…Из бурых степей Приазовья, выжженных солнцем, с белёсых солончаков дул жаркий ветер.

Обуглившаяся твердь стала похожей на черепаший панцирь — такая же твёрдая, гулкая, как полая кость. Трава взялась желтизной, покоробилась, по-старушечьи пригнулась к земле и шуршала под стать пергаменту, когда её трепали горячие персты суховея.

Из-за песчаного откоса, на спёкшихся глинистых комьях которого млели узорчатые стрелки ящериц, выпрыгнул бродяга-шакал, повёл лакированным носом туда-сюда и уныло порысил прочь, будто комок рыжей пыли.

И вновь над Дикой Степью[1] взялась мертвящая тишина. Лишь у подножья холма продолжали цвиркать о щебень когти стервятников; трещали и гребли пылищу разлапившиеся крылья да жадно выстукивали, щёлкали хищные клювы, справляя мрачную тризну.

Внезапно один из пернатых могильников[2] насторожился. Его припавшая к добыче лысая голова замерла. Из-за кургана донеслось тихое бренчанье камней и звенящий хруст песка. Красная ободранная шея птицы напряглась. В отливающем жестокой бездонной чернью зрачке отразилась застывшая пена белых облаков, красный гребень песчаника и… тёмный силуэт одинокого всадника.

Странным и необычным казался взявшийся ниоткуда чужак. В иноземном корзно[3] и доспехах, затерянный в этой прорве нелюдимых равнин, где всюду валялись растасканные зверьём человеческие и лошадиные кости, он казался призраком, который остановил бег своего коня, чтобы получше рассмотреть эту картину.

И правда, куда бы он ни бросал взгляд своего единственного пытливого глаза, всюду виднелись вехи смерти: белые черепа со страшными зарубинами мечей и пустодырыми метинами от копий и стрел. Вехи эти видны были и вдоль широкого шляха, что протянулся с юга на север. По краям он был едва обозначен костями, но расстояние соединяло их вдали в непрерывную цепь, утыкающуюся в сабельную полосу горизонта.

…Поджарый вороной жеребец с длинной блестючей гривой нетерпеливо вскинул морду, звякнул золочёной уздой, ещё больше насторожив больших птиц.

Могильники теснее сбились над добычей, валявшейся посреди пыльной травы. Нахохлились, нервно переступая высокими лапами, — железные полумесяцы когтей заскребли по заскорузлой коже земли.

Всадник подъехал ближе, щёлкнул двухвостой плёткой. Тяжело взмахивая нагретыми солнцем крыльями, падальщики перелетели на ближайшие бугры. Но один из них, тот, что первым заметил чужака, стал набирать высоту… И уже с вершины полёта острому взору хищника стала отчётливо зрима истинная панорама того, что до сроку скрывали песчаные осыпи безымянного кургана…

На безлесой равнине, выжидая команды своего полководца, подобно тугим змеиным кольцам развернулись густые ряды огромного войска. Всадники стояли неподвижно в грозном, немом молчании. Выпукло были видны железные шлемы, блестящие латы, кривые клинки, копья и щиты, на которых ослепительно ярко горели звёзды и блики солнечных лучей. Сотня за сотней, тысяча за тысячей, широкой полноводной рекой расплескались железные волны орды. Душная известковая пыль, поднятая несчитанной тьмою ног и копыт, волокуш и колёс, стояла над степью…

Стервятник очертил круг и пошёл на новый — ещё выше, ещё более обозримый… Взор выхватил белую юрту, подле неё рогатый бунчук[4] с пятью конскими хвостами — знак силы и власти монголов[5]… Увидел вереницы обозов и степняков, стекавшихся к лагерю бурливыми ручьями; но из-за дыма несметных костров этих полчищ глазам было не суждено разглядеть боевой стан и пасущиеся на склонах холмов стотысячные табуны…

Сколько их? Тридцать полков? Или больше, пятьдесят? А может, сто?

…Огромные крылья подняли птицу к лазоревым аркадам небес — и вот уже блеснула далече, внизу, серебристой дугой излучина могучего Днепра… И где-то там, если гнать коней прямо на север, в полдень можно услышать в дремлющей тишине медные всплески колокольного благовеста матери городов русских — Киева[6].

…Чёрный крест силуэта падальщика превратился в неподвижную точку, не больше тыквенного семечка, а вскоре и вовсе исчез…

Но войско монголов никуда не ушло — осталось на месте. Здесь, в Дикой Степи, на половецких безбрежных кочевьях, затаилась грозная неодолимая татарская сила, скрываясь и хоронясь от дозоров русичей до последнего страшного дня.

…Одноглазый Субэдэй-багатур[7] — суровый и непобедимый полководец великого Чингизхана[8] — цепким взглядом проводил полёт сильной птицы. О, как он завидовал в тайниках души свободе стервятника! Как страстно он хотел бы сейчас обратиться в эту хищную птицу, чтобы так же вольготно летать в любые края, куда кликнет сердце, куда пожелает душа. Но он — нукер Великого Кагана[9], «Потрясателя Вселенной», краснобородого Чингизхана. Его верный слуга — уже более сорока зим. Он — Барс с Отгрызенной Лапой — так зовут его в Золотой Юрте владыки, так называют его между собой воины. А потому он, Субэдэй, без колебаний направит морды коней своих непобедимых туменов[10] туда, куда прикажет долг, туда, где повелитель и совет курултая[11] больше всего нуждаются в его острых саблях. «Бог на небе, каган — божья сила на земле», — заученно прошептали его губы и беззвучно повторили главный завет Чингизхана: «Всегда унижайте и убивайте ваших врагов и возвеличивайте ваших друзей».

Субэдэй, оставаясь в седле, бросил равнодушный взгляд на распростёртое тело у копыт своего коня. Падальщики уже сделали дело — успели выклевать глаза чернобрового юноши и искалечить его лицо, ещё сохранившее гордые, мужественные черты.

За спиной полководца послышались крики воинов, погонявших лошадей; громче загремели боевые барабаны и сигнальные рожки сотников, но старый Барс с Отгрызенной Лапой и бровью не повёл. Субэдэй знал — орда исполняет его волю. Ещё вчера, на закате, он отдал войску приказ: «Утром, после крика петуха, строиться на равнине позади кургана».

Внезапно мысли его прервал голос подбежавшего тургауда[12]: припав на одно колено и в почтении склонив голову, телохранитель доложил:

— Прибыл Джэбэ-Стрела[13]. За ним следует весь его отряд — десять тысяч всадников.

— Где он? — Грозный старик недоверчиво покосился на тургауда, по-рысьи прищурил единственный глаз.

— Нойон[14] у твоей Белой Юрты, бесстрашный! Сейчас поднимается на курган… Он жаждет видеть тебя.

Субэдэй пришпорил чёрного, как ночь, скакуна арабских кровей… Джэбэ, прославленный воин и храбрец, которого хранят боги от копий и мечей врагов, все последние дни не выходил из головы старика. Шесть дней назад по его приказу нойон бросился со своими воинами по кровавым следам разбитых кипчаков[15] воеводы Яруна[16]… И вот — Джэбэ здесь!

Субэдэй натянул повод у своей большой юрты на холме, где около рогатого пятихвостого бунчука были по кругу воткнуты в землю десять высоких копий с пёстрыми бунчуками тысячников отряда. Теперь весь тумен был в сборе и гудел осиным роем на равнине.

Из-за юрты, в плотном оцепе личной охраны, показался высокий, широкогрудый багатур[17] в остроконечном шлеме и чешуйчатой броне. Вид его был ужасен, как у бога войны — Сульдэ. Он весь до бровей был забрызган кровью и словно изъеден бурой кипчакской пылью. В таком виде Джэбэ было непросто узнать, но Субэдэй узнал и, подняв руку в приветствии, спешился.

— Кому пастух люб, люба и его собака. Вещь не прочна, хозяин долговечен. Многих лет и побед тебе, бесстрашный. Я — Джэбэ-Стрела!

— Где Ярун? И где его поганая свора? — обрубил Субэдэй, стальные китайские латы лязгнули на его плечах.

Джэбэ подал знак охране. Его телохранители тотчас отошли прочь и замерли неподалёку, почтительно наблюдая за встречей двух легендарных вождей величайшего Чингизхана.

— Я гнал Яруна до Хазар-реки[18]… Два дня назад здесь был бой. Мои сотни вырубили половину его псов. Их презренные останки ты видишь пред собою, храбрейший.

— Где остальные? — Ноздри Субэдэя по-волчьи хищно раздулись.

— Они воссоединились… с их главным ханом Котяном[19]. Моих сил не хватило сразиться с его ордой. Но я, хвала Онону и Керулену[20], привёз тебе подарок, храбрейший! Айя! Что может быть лучше для монгола-воина, чем голова его врага, брошенная у порога юрты?

Нойон щёлкнул пальцами, и тургауд, стоявший ближе других, передал ему кожаный хурджин.

— Это Кулан, сподвижник Яруна. — Джэбэ дико свернул глазами, молча развязал тесёмки перемётной сумы и вытряхнул под ноги Субэдэю человеческую голову. — Ты узнал его, Субэдэй? Этот шелудивый пёс осмелился скалить зубы на непобедимые тумены нашего повелителя!

Джэбэ подпнул носком сапога выбритую голову половца так, чтобы прославленный полководец мог лучше разглядеть лицо.

На старого монгола таращилась сизая маска с чёрной веной на горле, с глубоким, как межа, сабельным надрубом поперёк правой скулы. Смерть выплеснула весь румянец и живой блеск из глаз, оставив лишь застывшую муку в мёртвых очах.

— Ай, ай… — Барс с Отгрызенной Лапой удовлетворённо щёлкнул языком, давая понять молодому нойону, что остался доволен подарком. — Проденьте ремень от повода сквозь уши этой собаки. Я повезу голову с собой, у седла, на потеху нашим батырам.

Курган огласился боевыми кличами монголов. Под эти звериные завывания и крики Субэдэй-багатур, прихрамывая на левую ногу, подошёл к белой, как снег, кобылице. Её по обе стороны держали за узду два рослых нукера.

Старик вытащил из серебряного чехла острый персидский нож и ловко надсёк подрагивающее плечо животного. Лошадь забилась, взлягнула, шарахнулась было в сторону, но крепко держали руки опытных коневодов. Тёмная, точно гранатовый сок, кровь зачастила толчками по белоснежной шерсти. А Субэдэй, крепко сгорстив пальцами гриву, жадно припал морщинистыми губами к ране, как слепень, высасывая кровь. Наконец старик оторвался от кобылицы. На его плоском, красном от крови лице блестел узкий, будто осокой прорезанный глаз.

— Мутуган! Хатун! — Субэдэй кинул взгляд на своих нукеров. — Передайте глашатаям… пусть разнесут весть по орде: юрты, ковры и войлоки бросим здесь… ставьте курени[21]! Дальше на север не тронемся. Впереди страна длиннобородых урусов. Будем ждать вестей от людей Гемябека!

Нукеры немедля бросились исполнять приказ полководца, а сам он, приложив ладонь к сочащейся ране кобылы, провёл сырой от крови рукой по кирасе Джэбэ[22].

— Будь гостем в моей юрте, достославный нойон! Тебе следует отдохнуть с дороги. Мои рабыни омоют твоё тело… Накормят бараниной и напоят кумысом[23]… А мы обсудим с тобой… план нашего набега на Русь. Пленные кипчаки упорно твердят: «Урусы сильное и плодовитое племя!»

— Лучше один раз увидеть, чем семь раз услышать.

— Это верно, брат. Но следует помнить: «По одеялу ноги протягивай». Кто слишком жаден и многого хочет, тот и малого лишится.

— Да пребудет с нами удача, храбрейший!

— Да будет солнце на нашей стороне…

Савка Сорока, сокольничий великого князя галицкого Мстислава Удатного[24], выехал третьего дня с дядькой Василием в степь набить «всякой» дичи к столу своего господина.

Их сборная охотничья ватага из двадцати киевских и галицких дворовых «добытчиков» пытала удачу южнее Чёрной протоки. Места нелюдимые, дикие — верно, но далёкие от кочевий лихих половцев. Выше по течению, вёрст за сто, можно было наткнуться на шатры и повозки «лжеверцев» хазар[25], на другие окольные народы, что осели с «мирной клятвою» во степи, возле белокаменных стен могучего Киева, — ну, да туда пылить… подковы сотрёшь.

Добытчики были спокойны, как у Христа за пазухой. При них скрипело всего три подводы, остальные десять во главе со старшим зверобоем Перебегом мяли траву восточнее сторожевого кургана Печенегская Голова. Равнины и лесистые склоны холмов там были полны зверьём: и олень, и косуля, и вепрь, и лось… Камыши и плёсы стариц[26] кишели крылатой дичью, но… это были земли хана Котяна — хозяина Дикой Степи.

…Отколовшаяся от основной партии семёрка на совесть прочёсывала долину за долиной. Свежих следов и здесь было по горло — не зевай, смотри в оба. И удача им улыбнулась. Вскоре все три подводы наполнились «под захлёб» дичью, и время было поворачивать вспять.

— Савка! Слышь ли, урван?

К молодому сокольничему восемнадцати лет подъехал шагом на стомлённом мерине дядька Василий. Поправив побитый сединой ус, крякнул с седла:

— Однакось времечко… восвояси трогать. Вороти подводы, Сорока, заждалися нас на княжем дворе.

— А как же быть с киевлянами, дядя? Мы вроде как в гостях у ихнего князя?.. Аж ли не бум ждать Перебега с ловчими? — загребая растопыренной пятерней упрямые вихры к затылку, подивился Савка.

— Семеро одновось не ждуть, дурый… — У кума Василия смеялись глаза. Подъехав ближе, он похлопал сокольничего по загорелой до черноты шее и подмигнул: — Перебег, чай, не сосунец, бывалый добытчик, и воин хоть куда! При ём дюже стрелков супротив нас. Да и хозяин у него свой имеется. Нехай сам пылить в Киев. При такой жарище кабы убоина душком не взялась. Тады угробим дело. А ты знашь, наш князь строг — недогляд не потерпит! Давай, поспевай за мной, малый. И не брунжи, як комар.

…Захлюстанные пылью и кровью подводы тяжело тронулись обочь песчаного холма, блестевшего розовой плешью. Мокрые от пота, вконец замордованные жалящим паутом[27] лошади то и дело спотыкались, храпели, вымогались из последних сил.

…Солнце ещё не село, оно висело над горизонтом на расстоянии одной ладони от него, но степь под колёсами повозок уже окрасилась спелым багрянцем.

Опытный следопыт без труда может определить в любой момент время суток, даже не глядя на небо, а просто присмотревшись к кочке или кусту — как на них падает свет. Обладал этим опытом и Савка Сорока, а потому никак не мог понять бессмысленного упрямства седоусого дядьки Василия — насилу понужать лошадей. «Один бес нам не поспеть к ночи… до крепостных ворот ещё ой как далече, сколь ни крути… Не краше ли дать разумный отдых коням? Óно где солнце, ужо надкусили его, родимое, холмы половецкие…»

И точно, как ни «холерил» дядька Василий, как ни лютовали плетьми погонщики, скорая ночь прежде настигла их, вынудив застрять до зари в степной балке.

…Место для ночлега спешно выбрали у мелкого говорливого ручейка — шириной не больше конского хомута[28], а то и того ýже. Вокруг простиралась ровная, как стол, степь, лишь за спиной виднелись корявые гребни холмов, похожие в этот закатный час на застывшие морские волны.

…Сидя у костра, Василий, как старший, зачёл молитву. Остальные повторяли за ним, временами осеняя себя крестом, с опаской поглядывая по сторонам. Когда с молитвой было покончено, добытчики княжего двора с нетерпением накинулись на еду. Люди выхватывали из «жаровни» запечённые на углях куски оленины и, громко чавкая, с жадностью пожирали сочное мясо.

Время шло, и мало-помалу укрытый плетёнкой от вражьего глаза костёр стал угасать, потому как в него перестали подбрасывать собранный прежде валежник.

Отягощённые трапезой люди какое-то время ещё восседали на разостланных шкурах в сытом оцепенении; затем в этом же бессознательно-благодушном состоянии стали вытирать о длинные волосы и ниспадающие на грудь бороды жирные пальцы и тут же укладываться. Уж кто-кто, а они-то нынче заслужили свой отдых.

В конце концов все угомонились, и только Василий и Савка продолжали сидеть, глядя в догорающий рубин костра, над которым хилой струйкой вился дымок и уходил в ночь, в чёрное небо, а вернее, в синее — из-за россыпи золотых и серебряных звёзд.

— Пошто не спишь, Сорочёнок? Ты али я… дозорить станем? — Василий уткнул в землю короткий, в полтора локтя меч; опёрся двумя руками о крестовину рукояти, нахмурил брови. — Не нравится мне эта ноченька, упаси Бог… Кошки скребуть на душе… Эх, от радости выпить, от горя запить. Вон и шакал-добывашка завыл, ровно к покойнику… Слышь ли, Савка?

Юноша кивнул головой, посерьёзнел лицом. Вроде обычная для степи вещь: «Вот ведь невидаль — песнь шакалки?.. И ему, хвостатому, пожалиться хотца… Бродячая жизнь не тётка родная…» Ан нет, тошно как-то стало на сердце после слов Василия. Савка, чувствуя лёгкий озноб, запахнул шибче полы своего зипуна[29], прислушался.

И правда, где-то в степи, пожалуй, в версте от них, тявкал шакал. Потом стал скулить и повизгивать, жалобно подвывая. Затем вдруг взял по-бабьи высокую скорбную ноту и завыл вовсю, точнёхонько зарыдал, и все в разном «манере», будто он там не один, шельмец-чревовещатель, а целая стая.

Где-то к югу, ближе к холмам, отозвался степной волк. Дальний сородич шакала завыл протяжно и стыло. «И кто их знает, кто их разберёт, зубастых чертей?.. А может, это половцы иль печенеги?.. Эти злодыги отменные мастера под волка косить… Это у них, поганых, с рожденья что ни на есть любимая уловка». Но бирюк[30] продолжал без утайки выть про свою нелёгкую судьбу, и сидевшие у костра, не сговариваясь, порешили, что это всё же настоящий серый разбойник.

Однако Савка придвинул к себе поближе лук с перёными стрелами — так-то оно спокойнее и вернее… Бережёного Бог бережёт.

— Можа, подкинуть сухары в огонь? — глухо обронил дядька Василий. — Я гляжу, дюже зябко тебе, паря?

— Ась? Да нет… — отмахнулся Сорока.

— Не стрекочи! Чай, зрячий… Зипунишко-то твой не от ночной холодрыги, а от солнышка. Пошто овчины не взял? Гляди, застудишь свою хозяйству… как потом девкам подол задирать будешь?

Савка от таких «приятностей» зарделся лицом. Щёки его залила гуща бордового румянца; благо, было темно, да и в отсветах мигающих углей всё казалось малиновым. «Вот прилепился, репей! Тоже же мне… исповедник нашёлся. Ложился бы спать, орясина чёртова».

— Чевось глаза остробучишь? — зашевелил скулами Василий и, задумчиво помусолив кончик сивого уса в губах, вдруг доверительно спросил: — Красива она у тебя?

— Кто?

— Брось Ваньку валять… Не таись! — Василий, скрипнув бычьими кожами нагрудного панциря, нагнулся к Савке и, щекоча ухо ему бородой, шепнул: — Зазноба твоя, то я не знаю! Как её?.. С Чемеева двора. Гарная девка — коса до заду.

— Отвянь от греха! — Сорока отвернулся, но дядька Василий не отступил. Напротив, зашёл с другого бока и снова боднул вопросом:

— Ты хоть, голубь, в губы-то её чмокнул разок? Подержался небось за сиськи сдобные? Али так… ещё только намыкнуться собирашся?

— Да будет тебе брехать, кум! Ежли б не твои лета… да былые заслуги пред князем…

— То шо б тогдась? — Жёлтые, как речной песок, глаза Василия вновь залучились смехом. — Цыть, Савка! Зелен ты горох мне брехню заправлять! По совести да по нутрям выпороть бы тебя на городском майдане[31] за таки «почтения» к старшим! Одна сучка брехат, а я дело гутарю. Мне с тобой, дураком, мутиться[32] вовсе без надобности. Молчи да дозорь тут, коли охота!.. Ишь ты, гордыбака нашёлся! А чаво одлел-то? Чаво?! Сам не знаш. Гляди-ка, ощерился, ровно я с его земляникой-ягодой одну перину делю… Эх ты, Сорока!..

Седоусый добытчик безнадёжно махнул рукой, завернулся в хвостатый полог из волчьих шкур и улёгся ногами к костровищу.

Теперь слышно стало, как сопят спящие, но богатырского, «нараспашку» храпа, который сотрясает стены на постоялых дворах, слышно не было… Оно и понятно: Дикая Степь с младых ногтей приучает людей не шуметь без нужды. А ещё время от времени с тихим шипением осыпался, превращаясь в золу, догоравший сухарник…

Савка вздохнул свободно, когда наконец взялась тишина, но тут же и пожалел о сём… Уж больно тоскливо сделалось на душе. «Сиди тут, таращь глазюки во тьму, как сыч… да гáчи[33] мочи в студёной росе…»

Он покрутил головой, глянул на небо. Месяц был чуть-чуть, на волос худее, чем вчера, но теперь он светил вовсю и никуда не нырял, не прятался…

«А всё один чёрт, на брезгу[34] хлябь посыпет… потому как в носу ровнёхонько будто кто травинкой щекотит. Эт точно, — заключил Савка. — Взять хоть и то, как нонче хрустела трава под ногами. Да и по тому, как теперича от земли тянет сырью и холодом».

…Он снова обозрел залитую перламутровым, призрачным светом степь. Тишина. Поглядел на спящих вповалку товарищей, подле которых покоились мечи и колчаны. «Спят, сурки… напупились убоины. Ловят в сети заветные сны».

Рядом молчком лежал дядька Василий; его горбатый коршунячий нос торчал вертикально вверх, подсвеченный месяцем.

— Эй. — Сокольничий «на авось» торкнул коленом в плечо зверобоя и дыхом спросил: — Не спишь ли ещё, кум?

Василий сторожливо прирассветил один глаз, но, всё поняв, досадливо хрустнул под волчьим шкурьем мослаками пальцев и зло просипел:

— Нуть?.. Чего тебе, маета?

— Да погодь ворчать, Васелей Батькович! — Сорока уцепился за льняной рукав дядьки.

— Неча годить! Тебе, балабою[35], предлагали добром погутарить о том, о сём?.. Ты ж зубья скалил! Теперича — брысь! Дай поспать трошки, скоре вставать!

Василий вырвал руку, помолчал чуток и, сменяя гнев на милость, бросил:

— Чаво хотел-то, горе луковое?

Савка, обрадованный нежданным участием, с готовностью придвинулся ближе, перешёл на придушенный доверительный шёпот:

— А ты… слыхал ли шо… о татарах?

— А то! — Белки глаз зверобоя сыро блеснули в опаловой майской тьме. — Хто о них ноне не слыхивал, разве глухой?.. В Киеве вельми раззоров[36] по сему поводу. Немой токмо не гутарит об энтом пришлом зверьё… Бают-де, всю южную степь, до самого Хазарского моря[37], татары на дыбы подняли! Где ни пройдуть их кони — смерть распластывает крылья! И одна, значить, пепла в остатке от городищ!.. Ты вот послухай, малый. — Василий удобней устроился на шкуре, сунул кулак под голову. — Даве, когдась от Лукоморья[38], с Залозного шляху[39], пришли по Днепру струги[40] заморских купцов, прибыли с ыми и два ветхих старца-странника. Я-сь был тады на пристани — Толкуне… Зело народишку собралось — шапке упасть негде, угу, воть крест…

— С этим понятно, кум… Дальше-то шо?

— Да погоди ты понужать, торопыга! Экий ты раздолбуша!

Дядька Василий, остребенившись, шворкнул горбатым носом и, выждав паузу, продолжил:

— Так вот, эти два странника, значить, э-э… спаси Господи, надули нам в уши страстей… Дескать, все половецкие станы нонче бегуть сломя голову с Дикого Поля… А за ними вослед гонится лютое, страхолюдного виду племя. Вот те безродные чужаки и есть, значить, «татаре»[41]. Деды баяли: «Вид ихний наводит ужасть… Бород — нема, токмо у иных щепоть волос на губах и ланитах[42]. Носы вмяты в скулы, и у кажного за спиной взлохмаченная коса, як у ведьмы».

— Неужто такие страшилы? — Савка недоверчиво округлил глаза.

— Да помолчи ты, глупеня! Говорят же тебе… От одновось только виду безбожной татарвы люди мруть, как мухи, и падають замертво. Вот так-то, брат-гаврик[43]! Чужбинник дьявол, с длиннюшшей рукой — под церкву! А ты сидишь тут дураком на попонке[44], со скуки крутишь пух усов и сумлеваешси: «Неужто, дядя таки страшилы бывають?» То-то и оно… Бывають! Оне тебя, родственник, без чесноку и соли, вместе с поршнями[45] схрумкають и имечка не спросють.

— А не подавятся, суки? — Савка вспыхнул очами.

— Ты опять за своё?!

— Ладныть… молчу. Дальше давай.

— А дальше та-ак. — Василий поправил уклёпанный медными бляхами поясной ремень и раздумчиво почесал заросли бороды: — Вестимо, перепуганный люд забросал Божьих калик перехожих вопросами: так, мол, и так, что сие за люди? Какого роду-племени? Старцы, по всему, были люди сведущие, мудрые, разные там письмена читать способные… Ответовали: шо-де сказано в святых книгах — нагрянет с востоку тьма-тьмущая чужедальцев. Народ сей семени ядовитого, жёлтого… в наших краях-волостях неслыханный, глаголемый «татаре», и с ыми есша чёртова дюжина языков. Яко же половцы доселе губили и грабили окрестные племена, ныне, значить, их погибель настала. Вороги эти не токмо половцев посекуть, но и на ихню землю сами седоша… Во как!

— И откуда ж явился этот народ? — багровея сердцем, прохрипел Сорока.

Зверобой с усмешкой оттопырил нижнюю губу:

— Знамо дело: из тех же ворот, откель весь народ! Бабьё постаралось… Ты воть всё лезешь, да прыгаш муругим козлом впередь батьки в пекло… А товось не знашь, Савка, о чём глаголють сказанья в святых повестях… «О них же владыко Мефодий Патарийский свидетельствует, яко греческий царь Ляксандер Маркедонский[46] в допотопные времена загнаши поганый народ Гоги и Магоги[47] на край земли, значить, в пустыню Етриевську, шо меж востоком и севером. Заторцевал он их, паскуд, горами да скалами и вельми припугнул мечом — сидеши там до скончания сроку! И тако бо владыко Мефодий рече, яко к скончанию времени горы те, значить, раздвинутся, и тогда выйдуть оттель Гоги и Магоги и попленят всю землю от востока до Евфрату и от Тигры до Понтьскову моря — всю землю, значить, акромя Эфиопья…»[48]

— Это ж как… всю землю?! — Савка в горячке гнева схватился за меч. — Стал быть… и нашу матушку-Русь?

— Воть и я за то! Нам половецкова гадовья по самы ноздри! Кровники оне нам заклятые! — Вековая, пенная злоба поводила губы Василия. — Уж какие лета… эти нехристи вытаптывают своими конями чужие хлеба? А сколь кровищи христьянской пролито? Сколь баб наших да детёв малых в полон угнано?.. Не счесть! Зачем нам ещё татаре? Спаси Господи… — Он осенил себя широким крестом. — Хватит и энтих едучих вшей половецких на нашей хребтине! Даром шо изверг Котян нашему галицкому князю Мстиславу богатый тесть[49]! Вот пусть друг пред другом и распинаются, жмуться в объятьях за свою родню — половецкую кровь, да целуются! А нам-то с тово… какая радость?!

— Плохие слова, кум… Ты как о нашем князе глаголешь? Он нам и отец, и защита.

Савка твёрдо, с осудом посмотрел в глаза куму, тот зло щурился, но молчал. Сокольничий сбавил до шёпота голос:

— Гляди, Васелей… как бы кто не услыхал тебя из наших… за такие слова — дыба[50].

— А ты-сь не пужай, малый. — Кум повёл дюжими плечами, скрежетнул зубом: — До неё… «дыбы» твоей, ещё дожить нады. Ты думашь, зачем наш князь Мстислав со всей дружиной в Киев пожаловал? Знаешь? Так вот: я намедни у княжих палат Мономаховых[51] слыхал грешным делом от ихних панцирников[52]… В степь пойдём, к Залозному шляху, и по всему, вборзе[53]! Воть дождемси токмо силушки ратной: больших и малых князей, и всем гуртом тронем коней, куды ворон костей не заносил.

— Эт шо ж, супротив татарвы, выходит?

— Выходит, супротив её, брат ты мой…

Дядька Василий опасливо подмигнул Савке и оголил в улыбке щербатые от кулачных драк зубы.

— Влезли мы, похоже, промеж двух жерновов. С одной стороны половцы и татаре, с другой наши князья — жеребцы ретивые. А нам-то нужно?..

Савка последних слов зверобоя не разумел. В душе его случился пожар: «Неужто в настоящей сече мне быть?! С нашим-то князем! Чего ещё больше желать?»

— Кум, поклянись Христом, шо не брешешь… насчёт степи и татаров!

— Да истинный Бог. Но ты — цыц! Я-то тёртый кобель… Жизнь повидал, баб пошшупал, а ты-сь? Чему лыбишься, дура? Гложут тебя капустные кочерыжки. Кровь впереди. Ты сам-то разуй гляделки! Разве не зришь, шо кругом деется? Сии знаменья последних лет… Те старцы вещали: «Явилась миру страшная звезда, лучи к востоку довольно простирающе… и предсказала новую пагубу христианам и нашествия нового ворога… То вышли из-за гор ледовитых и прут на нас Гоги и Магоги! Ныне пришло речённое скончание времени. Конец миру близко!» А ты — гы-гы!..

— Кум, а кум! — У Савки от возбуждения пуще прежнего загуляла по жилам молодецкая звонкая кровь.

— Да пошёл ты, Сорока! — рыкнул Василий. — Надоел ты мне хуже горькой редьки! Вынь да положь ему… Дай поспать, оголтень!

Дядька Василий натянул на голову волчью покрыву, и больше ни слова.

Но сокольничий был не в обиде. «Вот новость так новость! С копыт сбивает!» Да и ему ли, Савке-молодцу, горевать посему? Его и без того сжигала изнутри мучительная страсть к победам… Готовность послужить своему кумиру — князю Мстиславу Галицкому во славу русского оружия. «Ежели грянет сеча — то постоим! Почтим нехристей огнём и мечом!» Одного он только не мог понять, как это: «Я сложу голову, а жизнь будет гореть без меня?..» Впрочем, эта тёмная мысль не пугала и не застревала в его голове; она уносилась прочь, подобно щепке в быстрой стремнине реки. К своим годам Савка знал, как «Отче наш…», что воины имеют в виду, когда говорят о смерти; постиг он, и что такое преданность родной земле, православной вере и своим друзьям. Губы юноши тронула счастливая улыбка — неутолимая жажда острых ощущений, она накатывается волнами, как безумие. И, право дело, в такие минуты Савка Сорока готов был на всё, дабы утолить сей голод, сполна вкусить запретные плоды. Да и что может быть для молодой, горячей крови более прекрасного и притягательного, чем опасность и риск?.. Любовь! — вот что способно загасить сжигающее его пламя. Вернее, ярче разжечь… Ведь любовь — это тоже всепожирающий огонь, тоже безумие.

Но и на этом поприще ему, Савке — круглому сироте, ни горевать, ни тужить не приходилось. Потому как в родном Галиче, за высокими крепостными стенами его надёжно ждало крепко любящее сердце. «Ксения, люба моя!..»

…Савка бесшумно поднялся с нагретого курпея[54], прошёлся размять затёкшие ноги, проведать коней — всё ли ладно? Через мгновенье его уже было не видно, а через другое — и не слышно.

…Месяц меж тем укутался в чёрные перья облаков, но вскоре выглянул одним серебряным усом, и стало чуток светлее, но ненамного — кусты и бугры по-прежнему не отбрасывали тени.

Кони настороженно встретили Савку, но, узнав в нём «своего», нудиться[55] перестали.

Сорока стряхнул с мягких юношеских усов хлебные крошки, запил сухарь из кожаной фляжки родниковой водой и посмотрел ещё раз в сторону лошадей. Те были сбиты в гурт, прядали ушами, их чуткие ноздри трепетали, как листья ивы. Сокольничий снова улыбнулся своим мыслям; в глазах табунка отражались рубиновые искры прогоревшего костра, их сочный малиновый блеск играл в чёрном гривье, как играют звёздные блики на речной глади.

«Всё же славное гнездилище выбрал кум, — мелькнуло в голове. — Толково, по склону лощины… в аккурат шоб укрыть и людей, и лошадей».

Не желая возвращаться к потухшему костру, он присел неподалёку от лошадей, положив возле своих поршней лук и колчан со стрелами. Мысли крутились вокруг татар… В памяти, как поплавки, прыгали и ныряли в омут воображения дядькины слова: «Вид ихний наводить ужас… Бород — нема, токмо у иных щепоть волос на губах и ланитах… Носы вмяты в скулы, и у кажного за спиной взлохмаченная коса, як у ведьмы».

«Да уж… наши умеют понагнать жути… Жабу силком спомають на болоте… соломинкой надують её, дуру, через гузно и пужают друг дружку. Хотя… что же за зверь-то такой — татары?.. Не по себе, ей-Бо… Но коли наши бьют в хвост и в гриву укрытых в кольчуги да панцири поганых половцев и печенегов[56]… могёть, и сей дикий народ опрокинем? Правильно бабка Настёна гутарит: “Не столь страшен чёрть, как его молва малюет”».

…Сокольничий хотел ещё помороковать над сей «бедой», да не смог… Набросив поверх зипуна овчинный тулуп (который он захватил с собой из повозки), Савка сразу уснул, и немудрено… Потому как нет ничего уютней и слаще на свете, чем спать под открытым небом, укрывшись шкурой. «По первости она колет и щекотит тебя жестковатым ворсом. Но вот ты угрелся, щетинки прилипли к телу, и кажется, что это твоя собственная шерсть».

…Глазными впадинами чернели глинистые овраги степи, где, скрываясь от чахлой зари, ещё таилось молчание угасающей ночи. Тут и там, как сгустки лилового студёного тумана, застыли холмы и ползучий кустарник — будто стерегли-выжидали, что шепнут им безымянные ямы и рытвины степи.

…Савка Сорока, притулившись плечом к лысастому бугру, спал «без задних ног». Но снились ему не кровожадные орды татар и не те тревоги и страхи, которые порою проведывают человека в ночи, присасываясь многоглазой тьмой к самому его лицу, а пронизанные солнечным светом картинки встреч — его и Ксении…

Виделся Савке оголённый овал её розового, прозрачного, как воск, плеча, на котором играли в пятнашки изумрудные тени листвы… её смеющийся взгляд, искрящийся счастливой слезой и улыбкой… Кожа у Ксении тонкая, белей молока, а волосы такие красивые, светлые, что даже и в пасмурный день кажется, что на них падает солнце.

…Вот они поднимаются по струганым прогретым ступенькам крыльца… В доме никого — все на покосе; она идёт впереди, он следом… Ксения бойко шлёпает вышитыми бисером чириками[57], а он не может оторвать от любимой глаз: полуденное солнце просвечивает белую ночную рубашку, и он отчётливо видит стройные очертания её полных ног, окатистых ягодиц, лирообразно переходящих в талию… Ему так и хочется поймать Ксению за руку, похлопать её ниже пояса, «зажать» в сенях, иль прямо здесь, на резном крыльце, но… она ускользает, бросив на него озорной, словно хмельной взгляд… В памяти Савки остались только белая стежка пробора, разделявшая её волосы на два золотистых крыла, да малиновое сердечко чувственных губ, сжимавших снежный венчик ромашки.

Он рванулся за нею… словил аж в горнице[58], у печи; хотел ей шепнуть что-то на рдевшее ушко, но ощутил на своих губах тёплые, пахнущие молоком после утренней дойки пальцы…

— Лягай на полати[59], там прежде застелено… Я же ждала тебя… Двинься. Молчи, ветрогон… Ты меня любишь?

— Ещё как!..

Он чувствует крутую девичью тугость груди, сверх края заполнившую его жадную ладонь. Кровь до одури стучит в висках, скачет жеребцом в жилах… Он ближе, теснее… Но она не даётся, ловко и сильно управляет им, как наездница:

— Да погодь ты, шальной, успеешь, возьмёшь своё… Кто у тебя отбирает? Постой. Дай насмотрюсь на тебя, Савушка… Какой ты к бесу «Сорока»? Дурый, кто обозвал тебя так, и слепец. Сокол ты у меня… васильковы очи.

Она отбросила с белого лба тяжёлую, как латунь, прядь волос и, влажно мерцая камышовой зеленью глаз, без затей и утайки открылась:

— Боюсь за тебя, слышишь?.. Боюсь, потому что люблю… Ты дороже мне жизни! Боюсь, потому что неведомый лютый враг у наших границ! А я не хочу, не хочу-у лишиться тебя! — срываясь на плач, вымученно прошептала она. И вдруг, замолчав, содрогнулась от собственной решимости и отчаянья: — Ну, чего ждёшь? Давай же, жги! Хочу тебя, родной… Хочу любить тебя со всей силой!

— Ксана… Ксаночка!.. — Он что-то бормотал ей, ласковое, бережно собранное в тайниках души; дрожал радостной, счастливой улыбкой, судорожно срывая с себя рубаху… Но когда Савка опрокинул Ксению на медвежью доху[60], она вдруг взмолилась:

— Ой, ой! Больно чуток… Погоди, гребёнка-зараза!.. Сейчас, ай!

Она, закусив губку, выудила из волос костяной гребень, но он выскользнул из пальцев и скакнул под полати…

Савка, костеря в душе встрявшего чёрта, крутнулся на край, чтобы достать «безделку», — не видать. Свесился круче вниз головой — углядел: «Вот ты куда упрыгал, провора!» Он хотел уже было словить гребешок, как… пальцы его схватились льдом, а шея окоченела…

Он не мог оторвать потрясённого взгляда от жуткой руки, которая протянулась из-под полатей, взяла гребешок и так же бесшумно исчезла…

Огромная, смуглая, отливающая копчёной желтизной, — она дышала чудовищной силой, и кожа на ней была под стать дубовой коре.

…Всё померкло в Савке: ровно горел в нём светлый каганец[61], да вот нахлобучили медный гасильник. Он будто лишился рассудка, как только осознал, что им грозит… Глянул через плечо, ан любушки Ксаночки — нет, словно её кто унёс на крыльях…

Безысходная злоба захлестнула Савку, заметалась в груди. И тут его словно пихнули… шибанули с размаху в лицо.

…Сорока очнулся — одурело открыл глаза и обмер. В предрассветной сукрови неба он увидел, как ниже по ручью, там, где безмятежно спали его друзья и знакомцы, к прогоревшим углям крался враг.

Их было не меньше дюжины… Сокольничий прекрасно видел, как бесшумно извивались змеями их тела по земле, как мелькали в траве подошвы иноземных сапог с загнутым вверх носком — гутулов.

…Он и глазом не успел моргнуть, как один из желтолицых оказался возле дядьки Василия, выхватил кривой нож, замахнулся над спящим…

Есть люди, кои в минуту опасности столбенеют; руки опустят и отдают, как овцы, свою жизнь на волю мясника… Да только Савка Сорока был не из тех. Сызмальства и вожжами, и лаской его вразумлял отец — княжий лучник: «Прежде дело задай рукам, а уж мозги — пущай вдогон перстам поспевают!»

Так и вышло! Не зря, видно, Савка накануне маял оселок — затачивал железные наконечники. «Ххо-к!», «ххо-к!» — это звенела сухожильная тетива его лука, посылая в полёт две стрелы.

«Ххо-к!» — третья подружка смерти с весёлой злостью сорвалась с тетивы.

Нет, неспроста на господском дворе Савка слыл важным стрелком. Недаром он с трёхсот локтей[62] без промаху «лупил» в серёдку подвешенной на крюк подковы. Не дрогнула его рука и на сей раз, не подвёл соколиный глаз.

Первая остроклювая вестница с хлюстом прошила горло лазутчика, угодив точно в трахею… Монгол выронил нож и, задыхаясь, харкая и клокоча хлынувшей из ноздрей и глотки кровью, рухнул снопом поперёк дядьки Василия.

Ошеломлённые внезапной гибелью своего собрата-ордынца, татары на мгновение оторопели.

И тут вторая стрела, высвистав песню смерти, с глухим стуком пробила кожаный доспех ещё одного, застряв по самое оперение между лопаток. Желтолицый всплеснул руками и уткнулся в серую золу кострища.

Но вот третья — изменница-стерва — лишь калено и звонко вжикнула по стали монгольского остропырого шлема и отскочила прочь.

Ан главное — «Слава Христу!» — было выиграно время!

…Когда Савка сломя голову с мечом подбежал на выручку — русская сталь уже яро звенела и грызлась с монгольской.

Наши не дрогнули — пластались будь здоров, но и татары, будто заговорённые колдовской молитвой, рубились отчаянно, крепко держа подо лбом кочевую заповедь: «Кто не защищается — погибает. Горе бросившим оружие!»

Однако и густая кровь русичей испокон веков ведала: «Победа воина — на острие его меча».

— Береги-ись!

Сорока едва успел пригнуться, и это спасло ему жизнь. Наскочивший на него огромный монгол вспорол воздух лезвием изогнутой сабли ровнёхонько в том месте, где только что была Савкина голова. И тут же снова разящий удар с жутким свистом опалил холодком щёку.

Распаренный безумием, кое рычало, скрежетало, лязгало вокруг, сокольничий выбросил вперёд меч. Сталь вошла меж рёбер врага, и Савка, не успевший выдернуть клинок, явственно ощутил на нём судорожный трепет оседавшей плоти.

Плоское, как сковородка, лицо монгола разорвал немой крик. На краткий миг их взгляды скрестились. На Сороку мертво таращились из узких бойниц залитые болью и ненавистью глаза. Смуглолицый подломился в коленях, в горле его застряло проклятье.

…Мимо пронеслась вспененная кобыла, тащившая зарубленного Хлопоню. Нога его запетлялась в перекрученном стремени, и лошадь несла ошалело в степь, мотая изнахраченное в кровь тело по щебню.

— Врёшь, злодыга! Кр-р-руши пёсью щень!!

Боевой топор Василия, умытый кровью, с плеча описал дугу. Страшный удар с длинным протягом развалил череп кочевника, как сосновую чурку, надвое.

И тут… враг дрогнул — не выдержал натиска. Ещё двое пали под ударами русских мечей. Остальные бросились к лошадям. Их оставалось трое.

Савка с Тимохой, сыном галицкого кузнеца, попытались нагнать отставшего в длинной кипчакской кольчуге монгола, но тот не давал им приблизиться, лихо выпуская стрелы одну за одной, покуда верхами не подоспели его ордынцы. Тогда он вскочил на круп коня и, цепко ухватившись за пояс своего соплеменника, издал победный клич Дикой Степи.

…Муть чугуном налила темя. В горле застрял тошнотворный ком, когда Савка вернулся к подводам. У костровища, поджав колени к груди, утробно хрипел ловчий Владимир (больше известный между своими как Разгуляй или Мочало). Под животом его курился жаром розовый с сизой прожилью глянец выпростанных кишок. Зола и песок густо забархатили этот пульсирующий корчью и мукой кровистый клубок.

— Отходит, спаси Господи… — Василий стянул с головы рысий треух, перекрестился. — Давай евось, робятня… на повозку, до кучи. Нехай там смертушку примет… Эй, Тимоха! — Зверобой растерянно огляделся окрест. — Сколь нас-то осталось вживе?

— Дак воть… трое и есть… Мы с Сорокой да ты, стал быть, кум…

— А Стенька Пест[63]? Ужли… тоже?.. — Каменные скулы Василия задрожали.

— Не сумлевайся, — мрачно прозвучал ответ. — Тамось он… у ручья. Видал я… как евось примолвила гадюка-стрела татарская…

— Н-да-а… Подковал нас нонче степняк наперёд. Воть тебе и «татаре», Савка… Бушь знать теперя, хто такие… зазнакомились. Благо хоть ты не оплошал, малый. Не твой бы дозор… всех бы под корень кончал тугарин. Ну-ть, давай… подымай его, паря… Шо плошки[64] уставил? В Киев зараз скакать нады! Князей скорееча упредить: степь под татарами!

Савка без промедленья подхватил под мышки Владимира, но тот взвыл по-звериному, заклацал зубами:

— А-а-ха-а-а-а! Братцы, кончайте меня! Христом Богом молю! А-а-а-а…а! Мочи моей нема! Ну шо ж вы тянете, гады! До-бей…

Меч Василия оборвал страдания Разгуляя. Ловчий дёрнул лопатками и навеки затих. Однако ни ему, ни другим сложившим головы княжим добытчикам отправиться в последний путь к вратам града Киева было не суждено.

Князь галицкий Мстислав Удатный поднялся с ложа, когда холодный рассвет только-только засочился сквозь тяжёлые тёмные тучи на востоке.

Ветер с Днепра рябил ржавую поверхность застоявшихся луж, жирных и вязких, как смола. Время было проведать свою дружину, потолковать с воеводой Степаном Булавой о предстоящих ратных делах, а дождь не знал терпежу, всё сыпал и сыпал.

Князь растёр ладонью широкую, как у тура, грудь. Встал на колени, трижды перекрестился на образа: «…Пресвятая Троице, помилуй нас… Господи, очисти грехи наша; Владыко, прости беззакония наша; Святый посети и исцели немощи наша имени Твоего ради. Господи, помилай. Господи, помилуй. Господи, помилуй. Аминь».

…И всё равно не было покою, не было лада и мира на душе Мстислава. Тяжёлые думы одолевали его: тёмное, грозовое время приближалось к южным границам родной Руси… Чёрные вести приносила Дикая Степь… Неведомый доселе ворог объявился с востока — лютый, безбожный язычник. Люди, бежавшие из степи, на разные голоса вещали одно: «Числа сему ядовитому, злому семени нет! Аки голодные волки, рыщут оне по земле… Милости и добра отродясь не ведают, почитают лишь кровь, грабёж и насилие, зовутся “татары”, и ведёт сей злобный народ виду ужасного краснобородый хан Чагониз! И есть ли он человек, аль упырь, али нечистый дух, — никто не знает…»

Князь свёл воедино тёмно-русые крылья бровей. Его синие, как воды Днепра при ясной погоде, глаза потемнели. Прислугу кликать не стал — отродясь не терпел, — сам стал облачаться, натягивать сафьяновые сапоги, когда за высоким окном послышались голоса поднявшейся вместе с зарей челяди[71].

На крепостных колодцах калено гремели вёдра и перекликались тёплые после недавнего сна женские голоса. Над сырыми крышами теремов и храмов поднимались пушистые дымы и таяли в оловянном бесцветье неба.

«Где добытчики? Бес их носит, чертей окаянных… Куда запропастился Савка Сорока? Уж трижды воротиться могли, — сокрушённо вздохнул Мстислав. — Ну, дайте срок… будут вам почести, дармогляды… княжий кнут в обнимку с вожжой…»

Он плотнее запахнул багряный кафтан[72], надел соболью шапку с золотой горбастой бляхой своего Углича, пристегнул к поясу лёгкий меч и ещё раз перекрестился на строгий, беспристрастный лик Спасителя.

Длилось это занятье всего ничего, ан в памяти ударили гулкие колокола… точно стайка быстрокрылых стрижей, пронеслась череда последних событий. И как от киевского стола[73] ко всем южным князьям были посланы гонцы на ретивых конях сзывать силу ратную на защиту земли Русской; и как он сам, после долгих колебаний, выдвинулся со своей дружиной в Киев, на съезд больших и малых князей…

В душе он где-то сочувствовал своему тёзке — великому князю Киевскому Мстиславу Романовичу, последнему из славного рода Мономаховичей. Шутка ли — принять в своих обедневших хоромах с честью и княжеской широтой «гурт» именитых гостей… Принять и их прославленных витязей… Ведь каждый князь являлся на съезд со своей дружиною… И чем выше был князь, тем с большей свитой он ехал. «Да… забот полон рот, — желчно усмехнулся Мстислав. — Ныне не та сила у Киева, как век назад, в пору правления Мономаха[74].

Тогда под его десницей была без малого вся Русь… И Киев, и Суздаль, и Смоленск, и Переяславль с Ростовом, и даже далёкий богатый Новгород — кланялись в пояс великому князю Киевскому… Да что там, принадлежали ему всецело, как говорится, “со всеми потрохами”. Тогда и половцы, и хазары знали место! Боялись Киева, как огня. По всем рубежам он, белокаменный, разнёс славу русского имени. Эх, кабы ныне так!.. — Мстислав вздохнул и, покусывая кончики усов, блистая глазами, мечтательно улыбнулся. — Вся Русь: и юг, и север, — единый стальной кулак! Сбудется ли мечта? Иль вечно нам по разные стороны быть?.. Еди-на-я Русь… Да я б кровь свою червонную до капли выцедил, чтоб дожить до такого… Эх, огонь жаркий мне сердцевину жжёт…»

Он подошёл к распахнутому окну-бойнице, глянул хмуро на слякотный двор, на людскую суету, и подумал: «Как всё же хлипко да зыбко устроен мир. Вот был прежде Киев… да весь вышел. Не так уж много и годов прогремело, ан на тебе — род Мономахов издробился, як просо… То куры поклевали, то свиньи пожрали, а то вражина пожёг… Князья роздали города и волости своим сыновьям, племянничкам, внукам, ей-Богу, как на Пасху сласти… И что? С чем теперь остался Мстислав Романович? Владеет Киевом урезанным да хилым. И Киев, град его златоглавый, не тот уж боевой жеребец, а мерин выхолощенный. За последнюю четверть века только ленивый не точил меч на Киев. Набеги и разгромы своих же, православных князей истощили матерь городов русских…»

И то правда: «Стонал и зализывал раны Киев не раз. Шли на него и владимирцы, и галичане, и суздальцы, и призванные чернодушными князьями дикие половцы[75]… И все они грабили, жгли, сильничали и зорили древнюю столицу»[76].

Так было… И многие шрамы, рубцы, бреши и выбоины от тех рубок и боёв мог наблюдать сейчас из своей высокой горницы галицкий князь.

Тяжким и непосильным грузом оказалось для киевлян возрождение своего стольного города после стольких нашествий. Много улиц и теремов, башен и храмов и теперь хранило следы пожарищ и разрушений…

Но в эту годину новая беда, куда более страшная, надвигалась из Дикой Степи… И она грозила не только Киеву, но всей Русской земле. «Страх перед этой грозой и собрал вместе непримиримых князей, гордых и упрямых, враждовавших между собой всю жизнь из-за лучшего простора, более доходного города, людной волости. Теперь и старые враги, коварные половцы, сами с поклоном бежали в Киев, прося подмоги»[77]. Их огромные лагеря буквально заполонили поля и подъезды к городу. Тут и там курились дымами их юрты, шатры, скрипели повозки… А сами они, угрюмые и поникшие, сидели на корточках, сбившись в огромные толпы, и ждали милости, ждали упорно ответа княжеского двора.

…Мстислав собрался уже было задуть перед уходом светильники, когда в сенях раздался частый скрип половиц, и незапертая дверь приоткрылась.

— Княже пресветлый, дозволишь? Это я — Булава, воевода…

— Поздно дозволенье испрашивать, коль за порог шагнул! Да проходи, Степан… Как там на княжем дворе?

— Эк, зараза, так и не распогодилось небушко… Здравия желаю, защита-князь! Как спалось, Мстислав Мстиславич?

Седоусый матёрый ратник, с буро-сизым сабельным шрамом через левую скулу и бровь, поклонился в пояс. Князь тепло приобнял старшину[78] и молвил:

— Слава Богу, Степан, без снов. Но ты мне зубы не заговаривай, воевода. Что, до дружины дойдём?

— Да погоди, пресветлый, успеется. Я-ть только от них… Всё добром. Пущай хоть мальца уймётся проклятый. — Булава стряхнул с серого плаща дождевую россыпь, снял с головы стальной шлем со следами былых боев. — Погутарить бы трошки след… да чайку испить? С рассвету маковой росинки у рте нет.

Сели на лавки друг против друга за широкий дубовый стол, накрытый белой кистючей скатертью.

Посыльный — тут как тут — по кивку князя тотчас сладил «купца» на мятном листу, принёс и орешков в мёде, и прочих капризных заедок.

…Последние зыбкие тени уходящего дня ложились на гребни холмов, и ожерельем малиновых углей их осыпал закат. На смену недолгому сумеречью с диких равнин кралась густая пелена мрака. К северу от Залозного шляха, что издревле служил торговым путём от Азовского моря к Дону, там, где виден остров Хортица, стояла на дележе добычи разбойничья ватага бродника Плоскини.

До прошлого года в травень, червень, липец и серпень[88] он и вправду занимался перевозкой на паромах и стругах дорожных путников и купцов. Ещё раньше на пограничных заставах его знали как Плоскиню-лошадника. Сын торопецкого шорника пригонял в Киев табуны кипчакских коней; слыл он у половецких ханов и за толмача[89]. Но уже тогда на киевских торжищах-толкунах он сыскал себе недобрую славу наглого, нечистого на руку пустобрёха, продававшего запалённых, изноровленных[90] коней.

Однако то хлопотливое, полуголодное времечко безвозвратно кануло в лету. Прикинув «хвост к ноздрям», Плоскиня быстро смикитил: «Отнять проще, чем заработать! Зачем горбатиться, гнуть спину? Сносить униженья и ждать, когда тебе с богатого стола, как шелудивому псу, швырнут мозговой мосол? Зачем всю жизнь копить медяки, когда в руке есть кистепёр[91] иль вострая сабля?.. А с нею-подружкой и золото, и серебро, и прочее добро купеческое — всё твоё, живи — не горюй!»

Сказано — сделано: Плоскиня окружил себя беглыми татями[92] и лиходеями, по коим плачет петля. Их было немного — дюжина, вместе с ним — чёртова, но от них исходила какая-то зловещая сила, безмолвно признаваемая всеми. Даже среди суровых, привыкших ко всему «коренников» пограничья Плоскиня и его шайка в овчинных обшарпанных полушубках выделялись своей жестокостью и кровожадностью, под стать диким половцам. Тогда же отпетое братство избрало его за силу и смекалку на разбойничьем кругу своим вожаком… Прошло не более года… но о волчьей стае Плоскини уже предпочитали в округе говорить шёпотом. Плоскиня, или Залозный Оборотень, как ещё с суеверным страхом называли его в рыбачьих артелях, внушал ужас своими разбоями и клятвами отомстить. А это обстоятельство на стыке границ киевских застав и Дикой Степи было столь же весомо и однозначно, как голос смерти.

…Но на сей раз «убивцам» Плоскини никого не пришлось выслеживать. Нежданно-негаданно богатая добыча сама пришла в руки — и от них, притаившихся в камышах, потребовалось лишь терпение и выдержка степных падальщиков.

В эту ночь над степью прогромыхала гроза. С востока, запалённо дыша, разметав свою воздушную гриву, налетел ветер, промчался свистящим вихрем, и за ним незримым шлейфом потянулась густая прохлада и горькая пыль.

Сабельный всполох молнии вспорол брюхо набухших дождевой хлябью туч, и долго лепилась и клеилась напряжённая тишина, прежде чем в «небесных горах» загрохотал медью раскатистый гром.

Ливень нещадно сёк траву, прибивал к земле сочную зелень её упрямых вихров, взрывал пересохшие жилы ручьёв бурливой водой.

…Но тихо и уютно в шатре наложниц… Увидишь — красавиц прекраснее нет!

Походная белая юрта Субэдэй-багатура проста и сурова, как юрта обычного кочевника, каким он сам был сорок лет назад. В ней нет шёлковых китайских ковров, нет ни персидских, кавказских, нет никаких… Как нет и расшитых птицами и цветами атласных занавесок, развешиваемых по стенам. Вместо пуховых подушек, затянутых в нежнейший сафьян, и ковров на землю брошены простые серые войлоки. По кругу решётки юрты расставлены вьючные кожаные сумы, уже зашнурованные, всегда готовые к конному переходу; в изголовье — татарское седло с волосяной подушкой, вместо перины — гривастая шкура яка[104], вместо одеяла — тигриная, с когтями и хвостом; на стенах оружие — сабли, мечи, кинжалы, кольчуги, конская боевая сбруя, щиты и копья, луки и колчаны со стрелами…

Но ничего этого нет в тёплом шатре восточных красавиц… Глаза их узки и схожи с глазами рыси… У других, напротив, — они широки, как у робкой газели, и темны, как влажная южная ночь… в них отражаются звёзды и прыгающие искры костра.

…Когда Субэдэй и Джэбэ-Стрела проникли в половецкие степи и достигли южных границ Руси, их отряды встали на отдых близ реки Калки. Перед вторжением в чужие пределы следовало откормить табуны, набраться сил и собрать нужные сведения о неведомом народе…

Субэдэй, объезжая степное приволье, распорядился разбить себе юрту на солончаковом кряже морского берега, неподалёку от устья ленивой мутной реки.

Нукеры, скаля зубы, с радостью взялись за дело — всех их ждал долгожданный отдых. Дюжина мохногорбых верблюдов с утробным рёвом доставила на вершину кургана несколько разобранных юрт. Прибыли в повозках и молчаливые пленницы из разных племён и народов. Укрытые с головой одеялами китаянки, грузинки, туркменки и половчанки со страхом ждали своей судьбы. Под плетью монголов они пели родные песни своих убитых отцов, мужей и братьев, когда устанавливались полукруглые решётки юрт и обтягивались белыми, как кобылье молоко, кипчакскими войлоками…

Возвратившись с ястребиной охоты, Субэдэй нахмурил седые брови и, ещё раз глянув в сторону своих юрт, гневно крикнул:

— Зачем поставили три? Кто распорядился?!

— Как «зачем», бесстрашный? — удивился подбежавший улан[105]. — Так было всегда!.. В первой ты, мудрый, будешь думать, как покорить урусов… В другой разместятся твои быстроногие гепарды и любимые охотничьи барсы… А без третьей нельзя могущественному монголу! В неё, прославленный, мы отобрали и заперли лучших кипчакских невольниц. Они будут петь, плясать и… ублажать своими ласками… тебя, избранный.

Субэдэй криво усмехнулся на неприкрытую лесть своего нукера. Сказал, как отрезал:

— Угга![106] Впереди великая битва… Мне сейчас не до них! Пусть во второй юрте рычат барсы. — Суровый багатур спрыгнул на землю и, звеня чешуйчатой броней, бросил: — А в третьей пусть для меня варит баранину старый Саклаб. Наложницы в походе, как вино в пустыне… Жажду мёдом не утоляют. Раздайте их отличившимся в бою сотникам.

…Саклаб с закопчёнными котлами и казанами, с большим деревянным черпаком, роговыми ложками, ножами и круглым ситом из конского волоса для просеивания муки от червей и личинок, расположился в третьей, из чёрного войлока, юрте.

Этот жилистый, похожий на сыромятный ремень раб с тесёмкой из лыка вкруг головы был схвачен татарами в пути около Астрабада. Нукеры пояснили тогда своему господину:

— Сей пленный старик — по крови урус. Он из той неведомой страны на севере, которую нам приказал покорить Чингизхан… Мы узнали, он был кашеваром у мирзы[107] Мухаммеда[108]… Когда твои тумены взяли город, этот пёс выкрал коня и хотел бежать к своим, на родину. Бесстрашный, он говорит на всех языках и умеет справлять всякие кушанья. Возьми его в подарок от нас… Может, он пригодится тебе.

— Этот раб будет готовить и пилав с миндалём, и чилав со сливами, и шурпу, и кайнэ из гороха, и пахлаву…

— И яд, который подсыплет однажды?.. — Субэдэй подозрительно посмотрел на стоявшего перед ним с колодкой на шее раба.

— Тогда прикажи зарубить его здесь, как шакала! — Улан с готовностью схватился за меч.

— Успеется. Прибереги свой пыл для сечи, Бургут. А это что за щенок с ним? — Субэдэй кивнул на мосластого, со спутанными волосами, черноглазого юношу, стоявшего на коленях рядом со старым Саклабом.

— Это Туган. — Нукер схватил за волосы пленника и задрал ему голову, точно жертвенному барану. — Этот приёмыш-молчун будет помогать старику в готовке.

— Заткни свою пасть, Джунгур! — Внезапная вспышка гнева осветила изуродованное сабельным шрамом лицо багатура. — Этот «старик» моложе меня!.. Управится сам! Других дармоедов мне не надо. Каждая собака норовит вилять хвостом при котле! У меня и без этого щенка по горло китайских и меркитских[109] стряпух… Ему нужно воевать во славу Кагана, а не замешивать тесто, как бабе. Сбейте с него колодки, дайте меч и отберите из табуна лысого и шелудивого мерина. Сегодня же отправить его в передовую сотню, и пусть учится военному ремеслу[110]. Если из него выкуется хороший воин, то он сам добудет себе в бою и коня, и седло с броней, и весёлую девку… А если нет — ему и так срубят башку в первой схватке… Значит, так надо. Потеря невелика…

…И вот теперь курени Субэдэя и Джэбэ стояли на Калке. Нукеры кагана были довольны — привольная степь порога не знала, границы её упирались в синий горизонт; кругом лоснилась под ветром высокая зелень сочной травы; плёсы, протоки, старицы были богаты рыбой и дичью. Повсюду бродили тучные гурты скота, отбитого у половецких ханов: быки белой масти, высокие в холке, с огромными, «ухватом», рогами, бараны жирные, курдючные, тоже белые; и войлоки половецкие, как и юрты — того же цвета, белые, будто соль.

…Временами среди шумящих лукоморских волн маячили паруса иноземных судов, но они проходили стороной, боясь даже приблизиться к берегу, который кишел захватчиками, как падаль червями.

Но монголов это ничуть не печалило. Степняки с востока привыкли: с их появлением всё живое под солнцем в ужасе разбегалось кто куда… Сбывалась мечта Чингизхана: медленно, но верно мир сгибался в бараний рог под плетью монголов. Теперь под нею должна была согнуться и христианская Русь.

По вольному глянцевитому шляху, ведущему в Киев, вдоль могучего Днепра, где в течение многих столетий проходили торговые обозы и богатые караваны, сразу после прихода полчищ татар в Дикое Поле движение встало. Опустели придорожные корчмы и харчевни, радушные «питейники» и постоялые дворы… Все они — заброшенные, в спешке покинутые, без ворот, крыш и крылец, выломанных и растасканных ратниками княжеских застав на костры, — угрюмо и сиро доживали свой век, став приютом для лихого бродяжьего люда, одичавших собачьих стай и хрипатого воронья.

…С тревогой и тяжёлым сердцем взирали на это запустение дядька Василий и Савка Сорока, возвращаясь в Киев вместе с панцирниками старшины Белогрива. И чем больше наблюдали эти картины, где всюду валялись растасканные канюками[135] и шакалами людские кости, остовы разбитых телег и брошенный скарб, тем крепче наливались их души тусклые свинцом.

Повозка на высоких половецких колёсах, в которой тряслись оставшиеся «вживе» (после стычки с монголами) галичане, сводила с ума унылым скрипом. Перегруженная ратной поклажей, кольчугами и щитами, она едва поспевала за рысившей верхами дружиной. И как ни резвил, как ни подгонял кнут Василия упряжных быков, они с тупым равнодушием продолжали мерить пыльный большак набранным ходом.

— Эва, какая хрень-мертвечина вокруг… Жуть, да и только… Ни людыны тебе, ни дымка живого… — со вздохом ворчал зверобой. — Одне только коршунюги над нами крестами могильными кружуть…

Дядька Василий привстал на коленях, щупая глазами степь, подсчитывая вёрсты до зелёной каймы показавшихся дубрав.

— За весь вчерашний дён, почитай, от самой заставы Печенегская Голова… лишь два обожратых стервятиной[136] бирюка пересекли нам дорогу. Сытые, сучары, мать-то их в хвост… Не пужливые вовсе! Ровно мы все тут теперя не люди… Так-то вот, гаврик… Одно слово — татаре тут прошли. А ведь это… слышь, Савка?! — Василий в сердцах вытянул бычьи спины кнутом. — Токмо их, значит, татаров передок тут клювом пощёлкал, вынюхал, шо и как… Теперича жди, Русь… нагрянуть, дьяволы, всей темнотой поганой, только дяржись! Ты шо молчишь, букой? Плечо-то как твоёно? Ноить?

— Да шо мне будет! — Сорока ощерил кипенные зубы в улыбке, почесал вокруг перевязанной раны бурое от загара плечо. — Ты ж знаешь, кум, на мне всё як на собаке заживает.

— Эт точно, — подморгнул зверобой. — Скоре гавкать начнёшь, як псина. Га-а-га-га-а!

…Сверкая доспехами, дружина ходко пересекла кочковатый летник, по которому ещё в прошлом году народ перевозил сено к гумнам, когда до слуха долетел гул набата. Тревога в Киеве! Воевода всадил каблуки в бока пляшущего на дыбах жеребца, поскакал обочь леса, следом за ним, гикая на коней, сорвалась дружина. Версты полторы всадники торопили оскаленных лошадей плетьми и криком. Долгий овраг, излучисто тянувшийся вдоль грудины холма, повернул влево… У рубежного съезда, там, где дорога разбегалась на три отрожины, отряд по знаку поднятой руки Белогрива придержал борзых коней. Теперь они остро воспринимали каждый звук, нервы у всех были на пределе.

Савка насилу дождался, когда взопревшие быки с надсадным рёвом домолотились до места.

— Дывись, кум! — Сокольничий, поднявшись на возу во весь рост, указал рукой в сторону Днепра, куда с тревогой вглядывались и все остальные.

А там переполох! Содом и Гоморра![137] Левый степной берег Днепра, супротив Киева, был на две версты запружен скопищами людей. Берег, казалось, обратился в расползающуюся вдоль воды разношёрстную лаву. Покрышки повозок, конские морды, шлемы, щиты, копья — всё двигалось и искрилось на солнце. Синие, зелёные, жёлтые стяги — отличительные знаки родов половцев — мятежно колыхались над скопищами всё прибывающих из степи всадников.

— Едем! — Белогрив, привстав в стременах, взмахнул плетью.

…У въезда на стольный двор, там, где дозорили две сторожевые башни, киевские панцирники силой отсекли городскую челядь, холопов и смердов — знай, голь перекатная, место своё! «Детинец»[149] Красный Двор не предградье посадское — княжний караул шуток не терпит!

...Пение меж тем нарастало, подобно морскому приливу. Впереди показались латники в алых и темно-индиговых корзно, в железных шлемах с полузабралом в виде ястребиной маски. Следуя лёгкой грунцой[150] по обе стороны процессии, они не пускали никого нарушать строй. Белые и вороные доброезжие[151] кони поигрывали под ними, яркие фонтанчики-торчки султанов трепетали на ветру, горели на солнце богатые сбруи, нагрудники и стремена. До слуха донёсся визг и гомон:

— Дорогу-у! Прочь ты, окаяха!..

— Куды прёшь, морда проклятущая...

Два легковооружённых наездника гнали вдогон со двора невесть откуда прорвавшегося кобеля — проткнули приблуде заднюю ляжку копьём, стащили за бордовый хвост настырного за ворота...

...Теперь уж зримо всё стало как на ладони... Гридники и князья — шеломы долой, на суровых лицах заиграли отблески золотых хоругвей и стягов; твёрдые борозды рубцов и шрамов — следы былых рубок — порозовели, морщины сделались мягче, в глазах будто ветер надул — заискрились нежданные слёзы. И, право дело, казалось, каждый из них услыхал оттаявшим сердцем голос Небес: «Как вы живёте?.. Кайтеся в грехах ваших... помните Меня... Помните о Руси, вскормившей вас своею грудью... Оглянитесь, очиститесь от вражды, от глупости вашей!..»

Пышная церковная процессия в парчовых ризах явилась к сроку... Время было остудить и утихомирить разгоревшиеся страсти и споры. Дюжина дородных дьяконов, покачивая кадилами, развела своим мирным ходом князей по сторонам; детские певчие голоса погасили грубую, ожесточённую брань, а глубокая седина протопопов с серебряными крестами в руках вконец пристыдила схватившихся за оружие и внесла пусть зыбкую, но тишину и смирение на княжеский двор.

«...Отрок, в белом холщовом стихаре[152], чинно нёс светильник с крестиком на высоком древке. За ним хоругви — святые знамёна православные. Тяжёлые, трудные хоругви. Их несли по трое, древки в чехлы упёрты, тяжкой раскачкой двигались — тёмные стрелы-солнца — лучи на них: Успение, Благовещение, Архангелы, Снас-на-Бору, Спас-Золотая Решётка... Чудовские, Двенадцати Апостолов, Иоанн Предтеча... — древняя старина.

Тяжело... Послушники Христовы шли неспешно — красные, со взмокшими на лбах лохмами, шли, ровно пудовики у них были в ногах... И снова — святыня хоругвь — тоже похожа на огромную звезду с лучами, и в этой звезде, в матовом серебре, будто на снежном блеске, светилось Рождество Христово. Блеск от него на солнце нещадно слепил глаза. Звезда покачивалась при шаге, цепляла и звенела об сквозящую лёгкую хоругвь праздника Воскресения Христова. Больше пуда хоругвь-звезда, и на одном-то древке, а не втрояк!

Слёзы жгли людям глаза, но то были слёзы радости, потому как они постигали в этот чудесный миг: есть у Руси такое... выше всего на свете — Святое, Бог!»[153]

— Сдержимся! Помолчим!! — прогудел низкий бас духовенства. И следом за ним, над склонёнными головами князей, затянулся надтреснутый голос владыки:

— Братие и сыне мои любезные! Научитесь быти благочестивыми делателями по евангельскому слову! Понуждайтесь на дела добрые, светлые, во имя Господа — Спаса нашего ради! Языку удержание, уму смирение, телу порабощение, гневу погубление!..

Морщинистая рука митрополита (призванного на служение в Киев из «смуглых» греков) благословила всех ратников на три стороны.

Величественная процессия в парчовых ризах продолжала вершить крестный ход, окропляя стены Киева, великокняжеский терем, примиряя строптивых господ, вразумляя чрез слово Божье их зверистых старшин и воевод, вселяя в души надежду и силу.

— Господи, силища-то какая... священная! — Князь Василько заворожённо смотрел на движенье хоругвей, и грудь молодеческую переполняла терпкая гордость в союзе с радостью, точно через эту нетленную благодать — в колыханье, блеске и звоне — Праздники и Святые в воздухе плыли над ним, — и персты самого Неба касались его ланит[154]. Мороз гусил кожу, в горле стоял ком, когда по стальным рядам взрывалось раскатистое, дружное, вдохновенное: «Верую-у! Славься-а! Любо!»

...Князь галицкий Мстислав глубоко вбирал льющийся со всех сторон благовест и крепко ударял себя в плечи и грудь двуперстой щепотью, осеняясь знамением. И все крестились вместе с ним, как перед сечей...

Окружённый многоцветным половодьем просветлённых лиц и хоругвей, наполненный сберегающими словами молитв, он ощутил наконец душевное облегчение, словно упал с его плеч могильный камень, а сам он слился с шествием, песнопениями, чарующим мерцанием церковных риз... И вот уж, не различая молитвенных слов, подчиняясь лишь таинствам торжества, вдохновенным голосам певчих, его жёсткие губы стали шептать молитвы. Он взывал ко всем тем, кто смотрел на мир с сочных киевских небес, из-за белых кружев проплывающих облаков. Нет, он не выпрашивал благ для себя и не стенал о продлении срока дней своих во славе, но взывал к Небесам... Взывал истово, чтоб откликнулись Они и вразумили наконец этот погрязший в безумстве, корысти, вероломстве и зле мир, в котором он, Мстислав Удатный, тлел, погибал без цели, прожигая дни свои, как и другие князья, в буйных пиршествах, диких охотах и братоубийственных стычках.

— Господи Боже, ненавидящих и обидящих нас прости, Господи Человеколюбче. Благотворящим благосотвори. Братиям и сродникам нашим даруй яже ко спасению прошения и жизнь вечную. Уговори князей стояти дружно, любовно за Русь, забыв обиды и распри. Возьми, Владыко, жизнь мою, коли на то жертва нужна! Больше у меня, раба Твоего, нет...

Князь продолжал молиться, а вольный ветер с Днепра перебирал и забрасывал за его плечи длинные русые пряди волос, в которых, как в речных струях, играло солнце... Мимо на холсте несли тёмную, в серебре, огромную икону: Великая глава Спаса, а за ней ещё и ещё — все украшены гирляндами из цветов... Видны взмокшие головы, ясные лысины на солнце, напряжённые шеи, взирающие глаза, в натуге — в мольбе к Богу.

У ступеней каменных от радости задыхается в захлёбе чей-то голос:

— Оно Господня сила, у ликах священных явленная... Заступники наши все, молитвенники Небесные! Дывись, брат! Думаешь, шо... земное це? Ни-и... це уж самое нэбо движется землёю грешной... прославленные все, увенчанные... Христовы слуги... подвигами освеченные навеки... сокровища благих...[155] А мы все грешные, сквернословы, жадюги, чревоугодники!.. Кайся, брат, не жалей лба!

— Милостив Господь, и Пречистая у нас заступа!.. — тянут высокими голосами певчие.

...Могучие воины рухнули на колени, как трава под косой. Кой-кто из чувствительных в слезах и покаяних пополз... понёс радости и сомнения Пречистой.

...И вновь мелькали хоругви, певчие в кафтанах — цветных, откидных, подбитых — и великое духовенство Киева в серебряных и злачёных ризах; причетники, дьяконы, протопопы в лиловых камилавках[156], отроки в стихарях, с рипидами[157], с зажжёнными толстыми, в руку, восковыми свечами; на золочёных древках лики крылатых херувимов[158], дикирии и трикирии[159], кадила... и вот просияла золотым слитком высокая митра[160] архиерея[161]...

Пели «Царю Небесный»... Процессия торжественно обошла великокняжеские чертоги, щедро окропив святой водой людей, стены и землю. И вот уже последние стяги замаячили у ворот. Не видно стало блеска — одна сплошная чернота колышущихся спин и голов горожан...

Галдящая детвора облепила горохом галереи[162], заборы, деревья... Златоносное празднество медленно уходило, а вместе с ним на душу исподволь опускалась светлая печаль, в которой продолжал слышаться тонкий звон сталкивающихся хоругвей и, казалось, был виден их священный блеск.

…Нелюдимая, иссохшая степь, ночами едва успевавшая отдышаться к рассвету, в полдень вновь задыхалась от жажды. На солончаковых гребнях чах и ник унылый ковыль. Сушь, зной и хриплый, надсадный свист сусликов сводили с ума.

В линялой, стальной синеве неба плавилось солнце, а ниже зависли чёрно-медные полудужья распростёртых крыльев стервятников. Вдали слепяще и неотразимо сияли застывшие, как слюда, ленивые воды Калки[169]; на взгорьях дымилась и колко звенела кузнечиками горячая трава; пёстрый кречет, кренясь, резал острыми крыльями воздух, и внизу по грудине земли бесшумно скользила его скорая смертоносная тень...

Тишина. Только под карминовым взлобьем хребта, там, где тянулась с незапамятных времён звериная тропа, слышно было глухое «чаканье» — копыта коней гребли пылищу, да торопливо бренчал металлический звяк уздечек...

К полудню с азовских берегов налетел упругий суховей. Ветер косматил гривы коней, лоснил корсачьи опушки монгольских треухов, хватал всадников за полы стёганых азямов, играл бунчуками копий, с-с-свистал в мелких звеньях кольчуг, принося с собой горсти колючей пыли и шершавого песка.

— Во-ды... во-ды дате!

Бродник Плоскиня пришёл в себя, задыхаясь от жажды; язык распух, превратившись в наждак. Перед глазами дрожали и раскачивались раскалённые камни, бурая земля рывками уходила из-под копыт...

«Твою мать!.. Чёрт тебя во все места нюхай!.. Попал...» — Плоскиня с ледяным ознобом понял: он — пленник... Лежит на животе, лицом вниз, поперёк хребта вьючной лошади, со связанными сыромятным жгутом руками. А впереди и сзади него татары... «Твою мать!.. Хтой ты теперь? Червь, огрыз человечий! Уж лучше бы ты сдох там, у реки... Куды меня прут?.. Остался ли хто из моих вживе? Чаво ждати? Избавы? Пыток... смертушки? Эх, краше зарубил бы тебя тугарин... А теперя жди, докотют до стана... и зачнуть с живого шкуру спускать на сапоги... с этих волчар станется...»

— Во-ды дате! Злодыри-чужероды... Ладило б вас на осину!..

Но никто даже не оглянулся, ничего не ответил на его зов. Татары продолжали пылить тем же куцым, но бойким намётом, не сбавляя, не прибавляя ход своих низкорослых скакунов.

Так ходко прошли версты три через жухлую лощину; подрезвили коней — поднялись на очередной гребень.

Воины зорко огляделись — раскалённая мёртвая степь курилась жаром, и всё окрест казалось призрачным и прозрачно-недвижимым... И даже далёкий меловой курган, к которому направлял морды коней своего отряда сотник Чан-жу, голубел в дрожащей плазменной дымке и виделся сказочным миражом.

— Пить, пить... дате, собаки! — Плоскиня подавился каркающим кашлем и когда снова насилу прирассветил глаза, то встретился с непроницаемым взглядом узких, чужих глаз. Чёрные, раскосые, без белков глаза секунду с пугающей внимательностью изучали Плоскиню... Но вдруг лицо-маска, скованное злым напряжением, треснуло в зверином оскале. Взвизгнула монгольская плётка и, обжигая до паралича, змеёй обвила лицо бродника. Больше Плоскиня ничего не зрил и не слышал. Ослепившая боль вновь бросила его, обескровленного, в беспамятство.

...Раскалённый пунктир страданий колкими сбоями вновь проник в сознание пленника лишь тогда, когда сотня Чан-жу уже подъезжала к монгольскому лагерю.

Бродник не помнил, что именно растолкало его, что вырвало из обморочных пут... Он определённо «ухватил» только то, что в какой-то момент отчётливо услыхал близкие гортанные голоса, железный звон оружия и стремян. Скрип седел и терпкий запах лошадиного пота, которым насквозь провоняла его окровавленная рубаха...

Чуть приоткрыв глаза, он был раздавлен увиденным. Грандиозная панорама, открывшаяся ему на подъезде к монгольскому стану, заставила Плоскиню на время забыть даже о своих муках. Само прибытие в лагерь он помнил едва-едва, точно в горячечном бреду: то яркие вспышки сочных картин, то снова провал и полная темнота... Но одно крепко-накрепко врезалось в память, когда кони поднялись на сторожевой курган. Он мог поклясться на кресте, что разлившийся до горизонта татарский стан держал безбрежный свод неба на густых дымах своих юрт! И гул этого доселе невиданного Дикой Степью становища, подобный морскому, наверняка был слышен за несколько вёрст.

…Долго ещё набрякшая думами гридница слушала половецкого хана. Затем вспыхнули отдельные голоса:

— Похоже, и вправду силён ворог. Чёрны тучи надвигаются на Святую Русь, братья.

— На то и война...

— До берега Хазарского моря, пожалуй, далёко будет... Дён двадцать, ежли не более. Так, нет?

— Да хоть бы и месяц! То мы в походы не хаживали? Наши славные пращуры щиты на врата Царьграда прибивали![181] Аж ли мы хуже?

— И лихих варягов[182] били, и хазар, и коварных печенегов, и прочую нечисть!

— Тише ты, Злат! Всё так, да только помнить нам след... Народ неведомый, лютый, числом немереным на Русь прёт. Идеть скоро, изъездом. Слышал же даве, каждый воин ихний до трёх сменных коней имееть... А у нас, шо греха таить, и двух-то не на всех наберёшь.

— Тем паче надо с честью встретить гостей незваных. Должно зараз разнести их в хвост и в гриву и прижечь навеки. Пусть сполна отведають морды татарские меча русского!

— Верно глаголешь, князь Василько! Молодца, Ростов!

— Да погодите вы горло драть, соколы! Не здравицы распеваем... — Фёдор Оглядчивый из «младших» смоленских князей взял слово, не поднимая от скатерти глаз. — Стоит ли сломя голову в пекло лезть? Не зная броду, не суйся в воду. Осмотреться надо. Котян сказывал, татары с левого степного берега Днепра вслед за ним пылят.

— Ну и что ж?!

— А то, что кони Чагониза не крылаты! Днепр не перелетят... а мы все паромы пожжём.

— А ежли перелетит саранча?

— Да и шо им паромы, коли броды на реке есть. Под пытками, под огнём татаре развяжуть языки колодникам... и айда молотить!

— Так ведь, один бес, сядут дух перевести, — возразил Фёдор, — тогда и поглядим, что Бог послал... Выждать след, как бы беды не случилось...

— Ты что ж, князь, за стенами предлагаешь нам отсидеться? — звеня кольчужным звеном, возмутился Мстислав Удалой.

— А может, то мудро, то правда?.. — с расстановкой и значением надавил Фёдор.

— Кривда! Верно кличут тебя Оглядчивый... Не о твоих ли молодцах гутарят: в драке семеро на одного лезти не боятся. Не в твоей ли волости к Рождеству телушку огурцом зарезали?

— Будет, Мстислав, раздор сеять! Кончай разбив-разброд!

— По делу глагол держи!

— А по делу... — Князь Галицкий, изломив собольи брови, говорил убеждённо и резко: — Защита воина — остриё его меча и борзый конь. Медлить нельзя! Татары валом идут сюда — тем лучше. Значит, нам уже ведом их путь. Их тьма? Славно! Значит, русским мечам, что выйдут в степь, придётся их много убивать.

Что толку сидеть за стенами? Тысячи воинов будут жрать баранов, а их ретивые боевые кони — исходить силою. Братья отважные, братья испытанные, законы наших предков просты и ясны: почитай Христа, люби жену свою, детей и защищай Родину. Так не забудем их! Победы рождаются в битвах! Мы должны выйти единой ратью в степь. И дать бой на равнине. Будем стойки, как наковальня, и сокрушительны, как молот кузнеца. Мы будем драться за Русь до последнего вздоха, покуда в жилах стучит кровь! И знайте, сию битву будут помнить в веках, как не предадут забвению её героев и её стяги!

— А ты не думаешь, Мстислав, что эту славу... держит за руку наша погибель?

— Так что с того?! Для чего ещё рождён воин? Русь стояла и до нас с вами. И стоять будет, ежли мы её защитим.

— Быть посему! — зычно раздалось со всех сторон.

— Примем их на остры мечи и секиры!

— Ты с нами, Удалой?

— А где ж мне быти, князья стольные? — со счастливой улыбкой откликнулся Мстислав. — Уж коли я говорю с вами, то буду с вами! Безумие — ждати ворога у ворот родных городов. К чему высокие стены, ежели за ними прячутся не жёны, дети и старики, а закованные в броню витязи?! Зачем тогда наш сбор в Киеве, зачем дружины, коли они не готовы броситься на врага по указанию твёрдой руки?

— Вот только чьей руки?! — закричали князья. — Кто голова?

— Кто станет набольший? Кто поведёт полки? Курск и Полоцк под десницей Киева не выступят.

С другой стороны ратно гремело:

— Пусть тогда знамёна[183] наши поведёт Мстислав Галицкий. Даром разве Удатным прозван? Верим — он принесёт удачу!..

...И снова до хрипоты, до раскалённых очей спорили между собою князья. Крик и шум в гриднице был подобен прибою. И не было сему гаму и хаосу края.

Сам Мстислав Удалой, большой охотник до наживы и славы, горячо напирал:

— Табор надо брать татарский! Перво-наперво к Лукоморью идти след! Захватив товарища языцы, обогатимся зело! Тогда не токмо князь с воеводой, но и простой нанцирник получит добычу добрую. Не зазря коней и ноги стомим...

Мысль сия — о походе к берегам Хазарского моря — многим грела душу: грабёж — дело верное, внакладе никто не будет...

Но вот беда: съезд князей южнорусских никак не мог избрать главу — воеводу для всех знамён.

...К радости иль беде, но тем же временем с дальних восточных застав киевских примчался с «тревогой» дозор.

Иван Чабрец, не вынимая из стремян сведённых судорогой ног, насилу доложил Белогриву:

— Воевода, защита наша... Беда! Неведомые полчища сплошной лавой движутся к Днепру... На Киев идёт враг, враг лютый, нечистый! Жгет дома и остроги... Не щадит младости детей и немощи старцев. Степь стонет: что-де отнял он отвагу у их воевод... Народ окраин молит — Отчизну нашу защитить!

— Кто оне?

— Никто о них толком не ведает, друже... Отколь идуть, шо за язык имеють и какой веры будуть. Одне их кличут татары, иные — таурмены, другие — ещё как... Бог один весть, кто суть и откель изидоша оне.

Эта чёрная весть мгновенно «исклевала» страхом Киев и разом ускорила решение высоких мужей выступить против татар. «Луче ны (нам) принята я (их) на чюжей земле, нежели на своей», — согласились князья.

— Чтобы делу быта резвей, — предложил Мстислав Старый, — сплавляться станем на боевых ладьях — щитами укрытыми... Грудь Днепра пересечём возле Хортицы[184]...

— Там и разобьём стан!

— Добре!..

И ещё в одном споро сошлись князья: «каждый сам во главе своей рати идоши»; никто другому «не указ», «не помеха» и «пути-дороги не переходит».

Кто — удачливый да прыткий — первым поспеет к Лукоморью и разметает татарское «гнездовище», тот «по любви» и «чести» обязан будет поделиться с остальными дружинами.

...Все торжественно, как подобает, приложились ко кресту в присутствии архиерея и других высших чинов духовенства; клятва не преступить «обещанного слова» вершилась под величественный звон Святой Софии, заложенной ещё Ярославом Мудрым[185].

Обещали князья и то, что «ежели кто из них таки поднимет брань супротив другого, то быти всем заодно на зачинщика».

...И вот наконец, после всех передряг, раздоров, «братаний» и клятв, князья шумно вышли на двор размять ноги, оглядеться окрест.

Тёплый янтарно-розовый вечер пах свежеиспечёнными ковригами хлеба, нагретым солнцем смородиновым листом и чем-то ещё волнующим, обещающим...

Возле высоких стен гридницы протянулись ражие ряды всё тех же длинных дубовых столов, составленных челядью для пиршества, а на них... каких только яств не снесено, не поставлено! И оленина, и баранина, и боровая дичь, и телятина, и княжеские пироги, и жареные лебеди — пей-гуляй, душа мера!

Тут же, по обе стороны застолий, выстроились «по нитке» отроки в белых рубахах, при факелах; чуть поодаль расположились музыканты-песенники и скоморохи: рожки и дудки, бубны и трещотки, весёлые колпаки с бубенцами и колокольцами, красные порты в белый горох, размалёванные носы и щёки — вот потеха!

Да только не было её, потехи, на душе у князей... Трепала их лихорадка недобрых предчувствий; от здравий и напутствий звенело в ушах, ломило виски. То и дело поднимались пенные кубки: вино лилось рекою, но на душе по-прежнему скребли кошки... «Эх, земля Русская... свидимся ли ещё?..»

Чувствуя душевный надлом гостей, Мстислав Старый взял слово:

— Братья! Други боевые! Поход наш вельми опасный, дерзкий, но оттого и почётный! А главное, нет у нас выбора, нет другого пути... Крепит руку и душу сознанье, что поход сей не из-за юбки, не из-за пустой наживы... Не любовных утех мы ждём за Днепром, не добычи, а правой мести за русскую кровь! И вот ещё за что я хочу осушить с вами кубок. Родился ли где на земле тот человек, оный бы подчинил себе силу нашу?.. Верно, земли чужой нам не надобно... Но и своей никому не отдадим ни пяди! И пусть всяк супостат знает: всегда так будет. Во веки веков. Покуда светит солнце и текут реки!

— За Русь!

— За Русь! — ревело застолье.

Князья пили стоя, сшибаясь кубками. Просто пили. Гомон стоял ярмарочный. Вскоре над накрытыми столами загустел хмельной гуд пирующих. Куда ни глянь — всюду красные от вина лица. Сырые во хмелю взгляды, лоснящиеся улыбки, размётанные по плечам и лопаткам гривы волос. Бороды в хлебных крошках и рыбных костях: жирные пальцы, с хрустом разрывающие запечённых в тесте гусей и тетёрок, рты смачно чавкающие, жующие; расплёсканные бордовые кляксы вина на расшитых бахромчатых белых скатертях...

— Господь с нами! — раскачивая перед собою кубок, рычал Злат. — Время мечи омыть кровью поганого нехристя!

— Лю-бо-о!.. — подхватывали за столом, и уже с другого конца летело:

— Нам ли, русичам, да убояться кого? Враг побежит! Накрутим им холки!

— Препонов и рогаток нам нетути! На рассвете выступаем!

— Трепещи, Чагониз, пёс смердячий! Край твой близок!

А меж рядов с разносолами да заедками разнеслась трепотня-голготня шутов-скоморохов:

— Эй, господа, пожалуйте сюда! Жители посадские ближние и дальние!

— Ефим?

— А-а!

— Хрен на!.. Ворона-кума, галка-крестница, тоби ровесница!

И в помощь прежним высоким «козлетонам» гудящим колоколом грохотал чей-то игривый бас:

— Эхма — без ума, шо пялишься? Караул! Караул! Из-за вас наш Федул губы надул. Честной народ собирается, представление начинается!..

...Хмурясь, Мстислав Удалой вышел из-за стола распаренный, как из бани, отмахнулся от пьяных зазывных окриков. В отличие от других, он много не пил — держал подо лбом: наутро выступать. Да и кусок, по правде, в горло не лез. Раздумчиво глядя под ноги, он поднялся на верхнюю галерею великокняжеского терема. Маяло и грызло Мстислава то, что скривил он душой и не поступил так, как ему подсказывало сердце-вещун. Правота была на стороне князя Василько и ещё тех немногих трезвых голов, кто истово радел за то, чтобы выступить против татар «под одной волей». «Должно и мне было стояти на том, а не мириться... Застила тебе нажива глаза, помутила разум!..» Те оправдания и доводы, которые он мысленно подсовывал себе, были пусты и трещали, как ореховая скорлупа...

Единственное, что решил Мстислав для себя твёрдо: при первой же возможности склонить вождей принять предложение Ростовского князя. Убеждение это вызрело в нём, когда воевода Белогрив донёс весть с заставы... Но чтобы избежать дальнейших раздоров, ни князю Киевскому, ни кому другому Мстислав убежденья своего не выдал, наперёд зная, что большинство придерживается совсем другого мнения.

Сейчас ему хотелось увидеть князя Василько. Открыть ему своё сердце, излить душу, покаяться. Мстислав помнил, как выходил ростовчанин из гридницы... тот был чёрен от думы и заботы. Помнил и то, как Василько мрачно сказал: «Ох, вспомните меня... добром мы не кончим. Не так след воевать. Не богатства нечистых надо искать, а скопища их силы ратной. А уж идти вразброд, когда каждый чело от другого воротит... сие своей да волей накликать на себя гибель».

...Удалой искал Василько, а столкнулся на галерее лоб в лоб с двоюродным братом — князем Киевским. Мстислав Старый выжидающе оглядел тёзку, усмехнулся в серебряные с чернью усы:

— А ты зачем не со всеми? Разве меды мои не сладки да шуты не веселы?

— Да уж какое веселье... — В низком голосе Мстислава Удатного слышалась грустная лютневая струна.

— Негоже, брат, обижать меня. Разуй очи, — он кивнул на ликующие, звенящие кубками и выкриками столы, — огня и страсти там, як у гарной бабы!

— Поперёк мне веселье ваше, — натуженно ответил Мстислав, раздражённо шевельнул бровью и упёр взгляд в дощатый пол.

— Да что с тобой? — насторожился старший. — Всё будто миром решили... Перецеловались, обнялись как братья, обещали слёзно: «быти вместе и в горести, и в радости, и в прочем».

Мстислав Галицкий криво усмехнулся, глядя на пирующих, начал с расстановкой, но вдруг ляскнул по-волчьи зубами:

— Ужли и вправду ослеп ты, пресветлый? Никак, убаюкали тебя их сладкие речи? Да в наших дружинах и после клятв... единства, как в том частоколе... щелей и проломов шибче, чем брёвен. Ежли пойдём в Дикую Степь врозь — пропадём, так и знай. Татары пройдут промеж нас, как вши сквозь волосы. За Днепром всё в тенетах[186] их, ни пройти, ни проехати... Котян не врёт, враг слажен в бою, плотен и быстр, будь он проклят!

Мстислав померцал чёрно-синими, озлевшими враз очами и, скрежетнув зубами, сказал:

— Верь мне, брат, я готов поплатиться жизнью, коли не прав!.. Но готовы ли поплатиться все вы... ежели я останусь в правде? Кстати, о тех, кто опутан паутиной... Как думаешь, кому способит Бог: пауку или мухе?

— Я услышал тебя... Понял. — Киевский князь сгорстил бороду — видно, сдерживал рвавшееся наружу жёсткое слово.

— Понять мало, брат! — младший досадливо повёл кольчужным плечом. — Запомнить сие надо и сделать выводы!

— Ты знаешь, Мстислав, я никогда не умел выражать соболезнований и...

— Тогда ближе к делу.

— Будь краток, брат. Что предлагаешь? — сурово прозвучал вопрос.

— Возглавь рать, Мстислав Романович!

— Аты-ы?!

— Я подчинюсь... Вот крест! Руку твою поцелую прилюдно! У стремени твоего стоять буду!

— Младой ты, горячий, брат... Думаешь?..

— Знаю! — выкрикнул Мстислав.

— М-да... Кто б знал... Тяжкую задачу ставишь. Киев нынче не тот... Дело надо по силам выбирать.

— А ты осиль! Подыми Киев! Возвеличь, сделай его прежним, каким он был... А то ведь как... Быков да баранов-то мы твоих одолеем, — Удалой улыбнулся белой блесной плотных зубов, — особливо ежли в три рта навалимся, а вот с татарами...

— Будет беду накликать, и так тошно, — прислушиваясь к самому себе, осёк младшего старший. — Однако в одном ты прав наверняка. Друзей преданных надо всегда держать близко возле себя, но врагов ещё ближе, бно-о, гляди на них... Все теперь за вином да яствами в Любви и верности клянутся. — Князь посмотрел сквозь подозрительный прищур на разгулявшуюся братию и, положив тяжёлую руку на плечо Мстислава, продолжил: — Но я-то ведаю... ни один из них ещё вчера без зла да клеветы мимо Киева не проехал... Да, брат, наш славный род уважают, боятся, помнят, но и врагов у нас тут с тобой, как на сучке блох. А ты, гляди-ка, ладно глаголешь... рад, что не только силой, но и умом наградил тебя Христос. Ладно, с Божьей помощью да с молитвой попробуем сгорстить воедино княжьи дружины. Ты вот что, Мстислав Мстиславич, — киевский князь крепче сдавил плечо галицкого князя, — прости и меня, грешного. Не попомни зла... Кто нынче святой на Руси? У меня, может, грехов втрое более, чем у тебя.

...Проникновенный, скорбный звон колокола на Святой Софии заставил того и другого осениться крестом.

— Прости беззакония наша, Святая Троица, — шептали губы. — Дай нам и Ты, беспорочная Богородица наша, силы, ума и терпенья...

Закат угасал. Небо на западе отпылало тревожным рубином, оставив тонкую прожиль бледной кровицы. Но и та рассасывалась, стекала за горизонт, истаивала на глазах.

Стяги княжеских дружин под ветром, налетевшим с непроглядной тьмы востока, порывисто трепыхались и гулко хлопали, как паруса. Развешанные вертикально, сверху вниз, на каменных стенах киевского двора, они будто ожили и вместе с дружинами напряжённо ждали своего грозного звёздного часа.

...Братья молчали, глядя на эту скупую, лаконичную красоту. А с мятежных полотнищ — киевских и черниговских, смоленских и курских, трубачёвских и прочих — на них взирали строгие лики святых, угодников, мучеников... скорбный лик Богородицы и самого Христа.

Вот в струящихся пунцовых складках мелькнул, исчез и снова воскрес твёрдый лик Николы Чудотворца — почитаемого святого всех воинов и мореходов... Там возник Никита Мученик... Преподобный Феодосий, игумен Киево-Печерский... А вот на белом вздыбленном коне Георгий Победоносец с разящим копьём. Его взор отважен, тверда не знающая промаха ратная рука... Тёмные лучи солнца над ним, как золотые стрелы калёные... А там — Благовещенье, Спас Золотая Решётка, Иоанн Предтеча и далее, далее — древняя старина. От оной морозе по коже... От оной крепко веяло прогрохотавшими веками, и защитой, и верой, и бессмертными подвигами...

Боевые стяги полков властно и всецело завладели вниманием молчавших братьев-князей. Каждый из них молился сейчас об одном, видя в красном дрожащем огне факелов увенчанные и прославленные суровые лики святых.

— Волынский стяг зрю... Киевский, смоленский, все другие... А твой-то где? — Мстислав Старый изумлённо приподнял брови. — Что б это значило? Надумал что?

— Не тревожься, пресветлый. Мою хоругвь жена заканчивает...

— Без стяга-покровителя нельзя! Это гибель, брат! Смотри, с огнём играешь...

— То ведомо мне, — приложил руку к груди Мстислав. — Нынче отправлю гонца в Галич, чай, не за тридевять земель.

— Не поздно ли? Где ему нас догнати?

— Ты сам постановил, княже: вслед за дружинами к Хортице, через дён-два тронутся под охраной суда под снедью и хлебом, шоб воины наши нужды не знали. Ну, так сего срока довольно.

— Поспеет ли твой гонец? — вновь усомнился старший.

— Этот поспеет, — убеждённо скрепил Мстислав. — Сокольничий мой... Савка Сорока. Этот с клопами золу пересыпать не станет. Он третьего дня с твоим воеводой Белогривом с заставы Печенегская Голова возвертался. Благодарствую, пресветлый, твои гридники вырвали моих добытчиков из когтей поганых. За то я дарствовал перстень златой твоему воеводе. Дорог и люб мне этот Савка... Отец его верой и правдой служил мне... редкий был лучник. С двухсот локтей стрелу всаживал в щель забрала.

— Чей лик вышивает твоя супружница? — Князь Киевский оживился крепче, врезал свой строгий взгляд в дерзкое лицо младшего, спросил вдогон: — С чьего образа?

— Ярое Око! Слыхивал о таком? — Глаза Удалого сияли, как звёзды, нервно мигающие веки не прикрывали их торжествующего блеска. Крепко, до хруста сцепив пальцы, он с жаром сказал: — Чую, сила в сём образе ве-ли-ка-я, страш-шная!.. Прошлым снегом из Царьграда эту реликвию привезли мне в дар греки смуглые от византийских цесарей. Как холсты да шелка сняли с иконы той... Так веришь ли, у всех, кто в палатах моих был, на дух языки отнялись... и слёзы... слёзы горячие чуть глаза не выжгли... И радостно, и светло, и оторопь берёт — так вот суров и страшен в гневе лик Спаса — Ярое Око!..

— Дай Бог, брат. Ангелов быстрокрылых в дорогу твоему сокольничему. Да только б ещё поспела твоя горлица злато-серебро в гладь священных черт положить... Слышал, искусница-мастерица она у тебя знатная. Гляди и помни, брат. — Мстислав Старый с суеверным страхом, захлестнувшим его душу, заглянул в глаза галицкого князя: — Без святой защиты, без стяга дружина слаба! А может, именно твоим мечам и секирам суждено будет решить за Днепром нашу судьбу.

Мстислав Удалой, запрокинув руки за голову, лежал на звериных шкурах в отведённой ему горнице, молчал, долго глядел в тёмную настороженную пустошь потолочного свода и думал о дне, канувшем в Лету. Перед взором его тёмными пятнами промелькнули лица князей, за ними проплыли златой волной хоругви крестного хода... и снова лица князей, но теперь в особицу: князь Полоцкий, князь Курский — Елесей и Андрей, — зло и ненавистно помноженные на зависть и кровную месть. «Будь ты проклят, выкормыш Ростиславичей!..» На смену им поспешил лик брата, его застывший в суровой думе профиль, глубокая, горькая складка между разбегом бровей и гудящий тревогой голос: «Без святой защиты нельзя! Без стяга дружина слаба! А может, именно твоим мечам и секирам суждено будет решить за Днепром нашу судьбу...»

Следом, раздвигая ночную тьму закованными в доспехи плечами, объявился Степан Булава. Воевода о чём-то горячо упреждал... его длинный «оловянный» шрам, через бровь к мочке уха, порозовел от надсады...

Но вот знакомо блеснули обожжённые солнцем упрямые вихры любимца-сокольничего... Строен, высок и плечист Савка Сорока, не по летам смотрится. Пуще взрослит его гордый поворот головы и пронзительный взгляд бойких глаз из-под тёмно-русых бровей... Ни дать ни взять — молодой орёл, который вот-вот вконец окрепнет крылом, и тогда держись, Степь!

«Пострел... — усмехнулся в душе Мстислав. — “Щегол желторотый”, как беззлобно шуткует по поводу Савки воевода Степан Булава, — ан днём с огнём лучшего сокольничего не сыщешь: толков, расторопен, словом смышлёный, а не какой-нибудь там недоумок. Никто, как он, не может выучивать для “ставки” охотничьих птиц, а пуще пускать стрелы в цель. Видать, через родную кровь передал ему сей дар отец, — заключил князь. — У меня в дружине хватает добрых лучников, но не таких скорострельных и метких!.. Ещё годок-другой-третий, и будет Савка водить в бой рати не хуже тёртого воеводы. Добрая смена... Этот гусей в раю пасти не будет. Такому скучен день до вечера, коли делать нечего».

Мстислав повернулся на другой бок, тепло вспоминая их встречу...

Савка безбожно стегал жеребца плёткой. «Ты сокольничий, а не постельничий! Не будь размазнёй, постиг? Вот и лети в Галич, яко кречет. Разбейся, ан достань мне к сече Ярое Око!» Эти речи калёным тавром выжглись в памяти Сороки. Вот и летел он сломя голову о двуконь, через каждые «осемь» вёрст меняя седло.

...День и ночь пронеслись пёстрой лентой; с краюхой хлеба, глотком родниковой воды да горстью мочёной морошки. Княжеские кони борзы и ретивы, только что не крылаты. Они несли стремительно, широким завидным махом. Карминовый плащ парусом хлопал за спиной, ветродуй вышибал слезу. Савка привычным жестом уравнивал меж пальцев вырывающиеся двойчатые поводья, не давая быстроногим излишнюю слабину.

Вот уж и Чёрный Остров, и Любары с колдовскими падями позади... Впереди Чуднов, а там, ежли чёрт не встрянет да лешак не попутает, и до Киева рукой подать. Кони без устали молотили по шляху, но вот крест, Савке дорога до Галича показалась вдвое короче. Оно и понятно: в Киеве — князь, а в Галиче — Ксения любая дожидалась. Одной ею и жил Сорока, обмирал сердцем при одном воспоминании. Только подумает о ней, пригожей, — голова кругом, а перед мысленным взором уж сверкнёт камышовая зелень глаз, искрящаяся, как изумруд... А под коралловой каймой приоткрытых губ виден жемчужный проблеск плотных зубов.

— Хороший день! — весёлые искры вспыхнули в холодных глазах Джэбэ. — Воины отдохнули и полны сил, кони нагуляли шкуру и резвы... Я чувствую, битва уже близка... Урусы захлебнутся своей кровью.

Субэдэй ничего не ответил, будто не слышал. Его внимание было приковано к лошадям. Ниже по склону конюхи с гиком и улюлюканьем, размахивая арканами, перегоняли молодняк; другие наездники следили, чтобы лошади из разных табунов не смешивались и не приближались к косякам кобылиц с жеребятами.

— Ойе, зачем молчишь, багатур? — Самолюбие Джэбэ было задето. Сдвинув чёрные брови, он раздражённо сказал: — Молчание — ответ малодушного. Мудрецы Степи говорят: «Кто не защищает оружием своего родника, у того он будет отнят. Кто на других не нападает — терпит униженье».

Субэдэй дёрнул углом узких губ, прислушиваясь, как по его куреню продолжали захлёбисто перекликаться и реготать жеребцы, и глухо сказал:

— Мудрецы говорят и другое: «Не презирай слабого детёныша... быть может, это детёныш льва». Помолчи, Стрела! Молодость обязана уважать старость. Ты можешь предсказать судьбу? — Око Субэдэя с рубиновым зрачком брызгало весёлой злобой. — Нет?! А я могу предсказать. И свою, и твою! Даже звёзды срываются с небосвода, когда приходит их срок... и рождаются новые...

— Что это за «новые звёзды»? — твердея скулами, прошипел Джэбэ. Его глаза мстительно сузились и протянулись ножевыми порезами.

— В своё время мы узнаем...

— Ответ твой уклончив, брат. Но я чувствую... в нём сокрыта угроза...

— И для меня тоже! Как не поймёшь? И тюрки, и аланы, и десятки других народов гор и равнин боятся нас. Все они уверены: мы — сыны Онона и Керулена, дети Великого Чингизхана — не похожи на обычных людей. Они верят, что наши тумены непобедимы, что удары их мечей не могут причинить нам вреда. Верят и в то, что мы не страшимся никого на свете, и нет другой силы, коя могла бы бороться с нами.

— Но разве это не так?! — вспыхнул Джэбэ, чутко ловивший каждое слово.

— Так! Истинно так, монголы рождены для побед! И поэтому мы не можем позволить урусам одолеть нас. Ни один ядовитый язык на земле не должен принести чёрную весть: «Монголы такие же люди, как все! Они могут истекать кровью, такой же, как у всех! И могут быть разбиты другими!» Теперь ты понял меня? — Субэдэй поскрёб обгрызенным жёлтым ногтем свинцовый шрам и дёрнул кадыком: — Да, ты прав, Меткая Стрела, впереди битва... Но битва с неведомым нам, сильным народом.

— Кхэ... с таким ли уж неведомым... и сильным? — Джэбэ положил руку на серебряную рукоятку кинжала за поясом и, подавшись вперёд, впился глазами в говорившего: — Э-э, разве бродник-урус не всё нам сказал под пытками?

Субэдэй мазнул взглядом по стиснутому завистью лицу гордеца, которому ни днём, ни ночью не давала покоя неувядающая громкая слава Аттилы и Чингизхана, и усмехнулся.

— А ты веришь всему, что сказал этот раб?

Барс с Отгрызенной Лапой наставнически похлопал по закованному в доспех плечу батыра и, будто потеряв интерес к беседе, стал оглядывать своего боевого коня по имени Чауш[209]. Тот был привязан золочёным поводом к серебряному приколу с восточной стороны юрты, всегда осёдланный, всегда готовый нести на себе господина к великим победам. Однако, глядя на вороного любимца, видя, как жуют его шелковистые губы, а бархатные норы ноздрей ловят горько-солёный запах степи с привкусом ветра и солнца, на деле Субэдэй размышлял о другом... Тёртый боец, полководец — он вновь и вновь сопрягал с реальностью всё услышанное от Плоскини.

И вправду, им крепко повезло с «языком». Многое из его слов подтверждали лазутчики и разъезды; многое стало понятным, доступным, а значит, надёжным. Знающая рука бродника поправила все ошибки, устранила огрехи в «походных прикидках» Субэдэя и Джэбэ. Теперь они хорошо представляли, где Дон, а где Днепр, и Калку, на которой теперь стояла орда.

...Важным было открытие: «Днепр течёт не прямо с севера на юг, как брошенное копьё, а как согнутая рука — углом. И там, где “плечо”, — это Киев, но там, где “кулак”, — уже Хазарское море. А где выпирает в степь “локоть” — там на Днепре стоит остров Хортица... Близ Хортицы, у “локтя”, и будет накипать ратной силой войско урусов. Но главнозначней прочих оказалась другая весть...»

Княгиня Таисия приняла сокольничего в тереме на своей половине, дав наказ воеводе Огневцу оставить их одних.

Княгиня, по обыкновению, была строга ликом и холодна в обращении. Парчовые одежды её были богато уложены «вороным» соболем, коий неотразимо шёл к её чёрным очам, в которых, как показалось Савке, жила некая степная дичинка, обычно горящая в глазах хищных птиц.

Савка поклонился госпоже в пояс, доложил всё честь по чести. Она быстро и молча оглядела его и сделала знак следовать за нею. Савка пошёл под сухой шелест струящейся парчи и серебристого византийского шёлка. В гриднице, на широком и длинном гостевом столе, пузатился резной ларец, украшенный слоновой костью и дорогими каменьями.

...Изумруды и рубины в золотых венцах переливчатой радугой сверкнули на пальцах Таисии, когда она вынула из бархатного рукава замысловатый ключ и, вставив его в золотую замочную скважину, сделала двойной оборот. Подняв крышку, она извлекла из ларца сафьяновый свёрток. В складках тончайшей кожи сочно, будто маковый цвет, жарко вспыхнула пурпурная ткань. Широким крылатым взмахом благоверная князя Мстислава укрыла хоругвью треть стола.

У Савки мороз пробежал по коже.

Златотканый лик Спасителя ослепил его пламенеющим сиянием и блеском; заставил своим строгим видом испытать сложное боготайное, радостное и одновременно богобоязненное чувство и смиренно опустить глаза.

...Княгиня выждала паузу. Сложила и завернула стяг в сафьян.

— Мой долг выполнен к сроку. Я сделала то, что велел муж мой. — Слова, как тяжёлые дождевые капли на камень, точились скупо. — Передай пресветлому Мстиславу... — Сокольничий встретился с её чёрными, как южная ночь, глазами, направленными на него в упор. Властный, с чуть заметной тревогой взгляд был прям и колок и словно выжигал: «Запомни всё слово в слово и передай как есть». — Так вот, пусть муж мой знает... Мы с сыном любим его. Молимся за него. Любим и ждём невредимым.

Она снова взяла долгую паузу, раздувая, как степная кобылица, тонко и лепо очерченные ноздри, и вдруг вскинула горячие от муки глаза.

— Жаль, что я бессильна изменить ход судьбы... и чем-то большим помочь ему! Но он вождь. Он выполнит свою задачу. Выполнит, потому что он — русич, вскормленный кровью и молоком своей земли. Он воин, рождённый под свист мечей и звон щитов... И он не считает числа врагов, с коими ему предстоит биться.

— Да, моя княгиня, — сокольничий склонил голову, — пресветлый знает: только сильные сердцем и духом могут победить врага.

— Мой отец — Повелитель Степи — говорил мне: «Те, кто пришёл в нашу Дикую Степь с Востока, любят лишь одно — вкус крови».

— Любит сей вкус и меч нашего князя! — Савка встрепенулся, как сокол перед броском. В глазах его вспыхнул воинственный огонь. — Не тревожи своё сердце, княгиня... Пущай токмо сунутся к нам.

— Ты веришь в победу? — В длинных, чуть раскосых разрезах глаз мелькнули далёкие зарницы.

— Я верю в Христа и в моего князя, княгиня.

— Но татары страшны и несметны числом. — В синеве белков мерцало сомнение. — Говорят, их кони и воины осушают реки, а мечи не знают пощады!

— Важно не число, моя княгиня. «Единство и дух, ратный дар и воля — вот залог победы!» Так учил меня наш князь.

— Ты хороший послушник, сокольничий. — Княгиня с любопытством задержала на нём взор и, плохо скрывая своё нарастающее беспокойство, сказала: — Сердце подсказывает мне, что муж мой отправится в логово зверя один на один со смертью... Ладно, на этом довольно.

Она придвинула к краю стола драгоценный свёрток.

— Наступает время молитвы. Мне следует остаться одной с Богом. Бери хоругвь и садись на коня. Торопись. Будь нашему князю знаменем. Будь надеждой и верой!

— Буду, моя княгиня! — Савка, держа у груди шлем, склонил голову.

— Торопись. И да пребудет с вами Господь.

Жаркий травень[227] был на исходе, когда южнорусские дружины погрузились на широкогрудые ладьи и, поймав в паруса попутный ветер, тронулись с Богом на юго-восток. Но масштаб, величие и силу сего «каравана» способны были узреть только птицы. На долгие вёрсты растянулась флотилия боевых судов, борта которых надёжно укрывала железная чешуя из щитов русских витязей.

...Угрюм и тревожен был путь по Днепру до острова Хортица. И чем дальше от Киева уплывали паруса, тем тяжелее становилось на сердце у русичей.

Многоголосые станы половцев, ещё так недавно являвшиеся средоточием шумных пиров, народных скопищ, пёстрых базаров, состязаний удальцов, скачек и веселья, ныне чёрными хлопьями пепла и углей пятнали обезлюдевшие равнины...

Вот за крутым поворотом могучей реки вновь показались расщеплённые стены с проломами и обгорелые короба степных кибиток...

Тут и там виднелись вороные остовы сожжённых кипчакских кошей. Точно расколотые черепа и мослы скелетов, точно костные стыки и рёбра огромных допотопных животных, торчали они среди мусора и обломков. Небо было серым от ещё курившихся дымов, а ветер с берега доносил запах горелой кости и разлагающейся мертвечины.

— Тут разъезды татар прошли, не иначе.

— Шо ж за нехристь такой окаянный... нагрянул в степь?.. — звенели накалённые гневом и ожесточением голоса. — Дажить половцы таких зверств не делали... Дывись, браты, усех казнили! Ни баб, ни детей малых не пощадили!

— Люди оне... али бешеные псы?

— Волки... — приговором звучал ответ. — А волкам на кой х... собачьи повадки?..

И снова ладьи кроили оловянную гладь Днепра в зловещем молчаньи. Не было слышно ни песен, ни разговоров. Сыристый ветер трепал бороды суровых латников. В проглянувшем бирюзовом просторе неба траурно плавали чёрные коршуны, распластав неподвижные крылья. И в бесконечной напряжённой тишине слышался лишь надрывный скрип уключин, ритмичный всплеск длинных вёсел, тяжёлое вздошье гребцов да чавкающий сырой хлюп встречной волны...

Спустя «шесть дён» княжеские дружины наконец-то достигли Хортицы и, затабанив ход, пристали к берегу. То случилось 26 мая, в 1223 году от Рождества Христова...

Войско было сосредоточено в границах сего острова, на правом, лесистом (так называемом «киевском») берегу Днепра. Здесь был ставлен отправной рубеж.

Мстислав Старый, памятуя о договоре, медлил с переправой на противоположный берег Днепра, поджидая своего двоюродного брата, князя Мстислава Удалого. Ждали ещё и волынцев, и конные скопища Котяна, которые раньше других о двуконь выдвинулись из Киева.

...В спорах и склоках «проязвились» три неспокойных дня. Киевский князь темнел лицом, насилу сдерживал гнев, подыскивая «ласковые» глаголы... Опять меж князьями вздыбился «мир без солнца»; вновь, словно почки на дубах, набухали среди спесивых гордецов смута и распри. И где уж тут было искать лад да согласие? Князья делили шкуру неубитого медведя. Всяк видел себя уже первым героем и победителем.

— Заречёмся, други! — тщетно подвигал на совет да любовь, на благоразумие Мстислав Старый; горячился, пробовал совестить непримиримые сердца: — Что же это?! Княжему слову отныне верить нельзя? Одумайтесь, братья, не корысти ради...

Но в ответ летело глумливое, напористое, пропитанное родовой враждой:

— Да ты, никак, труса празднуешь, пресветлый? Га-га-га-а!

— Устал, поди, от службы ратной, Мстислав Романович, ась? Гляди, Киев, не надсадись...

— Не по своим летам щит выбрал!

Мстислав Старый каменел сердцем; с рожденья привыкший к почёту и уважению... умеющий сноровисто, безупречно ясно разрешать задачи... теперь в отчаянной растерянности прислушивался к летевшим насмешкам... Вспоминал своей отъезд из златоглавого Киева, крестный ход, пир и недавние клятвы... И его душили внезапно вспыхнувшие в груди горечь и отчаянье. «Господи, дай сим мужам разум... Глупцы не ведают, что творят! Боже, увидь горе моё и труды. Прости мне грехи мои. Нет почёта средь сего воронья ни мне, ни Киеву... Отче наш, убереги нас от смуты, спаси Русь от гибели, а потом верши свой праведный суд, я готов...»

— Братья! — Мстислав в последней надежде возвысил голос. — Дозвольте слово молвить... Ужли на разных берегах стояти будем? Ужли радость нечистым справим? Мечи поднимем друг на друга в сей гибельный час для Руси?

Но напрасно великий князь Киевский рвал сердце и креп голосом. Он тонул в надменном грае несговорчивых князей:

— Мы хоть и в ответе за поход сей... ан не быти по-твоему! — звенели накалённые голоса черниговцев. — Доколе будем терпеть указки рода паучьего вашего Ростиславичей?! Не быти тебе пастухом над нами, Мстислав Романович. За Днепром каждый со своей дружиной славу пойдёт добывати! И полно нас совестить да пужать! Князья пред тобой, не смерды! Нас тоже, как и тебя, сажали на престол. От отца — сыну!..

— Значит, так Богу было угодно, да и люду русскому! — в поддержку кричали куряне. — На власть — мы сами власть имеем, а на силу — силу!

Этому словесному камнепаду будто бы и нечего было противопоставить, ан выровнял чаши весов внезапно прибывший со своей дружиной князь Галицкий.

— Мстислав Удатный пожаловал! — рокочущим прибоем пронеслось над шатрами и стягами.

Прославленный громкими победами галичанин яро взялся за дело; рубил правду сплеча, невзирая на род и племя.

— Силы дробить — гибели своей потакать! — с веской уверенностью заявил он и упрямо мотнул головой: — Дивлюсь я вам, ей-богу, дивлюсь. Прибыв сюда, что ж разумею?.. Ужли и впрямь здесь, в Дикой Степи, меч между нами встанет? Ужли дань врагам платить краше? Али не зрили очи ваши, во что берега Днепра превращены? Татары, аки волки лютые, у тела земли Русской зубы точат! Ведут себя демоны ровно хозяева! Возможно ли это?..

— Будет душу травить, Удалой. Кровей пролитых мы и без тебя нагляделись досыта!

— Помолчи, Злат! Елесей, Ясноок, князья стольные... А я так верил клятвам вашим...

— А мы тебе!

— Тише вы, громы! Слушаем тебя, Мстислав! Так что ж теперь?

— А то, что не только в пиршествах пьяных нам вместе время коротать! Персты наши... рукоять одного меча держать должны супротив ворога злого! Так завещали нам отцы и деды. Так завещал Ярослав Мудрый! Коль не против... — Он горячим орлиным взором охватил примолкших князей и под железный звон кольчуг сказал вдохновенным голосом: — Для меня великая честь вас завтра в бой повести, русичи! Простите, коль не прав в чём... Нынче же, по вечере, вельми рад буду зрить вас всех у своего шатра. За кубком русского мёду забудем ссоры! Верю, един народ русский! Един Боже!

— Русичи, за князя! Сла-ва-а-а!

— За Киев! Сла-ва-а-а!!

— За Русь!..

…Но не только для монголов была решающей эта роковая ночь. Ещё более определяющей она являлась для русского войска.

В ту ночь решалась дальнейшая судьба земли Русской. В тот день Святой Руси был брошен вызов Востоком. А уже на следующий воды реки Калки сделались алыми от крови героев. Тогда же русский меч впервые познал сплочённую мощь и сокрушительный натиск татар, а передовые авангарды Великой Орды — необычайную стойкость и крепость русского духа.

Не к сроку от зноя побурело, повысохло многоцветье. Равнина на многие вёрсты будто укуталась в жухлую прель вытертых шкур. Ветер лохматил, ворошил ворс этих «овчин», и там, где сквозила его текучая воздушная струя, трава прибивалась к земле, и на ржавом её загривке ещё долго змеилась темнеющая тропа.

...Обманчивая тишина стояла за могучей рекой, зловеще клонился на восток седой ковыль, и мрачно ворожили в сизо-опаловой полуде небес чёрные кресты стервятников. Но выбор, по воле судеб, был сделан...

Там, где прежде накалённая солнцем тишина звенела кузнечиками, а в затравевшем следе оленьего копыта звучал беспокойный призыв гнездившейся перепёлки, теперь всюду бряцала сталь идущих дружин, и горький ветер, оседавший на гривах боевых коней, не мог пробиться сквозь плотные заслоны щитов к желанной прохладе Днепра.

...От пеших цепей галичан отделился всадник. Конь под ним был широкогруд и быстр, растрёпанная грива чёрной бахромой развевалась на ветру. Вскинув руку с коротким копьём, всадник резво съехал с бугра, миновал балку, нагнал князя.

— Что скажешь, Булава? — Мстислав кивнул подъехавшему воеводе, ещё издали признав его по воронёному шлему и багряному с золотым шитьём корзно.

— Княже, не торопись отдать свою жизнь. Давай придержим коней. Куда ведёт сия чёртова дорога?..

— К славе! — Конь под князем нетерпеливо заплясал, приседая на задние ноги, а сам он, перевесившись на седле, крикнул воеводе: — Ты только за этим пожаловал?

— Окстись, брат! Не далеко ли уходим от своих? — Степан Булава озабоченно прищурил выгоревшие на солнце ресницы и строго воззрился на господина.

— Мы слишком долго добирались сюда, чтобы делить славу с кем-то ещё! — был категоричный ответ, и в следующий момент Мстислав торжествующе крикнул: — Вон они!

По знаку Булавы движение дружин было остановлено. Над полем зависла тишина. Взоры всех накрепко прикипели к красным холмам, из-за которых с двух сторон в тучах пыли показался враг.

…За всем этим наблюдал Джэбэ Стрела с вершины сторожевого кургана. Ещё на рассвете он поднялся со своими батырами на облюбованную им загодя высоту. Далеко и вольно раскинулась равнина — место грядущего боя. Отсюда на запад в двух днях пути лежал покинутый им левый берег Днепра, а на восток — крылатый, как бровь казашки, изгиб реки Калки.

Джэбэ видел, как его четыре отряда понеслись на урусов. Как Мастисляб на белом жеребце вихрем подлетел к половцам. Как повёл их со своими богатырями на тысячу Цэнхэр-хана... И как неуверенные в себе кипчаки на рысях выдвинулись за князем... как заклубилась над ними пыль, и по мере того, как всадники ускоряли скачку, их дикие вопли наливались злобой, переходя в сплошной рёв.

...Видел нойон и как оторвалась от общей цепи вторая тысяча багатура Мэргола и стремительно покатилась на дружину «малого» ростовского князя Василько... как вспыхивали сочным ослепительным блеском стальные шлемы, щиты и наконечники копий... Темник с вершины кургана следил и за тем, как тысяча Мунх-хана и тысяча Цогт-Цэя врубились в главную дружину врага.

Зрил он и то, как доблестно бились урусы, как яростно атаковали монголы и... как погибали его верные десятки, сотни и тысячи... Окутанные бурой пылью равнин, их души вместе с душами боевых монгольских коней улетали в безбрежную синь неба. Улетали и брошенные им на берегу Днепра юрты и скот, верблюды и кибитки с кипчакским добром... Всё это растаскивалось, развозилось, пожиралось и сгорало в кострах алчных половцев и урусов, превращаясь в чёрные маслянистые столбы гари, которые тоже мало-помалу исчезали в небесах, как истаивает в степи скорбный вой аульских женщин, оплакивающих своих погибших мужчин.

...Да, всё это видел Джэбэ-нойон, всё знал и... не испытывал сожаления. Потому как война — это смысл жизни монгола. Он не думает о грядущем... Каждый день монгол бьётся насмерть с судьбою, стоит ли ему думать о завтрашнем дне? Кочевник никогда не бросит копьё в костёр ради мира. Ведь мужественные предки завещали ему покорить весь мир! Война — победа и слава — животный страх врагов — вот радость и мечта монгола. Он скорее перережет себе глотку, чем поднимет пиалу хмельной унны за мир, потому что это будет означать для монгола одно — он пьёт за закат величия и славы своего народа.

Но не только это управляло сознанием Джэбэ. Его непроницаемый взгляд радовался и пожарам, и грабежам урусов... И то и другое отмечало роковые рубежи задуманного им с Субэдэем плана. Ко всему прочему, в этих дымах и пожарищах от стрел, копий и мечей монголов гибли и сами урусы, но главное... их сомкнутая в единый кулак сила мало-помалу разжимала свои железные персты. Пятна тьмы и света, зарева пожарищ на левом берегу Днепра и растянувшиеся на многие вёрсты обозы русских дружин красноречиво говорили ему, что надменные, алчные конязи сами шли в монгольскую западню.

Князь Мстислав Галицкий выровнял крепкой рукой ступь коня, сбивавшегося на рысь, продолжил объезд дозоров.

Ночь обещала долгожданную передышку от зноя. Колючий суховей тянул с татарской стороны. Небо хмурилось. Бельмастая луна ощупкой всходила на небосвод.

За обитыми железом повозками сумеречной лиловой синью дымилась равнина. Стоял тот предночной час, когда размываются очертания, краски, размеры и расстояния; когда ещё дневной отсвет жив, но тени умерли, всё окрест уже сделалось бледным, немым и безжизненным — кажется нереальным и зыбким; и даже запахи в сей час как будто утрачивали свою терпкость и имели трудноуловимые, приглушённые оттенки.

Да, так обычно бывает в предночной, задушевный час... но только не на поле брани, где каждый аршин пропитан кровью и стоном.

...И чем больше князь объезжал застав и «покоищ»[244], тем крепче суровел его взор, тем жёстче твердело лицо — притихшая равнина, изглоданная, изрытая сечей, набухшая мукой и чёрной немочью, хрипела предсмертным вздошьем, хоронила в своих тёмных лощинах и балках незримую в этот час смерть, которая исподволь начинала поить живых своим гвоздичным трупным запахом.

Сам стан дышал вересковыми дымами костров, прелой холстиной, душными запахами прогоревшего людского и конского пота, парного навоза и мочи.

...Удалой остановил коня у широких длинных рогож, на которых в накат, плечом к плечу, плотными, как горох в стручке, рядами лежали бездыханные тела. Все убитые были волынцы и галичане; ростовцы своих свозили отдельно, половцы также...

Старшины насчитали одних галицко-волынских потерь более тысячи. «Почитай, добрая четверть сводной дружины... А сколь ещё осталось в степи?..» — Князь задрожал крыльями ноздрей, прикрыл глаза. Перед ним пронеслись жаркой метелью сотни образов... Он узрел бурые равнины, прорезанные ручьями, вода которых помутнела от русской крови и слёз... Выпукло и жутко увиделись «татарские» холмы, у подножия коих громоздились заклёкшие в чёрном студне, рассечённые и распухшие тела его седоусых витязей, закалённых в боях, и совсем молодых, видевших не более двадцати зим, цветущих юношей... Услышал князь и бабий плач убивавшихся по ним матерей, сестёр и любимых... Услышал он и грядущий, доносящийся из далёкого далека глухой гул громящих русские города монголов... их незабываемый гортанный, будто кашляющий вой «Кху! Кху-у!», их изуверские крики при избиении взятых в полон жителей: «Так велит “Яса”! Так велит Чингизхан!»

Князь рассветил глаза, повернул постаревшее от дум и горя лицо в сторону лагеря ростовчан: «Как там... волынский князь Данила Романович? Тяжко досталось и ему нынче. Что тут скажешь? На то и сеча... Н-да, покрошили мы нонче друг друга с татарами... Богатой ценой далась нам победа... Да и победа ли это?»

Мстислав, закусив кончик пыльного уса, тронул коня шагом вдоль долгих цепей павших воинов, от оных в такую жару уже тёк тяжкий, ванильный дух мертвечины. И стар и млад лежали перед ним; в разверстых ртах некоторых как будто таились немые отзвуки последнего крика... И в этом нелепом, страшном и чёрном... ещё слышался звериный вой саблезубой лавы татар, виделась брошенная на горло Руси петля монгольского аркана.

…В полёте стрелы от передовых монгольских пикетов[250], возле некогда пышнотравного склона, стёртого до камней копытами ордынских табунов, поблескивала на солнце серебряной рябью Калка.

Этот участок реки, в две версты шириной, ревностно изучал особый татарский отряд, искавший для конницы Субэдэя удобные броды.

Позади, за изумрудной непролазью камыша и красноталого кустарника, виднелись меловые лбы солончаков с покосившимися каменными истуканами; когда-то, в незапамятные времена, эти курганы были местом поклонения древних скифов, кочевавших между Днепром и Доном, а позже стали сторожевыми постами воинственных гуннов. Теперь холмы так же верно служили пришедшим с Востока монголам, хищный взгляд которых был устремлён на Запад.

...Эту картину наблюдал ястребиный глаз старого Субэдэя, возвращавшегося в орду. Твёрдо уложив повод меж пальцев, вонзая удила в чёрно-сизые губы тянувшегося к бурьяну Чауша, багатур сделал знак сопровождавшим его нукерам и с места сорвал скакуна.

Все последние дни (с отъезда Джэбэ) Барс с Отгрызенной Лапой провёл в беспрестанных разъездах, опытным взглядом изучая и осматривая местность, выбирая ристалище, выгодное для битвы.

И всё это время, не разбирая дня и ночи, к нему то и дело приносились гонцы-уланы на взмыленных сменных конях. Вести их были разные, как галька в реке, но в одном были схожи со старой монгольской мудростью: «Не говори, что силён, — нарвёшься на более сильного. Не говори, что хитёр, — найдётся более хитрый».

— Джэбэ Стрела отступает к Калке...

— Мудрейший, всё идёт по начертанному тобой узору...

— Впереди других идёт отряд длиннобородых. Они хорошие воины... Мы прежде не видывали подобных!

— Их ведёт напролом свирепый лев — багатур Мастисляб. Урусы страха не ведают... Дерутся отчаянно, многих наших батыров отправили к праотцам!

— Вместе с ним ещё два младших конязя и злобный пёс Котяна хан Ярун. Ой-е! Он везёт у седла на ремне голову нашего посла тысяцкого Гемябека...

— О, разящий! Горе! Ночь назад шла упорная битва. Проклятые опрокинули левое крыло Джэбэ, часть изрубили, остальных отбросили за кипчакские холмы. Две тьмы монголов полегло! Никому из них урус-шайтан не дал пощады!..

— Пленных они не берут. Раненых добивают! Разве с такими шакалами можно говорить на языке слов? Они не позволят монголу есть с ними из одного казана и пить из одного бурдюка.

— О, накажи их, храбрейший! Прикажи вырвать у подлых свиней сердца и бросить на съеденье нашим псам!

— Веди нас скорее на хрисов! Сметём их с земли! Сошьём из их шкур сапоги!

— Они уже близко! Воткни в землю нож, приложи к рукоятке ухо, и ты услышишь топот копыт их лошадей!

…Разговор с нойоном отравил весь сон Субэдэю. Битую ночь он вертелся, не находя себе места; смотрел на прогоревший костёр, наблюдал, как обречённо перемигивались малиновые искры в седых углях и как беззвучно заканчивали свой век.

Во время переговоров с Тохучаром он неожиданно нащупал языком выпавший зуб... Ни с того ни с сего взял и выпал. Багатур не показал виду, но...

Это было дурное предзнаменование. Субэдэй лежал на шкурах, испытывая худое предчувствие. Путь воина приучил его верить в приметы, отправлял ему навстречу целый рой явных и неявных знамений; в вещих снах упреждал о своих намерениях, прежде чем послать разящие стрелы или разграбить отправленный в Коренную Орду караван.

Тропа войны вела с багатуром честную игру, окружая его знаками и приметами, возвещавшими об исходе битв, о грядущей крови, о числе жертв, о настроениях врага. Субэдэй знал и любил войну, как рыбак море, как пахарь землю. Подобно земледельцу, читавшему по закатам, луне, поведению животных и птиц неписаную книгу естества, он по частицам и крохам, по заметным только ему следам читал распахнутую перед ним книгу войны, вписывая в неё свои победы и подвиги.

...И сейчас, глядя на мерцавшие малиновые огоньки, он унимал себя тем, что зуб выпал прежде, а не во время боя, и неприятности, кои его поджидают, не окажутся роковыми. Субэдэй ещё раз посмотрел на свой выпавший зуб. Стёртый от времени, гнилой и зелёный, он, как осколок прошлого, давно пережитого, лежал на ладони.

Прошептав над ним заклинание, старик сунул его в мешочек из оленьей замши, в котором хранился и высушенный жгут его пуповины, связывавший некогда с материнским началом, и яркая вороная, с синим отливом, как сорочье крыло, прядка родимых волос, срезанная отцом с его головы ещё в колыбели, и многое другое, тайное, сокровенное, что составляло его самого, с чем кочевник-монгол не расстаётся до смерти, что забирает с собой в могилу.

Распрощавшись с мыслью о сне, Субэдэй, накинув на плечи доху, вышел на воздух. Ночь неохотно прощалась со своим звёздным скипетром. За Калкой, над серой прорвой степи, в сапфирной пучине жгуче сияла Утренняя звезда. Окоём неба на востоке ещё не начал наливаться багрянцем, до зари ещё оставалось время. Багатур огляделся: на горбатых хребтах холмов млела подтаявшая жемчужина луны. На земле смыкались, перекрещивались тени. Вниз по реке темнели покрышки юрт.

Субэдэй подивился: было столь тихо, что он даже услыхал в табунах мерный звяк медного ботала[254]. «Недолго осталось... Загорится восток... и начнётся». Старый полководец присел на оставленные с вечера скатки войлоков. Ему зримо увиделись бурые узлы пыли, десятки и сотни нукеров, несущиеся по всем направлениям... Слух его будто бы уловил дребезжащий верезг[255] старшинских рожков, грохот литавр и голос боевых труб, похожий на рёв марала[256], ржание лошадей и неистовые крики распалявших себя перед боем воинов...

Мало-помалу в юртах начали зажигаться огни. В узких просветах дверей, на границе света и тьмы, стали промелькивать гибкие силуэты женщин. Субэдэя потянуло к уюту очага. Но он не торопился, задумчиво наблюдая за тем, как голенастый саврасый жеребёнок-сосунец настойчиво тыкался в розовато-синее вымя сонной кобылицы. Картина эта, пропитанная теплом и светом вечных истин, неосознанно тронула перстами умиления и неги загрубевшее в боях и походах сердце. Оно на какой-то миг словно сбросило ороговевшие хитиновые покровы, спаянные из жестокости и зла.

На суровом лице дрогнула улыбка. Субэдэю вдруг до одури захотелось перед битвой увидеть ту, которая теперь так часто по ночам являлась на его зов. А он — её господин — дарил ей то золотые иранские динары[257], то рубиновые бусы, то гребень из слоновой кости с изумрудным цветком.

Субэдэй твёрдо знал: юная кипчанка любит его; любит искренне, верно, без лжи. Волею судьбы брошенная под меч завоевателей, с истерзанной до полусмерти душой, оставшись среди пожарищ и тлена... она ждала неминуемой смерти.

Но Небо милостиво. После ада насилий и надругательств в кибитках рядовых монголов, будучи на грани безумия... она была нежданно замечена им. И спустя время Алсу и вправду полюбила старого, жутко изуродованного войной человека, который стал первым мужчиной, что гладил её нежно ладонью по волосам, шептал в алевшее ушко неказистые слова признаний и подолгу любовался её пугливой грацией, не замахиваясь плёткой, не причиняя других страданий и боли.

И она ему платила той же монетой.

— Я хочу быть навеки твоей рабыней, хазрет... — вспомнились ему тихо звенящие, как степной родник, слова. И это робкое признание по сути ребёнка, не распустившегося до конца бутона растрогало каменное сердце воина.

Он полюбил её как наложницу, подругу, как дочь... став для неё любовником, другом, заменив отца.

— Люблю тебя... — шептала она, когда подносила ему в жаркий полдень охлаждённый кумыс или разминала узловатые, уставшие за день в стременах ноги.

Багатур забыл о других наложницах... Казалось, он теперь не замечал никого, кроме своей Алсу. Не хотел замечать. Не желал и не замечал.

Одержимый страстью увидеть свою ненаглядную, он поспешил к заветной юрте. Перед мысленным взором мерцали её глаза с подчернёнными, протянутыми до висков бровями; виделись узкие запястья в зернистом серебре с бирюзой; он, казалось, чувствовал тёплое дыхание на своих губах и ощущал прохладную свежесть чёрного ливня её волос, от которых неуловимо веяло нежным цветом степных трав...

Ему, как тому жеребёнку, вдруг отчаянно захотелось прижаться к чуткой, ещё не вызревшей до конца груди, обнять жаркие со сна плечи и хоть на краткий миг снова ощутить на своём лице лёгкие прикосновения пальцев, которые чарующим, непостижимым образом могли снимать тенёта минувшего дня, давая сознанию желанный отдых и забытье.

…Истекла минута ожидания. От воеводы Яруна примчался гонец, выкрикнул, скаля белые зубы:

— Татары! Много татар!

Следом прискакал посыльный от зятя Мстислава, князя Данилы Романовича.

— На дальних холмах видны разъезды татаров! Завидев нас, оне показывают хвосты своих лошадей... Волынцы ждут твоего приказа, защита Мстислав. Половцы рвутся в бой! Боюсь, не сдержутся, коршуны!

— Ти-и-хо-о! Всем стояти на месте! Ждать моего сигнала! — зычно распорядился князь и, повернувшись к воеводе, задиристо подмигнул: — Нуть, тряхнём стариной, друже! Прокатимся зараз к тугарским холмам?

— Окстись, Мстислав! Мало тебе гонцов?

— Брось, не рычи, попона ты конская! Ажли дело осточертело? — сбивая за спину круглый щит, зло рассмеялся Удалой. — То ли нас судьба не кидала в разные дали? Врёшь, все мы видали... Пош-шёл!

Белый скакун, то и дело сдерживаемый сильной рукой, сорвался с места, кидая из-под копыт ошметья земли.

...У излучины Калки, где река выходила из-за холмов и широко разливалась, они дали послабку коням, позволив слегка испить воды.

— Псы! Трусливые псы-ы!! Будьте вы трижды прокляты!

Галицкий князь бросал кипевшие презрением и ненавистью взгляды на последние ошметья разлетавшихся кто куда половцев. Озираясь на оставшихся с ним волынцев, он осознал: судьба жестоко обвела его вокруг пальца. Но в обмане сём гнездились не только коварство и хитрость врага, не только трусость предавших его половцев и надменное равнодушие собратьев-князей; в обмане этом был повинен и он сам — не сумевший дать укорот своей гордыне, не сумевший вовремя прислушаться к справедливым словам друзей и голосу разума... «Ты сам дозволил одурачить себя и поддеть! Сам усыпил бойцовское чутьё, столько раз выручавшее тебя... отводившее от “волчьих ям” и “медвежьих рогатин!” Господи! Я потерял рассудок, на моей душе грех!.. Я завёл в западню братьев моих! Я их убийца!» От непомерного напряжения лицо князя передёрнула судорога. Ему хотелось сорвать с головы золотой шлем, который словно жёг калёным железом, и швырнуть его наземь...

В следующий миг в клубах пыли подскакал князь Данила со свитой, осадил коня с такой силой, что подогнулись задние ноги. Гаркнул взахлёб:

— Оборона прорвана! Ярун бежал!

— Знаю! — лютея глазами, отрезат Удалой.

— Татары, как пить дать, зайдут нам в тыл! Здесь смерть — надо спасаться!

— Поздно отступать! — Мстислав вдруг захохотал, хлопая по холке жеребца зятя. И так же вдруг оборвал смех, по-волчьи щёлкнув зубами: — Панцирникам занять оборону! И, сдерживая нехристя, перекатом, пе-ре-ка-том... отходить к обозу! Ясноок! — Князь выхватил из толпы окружавших лицо оруженосца. — Всё постиг? Тогда — фыр-р! Жги! Оповещай воевод!

Ясноок сорвал с места коня, а Мстислав добил начатое:

— Татарва ждёт от нас бегства. А то не жирно? Жахнем им в лоб! По рогам!! Возьмём гадовье за хиршу![267] Отобьём переды, и к своим! К повозкам, там ростовцы, там галичане мои с Булавой. Там... наша смерть, зять Данила! А здесь погодь! Нуть, каково? — Удалой прищурил глаз, словно прицеливаясь, и прочеканил с вызревшей ярью: — Мне б токмо до головы их, Кощея, добраться.

— Верно, брат, ежли тотчас не отступить пешцам, кончаем дружину в чистом поле. А с атакой... хоть и рисково, ан любо.

— Так какого беса ждём? — Мстислав с шипящим свистом вырвал из ножен меч. — В бой!

— В бой! — Глаза волынцев вспыхнули гневом.

— Лучники-и! Прикройте нас! — рявкнул воевода Стрелец. — Дружина-а, сомкнуть ряды!

Сверкающий ливень мечей вспыхнул на слепом бельме солнца, и тут же раздался истошный крик стремянного Митьки Бурьяна:

— Татары-ы! Вон оне!!

— Не ори, дурак! Рожать, что ль, собрался? Чай, зрячие, не глухие! — зыкнул на него Удалой, мгновенье прислушивался к нарастающему грохоту татарских коней и вдруг стально гаркнул: — Да воскреснет Бог! За мно-ой!

Рдяно занималась талая заря за Днепром. Только две дружины: киевская и смоленская (среди прочих, растянувшихся по степи) шли плотно, видя друг друга, держа чёткий строй и порядок.

На ночь, какая б ни была благодать и тишь, под присмотром старшин городились оборонительные круги из боевых повозок и высылались «разведы»: два-три разъезда лёгкой, не обременённой тяжёлой броней и поклажей конницы рыскали наперёд дружин, проглядывали фланги, прощупывали фронт[269].

Это были полки киевского великого князя Мстислава Романовича, при двух воеводах — Белогриве и Варлааме Крысе, коий шёл во главе смоленцев. Дружины эти продвигались маршем в особицу, отдельно от других; половина была из пешцев, другая гребла пыль на тяжёлых конях-ратаях. Зной и духота томили войско, снижали боевой дух. Конные полки, устав от напраслины хода, нет-нет да и придерживали своих гривастых «тягачей»; высылали скорых на стремя молодцов хомутать брошенный татарами половецкий скот. Бродивший без надзора по степи, отъевшийся на весенних травах, он был лакомой дармовой добычей. Отдав молитвенный долг небесам, дружинники рьяно брались за дело: варили из огромных шматов убоины в медных котлах гарные, в алтынную звезду мясные похлёбки, после которых едоки спали врастяжку на овчинах до самого утра, и богатырский храп их далеко разносился окрест, пугая стаи шакалов и волков, следующих за отрядами, как траурные тени.

…И вновь от грома сшибки оглохли небеса и встала на дыбы степь!

Люди сходили с ума от стонов и криков.

Звенела, скрежетала, лязгала сталь о сталь, чавкала, разя живое... Русичи яро рубились со смертью, окружавшей их со всех мыслимых сторон. Это было и вправду чистилище, изрыгавшее серу и пламя!

Татары ломились прорвой.

В глазах дрожала алая бездна: мужества, отчаянья, лютости, храбрости, ужаса, решимости, шальной неистовой радости и дикого безумия.

Мёртвым некуда было упасть... Всюду виднелись их серые, подсинённые, как из олова и свинца, лица с чёрными от крови губами... Их тела, надрубленные мечами и топорами, пробитые стрелами, копьями, зажатые щитами, толкались и двигались среди живой рычащей толчеи.

Трупы людей и лошадей, обломки расколотых, перевёрнутых повозок, тюки и торбы с провизией запруживали ход; земля на глазах израстала холмами тел.

...Из-под копыт и сапог отовсюду тянулись руки: они хватались за всё, вонзались пальцами, будто крючьями, и то, что попадало в это хищное, слепое месиво, выхода из сего ада уже не знало.

Тут и там из-под мечей и сабель взмахивала алыми крыльями кровь и рассыпалась багряными веерами на звенящую сталь.

— Русь, дай бою! — свирепо рычало у пылавших огнём повозок.

— Врежь иродам! Кр-рой!

— Кроши сплеча! — остервенелым рёвом отвечала рубка у заградительных кольев.

...Жутко роптала под копытами зачерствелая от бездождья земля; тучи пыли носились над безбрежной равниной, и где гуще клубилась тьма, там чаще вздымались мечи, мчались кони без всадников, рвались стоны раненых, крики ярости, гром литавр и призывы сигнальных рогов.

Враг, то откатываясь, то напирая на заслоны русичей, метал копья, чернил небо тысячами стрел, натягивая грозные луки-сайдаки. Меткие стрелы с закалёнными иглами на конце для кольчужных «скважин» вонзались в горячую плоть; под прикрытием атак конницы подкатывались к повозкам облитые маслом огромные скатки сухого камыша и поджигались; через повозки летели отрубленные головы и руки витязей, — но стояла, не горбясь, Русь! И держалась, как прежде, стойко, встречая в мечи и копья озверевшего врага. Стрелы и сулицы, каменные и чугунные ядра пращей вышибали из седел подлетавших отчаянно близко всадников, и монголы, рыча и визжа от бешенства, отходили, не в силах сломить, опрокинуть русичей на лопатки.

…Как бы там ни было, но Савка Сорока был счастлив. Ветер опасности свистал в его волосах; при нём был княжий стяг, меч и полный колчан верных стрел. Угроза и риск за каждым холмом подстерегали его, да только не угнаться им было за шальным сорвиголовой — сокольничим князя Галицкого.

На второй день он отмахал ещё вёрст тридцать вниз по Днепру и на исходе шестой версты таки наткнулся на след русских дружин. То, что он принадлежал русичам, было понятно и козе... Кругом, куда ни глянь, были видны вдавлины русских подков. По ширине полосы, что составляла порядка двух вёрст, Савка прикинул примерную численность прошедших: их было не меньше восьми-десяти тысяч, а то и более. В этой оценке он укрепился после того, как повидал места ночных стоянок, оные время от времени попадались на протяжении его продвижения на восток; следов от тяжёлых повозок было немерено, а уж дырок и вмятин от всякого бивачного дреколья, где стояли шатры и ратные котлы, так и вовсе без счёту.

И всё же в его снаряжении оказалась весьма существенная прореха: забыл он впопыхах да яри пополнить водой свою флягу.

А Днепр-батюшка уж был далеко... «Не возвертаться же... мать-то её, суку, дурная примета!»

...К полудню третьего дня он вновь оставил позади вёрст двадцать пять-тридцать и задержался только у ручья, чтобы напоить измученных коней и самому утолить жажду. Увы, он ещё не знал, что в этих местах подобные ручьи чаще пересыхают, чем орошают степь. Не знал и того, что этот мутный ручей — последний на его пути.

Ещё через час Савка очутился на плоской, открытой, как ладонь, равнине, покрытой чахлой травой и низким клочковатым кустарником. Стомленный Пепел теперь долго галоп не держал, часто сбивался на вялую рысцу, а то и на ступь. Солнце меж тем набирало силу, и постоянно хотелось пить.

Впереди наконец показалась приземистая теснина холмов, и Сорока постарался как можно скорее добраться до её тени в крепкой надежде на то, что там должна быть спасительная вода.

Но через четверть часа его запалённый конь понуро стоял у высохшего русла, а он, глубоко подавленный, терзаемый гнетущим предчувствием, сидел в горячем седле.

— Похоже, от сих мест и вправду воняет падалью, — поделился с конём новостью Савка после нескольких безуспешных попыток при помощи меча и щита докопаться до воды.

«Что же нам делать?» — прочитал он вопрос в сыром агате настороженных глаз Пепла.

— Верно, брат. — Сокольничий мрачно взобрался в седло. — Куда ни кинь, кругом клин... Одна немая пустыня. Ни движенья, ни шороха... Склеп под небом.

На миг внутри у него словно что-то оборвалось: «Как быти? — В глазах мелькнула растерянность, переходящая в страх. — Могёть, и вправду верно гутарил паромщик: возврату отсель нетути?» Он вновь почувствовал, как его захлёстывает тёмная волна тревоги.

...И снова он мчался на восток; согревала одна мысль — свои не за горами. По всем его прикидкам, расстояние было невеликим, а посему надежда бодрила. Но человек предполагает, а Господь располагает... В действительности Калка-река, куда подтягивались русские дружины, несла свои воды значительно дальше, чем полагал он, но главное — на всём степном пространстве вода была большой редкостью даже для тех, кто умел её искать и находить в солончаках по особым приметам.

Спустя ещё некое время жеребец Савки испуганно захрапел, наткнувшись на вспученный труп коня; тлен только-только тронул шкуру и плоть... И чем дальше продвигался Сорока, тем чаще попадались ему такие молчаливые вехи, над которыми чёрным гудливым облаком кружился потревоженный рой трупных мух.

...После полудня нестерпимая жара заставила сделать привал. В горле так пересохло, что глотать стало невмоготу. Он остановился в тени одинокой гряды. Ветры и дожди за тысячи лет обнажили каменный скелет, прорыли в базальте ущелья, оторвали огромные бурые глыбы, но гряда по-прежнему незыблемо стояла в степи.

— Неуж заплутали мы с тобой, Пепел? — Сокольничий хрустнул песком на зубах и в гнетущей задумчивости облизнул пересохшие губы. В молчании он исследовал каждую складку небольшой гряды и наконец отыскал источник, растрескавшееся дно которого охранял тарантул.

— Ничего, брат. — Савка обнял за холку коня и долго стоял, уткнувшись лбом в его дуговатую шею. — Катучий камень мхом не обрастает. Доберёмся до наших.

Положившись на быстроту ног своего аргамака и Провидение, князь Мстислав Удатный мчался на северо-запад, в сторону Днепра, лишь изредка останавливаясь, чтобы оглядеться окрест.

Седой солончак степи сменился гранитом, едва прикрытым тонким слоем земли. Оленья тропа огибала подножие одинокого кургана с ребристыми склонами, над которым ныряли и гонялись наперегонки неутомимые стрижи.

Раскалённый диск солнца стоял над головой, когда князь, соскочив с коня, решил взобраться на вершину. Вокруг ни души... Тихо. Он проскакал изрядно... ровно и не было сечи, словно всё было не с ним. Цепляясь за ломкие ветви кустов и траву, князь стал споро карабкаться по крутому склону и вскоре достиг каменистого гребня.

Охватив беспокойным взглядом открывшийся простор, он не смог удержаться от стона. Мстислав увидел их. За ним на расстоянии версты, чуть более, широким полумесяцем гнались татары — не менее сотни. С юга наперерез ему приближался другой отряд кочевников — не меньше шести десятков всадников.

Продолжая ещё мгновенье-другое хорониться в укрытии, Мстислав с замирающим сердцем следил за погоней. «Господи Свят, дай мне силы! — твердили губы. — Вот она, расплата! За мою чёртову гордыню... Святый Бессмертный... уж коли мне уготована кончина в Дикой Степи, то даруй мне лёгкую смерть, как поцелуй любимой...»

...Эх, как он теперь казнил себя, проклинал, что не захватил для смены Печенега, резвого коня Булавы. Теперь тот, как пить дать, под седлом врага... Его Атказ[279] был всем хорош, лучше не надо, но и он не трёхжильный, не из железа кован.

Последний раз бросив оценивающий взгляд на преследователей, он зарубил для себя, что, скрываясь за курганом, ему удастся добраться почти вплотную до части равнины, изрезанной балками и ярами. Там, в её лабиринтах, урочищах можно будет укрыться, сбить со следа врага... Там его спасение...

И вдруг!..

Лицо князя до скул затянула пепельная синева, лоб заискрился от зернистого пота.

Он увидел его, вылетевшего камнем с южной стороны, из-за зелёных бугров, где прежде разглядел лишь языцев. Пригнувшись к гриве коня, беглец мчался по равнине в облаке пыли, и над ним на древке трепетал упругим пламенем расчехлённый пунцовый стяг — Ярое Око! Ветер рвал и кусал широкую алую ткань, на которой в струящихся складках то возникал, то пропадал золотой лик Христа.

— Савка-а! — встрепенулось и вырвалось криком из груди, а в голове ахнуло: «Вот она — истинная кара Божья!»

Больше князь не терял ни секунды; вихрем скатился с кургана, взлетел в седло. Атказ метал сажени, а сердце князя выбивало вердикт. «Савка может оторваться, лишь бросившись во всю меть к западу... Но он, чертяка, наверняка не гадает о надвигающейся грозе с востока! Вот и жгёт по прямой на север!.. Дьявол! Все уже Неба круг! — заскрежетал зубами Удалой. — И в колчане... как назло, только четыре стрелы-подружки».

В груди Мстислава, как тогда, у Калки, вспыхнули противоречивые чувства. Он понимал, что, пытаясь спасти сокольничего, подвергает гибели свою жизнь, куда более важную для Галича, для Руси, чем жизнь какого-то сироты-челядника... Но терпкое чувство жалости и долга взяло верх над циничной рассудочностью.

«В конце концов, я свою жизнь уже прожил, а ему ещё и двадцать не вступно...»

Укрываясь за толщей кургана, князь стрелой летел к травянистому взгорью и первым достиг нужного места. Но стяг мелькал ещё слишком далеко, да и Савка, один бес, не расслышал бы его криков. Однако страстное желание спасти и парня, и святую хоругвь рвало грудь князя.

И тогда Удалой решился. Конь вынес всадника на угор, и его щит и золотой шлем вспыхнули на солнце, как путеводные звёзды. Протяжный звериный рёв, подхваченный двумя отрядами, был ему красноречивым ответом.

Беглец круто повернул своего коня и во весь опор помчался навстречу. Его кожаный тиснёный доспех с кольчужными рукавами и стяг над головой ярким сочным пятном двигались по бурой равнине.

Вскоре Мстислав разглядел его лицо — сплошную корку пыли, точно натянутый серый чулок с прорезями для глаз. И в этих глазах плескался нескончаемый момент отчаянья, страха и внезапной радости...

Удалой призывно махнул стальной перчаткой и направил своего туркмена прямо на запад. Но шедший по пятам отряд монголов, разгадав его замысел, тоже круто изменил направление, стремительно перестроился и понёсся вслед, сотрясая землю.

План преследователей был ясен, как медный пятак: они преграждали русским дорогу на запад, юг и восток, разделившись на три части — правое, левое крыло и середину. Оба крыла должны были охватить беглецов раньше, чем те сумеют достигнуть холмов и скрыться в их лабиринтах.

...Узрев, что урусы объединились, татары вновь зашлись в вое и дали дружный залп. Несколько стрел просвистело над «добычей», но большинство осталось позади копыт скакунов, не сумев покрыть нужное расстоянье.

Однако кочевников это не смутило. Нарастающий дробный топот точно хлестнул по спинам беглецов. Мстислав обернулся. Из-за холма в красном облаке пыли выметнулись татары. И вновь хищный стрекот стрел пощекотал нервы. Всадники в рысьих и корсачьих малахаях и серых кольчугах, ощерив зубы, сверкали кривыми саблями, что-то кричали, целясь из луков.