнулся. — Есть такой путь, господин. А как же! Завтра по нему и пойдём. Только выйти надо пораньше, до первой соловьиной трели.

Господин Цзяо Ли махнул рукой:

— Выйдем... Но... Мы там точно никого не встретим?

— О, что вы, что вы, мой господин! Абсолютно пустынная дорога, ею мало кто пользуется.

— Пожалуй что поверю тебе, парень. А ну-ка, расскажи о себе!

И Баурджин рассказал...

О том, что зовут его Бао Чжи, что он сам он уроженец города Иньчжоу, торговец, из тангутов — дансянов, если по-ханьски, но покойная мать его была чжурчжэнкой из славного города Ляояна...

— Ляоян?! — Чиновник чуть не свалился с лавки. — Ты сказал — Ляоян, парень?

— Да, именно так, — улыбнулся в темноте Баурджин. — Именно туда я бы и хотел добраться. А что?

— А то, что и я в скором времени туда отправлюсь! — важно заявил господин Цзяо. — Император приказал мне, исполнив поручения в Си-Ся, занять должность градоначальника в восточной столице, где меня ждёт и дворец, и слуги. Такие управленцы, как я, Бао Чжи, в грязи не валяются! А чем ты намерен заняться в Ляояне? Надеюсь, не милостыню просить?

— Да уж не милостыню, — хохотнул Баурджин. — В память о моей безвременно умершей матушке хочу основать там торговый дом.

— Торговый дом?! — В голосе шэньши явственно послышалось острое любопытство. — Так ты ж говоришь — разбойники ограбили тебя до последней нитки!

— Меня — да, — спокойно ответил молодой человек. — Но есть ещё компаньоны. В Хара-Хото, в Иньчжоу, в Баласагуне.

— Хара-Хото, Иньчжоу, Баласагун... — алчным шёпотом повторил господин Цзяо. — Это же... это же... Великий Шёлковый путь! Поистине, я теперь думаю, что судьба послала не только меня тебе, но тебя — мне! Торговый дом, говоришь?

— Да, да... Он самый. Смею думать, у моих компаньонов найдётся достаточное количество лянов серебра и связок монет для его открытия. И... осмелюсь вас попросить, господин Цзяо Ли... Не соблаговолите ли вы стать нашим покровителем? Ну, хотя бы на первых порах?

Похрапывая, спал на лавке господин Цзяо Ли, чжурчжэньский чиновник из империи Цзинь, волею императора Ван Шао Вана посланный с важной миссией в тангутское царство Си-Ся, уже не первый год страдавшее от вторжений монголов. Вот степень этого вторжения и предстояло выяснить господину Цзяо Ли. Хотя на самом-то деле эта важная и ответственная миссия была поручена совсем другим людям. Что же касается господина Цзяо, то... Честно говоря, император не доверил бы ему и охрану ночного горшка, просто, разгневавшись, сослал на время подальше. Вроде бы — и с миссией, а вроде бы и так, с глаз долой. Господин Цзяо Ли принадлежал к влиятельному ханьскому роду, настолько могущественному, что с ним приходилось считаться и чжурчжэням, около сотни лет назад завоевавшим весь северный Китай. Ныне эта область именовалась Цзинь, в отличие от южного, вполне ханьского, Суна. Не то чтобы чжурчжэни привечали ханьцев, но... опираться-то в деле управления огромной страною, протянувшейся от долин Хуанхэ до Ляодуна, можно было только на них, на ханьцев. Китайцы — так их можно, наверное, называть, — имели тысячелетний опыт строительства и управления империей, и чжурчжэни вовсе не были настолько глупы, чтоб не использовать их знания и навыки себе на пользу. Элита завоевателей — «северных варваров», как их когда-то презрительно именовали ханьцы, — быстро китаизировалась, везде вводились китайские (имперские) порядки, да и ханьский язык звучал на севере куда как чаще, нежели язык завоевателей-чжурчжэней. Императорский двор полностью перенял китайский церемониал, лишь, по обычаю кочевников, не избрал для постоянного местопребывания какой-нибудь конкретный город, назначив его столицей. Столичных городов имелось аж целых пять: северный — Дадин, западный — Датун, южный — Кайфын, восточный — Ляоян. Главной столицей считалась средняя — Чжунду, примерно соответствовавшая тому Пекину, который когда-то знал Баурджин... Баурджин-нойон... Иван Ильич Дубов... Пятидесятичетырёхлетний генерал, летом тысяча девятьсот семьдесят второго года перенёсшийся на рубеж двенадцатого и тринадцатого веков, в монгольские степи, возродившийся в теле паренька-кочевника, Баурджина из найманского рода Олонга. Поначалу испытав шок, Дубов привык к новой жизни на удивление быстро. Приспособиться ему во многом помогли знания и умения, оставшиеся от «прежнего хозяина» тела, но благодаря уму и характеру «нового хозяина», генерала Дубова, обновлённый Баурджин выбился из простого скотовода в князья-нойоны.

Мало того! Повелитель монголов Темучин, четыре года назад торжественно провозглашённый Чингисханом, пожаловал Дубову-Баурджину обширные земли к югу от озера Буир-Нур, табуны и пастбища. Естественно, пожаловал не за красивые глаза, а за услуги, оказанные в деле сплочения кочевых племён. Услуги, прямо сказать, весьма серьёзные, взять хотя бы разведывательную операцию, блестяще проведённую в сопках по берегам Аргуни. Эта операция предотвратила вспышку кровавого конфликта, самую настоящую войну за главенство над племенами. Соперник Чингисхана — Гурхан-Джамуха вынужден был позорно бежать.

Однако мирная жизнь в монгольских степях продолжалась недолго — подзуживая полунезависимые племена, мутили воду чжурчжэни, заставляя других таскать для себя каштаны из огня. Сам Чингисхан, к слову, являлся вассалом и данником чжурчжэньского государства Цзинь, чем сильно тяготился, но долгое время терпел сложившееся положение — уж слишком были неравны силы. Но теперь, после победы над Джамухой, над кераитами, меркитами, частью найманов, после новых победоносных походов на татар и тангутов, Чингисхан почувствовал себя способным переломить ситуацию в свою пользу.

Тем более настал удобный момент — на престол Цзинь вступил новый император, известный своим коварством и лицемерием Юнь Цзы, взявший тронное имя Ван Шао Ван. Темучин не уважал нового императора, что и высказал его приехавшим за данью послам. Высказал довольно резко, на взгляд Баурджина-Дубова, в духе картины «Иван Третий рвёт ханскую басму». Вот именно с таким выражением лица! Приехали за данью, сквалыжники цзиньские? А нету! И не будет больше никогда. Что-что? Императору это не понравится?! А мутить воду на татарских границах ему нравится? Настраивать против монголов тангутов Си-Ся — тоже нравится? Или подстрекать к набегам каракитаев?

Чингисхан, как, впрочем, и все в его штабе — юртаджи, хорошо понимал, что за всеми якобы разрозненными выступлениями стоят происки цзиньцев. О, напитавшись традиционным коварством ханьцев, быстро китаизировавшиеся чжурчжэни, как никто, эффективно использовали древний принцип «разделяй и властвуй». Теперь настал их черёд испытать его на себе! Первым попали под удар тангуты. Нельзя сказать, что грозные тумены Чингисхана разнесли в пух и прах Си-Ся, однако нанесли тангутскому государству вполне ощутимый урон и принудили к вассальному подчинению. Тангуты высокомерно надеялись на помощь своих союзников-цзиньцев... Зря надеялись — «Золотая империя» предала их при первой возможности, а вот Чингисхан, наоборот, проявил сдержанность, остановив разрушение городов Ся, — и получил, что хотел. Император Си-Ся Ань Цюань подписал с монголами союзнический договор и всё время тревожил коварных соседей набегами.

Однако «Золотая империя» чжурчжэней была ещё очень сильна, и если бы её правители решились отправить армию в монгольские степи — ещё неизвестно, как бы всё сложилось. Как и в Южном Китае — Империи Суп, — цзиньцы имели великолепно организованную пехоту, плюс к тому же, в отличие от южан, ещё и великолепную чжурчжэньскую конницу, ничуть не уступавшую монгольской. Враг был силён, очень силён... И требовалось как можно скорее отыскать его слабое место, вырастить очаги мятежа, поначалу пусть небольшие, но стабильные, подобно партизанскому движению в оккупированной врагом стране. Чжурчжэни, ханьцы, кидани, тангуты — ну ведь должны же быть между ними какие-то трения, не может такого быть, чтобы не было! Именно так считал юртаджи Баурджин-нойон, в нынешнем своём положении достигший чина, примерно равного полковничьему. Достигший своим умом, своим трудом, своей кровью и потом. За полтора десятка лет, прошедших со времени его чудесного возрождения, Дубов стал считать монголов своими. Да и как не считать, коли две его жены, тёмно-рыжая красавица Джэгэль-Эхэ и смуглянка Гуайчиль, родили нойону четверых детей?! Дочке-любимице по имени Жаргал, что значит «счастье», шёл уже одиннадцатый год. Почти с младенчества помолвленная с сыном побратима-анды Кэзгерула Красный Пояс, и статью, и обликом девчонка удалась в маму, Джэгэль-Эхэ, — такая же была высокая, сильная, своенравная. Из тех, что не дадут мальчишкам спуску. И в карих — как у мамы — глазах светились золотистые чёртики! А вот сын, наследник, Алтай Болд, пошёл в Баурджина — крепкий, стройный, русоволосый на удивление, ведь, кажется, гены, отвечающие за тёмный цвет волос, куда как сильнее. Двенадцать лет парню — совсем уже взрослый, скоро надобно женить... Вот хоть на старшей дочке старинного побратима-дружка Гамильдэ-Ичена. Сколько ей? Кажется — семь? Или нет, восемь. Самое время думать о свадьбе! Красивая дочка у Гамильдэ, зеленоглазая, с волосами чёрными, как вороново крыло, — тоже в мать, Боргэ, внучку Чэрэна Синие Усы, старейшины одного из северных родов.

Вторая жена Баурджина, смуглянка Гуайчиль, пожалуй, имела не такой взрывной характер, как Джэгэль-Эхэ, которой слова поперёк не скажи, однако была себе на уме и, коли уж чего хотела, добивалась всенепременно. Вот захотела девять лет назад стать женой Баурджина — стала! И никто ей в этом не помешал, даже Джэгэль-Эхэ приняла её, словно родную сестру, мимоходом заметив, что не дело князю иметь всего одну жену, не дело...

Гуайчиль родила нойону ещё двоих детей: сначала девочку, названную Дубовым в честь матери Ниной, потом мальчика, Илью. Услышав это имя, обе жены довольно кивнули — ну как же, уж всяко знали святого Илию. Часть монголов... Нет, лучше не так. Те, кого всё чаще называли одним словом — монголы, представляли собой множество самых разных племён, часть которых — найманы, кераиты, меркиты, уйгуры — исповедовали христианство, принесённое когда-то в степи опальным миссионером Несторием. Христианство это, хоть и было весьма своеобразным, не признавая, к примеру, Богочеловеческой сущности Иисуса Христа, однако все необходимые морально-этические ценности в себя включало. Часть монголов почитала грозного бога Тэнгри и множество божков помельче, часть — пока ещё очень маленькая — исповедовала буддизм, а часть — ещё меньшая — мусульманство. Чингисхан в мудрости своей велел чтить любую религию — и, по мысли Баурджина, это было правильно. Правильно и справедливо. Кроме религиозного многообразия, монголы — коль их уж стало принято так называть по имени одного из главных племён — сильно отличались друг от друга и по внешнему виду: кроме узкоглазых и скуластых, много было светловолосых европеоидов — тюрков. Сам Чингисхан, кстати, был светлоглаз и рыжебород, к тому же — высок и строен. Правда, в последнее время великий хан всё чаще горбился под грузом непосильных забот недавно возникшего государства. Наследник великих азиатских — точнее, южносибирских империй, он нёс свой тяжёлый груз с честью, дав своим поданным свод строгих законов — «Ясу». Запрещалось всё то, что было неэтично и плохо: воровство, прелюбодеяние и прочее. Заодно и пьянство. Монголы были не дураки выпить. Готовили ягодное вино — бражку, хмельной кумыс и молочную водку — арьку. Пили много — по праздникам и в будни, по случаю и без такового. Веселились, пели песни, а потом, встречаясь, со смехом и прибаутками вспоминали, кто сколько выпил да что учудил. Прямо совсем как русские люди! Правда, вели себя при этом вполне прилично, без всякого гнусного непотребства — разбитых морд, злобных пьяных драк и всего прочего. Пили — для радости и веселья. Пили все.

Темучину осточертело: приехал как-то раз из какого-то кочевья да посетовал — куда ни глянь, одна пьянь! Мальчонка маленький — едва до брюха коня — и тот в умат! Идёт, шатается, орёт себе песни. Ну куда это годится? Разве ж с такими пьяницами построишь нормальное государство? Возродишь древнюю имперскую мощь? Пьяному уже хорошо, на великие свершения его не тянет.

Вот и запретил Чингисхан пить. В «Ясе», основном законе! Не совсем, конечно, запретил, но теперь слишком уж забубённые гуляки знали, что за пьянство неделями беспробудно им могут и хребет сломать. Строгие стали законы! Однако пили всё так же много. Баурджин по этому поводу посмеивался: монголов пить отучить — всё равно как ложками попытаться вычерпать озеро Буйр-Нур. Может, конечно, и вычерпается... лет через тысячу, две...

Так вот и жили, вполне даже счастливо. Правда, не сказать, что Баурджин-нойон купался в счастье и неге — некогда было купаться, должность не позволяла. Юртаджи — в переводе на понятный язык — полковник генерального штаба.

Личный шатёр из золочёной парчи, синий стяг с вышитым изображением Христородицы, особняк в Хара-Хото и тумен отборных воинов, храбрых и умелых рубак... ни черта не смыслящих в тонкой стратегической работе разведки! А соперник был силён — цзиньскую разведшколу ханьцы ставили, на основе тщательно разработанной военно-шпионской науки. Трактатов у них было по этому поводу понаписано — тьма! Баурджин, когда изучал ханьский, один прочёл — некоего Сунь Цзы. Даже выражение из него запомнил: «Война — это путь обмана». Умри, но точней не скажешь!

Вот и приходилось обманывать. Нет, конечно, окромя дуболомов и смышлёные ребята попадались, только вот ни ханьского, ни чжурчжэньского языка не знали, а учить их сейчас было некогда. Набрать соглядатаев из самих ханьцев или чжурчжэней? Можно, конечно, но только как им довериться? Да и зачем? Уж в этом вопросе Баурджин-юртаджи был полностью согласен со своими помощниками — Гамильдэ-Иченом и Игдоржем Собакой. Никому нельзя доверять! А нужно было выяснить положение дел, организовать мятежи — несколько маленьких либо один большой, а лучше — и то и другое. И сделать всё качественно и быстро. Ну, кого пошлёшь?

— Сам поеду!

Баурджин так и заявил великому хану. Тот, конечно, нахмурился:

— Обоснуй!

Ох, и взгляд же был у Чингисхана — тигриный! Мурашки по коже. Однако Баурджин к таким взглядам привык, да и не хану ведь, по большому счёту, служил — своей семье, своему роду, своей Родине. Пожал плечами, улыбнулся хитро:

— Обосновать? Изволь, великий хан. Я — один из немногих — неплохо говорю по чжурчжэньски, а на ханьском даже пишу...

— Ну да, ну да, — хан вдруг улыбнулся. — Со времён Мэй Цзы, да?

Баурджин аж плечом передёрнул — надо же, сколько лет прошло, а помнит! Мэй Цзы... Обворожительная цзиньская шпионка, едва не угробившая когда-то и Баурджина, и почти все тумены Темучина. Изощрённо, надо сказать, работала девушка, ну да бог с ней — дела прошлые.

— К тому же, — продолжал князь, — я думаю, великий хан, ты имеешь основания доверять мне. А насколько ты будешь верить тем, кого я предложу вместо себя? Настолько же будешь доверять и предоставленным ими сведениям.

Хан тихо засмеялся, удовлетворённо щуря глаза:

— Я всегда считал тебя чрезвычайно умным человеком, Баурджин-гуай. И рад, что не ошибся. Выберешь себя помощников?

— Нет, — князь отрицательно качнул головой. — Я поеду один.

— Как — один?

— У найманов есть такая пословица: куда легче поймать стаю птиц, чем одну шуструю птичку, — негромко отозвался Баурджин. — Вот такой птичкой я и буду. Сколько у меня времени, великий хан?

Чингисхан задумался, сдвинул брови, жёлтый огонь, горящий в глазах его, сделался мягче, вроде бы собираясь угаснуть совсем... Однако нет — вот, снова вспыхнул!

— Тебе будут нужны люди для связи, — напомнил хан.

Баурджин почтительно согласился:

— Да, государь, я уже думал об этом.

— Интересно, кого же надумал использовать?

— Гамильдэ-Ичена и... Игдоржа Собаку.

— Гамильдэ-Ичен. — Темучин покивал. — Славный, славный юноша... А вот Игдорж... Сколько помнится, он служил Гурхану!

— Ну да, в прошлом ближайший подручный знаменитого Кара-Мергена. У него я и сманил Игдоржа, о чём пока ни разу не пожалел. Нет, нет, не беспокойся, великий хан, — нойон перехватил взгляд Повелителя, — я доверяю Игдоржу. И вовсе не потому, что ему есть что терять...

— Таким я бы не доверял, — перебил хан. — Человеческая натура слаба, и каждый, кто имеет хоть что-то, всегда хочет большего.

Нойон вскинул глаза:

— Игдорж Собака служит нам вовсе не из-за подарков... Положение! Любимое дело — высматривать, вынюхивать, организовывать слежку — в этом весь Игдорж.

— И всё же...

— Я понимаю, что ты никогда не будешь доверять ему, великий хан. Потому и предложил — себя. А Игдорж вместе с Гамильдэ будут моими связными. И если возникнет нужда, я использую их как сочту нужным.

— Что ж, — Чингисхан решительно махнул рукою, — ты отправляешься в опасный путь, Баурджин. И... — повелитель хитро прищурил левый глаз, — ты ведь не всё мне сказал?

— Конечно, не всё, — Нойон улыбнулся. — Мы говорили о мятеже. Мятеж — это люди, толпа. А толпе нужен вожак! И этот вожак должен получить от меня гарантии... точней — через меня от тебя.

Чингисхан внезапно расхохотался, шутливо погрозив собеседнику пальцем:

— О, ты хитёр, парень! Хочешь сказать — кто же не слышал о таинственном Баурджине-нойоне, одном из верных помощников великого хана монголов и всех прочих? Но твои полномочия должны быть подтверждены. Возьмёшь с собой пайцзу. Золотую, с тигром.

— Нет, государь, — твёрдо отказался князь. — Золотая пайцза... Слишком уж она приметна. А ханьцы хорошо умеют проводить тайный обыск.

— Отказываешься? — Чингисхан нахмурил брови.

Баурджин спокойно выдержал вдруг сделавшийся гневным взгляд:

— Нет, не отказываюсь. Просто я не возьму её с собой — пайцзу доставят куда надо верные мне люди.

— Гамильдэ-Ичен?

— Или Игдорж Собака.

На сём разговор и закончили. Пожелав Баурджину удачи, Чингисхан тепло простился с ним и даже лично подал на прощанье серебряную пиалу с кумысом — великая, почти недостижимая честь!

— О, великий хан... — По обычаю принимая кумыс двумя руками, нойон был тронут.

— Ты, кажется, христианин? — вдруг осведомился государь.

— Да, великий...

— Как возвратишься, я велю построить церковь. Нет — церкви! В Хара-Хото и в наших северных городах. Там, правда, подобные уже есть, но ещё по одной не помешает, верно?

— Ты поистине великий государь! — Баурджин замолк — а что ещё было говорить? На сём и простились.

А уже буквально на следующий день Баурджин покинул ханскую ставку на гостеприимных берегах Керулена и, прихватив с собой Гамильдэ-Ичена и Игдоржа Собаку, вместе с несколькими туменами подался на юг, в тангутское государство Си-Ся, на границах которого уже развёртывались мощные силы Джэбэ, одного из любимейших полководцев могучего хана. Джэбэ — «Стрела». Баурджин знал его ещё в прежние времена, когда будущего полководца, а тогда врага великого Темучина, звали Джиргоадай. Тогда и познакомились, у Джамухи, на крутых берегах Аргуни, сойдясь в лихой схватке. А потом свиделись ещё раз и на этот раз уже сражались вместе, отбиваясь от злобного натиска людоедов. Да-а... было что вспомнить.

В тангутский город Иньчжоу (по-ханьски — Синьцзян) въехали уже безо всяких туменов — на повозках, под видом купцов из Баласагуна. Остановились на постоялом дворе, решая, как быть дальше. Там же, на постоялом дворе, слово за слово, разговорились с хэбэйскими купцами. Беседу, начавшуюся с поношения «диких монгольских дикарей», искусно перевели в нужное русло — о путях-дорожках на восток, в Цзинь. О цзиньских порядках, о прибыли, вообще, о торговле... ну и о политике — а как же без этого? О чём ещё говорить мужчинам, сидя за кувшинчиком хорошего вина? О женщинах, о войнах, ну и о политике — куда от неё деться?

— О, поистине, наши управленцы-шэньши многомудры и знающи, — распинался один из купцов. — Недаром, прежде чем получить даже самый низший чиновничий ранг, они должны сдать строгий экзамен. Так что — мудры, мудры... Но, между нами говоря, — воры! Все воры, все! Вот хоть взять некоего Цзяо Ли — он как раз сюда едет...

— Цзяо Ли? — сразу же насторожился нойон. — А кто он... эй, слуга, неси-ка ещё кувшинчик... а кто он... да побыстрее неси, того самого вина, что мы только что пили... Так вы там что-то говорили про какого-то шэньши, уважаемые?

— Не про какого-то — а про Цзяо Ли из Фаньчжоу. Там, в Фаньчжоу, все воры, но господин Цзяо из всех воров — наипервейший вор.

— Да уж, — охотно поддакнули остальные торговцы. — Всем ворам вор. К тому же — нахален и глуп. Ну да, все чиновники воры, но ведь воровать можно по-разному! Можно выделить нужным людишкам подряд на ремонт дорог, можно организовать через подставных лиц торговый дом...

— Торговый дом? — переспросил Баурджин. — Это интересно.

— Да мало ли что ещё можно! Чиновник, считай, что глаз императора! Только вот все эти хитрые приёмы не для Цзяо Ли. Прямо сказать, глуп он для всех этих сложностей. А потому и воровал напрямую — руку в городскую казну — хап! Хап! Хап! Просто и незатейливо, без всяких там объяснений.

— А когда приехал ревизор... — это уже подал голос другой купец, толстый, с поредевшей седой шевелюрой, — Цзяо Ли его подкупил, тоже без всяких затей. Подкупил и второго. А вот третий куда как хитёр оказался! Вывел вора на чистую воду — и сам волею императора занял его место! Сразу организовал ремонт городских стен — под это дело собрал у жителей деньги да ещё и у императора помощи попросил. В общем, стал воровать красиво, не в пример господину Цзяо. А уж тот как дрожал в ожидании императорской кары!

— Ну, ясно — Цзяо Ли известный трус.

— Да уж, не храбрец... Хотя и обожает из себя храбреца корчить! А ведь сам труслив, как беременная лисица.

Баурджин и его компания еле скрывала радость — вот это чиновник, вот это шэньши! Туп, труслив, сребролюбив — целый набор весьма подходящих для вербовки качеств.

Ах, какой славный человек этот мастер Пу Линь, поистине славный! Как он приятен в общении — слова грубого не скажет, и речь его так плавна, так льётся, как, кажется, и птицы-то не поют. Бывает, иные говорят грубо, ругаются, хэкают, плюются, прямо-таки изрыгают из себя слова, кажется, и с большим трудом даже, а вот этот не таков — говорит мягко, красиво и всё время кланяется, улыбается, будто не сосед к нему заглянул на минуточку, а зашёл в гости самый лучший друг. Что ж, славный человек, славный...

Так ведь и господин Бао Чжи ничуть не менее учтив и приятен. Ах, ах, какой у вас цветник, уважаемый господин Пу Линь, это у вас что? Ах, розы... Надо же, розы. Не узнал! А почему они синие? Ах, особый сорт... Да вы просто волшебник, любезнейший Пу Линь, просто волшебник... А как мне понравился тот труд Сыма Цянь, что вы мне дали, редкостная по своей мудрости книга, а как написана! Ах, если бы все так писали, но, увы, увы, нет сегодня в людях прежнего благолепия, а ведь хотелось бы, хотелось бы узреть что-либо подобное... вот, как в общении с вами, глубокоуважаемый господин Пу Линь!

Стоявший в глубине двора, перед сложенной от ветра стеночкой, господин Пу Линь — каллиграф и собиратель старинных рукописей — даже и не пытался скрыть удовольствия. Ещё бы — не каждый день удаётся пообщаться с таким вежливейшим и приятнейшим во всех отношениях человеком, как этот господин Бао Чжи. Пусть он даже и варвар — наполовину тангут, — но тем похвальнее та страсть, с которой он пытается приобщиться к ханьской культуре. Ах, почаще бы встречались на жизненном пути подобные люди!

— Заходите-ка вечерком на чашку чая, господин Бао Чжи, — наконец пригласил каллиграф. — Посидим, посмотрим рукописи, картины. Похвастаюсь, у меня прекрасные свитки эпохи Цин — «горы и воды», «цветы и птицы». А какие стихи я вам прочту?! Ли Бо! У меня его — три книги. Вы любите Ли Бо?

Бао Чжи застыл, словно громом поражённый, и, картинно приложив руку к сердцу, воскликнул:

— Ли Бо! Люблю ли я Ли Бо?! Я просто обожаю Ли Бо, любезнейший господин Пу Линь.

Почти весь день, дожидаясь возвращения слуг, Баурджин провёл в размышлениях относительно своих дальнейших действий. Нет, конечно, случайное знакомство с киданем Елюем Люге могло сослужить хорошую службу, но всё же это направление нельзя было считать единственным. Нужны и другие, и — много. Чтобы узнать положение дел в армии чжурчжэней, их систему командования, связи, снабжения, состояние городских укреплений и прочее, необходимы самые широкие связи — и как можно быстрее. Вот и с Елюем Люге тоже тянуть не следовало... но не следовало и слишком торопиться. Чтобы бить наверняка! Чтобы не спугнуть. Чтобы... Да много всяких оговорок имелось. К тому же вовсе не стоило упускать из виду собственных слуг, бывших, скорее всего, соглядатаями градоначальника Цзяо Ли. Правда, господин Цзяо считался не очень умным, но тут даже не в уме было дело — в традиции. Положено приставить к каждому новому, что-то собой представляющему человеку лазутчиков — пожалуйста, приставил, уж для этого-то много ума не надо. А значит, нужно вести себя осторожно, очень осторожно, иначе... Баурджин невесело ухмыльнулся — чжурчжэни горазды на всякие нехорошие выдумки в области пыток и казней, научились у ханьцев.

Итак, необходим широкий круг знакомых — купцов, стражников, военных поставщиков, необходимы и верные люди из числа недовольных правлением чжурчжэньской династии. Такие наверняка имелись, как же без этого! Оставалось лишь их найти.

Усевшись в кабинете перед небольшим столиком, нойон придвинул поближе лист белой бумаги и обмакнул в яшмовую чернильницу кисть. Хорошая была кисть, дорогая, из крысиных усиков. Баурджин с самого появления в Ляояне запретил себе покупать дешёвые вещи — старательно строил имидж человека солидного, основательного, респектабельного, даже так можно сказать. Вот, кстати, о дорогих вещах... Зашитые в подкладку халата деньги таяли с каждым днём, и на следующей неделе уж пора было появиться посланцу — с деньгами и золотой пайцзой. Кто будет этим посланцем, князь не знал, скорее всего, кто-нибудь из торговцев, используемый втёмную. Существовал условный знак — торговец должен был выставить для продажи на восточном рынке сёдла, украшенные затейливым орнаментом. Орнамент разрабатывал сам Баурджин и долго не думал, изобразил пятиконечные звёздочки да стилизованные буквицы — «СССР». И красиво — и непонятно. Кстати, не забыть бы дня через три послать на базар слуг... хотя, конечно, можно и самому пройтись. Да, лучше самому. А чем объяснить? Ну, скажем, понравился какой-нибудь кабак рядом с восточным рынком. Есть там подобные заведения? Да полно! И главное, не очень-то далеко, так что никаких подозрений не вызовет. Так... Завтра же туда и пойти, и ходить почти каждый день, пускай слуги к этому привыкнут.

Баурджин примерился и старательно изобразил на бумаге патриотический иероглиф «Цзинь» — «Золото», именно так и именовалась чжурчжэньская империя. Ничего получилось, вполне даже красиво, ну, не так, конечно, искусно, как у соседа-каллиграфа Пу Линя, но всё же очень и очень неплохо, Баурджин даже сам от себя такого не ожидал. Взяв лежавший на столе бронзовый колокольчик — завёл уже и такой, а как же! — позвонил и откинулся на высокую спинку кресла, ожидая слугу.

— Звали, хозяин? — Возникнув на пороге, старик-слуга согнулся в поклоне.

— Подойди сюда, Лао, — милостиво улыбнулся Баурджин. — Взгляни-ка... — Он с гордостью кивнул на иероглиф. — Как находишь?

Лао внимательно рассмотрел рисунок и, почтительно опустив глаза, молвил с некоторой задумчивостью:

— Вам надо ещё тренироваться, мой господин. Но для новичка — очень и очень неплохо. Очень хорошо, хозяин, очень!

Последнюю фразу старик произнёс поспешно и громко, почти что выкрикнул. Хм... Странное поведение. Ведь наверняка правда-то заключалась в его первых словах. Интересно, как он может об этом судить? Он же неграмотен!

— Я не знаю грамоты, господин, — слуга словно бы прочёл мысли своего хозяина, — но вполне понимаю ту красоту, которую перед собой вижу. Вот что, хозяин, надо бы заказать краснодеревщику рамку...

— Правильно, Лао, — одобрительно кивнул князь. — И не одну, а много. Я ведь не собираюсь останавливаться на достигнутом.

— Сегодня же закажу, господин. Э-э-э... — старик замялся. — Какой суммой я могу располагать?

— Лишь бы рамки были красивые, — улыбнулся Баурджин. — Но вообще поторгуйся, я вовсе не так богат, как наш император, да благословят его боги на веки веков.

— Да благословят... — эхом откликнулся Лао и, отвесив глубокий поклон, неслышно выскользнул вон.

Снаружи, во дворе, послышались его шаги. Надо сказать, передвигался старик довольно бодро, ногами не шаркал, не ковылял. Интересно, сколько ему лет? Надо будет спросить. А впрочем, какая разница?

Дождавшись, когда иероглиф высохнет, нойон перевернул листок и, выбрав из стоявших в высоком бронзовом стакане кисточек самую тоненькую, аккуратно вывел: «Елюй Люге». Написал по-русски, так, чтобы никто, кроме него самого, не понял. Взяв листок, посмотрел на свет — не просвечивает ли? Нет. Бумага оказалась хорошей, толстой — именно такую Баурджин и приказал купить.

Итак, Елюй Люге... Почему он написал имя тысячника первым, князь и сам не знал. Наверное, потому что совсем недавно о нём думал. Можно было бы, скажем, начать и с того же Лу Синя или с поэта Юань Чэ... Ну, пусть будет Елюй Люге. Итак, что о нём покуда известно? Тысячник с северного пограничья, сиречь — «господин капитан», глава гарнизона одной небольшой крепостицы. Кстати — какой? И где именно сия крепостица располагается? Каков списочный состав гарнизона? Вооружение? Запас продовольствия? Подъездные пути? Всё это нужно этак ненавязчиво выяснить. Но... Даже, наверное, не это главное. Елюй Люге — кидань (кстати, похоже, именно от этого народа и произошло русское название Китая), а кидани — гордый, некогда имперский народ. Их «Стальная» империя Ляо пала под ударами чжурчжэней не так уж давно, и ста лет не прошло, а это многое значит. Наверняка кое-кто из киданьской знати не прочь восстановить своё бывшее царство. Интересно, как к таким идеям относится тысячник Елюй Люге? А ведь они его тревожат, тревожат — иначе с чего бы он так интересовался старинными рукописями? Странное хобби для военного человека.

Баурджин улыбнулся — интересуется рукописями? Подкинем. Вот как раз ту, приобретённую вчера у Пу Линя. Киданьскую! И дождаться ребят, скоро уже, пожалуй, явятся. Что-то они скажут насчёт торговли старинными списками?

Ладно, оставим пока тысячника в покое. Баурджин взял из толстой пачки чистый листок. Пу Линь. Сосед-каллиграф. Очень и очень неплохо он живёт, этот господин Пу Линь, — и сад, и слуги, и дом — полная чаша. Это что же, всё благодаря каллиграфии? Или есть и иные источники дохода? Какие? Ах да, он же спекулирует дефицитными книжками... а может, и ещё чем иным? Вызнать!

Юань Чэ. Поэт-баталист, если можно употребить такое сочетание слов. Ханец, ничуть не кидань, но, чжурчжэней, похоже, тоже не очень-то жалует. Насколько можно судить — честолюбив, охотник поговорить о древних битвах, и вообще — жаждет самого широкого признания и славы. На что существует? Ах да, он, кажется, родственник какого-то влиятельного вельможи, они там все, собирающиеся у Лу Синя, чьи-нибудь «родственнички». Развели семейственность, ну нет на них справедливых советских законов! Так... Чей родственник этот Юань Чэ? Узнать.

Теперь — сам господин Лу Синь, «начальник коммунального хозяйства западного городского округа». Тоже ханец, но наверняка имеет покровителей среди чжурчжэньской знати, иначе б не попал на столь важную должность. Впрочем, не столь уж важную, сколь доходную. Весьма, весьма доходную. Городское хозяйство, рынки, всякие там санитарные инспекции — это же Клондайк, золотое дно!

Кстати... Баурджин резко отложил листок в сторону. Пора бы нанести визит Цзяо Ли, а то ещё обидится, станет чинить всяческие препоны. Да, давно пора его навестить, да вот на какие такие средства? Деньги-то таяли с каждым днём, а посланец появится только на той неделе, и это ещё в лучшем случае. Что ж, придётся тогда и идти, с каким-нибудь дорогим подарком — с дешёвым к чиновнику такого ранга уж точно не явишься. Скорей бы уж пришёл посланец! Основать торговый дом; ну, «торговый дом» — это, конечно, фикция — быстрых денег не принесёт, а деньги вот уже сейчас нужны, да и потом будут нужны постоянно.

Черт! Князь хлопнул себя по лбу. А вот о деньгах-то он и не подумал. Нет, конечно, посланец привезёт приличную сумму — но ведь и расходы, расходы! Здешнее насквозь бюрократизированное государство живёт по принципу: не подмажешь — не поедешь. Все берут, все — от градоначальника до самого мелкого шэньши на городском рынке. Тут никаких средств не напасёшься. Следует что-то придумать, обязательно придумать. Не пускать привезённые средства в распыл, а вложить в какое-нибудь надёжное и быстро окупающееся дело. Быстро окупающееся... Баурджин хмыкнул — что это вы, товарищ генерал, стали как буржуй мыслить? Да, вот так и стал. А что тут поделаешь? Итак, деньги. Тоже — требующая быстрого решения проблема. Одни проблемы! Впрочем, а кто сказал, что здесь будет легко?