Наш современник, оказавшейся в средневековой Монголии и достигший высокого положения при дворе Чингисхана, получает должность наместника в дальнем городе тангутских земель. Этот город вскоре станет для Баурджина родным, а он сам постарается заслужить репутацию не временщика, а истинного властелина.
Однако не дремлют враги и завистники, наглое мздоимство чиновников переросло все мыслимые пределы, оживились шпионы и соглядатаи, а в самом дворце зреет заговор знати. Вдобавок над урочищем Уголцзин-Тологой повисла синяя луна, предвестница странных и опасных событий.
С давних пор так бывало –
Ухожу я и в горы и к рекам,
Среди вольной природы
Знаю радость лесов и равнин…
– Отец! Отец! Батюшка! – распугивая диких уток, раздался, казалось, на всю степь, радостный детский крик. – Батюшка-а-а-а!
– Кажись, Альчинай кричит, – откладывая в сторону охотничий лук, негромко заметил молодой черноволосый мужчина на вид лет тридцати или чуть меньше, одетый в коричневый монгольских халат – дэли – с наборным – с серебряными бляшками, поясом.
– Альчинай? Ну да, это он, – напарник его, чуть старше, светловолосый, с небольшой бородкой и аккуратно подстриженными на китайский манер, усиками, выбрался из кустов и, приложив руку ко лбу, внимательно смотрелся в бегущего по краю сопки мальчика лет пяти. – Интересно, может, мы с тобой, Гамильдэ, что-то забыли?
В больших серых глазах Гамильдэ – Гамильдэ-Ичена – при виде бегущего паренька вспыхнула радость:
– Хороший парень твой Альчинай, Баурджин-нойон. Ишь, как быстр, да ловок.
– Да, – Баурджин-нойон с улыбкой смотрел на бегущего мальчишку. – Быстр – уж тут ты прав. Весь в маму, красавицу Гуайчиль.
– В маму? – Гамильдэ-Ичен усмехнулся. – Вот уж не сказал бы. Гуайчиль смуглявая, а этот вон, светленький. В тебя, в тебя, князь. Ай, какой хороший мальчишка!
Нойон спрятал улыбку:
– С чего это ты его хвалишь, а, Гамильдэ? Что покраснел? Знаю, знаю – свою младшую дочку думаешь за него выдать? А?
– А и так! – молодой человек расхохотался. – Не зря ж ты у неё крёстным отцом был.
– Ну да, ну да, – князь покивал. – Крёстным… А имя-то мы ей красивое придумали, твоей дочке – Хайралан! Звучит, а! А твоя Боргэ как хотела назвать? Карчибеей! Ну и имечко, прости, Христородица, почти как Сколопендра какая-нибудь. Нет, Хайралан куда уж лучше.
– Верно, лучше… Так насчёт свадьбы-то как?
Баурджин махнул рукой:
– Мне б сначала оставшихся деток пристроить – кого женить, кого – замуж… Старшие-то, уже, слава Христу, люди семейные, скоро внуков подарят, а вот остальные… Скоро пора их и оженить.
– Да уж, дети растут быстро, – снова захохотал Гамильдэ-Ичен. – Тебе, князь сейчас сколько? Тридцать пять, кажется?
– Тридцать шесть…
– Ну, вот… А уже внуки скоро!
– На себя взгляни! – нойон шутливо погрозил приятелю кулаком. – У самого скоро внуки, а ты уж и помладше-то меня… года, наверное, на два…
– Да, так… Смотри-ка, уже и Альчинай прибежал! А!
Схватив подбежавшего мальчугана, Гамильдэ-Ичен поднял го на руках к пронзительно-голубеющему небу, подбросил, поймал:
– Ай! Ай! Дядюшка Гамильдэ! – счастливо заверещал малыш. – Ой, отпусти, дай слово важное молвить.
– Отпусти, отпусти его, Гамильдэ, – нойон улыбнулся в усы. – Разбалуешь, потом что твоя дочь делать будет?
Оказавшись на траве, мальчонка напустил на себя самый серьёзный вид, откашлялся и по-взрослому степенно поклонился отцу:
– Дядюшка Угедей приехал! Велел вас срочно позвать.
– У-ге-дей… – схватившись за голову, со стоном произнёс Гамильдэ-Ичен. – Опять явился! И дня не прошло, как уехал… О, Христородица-дева! Послушай-ка, князь, может, я всё ж сейчас в родное кочевье рвану? Ну, не могу я столько пить, клянусь, не лезет уже!
– Э, э! – Баурджин-нойон укоризненно покачал головой. – Одного меня, значит, бросить хочешь? Побратим-анда называется!
– Шучу, шучу! Уж, так и быть, вернёмся вместе. И чего это Угедея назад понесло? Ведь вроде всё уже выпили…
Выпили…
Князь вздохнул и неожиданно улыбнулся. Да уж, что и сказать, попили! Третий сын повелителя Чингисхана Угедей гостил в кочевье Баурджина целую неделю – для столь почётного гостя выставили в юрте-гэре самое лучшее вино, недавно привезённое от тангутов, эх, и славно было вино, жаль вот только быстро выпили. Потом и до ягодной бражки дело дошло, и до арьки, и до хмельного кумыса… Нет, кумыс, он ещё только вчера был – им ведь и похмелялись. Что и говорить, хороший человек Угедей-хан! Умный, рассудительный, много чего знающий, с таким и так-то поговорить – одно удовольствие, а уж если вместе выпить… Кроме всего прочего, Угедей ещё отличался жизнерадостностью и весельем, дородный такой был, добродушный, смешной, добрый – детишки его ужас как любили, вот тот же Альчиной, к примеру. Уж верно, и на этот раз не остался без подарка! Что и говорить – хороший человек Угедей, отличный просто. А что выпить не дурак… так какой же монгол выпить не любит? Да нет таких монголов, и, наверное, никогда и не было. Пьянство – это ведь некое сакральное действо, чем-то сродни доблести – кто кого перепьёт? Кто больше под выпивку разных смешных историй расскажет? А начинаться они – истории эти – всегда должны одинаково: «Как то раз приехал ко мне анда – пили-пили, всё выпили, конечно, показалось мало, стали думать – где взять? И придумали!» – ну, а дальше уже кто на что горазд, всякие там придумки – вот, примерно так.
Что и говорить – уж какие строгие законы не придумывал повелитель Чингисхан супротив пьянства, – а зелёный змий всё время выходил победителем, хоть ты тресни! Потрясателя Вселенной легко на обе лопатки валил, вот уж, поистине, коварное пресмыкающееся. Да что там законы – в своей-то собственной семье и то… Ладно ещё Угедей, а вот младший сын Чингисхана, Толуй – тот вообще не просыхал никогда. Из принципа! Так вот и жили…
– Интересно, с чего бы это Угедей вернулся? – потрепав будущего зятя по голове, задумчиво проговорил Гамильдэ.
Баурджин хмыкнул:
– Ты б лучше спросил – чего он вообще ко мне приезжал? Знаешь?
– Нет.
– Вот и я – нет. Выпить – так и поближе к Керулену есть, с кем. С тем же Боорчу или Джэбэ.
– Джэбэ в последнее время не пьёт. Говорит – печень болит.
– Ага, не пьёт. Смотрит! Как же, верь ты больше, Гамильдэ, всем этим слухам, которые Джэбэ-Джиргоатай сам же про себя и распускает – ишь, трезвенником хочет прослыть, умник!
Фьюуить!
Оглушительно свистнув, князь подозвал пасшихся невдалеке на пологом склоне сопки коней. Ох, не кони – соколы! Пусть и неказистые с виду – такова уж монгольская степная порода – да зато надёжные, неприхотливые, быстрые. Главное – и кормить их особо не надо – в степи сами кормятся.
Потрепав коня по гриве, Баурджин птицей взлетел в седло и обернулся к сыну:
– А ты что же, Альчинай, без коня нынче?
– Ага, – Альчинай, такое впечатление, обиделся. – Неужель без коня? Что я, хуже всех, что ли? Пешком одни трупоеды ходят.
– Ай, молодец, хорошо сказал! – не преминул похвалить Гамильдэ. – Ты, Альчинай-батыр, заезжай-ка ко мне в кочевье, с дочкой познакомлю – ах, красавица!
– Хэй, Армаш, хэй! – мальчик громко закричал, захлопал в ладоши… Из кустов, бросив разнотравье, выскочил белый конёк – смирный такой, невысокий, как раз для ребёнка… Ну, в кочевье-то не дураки, такому мальцу горячего скакуна не дадут…
Посмотрев на сына, князь довольно погладил бородку:
– Ну, коли ты, Альчинай, при коне, так не теряй времени, скачи к Хал кин-Голу-реке, к Ильясу на пастбище…
– Вай-вай! – ловко вскочив на коня, обрадованно закричал мальчуган. – К Ильясу! К братцу!
– К Илье, к Илье… – сына от второй жены, смуглой красавицы Гуайчиль, Баурджин назвал в честь своего отца – Ильёй… Ну уж тут переделали на местный манер – Ильясом кликать стали. Тринадцать лет скоро мальчишке – батыр, воин… Женить пора. От Гуайчиль было у князя трое детей – Ильяс с Альчинаем и дочка, Ниналь – в честь матери названная. Дети от старшей жены – пышноволосой оторвы Джэгэль-Эхэ – четверо – уже, можно сказать, совсем стали взрослыми, особенно старшие – сын Алтай Болд и дочка Жаргал – «Счастье» – отцова любимица. Восемнадцатилетний Алтай Болд превратился в совсем самостоятельного воина, багатура, и нёс сейчас службу на южных просторах монгольской империи, успев, между прочим, жениться на старшей дочери Гамильдэ. Шестнадцатилетняя Жаргал тоже – вот как раз недавно – вышла замуж за сына татарского вождя Кэзгерула Красный Пояс – старинного друга и побратима Баурджина. Теперь вот и князь и его старшая жена Джэгель-Эхэ ждали внуков… А ведь ещё совсем не старые! Да и от младшей супруги – китаянки Лэй – сыночку Иньсяну уже пошёл второй год. Совсем ещё малыш – а уж глядит грозно! В маму, девушку-смерть – что убивать раньше, чем читать, научилась… верней, научили…
– Ты слишком-то не радуйся, – урезонил сынишку нойон. – Не просто так к брату поскачешь – с наказом. Пусть берёт самого быстрого коня и скачет за Буир-Нор, к Хизмару… Он знает. Возьмёт у него там вина, бражки, кумысу… ну, что будет, арьки тоже можно… Угедей, хоть и второй раз за два дня приезжает, а всё ж – гость.
– Да я для дядюшки Угедея… Ой! – Альчинай, видать, только что вспомнив, похвастался пояском. – Смотри-ка, отец, что мне Угедей-хан подарил!
– Красивый, красивый подарок, – похвалил князь. – Ну, ты скачи, Альчинай. А всё, что Ильяс возьмёт, путь тут же везёт в кочевье. Да побыстрее, так ему и передай.
– Переда-а-ам! – стегнув плетью коня, мальчик помчался в степь.
Баурджин с довольной усмешкой смотрел ему вслед – на буро-зелёный океан трав, чуть тронутый редкими осенними цветами, на белого коня, на бело-голубой халат-дэли… Потом обернулся, поправил на плече лук:
– Да уж, вот и поохотились мы с тобой, Гамильдэ. Ничего, в следующий раз как-нибудь…
А Гамильдэ-Ичен нойона, между прочим, не слушал. Подумал-подумал, да бросил коня в галоп, догоняя только что умчавшегося мальчишку:
– Эгей, Альчиной! Постой! Постой-ка!
Малолетний всадник, услыхав крик, взвил коня на дыбы, обернулся.
– Арьки только не везите! – что есть силы, с надрывом, закричал Гамильдэ. – Не нада-а-а-а-а-а!!!
Угедей вместе со своей свитой дожидался хозяина в просторном гэре, благостно принимая положенные гостю вкусности от Джэгэль-Эхэ. А та уж – хозяйка! – с поклоном потчевала важного гостя кумысом, творогом, молоком, да густо белёным костной мукою чаем со сливками.
Скрепя сердце Угедей с полагающейся по случаю улыбкою прихлёбывал кумыс из большой белой пиалы, которую держал двумя руками. Тут во всём был смысл – гостю полагалось подавать белое – символ чистоты помыслов – ну а брать всё двумя руками – всё равно, что благодарить, только без лишних слов – жестом. По страдальческому лицу гостя, по его красному, с прожилками, носу и трясущимся рукам, по тяжёлым вздохам, которые он время от времени всё-таки себе позволял, видно было, что человек явно страдает жутким похмельем, и не кумыса бы сейчас ему, и, уж, тем более, не чая с мукою, а хорошую чарку молочной водки – арьки или, уж на худой конец, бражки из трав да ягод.
– Кажется, скачет кто-то? – Джэгэль-Эхэ прислушалась. – Наверное, муж.
– Ой, хорошо бы – муж, – закивал головой гость. – И хорошо б – не пустой.
Хозяйка очага улыбнулась:
– А я уже послала в соседнее кочевье служанку… Скоро привезёт вина.
Услыхав про вино, Угедей сразу оживился:
– Вот, славное дело, вот, хорошо ты придумала, голубушка Джэгэль.
Откинулся полог, впуская в гэр дуновенье свежего степного ветра.
– Гость в дом – радость в дом! – войдя, заулыбался гостям Баурджин-нойон. – Сонин ую байна у? Какие новости?
– Всё хорошо, слава великому Тенгри, – Угедей молитвенно сложил руки на объёмистом животе. – Славная у тебя жена, Баурджин. А старший сын – великий воин!
– Счастье отца – слышать такие слова, – князь улыбнулся. – Впрочем, и моих младших детей, думаю, сегодня будет за что похвалить… Солнце сегодня, тепло… Может, Угедей-гуай, не будем сидеть в душном гэре? Тут недалеко есть одно чертовски уютное местечко, я уже велел расстилать там кошмы для пира.
– Для пира?
При этих словах оживилась вся, так сказать, главная часть свиты – человек пять – допущенных Угедеем с собою в гэр, остальные гуртовались на улице, пересмешничая с девчонками из кочевья.
– А что, есть чем пировать? – гость хитро прищурился.
Баурджин лишь расхохотался в ответ:
– Добудем!
– Э! Вот это дело! – Угедей потёр ладони и быстро поднялся с кошмы. – Поистине, для настоящего багатура нет ничего невозможного.
Выйдя из гэра, гости в сопровождении хозяина направились к пологому склону холма, поросшей уже пожухлой травою. В дальнем конце осеннего луга, за поскотиной, виднелась окружённая невысоким кустарником балка, по дну которой журчал ручей. На краю балки слуги как раз растянули кошму и теперь споро таскали из летней кухни закуски – варёное и копчёное мясо, печёную птицу, острый овечий сыр, творог…
– И в самом деле, хорошо тут! – углядев расставляемые слугами объёмистые глиняные пиалы, Угедей ухмыльнулся и подмигнул хозяину.
– Весной тут ещё лучше, – улыбнулся тот.
– Весной везде хорошо, – усаживаясь, согласился хан. – Однако, ведь не зря говорят – одна осень лучше трёх вёсен!
– Да, говорят…
Баурджин поспешно отвернулся, чтоб гости не успели заметить внезапно накатившей на него грусти, тоски… казалось бы, давно, на всегда, ушедшей тоски…
Вот этот холм каждую весной по всему склону покрывали алые маки… «Дикие маки», как на картине Клода Моне – любимого художника Баурджина… Ивана Ильича Дубова, красного командира, потом – генерала Советской Армии, умершего… и странным образом возродившегося в теле кочевого паренька Баурджина – бедного, никому не нужного юноши из племени найманов. Дубов и раньше-то надеялся только на себя – и всего добивался сам: трудом, знаниями, упорством, так и карьеру себе сделал – исключительно сам – и там, в СССР, и здесь… Путь от простого кочевника до степного князя – ближайшего советника Чингисхана – был ох как не прост, и много чего на этом пути случалось. И смерть, и предательство, и коварство… И друзья, и любовь!
Да-да – и это тоже. Все жёны – Джэгэль-Эхэ, Гуайчиль, Лэй – это ведь по любви, не просто так, понарошку… И дети… Вот уж где счастье-то!
И всё же… И всё же затосковал в последнее время Баурджин-Дубов. Вот почти никогда не брала его так тоска-злодейка, но тут… Два года назад, в Ляояне – при выполнении ответственнейшей миссии, порученной ему Чингисханом, было не до тоски, а вот потом… потом навалилось… Нет, назад, в то, своё, время совсем не хотелось, ведь вот здесь, в степях, почти за семьсот лет до собственного рождения, Баурджин прожил уже больше двадцати лет. Нет, назад не тянуло… почти… Лишь накатывало иногда. Но в последнее время… В последнее время этот монгольский мир стал казаться нойону каким-то неправильным. По возвращении из Ляояна Баурджин вдруг со всей отчётливостью осознал, что его больше не радуют ни бескрайние многотравные степи, ни блёклый синий простор небес над покрытыми цветами сопками, ни многочисленные табуны и отары… его, между прочим, табуны и отары. Город! Городская жизнь властно звала степного князя! Можно сказать, ухватила за шиворот властной рукою… Город… Да-а, наверное, зря Чингисхан послал его тогда в Ляоян… Город, который Баурджин спас от натиска туменов Джэбэ. Так вышло… Нет, он, Баурджин-нойон, так захотел! И поступил так, как велела совесть.
– Эй, Баурджин, там не твой сын скачет?
– Где?
Да, действительно, к гэрам скакал Ильяс – смуглый, светловолосый, зеленоглазый – на трёх заводных конях вёз бурдюки… Ах, молодец…
– Сюда, сюда, Ильяс!
– О! – завидев юного всадника, Угедей поспешно поднялся на ноги и добродушно рассмеялся. – А ну-ка, князь, покажи своего средненького! Ай, совсем багатур! А ну-ка… – хан обернулся и жестом подозвал слуг. – Тащите мой лук… Тот, охотничий, лаковый… Славный багатур!
Спешившись, Ильяс почтительно поклонился:
– Гость в гэр – радость в гэр. Сонин юу байна у?
– А вот… – приняв из рук слуги красный, инкрустированный золотом, саадак с луком и стрелами, Угедей с улыбкой протянул его мальчику. – Владей, Ильяс-багатур! Вот тебе мой подарок.
– Ой… – Ильяс заметно смутился.
– Бери, бери, – с улыбкой подтолкнул его Баурджин. – Помнишь, я тебе пословицу говорил: дают – бери, бьют – беги…
– Благодарю…
Приняв подарок – вот уж, поистине, царский! – смущённый юноша с благодарностью поклонился.
– А теперь – живо на пастбище! – проследив, как слуги сгружают с коней бурдюки, князь хлопнул сына по плечу. – Негоже оставлять табун на малыша Альчиная.
Ильяс улыбнулся:
– Наш Альчинай с чем хочешь справится!
– А если волки? Или, не дай бог, конокрады?
– Пусть! У меня теперь есть, чем их встретить.
Простившись с отцом и гостями, подросток вскочил в седло и, взвив коня на дыбы, погнал его мелкой приёмистой рысью.
– Багатур! – одобрительно прищурился хан. – Совсем уже взрослый. Послушай-ка, князь, знаю я на примете одну молодую девушку…
– Рано ему ещё о девушках думать, Угедей-гуай, – пусть пока с табунами управляться научиться, да в военный поход сходит… как старший.
– Да уж, старший у тебя молодец…
И в этом тоже был весь Угедей, все знали – никогда без подарков не явится.
Они просидели на склоне оврага почти до самого вечера. Баурджин, Гамильдэ-Ичен, гости. Пили вино и брагу… и даже арьку… рассказывали всякие весёлые истории, да громко орали песни. В основном – короткие – «богино дуу», но всё же спели и одну длинную, протяжную – «уртын дуу». Тема во всех песнях была одна – степь, да сопки, сопки да степь. Ну, ещё – пустыня.
Угедей – вот уж, и впрямь, душа-человек – напившись, веселил всех: шутил, рассказывал пошлые истории, а потом, встав на колени, принялся изображать медведя. Рычал – у-у-у, у-у-у… размахивал руками, потом пополз куда-то к самому краю балки, упал на спину в траву да махнул свите рукой:
– Устал, отдохну. Князя позовите… Забыл ему одну историю рассказать. Ну, про ту пьяную меркитку… вы знаете…
Кивнув, Баурджин подошёл, уселся рядом, сложив по-турецки ноги. Остальные гости вместе с Гамильдэ остались у кошмы… Темнело, в синем небе показались первые, ещё блёкло-серебристые, звёзды, и половинка луны закачалась над бескрайним озером Боир-Нор. Холодало. Слуги сноровисто разводили костры.
– У меня ведь есть к тебе дело, Баурджин-нойон, – усаживаясь в траве, тихо, совершенно по трезвому, произнёс Угедей. – Точнее, это даже не моё дело, а поручение отца. Он просил переговорить с тобой… Помнишь Ляоян?
Баурджин молча кивнул – ещё бы, не помнить… А сердце уже занялось, забилось в каком-то знакомом предчувствии…
– Ты тогда хорошо справился с делом, – так же негромко продолжал хан. – И мы… я, Шиги-Кутуку, киданьский мудрец Елюй Чуцай… мы вспомнили о тебе, когда отец, Повелитель, заговорил о Си-Ся. Там неспокойно, ох, не спокойно… Отец не зря не доверял их прежнему правителю, Ань Цюаню. А нынешнему, Цзунь Сяну, доверяет ещё меньше… и, по-моему, правильно делает… Там есть один крупный и богатый город, сразу за пустыней, в долине реки Эдзин-Гол… Тангуты называют его Ицзин-Ай, цзиньцы – Хэйчжунчен или Хочжоу… Елюй Чуцай говорил, что когда-то он назывался Гаочаном. В общем, не в названии суть… Это город на Великом шёлковом пути, в серединных землях тангутского царства Ся. Отец и все мы хотим, чтобы ты, Баурджин-нойон, стал там наместником великого хана!
– Наместником?! – Баурджин облизал враз пересохшие губы.
Угедей улыбнулся:
– Да, наместником. Практически – властелином. Но не обольщайся, в этом городе полно проблем.
– Что ж, – князь зябко повёл плечом, старательно скрывая радость. – Если надо, то…
– Я вижу, ты даже рад, – негромко засмеялся гость. – И это – славно, нет, и впрямь, славно, коли дело тебе в радость – оно и будет спориться куда как лучше, нежели из-под палки! Я прав?
Ну да, в логике третьему сыну Чингисхана нельзя было отказать… как и в проницательности. И ещё – в умении тщательно маскировать свои планы.
– Да, – вдруг усмехнулся гость. – Сейчас мы вернёмся в гэр и напьёмся. А по пути я расскажу тебе о пьяной меркитке – ты запомни и всем повторяй целый вечер, всю ночь. Что б знали – для этого я тебе и звал. А рассказ занимательный, право же, его стоит послушать. В общем, дело было в те времена, когда меркиты ещё не признавали власть Темучина…
Оба вошли в гэр, смеясь, хозяин и почётный гость.
– Ну, Гамильдэ, подвинься! – усаживаясь на кошму, подмигнул побратиму нойон. – Сейчас расскажу тебе одну занятную вещицу. Слышал ли ты когда-нибудь об истории, случившейся с одной пьяной меркиткой?
И вот – гоню коня,
Лечу сквозь мглу ночную…
Выл ветер, бросая в лица всадников холодную песчаную пыль, вокруг, насколько хватало глаз, тянулась пустыня – жёлто-коричневые пески, барханы, голо и пусто, лишь кое-где виднелись редкие заросли саксаула и тамариска да безводные русла высохших рек. Шёл пятый день пути, которому пока что не было видно ни конца, ни края.
– Господин! – перекрикивая ветер, обернулся к Баурджину проводник – седой и морщинистый старик, несмотря на свой возраст ещё вполне жилистый и сильный. – Скоро будет хребет, а сразу за ним – урочище, там и заночуем. Прикажи ускорить ход, князь, хорошо бы успеть в урочище к вечеру!
Молча кивнув, нойон махнул рукой и хлестнул коня плетью. Следом за ним ускорились и остальные караванщики. Если б не запряжённые в тяжёлые повозки медлительные волы, можно было бы двигаться куда быстрее, правда, тогда пришлось бы бросить повозки, а так можно было бы поступить лишь в крайнем случае – песчаной бури или внезапного вражеского нападения. Да, конечно, в повозках не имелось ничего особенно ценного для каравана – лишь богатая одежда, золотая и серебряная посуда, парчовые и шёлковые ткани, украшения и прочая дребедень, вполне даже необходимая – ну, не являться же господину наместнику нищим! Население Ицзин-Ай – в основном торговое: купцы, караванщики, обслуга проходящего через город Великого шёлкового пути. Вот пусть и видят: Повелитель Чингисхан – человек не бедный, а его представитель Бао Чжи вовсе не нуждается во взятках. И, кроме того…
– Понимаешь, нойон, ты должен произвести впечатление временщика, причём, такого временщика, которому и этот город, и его жители, и богатства – нужны, как пятая нога собаке, – инструктировал перед самым отъездом Елюй Чуцай, киданьский мудрец, ещё не так давно служивший цзиньцам, но попавший в плен и, волею Чингисхана, ставший одним из мудрейших вельмож нарождавшейся Монгольской империи. Высокий и представительный, с узкой седой бородой и звучным голосом, кидань сильно напоминал князю некоего Елюя Люге – правителя «стального» киданьского царства Ляо, возрождённого к жизни не без помощи самого Баурджина.
– То есть ты в Ицзин-Ай как бы на время, быть может – на очень короткое, но, может – кто знает? – Елюй Чуцай покачал головой. – Ведь нет ничего более постоянного, чем временное. Это прекрасно знают шэныли из Ицзин-Ай.
– Вот как? Там есть и шэныли?
– Есть, есть – как же без мудрецов и чиновников? Они не должны видеть в тебе нечто незыблемое, постоянное… должны действовать свободно, даже, может быть, на первых порах, не особенно с тобой считаясь.
– Как это – «не считаясь»? – нехорошо прищурился князь. – Я наместник, или собачий хвост?
– Вот-вот! – мудрец улыбнулся. – Так ты и должен рассуждать, как рассуждал бы на твоём месте любой вельможа. Да, городские чиновники должны испытывать перед тобой трепет… который вовсе не помешал б им втихаря обтяпывать свои делишки – мздоимствовать, покровительствовать разбойникам, воровать из казны… Ну, что тебе об этом рассказывать, ты ведь не так давно вернулся из Ляояна, сам должен всё хорошо понимать.
– Да понимаю, – махнул рукой Баурджин.
Елюй Чуцай погладил бороду и потянулся к кувшину:
– Ты не сиди, как истукан, князь! Давай-ка выпьем немного.
– Выпьем? – нойон удивлённо вскинул брови. – Вот уж не ожидал даже услышать такого слова от ближайшего советника Великого хана!
– Я сказал – «выпьем», а не «напьёмся», – внезапно расхохотался мудрец. – В этом большая разница. Вино – прекрасно, если сближает.
– И если знать меру, так?
– Нет, не так, князь, – кидань прищурился. – Не надо себя ограничивать в мелочах, нужно понимать лишь одно: вино – для людей, а не люди для вина.
– Ну, – не удержался от улыбки нойон. – Так про любую вещь можно сказать, и почти про любой дело.
– Да, – Елюй Чуцай важно кивнул. – И в этом – мудрость. Пей, пей, Баурджин-нойон, не думаю, чтоб это прекрасное вино смогло сказаться на умственных способностях такого человека, как ты!
Баурджин усмехнулся:
– Ты поставил три кружки, мудрец! Для кого третья?
– Сейчас придёт Шиги-Кутуку, он у Повелителя. Знаешь, мы хотим видеть Каракорум великим и прекрасным городом… – кидань на миг помрачнел. – Пока же это лишь сборище глинобитных хижин. Ничего, дайте срок!
– А этот дворец, в котором мы сейчас сидим, вовсе не так уж плох, – вскользь заметил нойон. – Цзиньцы строили?
– Проект архитектора Ба Иня, – кивнув, пояснил мудрец.
– Постой-ка! Не тот ли это Ба Инь, из Ляояна, приятель поэта Юань Чэ?
– Да, архитектор Ба Инь как раз оттуда. Недавно уехал. Хороший, приятный в общении человек… и неплохой знаток своего дела.
– Но… – Баурджин задумался. – Ба Инь, насколько я знаю, скульптор. Ну да, скульптор – такую улитку мне изваял в Ляояне, я так и корчму назвал – «Бронзовая улитка»…
– Он и скульптор и архитектор, – подтвердив, Елюй Чуцай прислушался. – Ага… Похоже, кто-то идёт. Наверняка – Шиги-Кутуку. А ну-ка…
Он едва успел наполнить кружку, как в комнату без стука вошёл Шиги-Кутуку – то ли татарин, то ли меркит, моложавый, подтянутый, скромный – один из умнейших советников Чингисхана и верховный судья.
Вошёл, улыбнулся:
– Рад видеть тебя, Баурджин-нойон. Сонин юу байна у? Какие новости?
– Новости у вас во дворце, – с ответной улыбкой князь потеребил свою щегольскую бородку. – Как город – будет цвести?
– Обязательно! – Шиги-Кутуку присел к столику и взял в руки кружку с вином. – За это и выпьем. Умм… Прекрасное вино… Однако, не стоит расслабляться, поговорим о деле. Мудрейший Елюй Чуцай, верно, уже успел рассказать тебе о задании, князь? Я лишь кое-что дополню. – Советник хана посмотрел Баурджину прямо в глаза. – Дело очень сложное, очень. Понимаешь, Ицзин-Ай – по сути, ключ от Великого шёлкового пути, точнее, один из ключей. И этот ключ должен быть монгольским! Шёлковый путь – это не только благоденствие, и торговая выгода. Больше того, это возможность обмена учёными идеями, новостями, это нить, связывающая весь наш мир с мирами Последнего Моря. Мы должны владеть этой нитью, и ты, князь, должен сделать для этого всё.
– Ицзин-Ай, кажется, тангутский город, – как бы между прочим напомнил Баурджин. – И как отнесётся к моему появлению князь тангутов Цзунь Сян?
– Цзунь Сян ненадёжен, – негромко произнёс Шиги-Кутуку. – Сегодня он дружит с нами, завтра – с сунцами. В зависимости от того, кто сильней. Сейчас сила у нас, но… это пока лишь военная сила, а государство сильно вовсе не войском. Точнее – не только войском. Хозяйство – ремесло, торговля, людская жизнь – вот что главное! Великий Чингисхан хорошо понимает это… Для того и строиться Каракорум, хотя многие, как ты, верно, знаешь, против. Увы, увы… – советник скорбно покачал головой. – Монголы не знают, что делать с городами – они их грабят, разрушают и жгут, как поступили с Юч-жоу и со многими цзиньскими городами, впрочем – и не только с цзиньскими. Не разрушать, а сохранять их было нужно! Сохранять под нашей рукой. Увы, многие наши военачальники, не говоря уже о простых воинах – сальджиутах, меркитах, монголах – не понимают ценности городов, для них это просто скопление высоких домов, которые нужно разграбить. Даже у старших сыновей Повелителя – Джучи и Чагатая – нет понимания.
– А Угедей? – вскинул глаза Баурджин.
– Угедей? – мудрецы переглянулись.
– Да, Угедей, – усмехнулся князь. – Смею вас заверить – это умнейший и способнейший к пониманию человек, и вовсе не такой уж пьяница, как про него говорят.
– Да, – согласно кивнул Елюй Чуцай. – Повелитель иногда поручает ему самые щекотливые дела. Может быть, порекомендовать Угедея в качестве официального наследника? Тем более, это не противоречит традиции – Угедей ведь третий сын.
– Хочу кое-что тебе посоветовать, Баурджин-нойон, – негромко произнёс Шиги-Кутуку, – На первое время не бери с собой семью, иначе будешь зависим. Одно дело, когда угрожают тебе самому, угрозы же домочадцам – совсем другое.
Князь лишь пожал плечами – ну, это само собой, понятно.
Они проговорили ещё долго, о конкретных делах в Ицзин-Ай и о городах вообще, выпили кувшинчик вина и простились, вполне довольные друг другом. Баурджин уже вскочил в седло, собираясь податься в родные кочевья – отдать распоряжения да проститься с семьёй, когда один из нукеров Чингисхана, осадив рядом коня, почтительно наклонил голову:
– Повелитель желает видеть тебя, Баурджин-нойон.
Ну, вот, наконец-то. А то уже можно было подумать, что верховный хан не снизойдёт нынче до разговора, полностью доверив беседу своим мудрецам. Ан, нет – снизошёл. Не доверял до конца никому – вот как.
Повелитель принял нойона в гэре, покрытом золотистой парчой. Он сидел на кошме – желтолицый, с рыжеватой бородкой, слегка тронутой сединой, одетый в длинный – голубой с белым – халат, подпоясанный жёлтым поясом. В гэре было жарко и соболья шапка верховного хана лежала на кошме рядом.
– О, могущественный из ханов… – поклонясь, начал было Баурджин, но Чингисхан махнул ему рукой. – Садись, чего уж… Выпить не предлагаю – сам знаешь, борюсь, как могу, с этим злом, увы, пока результаты не радуют. Мои советники объяснили тебе суть твоего нового задания?
– Да, повелитель.
– И я вот тоже хочу сказать пару слов… – Чингисхан задумчиво покачал головою. – Город… Я посылаю тебя в город… Ты – наш, кочевник, но вместе с тем знаешь и понимаешь городскую жизнь, что недоступно многим. Именно поэтому я выбрал тебя, Баурджин. Наместник великого хана – по-моему, неплохой титул, а?
– Да, неплохой, – согласился нойон. – Только весьма небезопасный.
Чингисхан усмехнулся:
– Если б не знал тебя почти двадцать лет, подумал бы, что ты трусишь.
– О, великий хан, я…
– Молчи, молчи, я полностью уверен в твоей храбрости… как и в уме. Сделай так, чтоб этот город, Ицзин-Ай, чтоб вся страна тангутов стала преданнейшей и спокойной. Сделай! Иначе мне придётся превратить её в пустыню, – в тигриных глазах хана сверкнула молния.
– Не придётся! – приложив руку к сердцу, тут же ответствовал Баурджин. – Я сделаю для этого всё, можешь мне верить.
– Хочу верить! – благостно кивнул Чингисхан. – Закончим с тангутами и цзинцами, настанет время каракитаев – Баласагун, Кашгар, Турфан… Я не собираюсь разрушать эти города, если у тебя получится с Ицзин-Ай. Ну, а если не получится… – повелитель вздохнул. – Я обрушу на непокорных непобедимые тумены Джэбэ и Мухули. И тогда земля напитается кровью!
И тогда земля напитается кровью, – мысленно повторил Баурджин, направляя коня к высохшему руслу реки. Нагнувшись, присмотрелся… Выпрямился. Позвал проводника:
– Эй, Айджон, тут сухие деревья.
– Да, господин. Их принесла река.
– Так, может, есть смысл захватить их с собой?
Старик улыбнулся:
– Не стоит, мой господин. Перевал уже близко – а там мы найдём топливо для костров. Прошу поторопить всех – скоро стемнеет, а ночевать в пустыне – не такое уж приятное дело.
Князь посмотрел на проводника с невесёлой усмешкой:
– Поторопить? Как ты поторопишь волов? Погонщик и так уже истрепали все плети. Кстати, там, за перевалом, есть дорога?
– Есть, господин, – тут же кивнул Айджон. – Не сказать, что дорога, но широкая тропа, вполне удобная для повозок. Идёт мимо урочища в пустыню.
– А что там, за пустыней?
– Великий шёлковый путь, господин.
– Поня-а-атно…
Определившись по солнцу, Баурджин прикинул стороны света, дабы потом, на привале, изобразить на чертеже всё – составить миникарту, кроки окружающей местности, чтобы потом, в дальнейшем, построить дорогу из Каракорума в Ицзин-Ай. Настоящую хорошую дорогу, вымощенную камнями и кирпичными плитами, широкую – чтоб свободно могла разъехаться пара повозок – с ямскими станциями и конюшнями заводных лошадей. Именно такие дороги и могут связать воедино империю, ибо огромные расстояния – суть преграда для власти. Нужна связь, нужна возможность быстрого подхода войск – иначе как управлять? Никак…
Немного задержавшись, князь посмотрел, как последняя повозка медленно переваливается колёсами по пересохшему руслу. Потом перевёл взгляд вперёд, где у туманной дымке сливающихся с землёю небес угрюмо маячил хребет, чем-то напоминавший Баурджину трёх поставленных рядом матрёшек – одну другой меньше. Ну, да, он ведь так и называется – Гурбун-сой-хан – «Три прекрасных». А за ним – отсюда не видно – урочище Уголдзин-Тологой. Там овраги, перелески, вода… А значит – и люди. Не то, что здесь, в пустыне – противно скрипящий на зубах коричневатый, солончаки, да мелкая серая пыль. Слава Христу, хоть не жарко сейчас, ещё бы – осень.
Они достигли хребта к вечеру, когда синие сумерки уже вползали в пустыню медленно и неотвратимо. Солнце ещё не село, но уже висело низко-низко, касаясь оранжевым краем песков.
Проскакав вперёд, князь обернулся и ободряюще крикнул:
– Вперёд! Там, за перевалом, урочище. Там мы найдём огонь, воду и пищу. Не вяленое на солнце мясо и солёный сыр, а дичь! Подстрелим косуль, куропаток, зайцев, устроим себе пир и лишь через день, отдохнув, двинемся дальше!
– Слава наместнику! – услыхав про отдых, радостно завопили все караванщики, от вечно хмурого начальника охраны Керачу-джэвэ до самого последнего мальчишки-погонщика.
– Слава великому князю!
Баурджин с усмешкою приосанился – эко, как величают – «великий князь», не хухры-мухры!
Вот и перевал, и резкий – прямо в лицо – ветер, такой сильный порыв, что едва не свалил коней! И камни. Огромные чёрные камни в окружении красно-фиолетовых скал. В скалах гудел ветер, и багровое закатное солнце сверкало меж ними, словно бы зажатое в чьих-то огромных ладонях.
Взобравшись на перевал, Баурджин оглянулся назад и поспешно пустил корня вниз – настолько невыносим стал поднявшийся ветер. Как бы не было ночью песчаной бури… Впрочем, если и будет – то позади, либо – далеко впереди, за урочищем.
Внизу, в долине, быстро темнело и чёрная тень хребта, протянувшаяся почти до самых оврагов, быстро поглощалась тьмой наступающей ночи.
– Теперь успеем? – пустив коня приёмистой рысью, нойон нагнал проводника.
– Успеем, господин, – довольный, обернулся тот…
И вдруг застыл… Дёрнулся. И медленно повалился с коня.
Стрела! В спине старого проводника Айджона торчала длинная чёрная стрела.
Впрочем, Баурджин её не разглядывал – не до того было. Быстро – оп! – пригнулся к гриве, бросая коня вскачь, к чёрным камня. Лишь чувствовал, как просвистели над головой стрелы. Укрывшись за камнями, позвал:
– Керачу!
– Сам вижу, – пустив коня в галоп, начальник стражи вмиг оказался рядом с нойоном. – Моя вина…
– Будешь наказан, – жёстко отозвался Баурджин. – Кто эти злыдни? Пришлые разбойники или какое-нибудь местное племя?
– Не знаю, князь. Старик-проводник утверждал, что здесь вполне безопасно.
Нойон скривился:
– Ага, безопасно… Как бы не так! Ты должен был выслать людей вперёд.
– Я и послал…
– И где ж твои люди? Так…
Баурджин быстро оценивал обстановку. Стрелы пускали откуда-то из перелеска… а он велик, этот перелесок, есть где укрыться. Спрятаться, устроить засаду… Да и темновато – не очень-то по лесам погоняешься, чёрт знает, за кем. Значит, остаётся что? Правильно – выманить врага на оперативный простор, спровоцировав его на активные действия. Чтоб не только стрелы пускал, но и сам, супостат, показался. А тут его и…
– Вели всем воинам укрыться за скалами, – решительно приказал князь. – Так, чтоб до поры до времени их не было видно со стороны леса. Оставь только нескольких, самых смелых – с десяток – пусть сопровождают повозки. Пусть они сначала немного спустятся вниз, потом остановятся, развернуться… Не надо спешить.
– Понял тебя, князь, – с готовностью кивнув, Керачу-джэвэ поворотил коня и помчался обратно к скалам. Вслед ему просвистели стрелы.
Баурджин всмотрелся вперёд – несчастный старик пронзённый неведомо чьей, стрелою, лежал в пожухлой траве, а пегая лошадь его бегала вокруг и беспокойно ржала. Там, в урочище – темно, а здесь, на перевале… перевал освещён солнцем. Что и говорить – удачное местечко для засады, впрочем, не столько местечко, сколько – время. Жаль старика. Он так торопился успеть преодолеть перевал до наступления ночи. Успел…
Князь оглянулся, увидев, как, освещённые широкой дорожкой оранжевого солнца, неспешно катят вниз, с перевала, повозки. Вот к ним подлетел всадник… Повозки остановились… принялись медленно разворачиваться. Слышно было, как ругаются погонщики…
Прекрасный момент для нападения. На месте разбойников Баурджин больше бы и не ждал – чего ждать-то? Убедились, что воинов почти нет, так теперь и налететь с лихим посвистом!
Ага!
Нойон прислушался и улыбнулся: ну, вот он, посвисит!
– Хумма-а-а! Хумма-а-а-а!
Со свистом, с верещаньем и кличем, вылетели из лесу чёрные всадники верхом на вороных конях, пуская на ходу стрелы.
– Хум-ма-а! Хумм-а-а!
Вращая над головами саблями, бросились к беззащитным возам… Вот всего сотня шагов осталась… полсотни… двадцать…
Пора!
– Хэ-гей! Хур-ра! Хур-ра!
Выхватив из ножен тяжёлую саблю, Баурджин бросил коня во всю прыть, чувствуя, как со всех сторон несутся из засады воины Керачу-джэвэ.
– Хур-ра! Хур-ра!
Услыхав клич, разбойники принялись озираться, видать, поняли, что их заманили в ловушку, выставив для приманки возы. Поняли – да поздно!
Столкнувшись с лиходеями одним из первых, Баурджин скрестил саблю сразу с двумя. Послышался звон, скрежет, дикие вопли…
Оп! Удар! Звон! Искры… И перекошенное злобой лицо. И пахнет от вражин какой-то падалью. Ну и запах… Удар!
Один из соперников – тот, что слева – оказался совсем никудышным бойцом, и, быстро потеряв выбитую ловким ударом нойона саблю, поспешно пустился в бегство. Трус! Зато другой… другой стоял насмерть! Рычал, как дикий зверь, бился, словно этот бой был его в жизни последним!
Удар! Удар! Удар!
И искры… и скрежет… и злоба в глазах, и перекошенные уста, изрыгающие проклятия. Чего ж ты так злишься-то, парень? Ведь не на вас напали!
Удар! Удар! Удар!
Отбив… Отбив… Отводка…
А не пора ли и самому перейти в атаку?! Да, пожалуй, пора!
Удар! Не простой, с оттяжкой, и не в панцирь – крепкий полированный панцирь из толстой шкуры быка, такой не пробьёшь даже саблей… Нет, не в панцирь… А во вражий клинок! Бамм!!! И – по инерции – влево… И – резко – вниз… Прямо в руку! Пусть пока левая – зато какой удар! До кости! Потекла, потекла кровушка… теперь главное, не давать вражине покоя.
Удар! Срежет! И злобная ругань. А вот тебе ещё! На! На! На!
Вражина слабел прямо на глазах, а Баурджин не замыкался только на нём одном, вовсе нет, следил и за всем ходом схватки время от времени бросая вокруг быстрые цепкие взгляды. Похоже, победа была за своими. Да не похоже, а так и есть!
– Хур-ра! Хур-ра!
Баммп!
Ох ты! Вражина из последних сил нанёс удар – как он думал, смертельный. Однако, вовремя среагировав на выпад, Баурджин отклонился в седле и, пустив саблю вдоль вражеского клинка, поразил разбойника в шею!
Лиходей захрипел, выпустив из руки оружие, и тяжело привалился к гриве. И чёрная кровь потекла по шее коня широкой пульсирующей лентой… Готов. А что же с остальными?
А остальные разбойники, преследуемые превосходящими силами караванщиков, со всех ног улепётывали к лесу. Впрочем, нет, исправляя допущенную ошибку, Керачу-джэвэ сделал всё, чтобы их туда не пустить – выслал два десятка воинов, и те перерезали лиходеям путь. Да и не так их было много, лиходеев, всего-то оставалось, наверное, меньше десяти человек, остальные либо сдались в плен, либо уже покинули сей бренный мир.
Не убирая сабли в ножны. Баурджин пустил коня вскачь, быстро нагоняя воинов.
– Хур-ра! Хур-ра! – кричали те на скаку, и сердце нойона радовалось, слыша победный клич.
А гнусные лиходеи, в страхе оглядываясь, неслись к урочищу, нещадно погоняя коней. Успеют? Вряд ли…
Хотя нет… Вот один, самый шустрый, вырвался-таки… Уйдёт! Ах, уйдёт! Рванув из за спины лук, Баурджин наложил стрелу, прицелился, насколько это вообще возможно было сделать в быстро наступавшей тьме.
С воем дёрнулась тетива… Мимо! Чёрт побери! Однако… Однако и вражины впереди не было! Он свернул, свернул, заворотил на скаку коня… Почему? Зачем? Ведь путь в урочище был свободен! Хотя, конечно, если б лиходей не повернул столь резко, так непременно получил бы между лопаток стрелу. Впрочем, он и так, кажется, её не избёг. Нет, на этот раз выстрелил не нойон, а Керачу-джэвэ. Удачно.
Баурджин с усмешкой убрал в ножны саблю.
– Господин! – подскочив, доложил один из молодых воинов. – Там, в лесу, разбойничье логово. Мы взяли пленных.
– Пленных? – вскинул голову князь. – А ну, давай их сюда, взглянем.
Пленников оказалось четверо – все довольно молодые люди, одетые разве что не в рубища – такое впечатление, что разбойничья жизнь не была для них вольготной и не приносила особых доходов.
Не говоря ни слова, Баурджин окинул лиходеев презрительным взглядом и, повернувшись к своим, подозвал начальника караванной стражи:
– Вижу, вы уже успели разложить костры.
– Готовимся к ночлегу, господин наместник. Я уже распорядился выставить усиленные посты.
Князь спрятал усмешку – раньше нужно было шевелиться, глядишь, не потёрли бы проводника.
– А что с этими? – Керачу-джэвэ кивнул на пленных, освещаемых горящими факелами стражи и жёлтой тощей луной.
– С этими? – Баурджин ненадолго задумался. – А нет ли в лесу, поблизости, какого-нибудь развесистого дерева, дуба или граба?
– Есть! – улыбнулся начальник стражи. – Даже несколько, как раз на той полянке, что мы выбрали для ночлега.
– Ну, раз есть, – нойон мрачно качнул головой. – Так повесьте на них четыре петли.
– Господин, вы хотите…
– Делайте пока, что вам говорят, – холодно оборвал князь. – И приведите туда пленных.
– Слушаюсь!
Начальник стражи поспешно ретировался, и громкий голос его загремел на поляне. Баурджин спешился и, передав коня подбежавшим слугам, неспешно побрёл по краю горного кряжа, за которым – вот, почти сразу же – начинался лес. Тонкая полоска луны уныло повисла в небе, окружённая маленькими цветочками звёзд. Рядом, в лесу, гулко куковала кукушка, а где-то далеко за перевалом слышался волчий вой. Ветер стих с наступлением ночи, и Баурджин, неспешно шагая к поляне, наслаждался внезапно наступившим спокойствием. В лесу пахло сосновой смолой, хвоею и можжевельником, а ещё – почему-то – сеном. Да, верно, им выложили днище повозок…
– Пища готова, мой господин! – завидев нойона, подскочил один из слуг – юркий расторопный малый из какого-то захудалого кераитского рода. Оставить его при себе? Парень, кажется, довольно смышлён. Ладно, посмотрим.
Баурджин уселся у костра на тут же подставленный походный стул и недовольно поморщился:
– Что там ещё за вопли?
– Пленные кричат, господин наместник, – почтительно доложил какой-то молодой воин. – Видать, не очень-то хотят, чтоб их повесили.
Нойон усмехнулся – ну ещё бы, хотели. Встав, махнул рукой слугам, чтоб не шибко суетились, и направился к дубу, освещённому дрожащим пламенем факелов.
– Господин, господин! – увидав его, запричитали разбойники. – Пощади нас, пощади!
Молодые парни, совсем ещё дети… Нет, вот один – пожилой, точнее, средних лет. Кряжистый, сильный, матёрый с кудлатой, словно пакля, бородой. Ишь как глазищами зыркает – такой не запросит пощады, скорей, примет смерть.
Баурджин замедлил шаг, усмехнулся.
– А, лиходеи! Что верещите? – эти слова он произнёс по-тангутски, благо выучил сей язык ещё лет шесть назад, когда появился в Ляояне под видом беженца из Си-Ся. Си-Ся – или Си-Ся-го – «Западное государство Ся» – так именовалось царство тангутов, когда-то могущественное, а ныне существующее лишь волею Чингисхана.
– Молим о прощении, великий хан!
– Простить что ли вас за вашу наглость? – прищурился князь. – Ну, тогда расскажите что-нибудь о своей шайке, позабавьте меня.
– Молчать, молчать, щенки, – буркнул матёрый. – Помните о ваших матерях.
– Повесьте его, – быстро приказал нойон, и люди Керачу-джэвэ тут же вздёрнули лиходея на крепком суку, где уже, дожидаючись, болтались четыре петли, одна из которых – крайняя – уже оказалась занятой. Баурджин неоднократно сталкивался с разного рода разбойным людом и хорошо изучил его типажи – с таким вот, как это кряжистый, церемониться никак не следовало и уж тем более играть в какое-то там благородство. А вот с этими, с разбойным, трясущимся от страха, молодняком – можно и поиграть. Именно, что поиграть.
– Красиво висит! – Баурджин заценил болтавшегося на верёвке висельника опытным взглядом эстета, а затем задумчиво посмотрел на пленных. – Но – слишком уж одиноко.
– Вот этого, – он показал пальцем на одного из парней, толстенького и пухлощёкого, – нужно будет повесить ближе к стволу, а этих двоих недомерков – посередине. Получится очень красиво и вполне в русле традиции: сила и слабость, мускулистость и худоба, чёрное и белое, Инь и Ян.
Баурджин замолчал, устремив взгляд в небо, словно бы желал спросить что-то у звёзд.
– Так, значит, вешать и этих? – озабоченно переспросил далёкий от эстетства Керачу-джэвэ.
– Этих? – князь взглянул на молодых лиходеев так, словно бы увидел их в первый раз. – А, разбойнички. Совсем про вас забыл. Вы, кажется, обещали что-то рассказать? Нет-нет, только не все разом, по очереди. Начнём… ну, хотя б, с тебя! – палец нойона указал на одного из «недомерков», на вид лет пятнадцати, вряд ли больше – смуглого, худого с густой всклокоченной шевелюрой непонятно какого цвета. – Ты кто?
– Меня зовут Кижи-Чинай, господин… И я даже знаю, что такое Инь и Ян!
– Ох ты. Христородица! – язвительно сплюнул князь. – Ну, надо же, какие образованные лиходеи пошли… Эй, Керачу-джэвэ! Вели-ка принести мне стул, вина и немного какой-нибудь дичи. Ну, давай, начинай, парень!
– Осмелюсь сказать, господин, – юный разбойник поклонился, насколько позволяли стягивающие руки и ноги путы. – Я буду говорить за всех нас троих.
– Да что ты? Это уж как я решу!
– Потому что, господин, они ведь деревенские и не могут двух слов связать.
– Зато лиходейничать могут! – Баурджин, наконец, уселся на принесённый стул и, хлебнув из кубка вина, блаженно зажмурился. – Ну, прямо в сказку попал! Ты, продолжай, продолжай парень. Только вот что – пока я ничего путного от тебя не услышал. Все какие-то прелюдии, да слова за других. За себя говори, понял?!
– Да… – разбойник облизал потрескавшиеся от ветра губы. – Я – Кижи-Чинай, господин, и всегда жил в городе, но вот, вынужден был уйти, и связался с этими, – он кивнул на остальных. – Мы долго странствовали, а потом… потом оказались в шайке.
– Невинные овечки! – Баурджин с аппетитом впился в жареную на вертеле куропатку. – Уммм! Ну, говори, говори.
– Нас заставили, клянусь Буддой, заставили.
– Что? – князь чуть не подавился. – Да ты у нас буддист, оказывается? Надо же! А как же с непротивлением злу насилием? Джавахарлал Неру что говорил, а?
– Н-не знаю, господин, – малолетний разбойник смотрел на нойона с откровенным страхом. Даже задрожал.
– Но-но, – прикрикнул на него князь. – Ты мне ещё тут описайся или в штаны наложи! Наберут же в разбойники молокососов. И давно вы в шайке? Ну, давай, давай, родной, пой песни, словно немецкий шпик в СМЕРШе, что я тебя тут расспрашиваю?
– А… а песен я мало знаю, господин…
– О, господи… Да будешь ты, наконец, рассказывать?!
Если верить парням, так они и в самом деле попали в шайку случайно, что, конечно, ничуть не умаляло их вины. Причём, случайность эта касалось лишь двух – деревенских, а что же касаемо самого рассказчика, Кижи-Чиная, то этот паренёк, судя по всему, был тот ещё фрукт – то ли базарный плут, то ли карманник, то ли ещё какой городской мошенник, едва не попавшийся в руки правосудию – почему и бежал. О шайке он, правда, рассказывал довольно толково и в подробностях – только вот информация эта оказалась пустой и ненужной, ну, кому сейчас интересовал и погибший главарь и все планы его разгромленной шайки? Зачем Баурджин это всё слушал? Не только от нечего делать, отнюдь. Имелись у него на этот счёт свои – пока ещё довольно смутные – планы.
– Теперь вот что, – доев куропатку, нойон бросил кости наземь, поймав голодные взгляды пленников. – Об урочище мне расскажи, как его… забыл…
– Уголцзин-Тологой, – тихо отозвался Кижи-Чинай и посмотрел на князя с ещё большим страхом. – Очень нехорошее, злое место. Заколдованное! Кто туда попадёт – погибнет!
– Хо! – подставляя слуге опустевший бокал, покачал головой Баурджин. – И много уже погибло?
– Много… – юный разбойник вздохнул. – Даже те из наших, кто случайно забредал в большой овраг, так больше и не возвращались.
– Угу, – князь хохотнул и сделал длинный тягучий глоток. – А что же они туда побрели, в урочище, коли оно заколдованное? Только не говори, что научного интереса ради.
– Интерес у них был… – округлив глаза, еле слышно прошептал юноша. – Там, на дне оврага, говорят, спрятано большое богатство.
– Прямо так на дне и лежит?
– Нет, господин, не на дне – в старом дацане!
– Ха! – Баурджин встрепенулся. – Вот утром и покажешь нам этот дацан.
– Не могу, господин! – Кижи-Чинай задрожал. – Не могу!
– Почему это ты не можешь?
– Потому что этот дацан… Он – то есть, то его нет.
– Что?! – Баурджин выронил из рук бокал с недопитым вином. – Что ты сказал, парень?!
Кижи-Чинай пытался что-то объяснить, сам не понимая – что. Нойон не слушал… Мысли, воспоминания нахлынули вдруг на Баурджина с такой неожиданной силой, какой он давно уже не ощущал.
Мерцающий дацан в урочище Оргон-Чуулсу… Он находился вне времени – к такому выводу пришёл нойон – и лишь иногда выпадал в ту или иную эпоху – и тогда возможен был переход. Ещё лет пятнадцать назад, спасаясь от натиска врагов, Баурджину-Дубову удалось оказаться в 1939 году, в то самое лето, когда он – второй номер пулемётного расчёта 149-го стрелкового полка – лихо дрался с самураями на Халкин-Голе. Он тогда искал Джэгэль-Эхэ, будущую свою супругу. Нашёл, и заодно спас от смерти себя самого – молодого. Вынес, доставил в госпиталь… И вместе с Джэгэль-Эхэ поспешил обратно в урочище. А в следующий раз прихоть судьбы вкупе с собственной волей забросили князя в расположение особого отдела кавполка – нужно было выручить своих, того же Гамильдэ-Ичена тогда совсем ещё юного. Еле ушли тогда, ну, да ничего, Господь миловал. И вот, с той поры минуло уже лет пятнадцать по здешнему счёту – и больше никаких временных сдвигов! Нет, с урочищем Оргон-Чуулсу ничего не случилось, оно по-прежнему находилось на своём месте, недалеко от реки Халкин-Гол, почти совсем рядом с Баурджиновым кочевьем. Только вот… Только вот старый дацан там больше не появлялся, и вообще ничего не происходило. Закрылась дверца! – как с некоторым оттенком грусти пояснил сам себе Дубов. Ну и чёрт с ней! В конце концов, там, в СССР, любимая жена его, Татьяна, умерла в конце шестидесятых, дети выросли и разъехались – и что прикажете делать? Доживать век пожилым бобылём хоть бы и в звании генерала? Нет, уж коли судьба подарила Дубову такой шанс – прожить жизнь снова, только в другом времени и месте – нужно было этот шанс использовать! Да так, чтоб, как написано в знаменитом романе – не было мучительно стыдно…
И Баурджину не было стыдно за свою жизнь. По крайней мере – пока.
– Вот что, парень, – подумав, решительно заявил князь. – Завтра с восходом проведёшь меня в урочище.
– Нет!!! – воскликнул юный разбойник, от ужаса округлив глаза. – Лучше повесьте меня во-он на том суку!
Баурджин усмехнулся:
– А что ты так боишься?
– Там живут злые демоны! – дрожа, испуганно промолвил Кижи-Чинай.
– Надо же – демоны! Ты сам-то их видел?
– Сам – нет, но об этом все знают.
– Все – это кто?
– Ну-у… – парень замялся. – Многие из нашей шайки… Атаман – так вообще там чуть не погиб! И ещё двое наших… Они как-то решили, что атаман прячет там сокровища, решили посмотреть, и… Никто их больше не видел!
– Так, значит, отыскали-таки сокровища да деру! – решительно заявил нойон. – В общем, завтра пойдём. И твоего согласия я не спрашиваю – поверь, оно мне ненужно.
– Но я… – Кижи-Чинай всё же пытался протестовать, но Баурджин умело пресёк все попытки:
– Ты знаешь, сколько времени можно сдирать с живого человека кожу? И как это больно?
Кижи-Чинай ничего не ответил, лишь поник головой. Понял, наконец, что спорить с этим важным господином – себе дороже. Уж лучше урочище – чем мучительная гибель.
– Ну вот. Рад, что мы договорились! – князь с улыбкой потрепал юношу по плечу. – В конец концов, получается, что ты у нас вроде как, гость. А в гостях – воля не своя!
Утро выдалось холодным, промозглым, с серым придавленным к земле небом и еле видим солнцем, медленно поднимавшимся в облаках рассыпавшимся яичным желтком. Над урочищем клубился густой туман, настолько густой, что, если вытянуть руку, не видно было и пальцев.
– Может, не пойдём? – с надеждой обернулся Кижи-Чинай. – Что мы там сейчас увидим?
– Пойдём, – хохотнул князь. – Что-нибудь да увидим, а если и не разглядим – так пощупаем!
Пленник понурил голову – не очень-то ему хотелось сейчас щупать демонов. Да и не только ему – воины Керачу-джэвэ, судя по их виду, тоже не горели особым желанием спускаться в овраг, клубящийся жёлто-серым туманом.
– Вот… – кивая на густой кустарник, остановился Кижи-Чинай. – Тут оно и начинается, урочище Уголцзин-Тологой.
– Ну, идём!
Нойон решительно шагнул в кусты первым, развёл ветки руками… Внизу, в овраге, истошно завыл волк!
– Ой!
Пленник и стражники резко отпрянули, словно и в самом деле услыхали рёв демона! Хорошо ещё, не побежали назад. Попробовали бы побежать!
– Спускаемся! – обернувшись, махнул рукой Баурджин.
И пошёл у устью оврага по узкой еле заметной тропке. Ага… Тропинка всё-таки была, пусть уже и заросшая, давно нехоженная. Но была, была всё-таки. А значит, в урочище кто-то наведывался! Интересно, кто? Демоны?
Баурджину-то было легко – воспитанный в духе исторического материализма и диалектики, он, естественно, ни в каких демонов не верил вообще, и вот в этих – что якобы жили в урочище – в частности. Брехня! Бабушкины сказки или, как выразился бы Владимир Ильич Ленин – «поповская антинаучная чушь»!
Туман становился всё гуще, и в его плотном кисельном мареве слышались какие-то непонятные звуки. Вот что-то стукнуло. Вот – зазвенело. А вот кто-то гулко захохотал, казалось, прямо над самым ухом!
Несчастный Кижи-Чинай аж присел от страха.
– Может, не пойдём дальше? – нагнав князя, негромко произнёс Керачу-джэвэ. Видать, этот старый вояка уже пожалел, что вызвался лично сопровождать князя. – Что тут смотреть-то? Туман один, как бы не заплутать.
– А ты не каркай. Керачу-гуай, – с усмешкой обернулся нойон. – Не заплутаем. И вообще – не думаю, чтоб здесь кто-то был. Вот – «что-то» – это другое дело!
– Но ведь… Кто-то смеялся! Вот опять!!!
– Выпь, – прислушавшись, Баурджин засмеялся. – Кому тут ещё быть-то? Видать, там, дальше – болотце.
Кижи-Чинай вдруг резко рванулся в сторону, и исчез бы в тумане, если б не железная рука начальника стражи, ухватившая пленника за связывающую руки верёвку:
– Куда?!
– А что ты его держишь, Керачу-гуай? – пожал плечами князь. – Пусть бежит…
Прямо в лапы демонам! Они его там ждут не дождутся. Беги, беги, Кижи-Чинай, что ж ты встал?
Разбойник неожиданно бухнулся на колени и разрыдался:
– Господи-и-ин, господи-и-и-н, – заканючил он. – Пожалуйста, не гоните меня! Не отдавайте демонам!
– Куда ж ты тогда бежал, дурень? А ну, вставай, хватит реветь!
Наклонившись, Баурджин отвесил пленнику пару звонких пощёчин:
– Ну, успокоился?
– Угу…
– Тогда идём. Как учит товарищ Сталин – нет таких крепостей, которых не смогли бы взять большевики!
Князь прошёл вперёд, немного подумал и, обернувшись, добавил:
– Правда, не уверен, может, это и Иосиф Виссарионович сказал, может, другой кто. Но установка верная! Так что, вперёд, товарищи, с песней!
– Я… я песни не умею петь… – жалобно проскрипел Кижи-Чинай.
– А никто тебя и не просит. Пошутил я, давай, шагай! Тоже мне, Робертино Лоретти.
Туман постепенно редел, и порывы поднявшегося ветра уносили его клочьями, заодно с низкими облаками. Вот уже и показался кусочек голубого неба, вот ещё один, вот блеснуло солнышко…
– Ну? Где ж твой дацан? – внимательно осматриваясь вокруг, спросил Баурджин. – Не видать что-то никакого дацана. Слушай, а ты не наврал часом?
– Нет! Нет! Клянусь Буддой, нет! – запричитал пленник. – Был дацан, был… Я сам его видел, правда, сверху, в солнечный день.
По всему чувствовалось, что парень не врёт – слишком уж испуганный и жалкий был у него вид, совсем не вяжущийся с враньём, да и зачем ему было врать-то? Убежать? Ну, рванулся было вначале, сдуру, зато потом никаких попыток не делал.
Они прошли весь овраг вдоль и поперёк – и ничего интересного не обнаружили. Ладно дацан, чёрт с ним, но… Но Баурджин всё же надеялся… не то, чтобы на что-то конкретное, но… Скажем, отыскать вот здесь, на тропинке или где-нибудь рядом, хотя бы близ неширокого ручья, ммм… гильзу! Обычную гильзу от винтовочного патрона. Ну, или пистолетную.
А ничего подобного не было. Ни гильз, ни осколков, лишь ветер выл в камышах у видневшегося невдалеке болотца. Вот снова кто-то захохотал… Выпь! Теперь уж ясно было – выпь.
– У, зараза! – наклонившись, один из стражников швырнул в болотину камень. Выпь умолкла.
Разочарованный Баурджин уже собирался отдать приказ повернуть обратно, как вдруг…
– Дацан! – громко закричал Кижи-Чинай. – Вон там, слева!
Нойон повернул голову… Действительно, за ручьём, в ивовых зарослях что-то такое маячило, что-то каменное, большое… И как раньше-то его никто не заметил?
Князь рванулся вперёд, перепрыгнув неширокий ручей, взбежал по склону оврага…
Камни… Никакой не дацан! Просто груда камней, обычных серых валунов, поросших фиолетовым мхом.
– Ну? – так и не решившись перебраться за ручей, закричали воины. – Что там, господин?
Храбрецы, мать их…
– А ничего, – сплюнув, отмахнулся нойон. – Сами взгляните – одни каменюки… Дацан! Дацан! – ох, как хотелось Баурджину отвесить хорошую затрещину пленнику! Еле сдержался.
А любопытные стражи уже перепрыгнули ручей. Вот ещё – ждать их! Баурджин махнул рукой:
– Эй! Нечего там шерудить. Уходим.
– Господин! – один из любопытных в три прыжка догнал князя, протягивая на ладони… средних размеров жемчужину!
– Я нашёл это там в камнях…
– В камнях? – Баурджин удивлённо остановился. – А ну-ка, посмотрим.
Воины перевернули все камни, и, кроме жемчужины, отыскали ещё и пояс с красивыми серебряными бляшками, и саадак из красной кожи, правда, без лука и стрел, какую-то помятую медную чашу и нефритовую статуэтку Будды.
– Всё! – браво доложил Керачу-джэвэ. – Больше ничего нет.
Баурджин пристально посмотрел на пленника:
– Ну? Ничего здесь не узнаешь?
– Узнаю… – нехотя отозвался тот. – Эту статуэтку я видел как-то у нашего главаря, Каим-шери. И саадак, кажется, тоже…
– А что Каим-шери рассказывал про урочище?
– О, много чего рассказывал! И про демонов, и про огненных драконов, вообще – всякие ужасы.
– Понятно.
Ну конечно же – все небылицы и ужасы распространял главарь банды, устроив в овраге схрон. Что б боялись не только спускаться в овраг, но даже к нему и подходить! Неплохо придумано, правда, не оригинально.
– Всё, закончили, – скомандовал Баурджин. – Уходим.
Небольшой отряд быстро поднялся к устью оврага. Нойон остановился, пропустив всех вперёд, бросил взгляд на урочище… Красиво! Что и говорить, красиво. Огромный овраг, с поросшими густыми кустами склонами, каменистые берега ручья, болотце с пушистыми камышами, утки. Настрелять, что ли, к обеду? Послать воинов – всё равно отдыхать здесь до завтрашнего утра.
Чу!
Показалось вдруг – там, внизу, за камнями, что-то блеснуло! Словно бы огромный кусок золота… Баурджин прищурил глаза. Нет! Это солнце отражалось в ручье.
– Кое-что нашёл, господин! – начальник стражи почтительно протянул князю… длинный светлый волос. – Видать, здесь проходили лошади.
Баурджин машинально подёргал находку и насторожился:
– А волос-то вовсе не лошадиный, человеческий!
Женский… Сердце вещало – женский. Светлый, блестящий… золотой.
Нойон снова обернулся. И снова показалось, будто что-то блеснуло… нет, не ручей… Что это – золотой гэр? И не его ли хозяйка – златовласая красавица Кералан-дара оставила этот волос? Кералан-Дара… Юрта из золотой парчи… Как давно это было! Лет двадцать назад, на севере, в далёких найманских горах… А было ли?
В ручье плавилось солнце. Баурджин ещё постоял немного, полюбовался пейзажем и, вздохнув, неспешно побрёл к своим. В большом котле над костром уже булькало аппетитное варево.
А ночью пленники убежали! Все трое… Правда, стражник вовремя поднял тревогу, и Керачу-джэвэ стрелой взметнулся в седло.
– Я притащу их за волосы, можешь не сомневаться, князь!
Баурджин задумчиво усмехнулся:
– Ты хочешь их поймать? Зачем?
Начальник стражи чуть из седла не выпал.
– Так что, не ловить?
– Нет, – нойон покачал головой. – Не надо. Пусть себе бегут – зачем нам лишня обуза? К тому же… Этот мальчик, Кижи-Чинай, думаю, вскоре объявится в Изцин-Ай. Пусть.
Когда б я стал писать её портрет,
К искусственности не прибег бы, нет!
Дорогу украли! Вот, гады, до чего докатилися – вот она должна быть, дорога, и по всем документам значится, что есть, а на самом-то деле – накось, выкуси! И ладно бы дорожное покрытие вместе с песком да щебнем унесли тайно ночью лихие людишки – нет, е, дорогу-то, даже и строить не начинали! Ни котлован не выкопали, ни щебень с песком не завезли – он, песок-то, ещё не каждый на дорогу пойдёт, хоть и кажется, что песка вокруг много – пустыня-то совсем рядом. В общем, не было ничего – одни кусты, пожухлая травка, да обломки разбитого тележного колеса, угодившего в одну из многочисленных ям. Да! Ещё колея была – ух, и грязища! – пользовались этим путём, и дорога-то нужна, нужна была, голубушка, ох как нужна!
По требованию Баурджина один из стражников остановил проезжавшего мимо возчика.
– Да, господин? Чем могу помочь? – увидав столь важного вельможу в алом шёлковом халате, расшитом золотыми драконами и собольей накидке, возчик бросил свою телегу и живенько подбежал ближе, пав ниц возле копыт Баурджинова коня.
– Ну-ну, хватит валяться, – добродушно ухмыльнулся князь. – Поднимайся да отвечай – кто таков будешь?
– Я? – возчик – юркий, небольшого ростика, мужичок с обычным крестьянским лицом, морщинистым и грубым – очумело замотал головой. – Видит Бог, господин, я ничего такого не делал!
– Бог? Ты веруешь в Будду?
– Да, господин. Это ведь не запрещено.
– Так кто ты?
– Моё имя Чэнь Синь, господин, я возчик…
– Вижу, что возчик!
– Вожу вот, глину в город – по мастерским.
– Вот как? – усмехнулся нойон. – Глину, значит. А где берёшь?
– Да в нескольких ли к северу.
В нескольких ли… Насколько помнил князь, «ли» – это чуть больше полкилометра, значит, глину этот Чэнь Синь возил километра за два-три, а то и больше.
– А что, Чэнь Синь, нелегко, небось, тебе приходится? Экая грязища кругом, дороги-то нет!
– Да уж, – улыбаясь, закланялся возчик. – Кабы была дорога, так куда как лучше б сталось. И не только мне, купцам тоже – тот ведь прямой путь на тракт к Турфану и дальше.
– Значит, нужна дорога-то?
– Ох как нужна, господин!
Отпустив возчика, Баурджин сплюнул и раздражённо хлестнул плетью по крупу коня. Нет, не здесь нужно искать концы пропавшей дороги – в городе! Именно там, в тиши учреждений и ведомств, битком набитыми учёнейшими чиновниками-шэньши. Ведь ясно – это кто-то из них украл дорогу, точнее сказать – присвоил выделенные на неё средства и материалы. Присвоил нагло, не очень-то и чинясь – а по всем бумагам дорога значилась! Ну, молодцы… Это ж надо – целую дорогу украсть! Салтыков-Щедрин отдыхает.
– Ничего, – сворачивая к городу, шептал про себя Баурджин. – Доберусь я до вас, господа чиновные ворюги, ох, доберусь! Давно пора во всех ведомствах провести хар-рошую чистку, да всех воров – к ногтю, к ногтю, к ногтю! На лесоповал! Нет, на лесоповал не выйдет – леса-то поблизости нет… Значит – на песчаный карьер! Или в самую глубокую и вонючую яму, где всем казнокрадам и место.
Распалённый, князь въехал в северные ворота, не обращая никакого внимания на вытянувшую при виде «господина наместника» стражу, на кланявшихся людей, ну чудесную красоту города, вытянутого, в подражанье сунцам, с востока на запад и поделённого главными улицами на четыре основных квартала. Баурджин помнил, как назывались такие кварталы в Ляояне – Красной птицы, Белого тигра, Черепахи и тому подобное. Наверное, и здесь они точно так называются. Вообще же, Ицзин-Ай был городом густонаселённым, богатым и хорошо укреплённым. Высокие крепостные стены протяжённостью около десяти ли, окружали весь город, кроме того, в северной его части имелась крепость, выстроенная на особой террасе и тоже, естественно, окружённая стенами. В крепости и располагался дворец наместника и основные ведомства, а, кроме того, и центральная пагода – большинство жителей Ицзин-Ай были буддистами. Кроме пагод – по-китайски изящных, лёгких, с загнутыми золотистыми крышами, в западной городе ещё имелось два буддистских монастыря, в одном из которых, если верить преданию, лет шестьсот тому назад выступал с проповедями знаменитый монах и путешественник Сюань Цзан. В каком именно их храмов он выступал, в те давние времена точно зафиксировано не было, а потому оба настоятеля наперебой утверждали – что именно у них.
В принципе, вопросы религии наместника пока интересовали мало – не до того было. Тут бы с городским хозяйством разобраться, где вор на воре сидит, и сам чёрт ногу сломит. Проехав в центральные ворота крепости, погруженный в свои мысли нойон рассеянно кивнул часовым и, спешившись, поднялся во дворец по высокому резному крыльцу с лаковыми перилами и балюстрадой из точёного дерева. Дворец был сложен надёжно, и внешние его ворота – дубовые, обитые сталью – могли бы запросто выдержать удар любого тарана. Подобные же двери имелись и в дворцовых покоях, и лишь только некоторые были устроены на китайский манер – раздвижные, обтянутые промасленной толстой бумагой с красивыми иероглифическими надписями – пожеланиями удачи и счастья. Баурджин когда-то и сам баловался каллиграфией, а потому давно уже оценил и красоту рисунка, и изящество стиля.
Сбросив на руки слуг соболью накидку, Баурджин случайно задел рукой серебряный колокольчик. И сей же миг, радостно гомоня, в покои вбежал и девушки! Штук десять, а то и больше, и – одна другой краше! Все в одинаковых шальварах из тонкого зелёного шёлка, в алых атласных жилеточках, оставляющих обнажёнными пупки. Китаянки… нет, есть и тангутки – лучистоглазые, улыбчивые. Впрочем, они все здесь улыбчивые, только вот явно не к месту явились.
Подавив усмешку, Баурджин бросил строгий взгляд на управителя дворца Чу Яня – высокого сутулого старика, седовласого, с длинной узкой бородкой:
– Это что ещё за детский сад?
– Твои наложницы, господин! – с достоинством поклонился мажордом.
– Ага, наложницы, вот как? – наместник саркастически хмыкнул. – А я что, их звал?
– Звали, господин. Вы случайно задели колокольчик, вот они и пришли.
– Пришли… Лучше бы явился кто другой! Архитектор или дорожный мастер. А эти девочки… Что, они разбираются в строительстве и ремонте дорог?
Чу Янь снова поклонился:
– Не думаю, мой господин.
Баурджин недовольно поморщился:
– И вообще, откуда они здесь взялись? Остались от прежнего хозяина, ставленника Цзунь Сяна? Нет, конечно, Цзунь Сян в настоящий момент – наш союзник, но это ещё не повод для того, чтобы пользоваться наложницами его людей! Кстати, не думаю, чтоб он был доволен моим появлениям здесь. Ну, что стоите?
Князь обвёл застывших в страхе девчонок долгим насмешливым взглядом:
– Пошли прочь, некогда сейчас с вами.
Молча поклонившись, наложницы попятились к выходу…
А вот та – ничего, – машинально отметил нойон. И – та. И вон та, крайняя. Волосы какие пушистые, довольно миленькая, да, пожалуй, да… Впрочем, сейчас и впрямь пока не до них.
– Прочь, прочь!
Мажордом как-то странно посмотрел на князя и быстро подавил улыбку.
– Вот что, Чу Янь, – обернулся наместник. – Пригласите на завтра какого-нибудь знающего архитектора и строителя дорог. Найдутся такие в городе?
Мажордом поклонился:
– О, да, господин. Прикажете накрывать стол к обеду?
– Прикажу подать обед сюда, – хохотнул Баурджин. – И без всяких церемоний. Заодно просмотрю бумаги – вон их на столе, целый ворох!
– Все как вы и просили, господин наместник, – Чу Янь почтительно улыбнулся. – Финансовые отчёты о доходах и расходах городской казны за последние три месяца, схема городской канализации и водопровода, а так же месторасположение фонтанов и колодцев, государственный помечены красной тушью, принадлежащие частным лицам – синей. Так же – вот, сверху – проекты ваших распоряжений относительно приговорённых к смерти преступников.
– Что за преступники? – усаживаясь за стол, вскинул глаза нойон.
– Разбойники, воры, убийцы, – пояснил мажордом. – Не беспокойтесь, господин, по каждому из них проведено тщательное дознание.
– А суд? Суд был?
– Суд их и приговорил, господин.
– Ну, тогда и я не стану ничего менять, – обмакнув в яшмовую чернильницу с тушью специально приготовленное перо, князь с неподражаемым изяществом начертал на каждом документе иероглифы «Бао Чжи» – свою подпись, чем вызвал неподдельное изумление управителя дворца – тот, видать, не ожидал подобного искусства от какого-то «монгола».
Ещё лет шесть назад, готовясь к важной миссии в империи Цзинь, Баурджин выучил тангусткий язык – именно под видом тангута, беженца из Си-Ся, он и объявился тогда в Ляояне. Несомненно, Шиги-Кутуку и Елюй Чуцай учитывали и этот фактор при отправке Баурджина в Ицзин-Ай.
Нельзя сказать, что тангутский язык сильно походил на северокитайский диалект чжурчжэньской империи Цзинь, однако многие иероглифы были общими, вот, например, этот – «смерть». Или этот – «котёл».
Мажордом почтительно поклонился:
– Так я отправлю подписанные бумаги начальнику тюрьмы?
– Отправляйте, – Баурджин махнул рукой, но тут же передумал. – Что это ещё за казнь – «утопление в котле»?
– Под котлом разведут большой костёр, господин, – охотно пояснил мажордом. – И преступник заживо сварится.
Князь скривился и замахал руками:
– Ну нет, так не пойдёт. Не надо! Не надо таких изысков. Попроще, попроще нужно… Как у вас тут принято? Вешать? Ломать хребты? Рубить головы?
– Попроще – рубить головы, господин, – Чу Янь почтительно склонил голову. – Так уж у нас принято.
– Да, но для этого нужны искусные палачи, артисты в своём деле! Есть ли такие? Не столь уж и простое это дело – рубить головы.
– Да, да, конечно, – поспешно закивал мажордом. – Палачи имеются. Но… Осмелюсь ли сказать?
– Осмельтесь, осмельтесь, – хохотнул князь. – Коль уж начали.
– Отрубление головы, как бы это сказать… Слишком простая и быстрая казнь.
– Ну да, ну да – гуманная.
– И, смею думать, не вызовет в народе достаточного устрашения, как, например, четвертование, сварение в котле или сдирание кожи.
– Нет, Чу Янь, я не соглашусь с тобой, – решительно возразил Баурджин. – Не в страхе дело, а в неотвратимости наказания. И ещё – в его справедливости. Судьи, поди, тоже мздоимствуют?
– Как и все, мой господин.
– Ладно, разберёмся со всеми. Да, вот ещё, – князь протянул мажордому только что подписанные бумаги. – Пусть из тюрьмы доставят список всех лиц, в ней содержащихся. Подробный, с указанием кто, за что и сколько сидит.
– Сделаю, господин, – Чу Янь снова поклонился. – Из частной тюрьмы тоже истребовать подобный список?
– Частная тюрьма? – удивился наместник. – А что, есть и такая?
– Есть, господин. У нас же не такие строгие законы, как в Южной империи, где всё государственное. Есть и частная тюрьма, принадлежит некоему Лигею Во, сделавшему немаленькое состояние на посреднической торговле.
– А, так этот тюремщик ещё и торговец?! Надо бы на него посмотреть, познакомиться.
– Я прикажу привести его, господин.
– Нет. Не сейчас. Сначала – списки. И не забудь на утро – дорожника с архитектором.
– Слушаюсь, господин наместник.
Мажордом ушёл, и тут же слуги принесли обед – тушёная в каком-то соусе капуста, пирожки из пшеничной муки, белое и красное сунское вино, жареное мясо, холодец, курица… При виде всего этого изобилия, Баурджин сразу же почувствовал, что сильно проголодался и, потерев руки, потянулся к… ммм… пирожкам, для начала. И к вину. Выпив и закусив пирожком с яйцам и луком, обвёл глазами слуг:
– Э, любезные! А вы тут что делаете?
– Обеспечиваем ваш обед, господин наместник! – браво – как солдат на плацу – доложил здоровенный краснощёкий малый.
– Обеспечиваете обед? – поражённо переспросил нойон. – Чёрт возьми, неплохое занятие! Что, все шестеро? А не многовато ли?
– Таковы правила, господин наместник, – краснощёкий крепыш поклонился. – Шестеро – эти ещё по малому ордеру: держатель запасных палочек для еды – вдруг те, что у вас, сломаются? – это раз; омыватель рук – это два, хранитель полотенца – три, наливатель вина – четыре, отгонятель мух – пять и общий руководитель – шесть. Как раз только-только!
– Во, молодцы! – искренне восхитился князь. – Неплохую работёнку себе придумали, что и сказать! Отгонятель мух… Да, солидная профессия, а какого мастерства требует! Ну, вот что, парни, – Баурджин посерьёзнел. – Пока пошли прочь, а завтра я вам работу придумаю. Ну, что встали?
Поклонившись, слуги поспешно покинули помещение.
– Ну вот, – проводив их недовольным взглядом, нойон потёр руки. – Теперь хоть, наконец, нормально поем. Ишь, бездельники… Держатель запасных палочек, ититна мать! Это сколько же во дворце подобных синекур? К чёрту, к чёрту всё, да побыстрее.
Несколько успокоившись, Баурджин занялся, наконец, чтением важных бумаг. Надо отдать должное мажордому, ко всему прочему исполнявшему ещё и обязанности секретаря, все документы были аккуратно разложены: прошения – отдельно, отчёты – отдельно, все прочие – тоже отдельной стопочкой.
Нойон вытащил первый попавшийся документ:
«О переводе Си Ляня, чиновника третьего ранга седьмой степени ведомства общественных амбаров, на вышестоящую должность чиновника второго ранга седьмой степени в виде исключения без сдачи переводного экзамена ввиду высоких морально-этических качеств упомянутого выше чиновника и в связи со служебной необходимостью. Характеристика и рекомендательные письма прилагаются».
М-да-а-а… Баурджин только головой покачал – советская бюрократия отдыхает! Что там ещё?
«Докладная записка об изменении ранжирования системы получения звания учёного шэньши при обязательной сдаче установленных законом экзаменов на следующие категории: выдающийся талант, знаток канонических книг первого, второго и третьего рангов, даровитый учёный, выдающийся учёный, знаток законов – с первого по четвёртый ранги – знаток письменности, так же, с первого по четвёртый ранги, знаток математики. А так же – и на следующие категории, как то: знающий одну историю, знающий две истории, знающий три истории, знающий книгу „Обрядов“, знающий „Книгу перемен“, рекомендованный провинцией, способный подросток».
Прочитав сие, князь только головой покачал – как-то не очень-то ему было охота вникать в необходимость изменения ранжирования. Отодвинув в сторону стопку с «прочими входящими», Баурджин потянулся было к прошениям, но в последний момент передумал и вытащил бумаженцию из пачки отчётов.
«Отчёт школы Гай-цзысоу. Школа имеет учащихся 306 человек, из которых: шесть человек – сыновья и внуки гражданских и военных чиновников третьего ранга и выше, восемьдесят два человека – сыновья заслуженных чиновников, пятнадцать человек – сыновья обладателей титулов „сян гун“, остальные – дети и внуки городских чиновников четвёртого ранга, и один человек – из деревни Гао-чуй, проходящий по двум рангам – „рекомендованный провинцией“ и „способный подросток“. На содержание школы затрачено… столько-то лянов серебра, при сем учащиеся показали следующие знания…»
Через пару часов вдумчивого чтения Баурджина уже начало тошнить от названий должностей и рангов, в которых он, что и говорить, понимал пока мало что. И должности, и ранги, конечно, копировали южно-китайскую традицию империи Сун, но весьма своеобразно, не так, скажем, как в чжурчжэнском царстве Цзинь, хотя и там тоже всё было не в точности так, как у Сун.
Даже вино лезло в горло с неохотою! Во, доработался.
Устало потерев виски, наместник позвонил в лежащий на столе золотой колокольчик – тот час же явился Чу Янь, почтительно застыв на пороге.
– Это – что? – взяв в руки отчёт школы Гай-Цзысоу, Баурджин нехорошо прищурился.
– Отчёт, господин наместник, – несмело доложил мажордом.
– Вижу, что отчёт… Что он делает у меня на столе, а? В городе что, нет ведомства, которое занималось бы образованием?
– Есть, господин. Но традиция требует, чтобы вы…
– Вот что, Чу Янь, традиции будем ломать, – хлопнув рукой по пухлой стопке бумаг, решительно заявил князь. – Иначе мы просто утонем в этом бумажном море. Итак, вот по этому конкретному отчёту, по школьному. – Баурджин усмехнулся. – Как-то он странно составлен. Странно, и я бы даже сказал – запутанно, быть может, даже нарочно запутанно. Ведь что нужно от школы? Что бы готовила молодых людей, обладающих конкретными знаниями. А что мы тут видим? Вот чем «даровитый учёный» отличается от «выдающегося учёного»?
– Это разные ранги, господин, и, соответственно – разные должности.
– Да про должности-то понятно, – наместник раздражённо махнул рукой. – Ни черта не понятно, в каких областях они специалисты, все эти «учёные»? Вот «знаток математики» или «знаток письменности», «знаток законов» – тут всё конкретно, сомнений нет. Кстати, Чу Янь, мне нужен толковый, исполнительный и чрезвычайно работоспособный секретарь…
– О, господин! – мажордом прямо-таки воссиял ликом. – Внуки и сыновья самых важных чиновников будут безмерно рады столь высокой чести!
– Нет, – нойон поморщился. – Ты не совсем меня понял, Чу Янь. Эта должность отнюдь не будет синекурой, она не для бездельников, я хочу сказать. Работы, сам видишь, много, очень много. Изменить форму отчётов, наладить прямой контакт с ведомствами, хорошенько пересчитать все расходы, сравнить с доходами, проанализировать… Скучать, в общем, некогда. Ты подбери мне толкового человека, а лучше – парочку или сразу трёх, я уж потом сам из них выберу. Да… И что б они все обязательно имели звание «знатока математики».
– О, таких не столь много, мой господин, – поклонился Чу Янь. – Математика – трудное дело. Ну, конечно, не труднее изучения канонических книг. Когда вам предоставить юношей?
– Как можно быстрее. Да, уже доставили списки из тюрем?
– Да, я сейчас их принесу, господин.
Мажордом удалился и тут же вернулся с бумагами на серебряном подносе:
– Вот, господин.
– Вижу. Ставь же их сюда, на стол.
О-о-о-о!!! Опять! Опять!! Опять!!! Опять эти проклятущие бумаги, в которых сам чёрт ногу сломит и ничего не поймёшь, ни со стаканом, ни без. Ну, казалось бы, тюремный отчёт о содержащихся узниках – уж куда проще! Ан, нет!
«О неподчинении, о непокорстве, о прочем – осуждено восемьдесят два человека, из которых по первому из десяти зол – восемь, по второму из десяти зол – четверо, по третьему…»
– Вот что, Чу Янь. Когда будешь подбирать секретаря, не забудь – ко всему вышесказанному он должен ещё хорошо разбираться в законах.
Молча поклонившись, мажордом неслышно ушёл.
А Баурджин, перейдя от стола на мягкий угловой диван, обтянутый голубым в жёлтый цветочек шёлком, ещё с полчаса читал, пытаясь вникнуть, совершенно непонятнейшие бумаги, пока, наконец, не уснул. А когда проснулся, за окнами дворца уже смеркалось. Умывшись водою, настоянной на лепестках роз, нойон вышел на опоясывавшую весь дворец галерею, покрытую золотистою черепицей, и долго смотрел, как за городскою стеной садиться солнце, освещая багровыми лучами вершины не столь уж и далёких гор. Может, именно по этому эти горы и прозваны Пламенеющими?
После ужина, Баурджин в сопровождении вездесущих слуг прошествовал в опочивальню, где с удовольствием растянулся на широком ложе в компании сочинения какого-то местного поэта и кувшинчика розового вина. Никакими делами князь решил уже сегодня не заниматься – в конце концов, надо же когда-то и отдыхать. Спасть пока не хотелось – выспался уже – и Баурджин с удовольствием вчитался в вертикальные столбики иероглифов «Драмы о соловье и розе».
Хоть и не совсем в его вкусе было сочинение, но и его прочёл бы, кабы дали. Так ведь нет, только улёгся, как раздался почтительный стук в дверь.
– Ты, Чу Янь? Входи, – отложив стихи в сторону, князь приподнялся, на всякий случай нащупав положенный под подушку солидных размеров кинжал – мало ли.
Вместо мажордома в опочивальню вошли… нет, вбежали – полуголые мальчики! Штук пять, в шёлковых зелёных штанах, с напомаженными прилизанными волосам, с музыкальными инструментами – лютнями, барабаном, бубном.
– Э-э! – в ужасе отпрянул нойон. – Вы кто такие?
Выстроившись в шеренгу у ложа, мальчики разом поклонились.
– Мы пришли, чтобы скрасить ваш досуг, господин, – с улыбкою промолвил один. – И будем всячески вас ублажать. Вы останетесь довольны!
– А, наверное, вас Чу Янь прислал?
– Да, господин.
– Так подите же прочь, и позовите сюда этого старика! Ну Чу Янь, ну ублажил, нечего сказать! Ну?! Что стоите! Вон!
Испуганные мальчики, обгоняя друг друга, бросились вон из опочивальни, последний даже зацепился ногой за высокий порог, грохнулся…
И тут же вошёл Чу Янь. Совершенно невозмутимый, спокойный:
– Я что-то сделал не так, господин?
– Не так?! Что это ещё за мальчишки?
– Это специальные мальчики для вашей услады. Вы ведь прогнали наложниц…
– О, Боже мой! О, Христородица! Вот уж не хватало мне на четвёртом десятке прослыть мужеложцем! Ты вот что, Чу Янь, гони их из дворца к чёрту!
– Их нельзя так просто выгнать, мой господин, – негромко возразил мажордом. – Это всё дети очень приличных родителей, шэньши.
– И их родители дозволяют им… А, – возмущённо махнув рукой, Баурджин устало повалился на ложе. Мажордом неслышно ушёл.
И всё же в покое наместника не оставили. Баурджин уже начинал подрёмывать, когда услыхал за дверью чьи-то негромкие голоса. Один явно принадлежал воину дворцовой охраны, охранявшему вход в опочивальню, а вот второй… Второй был женский. Интересно, осмелится ли стражник разбудить своего господина?
Осмелился. Заглянул в дверь. Покашлял.
– Ну, что там ещё? – недовольно поднял глаза нойон.
– Это Сиань Цо, наложница, – почтительно доложил воин. – Говорит, вы её звали, господин!
– Звал?! – Баурджин неожиданно рассердился, – Ну надо же, ждал! Все глаза проглядел, не иначе. А ну, давай-ка её сюда.
Стражник обернулся:
– Проходи, Сиань Цо!
Вошедшая девушка поклонилась и, выпрямившись, уставилась на князя, как тому показалось, с некоторой даже насмешкой и вызовом, как иногда посматривают на молодого учителя перезревшие старшеклассницы. Красивая оказалась девчонка – та самая, с пушистыми светлыми волосами, что так понравилась Баурджину ещё днём. Зелёные облегающие шальвары, алый жилетик, под которым угадывалась крепкая грудь, голый плоский живот с волнующей ямочка пупка. Пленительные, весьма пленительные обводы… А глаза – карие, большие, ничуть не китайские.
– Сиань Цо, говоришь? – нойон напустил на себя строгий вид. – Так, говоришь, я тебя звал?
– Звал, господин, – чуть припухлые губы наложницы едва успели искривиться в некоем намёке на улыбку или, скорее, усмешку – и тут же эта улыбка-усмешка перекочевала в глаза.
Да, что и сказать – нахальная девчонка!
– И когда же это, позволь спросить, я тебя звал?
– Днём, – без тени смущения отвечала нахалка.
– Ах, днём? А, по-моему, я вам всем приказал убираться и меня сегодня не беспокоить!
– Нет, господин, не всем!
– Ах, не всем!
– Ты сказал, что тебе нужны люди, имеющие представление о строительстве и ремонте дорог. Вот я и пришла.
– Что-что? – Баурджин удивлённо вскинул брови. – Ты хочешь сказать, что разбираешься в дорогах?
– Да, господин, именно это, – Сиань Цо, наконец, улыбнулась, показав жемчужные зубки. – Мой отец был дорожным мастером, и я кое-чему научилась – волей-неволей приходилось слушать разные разговоры. Вот я и слушала, вникала.
– Хм… так-так… – Баурджин всё же не до конца верил девчонке, вот только как её сейчас проверить – не знал, потому как сам в дорожном строительстве не очень-то разбирался, как-то не приходилось ещё со всем этим сталкиваться. Ладно, в конце концов, можно и потом проверить эту девку, а сейчас… сейчас употребить её по прямому назначению.
Приняв решение, Баурджин блаженно откинулся на ложе и тихонько позвал:
– Иди сюда, Сиань.
Девушка словно бы только этого и ждала – а ведь и ждала, чертовка! Неслышно прошлась по спальне, уселась на ложе, потянулась, словно сытая кошка… Руки Баурджина ласково обняли её за талию, почувствовав горячую шелковистость кожи… Погладили животик, пупок, потом полезли вверх… Отлетел в сторону сорванный жилетик, за ним – шальвары… Грудь у Сиань Цо оказалась большая, упругая, с твёрдыми коричневыми сосками.
– О. господин! – закрыв глаза, застонала девушка…
Она не отставала от князя почти полночи, лишь ближе к утру уснула на груди повелителя. Задремал и князь, по привычке проснувшись с рассветом. Оранжевый лучик солнца бил через окно в потолок, и по-прежнему горели по углам золотые светильники. Сиань Цо, привалившись спиной к подушкам, уже не спала, внимательно читая какой-то документ из того вороха, что князь взял с собой на ночь.
Вот как! Наложница, оказывается, грамотная! А, впрочем, почему бы и нет?
Баурджин улыбнулся:
– Читаем стихи? Нравится?
– Нет, господин, – Сиань обернулась, не пряча усмешки. – Не нравится!
– Чем же тебе не угодил ваш поэт?
– Поэт? О, нет! – девушка расхохоталась. – Это не стихи, господин. Дорожный отчёт. Очень непростой, хитрый.
– Дорожный отчёт? – в изумлении переспросил нойон. – Чем же он непрост?
– Многим… – девчонка задумчиво закусила губу. – Здесь указано, что песок брали близ селения Ляйси. Но там только один карьер!
– И что?
– И добываемый из него песок никак не годится для дороги – слишком уж много в нём мелких камней. Для строительства дома – да, но не для дороги, – Сиань снова вчиталась. – Или вот. Щебень. Десять доу на один му – это слишком много.
Баурджин протянул руку:
– Дай-ка сюда… Слушай, а ты меня не обманываешь? Где тут написано – «десять доу на один му»?
– Нигде не написано, – согласилась Сиань Цо. – Однако, если разделить число указанных ездок на количество повозок, зная их примерный размер, как раз и получится десять доу на один му.
Один му… Баурджин примерно представлял, сколько это – около шести аров. А доу… доу, кажется, где-то вроде десяти литров или чуть больше.
Наложница улыбнулась:
– Я полагаю, тут и ещё нестыковки найдутся, если хорошо поискать. Вот, кстати, видите, господин, там упоминается деревня Шабэй?
– Вижу, вижу такой знак, – кивнул нойон. – И что?
– Нет, всё честно… на первый взгляд. Отчёт о перевозках составлен верно, вплоть до количества запасных колёс для повозок и корма для волов. Однако не указан груз. Подразумевается, что везли щебень.
– А щебня в той деревне, конечно, нет? – догадался князь.
– Верно, господин, нет, – азартно хлопнула в ладоши наложница. – Зато есть керамическая мастерская, где делают очень неплохую черепицу.
– Да-а-а, – Баурджин покачал головой. – Чудны дела твои, Господи! Это я не только об отчёте, но и о тебе, Сиань, – быстро дополнил нойон. – Вот скажи, что ты обо всём этом думаешь? В общем скажи, безо всяких подробностей.
– А тут и думать нечего, – усмехнулась девушка. – Под видом дороги кто-то выстроил дом. Не самая хитрая махинация.
– И, кажется, я догадываюсь, где должна была проходить эта дорога, – задумчиво заключил Баурджин. – А ты умная девушка, Сиань. И – очень красивая. Почему ты стала наложницей?
– Я рабыня, господин, – Сиань опустила плечи. – Продана за долги внезапно умершего отца. Всё законно, по решению суда.
– Я освобожу тебя!
– Зачем? – девушка грустно улыбнулась. – Поверьте, господин, быть наложницей наместника – не самая плохая участь, бывает и куда горше. А освободившись, куда я пойду? Что буду делать? Трудиться дорожным мастером – кто бы взял! Замуж? Так кому я нужна? Ни один приличный человек… Ах, что говорить, лучше идите скорей ко мне, господин… Вам будет очень приятно.
Славная девушка – нойон проводил ушедшую наложницу взглядом. Красивая, умная… рабыня. В дверь постучался Чу Янь, вошёл, пожелав господину наместнику доброго и благополучного дня. Напомнил:
– Явились главный архитектор и смотритель дорог, господин. Ждут внизу. Соблаговолите принять их после утренней трапезы?
– Соблаговолю, – махнул рукой нойон. – А что там на трапезу?
– Печёные утиные яйца, заливная телятина, паштет из соловьиных язычков, жареные пирожки с рисом и речной рыбой, имбирное пиво.
– Пиво? – Баурджин оживился. – Это хорошо, давно уж пива не пробовал, всё больше кумыс, да вино, да арька. Имбирное, говоришь? Вкусное, наверное?
– Вкуснейшее, мой господин. Велите подавать трапезу прямо сюда?
– Подавайте!
Мажордом громко хлопнул в ладоши, дверь отворилась и в комнату вошли шестеро вчерашних молодцов с подносами и кувшинами в руках. Баурджин застонал, обхватив руками голову:
– О, опять они, опять! Послушайте-ка, Чу Янь, придумайте-ка для них какое-нибудь дело. Ну пусть хоть из луков учатся стрелять, сражаться… О! Бумагу пусть делают! Не простую – гербовую! Пусть все важные прошения только на ней и пишутся – лишний доход казне не помешает. Есть во дворце бумажная мельница?
– Н-нет, господин, – мажордом озадаченно заморгал.
– А почему нет? Немедленно устроить! Как раз и работники уже есть, – Баурджин с усмешкой кивнул на слуг.
Управитель дворца поклонился:
– Слушаюсь и повинуюсь, мой господин. Так позвать в приёмную архитектора и смотрителя дорог?
– Зови, зови, – глотнув пива из золотого кубка, ахнул рукою нойон.
Быстро покончив с трапезой, он вымыл руки и, вытерев их поданным слугой полотенцем, направился через анфиладу комнат в приёмную залу. Сквозь затянутые промасленной бумагою окна тускло просвечивало солнце, рисуя на полу и стенах забавные узоры. На всём пути следования наместника стояли вооружённые алебардами воины в шлемах и сверкающих железных кирасах. Вот, тоже бездельники. Впрочем, нет – времена сейчас неспокойные, непростые.
Усевшись в высокое резное кресло из слоновой кости, Баурджин положил руки на стол и кивнул стражнику:
– Зови.
Тот без лишних слов распахнул двери, впуская в приёмную залу двух человек – дородного и худого – оба в богатых парчовых халатах, остроносых – по сунской моде – сапожках, и с одинаковыми шиньона на головах. Сам Баурджин никакого шиньона не носил, хотя и ловил иногда на себе укоризненные взгляды старого мажордома. Больно уж неудобно, да и блохи, знаете ли, заводятся. В конце концов, наместник он или кто? Можно себе позволить и слегка пренебречь общепринятыми нормами, тем более – такими глупыми. Длинные светлые волосы князя стягивал лишь золотой обруч, а вот усы и бородка – те были подстрижены как раз по местному – щегольски, а ля кардинал Ришелье.
Вошедшие разом пали ниц – что тоже не очень-то нравилось Баурджину, чего зря валяться-то? Ну, отвесили поклон, другой – и хватит, можно и к делам приступать.
– Главный архитектор Ань Сючей, – первым представился дородный, с круглым… нет, даже каким-то квадратным лицом и острым носом. – Чиновник третьей степени первого ранга…
Высокий чин, рассеянно подумал князь, почти генерал-полковник.
– Смотритель дорог Дакай Ши, – изогнулся в поклоне худой. – Четвёртая степень, первый ранг.
– Ага, – кивнув, Баурджин потёр ладони и строго взглянул на чиновников. – Вот вы-то мне как раз и нужны. Итак… Вы, Дакай Ши, к завтрашнему дню – впрочем, нет, послезавтра – предоставите мне отчёт о состоянии всех загородных дорог, вплоть до того, кто и когда какую строил. До последнего десятника указать! Всех!
– Сделаю, как прикажешь, мой господин, – глубоко поклонился худой.
Баурджин нетерпеливо махнул рукой:
– Свободны!
Смотритель дорог почтительно попятился к выходу.
– Теперь вы, Ань Сючей, – князь подождал, пока смотритель дорог скроется за створками дверей. – Главный архитектор, я правильно понял?
– Да, господин, совершеннейше правильно.
– Отлично! – князь сложил перед собой руки замком. – Я сам сильно интересуюсь архитектурой.
Архитектор улыбнулся:
– Большая честь для всех нас!
– Вот-вот… Много ли красивых домов строилось в городе в последнее время? Мне бы хотелось иметь список… подробнейший список. Кто строил, в каком стиле, ну и всё прочее.
– Сделаю, господин наместник! – браво отрапортовал толстяк. – Когда прикажете явиться с докладом?
– Как сможете. Только тянуть не надо. И вот что, предоставьте отчёт в письменном виде. Пришлёте с нарочным.
– Слушаюсь и повинуюсь, господин наместник!
– Тогда – до свидания.
– Да хранят вас Боги, мой господин.
Потом Баурджин в сопровождении личной охраны осмотрел городской рынок, несколько лавок и мастерских, после чего вернулся обратно во дворец – как раз к обеду, после которого намеревался немножко вздремнуть, однако, не тут-то было.
– Вы просили подобрать вам толкового секретаря, господин? – заглянув, напомнил Чу Янь. – Я нашёл двух – знатоков математики и письма. Оба – ещё совсем молодые люди, юноши, озабоченные тягою к знаниям.
– Весьма похвальная тяга, весьма! – не преминул заметить нойон. – Так где они?
– Вот их описание, – мажордом протянул князю бумаги. – Просмотрите и укажите, в какое время мне их представить?
– Хорошо, ступай Чу Янь.
Расслабленно потянувшись, Баурджин с удобством расположился на угловом диване и, потягивая имбирное пиво, погрузился в чтение. Итак… Молодых да шустрых парней, оказывается, набралось всего двое! Ну конечно, остальные-то – всякие там «заслуженные шэньши» и прочие «знатоки канонических книг», похоже, для конкретных дел не годились. Неизвестно зачем толковать чёрт-те какой давности изречения и цитировать классиков это, знаете ли, совсем не то, что по-настоящему самостоятельно мыслить! Две большие разницы.
По возрасту парни были примерно одинаковы – одному пятнадцать, другому – четырнадцать, оба имели прекрасные характеристики учителей, оба, как было особо отмечено, «проявили себя в науках и почтении к старшим». Одинаковы – близнецы-братья. Но вот что касалось, так сказать, социального происхождения… Один – Пу Лияньчжи, пятнадцати лет – был крестьянский сын, второй же – четырнадцатилетний Фань Чюлянь – выходцем из самых верхов общества, внуком влиятельнейшего чиновника, начальника отдела налогов Чиань Фаня. Ну, ясно, пристроил внучка… Симпатии Баурджина были целиком на стороне крестьянского сына. Классовый подход, что и сказать! Однако и не только классовый – и без этого можно было себе представить, каким образом учились оба. Вот изнеженный чиновничий отпрыск, избалованный, манерный, ни в чём не знавший отказа. Не очень-то ему и нужны настоящие знания – и так сдаст экзамены на шэньши, с таким-то дедом. Интересно, кто отец? А. вот, тут указано – некий Цзы Фань, банкир. Банкир! Вот – то-то! Вряд ли изнеженный барчук Фань Чюлянь будет остервенело грызть гранит науки и столь же остервенело работать, не считаясь со временем. А вот крестьянский сын – совсем другое дело. Когда надеешься только на себя, когда сложнейший экзамен – единственная дорога выбиться в люди… О, тогда относишься к знаниям совсем по другому. Отложив в сторону документы, Баурджин с улыбкой представил себе этого деревенского парня, этакого тангутского Михаилу Ломоносова, здоровенного, крепкого, с грубым обветренным лицом и открытым взглядом. Да-а… Можно считать, секретарь уже выбран, осталось лишь соблюсти формальности, дабы не обижать отказом влиятельного Чиань Фаня. А устроить им завтра экзамен! Нет, даже уже сегодня – и здесь, чтоб ни откуда ничего не списали. Придя к такому решению, Баурджин позвонил в колокольчик…
Ну, вот точно так нойон их себе и представлял! Вот крестьянский сын Пу Лияньчжи. Широкоплечий, крепкий, с грубым лицом и обветренными губами. А руки? Это ж не руки, это ручищи, настоящие руки рабочего человека, не какого-нибудь там эксплуататора. И одет – скромно, в короткий светлый халат из хлопковой ткани. Крестьянская, народная косточка! А вот второй… Боже же ж ты мой, да как же можно быть таким модником! Халаты… Боже, боже… Да этот парень на вечеринку собрался, а не на работу устраиваться! Есть такое словно – стильно, и вот здесь употребить его как раз было бы к месту – вся одежда изысканно-манерная, подобранная в полном соответствии с классическим стилем. Сейчас на дворе конец осени, а осени, как помнил Баурджин ещё с Ляоянских времён, соответствовал белый цвет. Вот и верхний халат у юноши – из ослепительно-белой парчи, да ещё и подпоясанный наборным пояском из ярко начищенных стальных пластинок – ну, как же, осени соответствует металл. Нижний – более узкий – халат тоже белый, только не парчовый – шёлковый, с затканным золотой нитью воротом. Сапожки остроносые, белой кожи, руки тоже белые – аристократические, тонкие… вот уж точнёхонько – белоручка, барчук; лицо бледное, смазливое, как у девчонки – плаксивое, чёрные волосы… Этакий Пьеро с шиньоном на голове, или Вертинский в маске Пьеро – «Ли-ловый негр ва-ам падава-а-ал ма-анто!». Господи, да ещё и нос припудрен. Хорошо, губы не накрашены! А ногти-то, ногти – серебристо-белые, ититна мать, маникюр!
– Ну, – осмотрев парней, Баурджин кивнул на два специально принесённых в приёмную столика. – Вот вам бумага, тушь и перо. Сидите, отвечайте на вопросы – во-он они, написаны. Кто ответит лучше – тот и станет моим секретарём. Ты что-то хочешь спросить? – князь холодно посмотрел на барчука.
– Да, если можно, господин наместник, – поклонился тот.
Нойон махнул рукой:
– Можно, спрашивай.
– Нельзя ли задвинуть окно, господин наместник? Сквозняк.
Сквозняк? Ну и неженка!
– Боишься простудиться?
– Боюсь, господин наместник. Из больного какой работник?
Ага – вот даже так!
– Закройте окно, – обернувшись к слугам, отдал распоряжение Баурджин. Затем посмотрел на парней: – Ну, пишите! Желаю вам обоим удачи, и помните – время у вас ограничено.
Оставив соискателей на попечение мажордома, наместник, попевая «Ваши пальцы пахнут ладаном», спустился из дворца во двор и велел подавать коня. Захотелось проехаться по городским улицам. Впрочем, зачем проехаться? Быть может, лучше пройтись? Почесав затылок, Баурджин с сомнением осмотрел свой ярко-алый, с золотыми драконами, халат. Пожалуй, слишком уж приметно и вызывающе. Поднявшись обратно во дворец, кликнул слуг:
– Одежду! Да не парадную. Обычную, неприметную.
Неприметную… О, такую ещё поискать во дворце! Всё перерыли, нашли-таки – стёганый ватный халат и такую же шапку. Князь переоделся, глянул в серебряную гладь зеркала – да-а, видок тот ещё – старьёвщик старьёвщиком. По дворам раньше такие ходили, татары – «Кости-тряпьё берё-о-о-ом!»
Во дворе, у пагоды, уже дожидались с конём воины охраны. Ага! Старьёвщик верхом на белом коне! Такая картина даже импрессионистам не снилась.
– Убирайте лошадей, парни, – хмыкнув, распорядился наместник. – Пешочком пройдёмся, не баре. Да… и вам бы тоже переодеться не мешало. Найдётся старая одёжка? Ну, не так, чтобы как совсем уж оборванцы выглядеть, но…
– Сыщем, государь! – браво отрапортовал здоровенный усач-десятник.
Баурджин посмеялся:
– Сыщи, сыщи, товарищ старший сержант. Да побыстрее!
Ждать пришлось не долго – скорее всего, здесь же, в дворцовых казармах, у воинов была заранее припрятана гражданка на случай самовольной отлучки, вот и переоделись быстро.
Тот же усач и доложил, подскочив:
– Охрана готова, государь!
О как! Государь! Ну надо же. А что? Чем не государь? Да ничуть не хуже, скажем, того же Елюя Люге. Баурджин приосанился и с удовольствием осмотрел выстроившихся в шеренгу воинов. Все как на подбор – грудь колесом, красавцы. Ну, ещё бы, чай не в провинциальном захудалом полку служат, а в гвардии! Так и захотелось крикнуть во весь командирский голос:
– Здравствуйте, товарищи гвардейцы!
И в ответ услышать:
– Зрав-жел-тов-генерал!
Эх… Баурджин аж чуть не прослезился – старел, наверное. Потом оглядел всё воинство повнимательнее:
– Сержант! Тьфу… Десятник!
– Слушаю, государь! – тут же подскочил усач.
– Вот что – так дело не пойдёт! Сколько здесь людей? С полсотни?
– Точно так, государь!
– Ага, и этаким кагалом будем по базарам шататься, народ пугать? Выбери человек пять, самых надёжных.
Вытянувшись, десятник побежал к шеренге.
– Ты, ты… и ты… и вы двое.
Он же, десятник, и посоветовал выбраться из крепости через вход для слуг. Так и сделали. Вышли – неприметные, незнаемые – растворились в городских улицах. Ицзин-Ай, как и положено всем городам, выстроенным в русле китайской традиции, вытянулся километра на три-четыре с запада на восток, ощетинился высокими стенами, развесил на башнях флаги. Глинобитные дома, заборы, а – ближе к рынку – и лавки, и какие-то харчевни, и публичные дома – всё весёлое, праздничное, украшенное разноцветными ленточками и фонарями. Красиво! И над всем этим высились высокие пагоды монастырей. В уличной толпе сновали бритоголовые монахи, спорили, ругались – вот одного один из лавочников чуть было не огрел палкой, наверное, за дело. Вообще, Баурджин приметил, что к буддийским и даосским монахам (а в городе были и те, и другие) народ относился без особого почтения, обзывая бездельниками и разными другими нехорошими словами. Баурджин это вполне одобрял – и правильно! Ведь что такое религия? Опиум для народа, вот что! Правда, сам-то он в Иисуса Христа и Христородицу верил, но вот безбожное двадцатых-тридцатых годов детство слишком уж глубоко въелось. Да и с другой стороны, кто такой Христос и кто – Будда, не говоря уже о всяких прочих божках-демонах?
Впереди, перед князем, умело оттесняя могучими плечами народ, шагали двое здоровяков, позади – ещё трое. Ускорив шаг, Баурджин, как вышли на шумную рыночную площадь, хлопнул десятника по плечу:
– Пойдёшь со мной, рядом. Будешь объяснять – что к чему.
– Слушаюсь, го…
– Тсс! Не ори ты так. Звать как?
– Кого звать?
– Тебя, прости, Господи!
– Ху Мэньцзань, государь!
– Опять государь! Ладно, шагай вот тут, по левую руку.
Городской рынок располагался на большой площади, образованной слиянием двух главных улиц, одна из которых шла с севера на юг, другая – более широкая – с востока на запад. За углом, под навесами, кричали ишаки и верблюды, ржали лошади, на самой же площади располагались торговые ряды и превращённые в прилавки повозки. Кроме того, на прилегающих улицах гостеприимно распахнули двери лавки, закусочные, постоялые дворы. В толпе продавцов и покупателей шныряли юркие мальчишки – водоносы, продавцы пирогов и прочей мелкой снеди. Орали, нахваливая свой товар, переругивались, дрались.
– А вот пироги! С мясом, с рыбой, с капустою!
– Водица! Чистая свежая водица!
– Лепёшки, горячие лепёшки! Всего два цяня, налетай, пока не остыли!
Где-то рядом вкусно запахло жареным мясом, и внезапно почувствовавший голод Баурджин остановился у пышущей углями жаровни. Какой-то седобородый дед ловко жарил на вертелах мелкие кусочки мяса.
– Какая цена, уважаемый?
– Пять цяней!
– Кусок?
– Десять кусков. Вкуснейшая парная телятина, господин!
Баурджин хлопнул себя по поясу… Ах! Денег-то с собою не прихватил.
– Эй, Ху Мэньцзань, есть медяхи?
– Найдутся, го… господин.
– Купи на всех мяса… И лепёшки… Эй, парень! Разносчик!
Мальчишка-лепёшечник подбежал в миг, изогнулся в поклоне:
– Что угодно, господа?
– Лепёшки! Что ещё-то от тебя взять?
– Могу… – парень заговорщически подмигнул и понизил голос. – Могу свести с хорошими девочками. Здесь, недалеко. И недорого!
– Лепёшки давай, сутенёр чёртов! А девочек мы и без тебя добудем, коли понадобятся.
Прямо в лепёшки и положили мясо, старик-продавец тут же полил их острой подливкой… уммм! Вкусно! Ещё бы вина или пива, а то всё горло горит.
– Эй, парень! Лепёшечник! За пивом сбегай!
– А вам какого пива – дорогого или вкусного?
– Хм… Вкусного! И, желательно, холодного.
– Пятнадцать цяней, господа!
– Пятнадцать цяней? – тут уж изумился десятник. – Ах ты, прощелыга! Да на такие деньги целый день жить можно, ни в чём себе не отказывая… ну, почти ни в чём. Что стоишь, глаза твои бесстыжие?! Пошёл вон отсюда, а пиво мы и без тебя купим, можно подумать – не знаем, где.
– Так это пока вы ещё купите! – мальчишка нахально присвистнул, но, на всякий случай, отскочил от рассерженного десятника шага на три. – А я вмиг принесу.
Баурджин ткнул десятника кулаком в бок:
– Давай, давай, Ху Мэньцзань, раскошеливайся, коли уж начал. Потом сочтёмся, не думай!
Ах, какое же это было вкусное пиво! Вкуснейшее! Вязкое, густое, холодное, пахнущее солодом и чуточку подгоревшим ржаным хлебом. Давно уже не пил Баурджин такого вкусного пива, последний раз, дай Бог памяти, в пятьдесят восьмом году, в ларьке у какого-то ленинградского парка.
А кругом было так хорошо! Синее небо, ласковое осеннее солнышко, каштаны и пирамидальные тополя вдоль дальней стороны площади, улыбающиеся люди, крики покупателей и продавцов.
– Этот парень предлагал нам девочек, – потягивая пиво, вслух рассуждал Баурджин. – Что же, выходит весёлые дома здесь прямо у базара располагаются? А ведь это нарушение. Куда только смотритель рынка смотрит… Впрочем, ясно – куда. На руку дающую – вот куда. Однако непорядок, непорядок – от весёлых домов могут быть болезни разные, а тут рынок, не толок ткани, посуда оружие – но и всякая снедь.
– Эй, лепёшечник! Забирай кружки… Ху, дай ему пару цяней!
– Этому прощелыге?! Я ему лучше в лоб сейчас дам!
– В лоб – это хорошо, конечно. Но подожди. Лепёшечник!
– Да, господин?
– Ты, кажется, предлагал нам девочек?
– О! – паренёк просиял, видать, имел с этого дела нехилый процент – Вы всё-таки надумали, господа?! И правильно. Надо же когда-то отдохнуть от своих семей. А девочки хорошие, весёлые, знают много разных забавных историй и в постели много чего умеют.
– И что? – Баурджин незаметно подмигнул своим. – Они тут совсем недалеко?
– Да за углом, на постоялом дворе.
– Только там, или ещё и в других местах есть? – дотошно уточнил князь.
– Да везде! – лепёшечник рассмеялся. – В каждой корчме имеются, не свои, так с улицы приходят.
– Ай-ай-ай, – грустно покачал головой Баурджин. – Безобразие! Как есть безобразие. Ху, напомни-ка мне, как придём, чтоб не забыл вызвать на завтра смотрителя рынка. Много вопросов появилось у меня к этому господину.
– Так как с девочками? – напомнил лепёшечник.
Князь улыбнулся:
– А никак пока, передумали. Ты вот что, лучше нам ещё пива принеси.
– С большим удовольствием, господа. Только вот насчёт девок вы зря отказались.
– Ла-а-адно!
Ху Мэньцзань отсчитал парню деньги – медные, с квадратною дырочкой, монетки – цяни. Лепёшечник, подмигнув, покинул медяхи вверх и, ловко поймав, сунул за пояс. Отошёл, прихватив кружки.
Оставив воинов дожидаться пива. Баурджин в сопровождении десятника Ху прошёлся вдоль ближайших рядков, где продавали всякую всячину – разноцветные шёлковые ленточки, стеклянные бусы, дешёвые – бронзовые и медные – браслетики, каких-то глиняных божков с хрустальными глазами, небольшие шёлковые полотнища с наспех намалёванными иероглифами – пожеланиями удачи и счастья.
Нойон с любопытством взял одно из полотнищ, усмехнулся – грубая, грубая работа… Как вдруг внимание его привлекли раздавшиеся позади крики. Баурджин тут же обернулся – позади, шагах, наверное, в десяти, громко крича, дрались, валясь в пыли, мальчишки, подзадориваемые быстро собирающейся толпою зрителей.
– Дай, дай ему!
– А ты лягни, лягни!
– За ухо его кусай, за ухо!
– Ставлю три цяня, что вон тот, лохматый, победит!
– Конечно, победит. Это ж наш, с рынка.
– Так и тот наш – лепёшечник!
– Видать, не поделили парни что-то.
– Дай ему, дай!
– Куси за ухо!
Естественно, в драку никто не вмешивался, до тех пор, пока Баурджин не распознал в одном из парней лепёшечника, только что посланного за пивом. А, распознав, обернулся к десятнику:
– Ху, разберись!
Десятник кивнул воинам.
А что произошло дальше, даже опытный Баурджин не смог бы точно сказать! Вот только что была драка, толпа, и вдруг… Воины действовали умело и быстро – не говоря грубого слова, улыбаясь, оттеснили могучими плечами одного, другого, третьего… Оп! Что-то почувствовав, тот, что напал на лепёшечника резко вскочил на ноги, осмотрелся и, швырнув деньги в пыль, бросился бежать.
– Догнать? – тихо осведомился Ху.
Баурджин немного подумал и махнул рукой:
– Не стоит. Кажется, я знаю этого парня… Что с деньгами?
– Сейчас…
Отойдя, десятник ухватил за плечо хнычущего лепёшечника:
– Деньги?
– Да целы-ы-ы-ы, – мальчишка размазывал по лицу слёзы и сопли. Пожаловался. – Он, гад, видать, давно за мной следил.
– И что же это за гад такой? – негромко поинтересовался Баурджин. – Ты его знаешь?
– Да знаю, – мальчишка, наконец, утёр сопли. – Кижи-Чинай это. Давненько его не видать было, да вот объявился – на медяхи польстился, чучело, видать, вконец обеднел.
– Кижи-Чинай, – усмехнулся князь. – Вот и свиделись… Значит, ты здесь, парень.
– Выловить? – дождавшись, когда лепёшечник отправился, наконец, за пивом, осведомился десятник.
Нойон покачал головой:
– Пока нет. Но узнать, где он обретается – стоит. Только по-тихому. Сможете?
– Конечно! Сейчас лепёшечника спросим.
Лепёшечник ничего толкового и не рассказал! Знал только, что «ядовитейший гад» Кижи-Чинай раньше по мелочи промышлял на рынке, потом куда-то исчез и вот опять появился. А где живёт, на кого работает – то было парню неведомо.
– Ладно, – отпустив мальчишку, князь махнул рукой. – Понадобиться Кижи-Чинай – достанем.
– А что, может понадобиться? – тихо переспросил Ху Мэньцзань.
– Пока не знаю, – Баурджин пожал плечами и рассмеялся. – А пиво здесь, действительно, вкусное.
Когда наместник вернулся во дворец – в хорошем настроении и словно бы даже отдохнувший – управитель дворца Чу Янь ждал его с бумажными кипами в руках.
– Рассуждения кандидатов в секретари, господин наместник, – важно пояснил он. – Я сказал, что мы пошлём к победителю вестника.
– Правильно сделал, – похвалил Баурджин и, забрав бумажные листы, удалился в свои покои.
– Велите подавать обед, господин? – опомнился, побежал следом Чу Янь.
– Нет, я не голоден. Вечером будем обедать, Чу Янь!
– Понял, господин, – мажордом поклонился. – Вечером.
За окнами дворца плавилось солнце. Было тепло, даже жарко, хотя дымоходы-лежанки – каны – оставались холодными, это осенний денёк выдался погожим и тёплым. Так бы и всегда. Развалившись на ложе, Баурджин взял листок наугад:
– «Мо-цзы – есть Мо-Цзы. И верно будет замечено, что все наши милости происходят от милостей великого государя. Государь, поистине, оказывает своему народу великие милости и дело народа – с благоговением принимать их. Что же касается милостей иных, то…»
И вот всё – в таком духе. Анализ – даже не анализ, а тупо зазубренный текст анализа – какой-то старинной классической книги, ни одного конкретного ответа, ни знаний законов, ни умения оперировать с цифрами… Ясно! Манерный барчук в белом – в своём классовом репертуаре. Не конкретные знания, а зубрёжка и – временами довольно грубая – лесть.
С раздражением отбросив листок в сторону, Баурджин вытащил другой. Вчитался…
– Чтение и анализ классических книг есть несомненное благо, но ещё большим благом будет являться применение их к обычным делам государства, ну, а сели такое применение невозможно, следует воспользоваться логикой, рассуждениями и здравым смыслом. Так, например, древние рассуждали – что есть первопричина Вселенной? Что первично, Инь или Ян? Их рассуждения можно продолжить и дальше, если, к примеру, мы будем говорить о военачальниках и войне, о правителе и народе. Верно утверждение: раз существуют войны, есть и военачальники. Но, причина не всегда причина, а следствие – не всегда следствие. Иногда они могут меняться местами, и тогда будет верным следующие утверждение: раз есть военачальники, будут и войны. Если не будет войн – не будет и военачальников, если не будет военачальников – не будет и войн.
Нойон только головой покачал – ну до чего изощрённая демагогия! Хотя, конечно, интересно, что и сказать. Посмеявшись, снова начал читать – а дальше пошли уже более конкретные вещи, некоторые из них Баурджин просматривал тезисно.
– О математике. Об умножении и делении, о дроблении чисел. О великой пользе «нуля». О финансах и количестве требуемой в государстве монеты. О законах…
Вот здесь уже князь вчитался внимательней.
– Сила наказания – не только в устрашении и справедливости, но и в его неотвратимости. И в этой триаде – «устрашение, справедливость, неотвратимость» – последнее мне представляется главным.
Спорное утверждение! Баурджин хмыкнул. Однако – здесь проглядывается живой ум, свободный от шор авторитетов, видны рассуждения, ход мысли – по-своему изящный и стройный. Нет, какой молодец этот крестьянский парень… Как его?
Князь посмотрел на другой стороне листа подпись – Фань Чюлянь. Фань Чулянь… Постойте же! Ведь это же никакой не крестьянский сын, а изнеженный модник-барчук! Ну да, он и есть – из рода важных чиновников – Фаней. Хм… Баурджин задумался. Может, этот барчук ухитрился списать? Да нет… Пожалуй, списать такое невозможно, тут самому думать и рассуждать надо. Что же получается – крестьянский сын – бездарь? А изнеженный и манерный барчук – умный и знающий человек? Странно…
Всё классовое чутьё Баурджина-Дубова протестовало против увиденного, но не верить собственным глазам он не мог. Значит, всё-таки Фань Чюлянь… Всё-таки Фань…
Позвонив в колокольчик, наместник позвал мажордома.
– Отобедаем сегодня вместе, Чу Янь!
– Но, господин, это идёт вразрез со всеми традициями!
– Я приказываю! Вы посмеете ослушаться? В конце концов – на то и традиции, чтобы их рушить.
Управитель дворца поклонился:
– Это большая честь для меня, господин! Вы разрешите мне переодеться в более подобающее для официального обеда платье?
– Нет. Велите подавать обед прямо сейчас, и не в трапезную, там слишком уж парадно. В кабинет! Там, за столиком, и усядемся. Ну?! Чего же вы ждёте? Исполнят приказ!
– Слушаюсь и повинуюсь, мой господин.
Уселись. Баурджин – развалясь, откинувшись на спинку дивана, Чу Янь – на самом краюшке кресла.
Вошедшие слуги – шестеро молодцов – вынесли серебряные подносы с пищей. Князь наклонился к управителю:
– Вон тот краснощёкий молодец, с кувшином… Как его зовут, забыл?
– Суань Лэ, господин.
– Молодец, Чу Янь! Хорошо, что вы помните по именам всех слуг.
Мажордом польщённо улыбнулся:
– Это моя работа, господин.
– Ну, Суань Лэ, – пряча улыбку, Баурджин перевёл взгляд на слугу. – Докладывай, чему ты и твои сотоварищи научились?
– Стрелять из лука, мой господин! И ещё – немного владеть саблей. Десятник Ху Мэньцзань согласился позаниматься с нами.
– Вот и славно! И как успехи?
– Пока скромны, – Суань Лэ потупился и тот час же вскинул глаза. – Но мы стараемся, господин!
– Вот, правильно, старайтесь! Это вам не подносы таскать. Ну, что сказать? Идите, тренируйтесь.
– Но, господин, – замялся слуга. – У нас ещё семь перемен блюд.
– А вы тащите сразу всё, – со смехом махнул рукой князь. – Мы уж тут разберёмся, что в каком порядке кушать.
Молча поклонившись, слуги ушли за блюдами.
– Осмелюсь заметить, вы ломаете традиции, господин, – негромко произнёс мажордом.
– Так я ж и говорил, что намереваюсь их сломать. Это ведь, кажется, традиции сунцев, наших врагов?
– Ну… вообще-то – так, господин, – нехотя признал Чу Янь.
– Ладно, хватит о традициях – выпьем. Какое вино предпочитаете?
– Какое укажете, господин.
– Нет, давайте уж, не чинясь! Сами себе наливайте.
Мажордом оказался вовсе не дурак выпить, правда, почти совсем не хмелел, а лишь раскраснелся, да и говорить стал более свободно – что и надобно было князю.
– О школах? А что вы хотите узнать о школах, господин? О, эти школы… Это обучение… Да-да, бывает так, что учатся и дети бедняков – для этого лишь нужно отыскать богатого и влиятельного покровителя, какого-нибудь важного провинциального шэньши, или даже лучше – покровительницу, чаще всего ими становятся стареющие куртизанки. Да-да, так часто бывает! Я так на своей, к примеру, женился – и уже тридцать лет живём душа в душу! Да, так тоже бывает, и довольно часто. А бывает и совершенно наоборот. Знаете. Ещё бывает, в провинцию приходит разнарядка – направить нескольких юношей в обучение по курсу «способный подросток». И что тогда делать? Особенно, если такая бумага приходит, скажем, во время посевной или жатвы?
– Да, – лично разливая вино, усмехнулся наместник. – Что тогда делать? Ведь никто по доброй воле не отдаст хорошего работника.
– Конечно, не отдаст! – Чу Янь рассмеялся. – Я вижу, вы всё понимаете, господин. И тогда какой выход? А определить в учение какого-нибудь всем надоевшего глупца или лентяя, как провинциалы частенько и делают! Таким образом, лентяям – везёт. Если, правда, они не слишком тупы, хотя бывает всякое.
– Да, – Баурджин покачал головой. – Вот и этот крестьянский парень, которого вы мне предложили…
– Его предложил не я, господин. Школа!
– Впрочем, я и во втором пока не очень уверен, – князь отхлебнул из серебряного кубка, полюбовался, как играют на его гранях отблески горящих свечей. – Красиво как… Привозная вещь?
– Нет, наша. Работы мастера Кей Чжичи.
– Какай молодец этот мастер! – искренне восхитился нойон. – Право слово, молодец, вещица-то – ничуть не хуже сунских. А есть ещё такие мастера?
– Имеются, господин. И достаточно много.
– Вот это славно, славно, Чу Янь! – Баурджин расхохотался, и хотел было ещё что-то сказать, но в этот момент за дверями послышался шум. Кто-то что-то доказывал стоявшему на часах стражу.
– Что там такое, Чу Янь? Что, опять девочки пришли? Или – мальчики?
– Я пойду, погляжу, господин.
Быстро встав, мажордом скрылся за дверью.
– Беда, господин! – вернувшись, доложил он. – Недалеко от деревни Чэньбей ограблен торговый караван. Разбойники убили всех!
Здесь, что ни шаг – бросаются в глаза
Последствия какой-то страшной драмы.
Караванщики были убиты все, от купцов до самого последнего погонщика – все пятьдесят два человека. Место для налёта лиходеи выбрали отлично, по всему видно – хорошо знали местность, да ведь, по-другому и быть не могло, наверное. Неширокая ухабистая дорога, в некоторых совсем уж разбитых местах подсыпанная гравием и песком, проходя недалеко от балки, выбиралась на главный тракт Великого шёлкового пути, ведущий к Турфану, и тоже кое-где явно требовавший ремонта. Балка поросла кустарником и редколесьем, а дальше, за нею начинались степи, плавно переходившие в Алашанскую пустыню. Степь, она ведь, как море – куда хочешь, туда и скачи, никаких преград нет. Да и следы… Столько там следов!
Баурджин перевёл взгляд на трупы, поморщился – какой-то невысокий человек лет тридцати пяти, не обращая никакого внимания на наместника и его свиту, деловито осматривал трупы. Рядом с ним возились ещё двое – помоложе. Все трое – в обычных двойных халатах, верхние – из грубой, но добротной, шерстяной ткани, нижние – из хлопка. Обычные чиновничьи причёски с небольшими шиньонами.
Баурджин подозвал десятника:
– Что это за люди? Следователь с помощниками?
– Думаю, это судебные чиновники, господин, – кивнул Ху Мэньцзань. – Видать, им поручено это дело. Молодцы, быстро явились, плохо, что не представились. Ан, нет… Идут-таки!
Покончив с осмотром трупов, троица, наконец-то соизволила обратить внимание на скопившееся в балке начальство. Подошли, поклонились, представились – как почему-то показалось нойону, с насмешкой:
– Судебный чиновник второго класса Инь Шаньзей. А это – мои помощники. Господин главный судья поручил мне произвести дознание по этому случаю.
Следователь поклонился. Обычное лицо, смуглое, в меру скуластое. Высокий, чуть тронутый неглубокими морщинами, лоб, тонкие губы, узенькие – ниточкой – усики и небольшая треугольная бородка. Так здесь носили почти все. Помощники чиновника – молодые, чем-то похожие друг на друга, парни – не сказать, чтоб уж такие силачи, но и не из слабых, мускулистые, с обветренными бесстрастными лицами.
– Ну, и что вы можете сказать по данному делу, господин Инь Шанзей? – отворачиваясь от убитых, поинтересовался князь.
– Пока – ничего, – следователь не очень-то почтительно хмыкнул. – Вас же интересует истина, а не мои домыслы, господин наместник?
– Да, именно так, – признал Баурджин. – И всё же хотелось бы услышать ваше мнение. Мне почему-то кажется, это не совсем обычное ограбление, ведь так?
Судебный чиновник вздрогнул:
– Вам тоже так кажется, господин? А почему, могу я спросить?
Князь усмехнулся:
– Спросить можете, только вряд ли я вам что-то конкретно отвечу. Лишь общее впечатление. Не слишком ли всё кроваво, а? Мне думается, вовсе не было так уж необходимо убивать абсолютно всех, да ещё столь жестоко. К примеру, зачем было рубить головы вот тем парня? – нойон кивнул на убитых. – Судя по одежде – это простые погонщики, и что было с них взять? И, смотрите, вон, рядом с тем купцом – лук, с другим – сабля… Они защищались! И не может такого быть, чтобы разбойники не понесли потерь. Однако мы не видим их трупы!
– Да, похоже, он унесли их собой, – согласился следователь. – Что тоже не очень-то свойственно лиходеям. И эта чрезмерная жестокость, вы правильно подметили, я бы даже добавил – не просто чрезмерная, а показная.
– Хотели напугать остальных купцов? Типа предупреждения.
– Может быть, – чиновник кивнул. – Но тогда остальные купцы должны бы получить предупреждения. А никто ничего не получал! По крайней мере, из тех, кого только что удалось опросить Чжану. Ведь верно, Чжан?
– Да, совершенно верно, господа, – тут же подтвердил один из парней. – Не очень пока понятно, к чему такая жестокость?
– А не может быть – жестокость ради жестокости? – предположил Баурджин. – Ну, вот, просто!
– Может, и так, – переглянувшись с помощниками, промолвил Инь Шаньзей. – Только вряд ли. Видите ли, господин наместник, главари окрестных шаек далеко не глупые люди и никогда ничего не делают просто так.
– Тогда дело за малым – выяснить, зачем это им вообще было нужно! И выяснить как можно быстрее, не хватало ещё повторения всего этого!
Вскочив в седло, Баурджин хотел было сказать следователю, что берёт дело на особый контроль, но вовремя спохватился и лишь, махнув рукой, пожелал судебным удачи. Да, конечно, дело стоило контроля, но совсем не стоило этот самый контроль подчёркивать да ещё навязывать своё мнение. Ни к чему хорошему это не приведёт, да и не стоило без нужды давить на ход следствия. Но и пускать на самотёк – ни-ни!
Вернувшись во дворец, Баурджин наскоро перекусил и сразу же два раза тряхнул колокольчиком, вызывая нового секретаря. Надо сказать, тот появился тут же – в белых изысканных одеждах, с наборным сверкающим поясом. Шаркнул остроносым сапожком, поклонился – изящно, но без всякого страха и льстивости – ну, как же, с такими-то родственниками можно и самого наместника не очень бояться.
– Узнай мне всё о некоем Ань Шаньзее, судебном чиновнике, – быстро приказал князь. – Доложишь завтра.
– Осмелюсь переспросить, господин. Может быть, вы имели в виду чиновника Инь Шаньзея? Да, действительно такой есть. Вот сведения.
Секретарь с поклоном протянул бумагу.
– Постой, – признаться, нойон даже несколько опешил от подобной прыти. – Откуда ты знаешь, что мне понадобятся эти сведения?
– Просто немного порассуждал, – бесстрастно откликнулся секретарь. – Вы, господин наместник, выехали, чтобы лично осмотреть место нападения на караван, а значит – выказали личную заинтересованность в этом деле. Стало быть, у вас могут возникнуть вопросы к судебному ведомству, которое расположено на первом этаже дворца. Мне оставалось только спуститься, что я и сделал.
– Ого… – Баурджин прочёл несколько строчек. – Несдержан, некорректен, прекословит начальству, не всегда доводит дела до конца, пьяница… Ничего себе, характеристика! Вот так Инь Шаньзей, вот так фрукт! И такому, с позволения сказать, специалисту, поручено столь важное дело! А ну-ка…
– Могу я кое-что дополнить устно, господин наместник? – поднял глаза Фань Чюлянь.
– Говори, на то ты тут и есть.
– То, что вы сейчас читаете, господин, это официальная бумага, которая есть в деле на каждого чиновника. Этими делами ведает тоже особый чиновник, в любом ведомстве, в том числе и в судебном – тоже. И вот этот конкретно взятый чиновник – архивариус судебного ведомства – находится с господином Инь Шаньзеем в самых неприязненных отношениях, вызванных тем, что некогда указанный господин Инь Шаньзей, находясь в подпитии во время ведомственного праздника, отмечаемого в заведении господина Шэнь Чжидао на улице Двух Пагод, при всех обозвал господина архивариуса «гнусным и подлым шакалом».
Все эти сведения секретарь выложил быстро и монотонно, как робот. И говорил бы ещё, да Баурджин прервал юношу жестом:
– Хватит, хватит, Фань. И так сложно разобраться. Ты-то сам что про этого Инь Шаньзея думаешь?
– Я не думаю, господин наместник. Я просто доверяю фактам.
– Ну, – усмехнулся наместник. – И что в этом случае говорят твои факты?
Наклонившись, секретарь ловко вытащил нужную бумагу из лежавшей на столе кипы.
– Вот. За прошедший год чиновник второго ранга шестой степени господин Инь Шаньзей расследовал четырнадцать дел, из них десять – по правовым нормам «люй» и четыре – по правовым нормам «лин», при общей загруженности по двадцать дел на человека.
– О, вот как! Выходит, лентяй таки этот Инь Шаньзей?
– Это, смотря как посмотреть, господин наместник. Если с официальной точки зрения – да, лентяй, и ещё какой, но если взглянуть по-другому…
– Ну, ну?
– То получим, что у всех других чиновников судебного ведомства выходит примерно по пять – а у некоторых и по три – нормы «люй». Остальные – «лины». И вот я подумал…
– Так-так-так, – перебил князь. – А ну-ка не спеши, Фань! Это ведь ты у нас имеешь степень «знатока законов», а мы люди простые, кочевники, и прокурор у нас в орде – медведь, то есть Яса, вестимо.
Секретарь озадаченно заморгал – видать, из только что сказанного наместником ничего толком не понял.
– Я говорю о том, чтоб ты мне растолковал всё-таки эти самые «люи» и «лины», – пояснил Баурджин.
– А, ну, конечно, мой господин. Спрошу?
– Спроси.
– Как именно объяснять – с углублённой теорией или с практикой?
Нойон замахал руками:
– С практикой, только с практикой, теория, знаешь ли, без практики мертва, друг мой!
– Ой! – Фань на миг потерял всю свою роботоподобную вальяжность. – Как вы хорошо сейчас сказали, господин! Насчёт теории и практики. Позволено ли мне будет время от времени вставлять эту фразу в свои научные работы?
– Вставляй, – пряча улыбку, разрешил Баурджин. – Так что там «линями-люнями»?
– А вот что: вот, к примеру, возьмём убийства, кражи, заговоры – это всё нормы «люй». А вот, скажем, кто-то кого-то оскорбил, не заплатил небольшой долг, ударил – без членовредительства – это всё будет «лин».
– Поня-а-антно, – тут же протянул князь. – Это как уголовное и административное право.
– Что, господин?
– Ничего. Просто, похоже, Инь Шаньзей – один из самых опытных следователей судебного ведомства.
– У меня тоже сложилось такое мнение, господин… Но он не очень любит начальство – а это качество уж никак нельзя отнести к добродетелям.
– Если рассуждать, как Кун-цзы, – добавил нойон.
– О! Вы знаете великого Кун-цзы, господин наместник?! – удивился секретарь.
Баурджин хмыкнул:
– А ты что думал – раз наместник Чингисхана, монгол – так только и может хвосты лошадям крутить?! Ладно, ладно, не бледней так. Так ко мне скоро чиновники должны предоставить отчёты. Из других ведомств.
– Ах да, Чу Янь мне говорил. Господин Дакай Ши, смотритель дорог, и господин Ань Сючэй, главный архитектор. Они уже прислали отчёты нарочными – вот они.
Фань передал князю бумаги и застыл этаким вопросительным знаком.
– Ну? – оторвавшись от чтения, Баурджин поднял глаза. – Ещё что-то?
– Мне проверить соответствие их отчётов истине?
– А ты что, уже в эти бумаги заглянул?
– Ещё нет. Но думаю, что ознакомлюсь с ними по вашему поручению.
– Ладно, ознакомься и проверь, – согласно кивнул нойон. – Только не сейчас, позже.
– Слушаю и повинуюсь, господин наместник.
Поклонившись, секретарь скрылся за дверью. Проводив его взглядом, Баурджин лишь покачал головой – вот это парень! Не человек, а какая-то канцелярская машина, робот.
В принципе, никаких новых городских проблем по сравнению с тем же Ляояном нойон в Ицзин-Ай не обнаружил. Всё то же самое – мздоимство и тупость чиновников и – в качестве производной от этого – всё остальное: плохие дороги, преступность и прочее. Нет, конечно, на первый взгляд в финансовом плане город выглядел более чем хорошо. Но это только на первый взгляд. Нужны были деньги, тем более сейчас, когда по сути превращавшийся в отдельную административную единицу город властно требовал расходов на содержание городского хозяйства, армии и всё тех же чиновников, которых – по китайской системе – расплодилось видимо не видимо. А с кого, спрашивается, налоги собирать? Доходы от транзитной торговли – одно, но ещё хорошо бы развивать собственное ремесло, поощрять, поддерживать мелких предпринимателей и купцов – людей традиционно приниженных и неуважаемых. Хоть они и облагались налогом куда большим, нежели те же чиновники, однако, в силу своей малочисленности, общая сумма поступления оказывалась довольно маленькой. Хорошо хоть Великий шёлковый путь пролегал как раз через город. Но… Всякое может случиться – вдруг кто-то его перекроет или перевозить товары станет настолько опасно, что… Да, определённо, городу требовались и собственные ресурсы. А откуда ж их взять, когда достойных для налогообложения объектов становилось всё меньше? И ещё было бы неплохо ну, если и не покончить совсем – это задача нереальная – то хотя бы уменьшить коррупцию. Коррупцию… Попробуй-ка её уменьши – это же, как трёхглавый дракон, одну голову отрубишь – вместо неё три новых вырастет!
Осторожно постучав, в покои вошёл мажордом:
– Явился на приём военачальник Чен Цзанбань.
– На приём?
– Он вчера записывался.
– Что ж, – Баурджин пожал плечами. – Записывался – примем. Что ему там надобно, случайно не знаете, а, Чи Янь?
Управитель дворца поспешно скрыл улыбку:
– Что им всем надобно – понятно, господин наместник. Денег, конечно, хотят!
– Хм… денег. Денег все хотят, однако где их напасёшься в таком количестве, когда на одного с сошкой семеро с ложкой?
Оп! Баурджин внезапно ощутил, что вот только что высказал очень важную мысль насчёт сошек и ложек. А что, если привести их хотя бы в соответствие, а потом, буде возможно, ещё и уменьшить количество «ложек»? Нет, даже не так – лучше увеличить тех, кто с сошками! Ну, прямо ведь только что об этом и думал.
Чётко печатая шаг, вошёл военачальник Чен Цзанбань – «генерал», как это тут же окрестил про себя Баурджин. Высокий, уверенный в себе, подтянутый и моложавый, он сразу вызвал симпатию князя – вот таким и должен быть настоящий генерал.
– Прошу, – улыбнувшись, Баурджин указал рукою на кресло. – Садитесь и излагайте свою просьбу, желательно – в краткой и доходчивой форме.
– В пехоте необходимо ввести арбалеты, – без всяких предисловий чётко – как и было указано – сформулировал свою мысль генерал. – И – как можно скорее. В государстве Ся и так неспокойно, этим могут воспользоваться соседи.
– Государство Ся – вассал великого Чингисхана, – не преминул напомнить нойон. – Правда, непобедимые тумены Потрясателя Вселенной находятся сейчас в империи Цзинь и… во многих других местах. Так что вопросы содержания армии для нас достаточно важны. Почему арбалеты? И почему – именно пехоту?
– Конница у нас в основном из кочевников, господин наместник, – тут же доложил Чен Цзанбань. – Он с детства метко бьют из лука. А вот пехота… в пехоте кого только нет! Стрелять из лука новобранцам научиться сложно, а вот арбалет – это был бы прекрасный выход, тем более – гибельный для врагов.
– Лишь бы он не стал гибельным для городской казны, – с усмешкой заметил князь. – Вовсе не обязательно вооружать этим оружием всю пехоту.
– Я и не говорил обо всех, господин.
– Хорошо, – поднявшись на ноги, Баурджин задумчиво заходил по приёмной, махнув рукой «генералу», – Сидите, сидите.
Военачальник всё же встал – не хотел нарушать субординацию.
– Господин Цзанбань, – резко останавливаясь, нойон повернулся. – Вы, я надеюсь, прихватили с собой подробнейший список всего необходимого для перевооружения, включая и количество мастерских, потребных для изготовления арбалетов?
– Конечно, захватил, господин наместник! – браво отрапортовав, генерал тут же замялся. – Что же касается мастерских… Легче закупить арбалеты в Южной империи.
– Легче – не значит – лучше! – решительно заявил Баурджин. – Вот что, любезнейший господин Цзанбань, никаких арбалетов мы нигде закупать не будем. Произведём сами!
– Понял вас! – военачальник прямо-таки воссиял лицом. – Организуем государственные мастерские! Вот славно! Давно пора было это сделать.
– Нет, друг мой, – князь насмешливо скривил губы. – Мастерские создавать нужно – да только не государственные, я вовсе не собираюсь плодить лишних чиновников, их у нас и без того как собак нерезаных. Эти! Мастерские! Должны быть. Частные! – сказал, как отрезал, нойон. – И сами себя содержать. Как это сделать? А вот задача для сего вашего штаба! Подумайте, и завтра предоставите мне ваши соображения.
– Мастер Эрнай-чи – очень хороший оружейник.
– Замечательно! Ещё вопросы есть?
– Нет, господин наместник!
– Тогда – до завтра. Желаю удачи, и помните – гражданским людям вы не можете ничего приказать, их надо заинтересовывать.
Военачальник Чен Цзанбань покинул приёмную с самым озабоченным видом.
И тут же вошёл секретарь Фань Чулянь.
– Я проверил отчёты чиновников, господин.
Баурджин поднял глаза – ему вдруг показалось, что облик секретаря как-то изменился… Ха! Ну, конечно, изменился – появилась новая причёска: вместо шиньона – распущенный по плечам волосы, стянутые тоненьким серебряным обручем. Всё, как и у самого Баурджина.
– Внедряешь новую моду, Фань? – хохотнул князь.
Секретарь смутился, но ненадолго.
– Полагаю, все служащие должны соответствовать начальству. Тем более – империя Южная Сун нам вовсе не друг – а ведь все моды идут оттуда. И если бы только моды…
Нойон отложил в сторону предоставленный Фанем доклад:
– А ну-ка, доложи в трёх словах!
– Оба. Чиновника. Мошенники. – Ничуть не смутившись, чётко доложил секретарь. – Вы просили в трёх словах, господин.
Князь недовольно прищурился:
– Ну, то, что они мошенники – я и без тебя догадывался. А конкретно?
– Теперь – конкретно, – Фань кивнул и продолжил. – Смотритель дорог Дакай Ши указал только вновь построенные дороги. А те, где делался ремонт, сравнимый с новой постройкой, даже не упомянул. Почти то же самое проделал и архитектор Ань Сючэй – перестроенные дома в его отчёте не указаны. Знаете ведь, как делается – покупается старая хижина, на её месте возводится особняк – и ничего не регистрируется, по всем документам новый дом, как старая хижина, и проходит. Таким образом, многие городские служащие утаивают доходы от взяток.
– И много в городе таких домиков? – заинтересовался нойон.
– Да полно, если хорошо поискать.
– Вот и поищи, Фань, поищи. Выделить тебе людей в помощь? Секретарь улыбнулся:
– С вашего разрешения, господин, я бы хотел подобрать их сам. Отослав Фаня, Баурджин собрался таки повнимательнее посмотреть отчёты, но снова не дали.
– Вы велели докладывать по каждому случаю, господин наместник… – войдя, негромко произнёс Чи Янь.
Баурджин оторвал глаза от бумаг:
– Ну? И что там ещё случилось?
– Снова напали на караван, господин.
И опять – такая же картина, как и в прошлый, недоброй памяти, раз, ну, разве что, караван был поменьше, а, следовательно, и расправа с караванщиками субъективно казалась менее кровавой. Но – только казалась.
Купцы, погонщики ослов, слуги – все были прямо таки утыканы стрелами – стреляли с небольшого холма, где имелись многочисленные следы лошадиных копыт. Судебный чиновник Инь Шаньзей с помощниками уже тщательно осматривали холм. Баурджин спешился и неслышно подошёл к ним:
– Что скажете?
– То же, что и в прошлый раз, – следователь обернулся и, поклонившись наместнику, попросил разрешения заниматься своим делом.
– Да-да, занимайтесь, – махнул рукой князь. – Только поясните мне, что конкретно вы собрались делать?
– Что и прежде – опросить людей на постоялых дворах и ямских станциях. Ну, и здесь кое-что есть.
Инь Шаньзей протянул князю пару маленьких медных кружочков:
– Монеты Южной империи, наши – несколько меньше.
– Южной империи? – Баурджин вскинул глаза. – Значит, что же – сунцы?
Следователь покачал головой:
– Такие деньги могут быть у любого. Даже у меня найдётся десяток-другой. Хотя… Вы уже осматривали убитых, господин?
Князь вздрогнул:
– Нет, а что?
– Тогда идёмте, я вам кое-что покажу.
Следом за чиновником Баурджин спустился с холма, подойдя к беспорядочно лежащим – как кого застала смерть – трупам. Остекленевшие глаза, запёкшиеся багровые пятна, скрюченные в агонии пальцы. И стрелы, стрелы, стрелы… Стрел не жалели. Как и людей.
– Что со стрелами? – на ходу спросил нойон.
Следователь улыбнулся:
– Именно это я и хочу показать. Смотрите!
Он взял у помощника уже оттёртую от крови стрелу и показал князю:
– Видите наконечник? Трёхгранный, с маленьким иероглифом – такие делают в мастерских Южной Сун. Опять-таки, само по себе – не улика, такие наконечники продают на вес на любом рынке, – Инь Шаньзей хитро прищурился. – А вот взгляните-ка на эту рану.
Опустившись на корточки перед трупом молодого парня – погонщика, судебный чиновник указал на его шею:
– Мы вытерли рану… Видите, небольшой такой четырёхгранник.
– Кончар? Копьё?
– Нет, господин – ни то, ни другое, – следователь покачал головой. – Судя по манере удара – это клевец, любимое оружие сунцев.
– Клевец, – тихо повторил Баурджин. – В соседней империи Цзинь его тоже любят.
– Цзинь, кажется, сейчас не до нас, – напомнил следователь.
Князь согласно кивнул:
– Не до нас. Чингисхан сильно потрепал их и привёл-таки к миру. Значит – все косвенные улики указывают на сунцев?
– Похоже, что так, – отозвался чиновник.
– А в тот, прошлый раз, какие были стрелы?
– Самые обычные, господин наместник. Без всякого клейма, местные.
– Сунцы… – Баурджин задумчиво обвёл глазами убитых. – Но, чёрт побери, какая выгода от всего этого Южной империи?
– Не знаю, господин, – пожал плечами следователь. – Знали бы выгоду, давно нашли бы убийц.
Кто мы – ты поняла?
Две восковые красные свечи.
Призвали нас на пиршество в ночи…
– Не хотите ли отвлечься от государственных дел, господин?
– Отвлечься? – оторвавшись от бумаг, Баурджин непонимающе посмотрел на мажордома.
– Ну да, отвлечься, – с поклоном подтвердил он. – Я вижу, сколь пагубным образом ваши дела сказываются на вашем здоровье, а ведь здоровье государя – самое большое сокровище государства.
– Отвлечься…
Князь вдруг подумал, что мажордом, чёрт побери – прав! Уже голова пухла от важных бумаг, отчётов, докладов, доносов… Ко всему этому, приходилось держать в уме тысячи дел, и хорошо ещё нашёлся такой ответственный и нечего не забывающий секретарь, как Фань, если б его не было, господину наместнику пришлось бы куда как туго.
– Что вы понимаете под словом «отвлечься», Чи Янь? Завалиться в какую-нибудь корчму или устроить пир здесь, во дворце?
Чи Янь улыбнулся:
– Нет, господин, в данном случае дворец не очень подходит – вам нужно сменить обстановку, развеяться… в компании очень достойных и преданных вам людей.
Князь расхохотался:
– А они у меня есть – преданные?
– Конечно, мой господин, – мажордом поклонился.
Господи! И этот уже без шиньона, с обручем… Нет, кажется, с тонким кожаным ремешком.
– Что это у вас с головой, Чи Янь?
– Вы ввели в обиход новую моду, господин наместник, – с новым поклоном пояснил мажордом. – Так ходит уже полгорода. Ну, разумеется, не простонародье.
Баурджин больше ничего не сказал по этому поводу, лишь хмыкнул и поинтересовался, какую именно корчму господин управитель дворца предлагает для «отвлечения»?
– О, нет, нет, вовсе не корчму! – в ужасе округлив глаза, Чи Янь замахал руками. – Есть одна вполне достойная женщина, некая вдова Турчинай, у неё частенько собирается в высшей степени почтенное общество: влиятельные чиновники, учёные, литераторы. Вот и сейчас, в первый день «больших холодов», соберётся. Осмелюсь дать вам совет, господин наместник?
– Давай, чего уж.
– Давно хотел вам сказать, негоже государю уклоняться от светских приёмов.
– Это я-то уклоняюсь? – ахнул нойон. И тут же рассмеялся: – Ну, вообще-то – да. Так ведь никто же мне не предлагал – вы первый.
Мажордом молитвенно сложил на груди руки:
– Согласен, мой господин – это полностью моя вина. Мне бы надо было пригласить вас куда раньше!
– И Фань, секретарь, ничего про это не говорил, – вполголоса заметил князь. – А ведь мог бы намекнуть, наверное. Он ведь тоже из высших кругов, сколь мне известно.
– Фань?! – Чи Янь презрительно скривился. – Нет, он, несомненно, очень умён и расторопен, но… Но способен легко испортить любой праздник, любое веселье! Видите ли, мой господин, Фаня давно уже никуда не зовут – считают жутким занудой.
– Занудой? – хмыкнул нойон. – А вообще – да, есть в нём что-то такое. Так, когда, говоришь, соберётся общество у этой вдовы… как её?
– Турчинай, господин.
– Турчинай. Немножко странноватое имя. Она не тангутка?
– О, в ней столько всего намешано. Чрезвычайно, я бы сказал, обворожительная женщина, чрезвычайно. А приём у неё завтра, я уже говорил – в первый день «больших холодов».
«Шестнадцатого января» – тут же перевёл для себя Баурджин. И рассмеялся – ну надо же «большие холода», видали б они по-настоящему большие!
О, он тщательно подготовился к походу в гости! Одел бархатно-чёрный, с серебром, халат, чёрный остроносые сапоги, даже – по совету того же Фаня – почернил ногти. Цвет зимы – чёрный, а встречают, как известно – по одёжке.
Так и встретили! Достойно, с поклонами и бурным восхищением.
– Я так рада, так рада вашему визиту, господин наместник!
Хозяйка приёма, вдова Турчинай, как и говорил мажордом, оказалось весьма обворожительной женщиной лет тридцати или чуть меньше. Белое лицо её выглядело настолько юным и свежим, что совершенно не требовало положенных по этикету белил, и, зная это, вдова накладывала их лишь тонюсеньким слоем, этаким едва заметным напоминанием. Широкий чёрный, с серебром, пояс подчёркивал тонкую талию до такой степени, что казалось, женщина вот-вот переломиться пополам. Холёные руки с длинными, покрытым чёрным лаком, ногтями, томный взгляд светло-серых глаз из-под длиннющих ресниц – было от чего потерять голову. И жасмин, сильный запах жасмина – как видно, это были любимые благовония вдовы.
– Я тоже рад видеть вас, госпожа Турчинай, и всех ваших гостей, – Баурджин обвёл рукою собравшихся. Те почтительно поклонились.
– Прошу за стол, господа! – мягко улыбаясь, хозяйка с поклоном проводила почётного гостя к столу – на китайский манер, круглому, уставленному золотой и серебряно посудой, стоившей немалых денег. Посуда, трёхэтажный дом, слуги. Откуда у вдовы такое богатство? Видать, от покойного мужа.
– Попробует черепаховый суп, господин наместник, – усадив князя рядом с собой, Турчинай с блеском исполняла роль хлебосольной хозяйки. – Кушайте, кушайте, дорогие гости – не побрезгуйте омарами, креветками, крабами – всё не так давно доставлено из Южной империи. А вот – тушенные в белом вине соловьи, жареная утка с грибами, рыба.
Стол и в самом деле ломился от яств, да ещё и беспрестанно сновали с подносами слуги. А вино! Какое упоительно-изысканное оказалось у вдовицы вино! Такое же обворожительное, как и сама Турчинай. Хотя, нет – хозяйка всё же была лучше. Кроме неё женщин больше не было – ну не с жёнами же идти на приём, не принято, а куртизанок, как видно, хозяйка не жаловала. Да, сей ослепительной красоты брильянт сиял в исключительно мужском обрамлении! И как сиял!
Гости выпили, закусили… Негромко перебирали струны скромно сидевшие в углу музыканты.
– Ну, что, сыграем в игру, господа? – поставив на стол опустевши кубок, азартно предложил какой-то толстяк в алом – с чёрными отворотами – шёлковом одеянии. – Начну, с вашего позволении, я… Ммм… Для начала что-нибудь попроще… Вот!
– Дальше вы, любезнейший Чжао Сянь.
без всяких видимых умственных усилий припомнил Чжао Сянь – сухой педант с ввалившимися щеками бессеребреника, однако с золотыми, украшенными драгоценными камнями, перстнями на каждом пальце.
– Вы, уважаемый Ань Дзуцзо…
– Я? – откликнулся вальяжный господин с набухшими веками и испитыми лицом сибарита. – Мм… Как бы это… О!
– Не то! Не то! – хором закричали гости.
– Да, да, не то вы прочли, уважаемый Ань Дзуцзо, – азартно потёр руки начинавший сию литературную игру толстяк. – Был Ли Бо – «Думы тихой ночью», а вы прочли Ду Фу – строчки из «В одиночестве». Полезайте-ка теперь под стол – кукарекайте! Или можете по-ослиному покричать, на ваш выбор.
– Под стол! Под стол! – оживлённо скандировали гости.
– Да уж, видно, придётся таки покричать, – ничуть не обидевшись, проигравший под смех сотоварищей проворно полез под стол.
– Ой, ой! – смеясь, замахала веером Турчинай. – Только не кусайте меня больше за ноги, как в прошлый раз, господин Ань Дзуцзо!
– И-а-а-а! И-а-а-а! И-а-а-а! – послышавшийся из-под стола крик потонул в громком хохоте присутствующих.
О, как обворожительно смеялась хозяйка пира!
Баурджин чувствовал, что теряет голову… Да что там чувствовал – уже потерял! Близость красавицы вдовы кружила, обжигала жаром…
– Господин наместник, сейчас, наконец, я вас познакомлю с моими гостями… Но, не сразу. Для начала покажу вам свой зимний сад. Не обижайтесь, господа! – Турчинай широко улыбнулась гостям. – Вы же знаете, как мне не терпится похвастать розами. Мы ненадолго. Прошу вас, кушайте, пейте вино – музыканты и танцовщицы будут услаждать вас!
Турчинай хлопнула в ладоши: и в трапезную вбежали девять обнажённых девушек, девять юных красавиц с ожерельями, с серебряными браслетами на руках и ногах. Музыканты с новой энергией тронули струны. Ударили колокольчики и бубны. Нежно запела флейта.
Зимний сад располагался на третьем этаже дома, и Баурджин сразу прикинул, каких трудов стоило натаскать сюда земли, устроить систему освещения и полива. Ну, конечно, если иметь в виду вдову или её покойного мужа, то речь шла вовсе не о трудах, а о деньгах, весьма немалых.
– Деньги? – обернувшись, с улыбкой переспросила хозяйка. – О, нет, просто мы как-то по случаю приобрели умелого раба-садовника. Как вам мои розы?
– О, великолепно!
Баурджин похвалил сад со всей искренностью – тут действительно было, чем восхищаться. Кусты, искусно подстриженные в виде геометрических фигур и животных, великолепные бутоны – да-да, некоторые из кустарников цвели, даже зимой! – и пьяняще-приторный аромат.
– Вот эти – мои любимые, – Турчинай с улыбкой показала на цветущий куст. – Я всегда поливаю их сама. А вот, видите, картина, сейчас разверну… Старинная. Недавно приобрела её в лавке господина Та Линя.
В саду было жарко, даже, пожалуй, слишком, и князь чувствовал, как стекают по лбу липкие капли пота. Хозяйка великолепного сада, кажется, тоже вспотела, улыбнулась:
– Вам жарко, мой господин?
– Зовите меня Бао. Бао Чжи, – негромко промолвил в ответ Баурджин. – Признаюсь – здесь довольно тепло.
– Мне тоже жарко, – молодая вдова опустила ресницы долу. – Я поливаю мои розы в специальном платье, специально для этого сада. Хотите на него взглянуть господин… Бао?
– Пожалуй, что да.
– Тогда подождите немного, присядьте вой хоть на эту скамью, хорошо?
Какое-то томительное волнение охватило вдруг князя, и сердце забилось так сильно, словно вот-вот сейчас должно было произойти что-то такое, чего Баурджин уже давно подсознательно ждал.
– Ну, вот оно, моё платье…
Голос вдовы послышался сзади, как видно, она вошла через другую дверь. Князь обернулся – боже! На Турчинай не было совсем никакой одежды, если не считать узенького пояска из алого, вышитого золотистыми иероглифами шёлка да серебряной лейки.
– О!
– Поможете мне?
Женщина подошла вплотную, пленительно белотелая, с маленькой изящной грудью и тонкой талией, ещё больше подчёркивающей пленительною полноту бёдер.
– Вы – очень красивый мужчина, – присев рядом, с жаром прошептала она на ухо Баурджину.
И вот уже уста их слились в долгом сладостном поцелуе, а рядом, за цветущим кустом, якобы случайно оказалось мягкое ложе…
О, сколь искусной оказалась хозяйка сада в любви! Искусной и ненасытной, время летело так быстро, а ласки были такими изумительно нежными, что князь потерял счёт времени. Всё происходившее – цветущие розы, сладковато-пьянящий запах, пленительные изгибы аристократически-белокожего женского тела – казались нойону каким-то волшебным сном.
– О, мой князь, – со стоном шептала женщина, – О, мой мужчина…
Оба отдались вдруг нахлынувшей страсти с такой неизбывной силой, словно ждали этого уже очень давно, и вот, наконец, улучили момент, со всем пылом отдаваясь друг другу.
Когда они пришли в себя, за окнами сверкали жёлтыми звёздами сумерки. Откуда-то снизу, из залы, доносились громкие голоса и смех – это веселились гости.
– Они на тебя не обидятся? – погладив вдову по спине, тихо спросил нойон.
Женщина расхохоталась:
– Думаю, нет. Тем более, мы уже к ним очень скоро вернёмся… А потом… Потом вновь поднимемся сюда, ведь здесь так чудесно, не так ли, мой дорогой господин Бао?
– Да, здесь чудесно, – с улыбкой согласился наместник. – Столь чудесно, наверное, бывает в Раю, да и то, думаю, не всегда. Как жаль, что я раньше не знал о том, что здесь, в городе, существует столь прекрасный оазис! Оазис цветов и любви.
– Надеюсь, ты теперь не забудешь сюда дорогу?
– Если не надоем…
– О, мой князь!
Турчинай прижалась к Баурджину всем своим белым трепещущим телом, обняла, с жаром целуя в губы, так, что нойон вновь отдался нахлынувшему пряному потоку страсти. Их тела слились в единое тело – сильное, мускулистое – Баурджина, и белокожее, изящное – Турчинай, и дурманящие лепестки роз опадали на скомканное покрывало ложа оазиса любви.
А потом вдова помогла гостю одеться, сказала, что её будет очень приятно это сделать:
– О, я люблю одевать мужчин… А ещё больше – раздевать.
Баурджин лишь хохотнул, поцеловав женщину в губы.
– Ты очень изысканно и хорошо одет, мой господин Бао, – похвалила вдова. – Вот уж, право, не ожидала такого от… – женщина осеклась.
– От дикаря монгола, ты хотела сказать? – негромко продолжил нойон. – Монголы – собирательное имя, и далеко не все из них такие дикари, как принято думать.
Турчинай поджала губы:
– Прости. И, пожалуйста, не сердись на меня.
– Разве на тебя можно сердиться? Если тебе жарко, можешь выйти на галерею. Посмотришь, как красив мой внутренний двор.
– Но ведь там темно!
Женщина расхохоталась:
– Думаю, мои слуги уже зажгли фонари.
Князь так и сделал – отодвинув в сторону лёгкую створку обтянутой бумагой двери, вышел на галерею и тут же застыл, потрясённый изумительным зрелищем. Прямо под его ногами, отражаюсь в небольшом пруду, переливались разноцветным пламенем фонари. Ярко-алые, карминно-красные, вишнёвые, багрово-закатно-оранжевые… лимонно-жёлтые, травянисто-зелёные, изумрудные, небесно-голубые, васильковые, ярко-синие, фиалковые, сиреневые, багряные… Господи, да как же можно было достигнуть такого! Целая ночная радуга.
Чуть вдалеке, у ворот, ярко вспыхнули факелы, и какие-то люди хлынули во двор шумной толпою, грозя нарушить, разорвать то ощущение праздника, что вызывали сейчас разноцветные сполохи света. Впрочем, нет, не разорвали – вошедшие вели себя довольно организованно. У самого пруда вдруг ярко вспыхнули факела. Баурджин присмотрелся, прислушался – кажется, это были подростки. Ну, да – подростки, человек двадцать, а то и больше, лет, может, четырнадцати-шестнадцати на вид, судя по одёжкам – из бедняков либо вообще бродяги. Что они всё здесь делают? Ага, подходят к пруду, снимают на руки слугам лохмотья. Разоблачившись до пояса, становятся на колени у самого пруда, умываются… один, второй, третий… по очереди. Умылись, оделись, отошли в сторону…
– Ну, что, красиво, мой господин?
Одетая в сверкающее парчовое платье, Турчинай вышла а галерею – уже с новой причёскою, вся такая красивая, модная, благоухающая. Настолько, что Баурджину вдруг захотелось схватить её в охапку и унести обратно на ложе.
Подумав так, однако, сдержался, лишь мягко шепнул:
– Красиво. Очень красиво, моя дорогая госпожа! Эти фонари… Каким волшебным светом они горят! Чудесно, просто чудесно.
– Я рада, что тебе понравилось.
– А эти мальчики, кто они? – тут же спросил Баурджин.
Вдова горделиво улыбнулась, видать, ожидала такого вопроса:
– Это несчастные дети. Бедняки, бродяжки и прочие. Три раза в месяц я устраиваю для них небольшой пир. Разумеется, совершенно бесплатно, ведь кто-то же должен помогать бедным, не так ли?
– О, душа моя, – рассмеялся нойон. – Насколько б легче стала бы жизнь, если б все рассуждали, как ты!
– Я думаю, всё же наступит такое время, когда это случится. Эти мальчики… они так грязны и должны хотя бы до пояса вымыться – быть может, первый и последний раз жизни.
– Всё правильно – мойте руки перед едой! Чистота – залог гигиены. Так ты, душа моя, всех бродяжек кормишь?
– Ну нет, – вдова громко расхохоталась. – Тогда бы ко мне сбежался весь город. Сегодня с одной улицы приглашаю, завтра – с другой, послезавтра – с третьей.
– Некоторые особо ушлые наверняка приходят несколько раз кряду.
– Слуги следят… Хотя нет ничего плохого, если кто-то из этих обездоленных бедняжек поест досыта раза три или пять. Ничего плохого. Да, это стоит денег, ноя могу себе позволить – мой покойный муж был очень богатым человеком, да ты, верное, слыхал, мой господин.
Баурджин кивнул и отвернулся, почему-то стыдно было признаться, что буквально до сегодняшнего дня он и слыхом не слыхивал ни об этой томной красавице с нежной и доброй душою, ни об её покойном миллионере-муже.
– Идём к гостям, – Турчинай тихонько похлопала князя по плечу.
– Идём, – кивнул тот. – Наверное, они уж нас там заждались.
А ничего подобного! Не заждались. Веселились так, что дым стоял коромыслом, не обращая никакого внимания на продолжительное отсутствие наместника и хозяйки. Кто-то скакал в танце козлом под бодрую чем-то напоминавшую буржуазный рок-н-ролл, музыку, кто орал песни, большая же часть гостей играла в что-то напоминающее чехарду, с шутками-прибаутками перепрыгивая друг через друга. Вино лилось рекой, в стенных нишах ярко горели свечи.
Баурджин обратил внимание, что народу как будто бы стало меньше, не видно было толстяка в алом халате, как и незадачливого, недавно кричавшего ослом, Аня Дзуцзо, да многих. Что, уже ушли, так и не попрощавшись с хозяйкой? Однако невежливо.
– Ищешь глазами гостей, мой князь? – на ухо прошептала вдова. – Не ищи – они с девушками. Мои рабыни-танцовщицы делают для гостей всё.
Ага, вот как, оказывается! Поня-а-атно.
Не обращая особого внимания на только что вернувшуюся хозяйку, тёплая компания в дальнем углу самозабвенно орала песни:
– Похоже, что мы здесь лишние, – улыбнувшись, Баурджин обнял хозяйку за талию. – В твоём прекрасном саду… в нём так душно! А не пойти ли нам ещё раз полить розы?
Сановники, моя душа и Бог,
Считаю вас моей судьбы врагами,
Я не желаю ползать перед вами,
Поверженный, лежать у ваших ног!
Ну, конечно же, князь стал частенько навещать молодую вдову Турчинай! Он и сам не знал, что это было за чувство – любовь или просто привязанность? А только тянула его к этой женщине, тянуло – и всё тут, Баурджин даже и о наложницах думать забыл, оазис цветов и любви властно требовал его в своё лоно почти каждый свободный вечер.
Турчинай оказалась не только сексуально привлекательной, но ещё и очень умной женщиной – умела выслушать, ненавязчиво посоветовать, лёгкой улыбкою, смехом развеять все проблемы наместника, а если и не развеять, то сделать так, что они будто бы улетали куда-то далеко-далеко, и оставалась лишь одна любовная нега, зимний сад да изумительный запах роз.
Ко всему, как через некоторое время подметил нойон, вдова была очень добра и милосердна – устраивать ужины для бедных детей, оказывается, стоило ей дорого, не такой уж и богатой являлась Турчинай на самом деле. Как человек наблюдательный, Баурджин вскоре приметил и облупившийся лак на перилах, и гнилые доски галереи, и текущую крышу, и множество всего такого прочего, что, несомненно, требовало бы ремонта, но… Но было лишь задрапировано, да так, что сразу и не увидишь, особенно вечером, во время пиров. Вот на пиры хозяйка дома тратила деньги щедро! Баурджин хотел было призвать её хотя бы к небольшой экономии, но передумал – ведь эти пиры, забавы, гости – было всем, чем жила Турчинай.
Князь навёл справки и о её покойном муже, трагически погибшем пять лет назад. Это и в самом деле был человек далеко не бедный – некий Линь Ханьцзы, знаменитый на весь край ростовщик и держатель векселей – банкир, как его на более современный лад окрестил для себя наместник. Банкир со странностями – жил всегда скромно, никаких пиров не закатывал, многочисленных гостей и шумных компаний терпеть не мог – можно себе представить, что испытывала при нём общительная и гостеприимная Турчинай – птичка в золотой клетке! Интересно, если её покойный муж являлся столь обеспеченным человеком, то почему вдова… нет, не бедствует, но всё же явно нуждается в деньгах? На пиры и благотворительность ей хватает, на ремонт особняка – нет. Или просто некогда заняться этим самым ремонтом, не доходят руки? Баурджин знал такой тип людей: течёт у них крыша, или покосился – вот-вот рухнет – забор, или слетала с одной петли калитка – так и будут ждать до последнего, пока уж совсем не придёт крайняя необходимость всё это поправить. Потому что – лень! Не только самому возиться, но даже и послать слуг или нанять артель для ремонта. Неохота – это ж всё суетно, неинтересно. То ли дело – пиры да забавы! Что же касается Турчинай, то князь всё же послал к ней пару доверенных людей для ремонта – слуги вдовы не пустили их даже на порог, а уж потом, во время очередной встречи, вдова с укоризненной улыбкой мягко высказала Баурджину своё недовольство. Мол, мой дом – это мои дела, и что хочу, то и делаю. Придёт время – будет и ремонт… Ну, что сказать? Было бы предложено.
– Господин, – вошёл в кабинет Чу Янь. – Осмелюсь напомнить о ремонте дворцовых помещений.
– А, да, да, помню, – рассеянно отозвался князь. – Давайте смету. Мажордом с поклоном протянул бумажный листок. Бегло просмотрев документ, наместник кивнул:
– Делайте. Что ещё?
– К вам судебный чиновник Инь Шаньзей с докладом.
– Инь Шаньзей? – погруженный в приятные мысли о предстоящем вечере, Баурджин не сразу понял, что от него хотят.
– Вы сами ему назначили на сегодня, – напомнил мажордом.
– Хорошо, – князь тряхнул головой, прогоняя остатки грёз. – Пусть войдёт. Да, мой секретарь где?
– Как всегда, занят разбором бумаг, господин наместник.
– Пусть зайдёт после чиновника.
Кивнув, мажордом вышел.
Судебный следователь был деловит и сух. Вошёл, поклонился, однако не вытащил никаких бумаг, видать, на память не жаловался.
– А, господин Инь Шаньзей! – Баурджин указал на кресло. – Присаживайтесь. Что имеете доложить? Идёт следствие?
– Идёт, господин наместник, движется.
– Что-то как-то тихо оно движется, – недовольно буркнул князь. – Словно запряжённая старой клячей повозка по плохой дороге. Впрочем, докладывайте. И – прошу – со всеми подробностями.
Следователь говорил долго, но, надо отдать ему должное, вполне ясно, толково и по существу. Как и предполагал нойон, Инь Шанзей, установив личности убитых купцов, начал с рынка и постоялых дворов, выделив круг людей, знавших о прохождении караванов. Таких оказалось довольно много, но наибольшие подозрения вызывали трое: некий Шань Ю, хозяин постоялого двора у восточных ворот, и двое его слуг.
– Мутные людишки, – пояснил следователь. – Вечно у них какие-то непонятные личности ночуют, скорее всего, мелкие жулики, сам Шань Ю не брезгует и скупкой краденого добра, и даже продажей людей. – Ну, тех, которых тоже украли. Обычно детей или женщин.
– Всё это, конечно, очень интересно, – заметил князь. – И Шань Ю с его людьми, несомненно, заслуживают самой серьёзной разработки, однако я пока не понял – какая связь между ними и убитыми караванщиками.
– Один из разгромленных караванов провёл на постоялом дворе Шань Ю две ночи, – доложил следователь.
– Ага! – нойон всплеснул руками. – Но только один! А второй?
– Второй ночевал у северных ворот.
– Вот видите! У северных! Пока никаких совпадений.
Инь Шаньзей усмехнулся:
– Один из слуг господина Шань Ю, молодой человек по имени У-цзань-чи, имеет приятеля в корчме у северных ворот, в той самой, где останавливался второй караван. Вполне мог навестить приятеля, узнать.
– Может быть, может быть, – задумчиво протянул нойон. – Только всё это пока – вилами по воде.
– Не понял вас, господин.
– Нет прямых улик – вот что. Одни ваши догадки.
Следователь зябко поёжился, хотя во дворце вроде бы, было тепло – дымоходы-лежанки (каны) прямо-таки истекали жаром. Поёжившись, потёр руки, исподлобья глянув на князя.
– Я хотел бы кое-что предложить.
– Говорите!
– Фальшивый караван.
– Фальшивый караван? В качестве приманки. – Баурджин засмеялся. – Неплохая идея. Только имеются ли в вашем ведомстве надёжные люди? Из тех, кому безусловно можно доверять?
– Есть, – кивнул Инь Шаньзей. – Только, к сожалению, мало, и они на невеликих постах. А на организацию каравана нужны средства.
– Получите и средства, и воинов. Когда думаете начать?
– Чем скорее – тем лучше.
Да, наверное, фальшивый караван – это была неплохая идея, которая, возможно, прольёт свет на все загадочные убийства, по крайней мере, оба – и следователь, и наместник – на это надеялись. И здесь главное было – сохранить всё в тайне. Поэтому Баурджин, хотевший было поручить финансовую подготовку дела своему секретарю Фаню, в последний момент передумал, справедливо решив, что чем меньше людей будет знать о караване, тем, несомненно, лучше.
После ухода чиновника князь немного подумал, прошёлся по комнате и, позвонив в колокольчик, вызвал Фаня.
– По вашему указанию я вчера проверил на честность восемь чиновников – двух из судебного ведомства, трёх – из финансового, и трёх – из ведомства общественных амбаров.
– Ну-ну? – заинтересовался нойон. – И какие же на этот раз результаты?
– Такие же, как и в прошлый раз, господин наместник, – бесстрастно доложил юноша. – Один из судебного ведомства – полный дурак, о чём открыто шепчутся подчинённые, двое из финансового отдела – головотяпы и разгильдяи, каких ещё поискать, в отделе общественных амбаров в этом плане всё в полном порядке – все проверяемые чиновники вполне умны и компетентны.
– О главном, о главном говори, – нетерпеливо воскликнул нойон.
– Теперь – о главном. Все без исключения берут взятки. Чего и следовало ожидать.
– Да-а, – Баурджин задумчиво покачал головой. – И сколько ведомств ты за эту неделю проверил?
– Ведомство чинов, ведомство налогов, ведомство обрядов, ведомство общественных работ, ну и те, о которых я только что докладывал. Конечно, проверка была выборочной и работа далеко не закончена, господин наместник. Сегодня же я её продолжу, вернее, уже продолжаю – мои люди сегодня отправились в отдел почётных титулов.
– Думаешь, и там берут?
Секретарь улыбнулся:
– Уверен!
– Ладно, пока свободен…
Баурджин задумчиво заходил из угла в угол по толстому хорассанскому ковру. Да, похоже, мзду здесь брали все, и князь хорошо понимал, что начинать сейчас жестокую борьбу с коррупцией означало полностью развалить весь аппарат управления и остаться совсем без чиновников. Если всех взяточников посадить – кто тогда работать будет? Ну, откровенных дураков и головотяпов, конечно, нужно уволить или перевести на нижестоящую должность, не требующую особого ума и ответственности. Но что же со взяточниками делать? И с дорожными ворами? И с теми, кто укрывает от налогов тайно возведённые особняки? Создать особое ведомство – контрольное? Ага – и тем самым прибавить к полку мздоимцев-чиновников ещё один боевой отряд! Нет, тут похитрее надобно и, главное, с обеих сторон действовать – устроить всё так, чтобы взятки было опасно брать – это раз, и – так, чтобы их и вовсе не нужно было давать – это два. И начать, конечно, с самых жизнеобеспечивающих ведомств – с ведомства наказаний, общественных работ и прочего. Скажем, к примеру, такое подразделение, как отдел аристократических титулов ведомства чинов, может и подождать – у тех, кто на эти самые титулы претендует, денег на взятки хватит. А вот, скажем, ведомство наказаний – судебное – или отдел гарнизонов, занимающихся распределением земельных участков среди военных поселенцев – совсем другое дело. Вот с них и начать, пожалуй.
Нойон позвонил в колокольчик:
– Фань!
– Да, господин?
– Садись, разговор длинным будет.
Секретарь уселся, вытянув обутые в щегольские чёрные сапожки ноги, поправил на голове тонкий серебряный обруч:
– Внимательно слушаю вас, господин наместник.
Князь заговорил о судебной системе, о необходимости каких-то коренных перемен – Фань слушал, не перебивая, лишь иногда отвечая на вопросы:
– Осуждают ли невиновных? Да, господин, так довольно часто бывает. И не вовсе не из-за взяток, просто ведомство наказаний уж так устроена – я сам как-то над этим думал. У судебных чиновников строгие сроки – на поиски преступника закон отводит месяц, если за это время таковой не найден, чиновник получает пятнадцать ударов палкой, если и за два месяца не найдёт – тридцать ударов. Ну, а дальше дело прекращают. Вот следователи и хватают невиновных, вешают на них всех собак – кому ж охота палки-то получать?
– Плохой закон, – мрачно согласился князь. – Нет, наказывать, конечно, надо: заволокитил дело – отвечай. Но не палками же! Я думаю – штрафом. Или переводом на более низкую должность.
Фань усмехнулся:
– Да куда уж ниже!
– Теперь вот ещё что, – с пафосом произнёс Баурджин. – Судебное ведомство, на мой взгляд – одно из самых главных в стране, от его работы зависит престиж государства – вера людей в защиту и справедливость. А у нас здесь что? Заведомо невиновных хватают и осуждают? Обвиняет в суде кто?
– Судья, господин. На основе собранной судебными чиновниками информации.
– Угу, – покивал нойон. – Значит, прокурор и судья в одном лице… А защитник? Защитник имеется?
– Какой защитник? – не понял Фань.
– Ну, обвиняемого же должен кто-то защищать?
– Нет, таких чиновников у нас нет.
– Значит, нужно сделать, организовать особое ведомство… Хотя, нет! Не ведомство! – Баурджин азартно потёр руки. – Просто внести изменения в закон – чтобы без защитника не шёл ни один судебный процесс.
– Замечательное решение, господин наместник! – восхищённо воскликнул секретарь. – Любой сможет теперь платить защитнику, а не судье. А на право заниматься защитой пусть сдают специальный экзамен! И платят особый налог – дело-то выгодное. Вот только как быть с бедняками?
– За них уж придётся платить казне, – усмехнулся князь. – А деньги на это возьмём в отделе аристократических титулов. Там ведь тоже взятки берут?
– Ещё как!
– Ну и правильно! То есть не правильно, конечно, но… Пусть те, кто хочет получить титул – его официально купят у государства. Ну, что ты глазами хлопаешь?
– Хочу сказать.
– Ну, так говори!
– Боюсь, это не слишком хорошая идея, господин наместник. Покупка титула – сама возможность этого – несомненно ударит по нравственности.
– Ага, а взятка не ударит!
– Взятка – другое дело, – секретарь упрямо качнул головой. – Она, конечно, есть, но её как бы и нет. Народ не знает, кто кому и сколько дал. А продажа титулов? Это же все будут…
– Вообще, ты прав, – подумав, согласился Баурджин. – Однако деньги-то казне нужны – а тут такие возможности! Грех упускать. Вот что… – князь вдруг хитро прищурился. – Пусть чиновники из отдела титулов эти взятки берут, как и брали, но делятся с казной! В обмен на гарантии собственной безопасности. Скажем – установить закон о конфискации имущества.
– Так есть же такой закон! Только никто его почему-то не боится.
– Значит, надо сделать так, чтоб боялись. Пара-тройка показательных процессов над особо зарвавшимися. Без всяких смертных казней, но с обязательно конфискацией всего неправедно нажитого… И ссылка!
– И продажа в рабство семьи взяточника, – подсказал секретарь, – А также – его возможных любовниц… и любовников. Тоже – с конфискацией. Это вполне можно устроить!
– Далее, по ведомству общественных работ, точнее – отделу военных поселений. Там о земельных участках речь идёт.
– Я понял, господин.
– Так вот, Фань, проработай этот вопрос хорошенько. Выясни точненько, в каких случаях люди вынуждены давать чиновникам этого отдела взятки, и что нужно сделать, чтобы можно было не давать – изменить закон или там что-то ещё.
Секретарь поднялся с кресла и почтительно поклонился:
– Сделаю, господин наместник. Будут ещё поручения?
– Да справься пока с этим! – расхохотался нойон. – Хотя… есть ещё одно небольшое дело, так, по возможности, выясни, если найдёшь время. Был такой ростовщик, Линь Ханьцзы, может помнишь?
– Слыхал про него от отца. Богатый был человек! Имел связи с Турфаном, с сунцами, с Цзинь. Его векселя принимали повсюду. Что именно вас по нему интересует, господин?
– Да ничего особенного, – отмахнулся князь. – Просто выясни – что это был за человек? И действительно ли он являлся таким богачом, как про него рассказывают?
Секретарь с поклоном ушёл, а Баурджин, дождавшись вечера, велел закладывать повозку. И конечно, поехал к Турчинай, в оазис цветов и любви.
Утопая в запахе жасмина, вдова встретила его, как всегда, с радостной улыбкой, бросилась на шею, не обращая внимания на вышколенных слуг, расцеловала:
– О, мой господин! Я так рада видеть тебя. Что-то ты какой-то грустный?
– Да так, – Баурджин улыбнулся. – Дела.
– В моём доме не смей и думать о делах! – женщина лукаво погрозила пальцем. – Идём же скорей в сад, я покажу тебе новый цветок.
Взяв гостя за руку, вдова увлекла его за собою.
В зимнем саду стояла всё та же жара, и так же приятно благоухали розы.
– Иди, я сейчас, – Турчинай легонько подтолкнула в спину.
Князь остановился возле цветущего куста, наклонился, вдохнул полной грудью. И ту же отметил неровные края выложенной жёлтой плиткой дорожки. Здесь вот – покосилось всё, здесь – давно пора плитку менять, а вон там, в углу, явно протекает крыша. Ой, зря хозяйка отказалась от ремонта. Гордая.
Позади послышались лёгкие шаги:
– Любуешься розами? Не туда смотришь!
Баурджин обернулся…
Турчинай стояла в двух шагах от него, обнажённая, с венком из жёлтых роз, небольшая грудь её была тоже украшена бутонами – с шеи спускалось пышное цветочное ожерелье.
– Красиво? – кокетливо спросила вдова.
– Очень…
Князь сделал пару шагов, обнял, подхватил женщину, и, целуя, понёс к ложу.
– О, мой князь! – расслабленно шептала та. – О, мой князь…
Они там же и ужинали, в саду, среди роз, накинув лёгкие шёлковые халаты. Было жарко, и князь вышел на галерею – остыть. Внизу, во дворе, всё так же горели фонари, и вкусно пахло варёным рисом. Проходившие в распахнутую калитку подростки – очередные бедолаги в лохмотьях – совершали ритуальное омовение под бдительным присмотром слуг.
– Всё кормишь несчастных? – вернувшись, с улыбкой произнёс Баурджин.
– Ну да, ведь сам Будда завещал помогать бедным! Тем более – детям.
– Не такие уж они и дети, – усаживаясь на ложе, заметил князь. – Подростки лет пятнадцати. Я бы сказал – вполне взрослые юноши.
– От этого они не менее несчастны. Я позвала сюда танцовщиц, мой господин.
– Танцовщиц?
Наместник хотел спросить – зачем? Зачем какие-то танцовщицы, когда им так хорошо и мило вдвоём?! И кажется, что для двоих – целый мир! Нет, конечно, князь не забывал и о своих жёнах – Джэгэль-Эхэ, Гуайчиль, Лэй. Три жены у него уже было. И он готовился ввести в свой дом четвёртую. Турчинай! Милая Турчинай! Их дети, как и дети от Лэй, и младшие чада от Гуайчиль и Джэгэль-Эхэ станут настоящими горожанами. Если удастся остаться в этом городе навсегда. Не временщиком, а вполне легитимным правителем!
Заиграл музыка – лютня, бубен, флейты. Покачиваясь, в сад вбежали девять девушек, девять обнажённых граций.
Танцуя, хором пели девушки, одна из них вдруг подбежала к князю, изогнулась, почти коснувшись лица Баурджина грудью с вделанными в соски маленькими серебряными колокольчиками.
Затем тоже самое продела и другая, и третья… и все девять, по очереди.
– Они красивы, не правда ли? – обняв гостя, томно прошептала вдова. – Так не отказывай же себе, выбирай любых! Нет! Лучше я тебе выберу! Ли Янь, Карчюм, Мэй! А ну-ка, покажите господину всё, что вы умеете!
– Послушай-ка, милая Турчинай, – слабо упирался князь. – Стоит ли?
– Конечно, стоит, – хозяйка чудесного сада рассмеялась весенний звенящим ручейком. – Это мой подарок тебе, а ты не хочешь его принять! Смотри – обижусь.
И князь, словно бросаемый бурей челнок без руля и ветрил, отдался на волю волн.
Они подошли все трое разом – три обворожительные юные девы – Ли Янь, Карчюм, Мэй. Одна опустилась на колени, две других сняли с нойона халат…
О, как изгибалось юное тело! Девушки и впрямь были искусницы… Одна, другая. Третья… Лишь звенели на сосках колокольчики…
А остальные пели… О, нет! Пели только две – остальные ласкали хозяйку.
Баурджин вернулся во дворец лишь к утру. Вылез из повозки, прошёлся по просторному двору, наслаждаясь чистым и прохладным воз духом начинавшегося дня. На востоке, за грядой Пламенеющих гор, всходило багряное солнце.
Поднявшись по широкой лестнице, нойон рассеянно кивнул часовым и, проходя анфиладою комнат, остановился перед дверьми приёмной. На маленьком столике, окружённом цветами в большим поливных кадках, громоздились аккуратные стопки бумаг – аккуратный трудяга Фань, видать, приготовил их ещё с вечера.
Баурджин ухмыльнулся и, усевшись на небольшую скамеечку, взял в руки лежащий сверху листок.
– «Соображения по поводу государственных наград»… Гм. Интересно.
Князь поднялся, перестав скамейку к стене – так ему показалось удобней. Дотронулся рукою до лежанки-кана – холодный. Что же, вообще сегодня ночью не топили печи? Баурджин не поленился, подошёл к точно такому же кану у противоположной стены – тот был тёплым. Значит, другой – просто неисправен. Прав, прав был Чи Янь, вызвав ремонтников!
Снова усевшись, князь привалился спиной к стене и, дочитав документ до конца, потянулся к чернильнице. Яшмовая, массивная, она покоилась на самом краю стола. Чёрт, с каким напрягом двигалась! Приклеена, что ли?
Цзинь!
Послышался такой звук, словно бы резко расправилась пружина. Баурджин резко отпрянул, уловив, как что-то, пролетев переел самым его носом, впилось в стену. С минуту князь сидел не шевелясь… Нет, вроде бы всё было спокойно, никаких посторонних звуков, никого… Позвать часовых? А зачем поднимать панику, когда можно и самому разобраться?
Осторожно поднявшись, наместник подошёл к стене… Так и есть! Стрела! Тонкая арбалетная стрела – болт. А где же сам самострел? Нойон быстро просчитал траекторию. Ага, вот он – в цветах! Ничего не скажешь, ловко придумали. Маленький арбалет был искусно спрятан среди гераней и рододендронов, от спусковой скобы шла шёлковая бечёвка к чернильнице. Ясно.
Князь похолодел – если б он не переставил скамейку, стрела угодила бы прямо в затылок или в между лопаток. Интересно, она отравлена? По логике вещей – должна бы. Ну вот, вот и дождался покушения. Ладно…
Позади послышались шаги – анфиладою комнат шли на свои рабочие места двое – старый мажордом Чу Янь и юный секретарь Фань. Увидав князя, оба удивлённо застыли и поклонились:
– Господин, вы уже…
– Я не «уже», а «ещё», – Баурджин с усмешкой кивнул на арбалет. – Взгляните-ка! Только – тсс! – прошу пока никому не говорить.
– О, боги! – в ужасе вскричал мажордом. – Господин! Они ведь едва не убили вас!
– Да, если б я не переставил скамью… Есть соображения – кто бы это мог сделать? Пока я имею в виду лишь непосредственного исполнителя. Или исполнителей.
Секретарь задумчиво покачал головой:
– Даже не знаю. Одно несомненно – эти люди – или этот человек – вхожи во дворец и могут проносить сюда всё, что угодно.
– Ремонтники! – тихо промолвил Чи Янь. – Они как раз ремонтировали здесь дымоходы. Схватить! Немедленно схватить и пытать!
Согласно кивнув, Баурджин лишь предупредил, что не следует поднимать лишнего шума.
– Да, вызовите начальника охраны. Не дворцовой, а моей личной!
Мажордом и секретарь поклонились.
Прихватив с собой арбалет, князь прошёл в приёмную и, усевшись за стол, забарабанил пальцами, задумчиво рассматривая оружие. Не очень-то и велик этот самострел, вполне возможно пронести под одеждой. Вот только незаметно установить не удастся – в приёмной всегда кто-то есть, если не Фань с Чу Янем, так стражники. Ну да – вот, кажется, их шаги – заступают на службу.
– Явился по вашему приказу, Баурджин-гуай! – войдя, лихо доложил Керачу-джэвэ, начальник личной охраны нойона.
Наместник молча кивнул на арбалет:
– Что скажешь?
– Разрешите рассмотреть поближе?
– Бери.
Близоруко прищурив глаза, Керачу-джэвэ внимательно осмотрел оружие:
– Знакомая штука. Такие делают в Южной империи. Пожалуй что только там.
– Опроси всех своих воинов, из тех, что несли службу со вчерашнего вечера – не заметили ли чего необычного? Каких-нибудь чужих людей?
– Никто из чужих не сможет пробраться во дворец, – уверенно заявил начальник стражи. – Никто и никогда!
– А ремонтники? – язвительно осведомился наместник.
– Ремонтники? – Керачу-джэвэ ненадолго задумался. – Ремонтники – совсем другое дело. Но мои люди тщательно обыскивают их!
Баурджин и так знал, что обыскивают, и что без особого разрешения никогда не пропустят чужих. Однако, арбалет можно пронести под видом каких-нибудь инструментов, или…
Нойон покрутил самострел в руках, пошатал стальную рессору – лук. Ага! Отвинчивается! Да он, кажется, разбирается весь. Такой вполне можно легко спрятать.
– Что стоишь, Керачу? – Баурджин поднял глаза. – Иди. Неси службу.
Вытянувшись, Керачу-джэвэ поклонился и вышел.
Быстро собрав арбалет обратно, наместник задумался. Пожалуй, бесполезно винить в случившемся охрану – ремонтники могли пронести во дворец всё, что угодно, вплоть до радиоуправляемой мины, ежели бы таковые здесь водились. Имели возможность и установить всё, что угодно – под видом ремонта, вполне даже запросто. Ремонтники… Однако ведь за ними кто-то стоит – кто? Кому помешал наместник? Баурджин ухмыльнулся – да многим! Начиная от какого-нибудь чиновника до шпионов из Южной Сун. Помешал… А, собственно, почему – именно он, наместник? Баурджин хлопнул себя по лбу! Ну, дура-а-ак. Идиот, что поделать. С чего он взял, что засада устроена именно на него? А вот и нет! Он, Баурджин, уселся за этот столик чисто случайно, просто проходя мимо в неурочный час. Обычно же за ним сидит Фань! Вот он пришёл бы сейчас, уселся, подвинул поближе чернильницу… И получил бы стрелу меж лопаток! Фань – вот на кого было покушение! Что же такого он раскопал? Впрочем, можно себе представить – копнув чиновничьи привилегии, разворошил змеиное гнездо. Понятно, долго думать не надо. А заказчика надобно вычислить, хотя, может быть, об этом поведают непосредственные исполнители… или исполнитель?
Отложив арбалет, Баурджин позвонил в колокольчик, вызывая к себе мажордома:
– Что там с ремонтниками, Чу Янь?
– Ищут, мой господин.
Князь с возмущением вскинул брови:
– Что значит ищут?
– Похоже, они сбежали, мой господин.
– Сбежали?!
– В казармах, где они жили, никого нет. Я лично ездил со стражниками.
Баурджин задумчиво качнул головой:
– Та-а-ак… Значит – исполнители точно они, тут гадать больше не надо. А сколько их всего было, этих ремонтников?
– Четверо, господин.
– Четверо… Не так уж и много. Нужно искать!
– Я уже разослал приметы по всем воротным стражам. Мало ли, надумают уехать из города.
– Уехать? Может быть, – нойон закусил губу. – А что, здесь, в городе, негде спрятаться?
– Да есть места…
– Прочесать всё! Найти! Из-под земли вытащить!
Мажордом поклонился:
– Слушаюсь и повинуюсь, мой господин. Я уже известил начальника ведомства наказаний.
– При чём здесь ведомство наказаний? – удивился нойон.
– У них хорошие розыскники.
Чу Янь удалился с поклоном, и князь немедленно вызвал секретаря:
– Ну? Понимаешь, на кого был насторожен арбалет, парень?
Фань облизал губы:
– Сегодня утром я получил бы в шею отравленную стрелу.
– Ого! – всплеснул руками Баурджин. – Она ещё и отравлена?
– Ядом какой-то ядовитой рыбы, господин, – так сказал Чжань Ло, дворцовый лекарь. – Такая рыба водится в южных морях.
– Опять Сун? Им-то ты чем не угодил?
Секретарь пожал плечами:
– Не знаю, господин наместник.
– Вот и я не знаю, – буркнул нойон. – Только полагаю, что это не сунцы, а кто-нибудь из чиновников.
– Я тоже так думаю, господин, – мотнул головой Фань.
Баурджин мрачно расхохотался:
– Ну, а раз думаешь – давай, докладывай, чем и кем ты занимался в последнее время?
Секретарь поклонился:
– Тем, чем вы мне велели, господин. Ведомством чинов, ведомством налогов, отделом гарнизонов и военных поселений…
– Всё?
– Всё, – кивнул Фань. – Правда, это не считая всяких менее ответственных поручений, типа Линя Ханьцзы. Ну, помните, вы просили про него узнать, если будет время.
– Линь Ханьцзы? – переспросил князь. – Нет, не помню такого.
– Ну, знаменитый ростовщик, вы просили…
– Ах да, бывший муж Ту… Одной женщины. Что-нибудь про него узнал?
– Нет, только заказал документы в архиве.
Баурджин вышел из-за стола:
– Вот что, Фань, давай-ка сейчас садись и напиши мне во всех подробностях – кого именно ты в последнее время затронул, всех чиновников, вплоть до последнего секретаря.
Юноша неожиданно улыбнулся:
– Много имён получится!
– Ничего, – князь сжал губы. – Мы тщательно проверим всех. И вот что… Опиши мне свой ежедневный маршрут – путь из дома во дворец и обратно. В подробностях! Ты, надеюсь, не ходишь пешком?
– Нет, у меня есть одноколка.
– А, с серебряной окантовкой, лаковая, – припомнил князь. – Неплохая штучка. И кони чудесные.
– Подарок деда, – улыбнулся Фань.
– Ну, иди, пиши.
Выпроводив секретаря, Баурджин снова вызвал начальника стражи:
– Вот что, Керачу-джэвэ. Знаешь моего нового секретаря?
– Этого мальчика, Фаня?
– Да, Фаня. С сегодняшнего дня выделишь двух самых опытных стражей, смышлёных и ловких – они должны будут незаметно сопровождать Фаня, куда бы тот ни направился. Имей в виду, у него коляска – одноколка на быстрых конях.
– У моих людей найдутся не менее быстрые кони, нойон! – горделиво усмехнулся воин.
– Ну и прекрасно. Отвечаешь за секретаря головой!
Керачу-джэвэ лишь молча поклонился и вышел.
А наместник всё ходил по кабинету, думал, иногда даже рассуждал вслух, и сон никак не приходил к нему, да и некогда было спать.
Интересная вырисовывалась картина, интересная, и, в общем, вполне даже логичная. Кто-то из вороватых чиновников (а тут таковыми являлись практически все), почувствовав интерес к собственной персоне со стороны молодого, но хваткого, секретаря, решил принять срочные меры. И меры самые радикальные! Почему именно такие? Почему этот чиновник – или чиновники – пошёл на убийство! Да на убийство не кого-нибудь, а секретаря самого наместника! Для этого должна быть какая-то веская причина, которую нужно как можно быстрее установить. Как можно быстрее! Кого из специалистов можно к этому привлечь? Да того же Инь Шаньзея, судебного чиновника второго ранга. Он, кажется, чётный и порядочный человек, правда, невезучий и в личной жизни и в карьере. Невезучий – потому что честный и порядочный? Вот это тоже нужно исправить, чтобы было наоборот, чтобы было выгодно быть честным и порядочным, именно что выгодно, иначе всё так и будет продолжаться – мздоимство, казнокрадство, осуждения невиновных. Да, на Инь Шаньзея, пожалуй, можно положиться. Тем более он, кажется, очень неплохой специалист, мастер своего дела. Мастер-то мастер, однако, убийц караванщиков так пока и не отыскал. Хотя, идея с фальшивым караваном, несомненно, должна бы принести плоды.
В дверь осторожно постучали. Чи Янь.
– Что такое? – Баурджин остановился.
– Прибыл судебный чиновник Инь Шаньзей, господин наместник, – доложил мажордом. – Говорит, у него для вас важное сообщение.
– Ага! – князь радостно потёр руки. – Я как раз и хотел его вызвать. Скажи – пусть войдёт.
Следователь выглядел усталым и невыспавшимся – бледное осунувшееся лицо, морщины в уголках глаз.
– Караван только что вернулся в город, – поймав вопросительный взгляд наместника, тихо доложил Инь Шаньзей. – Наш, фальшивый караван. Никто на него не напал.
Моя душа, сановники и Бог,
Я не желаю быть растоптан вами,
Я вас казню вот этими руками,
Я буду беспощаден и жесток!
Фальшивый караван не тронули! Тут, как говорится, одно из двух – либо кто-то что-то прослышал, либо просто повезло, а точнее сказать – не повезло.
– Попробуем отправить ещё раз, – прощаясь с Инь Шаньзеем, громко промолвил нойон. – Не сейчас, дней через десять.
Жестом задержав следователя, он обмакнул в чернильницу перо и, приложив палец к губам, вывел на листке бумаги иероглиф «встретимся завтра у субургана Сюань Цзан».
Понятливо кивнув, судебный чиновник поклонился и вышел, а Баурджин откинулся на спинку кресла и вдруг неожиданно расхохотался. Ну надо же, в собственном дворце таиться приходится! Впрочем, не то плохо, что таиться, а то, что – неизвестно, от кого. Да и вообще, есть ли у здешних стен уши? Скорее всего, информация просочилась через кого-то из лжекараванщиков, вряд ли какие-то там разбойники имеют во дворце своего человека, не того полёта это птицы. Так что, наверное, и незачем здесь было секретничать, однако, не зря ведь говорится, что бережёного Бог бережёт. Вот и следовало поберечься, тем более в такой ситуации, когда в самом дворце в наместника стрелы мечут!
В этот день Баурджин работал не покладая рук почти до глубокой ночи. С Чу Янем ещё раз обсудили пропавшую артель ремонтников, припомнив самые незначительные приметы, для чего пришлось опросить почти всех стражников внутренних покоев. Покончив с этим, князь вызвал к себе Фаня – тот как раз закончил составление списка чиновников, коих имел сомнительное удовольствие затронуть в своих изысканиях. Таковых набралось восемь, как пояснил секретарь – наиболее важных: начальники отделов, их заместители, главные секретари.
– Восемь? – не поверил нойон. – А вторых секретарей ты указывал?
Фань хохотнул:
– Нет, господин, до такой мелочи не опускался. Да и чего им бояться? Воровать в крупных размерах им никто не даст, так, быть может, шакалят по мелочи. Думаю, вряд ли у них есть повод для убийства.
– И тем не менее – укажи и вторых секретарей тоже, – нахмурил брови князь. – Знаешь, это нам кажутся мелкими дела и заботы мелких людей. Они-то сами о себе и своих проблемах, наверное, совсем другого мнения. Какое жалованье имеет второй секретарь не самого главного ведомства, скажем, из отдела общественных амбаров?
– Молодой – примерно две связки цяней, нормальные, полновесные связки, в месяц, – не задумываясь, отозвался Фань. – Кто уже проработал год, два, три – побольше, связок пять.
– То есть пять тысяч монет, – уточнил Баурджин. – Чтобы сносно питаться, хватит и пятнадцать «цяней» в день.
Секретарь округлили глаза, и князь улыбнулся:
– Хорошо – двадцать. То есть что же, выходит на своё жалованье второй секретарь со стажем может только-только прожить сам. А семья?
– А – молодой? – в тон нойону отозвался Фань. – Ему-то своего жалованья едва на десять дней хватит – вы это совершенно точно подметили, господин наместник.
– Значит, мы его прямо толкаем – иди, вымогай мзду! – решительно подвёл итог князь. – Ничего себе положеньице! Хоть сейчас проводи закон о повышении жалованья вторым секретарям.
– Да, господин, – юноша задумчиво покусал губу. – Повышать, конечно, надо. Только очень осторожно – это может вызвать зависть вышестоящих начальников. Как? – скажут – каким-то вторым секретарям повысили, а нам – нет? Я понимаю, господин, вы хотите сказать, что у них и без того вполне прилично выходит, но ведь в данном случае дело не в этом. Где справедливость? – непременно спросят начальники, и будут правы. Придётся и им тоже повышать, путь даже немного – однако, где взять такую прорву денег?
Баурджин скорбно покачал головой:
– Вот именно, Фань, вот именно! Где взять? Ну, мы с тобой эту тему как-то уже обсуждали. Ты ещё предлагал узаконить взятки в некоторых ведомствах – чтоб и городская казна имела от всего этого хоть какой-то доход.
– Я предлагал? – удивлённо заморгал секретарь. – Что-то не помню… Ой, прошу извинить за дерзость, господин наместник.
– Ничего, ничего, – Баурджин хлопнул юношу по плечу. Да так, что тот едва не слетел с кресла, бедняга – слишком уж субтильное существо! Кстати… Надо бы и его проверить, и Чу Яня – чем чёрт не шутит? Так, списки дополнил?
– Да, господин.
– Давай сюда. Кстати, завтра можешь отдохнуть до обеда – не понадобишься.
– Отдохнуть?! – секретарь хлопнул ресницами, как показалось князю – обиженно. – Но я вовсе не устаю от дел, господин! И… и назавтра у меня намечено очень много, как и на любой другой день.
– Да ты вообще-то хоть когда-нибудь отдыхаешь? – князь хохотнул и тут же махнул рукою. – Впрочем, ладно, делай, как знаешь. Если много дел, так приходи, как всегда. Только прошу – будь осторожен!
– Будешь тут осторожным, как же! – посетовал Фань. – Когда во дворце даже герань – и та мечет стрелы. Я бы, кстати, допросил рабочих, ну, тех, что меняли здесь дымоходы.
– Допросим и без тебя, – нервно усмехнулся нойон. – Вот только поймаем сначала.
– Сбежали всё-таки? – юноша зябко поёжился. – Я так и думал, что убегут. Не думаю, чтоб это именно им я пришёлся не по нраву.
– Уж конечно не им. Чиновникам, полагаю.
Отправив секретаря домой, Баурджин наскоро перекусил и, погруженный в думы, отправился в опочивальню.
Целую ночь по крыше неутомимо стучал дождь, и князь чувствовал – это было хорошим знаком, дожди здесь шли редко. А утро выдалось солнечное, тёплое, с голубым, чисто вымытым небом, реденькими ослепительно-белыми облаками и радостным пением птиц.
Накинув на плечи серый плащ из грубой мешковины, Баурджин покинул дворец чёрным ходом и, повернув от рынка направо, быстрым шагом направился к видневшимся вдалеке башням буддистского храма. Его сопровождали два воина из числа тех, что пришли из монгольских степей – им нойон мог вполне доверять.
По пути попадался самый разный люд – приехавшие на рынок крестьяне, ведущие под уздцы запряжённых в возы волов, подмастерья, мелкие торговцы, ходко везущие небольшие тележки с нехитрым товаром – посудой, игрушками, украшениями из цветного стекла. Чем ближе к окраине, тем ниже становились дома, крытые зелёной черепицей особняки сменялись глинобитными хижинами. Маленькие, с камышовыми или соломенными крышами, они образовывали целые кварталы, лишь на пересечении узеньких улочек важно скрипели широкими воротами многочисленные постоялые дворы и харчевни. Ицзин-Ай располагался на Великом шёлковом пути – и полгорода, а то и две третьих, кормилось именно с этого. Кто-то занимался транзитной торговлей, кто-то и сам организовывал и водил караваны на запад, в Турфан и Хорезм, или на юго-восток, в Южную империю Сун, славившуюся своим шёлком, фарфором и чаем. Многие же из народа попроще оказывали заезжим караванщикам услуги самого разного вида – являлись контрагентами, предоставляли кров, пищу, девочек. Пожалуй, можно даже сказать, практически каждый из горожан, так или иначе, соприкасался с международной торговлей, что составляло важный источник доходов городской казны. Таким образом, в зверском уничтожении караванов объективно не был заинтересован никто! Транзитная торговля – одна из житниц, постоянно приносящая городу верный – и немалый – доход. Кому же было выгодно убивать караванщиков? Наверное, стоило поискать какую-нибудь внегородскую силу, из числа торговых конкурентов. Вот хоть тот же Турфан или Нинся. Заинтересованы они в обеднении Ицзин-Ай? Если хорошенько подумать, то – да. Сейчас город владел – прямо или с косвенным участием в частных компаниях – множеством ямских станций от Нинся до Турфана, а такие станции – выгодное дело, никому объяснять не надо. Захиреет Ицзин-Ай – он же Гаочан, он же Хочжоу – кто приберёт к рукам дорогу и станции? Нинся. Или Турфан. Кто-то из них. Да, на месте убийства караванщиков нашли сунские стрелы. И раны – от клевца – любимого орудия Южно-Китайской империи. А Нинся, между прочим, не принадлежит сунцам. Что же, это работа северного, чжурчжэньского, Китая – «Золотой» империи Цзинь? Вряд ли, у них сейчас хватает проблем с туменами Мухули, да и сам Чингисхан лишь недавно вернулся из цзиньского похода. Нет, вряд ли это Цзинь. А, может, это тангутский император Цзунь Сян мутит воду? Да, на словах он предан Чингисхану – верный вассал, но, кто знает, что там на деле? Цзунь Сяну явно не могло понравиться назначение монгольского наместника в Ицзин-Ай – один из важнейших городов распадающегося тангусткого государства Си-Ся. Хотя, вообще-то, у тангутов хватало проблем и без того. Ну, что гадать? Нужно выяснить.
Подойдя к монастырю, расположенному в юго-западной части города, Баурджин обернулся и, приказав сопровождающим его воинам ожидать у входа, вместе с толпой паломников вошёл во внутренний двор.
Субурган Сюань Цзань, воздвигнутый в честь именитого путешественника, князь углядел сразу – памятную пирамиду, украшенную хрустальноглазыми глиняными статуями бодхисатв. Подошёл, поклонился, якобы шепча молитвы, на самом же деле – внимательно осматривался вокруг. Паломники, монахи – кто-то молится, кто-то идёт по своим делам, кто-то смеётся и спорит, кто-то медитирует, усевшись, скрестив ноги, на землю, а кто-то – орёт, как резаный. Бардак!
– Рад вас видеть, господин на…
Баурджин резко обернулся:
– Здравствуйте, Инь Шаньзей. Называйте меня просто – князь.
Следователь приложил рук к сердцу:
– Да, господин.
– Вы выполнили моё поручение?
– Я принёс отчёт.
– Давайте!
Объёмистый бумажный свиток перекочевал в руки князя.
– Прочту, – шепнул Баурджин. – Что с нашим караваном?
– Отправляю завтра. У меня есть свой человек на постоялом дворе Шань Ю. Он распространит нужные слухи.
– Замечательно! – похвалил наместник. – Надеюсь, на этот раз мы вызовем на себя лиходеев. Здесь не слишком шумно?
Инь Шаньзей улыбнулся:
– В самый раз для того, чтобы не быть подслушанным. Очень удобное место для тайных встреч – здесь ведь кого только нет.
– Что ж, вы, наверное, правы, – согласно кивнул князь. – Хочу вас попросить навести справки о моих ближайших помощниках – управителе дворца Чу Яне и секретаре по имени Фань Чюлянь.
– Фань Чюлянь? – переспросил следователь. – Это не из семьи Фаней? Цзы Фань – держит банковскую контору: ссужает деньгами, выдаёт векселя – богатейший человек. А старый Чиань Фань уже несколько раз брал на откуп налоги. Семейство небедное, далеко не бедное, господин… князь. Что же касается младшего Фаня, вашего секретаря, то и про него многие знают. Всё семейство радовалось, когда сего юношу пристроили во дворец – утверждают, что молодой Фань Чюлянь – редкостный зануда.
– Зануда? – Баурджин пожал плечами. – Я бы так не сказал, просто он очень дотошный. А о Чу Яне можете сейчас что-нибудь сообщить?
– Чу Янь, – задумался судебный чиновник. – Старик-мажордом. Кажется, он с отличием закончил какую-то престижную школу шэньши. Более подробно пока не могу сказать, узнаю – сообщу.
– А что с ремонтниками?
– Пока ничего. Ищем, – Инь Шаньзей развёл руками и поспешно добавил, перехватив недовольный взгляд князя. – И всё же кое-что уже есть. Эти четверо рабочих по всем приметам схожи с теми, что примерно с неделю назад провели пару ночей на постоялом дворе Шань Ю. У меня там есть доверенный человечек, я говорил. И это весьма подозрительно!
– Что подозрительно? Человек ваш подозрителен?
– Да нет, тут другое, – следователь усмехнулся. – Раз эти четверо ночевали на постоялом дворе, значит – они не местные. И зачем таких нанимать? Что, своих каменщиков-штукатуров-плотников не найти? Да в избытке!
Баурджин согласно кивнул:
– Действительно, странно. Ладно, и напоследок: что можете кратко сказать по отчёту? Кто из чиновников вызвал наибольшие подозрения?
– Подозрения? – Инь Шанзей не сдержал улыбки. – Уверенность, князь! Все они хороши, но смотритель дорог Дакай Ши – самый гнусный выжига. Выделяется даже на общем фоне – ворует всё подряд! Вообще, хорошо бы им заняться подробнее.
– Так занимались уже, – нехорошо скривился князь. – Ну да ничего, надо – так займёмся ещё раз. Дакай Ши… Вор, говорите?
– И ещё какой!
– Ну надо же. А по внешности никак не скажешь – этакий аскет с вытянутым лицом. Щёки впалые, словно не доедает.
– Может, и не доедает. Дакай Ши – известный скупец. Непонятно только – зачем ему всё своё богатство? Ладно, разберёмся. Спасибо за службу, господин Инь Шаньзей. О ходе поиска пропавших лжеремонтников докладываете в любое время.
– Слушаюсь, господин… князь.
Простившись со следователем, Баурджин неспешно отправился во дворец. В небе ласково светило солнце, с рынка пахло свежим навозом и пряными травами – запахом приближающейся весны.
По прилегающей к рынку улице, громко крича, пробежал мальчишка с толстой пачкой бумажных листков, которые он норовил всучить каждому встречному-поперечному.
– Только три дня! В старом дворце Драконов! Выставка каллиграфии! Спешите видеть! Всего десять цяней! Только три дня!
– Эй, парень! – заинтересовался князь. – Дай-ка листок.
– Пожалуйста, уважаемый господин! – с поклоном сунув нойону узкий бумажный лист, парень побежал дальше:
– Три дня! Только три дня! Выставка во дворце Дракона!
– Выставка мастеров каллиграфии, – Баурджин бегло прочёл строгие – сверху вниз – ряды иероглифов. – В старом дворце Дракона, что на улице Цветущих лотосов, будут представлены великолепнейшие работы старинных мастеров Чжан Сюя и Вана Сичжи, а также – работы Пу Линя, известного мастера из Ляояна, и работы совсем новых местных мастеров. Устроитель выставки – господин Цзы Фань. Всего десять цяйей за вход. Приходите, не пожалеете.
Пу Линь…
Баурджин ностальгически вздохнул. Мастер из Ляояна Пу Линь ещё не так давно был его добрым соседом и другом. Впрочем – почему был? Похоже, господин Пу Линь здравствует и поныне. И даже отправляет свои работы в другие города! Обязательно нужно будет посетить выставку, обязательно. А что, если… Нет! Нойон усмехнулся. Вспомнив, как каллиграф Пу Линь едва не раскрыл его истинное лицо, лишь только взглянув на написанный князем иероглиф! Каллиграфия уж такое искусство, в котором собственную индивидуальность не спрячешь – для понимающего человека всё как на ладони. Впрочем, сейчас-то что было прятать? Он, Баурджин, в городе вполне официально – наместник великого хана. Так что вполне можно послать свои иероглифы на выставку! Пусть даже – инкогнито. Устроитель выставки – господин Цзы Фань? Тем лучше, вот через секретаря и отправить работы!
Баурджин чувствовал в руках нетерпенье и зуд – о, Ляоян. Ляоян – если б не этот город, вряд ли бы нойон хоть когда-нибудь приобщился к столь великому искусству. Сам мастер Пу Линь хвалил его работы!
– Тушь! Кисть! Бумагу! Самую лучшую! – едва войдя в кабинет, распорядился князь.
– Да, господин, – тут же озаботился секретарь. – Осмелюсь спросить, какая конкретно бумага вам требуется? Для рисунка? Для официальных записей? Для личного дневника?
– Для каллиграфии. Фань.
– Для каллиграфии?! – юноша в удивлении вскинул брови, став ещё более похож на Пьеро или на Вертинского, когда-то выступавшего в такой маске. – Так вы, господин, умеете… Ой, извините за дерзость.
– Да, Фань, дружище, – рассмеялся Баурджин. – Я знаком с этим древним искусством. И даже осмеливаюсь кое-что рисовать.
В карих глазах секретаря вспыхнуло самое искреннее восхищение:
– О, господин! Я приготовлю всё. Осмелюсь спросить… Вы разрешите мне присутствовать?
Князь усмехнулся:
– Хочешь посмотреть, как я рисую? Что ж, смотри!
Фань живо приволок всё вышеуказанное – и где только взял?
Устроив плотный бумажный лист на специальной подставке – мольберте – Баурджин в задумчивости обмакнул в чернильницу кисть. Перед мысленным взором князя вдруг предстали полчища врагов – то ли это была чжурчжэньская конница, то ли цзиньская пехота, а, может быть – японские полчища генерала Камацубары, рвавшиеся за реку Халкин-Гол летом тысяча девятьсот тридцать девятого года. Что-то словно бы вдруг качнулось в воздухе серым призрачным облаком. Что это? Поднятая вражьми скакунами пыль? Или рой пуль, выпущенный японскими истребителями по нашим окопам на сопке Баир-Цаган? Или стальные каски гренадеров-эсэсовцев где-нибудь под Демянском? Кто бы вы ни были…
Баурджин прищурился. Резкий взмах руки предался кисти. Ввах! Вот так! Сверху вниз. Как удар саблей. И в последний момент, уже доведя чёткую чёрную линию почти до самого края листа – резкий ход вправо, этакой вытянутой запятой, чайкой – милым сердцу «ястребком» И-153. Нет, не пройдут вражины! Две перекрещивающие знак параллельные линии – никогда, никогда! Все вместе получился любимый иероглиф князя – «Тянь» – «Небо».
– Здорово!!! – хлопнув ресницами, восхищённо прошептал Фань. – Вы великий мастер, мой господин!
– Хочешь попробовать? – Баурджин протянул юноше кисть.
– О, нет, – опустил глаза тот. – Я… я… у меня не получается на людях… Это слишком уж интимно – наверное, так можно сказать…
– Ну, как знаешь, – князь вытер рукавом халата выступивший на лбу пот. Каллиграфия – непростое искусство, иероглифы пишутся не рукою, как видится со стороны – всем телом, всем состоянием духа, порывистым движением души!
– Слышал что-то о выставке? – опускаясь в кресло, поинтересовался нойон. – Хочу послать туда свои работы. Как думаешь, примут?
– Ваши – несомненно! Только нужно выбрать псевдоним.
– Выберем, – Баурджин усмехнулся. – Скажем, Витязь Серебряной стрелы!
– Осмелюсь спросить, почему именно так, господин?
– Потому что…
Князь с усмешкой вытащил из-под ворота маленький серебряный кружочек на тонкой цепочке. Талисман с изображением серебряной стрелы:
– Смотри, Фань. Это у меня… ну, если и не с детства, так с юности – точно.
– Какой интересный знак, – задумчиво промолвил секретарь. – Пущенная стрела… Она именно что летит, видите, господин, как прилизано оперение. Ветер.
– Да? – Баурджин опустил глаза. – Вот уж никогда не замечал. А ты глазастый парень, Фань!
Юноша поклонился.
– Так насчёт выставки, – улыбнулся князь. – Сходим?
– Обязательно, господин наместник.
Ближе к вечеру, даже, лучше сказать, к ночи, Баурджин, отослав секретаря, мажордома и слуг, разложил на ковре в спальне листы бумаги с отчётами, параллельно на каждого подвергнувшегося проверки чиновника: один лист из отчёта Фаня, другой – следователя Инь Шаньзея. Ну да, всё сходилось. Чиновники, конечно, были не без греха – брали, сволочи, брали, однако не зарывались, да и дело своё знали отменно. А это было большим плюсом – ну как тогда избавиться от всех этих людей? Попрёшь со службы – а кто тогда работать будет? Вот то-то и оно, что никто. Пусть уж лучше эти.
А вот что касаемо смотрителя дорог Дакай Ши… О! Тут меркло всё. Князь читал отчёты, словно захватывающий авантюрный роман, то и дело хлопая себя по коленкам и восторженно приговаривая:
– Корейко! Ну как есть Корейко! Великий комбинатор номер два, мать ити.
Что и говорить, почитать об ушлом дорожном чиновнике было что! Перед глазами наместника вставал образ хитроумного казнокрада, ворюги и скупца, трясущегося над каждым цянем. Двадцать лет назад, закончив школу чиновников, господин Дакай Ши с успехом сдал квалификационный экзамен и, получив невеликий чин третьего ранга девятой степени, усердно приступил к исполнению обязанностей четвёртого секретаря ведомства общественных амбаров, занимавшегося не только поставками и распределением госзерна, но и поддержанием в порядке загородных дорог. Первые года два, похоже, молодой чиновник работал много и честно, что и было по достоинству оценено начальством – Дакай Ши получил должность второго секретаря, а затем – и инспектора. И вот тут-то он и развернулся! Под видом зерна высшего сорта покупалась всякая дрянь, а куда девалась разница из государственных денег – понятно. Обозы с зерном, вышедшие из дальних провинций, пропадали неизвестно куда. Всё списывали на разбойников, но во всей стране не было столько банд, сколько пропавших обозов, коих специально выпускали мелкими партиями – вроде, и не велик ущерб, но ведь курочка по зёрнышку клюёт! Как и Дакай Ши. Никто и внимания не обратил, как у скромного чиновника ведомства общественных амбаров появилось несколько шикарных особняков… записанных, впрочем, отнюдь не на его имя. Частные амбары, пара постоялых дворов, лавки – всё это регистрировалось на подставных лиц, и вот только сейчас выплыло наружу, едва копнули. Почему только сейчас? Ежу понятно – видать, осатаневший от безнаказанности чиновный хмырь просто-напросто перестал делиться. Скупой! Он так и ходил на службу – пешком, в скромном чёрном халате, который носил уже лет десять, а то и того больше. Сей скромник особенно развернулся, получив вроде бы неприметную должность смотрителя отдела загородных дорог, на строительство и ремонт которых из казны выделялись немалые средства. И дороги строились. Якобы. Проверяющие чиновники видели, как эти – в высшей степени великолепнейшие – дороги, уходили в пустыню. Ровные, широкие, вымощенные жёлтым кирпичом, они тянулись на несколько ли, а затем словно бы растворялись в песках. Исчезали бесследно! Песчаные бури, самумы, знаете ли. Занесло, бывает.
А господин Дакай Ши богател и трясся буквально над каждым цянем. С первой своей женой развёлся, с интересной формулировкой – «за транжирство», со второй из-за её «склонности к воровству», третья супруга чиновника померла, наверное, не кормил, гад. Детей у смотрителя дорог не было, четвёртый раз он не женился, так и жил вдовцом, со слугами и экономкой, некоей Шугань О, славившейся, как и её хозяин скупостью и сварливым характером.
До чего дело дошло! На Дакай Ши стали писать жалобы его собственные подчинённые, клерки. Похоже, достал он их своими штрафами за каждую мельчайшую провинность. Достал.
Обстановка в отделе – да и во всём ведомстве общественных амбаров, начальника которого Дакай Ши, несомненно, подсиживал – сложилась самая что ни на есть гнусная.
Новые дороги практически не строились, старые ремонтировались кое-как, а то и не ремонтировались вовсе. Да и не до того было – весь персонал ведомства давно погряз в умело организованных собственным руководителем склоках. Те чиновники из числа молодых, что всё-таки осмеливались выступать против сложившегося положения дел, третировались и вынуждены были увольняться либо переходить в другие ведомства, чаще всего – с понижением в чине.
Да, Дакая Ши нужно было убирать однозначно! Если и не в тюрьму, так вон со службы. И ещё не забыть произвести конфискацию незаконно нажитого имущества. Не только у смотрителя дорог, но и у иных других – так же осатаневших от вседозволенности и безнаказанности. Убрать, убрать Дакая Ши – первая ласточка – авось, остальные поостерегутся так уж наглеть, а не поостерегутся, так им же хуже будет!
Вот кого только на его место? Несомненно, тут нужен человек опытный, знающий дорожное дело от и до – чтоб не обманули. И желательно не из самого ведомства. Да-а, где ж только такого взять? Хотя как это – где? Конкурс! Объявить конкурс письменных работ на конкретные дорожные темы, по-честному, под псевдонимами или номерами. Так и сделать! И как можно быстрее! Что же до вора-чиновника – так в тюрьму его, паразита, в тюрьму, а имущество воротить в казну!
Приняв решение по одному вопросу, Баурджин выпил припасённого на ночь вина из золотого кубка и бегло просмотрел другие бумаги. Чу Янь… Инь Шаньзей всё-таки успел представить отчёт о мажордоме к вечеру – прислал с нарочным. Послужной список безупречный, чего и следовало ожидать – ну кого иного допустят служить во дворце?!
Итак, Чу Янь. Выпускник престижнейшей школы Гуань-чи-дун, в которой и преподавал до самого начала дворцовой карьеры. Читал студентам лекции по классической танской литературе, имеет учёную степень доктора наук – «цзы». Чу Янь-цзы! Что же не добавит приставку? Видать, из скромности. А в должности мажордома появился всего-то пять лет назад. Выиграл объявленный конкурс – ну как же! Он же профессор! Что ж, вполне приличная биография, да Баурджин, признаться, ничего иного и не ожидал. Только вот сам бы ни за что не променял профессорскую должность на звание мажордома. Хотя всякое в жизни бывает.
Ага! Вот и Фань Чюляй! Тоже – отчёт Инь Шаньзея. Небольшой такой, тощий. Поступил, учился, закончил досрочно, с отличием. Прекрасно выдержал экзамен. Из богатой семьи – единственный наследник, значит, обеспечен и ни в каких приработках не нуждается. Чего тогда пошёл во дворец? Престиж! То-то и оно. Умён, образован, большой модник. Ну, это уж ясно по внешнему виду. И смотри-ка, как ловко Фань перевёл весь дворец – и не только дворец – на стиль, в котором одевался наместник. Шиньонов уже третий месяц никто не носил, носы не пудрил. Ага, вот ещё интересный факт: в начальные годы обучения Фаня Чюляня частенько били однокашники, за то, что «слишком умный», и за то, что «зануда». Вот потому-то друзей у него и нет! И молодёжь из высшего общества его не очень-то принимает.
Так и мается в одиночестве, бедняга. Хотя, с другой стороны, похоже, он ничуть этим одиночеством не тяготится.
Баурджин не заметил, как и заснул, сидя на угловом диване. Упал на пол выпавший из ослабевшей руки листок; приоткрыв лапой дверь, в опочивальню засунула любопытную мордочку кошка, которую тут же шуганул бдительный часовой. За окнами дворца завывал поднявшийся к утру ветер, стучал по крыше начавшийся дождь.
В дверь тоже стучали.
– Кто? – распахнув глаза, Баурджин по привычке схватил кинжал.
– К вам судебный чиновник Инь Шаньзей, господин, – заглянув в дверь, доложил стражник. – Говорит, что по срочному делу. Пропуск у него имеется.
– Пусть войдёт! – князь быстро накинул халат, приготовясь услышать очередную пакость – как правило, ради хороших новостей не поднимают средь ночи. Тем более – наместника Великого хана!
– Ну?
Войдя, следователь поклонился:
– Мы отыскали ремонтников, господин.
– Отлично! Так где же они?
– За городом, господин наместник. Мои люди выловили их трупы в реке.
Сливы уже опадают в саду,
Стали плоды её реже теперь,
Ах, для того, кто так ищет меня,
Время настало для встречи с другой.
Баурджин лично проследовал за город вместе со следователем и небольшим отрядом стражников Керачу-джэвэ. На востоке небо уже окрашивалось багровой зарею – вставало солнце. Узнав наместника – не так давно Баурджин лично проводил строевой смотр – привратная стража поспешно распахнула ворота, впуская в город холодный ветер близкой пустыни. Кони, свернув с пригородной дороги, взрыхлили копытами песок. Впереди блестела река Изцин-гол, или Эрдзин-гол, как её называли монголы. Трупы находились на песчаном мысу, между двумя рукавами реки, по-видимому – их вынесло течением.
Подъехав ближе, нойон спешился.
– Трое задушены, полагаю – во сне, – пояснил круглоголовый крепыш Чжан – помощник Иня Шаньзея. – Один, похоже, сопротивлялся – ему сломали шею. Посмотрите сами, господин.
Чжан опустил факел пониже.
Нагнувшись, Баурджин хорошо разглядел тонкие красные полосы на шеях парней:
– Душили шёлковой нитью?
– Именно, господин наместник.
– Почему вы думаете, что это – те самые? – Баурджин обернулся к следователю.
– У нас есть свидетель, – кутаясь от ветра в халат, пояснил тот. – Он же их и нашёл. По всему – убиты недавно. Ещё можно узнать.
Князь кивнул:
– Свидетель? Что за свидетель?
– Тот самый человек, о котором я говорил, – негромко отозвался Инь Шаньзей. И тут же позвал. – Поди сюда, Кижи-Чинай!
Нойон встрепенулся, услыхав имя. Кижи-Чинай? Ну надо же! Неужели тот самый?
– Звали, господин? – подойдя ближе, почтительно осведомился Кижи-Чинай. Лохматый, светлоглазый, тощий. Смуглое лицо, потрескавшиеся на ветру губы. Он!
Следователь слегка стукнул его по затылку:
– Поклонись господину наместнику, парень!
– Неужели сам наместник здесь?!
Юноша почтительно поклонился, пожелав высокопоставленному лицу благоволенья богов, здоровья и всяческих благ.
– Спасибо за пожелание, Кижи-Чинай, – усмехнулся князь. – Я смотрю, ты нынче не бедствуешь – халат новый справил. Не надо и разбойничать, а?
Кижи-Чинай резко вскинул глаза:
– Господин!!!
– О, узнал! Да не вздумай бежать – я доволен твоей работой, – Баурджин поощрительно потрепал подростка по плечу. – Обязательно получишь награду! Ну, рассказывай, как ты их отыскал?
– Обычное дело, – Кижи-Чинай несколько помялся, а потом продолжил, с некоторым испугом посматривая на вооружённого огромной секирой Керачу-джэвэ: – Здесь, на излучине, собирается иногда… кое-какой молодой народ.
– Рыночная мелюзга – мальчишки-лепёшечники, водоносы и прочие – занимаются тут скупкой-продажей краденого, – с усмешкой пояснил Инь Шаньзей. – На главную-то поляну, в горах, не ходят, опасаясь взрослых ворюг, здесь, у реки, торгуются.
Кижи-Чинай обиженно шмыгнул носом:
– Ну уж вы скажете, господин!
– Ладно, ладно, не строй из себя благородного учёнейшего шэньши. Рассказывай господину наместнику дальше.
– Так я и рассказываю! – парень пожал плечами. – Слушайте, господин наместник. Значит, это, сидим мы здесь с… с ребятами. Развели костёр, раков в реке наловили, печём, греемся. Вдруг, смотрим – вроде как плывёт что-то. Мешки, что ли, какие-то. Мы – бегом посмотреть. Их как раз волны и вынесли.
– Ты сказал – мы, – князь перебил и поморщился – от парня явно пахло навозом и ещё какой-то нечистью. – Кто был с тобой ещё?
– Так, знакомые, – прищурившись, уклончиво отозвался Кижи-Чинай. – Господин Инь их знает.
– Местная шушера, – презрительно кивнул Инь Шаньзей. – Крысенята мелкие.
– Мертвецов вы, конечно, обыскали? – князь посмотрел юному гаврошу в глаза.
– Да уж конечно, – следователь вытащил из-за пазухи небольшое мешочек. – Извините, господин наместник, не успел показать. Чжан, посвети!
Инь Шаньзей высыпал на ладонь содержимое: несколько цяней, иголка с зелёной шёлковой ниткой, шило.
– Да, негусто, – покачал головой Баурджин. – Думаю, всё ценное с них забрали убийцы… или убийца. Шило-то им зачем?
– Они им людей колют, – пояснил следователь. – Отпетые!
– Откуда их могло принести?
– А с двух русел, – развёл руками Инь Шаньзей. – С любого. Левое мы уже обследовали, правда, далеко не шли.
– Что ж, – князь махнул рукой воинам. – Осмотрим правое. Тем более и солнышко уже выходит. Господи, красота-то какая кругом!
Медленно выкатывавшийся на небо огненный шар солнца золотил красно-фиолетовые отроги Пламенных гор, подсвечивал редкие палевые облака, быстро уносимые ветром куда-то к югу. Позади, вдалеке, виднелись величественные стены города, слева узкой полосой застыл вечнозелёный кустарник, справа, за рекой, высились над обрывом редкие корявые сосны.
– Не оттуда ли их и сбросили? – показал рукой Баурджин. – А ну, глянем.
– Постойте, господа, – Кижи-Чинай ухватил за рукав Чжана. – Мне-то, я думаю, можно и восвояси отправиться? Что тут делать-то? Ежели что, господин Инь знает, где меня отыскать. Да я ему всё уже и рассказал об этих парнях, ну, что знал, в подробностях.
– Рассказал, рассказал, у меня записано, – подтвердил Инь Шаньзей. – Полагаю, он и впрямь нм здесь больше не надобен.
– Тогда прощайте! – парнишка поклонился и, выпрямившись, прищурил левый глаз. – Господин наместник, вы, кажется, говорили о какой-то награде?
– Ха! – усмехнулся князь. – Говорил. И ты её получишь!
– На связку няней!
– Господин, – не выдержал следователь. – Позвольте мне поручить Чжану ударить его палкой! Или нет, я даже сам ударю – чего же ещё сделать за подобную наглость! – он обернулся к подростку. – Ну, куда тебе целая связка, чучело? Это же тысяча цяней! В твоём кругу за этакое богатство запросто головёнку оттяпают!
– Авось не оттяпают, – Кижи-Чинай упрямо мотнул головой. Пышные волосы его качнулись, словно лошадиная грива.
– Эй, эй! – следователь поспешно отогнал коня в сторону. – Только не стряхни на нас вшей!
– Вшей у меня нет, – обиженно возразил парень. – Я голову часто мою – не люблю, когда волосы колтуном.
– Заодно и сам бы вымылся, – Баурджин неожиданно засмеялся: торчащая из выреза халата шея Кижи-Чиная была настолько грязной, что казалась вымазанной ваксой. Похоже, этот парень обычно мыл голову, не снимая халата.
– Так как насчёт награды? – снова напомнил гаврош.
– Ближе к обеду подойди во дворец, с чёрного хода. – Баурджин швырнул пареньку маленькую медную пайцзу с изображением сокола. – Отдашь стражнику, он проведёт тебя к секретарю.
– К секретарю! – обуянный несказанной радостью, Кижи-Чинай пал ниц под копытами коня нойона. – Благодарю! Благодарю вас от всей души, господин наместник! У вас поистине доброе сердце, это счастье для подданных – иметь такого повелителя! Прощайте же, и да сопутствует вам удача!
– Хорошо говорит, собака! – поворачивая коня, восхитился князь. – Не слишком ли хорошо для обычного оборванца?
– Вы тоже заметили? – нагнав Баурджина, следователь испросил разрешения ехать рядом. – Видите ли, господин наместник, ещё лет пять назад Кижи-Чинай вовсе не был бесприютным бродягой, а жил за городом, на одной из ямских станций у какого-то, по его словам, очень хорошего и доброго человека. Их там, собственно, трое жило, как он рассказывал. Сей ямской доброхот купил их у какого-то проезжего работорговца, причём выбирал таких, чтоб были с русыми волосами – приметно, не правда ли? Наверное, чтобы, если сбегут, так легче ловить.
– Да, приметно, – с усмешкой согласился князь. – Этакий лохмач. Хиппи волосатый.
– Э… Осмелюсь переспросить последнюю фразу, господин?
– Не берите в голову. Обычная монгольская поговорка.
– Ну, так вот, – продолжал Инь Шаньзей. – На ямской станции Кижи-Чинай прожил, наверное, с полгода или того меньше, затем доброхот неожиданно умер, ну, а парни пошли по миру, поначалу вместе, а потом и разошлись пути-дорожки.
– Поди ж ты, – подивился князь. – Интересная история.
– Чуть ли не клещами пришлось вытягивать, – следователь качнул головой. – Очень уж он скрытный, этот Кижи-Чинай. Я его как-то во время облавы выцепил, в прошлом году ещё. Устроил в одну подозрительную корчму – он оттуда сбёг через какое-то время. За город куда-то подался, в шайку.
Баурджин молча кивнул – уж про шайку-то было ему хорошо ведомо.
– А тут вот, по осени, снова его на рынке встретил – жалкого, рваного, грязного, – вспоминая, улыбнулся Инь Шаньзей. – Он меня тоже узнал, обрадовался, помочь попросил. А я ему – я ведь тебе уже когда-то помог, а ты что сделал? Сбежал! Хозяин корчмы, видите ли, к нему пристал – переспать с ним заставлял. Ну и переспал бы, не велик барин! Ишь, аристократа из себя строит. Хотел я на него плюнуть, да думаю, ладно – раз уж этот парень сам помощи попросил, нечего его отваживать. Хитрыми путями устроил его на постоялый двор к Шань Ю, скотником. И вот что скажу – пока об этом не пожалел!
– Скотником? – переспросил Баурджин. – То-то я и смотрю – от него навозом так и несёт!
– Так он ведь и не моется-то почти никогда, – следователь хохотнул. – Даже летом в реку не окунётся. Но голову, правда, моет. Там, у этих убитых парней, татуировки – Кижи-Чинай клянётся, что точно такие же были и на постояльцах, а уж в этом ему можно верить.
– Да они это, они, – расслабленно махнул рукой князь. – Вот и Керачу-джэвэ, начальник моей стражи, их опознал, и многие воины. – Теперь бы установить, кто их убил? А уж зачем убил – думаю, ясно.
– Ну, не скажите, – возразил следователь. – Могли и просто – с целью ограбления. Места здесь лихие. Подкрались к спящим, сломали шею караульщику, деньги и иные ценности – себе, а трупы – в реку. Вполне могло и так быть.
– Да, могло, – Баурджин согласился. – Только плохо, если всё так и было. Никаких концов тогда не найдём.
– Ничего, господин наместник. Мы их, с вашего разрешения, во дворце поищем. Ещё раз тщательно проверим всех. Включая вашу личную гвардию!
– Этих?! – нойон кивнул на сопровождавших его монголов. – Вот уж на них я вполне могу положиться. И тангутский язык-то мало кто из этих воинов понимает, разве только десятники. Впрочем, проверяйте, Инь. Раз нужно для дела.
Сверху, с обрыва, бегом спустился Чжан:
– Нашли место, где они ночевали, господин!
– Отлично! – Баурджин потёр руки. – Ну, поедем, взглянем.
Корявая сосна с толстыми узловатыми ветками, поодаль, над самым обрывом, ещё одна. Обглоданные кости, кострище – ещё была тёплой зола.
– Двое спали здесь, – Чжан показал рукой на место возле кострища. – Видите, прошлогодняя трава примята. Один – там, у сосны, где ветки, четвёртый сидел у костра, напротив костра, караулил. Ему и свернули шею. Отвлёкся, дурачок, зашивал дорожную суму. Вот, – помощник следователя почтительно протянул князю рваную холщовую сумку, кое-как заштопанную зелёной шёлковой ниткой. – Такая же, как и в иголке, найденной у одного из парней.
На обед Баурджин поехал к Турчинай, отвлечься. Вдова встретила его поцелуями и сетованиями – мол, куда подевался и почему так долго не приходил? Князь не стал рассказывать ничего – не для того приехал – лишь сослался на многочисленные неотложные дела.
– Дела, дела, – женщина покачала головой. – Может, мы лучше выпьем прекрасного розового вина?
– Выпьем, – с улыбкой согласился нойон. – За тем к тебе и приехал.
Турчинай засмеялась, шутливо погрозив гостю пальцем:
– Ах вот, милый князь, зачем ты явился?
– Пью за цвет твоих глаз! – Баурджин поднял наполненный вином кубок. – Цвет осеннего неба. И за твой запах – дурманящий запах жасмина!
Вдова рассмеялась, и оба выпили. Расторопные слуги, скользившие за спиною неслышными преданными тенями, тут же налили ещё.
– Хорошее вино, – похвалил наместник. – Признаться, я сегодня чертовски замёрз.
Турчинай в деланом ужасе округлила глаза:
– Что, во дворце не хватает дров?
– Да есть ещё, – махнул рукой князь. – Просто с раннего утра ездил проверять загородные дороги.
– Сам? Лично?! – хозяйка удивлённо вскинула брови. – Но разве это дело правителя? А как же смотритель дорог?
– Вот его и проверял, – Баурджин недобро прищурился и тут же помотал головой, словно бы отгоняя неприятные мысли. В конце концов, он пришёл сюда расслабиться, а не советоваться.
Князь снова поднял бокал:
– За твою бесподобную красоту, милая Турчинай!
Женщина улыбнулась и, пригубив вино, жестом пригласила гостя к себе на диван, обтянутый скрипучим зелёным шёлком. Баурджин не протестовал, уселся вплотную, чувствуя через тонкий халат томное тепло женского тела:
– Как там сад? Не прибавилось новых цветов?
– От тебя пахнет песком, пылью и конским потом, князь, – с улыбкой промолвила Турчинай. – Идём-ка!
– Куда, в сад? – быстро поднялся Баурджин.
Вдова лишь улыбнулась:
– Увидишь.
Они прошли через длинную, плохо освещённую залу, явно требующую хотя бы самого небольшого ремонта, затем свернули на галерею и, пройдя по ней, оказались в большой жарко натопленной комнате с квадратным бассейном посередине. Тёплая вода бассейна была усеяна лепестками роз.
– Я собралась наслаждаться здесь тишиной и негой, – улыбнувшись, Турчинай быстро скинула халат и, обнажённая, спустилась в бассейн по широкими мраморным ступенькам. Зайдя в воду по пояс, обернулась:
– Теперь мы будем наслаждаться вместе. Иди!
Баурджин не заставил себя упрашивать дважды и, живо освободившись от одежды, погрузился в благоуханные воды. Приблизившись, обхватил тонкий стан женщины, обнял, притягивая к себе.
– О, мой князь! – закатывая глаза, томно прошептала та. – Как же я ждала тебя! Как ждала…
От пылкой страсти сплетённых в любовной истоме тел в бассейне поднялись волны, и розовые пахучие лепестки прилипали к коже.
Потом Турчинай позвала служанок – явились те самые девушки, танцовщицы, только теперь их было не девять, а восемь. На бёдрах обнажённых девушек покачивались узкие шёлковые пояса, в сосках томно позвякивали серебряные колокольчики.
– Сейчас они сделают нам массаж, – поцеловав гостя, прошептала Турчинай. – Тебя и мне…
Спустившись в бассейн, девушки плотно обступили князя, а потом… потом произошло то, что и в прошлый раз, разве что Турчинай стонала от женских ласк куда громче. Впрочем, может быть, это просто показалось князю.
К вечеру они, наконец, выбрались из воды, и девушки принялись вытирать тела хозяйки и гостя мягкими шёлковыми полотенцами. Князь улёгся навзничь на невысоком ложе, по соседству с хозяйкой, и девушки принялись делать обоим массаж, растирая распаренную кожу пахучим розовым маслом.
От тепла, от нежности и неги Баурджин задремал, а когда проснулся, девушек уже не было – лишь одна Турчинай зачем-то перебирала его одежду.
– Милая, – позвал нойон.
Женщина вздрогнула, оглянулась… и широкая улыбка заиграла на губах её:
– Я хотела сделать тебе подарок, князь. Такой, чтоб ты мог его носить… чтоб подходил к одежде.
– Чтоб подходил к одежде? – с хохотом переспросил Баурджин. – Ты рассуждаешь ну в точности как мой секретарь Фань!
– Придумала! – Турчинай громко всплеснула в ладоши и, сняв со среднего пальца перстень с желтоватым камнем, протянула его наместнику. – Вот, возьми. Пусть будет на память.
– А мы что, уже расстаёмся? – усмехнулся нойон.
– Нет. Но жизнь так переменчива.
– Даже не знаю… – Баурджин рассматривал перстень с необходимой долей почтительности и восхищения. – Не знаю, что тебе подарить в ответ?
Вдова расхохоталась:
– Да всё, что угодно, мой князь! Любую безделицу – лишь бы напоминала о тебе.
Перстень был красив, очень красив, и не столь дорог, сколь изящен – витой, серебряный, с тёмно-жёлтым матово-мерцающим камнем, именуемым «Глаз тигра». Приятная вещь. Вот только как её носить? Пальцы у князя вовсе не столь изящны, как пальчики молодой обворожительной женщины.
– Надену на шею, на цепочку, – быстро нашёлся князь. – Пусть это будет мой второй талисман. Серебряная стрела и жёлтый тигриный глаз.
– Фу, фу! – смеясь, вдова замахала руками. – Не очень-то хорошая сочетание, мой дорогой.
– А я подарю тебе… подарю тебе частицу самого себя! – не переставая любоваться перстнем, загадочно произнёс Баурджин.
Турчинай заинтересованно вскинула брови:
– Как это?
– Увидишь! Я пришлю свой подарок чуть позже. Впрочем, нет – явлюсь и вручу сам. Если ты, конечно, не против.
– О, мой князь!
Обняв гостя за плечи, Турчинай наградила его долгим пленительным поцелуем. Внизу, во дворе слышались чьи-то шаги и крики. И доносился запах какого-то аппетитного варева.
– Всё кормишь мальчиков? – вспомнил о благотворительности вдовы Баурджин.
– Бедных несчастных бедолаг, – со вздохом отозвалась Турчинай. – Кто, кроме меня, накормит их хоть иногда?
Нойон обнял женщину за плечи:
– У тебя доброе сердце, милая.
– Я знаю, – тихо отозвалась вдова. – Только, к сожалению, моё доброе сердце не приносит мне никаких доходов.
Баурджин закусил губу, подумав вдруг, что неплохо было бы дать Турчинай хотя бы несколько связок денег – на благотворительность. Так ведь и дать! Вместе с подарком!
Внизу, во дворе, такое впечатление – уже ругались. А вот кому-то отвесили хорошую, звонкую такую, затрещину!
– Интересно! – князь не сдержал смех. – Что там, рис делят?
– Пойду, гляну! – вскочив на ноги, вдова выбежала на галерею.
В раздвинутые двери ворвался свежий воздух, ещё сильнее запахло какой-то вкуснятиной, голоса внизу стали громче.
– Ну? – поплотней запахнув халат, Баурджин вышел следом. – Что тут такое?
– Это и я хотела бы знать! – недовольно покусав губу, Турчинай окликнула слугу. – Эй, Чань, что там?
– Двое голодранцев отказываются от омовения, госпожа!
– Отказываются от омовения? – вдова зло прищурилась – и нежное лицо её вдруг исказилось в отвратительнейшей гримасе. – Так гоните в шею! А, впрочем, нет. Вымойте их сами, а потом – пусть едят, сколько влезет.
– Какая трогательная забота о чистоте! – пошутил нойон.
– Ты здесь?! – Турчинай оглянулась, злобно сверкнув глазами… Но тут же решительно уняла злость. – Чистота – первое дело. Ты знаешь, я очень боюсь всяких заразных болезней.
– Да уж, – кивнул Баурджин. – Неприятная штука эти самые болезни. Я бы даже сказал – смертельная.
Князь покинул вдову в задумчивости – как-то не вязались её слова о «несчастных мальчиках» с «голодранцами». Похоже, ей не очень-то и приятно кормить весь этот нищий сброд. Чего ж тогда кормит? Вероятно, какой-нибудь обет! Или обязательство, данное покойному мужу. В таком случае, следует признать, Турчинай исполняет его свято.
Ввиду отсутствия времени – слишком уж много неотложных дел навалилось в последнее время – князь вернувшись во дворец ещё засветло. Чу Янь с Фанем, важно расхаживая по приёмной зале, собирали листки с расставленных рядами столов – Баурджин чуть было не подумал – парт.
– А мы уже провели конкурс на должность смотрителя загородных дорог! – приветствовав Баурджина поклоном, похвастал Фань. – Завтра утром проверим, и уже будет ясно, кто победил.
– И кого мы только ни допустили к этому конкурсу, господин! – покачав головой, посетовал мажордом. – Можно сказать – всякого! Как вы и велели, господин князь.
– И это хорошо, что всякого! – оживлённо произнёс секретарь. – Так мы, несомненно, выберем самого умного, знающего и компетентного.
– Так-то оно так, – продолжал ворчать Чу Янь. – Да только сможет ли этот «умный и компетентный» хорошо управлять людьми?
– Конечно, сможет! – секретарь обиженно насупился. – Ведь в заданиях были вопросы и по управлению. Я ж сам составлял!
– Ладно, ладно, спорщики, – урезонил обоих нойон. – Завтра поглядим на вашего избранника.
Фань хлопнул ресницами:
– Осмелюсь напомнить, господин. Не на нашего избранника, а на избранника истины!
– Ай, как хорошо сказал! – насмешливо-одобрительно прищёлкнул языком наместник. – Что, на сегодня уже всё закончили?
– Всё, господин.
Князь махнул рукой:
– Тогда свободны до завтра. Да, этого ворюгу-дорожника, Дакай Ши, не забыли арестовать?
– Дакай Ши дожидается суда в тюрьме, господин наместник! – браво отрапортовал Фань.
– А…
– У его недвижимого имущества выставлено судебное охранение. Не беспокойтесь, господин, вор и казнокрад не избегнет возмездия.
– Вот то-то и хорошо, что не избегнет, – задумчиво протянул Баурджин. – И пусть все тотчас же об этом узнают! В первую очередь, я имею в виду чиновников, а потом уж всех остальных.
– Доброй ночи, господин!
– Доброй ночи, Чу Янь. Доброй ночи, Фань. Кстати, ты не забыл? Завтра мы с тобой отправляемся смотреть выставку!
– Нет, не забыл, господин наместник! – просиял секретарь.
А старый мажордом Чу Янь спрятал улыбку:
– Я распоряжусь насчёт почётного сопровождения, господин!
Нойон поморщился:
– А что, без сопровождения никак нельзя?
– Просто невозможно, мой господин! – Чу Янь приложил руки к сердцу и низко поклонился наместнику.
Просто так, из чистого интереса, просмотрев пару конкурсных работ, Баурджин уже собрался идти в опочивальню, как вдруг в кабинет, испросив разрешения, заглянул секретарь.
– Фань? – удивился нойон. – Ты ещё не ушёл?
– Нет, господин наместник. Хочу доложить… я не мог при посторонних…
– Ну-ну? Что там у тебя?
– За мной целый день ходили двое! Рожи смуглые, узкоглазые, разбойничьи. Вы сказали, докладывать обо всех подозрительных, господин.
– Смуглые, говоришь, – Баурджин усмехнулся. – Молодец, что доложил. Я разберусь. Всё у тебя?
– Ещё кое-что… – юноша замялся. – Тут вот… несколько человек, из числа весьма уважаемых городских обывателей, хотят устроить в городе тангутские школы…
– Тангутские школы? – почесал бородку князь. – А какие же они сейчас?
– По образцу Южной империи, господин.
– Но Ицзин-Ай – город тангутов, значит, и школы в нём должны быть тангусткие! – Баурджин решительно взмахнул рукою. – Пусть будут! Пусть учат тангутскому языку, литературе, истории… Но не забывают и о математике, юриспруденции, географии и прочих науках. Найдутся учителя?
– О, да, господин наместник! – секретарь поклонился настолько глубоко, как никогда прежде не кланялся. – Весьма влиятельные люди будут вам очень благодарны, государь!
Государь? Баурджин прикрыл глаза. Вот и Фань назвал его государем, а не временщиком-наместником. Если так и дальше пойдёт – скоро можно будет перевозить семью. Интересно, как там дела у Чингисхана? Назначил ли он своим наследником Угедея? Если назначил – ничего лучше и не придумаешь, если же нет… Тогда всё зависит от того – кто этим наследником будет.
– Влиятельные люди будут мне благодарны? – удивлённо переспросил нойон. – За что? За тангутские школы? А что, раньше таковых не было?
Секретарь снова поклонился:
– Все школы устраивались по классическим образцам, господин… Могу я спросить? – карие глаза секретаря блеснули и быстро погасли – Фань поспешно опустил веки.
– Спроси, попробуй, – милостиво кивнул князь.
– Вы… тангут, господин наместник?
Баурджин расхохотался:
– Наверное, я тебя огорчу, но – нет. Я из рода найманов.
– Найманские князья часто находили прибежище у нас, – удовлетворённо кивнул Фань. – Сказать честно, я полагал, что монгольский ставленник.
Секретарь вдруг замолк, словно бы опомнился.
– Что ты хотел сказать? – поднял глаза Баурджин.
– Так, ничего… С вашего разрешения, я пойду, пожалуй?
Наместник пожал плечами:
– Иди. Я ведь тебя не держу.
– Прощайте, государь, – юноша поклонился. – Доброй вам ночи.
– И тебе того же.
Странный он парень, этот Фань. После ухода секретаря Баурджин в задумчивости прошёлся по кабинету. Из-за каких-то школ переживает, волнуется… и, кажется, ему совсем не по душе кочевники-монголы. А вот он, Баурджин-нойон, наместник Великого монгольского хана – по душе! Как говорят учёнейшие шэньши – прямо парадокс какой-то!
Покачав головой, князь позвал часового:
– Кто начальник смены?
– Десятник Ху Мэньцзань, господин наместник!
– А ну-ка покличь его! А заодно – пусть позовут начальника моей монгольской стражи.
Пригласив обоих, Баурджин поменял охранявших секретаря воинов – монголов на местных.
– Это не в обиду, – успокоил он Керачу-джэвэ. – Просто твои люди слишком уж примелькались. Потом, через десять дней, снова поменяетесь.
– Но сегодня уже не успеть, князь!
– А я не приказываю сегодня. Завтра!
Завтра снова выдался прекрасный денег, солнечный и погожий. Во дворце Дракона – большом, ещё совсем недавно – полуразрушенном – здании на восточной окраине города, с утра толпился народ – высокородные аристократы, влиятельные чиновники, служивый люд рангом пониже. Ну и, конечно, богема – писатели, поэты, художники. Вот кого Баурджин давно уже хотел пригласить во дворец, устроив грандиозный приём, но, пока вот некогда было. И всё же, всё же необходимо выделить на них время, ведь все эти люди – душа нации!
Пышный кортеж наместника с шиком подъехал к широко распахнутым воротам дворца, по-праздничному украшенным разноцветными флагами, ленточками и фонариками. Придав лицу важное и торжественное выражение, Баурджин хотел было выпрыгнуть из повозки… но тут же передумал – слишком уж это было бы не комильфо – и вылез медленно, вальяжно, опираясь на плечи богатырей-стражников с пышными султанами на высоких шлемах. Он сам был хорош: в жёлтом – императорского цвета – халате с вышитыми драконами, в парчовых сверкающих на солнце наплечниках, в начищенном – больно глазам! – зеркацале-нагруднике червонного золота. Шлема, правда, не надел, как и китайскую круглую шапочку – так и ходил с золотым обручем. Ха! Да теперь, благодаря моднику Фаню, полгорода так ходило! Вон, хотя бы здесь – только старики в шапочках, остальные – так же, как и Баурджин.
– Слава господину наместнику! – выстроившись в шеренгу, грянули хором воины.
Реяли на ветру знамёна, были барабаны, ревели трубы. Всё это, по мнению князя – понты дешёвые – были нужны всенепременно! По ним, как по одёжке, встречали.
Завидев наместника, собравшиеся поклонились. Средь них выделялся высокий худой человек с бледным лицом – устроитель выставки господин Цзы Фань. Родной отец секретаря Фаня!
– Рад видеть вас, господин наместник, – почтительно поздоровался господин Цзы Фань. – Это большая честь для всех нас. Нам приятно, что и из дворца тоже прислали несколько работ. Мы разместили их рядом с работами мастера Пу Линя.
– Мастер Пу Линь из Ляояна – мой добрый друг, – улыбнулся нойон. – Я сам всегда искренне восхищался его искусством. – Ну, что же мы ждём, друзья мои? По-моему, пора приступить к просмотру.
– О, да, несомненно! – взмахнув руками, устроитель выставки, наконец, ответил кивком на почтительный поклон сына, стоявшего слева от князя. А потом с улыбкою обернулся:
– Прошу вас, господа! Смотрите и наслаждайтесь.
Посмотреть и в самом деле было на что! Было и чем насладиться. Например, «сумасшедшей скорописью» великого Чжан Сюя – написанные им иероглифы напоминали выплеснутый на полотно бред пьяной женщины… или сивой кобылы – как квалифицировал для себя Баурджин. Вон, на те иероглифы, лучше смотреть слева, а на эти – справа. Игра света и тени! Инь и Ян. А вот – вот – классика: маэстро Ван Сичжи! Что за чёткость! Что за последовательность! Что за изящество!
Вдоволь полюбовавшись классическими вещами, Баурджин и сопровождающая его свите перешли к следующей стене – местной. И тут было на что посмотреть, и, пожалуй, ничуть не хуже классики. Правда, многие местные мастера открыто подражали Вану Сичжи – и это было хорошо видно. Но вот некоторые… Иероглифы Баурджина на этом фоне выделялись, что он горделиво для себя и отметил. И даже собрали толпу! Не зря, значит, учился когда-то у Пу Линя махать кистью!
Баурджин, в соответствии с правилами выставки, подписал свои работы псевдонимом – «Серебряная стрела». Псевдоним, кстати, оказался довольно прозрачным… впрочем – только для посвящённых. Ведь о серебряном амулете на шее князя знало очень мало людей – раз-два – и обчёлся. Ну, воины монгольской стражи, наверное, видели. Ну Фань – ему Баурджин как-то раз сам показал. Ну Турчинай – это уж само собою. Кстати, её что-то на выставке не было. Быть может, явится позже? Надобно будет спросить – что же понравилось?
Князь перешёл к следующей стене и застыл, поражённый еле уловимой красотою увиденного. Один иероглиф, всего один, напоминающий бегущего человечка. Знак «Да» – «Великий». Вроде бы просто… Но, с каким изяществом выведены линии. И по ним можно понять характер мастера – да-да, несомненного мастера – понять, увидев. Порывистость движений – во-он, как прошла кист, слегка, по касательной, дотронувшись до шёлка, такой порыв свойственен молодости, значит, каллиграф – ещё совсем молодой человек. Но решительный и смелый. А вот эта горизонтальная линия – неровная, словно бы немного дрожащая – несомненно, говорит – нет, намекает! – на какую-то тайну, которую должно хранить ото всех. Но эта тайна – не мрачный секрет разбойников и лиходеев, о, нет, она вполне благородна – о чём неоспоримо свидетельствует благородство и изящество линий. Ах, какой же всё-таки изящный рисунок! Кто интересно автор?
Баурджин наклонился. Ну конечно же псевдоним. И весьма оригинальный! «Свежий Ветер» – так назвал себя неизвестный молодой мастер. «Свежий Ветер» – надо будет запомнить.
На выходе Баурджин подозвал к себе Фаня:
– Ну, как тебе? Что понравилось?
– Ван Сичжи – великолепен! И Пу Линь. А вот Чжана Сюя я, признаться, не очень-то понимаю, точнее, не очень-то принимаю. Весь этот стиль «сумасшедшей скорописи» кажется мне каким-то наигранным, неестественным, может быть, даже излишне эпатажным.
– Да уж, на вкус да цвет товарищей нет! – хохотнул князь.
Фань вдруг хитро улыбнулся:
– А ваши иероглифы я сразу узнал, господин. Их невозможно спутать. Не понимаю – как такое может изобразить ко…
Юноша тут же осёкся, сообразив, что снова чуть было не наболтал лишнего.
– Ты хотел сказать – как такое мог изобразить кочевник? – с усмешкой продолжил нойон. – Видишь ли, дружище Фань, я ведь долго жил в Ляояне.
– Да-да, я слышал об этом из ваших уст.
– И вот ещё что запомни – не каждый кочевник – варвар, как и не каждый варвар – кочевник, – заканчивая разговор, философски произнёс Баурджин.
После посещения выставки князь чувствовал душевный подъём, которого почему-то давненько уже не наблюдал. Сколько себя помнил – и здесь, и в той жизни – он всегда был окружён друзьями да хотя бы и просто приятелями. Живое общение, дружеские пирушки, веселье – всего этого так остро не хватало сейчас Баурджину, что он иногда жалел, что является наместником – а значит, человеком, недоступным для большинства смертных. Может быть, именно поэтому, от недостатка дружеского общения, князь столь часто навещал Турчинай? И ещё ему нравилось общаться со следователем Инь Шаньзеем – тоже, наверное, поэтому. Кстати, тот давно что-то не заходил, не докладывал. Дня два уже, а может, и три.
Чёрт побери, а взять, да и закатить сегодня во дворце бурную ночную пирушку! Кого позвать? Фань ещё, пожалуй, молод, не стоит спаивать мальчика, кто остаётся? Чу Янь? Этот умный, любезный, но слишком уж чопорный господин? Управитель дворца – одно слово. Нет уж, что-то не очень-то хочется с ним сидеть. А с кем тогда? Керачу-джэвэ? Простоват, но в качестве собутыльника вполне сойдёт. Лишь бы только не спился – монголы на это дело падкие. Ещё кто? Ху Мэньцзань? Пить с простыми десятниками как-то тоже… не того. О! А, может, произвести его в сотники? Хм. Да и с сотниками-то, честно говоря… Ещё не хватало слухов о том, что наместник великого монгольского хана – пьяница, и пьёт с кем ни попадя!
Сон что-то никак не хотел приходить, и в голову лезли разные мысли, большей частью тоскливые – об оставленной в кочевье семья.
Поворочавшись, Баурджин встал, оделся и, пройдя кабинетом, выглянул в приёмную. Стоявшие у дверей часовые не спали, несли службу исправно. Один – стражник десятника Ху Мэньцзаня, другой – монгол Керачи-джэвэ.
Пройдя мимо часовых, наместник спустился на первый этаж, в караульное помещение. При виде князя игравшие в кости воины тут же вскочили, почтительно кланяясь. Гремя, упали на пол костяшки.
– В азартные игры играем? – усмехнулся нойон.
– Так, чуть-чуть, – заступился за своих десятник Ху Мэньцзань. – Иногда.
– Ла-адно, – Баурджин махнул рукой. – Вот что, Ху. Выйди-ка!
Прихватив алебарду, десятник послушно вышел.
– Сходи за Кераче-джэвэ, – приказал князь. – Прихватите кувшин вина и поднимайтесь в приёмную. А свою алебарду можешь оставить в караулке!
Оба – и Керачу-джэвэ, и Ху Мэньцзань – поначалу стеснялись, но потом, уже после первого кувшина, ничего, разошлись – раскраснелись, повеселели. А Баурджин им всё подливал – и попробуй-ка, не выпей! Впрочем, невольные гости и не думали отказываться.
– А ну-ка, – поставив опустошённый бокал, Баурджин усмехнулся. – Расскажите-ка что-нибудь весёленькое!
– Весёленькое? – гости переглянулись.
– Ну-ну! – подзадорил князь. – Неужели ничего интересного во дворце не случилось?
– Да всё, как обычно, – пожал плечами десятник. – О! На заднем дворе конкурс устроили – кто самый меткий.
– Из арбалетов стреляли? – заинтересованно спросил Баурджин.
– Не, из луков.
– И кто ж победил?
Ху Мэйцзань неожиданно расхохотался:
– Ни в жизни не поверите, господин! Сюань Лэ, слуга! Ну, крепыш такой, краснощёкий.
– Краснощёкий слуга?! – непритворно ахнул нойон. – Ну надо же! А ведь это я ему посоветовал заняться каким-нибудь делом. Ты смотри – лучших воинов победил, а?
– Моих бы не победил, – произнёс вдруг Керачу-джэвэ горделиво, и даже с некоторым оттенком презрения. Впрочем, тут же исправился. – Извини, дружище Ху, но это так и есть. Монголы с детства – лучники, в отличие от твоих воинов.
– Что правда, то правда, – не стал спорить десятник. – В стрельбе из лука твои – первые. Однако, что касается алебарды, копья или рукопашного боя – тут мы ещё поглядим, кто кого!
Баурджин посмеялся и уже хотел было предложить устроить соревнование, но тут же раздумал – незачем обострять противостояние между двумя группами охраны – тангутской и монгольской. Конечно, соперничество между ними должно быть – это лишь на пользу дела, но именно что соперничество – а не открытая и прямая вражда. Не стоило без нужды обострять отношения между стражами.
Подумав так, нойон почесал бородку и предложил гостям попеть песен:
– Кто из вас проиграет – тому и бежать за третьим кувшином!
– О, – обрадовался Керачу-джэвэ. – Песен я много знаю.
Баурджин с размаху хлопнул его по плечу:
– Ну, тогда ты и начинай.
– Ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы… – гнусавым голосом Керачу-джэвэ взял низкую ноту. – Еду-еду-еду-я-а-а-а-а-а! Слева от меня – трава-а-а-а, справа – трава-а-а-а… а в оврагах густой туман…
– Степь да степь кругом, – склонившись к десятнику, перевёл князь. – Травы да туман.
– Еду-еду-еду я-а-а-а-а-а…
Ну до чего ж уныло! Прямо нью-орлеанский блюз какой-то.
– Еду-еду-еду я-а-а-а-а-а…
– Хорошо поёшь, Керачу! – скривившись, похвалил Баурджин. – Ну, пока хватит. Послушаем уж теперь десятника.
– Эгхм, – Ху Мэньцзин прокашлялся, немного помолчал и вдруг запел неожиданно красивым и хорошо поставленным баритоном.
И так чудно, так хорошо пел десятник, что князь чуть было не прослезился. И потом спросил:
– А повеселее что-нибудь знаешь?
– Могу и весёлую, – тряхнул головой Ху Мэньцзань. – Пожалуйста!
Поднялся, прошёлся по кабинету с притопами и прихлопами, свистнул, затянул что-то на мотив «Вдоль по Питерской»…
– Молодец, Ху! – похвалил Баурджин. – В твоём десятке, наверное, все поют?
– Все, господин наместник! – Ху Мэньцзань с гордостью кивнул. – А ещё – и играют на музыкальных инструментах.
Князь засмеялся:
– Прямо целый оркестр. И хор имени Пятницкого. Э, дружище Керачу! Похоже, тебе за вином бежать.
– Я схожу, – неожиданно вызвался десятник. – Заодно принесу какой-нибудь инструмент.
Ху Мэньцзань отсутствовал долго – Баурджин уже успел выслушать «короткую песню» Керачу-джэвэ, и тут уже собирался затянуть «длинную», когда наконец вернулся десятник с кувшином и каким-то струнным инструментом, несколько напоминавшим домру с длинным вытянутым грифом.
Усевшись на ковёр, скрестив ноги, тронул рукою струны, наигрывая какую-то весёлую мелодию… под которую Керачу-джэвэ, недолго думая, тут же пустился в пляс, да так, что невзначай столкнул стоявшую в углу на небольшом постаменте старинную лаковую вазу. Столкнул и разбил вдребезги! И, с виноватым видом оглянувшись на князя, принялся подбирать осколки.
– Ну, вот ещё! – замахал руками нойон. – Завтра слуги уберут всё. Иди-ка лучше сюда, Керачу, – выпьем.
– Выпить – всегда полезно, – Керачу-джэвэ охотно присоединился к компании.
Опростав бокал, Баурджин мечтательно прикрыл глаза:
– Помнится, заехал как-то ко мне в гости Угедей-хан…
– Хан Угедей? – удивлённо раскрыл рот монгол. – Вы с ним знакомы, господин?
– Ну конечно знаком! – рассмеялся князь – Угедей-хан – мой друг. Вот что… Давайте-ка выпьем за его здоровье!
– О, охотно! – Керачу-джэвэ обрадованно потёр руки, похвастался: – Мой род ведь из кочевья Угедей-хана!
Баурджин хитро прищурил глаза и негромко дополнил тост:
– Тогда выпьем ещё и за то, чтоб мой друг Угедей-гуай стал Великим ханом!
– За это стоит выпить не один кувшин, господин! – тряхнул головой монгол.
Нойон только диву давался – он ведь почему-то считал Керачу-джэвэ человеком старшего сына Чингисхана Джучи. Кстати, Джучи к Баурджину относился прохладно, как и его брат Чагатай. Что же касается младшего сына повелителя Толуя – то тот, похоже, был конченым алкоголиком.
Угедей! Угедей должен стать официальным наследником! И станет им, несомненно станет, ведь этого хотят лучшие умы монгольской империи – Елюй Чуцай и Шиги-Кутуку! Баурджин усмехнулся – он всегда восхищался умением Чинегисхана подбирать людей и делать преданнейших друзей из врагов – вот хотя бы вспомнить Джиргоатая-Джэбэ. Был тот ещё фрукт – разбойники и лиходей, едва не поразивший стрелой самого Чингисхана – и стал одним из лучших полководцев империи! Так и он сам, Баурджин, тоже поначалу был врагом… тогда ещё не Чингисхана, а просто Темучина. А кем стал? Доверенным лицом! Наместником! Наместником… Не столь уж это и хорошо, куда лучше быть вассалом – практически независимым государем Си-Ся! Да-да, надобно будет подобрать под свою руку всё государство, чем чёрт не шутит?! И устроить здесь всё так, как нужно по справедливости.
Допив очередной бокал, погруженный в собственные мысли Баурджин-Дубов вдруг с неожиданным ужасом осознал, что эти мысли его не имеют ничего общего с «единственно верным учением»! Более того – они прямо оппортунистические! Никакого «светлого будущего» на началах коммунизма и атеизма Баурджин почему-то строить не собирался, даже в отдельно взятом городе. Жизнь – она ведь совсем другому учила, и совсем к другому вела. Какой там к чёрту коммунизм? Вот бы с чиновниками-мздоимцами справиться – и со спокойной душой можно самому себе золотой памятник ставить!
Князь и не заметил, как гости тихонько ушли – задремал, даже песню не спел, как собирался. А ведь хорошую песню хотел спеть, да и не одну: «Варшавянку», «Беснуйтесь, тираны», «Взвейтесь кострами, синие ночи»…
Утро ударило князю в глаз острым сверкающим лучиком восходящего солнца. За окнами дворца громко щебетали птицы. Баурджин проснулся, умылся под рукомойником, натянул верхний – синий, с жёлтым – халат и, позвонив колокольчик, вызвал цирюльника-брадобрея.
Тот явился в сопровождении секретаря и мажордома. Все трое вежливо поклонились.
– А, явились! – ухмыльнулся князь. – Что-то вы раненько сегодня.
– Так день-то уже прибавился, господин, – с улыбкой отозвался Фань.
– Вижу, что прибавился, – Баурджин посмотрел в окно. – Ну, что там у нас на сегодня намечено?
– С утра – приём челобитчиков, господин наместник. А после обеда – текущие дела.
– А что у нас текущее?
– Нужно ввести в должность победителя конкурса, – напомнил секретарь.
– Краснощёкого слугу, что ли? – не понял поначалу князь. – И в какую ж должность его… Господи! О чём это я?
Фань и Чу Янь удивлённо переглянулись.
– Осмелюсь подсказать, речь идёт о конкурсе на замещение должности смотрителя загородных дорог.
– Ах, ну да, да! – вспомнил наконец Баурджин. – И кто там победил?
– Некий Чжи Ань – но это псевдоним. Кто это такой, мы узнаем позже.
– Как узнаете, победителя сразу ко мне, на утверждение. В любое время! – вытянув шею, князь подставил подбородок под бритву брадобрея.
Тот – невысокий смешливый толстячок, по имени, кажется, Сянь или Сюнь – ловко побрив щёки и шею, принялся подравнивать светлые княжеские усы и щегольскую бородку.
– Прошу взглянуть, великий государь, – льстиво улыбаясь, цирюльник взял в руки большое серебряное зеркало.
– Хм… – рассматривая собственное изображение, Баурджин – как почти всегда – не мог сдержать улыбки. Этакий Генрих Наваррский или кардинал Ришелье! Видело б его бывшее красноармейское начальство! Аристократ, мать ити. Впрочем, а почему бы и нет?
Вошли слуги – средь них и краснощёкий крепыш Суань – принесли верхнее официальное платье из сверкающей плотной парчи.
– Говорят, ты неплохо управляешься с луком? – одеваясь, поинтересовался нойон.
Слуга молодцевато вытянулся:
– Не врут, господин наместник! Не только с луком, но и с арбалетом тоже.
– Молодец! – Баурджин рассмеялся и похлопал слугу по плечу.
Присутствующий при том Чу Янь аж покривился, а Фань ничего – только лишь улыбнулся.
– Ну-с! – усевшись за стол в высокое резное кресло, князь потёр руки. – Давайте сюда челобитчиков!
Первым, всё время униженно кланяясь, вошёл какой-то неприметный человечек, беженец из восточных районов. Просил разрешения на поселение в городе, дескать, сей вопрос чиновники никак не могут разрешить без участия самого высшего руководства.
– Э го почему же не могут? – строго спросил Баурджин.
Проситель ещё раз поклонился:
– Говорят, что нет инструкций. У меня, видите ли, не совсем простое дело – я ведь раньше имел недвижимость в Ицзин-Ай – дом, но потом уехал, а домом неправомерно завладели мои родственники, наделали долгов, потом кто-то из них умер, а кто-то уехал – дом забрали за долги в казну, и…
– Вам придётся уплатить долг, – перебил князь. – Если, конечно, вы хотите вновь вступить во владение домом. Обратитесь к моему секретарю – он поможет разобраться в вашем деле.
– Благодарю вас за участие, государь!
– Не за что. Это всего лишь моя обязанность, как правителя города. Следующий!
Следующим оказался лысый старик в длинном одеянии из тёмно-синего шёлка – Сань Канжу, архивариус ведомства чинов.
– Пришёл просить у вас денег, господин наместник, – с поклоном сообщил он. – И нового расследования.
– Так-так-так, – Баурджин покачал головой. – И по какому же поводу?
– Не так давно случился пожар в отделе почётных титулов, сгорели все архивы…
– Да-да, – кивнул князь. – Кажется, я что-то об этом слышал.
– Четвёртый секретарь Гу Мунь уже понёс уже наказание за свою рассеянность – уходя, забыл потушись свечи, – пояснил чиновник. – От них всё и сгорело. По нашей вине – потому и восстанавливать все мы должны бесплатно.
– Должны, – Баурджин развёл руками. – Таковы правила, что уж с этим поделать? Боюсь, что ничем не смогу вам помочь.
Старик неожиданно улыбнулся:
– И мы бы, конечно, ответили за своё головотяпство сами, но…
– Ах, есть ещё и «но»? – вскинул глаза нойон.
– Да, господин, имеется! – твёрдо произнёс Сань Канжу. – Тут не всё так просто, с этим пожаром…
Баурджин скривился:
– Постойте, постойте! Что же, вы хотите сказать, что по факту пожара дознание не производилось?
– Производилось, господин наместник. Но сейчас неожиданно всплыли новые факты.
– Какие же? – наместник с интересом взглянул на чиновника.
– Я привёл с собой Гу Муня, обвинённого в пожаре секретаря. Он кое-что расскажет, если вы, конечно, позволите.
– Давай, – махнул рукой князь. – Зови своего секретаря-раззяву! Так и быть, послушаем.
Четвёртый секретарь отдела почётных титулов оказался робким молодым человеком с вытянутым унылым лицом и длинным носом вечного неудачника. Держался он застенчиво, войдя в приёмную, долго кланялся и громко бормотал приветствия.
– Ну? – нетерпеливо перебил Баурджин. – Рассказывай всё в подробностях. Какие такие новые факты?
– Мышь, господин, – тихонько пробормотал Гу Мунь.
Князь вскинул брови:
– Какая ещё мышь?
– Она, видать, задохнулась во время пожара, никак не смогла выбраться, – туманно пояснил секретарь. – А я потом не обратил внимания – мышь и мышь – выбросил. А теперь вот вспомнил! Господин Сань Канжу, мой непосредственный начальник, выспрашивал меня о том, не случилось ли перед пожаром чего-нибудь подозрительного, вот я и вспомнил.
– О, Христородица! – воскликнул нойон. – Да при чём же тут мышь-то?
– У неё сильно обгорел хвост!
– Так ведь пожар! – Баурджин посмотрел на посетителей. Словно на клинических идиотов. – Пожар! Огонь! Вот и обгорел хвост.
– Это ещё не всё господин наместник, – пришёл на помощь подчинённому старик Сань Канжу. – Гу Мунь клянётся, что от остатков хвоста этой самой мыши сильно пахло смолой и серой.
– И что с того?
– Такой состав часто используют поджигатели, господин!
Баурджин нервно хохотнул:
– Ах, вот оно что. Значит что же, хотите сказать, кто-то специально поджёг ваш архив?
– Именно так, господин наместник!
– Ну, вы уж совсем с ума посходили… Ничего себе – факты! Мышь какая-то, хвост обгорелый… Кроме тебя, Гу Мунь, эту мышь хоть кто-нибудь видел?
– Не знаю, государь, – секретарь развёл руками. – Может, и видал кто, да, думаю, не обратил внимания.
– А что же ты раньше-то молчал? Ничего не сообщил производящим дознание лицам!
Гу Мунь шмыгнул носом:
– Так они и не спрашивали. Поинтересовались только, кто последним уходил из архива, я и сказал, что – я. Вот они и решили, что от свечи загорелось, а я ведь тушил! Точно тушил!
– Вот что, хорошие мои, идите-ка вы в суд! – подумав, решительно заявил Баурджин. – С таким сложным делом путь судьи разбираются. Идите, идите, что встали?
– Уже идём, господин наместник.
Оба – начальник и его подчинённый – уныло поклонились и вышли.
В приёмную заглянул Чу Янь:
– Не пора ли подавать обед, господин наместник?
– Обед? – нойон задумался. – А что посетители? Никого больше нет?
– Нет. На сегодня все кончились, господин.
– Ладно, тогда давайте обедать… Да, – Баурджин почесал бородку. – Вы случайно не знаете, что это за человек, архивариус отдела почётных титулов?
– Вы имеете в виду Сань Канжу? – Чу Янь поспешно спрятал улыбку. – Кто же его не знает? Скупердяй ещё тот, извиняюсь за грубое слово, к тому же ещё и придира. Мало кто может с ним сработаться, вот бедняга Гу Мунь – исключение. И то – только потому, что слишком уж робкий.
– Про мышь какую-то рассказывал, – князь покачал головой. – Вроде как от неё всё загорелось.
Мажордом усмехнулся:
– Сань Канжу, чтоб что-нибудь выгадать, ещё и не то может выдумать. Небось, просил на ремонт денег?
– Просил, – отмахнулся князь. – Ещё и расследование просил новое. Не знаю, чего уж там расследовать?
– Ой, да, конечно же, нечего, мой господин – время терять только.
– Ну-с, тогда ладно, – заканчивая разговор, Баурджин потёр руки. – Велите подавать обед, Чу Янь.
Мажордом, поклонившись, ушёл, а князь всё же задумался. Этот старик-архивариус, Сань Канжу… Его ведь все во дворце знают, и не только во дворце. Баурджин позвонил в колокольчик:
– Фань!
– Да, господин наместник? – войдя, поклонился секретарь.
– Кто такой Сань Канжу?
– А, чиновник из отдела почётных титулов! – Фань неожиданно улыбнулся. – Пожалуй, это один из самых старейших служащих ведомства чинов. Он служит так давно, что никто уже и не помнит – с какого времени. И, несмотря на старость и некоторые, что уж говорить, странности, которые, впрочем, бывают у всех стариков, Сань Канжу – чиновник с большим опытом и даже память его редко подводит. Да, конечно, он несколько прижимист и большой педант, но для служащего это совсем неплохо. Да, ещё, говорят, он очень любит собирать и разносить всякого рода слухи и сплетни. Так, по-старчески.
– Просит нового расследования пожара, – усмехнулся князь.
– Да я слышал, – секретарь снова поклонился. – Могу я дать совет?
– Слушаю!
– Сань Канжу – такой человек, просьбы которого не стоит игнорировать, хотя бы даже из одного уважения к старости. Но и идти у него на поводу тоже не стоит.
– И что же тогда делать? – Баурджин хохотнул. – Ты, Фань, только что высказал два взаимоисключающие решения. С точки зрения философии оно, может, и хорошо, но вот в жизни… Даже не знаю, что и сказать. Поясни-ка подробней, что ты всё-таки предлагаешь?
Секретарь кивнул:
– Предлагаю никаких денег им на ремонт не давать, но новое расследование назначить и провести. Правда, поручить его какому-нибудь практиканту или лентяю, ну, чтобы не отрывать занятых людей от важных дел.
– А что? – потянувшись, улыбнулся нойон. – Пожалуй, это не такая уж и плохая идея, Фань! Так и поступим. Да, не забудь сообщить о принятом решении в ведомство чинов.
– Обязательно, господин наместник.
Ближе к вечеру Баурджин вышел на галерею, встал, облокотившись на балюстраду, и долго любовался закатом. Золотисто-багряные солнечные лучи отражались в далёкой реке, оба рукава которой казались охваченными пламенем. Посмотрев на реку, князь вдруг подумал о том, что следователь Инь Шаньзей что-то давненько не докладывал о ходе расследования. Интересно, как там идут дела? Удалось ли выйти на тех, кто убил ремонтников, сбросив мёртвые тела в реку? Может, и удалось. Если где-то кто-то кому-то что-то поведал. Это ведь только наивные дурачки думают, будто преступления раскрываются с помощью улик и могучего интеллекта следователя. На самом-то деле – вовсе не так. Просто имеются доверенные людишки – секретные сотрудники – они и вынюхивают, и докладывают, вот как Кижи-Чинай у Инь Шаньзея.
Погруженный в мысли, князь поужинал и отправился в опочивальню, захватив с собой классический роман ужасов Шэня Цзицзи. Захотелось вот отдохнуть ото всех дел, почитать перед сном разную беллетристику.
Приказав часовым никого не пускать, Баурджин разлёгся на ложе, подложив под голову целую гору подушек, и погрузился в чтение, которое ему, правда, быстро наскучило – речь в романе шла о каких-то оборотнях, привидениях, несчастных принцессах и заколдованных лесах. По мнению Баурджина-Дубова – самая что ни на есть антинаучная чуши, пропитанная дурацкими деревенскими суевериями, одним словом – сказки.
Наместник отложил в сторону роман и взял с прикроватного столика объёмистый список – конкурсную работу на замещение должности смотрителя пригородных дорог. Раскрыл, вчитался…
– Следует признать, что ремонт дорог, особенно загородных, где контроль со стороны властей значительно меньше, есть дело крайне выгодное на только для самого производителя работ, но и для всех рабочих, включая самого последнего землекопа.
Ого! Князь покачал головой – однако, интересное мнение у этого господина… господина… Баурджин наконец, нашёл написанное на краю свитка имя – Чжи Ань. Не имя – псевдоним.
А дальше читать стало ещё интереснее – куда там роману ужасов! – господин Чжи Ань своё мнение обосновывал, причём в самых мельчайших подробностях.
– К примеру, если рекомендованную и утверждённую ширину дорог в десять шагов сократить хотя бы на пол-чи, в результате производитель работ положив в свой карман по две связки яней с каждого ли ремонтируемого пути. Просто, если чуть-чуть уменьшит обочину. Однако, есть и другие пути мошенничества и обмана – перед ремонтом необходимо сделать вскрытие дорожного полотна, как врач вскрывает тело раненого. И, как врач ясно видит внутренности, так и производитель работ – причину ремонта. Однако вскрытие дороги не столь уж дешёвое дело, а поэтому можно её не вскрывать, а лишь наскоро подлатать сверху, забросав ямы мраморной крошкой, которую уже через месяц полностью выбьют копыта коней и колёса повозок. И тогда снова появятся ямы. Слишком уж рано! Чтобы крошка сохранилась, существуют разные хитрые растворы, применяемые нечистыми на руку мошенниками в зависимости от того, какой срок должно простоять дорожное покрытие до очередного ремонта – три месяца, четыре, полгода. А если делать ремонт как следует, то можно потом ездить по отремонтированному участку десять-пятнадцать лет, что, однако, вряд ли нужно ремонтникам, с этой дороги кормящимся…
Какие здравые рассуждения! Баурджин даже присвистнул – ну надо же! Умный и приметливый человек этот Чжи Ань. Интересно, кто он? Наверное, дорожный мастер, уж слишком хорошо разбирается в данном вопросе.
Ещё немного почитав, наместник, наконец, погасил светильник и закрыл глаза. Прогоняя сон, где-то за стеной крепости вдруг завыла собака. Потом громко заурчало в животе – наверное, съел что-нибудь не то. Затем показалось вдруг, будто в коридоре, у дверей кабинета, с кем-то громко ругается часовой. Князь приоткрыл глаза и прислушался – нет, не показалось, и в самом деле ругался.
Накинув на плечи халат, Баурджин прошёл в кабинет:
– Что там такое?
– Осмелюсь доложить – к вам рвётся наложница.
– Наложница? – удивился князь. – Я же сказал – сегодня никого не пускать! Это касается и наложниц.
– Она говорит – вы приказали ей входить в любое время!
– Что-о?! А ну, давай-ка её сюда!
Воин отодвинулся в строну, и в кабинет наместника вошла пышноволосая красотка Сиань Цо. Ничуть не смущаясь, вытащила из-за пояса какую-то бумаженцию, с поклоном протянула нойону.
– Чжи Ань, – взяв, машинально прочёл тот. – Что? Что это такое, Сиань?
– Это мой псевдоним, – девушка скромно опустила глаза. – Тот самый, под которым я подавала работу на дорожный конкурс.
Баурджин от удивления не знал, что и молвить. Лишь протянул:
– Что же, ни Чу Янь, ни Фань мне ничего не сказали….
– А они и не могли сказать, – засмеялась девушка. – Я просто стянула со стола псевдоним – они написали их на бумаге – а потом подсунула свою работу в общую стопку, И вот, кажется, победила!
– Ну, Сиань Цо… – Баурджин махнул рукой. – Ну, заходи, поговорим. Выпьешь вина?
– Охотно, мой господин.
Прикрыв дверь, Баурджин кивнул девушке на стоявший в углу диван, обтянутый зелёным шёлком, и самолично налил вино из пузатого кувшина:
– Пей, Сиань. И скажи мне – откуда ты это всё знаешь?
– Я же говорила, – наложница пригубила вино. – Мой отец долгое время работал дорожным мастером. Очень хорошим дорожным мастером. И что характерно – честным. Иначе б я не сидела сейчас здесь.
– Так ты скоро и не будешь сидеть! – хохотнул князь. – Отправишься на работу!
– Как – на работу?! – Сиань Цо чуть было не поперхнулась вином, и Баурджин легонько постучал по её спине ладонью.
– А так! С завтрашнего дня ты, душа моя, возглавишь отдел по ремонту загородных дорог! И наведёшь там должный порядок!
– Но… Но… – Сиань Цо в ужасе захлопала ресницами. – Но я же это всё в шутку! Просто хотела доказать, что и мы, девушки, способны на многое в этом мужском мире!..
– Так ведь и доказала! – Баурджин не мог удержаться от смеха. – Доказала, а теперь иди, работай!
– Вы это серьёзно, мой господин?!
– Более чем!
– Но, может быть…
– Хватит болтать, и никаких «может быть»! – сурово распорядился князь.
Девушка сидела рядом с ним – побледневшая, потерянная, она явно не думала, что её невинная шутка вдруг обернётся таким вот образом.
Баурджину даже вдруг стало её жалко, правда вот менять своего решения он и не собирался. Подвинувшись ближе, князь погладил девушку по голове и обнял за плечи:
– Ну, что ты, Сиань! Не такое уж это и трудное дело.
– Да-а, не трудное… – было такое впечатление, что несчастная вот-вот заплачет.
И чтобы этого не случилось, не терпевший женских слёз Баурджин поспешно поцеловал её в губы. А рука его быстро скользнула за ворот распашного девичьего платья, прикасаясь к нежной коже. Вот обнажилось одно плечо… второе… Вот показалась грудь… И Баурджин впился губами в сосок. Девушка застонала, выгнулась, сбрасывая с себя остатки одежды. Князь схватил девчонку в объятия, увлекая в спальню…
Ах, какой красивой была Сиань Цо! Правда, быть может, не такой утончённо-загадочной, как Турчинай, но зато куда более молодой и непосредственной в любовных утехах.
– Ах, мой господин! – выгибаясь, стонала наложница. – Как я всё-таки счастлива, что зашла сегодня к тебе. Ты ведь не прогонишь меня этой ночью?
– Не прогоню, – ухмыльнулся наместник. – Только помни – завтра тебе на работу.
Он вдруг пожалел, что и впрямь, очарованный Турчинай, давно не звал к себе в постель наложниц, вот хотя бы эту – юную большегрудую красавицу Сиань Цо. Какое у неё упругое, молодое тело, как тверда грудь… И как блестят глаза, как растянулись в улыбке томные губы… а зубы? Жемчуг, речной жемчуг, а не зубы!
– Иди ко мне, душа моя! – погладив девушку по спине, позвал Баурджин. – Иди ближе… вот так…
Наложница снова застонала, сладострастно и томно, и её лучистые карие глаза, казалось, светилось счастьем.
– Ну, вот, – наконец, произнёс князь. – А ты говорила – работа!
Подмигнув, он весело засмеялся, и Сиань Цо тоже заразилась, зашлась смехом. Так и хохотали вместе, долго-долго, покуда вдруг девушка не присмотрелась к висевшим на шее нойона талисманам. Один, серебряную стрелу, она уже видела и раньше, а вот второй – перстень с «тигриным глазом»…
Увидев его, Сиань Цо отпрянула в ужасе, словно бы прикоснулась к змее:
– Откуда… Откуда у вас эта вещь, господин?
– Подарок, – не стал врать князь. И в самом деле – зачем врать наложнице?
– Это кольцо… Его подарила женщина? – девушка закусила губу.
– Женщина, – кивнул Баурджин. – А тебе, душа моя, что до неё?
– Её зовут Турчинай, – молвила наложница тихо и безысходно. – Ведь так?
– Так. А откуда ты знаешь?
– Я была у неё в танцовщицах два с половиной месяца. Больше не вынесла… Хочу предупредить вас, мой господин – это очень злая, коварная и опасная женщина! А её душа изменчива, как душа ядовитейшей болотной гадины, или вот, как этот перстень, «Тигриный глаз». О, как ей бы подошло это прозвище!
– Тигриный глаз, говоришь? – негромко повторил князь. – Что ж, посмотрим.
Я много слов в своей душе храню…
Я жду всю жизнь, я верен их огню…
Весна навалилась на город тёплым, пахнущим пряными травами, ветром, зелёной блестящей листвою, буйным цветом акаций и лип. Каждый день ярко светило солнце, и небо было безоблачным и голубым, а ночью – звёздным. Влюблённые парочки прогуливались по липовым аллеям близ самой крепости каждый вечер, и до поздней ночи заливисто пели соловьи.
Баурджин почти каждый вечер собирал у себя компании. Нет, не только, и не столько для пьянства, сколько для общения и скорейшего решения важнейших дел, которые наместнику казалось лучшим обсуждать именно так, в ближнем кругу, весьма частым гостем в котором стал и судебный чиновник Инь Шаньзей. А дела, честно сказать, двигались медленно – почти что никак. По указанию следователя его доверенный человек Кижи-Чинай несколько раз заговаривал об убитых рабочих с хозяином постоялого двора Шань Ю и обслугой. Не очень-то много удалось выяснить – лишь только то, что места для четырёх человек – ремонтников – были заранее оплачены каким-то неприметным господином, имени которого никто не запомнил. Установить сего господина – именно такую задачу и поставил теперь следователь Инь Шаньзей своему доверенному человеку, и задача сия, похоже, оказалась для того неподъёмной.
– Весна, – сидя на галерее в глубоком кресле, Баурджин отпил из широкой пиалы чай и, прикрыв глаза, посмотрел на редкие оранжевые облака, подсвеченные вечерним солнцем. – Скоро – вой уже сейчас – по шёлковому пути пойдёт множество караванов, куда больше, чем зимой. А банда жестоких разбойников так до сих пор и не найдена! – князь раздражённо поставил пиалу на переносной столик. – Что, плохо ищете?
Инь Шаньзей ничего не ответил, лишь опустил глаза – а что тут скажешь? Никаких новых жестоких убийств в последнее время не было – с одной стороны, хорошо, но с другой – совершенно не за что зацепиться. Подставной караван, отправленный в целях привлечения лиходеев, так никого и не привлёк и, судя по всему, спокойно проследовал до Турфана. А теперь вот должен был вернуться обратно.
– Вы хоть бы какие-нибудь товары с ним отправили, Инь, – с плохо скрытой издёвкой проговорил Баурджин. – Всё не зря б прогулялись ваши людишки.
– Я отправил, – чиновник машинально кивнул. – Горный хрусталь, чай, ткани. Невозможно же, чтобы караван – и вообще без товаров.
– Ну, значит, будете с прибылью, – князь еле-еле подавил раздражение, а потом спросил: – Может, дать вам ещё людей?
– У меня хватает своих, господин наместник.
– Хватает?! И чем же они занимаются, интересно?
– Ищут. И я не сомневаюсь – найдут.
– Найдут? Когда рак на горе свистнет? Долго, долго, Инь!
– Мои люди внедрились почти во все разбойничьи шайки, – негромко заметил чиновник. – Теперь остаётся только ждать.
– Ждать? Да сколько же можно ждать?! – взорвался нойон. – Работать, работать надо!
– Мы работаем, господин, – следователь с шумом глотнул из расписной пиалы давно уже остывший чай. – Я хотел бы поговорить с вашим секретарём Фанем.
Баурджин пожал плечами:
– Поговорить? О чём?
– Хочу попросить его составить подробнейший список всех дел, которые могло бы прервать неудавшееся покушение.
– Он уже рассказывал!
– Подробнейший, господин. Хочу проверить каждую мелочь.
– Проверяйте, коли заняться нечем, – махнул рукой князь. – Да, вот ещё я хотел вам поручить…
Баурджин кратко рассказал о претензиях Саня Канжу.
– Сильно там не напрягайтесь, пошлите какого-нибудь самого непутёвого молодца, для виду только. Найдутся у вас в ведомстве недотёпы?
– Полным полно, – хмуро кивнул Инь Шаньзей. – Вот недавно приняли на службу одного из глухой деревни…
Князь допил чай и, потянувшись, неожиданно спросил, прикрывая глаза рукой от сверкающего закатного солнца:
– А что значит – неприметный человек? Я имею в виду того, что заплатил за рабочих. Неприметный… Так что, бывает?
– Нет, конечно, – усмехнулся следователь. – Его просто никто как следует не рассматривал и не запомнил – ни к чему было, мало ли людей заранее резервируют места для своих знакомых и родственников. Впрочем, одна привязка есть…
– Привязка? – нойон живо повернулся к собеседнику. – Что ж вы о ней молчите, Инь?
– А пока нет результатов. Но привязка есть – видите ли, от того неприметного господина сильно пахло имбирём.
– Имбирём? – Баурджин хохотнул. – И что с того? От меня тоже так пахнет, когда имбирного пива напьюсь.
– Мы проверяем сейчас все корчмы, где варят такое пиво.
Наместник лишь махнул рукой – мол, проверяйте, посмотрим, что из всего этого выйдет.
На улице уже сгущались сумерки, и Баурджин милостиво разрешил гостю отправляться домой. А сам ещё долго сидел в кресле на галерее, наблюдая, как тонет за чернотой гор оранжевый шар солнца. И лишь только когда в чёрном ночном небе вспыхнули звёзды, а над крышей дворца повис рогатый мерцающий месяц, наместник отправился в опочивальню.
Ночью, нет, уже под утро, случилась гроза, и сверкающие синие молнии с грохотом рвали небо. А потом грянул дождь, проливной, могучий и сильный, его крупные капли стучали по крыше, словно пулемётные очереди.
Едва взошло солнце, гроза прекратилась, так же внезапно, как и началась. Чистый, вымытый ночным ливнем город вступал в новый день.
Князь едва успел умыться и принять лёгкий завтрак, как уже Чи Янь доложил о первых посетителях, точнее, о посетительницах:
– К вам бывшая наложница Сиань Цо, господин. Ныне – начальница отдела загородных дорог.
– А! – Баурджин улыбнулся. – Молодой специалист! Ну, пусть заходит.
Нойон даже не сразу узнал девушку, настолько та изменилась! Куда только делась обычная приниженность наложницы?! Куда пропал томный взгляд, грациозные кошачьи движенья, покорная и мягкая улыбка? Совсем другой человек стоял сейчас перед князем, если судить по внешнему виду. Совсем другая Сиань – уверенная в себе, строгая, с пронзительным взглядом чуть прищуренных глаз. Да и одета девушка была соответственно рангу – светло-зелёный, наглухо застегивающийся халат с узким шёлковым поясом, чёрная шапочка шэньши, на ногах – остроносые, испачканные глиной, сапожки. На плече – дорожная сумка из плотной ткани.
– Не смотрите на мою обувь, господин наместник, – перехватив взгляд нойона, улыбнулась Сиань Цо. – Дорожная грязь врезается намертво. Легче сменить сапоги, чем отчистить.
Князь поднял глаза:
– О, да ты прямо со стройки?! То есть я хотел сказать – с дороги.
– Да, оттуда, – устало кивнула девушка.
– Да ты садись, садись, Сиань, – поспешно предложил Баурджин. – Не стой, в ногах правды нет.
Благодарно кивнув, новоиспечённая чиновница, прежде чем сесть, вытащила из дорожной сумы несколько бумажных листков:
– Здесь списки людей, которых нужно немедленно отстранить от дел, – резко сказала она. – А лучше бы – и казнить самой страшной казнью!
– Казнить? – Баурджин с любопытством просмотрел список.
Дорожные мастера, подрядчики, даже землекопы…
– Это что, с одного только участка? – ужаснулся князь.
– Да, господин. И на других тоже картина не лучше. Думаю, если наказать этих – остальные будут куда осторожней.
Князь покачал головой:
– Постой, постой, Сиань! Так мы вообще без дорожников останемся, если сразу всех казнить. А воспитательную работу ты среди них провела?
– Какую работу? – не поняла девушка.
– Обычную. Ты им разъяснила ответственность, предупредила?
– Да что их предупреждать, господин! – не выдержав, бывшая наложница вскочила с кресла. – Там же гад на гаде! Казнить, только казнить, и самой лютой казнью.
– Да погоди ты казнить, – досадливо отмахнулся нойон. – Казнить – невелика хитрость. Ну, может, некоторых и казнить, самых отпетых. А с большинством-то работать надо, перевоспитывать!
– Перевоспитывать?!
– А ты как думала, душа моя?! С людьми работать – не только кнутом махать, нужен ещё и пряник. – Баурджин заглянул в список. – Вижу, среди работников много рабов…
– Да, – подтвердила Сиань. – Это преступники, осуждённые за разного рода мелкие прегрешения.
– Рабы не могут работать хорошо…
– Они и не работают!
– Значит, надо установить для них систему стимулов. Понимаешь, о чём я?
– Нет, – честно призналась девушка.
– Устроить так, чтоб от производительности труда и качества выполненной работы зависела вся их жизнь, и даже – будущее. Это не только рабов касается, но и всех остальных.
Юная начальница с удивлением покачала головой:
– Интересная идея, господин наместник. Стоит попробовать.
– Стоит её применить! Ну и разработать для начала – вот этим и займись, потом принесёшь мне на подпись.
– Хорошо, господин… А дорогами кто в это время заниматься будет?
– Ты, душа моя! – рассмеялся князь. – И тем, и другим займёшься, а, если понадобится, ещё и третьим. Что глазами хлопаешь? Думала – в сказку попала?!
– Думала, буду только обеспечивать надёжность и сроки, – честно призналась Сиань. – А тут вон ещё сколько всего!
– А уж взялась за гуж… Никто тебя, кстати, не гнал. Что, уже и на попятный?
– Нет, что вы, господин, – девушка упрямо покачала головой. – Я всё сделаю… Я их заставлю пере… перевоспитаться! И клянусь всему богами – дороги, выстроенные и отремонтированные под моим приглядом, будут стоять века!
– Вот это другой разговор! – искренне похвалил Баурджин. – А то заладила – казнить, казнить… Ничего не скажу, дорожное дело ты туго знаешь – теперь давай учись работать с людьми!
– Научусь, господин, – встав, девушка поклонилась.
– Ты где сейчас поселилась, Сиань? – неожиданно спросил нойон.
– Сняла целый этаж доходного дома у северной пагоды, – с мягкой улыбкой отозвалась Сиань Цо. – Там так уютно – галерея, обширный двор с садом. Внизу харчевня – вкусно готовят и варят замечательное имбирное пиво.
– Имбирное пиво? – настороженно переспросил князь. – Хотелось бы напроситься к тебе в гости, Сиань!
Девушка опустила глаза.
– Я и сама хотела пригласить… Но не осмеливалась.
Баурджин громко расхохотался:
– Не осмеливалась? А зря! Вот сегодня вечером и зайду.
– Я буду очень ждать, господин, – Сиань Цо скромно опустила ресницы.
О, пиво в харчевне доходного дома близ северной пагоды оказалось чудесным! Князь явился туда инкогнито, в скромном платье чиновника невеликого ранга, подчернив бороду и усы. В ожидании смотрительницы дорог, заказал лапши с жареной рыбой и пива. Чудесное, чудесное здесь оказалось пиво – густое, тягучее, жёлто-коричневое, словно янтарь. Имбирное!
– Вы всегда имбиря столько кладёте? – поинтересовался князь у хозяина – невысокого седобородого старичка, звали его, кажется, Ань Гань или что-то в этом роде.
– Вам не понравилось, господин? – старичок в ужасе закатил глаза.
– О, нет, наоборот – хочу заказать ещё пару кружек. Где-нибудь ещё варят имбирное?
– Да много где, – огорошил трактирщик. – Но, смею заверить, у меня – самое вкусное! Даже монахи из монастыря хвалят, а уж те выпивохи известные!
– Монахи? – Баурджин хмыкнул. – Им бы молиться, а не пиво хлестать.
– А они говорят – одно другому не мешает. Есть там несколько человек – особенных ценителей, так они на все свои праздники у меня пиво заказывают. Варю – чего там.
Князь растянул губы в улыбке:
– И мне ваше пиво очень, очень понравилось! Прекрасный, просто великолепный напиток.
– Спасибо за добрые слова, господин, – поклонился хозяин харчевни.
Коротая время за кружечкой пенного напитка, Баурджин не забывал внимательно посматривать по сторонам и в распахнутые настежь двери – хотелось самому первым заметить Сиань Цо и выйти ей навстречу. В харчевне постепенно становилось всё больше народу – все заходили люди солидные, степенные: торговцы, владельцы мастерских, подрядчики. Баурджин краем уха слышал их разговоры, не отмечая для себя лично ничего интересного. Вот зашли два монаха в оранжевых балахонах – одинаково бритоголовые, словно близнецы-братья – уселись в дальнем углу, дожидаясь, пока служитель принесёт долгожданное пиво. И в этот самый момент, сразу за монахами, в харчевню вошёл – нет, влетел! ворвался! – некий запыхавшийся субъект в халате с крупными заплатками на локтях. Запнулся за порог, растянулся во весь рост по полу, прямо под ногами служителя, несущего пиво монахам.
Служитель не удержал равновесия.
Полетели на пол увесистые глиняные кружки!
Бамм!!!
Ядерным взрывом разбросало по углам густую имбирную пену!
Незадачливый посетитель тут же вскочил на ноги… Господи! Свет ещё не видывал этакой смешной и глупой физиономии – круглое, чуть тронутое оспинами лицо с широким носом и щербатым ртом, дополняли красные оттопыренные уши и наивные, вылупившиеся на окружающих, глаза – типичное лицо этакого деревенского простофили, явившегося в город на заработки, но ничего не заработавшего, а лишь спустившего на городские соблазны последние, прихваченные с собой, деньги. А причёска, причёска-то! Раньше, ещё в хрущёвские времена, так стригли младших школьников и дошколят – лысая, почти наголо стриженая, башка, а на лбу – такая небольшая трогательная чёлочка.
Вскочив на ноги с самой глупейшей улыбкой, какую только можно было себе представить, простофиля поскользнулся на разбитом пиве и снова упал, да так неловко, что случайно зацепил локтем стоявшие на соседнем столе кружки – и те с грохотом повалились следом.
– Что?! Что это тут такое?! – подбежав, заволновался хозяин. – Эй, слуги, а ну держите его. Пусть заплатит за пиво и разбитые кружки!
– Я заплачу, заплачу, дядька! – ещё больше вылупив глаза, загундосил бедолага. – У меня ведь есть деньги – целых два цяня!
– Два цяня? – трактирщик Ань Гань воздел руки к небу. – Да одна кружка стоит четыре!
– А больше у меня нету.
Схватившись за край стола, лупоглазый попытался подняться… И конечно же опрокинул на себя стол со всем, что на нём было!
– О, Будда! Да видано ли где такое дело? – закричал хозяин корчмы. – Ты откуда ж такой взялся?
– Из деревни Фуньцзянь! – с гордостью отозвался простофиля. – Сейчас вот поднимусь и сполна расплачусь с тобой, дядька. Так и быть – отдам все свои деньги!
– Два цяня?!!!
– Так ведь нету больше! Ну, хочешь, ещё отдам пояс?
– Вот этот, верёвочный?
– Это добрая, крепкая верёвка, – похвалил лупоглазый. – У нас в деревне не один уж успел повеситься на этой верёвочке, пока я не прибрал её себе – чего ж добру пропадать? Теперь, трактирщик, уж, так и быть, она твоя!
– Можешь на ней тоже повеситься, – охотно съязвил кто-то. – За компанию с деревенскими.
– Сам вешайся на своей верёвке, лупоглазый! – рассвирепел Ань Гань. – А мне заплати за ущерб!
– Мы за него заплатим, старина! – утешил трактирщика какой-то высоченный мужик с длинной пегой бородой. – Вот тебе цяни. А он пусть нас повеселит – песню споёт какую-нибудь или стихи расскажет. Умеешь песни-то петь, парнище?
Бедолага важно кивнул:
– Умею! Ужас, как люблю даже. Только вот не дают.
А ведь он совсем ещё молодой, – отметил для себя Баурджин. Лет семнадцать-двадцать. Экая деревенщика! А ведь сейчас ещё и запоёт, пожалуй.
– Йи-и-и-эх! – набрав в грудь побольше воздуха, парень распахнул свой щербатый рот так широко, словно собрался проглотить всю харчевню вместе с находившимися в ней людьми. И затянул:
Баурджин – как и многие – поспешно заткнул уши: показалось, будто где-то рядом заорал что есть силы испуганный чем-то осёл.
– И не в лесу, а в саду, – скривившись, поправил пегобородый мужик. – Я эту песню знаю.
– Так я и пою – в саду! – парень развёл руками и пояснил. – В лесу, конечно, тоже, бывает, растут сливы, как им там не расти? Но эти сливы не те, что домашние, садовые. Они, знамо дело, кислее. А если уж кто собрался варить варенье, тот знает, садовая слива куда как лучше лесной, которая, сказать по правде, и вовсе никакая не слива, а терень.
Князь даже усмехнулся – вообще, этот пучеглазый парень рассуждал вполне логично, только вот явно не к месту.
– Нет, не надо нам больше песен, – поспешно замахал рукам трактирщик Ань Гань. – Лучше вот глотни-ка пивка! Я угощаю. Пей, пей… А то распугаешь мне своим пением всех посетителей.
– Благодарствую, – парень глотнул из кружки и поперхнулся. – Ну и пойло!
– Что б ты понимал! – снова рассердился Ань Гунь. – Это вкуснейшее имбирное пиво!
– А я вообще никакого пива не пью, – тут же огорошил его пучеглазый. – Горькое. Вот вино бывает и вкусное, а пиво… Горечь одна, что и сказать!
– Вот чучело! – трактирщик в сердцах всплеснул руками. – Ну, уж вина-то я тебе не налью, и не думай.
– А! – парень вдруг окинул его взглядом и заморгал. – Так ты, верно, хозяин этой харчевни?
– Верно подмечено! – тут же съязвили за соседним столом. – Молодец, деревенщина, – палец в рот не клади!
– Да, я вот, хозяин и есть, – со скорбным видом поклонился Ань Гань.
– Вот ты-то мне и нужен!
– Я тебе нужен?! Зачем?
– Вижу, тут у вас весело, – уселась за столик к нойону незаметно вошедшая Сиань Цо. – Песни поют, шутят.
– Да уж не скучно, – расхохотался князь. – Ты что такая замученная?
– Так работаю же, – девушка махнула рукой. – Вот так один раз неудачно пошутишь, и…
– Что, в самом деле, не нравится?
– Да нет, – Сиань Цо улыбнулась. – Просто привыкнуть надо. Может, всё-таки поднимемся ко мне, господин на…
– Тсс! – князь поспешно огляделся по сторонам. – Меня тут не знают.
– Ну, тогда пошли, господин… князь.
Расплатившись с хозяином харчевни, Баурджин следом за Сиано Цо вышел во внутренний дворик, усаженный цветущими яблонями. Пройдя по неширокой аллее, они поднялись на галерею, и уже оттуда очутились в арендованном девушкой жилище – необжитом, пустом и гулком, как своды пещеры.
– Извините, господин, – Сиань Цо сбросила плащ на узкое гостевое ложе. – Я ещё не навела здесь уют – некогда. А нанять слуг – пока нет денег, всё жалованье ушло на оплату жилья.
– Ай-ай, – шутливо посетовал князь. – Ах, как скверно-то!
– А вот в спальне у меня – более-менее, – девушка улыбнулась. – Я ведь там сплю.
«Интересно, с кем?» – хотел было спросить Баурджин, но вовремя удержался, посчитав сей вопрос чересчур пошлым.
– Проходите, господин наместник!
Сиань Цо уже сняла верхний халат, оставшись в нижнем одеянии из тонкого золотистого шёлка, тонкого почти до полупрозрачности, отнюдь не скрывавшего, а наоборот подчёркивающего соблазнительные изгибы тела, волнующую округлость груди с остро-торчащими сосками.
– Какое прекрасное платье, – подойдя ближе, князь положил ладонь на грудь девушки.
Сиань Цо встрепенулась и тут же застыла, давая возможность мужской руке проникнуть за отвороты одежды…
Почувствовав теплоту кожи, Баурджин несильно сдавил упругую грудь пальцами и прижал девчонку к себе. Та поддалась, легко и охотно и, обхватив шею князя руками, с жаром впилась в его губы. Быстро развязав пояс, нойон освободил девушку от одежды и восхищённо причмокнул:
– Красавица! Богиня!
Сиань Цо счастливо засмеялась – какой же девушке не приятна похвала?
– Позволь, я сама раздену тебя, господин…
Спальня оказалось вполне обжитой и уютной – но это князь разглядел уже позже, а пока все мысли и чувства его были поглощены прелестным юным созданьем. О, какое наслаждение и счастье гладить и обнимать это тело, целовать эти губы, глаза, грудь…
– Отойди! – вдруг прошептал князь.
– Что? – девушка вскинула брови.
– Хочу полюбоваться тобой. Встань… Подними руки… Богиня! Как есть богиня! А теперь иди же сюда.
– Иду…
А потом, когда после любовной неги расслабленно вздымалась грудь, Баурджин тихонько погладил наложницу по спине:
– Хочу спросить про твою прошлую жизнь, Сиань Цо.
Девушка грустно улыбнулась:
– Я ведь вам уже рассказывала… А сейчас вы спрашиваете вовсе не обо мне. Коварная Турчинай – вот кто вас по-настоящему волнует! – в голосе Сиань Цо явственно прозвучала обида. – Ведь так?
– С чего ты взяла? – притворно изумился наместник.
– Со всего… Ещё раз повторю – это злая, коварная и опасная женщина.
– Мне она такой вовсе не кажется.
– Вы – мужчина, и воспринимаете мир слишком просто. Да, Турчинай красива – но это красота кобры! Обаятельна – но это обаяние хищного зверя! Несомненно, умна – но это ум злобной волчицы, точнее – её коварство. О, эта женщина ничего не делает зря!
– Я давно не встречаюсь с ней, – соврал князь… впрочем, и не соврал – со дня их последней встречи прошло, наверное, уже пара недель, а то и того больше.
– Вы мне очень нравитесь, господин, – устремив взгляд куда-то вверх, неожиданно призналась Сиань Цо. – Но знаю, я для вас – лишь только игрушка.
– Почему же? – искренне изумился нойон. – Я чем-то когда-то обидел тебя, милая Сиань?
– Нет.
– Ну, так что же ты так говоришь?
– Просто… просто чувствую. Ладно, не будем об этом, – усевшись на ложе, девушка задумчиво наморщила лоб. Обернулась. – Я хотела о чём-то попросить вас, мой господин.
– Спрашивай.
– Господин… Даже не знаю, как сказать.
– Скажи как есть и ничего не придумывай.
– Как есть? – Сиань Цо улыбнулась как-то несмело, конфузливо. – Господин, не могли бы вы научить меня каким-нибудь мерзким ругательствам?
– Чему?! – изумился князь. – Ругательствам? А зачем тебе это надо?
– Я работаю с людьми, господин. С простыми людьми. С мужчинами.
– А-а-а-а! – порывисто обняв девушку, Баурджин крепко поцеловал её в щёку. – Поня-а-а-атно! Хочешь таки перевоспитать трудовой коллектив? Отличная цель! А ругательства, значит – средство.
– Ну да. Ведь не собираюсь же я ругаться в постели!
– В постели? Интересная мысль…
Соскользнув с ложа, Сиань Цо быстро принесла откуда-то чернильницу, перо и бумагу:
– Ругайтесь, господин князь! А я буду записывать.
– Гмм… – Баурджин замялся. – Ты точно этого хочешь?
– Да! И именно от вас. Потому что я… потому что я доверяю вам, господин!
– Тогда зови меня на «ты». Просто – Бао Чжи, или князь.
– Князь, пожалуй, лучше… Ну же!
– Эх… – встав – ругаться лёжа показалось как-то уж совсем неприлично – князь накинул на плечи халат, запахнул полы, и, выставив вперёд ногу, выдал:
– Раскудрит твою так через коромысло, ититна мать, ядрёный корень…
Ну, и так далее, и тому подобное. Постепенно выложил всё, что знал – а знал Баурджин-Дубов немало, – начиная с босоного детства, проведённого в рабочих кварталах, и заканчивая армейскими буднями, где ненормативная лексика применялась, пожалуй, чаще, чем статьи устава гарнизонной и караульной службы.
– Не знаю, – подняв перо, весело улыбнулась Сиань. – Как изобразить «ядрёный корень» и «раскудрит твою так»? Я и иероглифов-то таких не ведаю.
– Я, можно подумать, ведаю, – хмыкнул наместник. – Ты уж какими-нибудь особыми для себя значками запиши.
– Попробую, куда деться? А что значит…
Девушка произнесла такое, от чего, пожалуй, свернулись бы в трубочку уши у целой дюжины извозчиков с парой боцманов парусного флота в придачу.
– Ну… – Баурджин даже покраснел, чего уже давно за собою не замечал. – Так даже и не объяснишь, сразу… Хорошо бы вина выпить!
– А у меня есть вино! Сейчас, принесу.
Залпом опростав три кружки, князь почувствовал себя куда смелее и обстоятельно, во всех подробностях объяснил бывшей наложнице – что к чему. К его удивлению, Сиань Цо выглядела не очень-то и сконфуженной, Вернее, совсем не сконфуженной, старательно, словно прилежная ученица, записывая на бумажный листок все труднопереводимые перлы.
– Ну как, успеваешь? – участливым тоном учительницы начальных классов справился Баурджин.
– Угу, – кивнула девчонка. – Давайте дальше, князь.
– Мы же договорились на «ты»!
– Ну тогда давай…
– Что – «давай»?
– А вот что!
Отбросив в сторону кисть, Сиань Цо царственным жестом сбросила с плеч накинутый было халат и, подойдя к князю, принялась с жаром целовать его в губы…
И снова ложе, и снова клубок переплетеных тел, и томное дыханье, и стоны… и биенье сердце в унисон.
А потом опять:
– «Еханый бабай» – что значит?
Наверное, часа через два, а может, и больше – кто тут считал эти часы – Баурджин понял, что выдохся. Нет, не в любовном смысле выдохся, а в том самом, ругательном. Ну, не шло больше ничего на ум, хоть ты тресни! Ни единого паскудного слова. Ну надо же…
– Ладно! – решив, что хватит, князь потёр руки. – Теперь будем тренироваться.
– Как тренироваться?
– А так… – прикрывшись покрывалом, наместник вытянулся на ложе, заложив за голову руки. – Давай-ка произнеси любую фразу…
– Да запросто! Вот, слушай… Еханый бабай, ядрёна корень, итит-на мать, так твою разэтак перетак и нараскоряк…
– Не, не, не, не! – разочарованно замахал руками Баурджин. – Это всё совсем не так говорится. Гораздо более веселее, на кураже! А ты мямлишь тут что-то, как, прости господи, последняя двоечница. Ну-ка, ещё разок… С чувством, с толком, с расстановкой… И чтоб глаза – главное дело – сверкали! А ну, сверкни глазом!
– Как?
– Как-как – нараскоряк! Сверкни, кому говорю! О! Получилось. Теперь сдвинь брови… Да не так, посуровей… О! Сплюнь через губу… Плюй, плюй, тренируйся. Трудно? Так уж конечно, нелегко, что поделать. Вот, если б у тебя хотя бы одного зуба не было – так бы слюной и цыкала, как блатные. О-о-о! Вот так хорошо! Молодец! Только совсем не обязательно было плевать на мой верхний халат.
– Я нечаянно.
– За нечаянно – бьют отчаянно! Это выражение тоже запомни, пригодится.
Наконец, раза с шестого, всё получилось, как надо! Баурджин даже сам такого не ожидал – Сиань Цо теперь ругалась не хуже какого-нибудь колхозного конюха… хотя, куда там конюху – намного, намного лучше!
– Одна-а-ако! – покачав головой, уважительно протянул князь. – Вот, теперь вижу – можно тебе доверить работу с простыми людьми. А то привыкла – сю-сб-сю – слушать тошно! Кстати, давно хотел спросить, не сочти за обиду – тебе хоть сколько лет?
– Шестнадцать… А, может, и все восемнадцать – кто их считал, мои годы?
Сиань Цо прижалась к нойону, словно требующая ласки кошка.
И опять! Одежду – в угол, покрывало – прочь, изгибы тел, тяжёлое дыханье, стоны…
– Соседи снизу, верное, подумают – здесь кого-то убили! – одеваясь, хохотнул Баурджин.
– Ты куда, мой князь?
– На улицу.
– Ах, уже покидаешь меня?
– А ты тоже не лежи – одевайся! Во-он я смотрю, на улице народ гуляет, словно праздник какой.
– Так ведь и праздник, – Сиань Цо проворно натянула одежду. – День рождения царевича Шакьямуни – Будды!
– Вот так да! – хлопнул в ладоши нойон. – Вот это опростоволосились – День рождения самого Будды, а мы с тобой трезвые, как детсадовцы в будний день! Пойдём, пойдём гулять, купим вина, повеселимся… заодно потренируемся на некоторых… гм-гм… прохожих.
– Как это – на прохожих?
– Увидишь! Ну, что ты там копаешься, душа моя?
– Сейчас иду. Только наложу помаду.
– Помаду она наложит…
Весь город горел разноцветными фонарями – красными, жёлтыми, синими. Всю ходили толпы празднично одетых людей, звенели колокольчики, слышались песни и смех. В саду, у харчевни, и по углам улиц играла весёлая музыка – лютни, бубны, флейты. Юные девушки кружись в танце, подняв к небу тонкие, украшенные браслетами, руки, пахло варёным рисом, сладостями, имбирным пивом – так вот в честь какого праздника трактирщик его наварил! Ну да, во дворце ведь тоже готовились, только одному Баурджину было не до того.
Князь и Сиань Цо, смеясь, купили у разносчика вина, выпили, и свернули на полутёмную улочку, освещаемую лишь отблесками праздничных фонарей да медно-золотистой луною.
– Ты спрячься во-он за теми деревьями, – Баурджин показал рукой. – А я тут, на скамеечке посижу, за акациями. Мало ли…
– А-а-а… А что мне там, за деревьями, делать?
– Ждать! Как свистну – выбегай, ну а потом – как учил. Поняла?
– Угу, – девушка вдруг засмеялась и послушно спряталась за деревьями.
А князь притаился на своей скамеечке, словно поджидающий добычу паук.
Первым появились какие-то два старика – их Баурджин пропустил, пожалел старость. Так же проигнорировал и подростков, почти детей – слишком уж молоды. А вот следующий – лопоухий парень с круглым лицом… Вон обернулся на свет… Ха! Да это же наш старый знакомый – деревенщина! Интересно, клюнет? Еле сдерживая смех, наместник тихонько свистнул.
Выбравшись из-за деревьев, Сиань Цо возникла на улице, словно привидение. Точнее – словно некое мимолётное видение, говоря словами поэта, гений, так сказать, чистой красоты. В приталенном нижнем халатике, с тонким серебристым поясом… у-у-у… Надо быть последним дураком. Чтобы пропустить такую девушку, и даже не попытаться познакомиться!
Вот и деревенский простофиля оказался вдруг не таким уж и простофилей – увидав светлое одеяние Сиань Цо. Е пушистые волосы, совсем потерял голову. Побежал, пару раз завалившись и едва не сбив со скамейки притаившегося в засаде Баурджина. О, да он ещё и пьян, собака!
– Девушка, девушка! Эй-эй! – простофиля быстро нагнал незнакомку, честно говоря, не особенно-то и спешившую. Пьяно улыбаясь, подхватил под руку:
– Хотите, я вам покажу крыску?
– Кого?
– Крыску… Вы не п-подумайте, я е в лавке купил, последние деньги отдал… Вот. Смотрите!
И тут раздался истошный девичий визг, такой, что Баурджин, уже даже не сдерживая хохот, всё же вынужден был вмешаться, грозно насупив брови:
– Это ты зачем к моей жене пристаёшь, прыщ?
– Я-а-а-а… – захлопал глазами парень. – Просто крыску хотел показать… вот…
– Катись со своей крыской, пока жив! Ишь, гад, ходит тут, промышляет. Пугает честных и порядочных женщин!
Бедолага поспешно убрался, лишь слышно было, как пищала поспешно сунутая за пазуху крыса. И откуда она и него, эта крыса? Учёная, что ли?
Где-то неподалёку вдруг послышался смех. Нехороший такой смех, глумливый, так смеются, когда и не смешно вовсе, а надо специально выказать некое веселье, покуражиться, меж собой и перед другими.
– Ой, какая девочка!
Ага! Вот она, компашка! Трое принаряженных гопников лет по двадцати – морды самоуверенные, наглые. Вполне подходящий объект для тренировки.
– Девушка, а что же вы здесь одна гуляете?
Сиань Цо, как и договаривались, поначалу не отвечала, шла себе, так, не очень быстро, вроде, как и в самом деле гуляла.
– Девушка, не хотите с нами прогуляться… Во-он до тех кустов, гы-гы-гы! А ведь придётся! А ну, стой, сука!
Один из гопников, понаглее и посильнее других, нагнав, грубо схватил девушку за руку. Сиань обернулась, прищурилась:
– Что, едрит твою мать, места на улице мало? А ну, канай свой дорогой, петух драный! А вы что зенки вылупил, так вас растак через коромысло, едрёна корень?!
И ещё дальше много чего сказала – всё так, как учил Баурджин: весело, нагло, куражисто!
Гопники озадаченно переглянулись.
– Во, бешеная! – шепнул один. – Пускай лучше своей дорогой чешет.
– Нет уж! – сплюнув, возразил самый нахальный. – Эта тварь нас оскорбила, а мы – в кусты?
– Сам ты тварь, ядрёный корень!
– Ах, тварь! – в бешенстве сжав кулак, гопник занёс руку для удара…
Руку тут же перехватил бесшумно вынырнувший из кустов князь. Перехватил, и, не говоря ни слова, с размаху заехал нахалу в рыло. А чего тут говорить-то, когда уже действовать надо?
Хрюкнув, словно свинья, нахал полетел в кусты. Баурджин, не теряя темпа, резко развернулся к остальным – если соперников больше, нужно только нападать! Оп! Сжав пальцу, выбросил руку вперёд – так резко, что не видно было кулака, как учила когда-то девушка-смерть Лэй, а уж она знала толк в боевых искусствах.
Ввухх!
Отлетел в противоположные кусты второй.
А третий вытащил нож!
– Ну, зачем же так-то? – нарочно зевнув – тем самым выказав полнейшее презрение – Баурджин посмотрел как бы сквозь врага. Такой взгляд помогает уловить малейшее движение врага. И князь уловил.
Когда гопник с криком выбросил вперёд кулак с зажатым ножом, Баурджин ловко уклонился и, перехватив руку врага, тихонько дёрнул… так, самую малость. Лишь помогая уже начатому движении. Что-то хрустнуло. Отлетел куда-то далеко нож. И дикий вопль ужаса и боли разорвал ночь!
– А-а-ай, у-у-уй! Руку сломали-и-и-и…
– А ну заткнись, – присев на корточки, коротко посоветовал князь. – Не то ещё получишь.
Всё произошло, наверное, в течение пары минут, а может, и того меньше.
– А что теперь? – Сиань Цо с искренним восхищением посмотрела на князя.
– Теперь? – тот ухмыльнулся и обернулся к нахалам. – Вот что, парни. Я вижу, вы не угомонились? Тогда, уж извините, придётся переломать вам ноги.
Он произнёс эту фразу тихо и буднично, так, что гопники – двое, явно имеющие намерения отомстить, озадаченно переглянулись.
А князь, дабы рассеять все их сомнения, встав в стойку журавля – одна приподнята, прижата к другой, правая рука – над головой, левая – прикрывает сердце – выдохнув, нанёс серию резких ударов в воздух. Потом холодно улыбнулся и посоветовал:
– Бегите, парни! Или – пеняйте на себя. Считаю до трёх; раз, два…
Гопники поспешно бросились прочь. Последним бежал тот, что рискнул выхватить против князя нож. Бежал, придерживая сломанную руку и громко стеная.
– Князь, ещё один! – криком предупредила Сиань. – Вон там, сзади.
Баурджин обернулся и принял боевую стойку…
Из-за деревьев, размахивая над головой увесистой кривой корягой, с воплями выскочил… давешний лупоглазый парень. Выскочил и, увидев нойона и девушку, остановился, удивлённо моргая:
– Ой. Кажется, тут кому-то нужна была помощь?
Но пусть я – слабая свеча,
Что дарит людям свет;
Есть польза от её луча,
А в звёздах проку нет.
– Вот что, господин Фань Чюляй, придётся тебе помочь нам, – князь обвёл пристальным взглядом изящную фигуру секретаря в новом, голубовато-зелёном весеннем платье.
– Что я должен сделать? – поднял глаза Фань.
– Всё то, что ты делал тогда, когда выстрелил арбалет, – Баурджин усмехнулся. – Точнее сказать – всё то, что ты начинал делать.
– Я могу напомнить, господин Фань, – поднялся с кресла судебный чиновник Инь Шаньзей. – Вы тогда занимались несколькими чиновниками и – попутно – частным заданием господина наместника по поводу давно умершего мужа некой женщины.
– Я помню, господин Инь, – секретарь мягко улыбнулся. – И никогда ничего не забываю.
Нойон в душе восхитился – ну не человек – робот! Никогда ничего не забывает! Хвастает? Нет, отнюдь. Так и есть – всё, абсолютно всё, помнит!
Подойдя к секретарю, Баурджин положил руку ему на плечо:
– Это хорошо, что ты всё помнишь. Тогда – делай.
– Сегодня же отправлюсь в архив… Ой! Он ведь сгорел! Хотя не весь… И вот ещё можно поговорить с его старыми служащими – может, они уже восстановили сгоревшие документы, или так, на словах чего-нибудь скажут.
– Правильно рассуждаешь, Фань!
Князь уселся на дальний кан – холодный, словно лёд, хотя все остальные были тёплыми – ближе к ночи слуги всё ж таки протапливали печи.
Конечно, жалко было подставлять парня – ловить, что называется, на живца, но ничего не поделаешь. Наряду с другими приёмами следствия, пусть будет и этот – комплексный подход, как говаривал Баурджин.
– Так я пошёл, господин наместник? – тонкие губы секретаря тронула еле заметная улыбка, и князь на миг – только на миг – вдруг почувствовал колючие уколы совести. Совсем ведь ещё мальчик. Сколько ему лет? Кажется, шестнадцать? Ещё почти детское, матовобледное лицо с тонкими чертами, карие блестящие глаза, чёрные волосы, стянутые тонким серебряным обручем – этот ведь он. Фань, подражая наместнику, вызвал к жизни подобную моду.
Нет, уже не мальчик – вполне взрослый человек, полностью осознающий свои дела и поступки, в эти времена взрослели быстро.
– Иди, – вздохнув, коротко кивнул князь. – Смотри, будь осторожен, Фань.
– Буду.
Повернувшись, юноша вышел, плотно прикрыв за собой дверь. Баурджин знал, что вот сейчас, тотчас же, едва секретарь отъедет в своей дорогущей коляске, как тут же следом за ним, по пятам, двинуться лучшие воины Ху Мэньцзиня – с недавних пор, кстати, уже сотника – и Керачу-джэвэ. А ещё – и люди Инь Шаньзея, опытнейшие люди – Чжан и его напарники.
– А как тот парень, которому ты поручил доследовать архивный пожар? – вспомнил вдруг Баурджин.
– Жэнь? – следователь усмехнулся. – Скоро собирается явиться с докладом. А что он там делает, я даже и не спрашивал – хорошо хоть чем-то занят и не путается под ногами у других.
– Что, настолько туп?
– Не знаю даже, – пожал плечами чиновник. – Не туп, а, скорее, недотёпист. Да он недавно у нас, кто знает, может, со временем из него и выйдет толк? Но покуда, что ему ни поручали, все проваливал. Думаю, что и с пожаром будет точно так же…
– Да ведь знаешь сам – нам лишь бы архивных людишек успокоить, – засмеялся князь. – Дескать, просили новое расследование – вот, получайте. Всё для людей! Что с мздоимцами-казнокрадами? Ну, из того списка?
– Сидят в тюрьме по вашему указанию в ожидании суда, – следователь вдруг нахмурился и, исподлобья взглянув на нойона, спросил:
– Можно высказать своё мнение?
– Не можно – а нужно! – на полном серьёзе кивнул Баурджин. – Говори, Инь.
– Я полагаю, мы взяли слишком многих, – негромко произнёс Инь Шаньзей. – В принципе, любого чиновника можно сажать за мздоимство. Вот и мы и посадили самых нахальных.
– Так это же хорошо, нет?
Следователь усмехнулся:
– Так всё городское управление скоро встанет. Все арестованные, конечно, воры… Но большинство из них опытные и знающие управленцы – а других у нас нет.
– Н-да-а, задачка, – князь задумался. – Что ж теперь с ними со всеми делать – отпускать обратно?
– А видно придётся так и поступить, господин наместник. Больше-то что?
– Что? – Баурджин с усмешкой вскинул брови, и молвил, прямо, как сантехник или какой-нибудь истинный диссидент, защитник Даниэля и Синявского. – Всю систему надо менять, вот что! И мы поменяем. А начнём, знаешь, с чего?
– С чего?
– С людей! – хитро улыбнулся нойон. – С этих вот самых вороватых чиновников, что вполне справедливо томятся сейчас в тюрьме. Почему там оказались сии вполне добропорядочные и милые люди? Что заставляло их воровать и брать мзду? Нет, не только высшее начальство – это, диалектически выражаясь, причина субъективная. А что объективно? Безответственность – вот она, коренная причина всего. Им ведь есть что терять, чиновникам – на этом и сыграем. Так! Чу Янь!
Баурджин позвонил в колокольчик:
– Вели запрягать самую лучшую повозку, пусть собирается свита – едем в тюрьму! Немедленно едем в тюрьму!
Мажордом поклонился:
– Осмелюсь спросить, собираетесь кого-то казнить, господин?
– Нет. А какая разница?
– Разница в одежде свиты, мой господин, – с улыбкой разъяснил Чу Янь. – Для казни нужен один стиль, для помилования – совсем другой.
– Ах, вон оно что! – Баурджин удивлённо присвистнул. – В общем, так – пусть свита оденется нейтрально.
– Не понял, мой господин? – хлопнул глазами мажордом.
– Ну… как для встречи какого-нибудь посла.
Чу Янь поклонился:
– Слушаюсь и повинюсь, мой господин.
Выехали из дворца с шиком! Впереди – двое воинов верхом на белых конях, в блестящих доспехах и шлемах, за ними – шикарная двуколка наместника, с красным шёлковым балдахином, позолоченными фигурами драконов и мягкими, обитыми сверкающей на солнце парчою, сиденьями. В коляске сидел один князь, Инь Шаньзей уклонился от его настойчивого приглашения, заявив, что доберётся до тюрьмы своим ходом. Следователь, конечно же, был прав – совершенно незачем, чтобы чиновник среднего ранга раскатывал в одной коляске с наместником, не так поймут.
Позади, за коляской, гарцевали конники-монголы под предводительством важного Керачу-джэвэ. Солнечные лучи отскакивали от синей полировки доспехов из толстой воловьей кожи, над стальными шлемами покачивались разноцветные перья. За воинами Керачу, на вороных конях красовались лучшие воины из сотни Ху Мэньцзаня. Все, как на подбор, здоровяки-усачи, как и их командир. Звенели кольчуги, солнце играло в начищенных до зеркального блеска зерцалах-панцирях. Реяли над головами разноцветный бунчуки и флаги, громко трубили трубы, блестящая кавалькада неслась по восточной дороге – к тюрьме.
– Слава господину наместнику! – кричали воины.
Встречный народ поспешно разбегался по сторонам и кланялся:
– Слава великому наместнику! Слава!
Тюрьма оказалась приземистым мрачным зданием, огороженным глухой высокой стеною. На площади толпился любопытный народ, плотно окруживший невысокий помост, обтянутый весёленькой желтоватой тканью. По краю помоста прохаживался здоровенный детина с бритой наголо головой и перекатывающимися мышцами-буграми, по всей видимости – палач. За детиной виднелась бурая деревянная колода – плаха. Около плахи двое дюжих стражников поддерживали под руки приговорённого к казни – худого, с вытянутым болезненным лицом, человека, в котором Баурджин, присмотревшись, узнал бывшего смотрителя дорог взяточника Дакай Ши. Надо сказать, про воровавшийся чиновник вёл себя совершенно спокойно, даже улыбался, о чём-то разговаривая со стражниками, видать уже свыкся с мыслью о предстоящей казни.
– …приговаривается к отрублению головы! – судейский секретарь в чёрном щегольском одеянии как раз закончил читать приговор и обернулся к приговорённому. – Бхть ли какие-нибудь жалобы, пожелания, благодарности?
В сопровождении стражи Дакай Ши подошёл к краю помоста и с достоинством поклонился:
– У меня нет никаких жалоб ни к начальнику тюрьмы, уважаемому господину Лигею Во, ни к стражам, ник следствию и суду. Я также хочу поблагодарить господина Лигея Во за предоставление по моей настойчивой просьбе мастера Канжая Сю для исполнения казни.
Тут приговорённый поклонился палачу – видно, тот и являлся вышеупомянутым мастером. Палач тоже глубоко поклонился в ответ, и громко, без всякой издёвки, поблагодарил «уважаемого господина Дакая Ши» за доброе слово. После чего наклонился и, подойдя к плахе, на которую стражники шустро уложили приговорённого, занёс над головой огромную секиру. Сверкнуло на солнце острое лезвие.
– Делай, Канжай Сю! – махнул рукою судейский.
– Нет, Канжай Сю, стой! – Баурджин поднялся в коляске.
Судейский вскинул голову и, узнав наместника, поклонился:
– Ваше слово – закон, господин! Канжай Сю, опусти топор.
Спешившейся воины растолкали толпу, освобождаю князю дорогу. Ловко запрыгнув на помост, Баурджин с насмешкою окинул взглядом любопытных:
– В городе дороги ремонтировать некому, а тут столько бездельников!
Народ поспешно кланялся.
Усмехнувшись, нойон повернулся к приговорённому:
– Слишком легко ты хотел поступить, Дакай Ши! Напакостить – и смыться на небо! Нет, не выйдет! А ну-ка, поднимите его.
Стражники послушно поставили чиновника на ноги. Побледнев, тот бросил на князя полный жгучей ненависти взгляд. Известно, опытный палач гарантирует лёгкую и почти безболезненную смерть… А вот какой будет другая казнь? Наверняка более мучительной и долгой.
– Я забираю его с собой, – Баурджин кивнул судейскому.
– А… А как же казнь, господин наместник? – несмело осведомился тот. – Вы замените её другим видом? Сожжением, утоплением в реке, сварением в кипящем масле?
– Кипящему маслу можно найти и более мирное применение, – усмехнулся князь. – А этого мздоимца казните заочно. Кажется, такая возможность предусмотрена в «Уложении о наказаниях»?
– Предусмотрена, господин наместник, – судейский секретарь поклонился. – Только нужно сделать чучело.
– Так делайте!
Махнув рукой, Баурджин спустился к коляске.
– Слава господину наместнику! – привычно заголосили скопившиеся у помоста люди.
– Господину наместнику слава!
Князь поискал глазами Иня Шаньзея, нашёл, подозвал жестом:
– Ты верхом или в повозке?
– У меня служебная одноколка, господин.
– Вот и отлично, возьмёшь с собой этого! – нойон кивнул на Дакая Ши. – Ну, не с собой же его усаживать? Поедете сразу за мной, с воинами.
Следователь кивнул:
– Слушаюсь, господин наместник.
Забравшись в коляску, Баурджин бросил вознице:
– Едем к восточным воротам.
И вся кавалькада, осторожно пробираясь сквозь толпу зевак, направилась прочь от тюрьмы.
Выехав за ворота, понеслись по ровной мощёной дороге, и Баурджин едва заметил неказистую грунтовку, куда и велел свернуть. О, тут дела пошли куда труднее! Ладно всадники, те ещё хоть как-то перепрыгивали ямы, а вот что касается колясок, то те скоро вообще остановились, не имея никакой возможности продолжить путь.
– Вылезаем! – оглянувшись, распорядился князь.
Инь Шаньзей бросил взгляд на только что освобождённого от смерти дорожника, и тот поспешно вылез, встал посреди ям, неуютно поёживаясь.
– Гнусные алчные твари, строящие вместо доверенных им дорог собственные особнячки, несомненно, достойны самой лютой казни, – громко произнёс наместник.
Дакай Ши низко опустил голову и побледнел, наверное подумал, что в одной из этих ям зароют сейчас и его… И то же самое подумал сейчас князь – и надо было бы зарыть эту вороватую дорожную крысу!
Но нет! Мошенника и ворюгу ждал иной удел.
– Видишь эту дорогу? – посмотрел на чиновника Баурджин.
– Вижу, господин, – поднял глаза Дакай Ши.
– Она твоя!
Избегнувший смерти чиновник не знал, что и думать.
– Ты умный и знающий служащий, Дакай Ши, – поглядев на искорёженную грунтовку, усмехнулся князь. – И можешь принести ещё немало пользы нашему великому городу.
Наместник именно так и сказал – «нашему великому городу», громко, чтоб услышали воины новоиспечённого сотника Ху Мэньцзаня. Они услышали. И гордо подняли головы – сам повелитель, посланец могучего монгольского хана, сказал про их город – «наш»!
– Я даю тебе возможность начать жизнь сызнова, – глядя на дорожного вора, холодно продолжил нойон. – В отделе общественных работ есть не очень высокая, но требующая больших знаний и опыта, должность – её ты и займёшь. И попробуй только что-нибудь укради! Будешь жить на одно жалованье!
– О. господин… – Дакай Ши без сил рухнул на колени.
– Но это ещё не всё, – усмехнулся князь. – Эту дорогу скоро начнут ремонтировать. Пока ещё не знаю, кто, да это и не важно, важно другое – за неё теперь отвечаешь ты! И, если вместо ремонта, снова будет так, как сейчас, я не накажу дорожников – ответишь ты, и поверь, ответишь сурово. И не надейся больше на профессионала палача.
Дакай Ши молча поник головою.
– Тебе даже вернут один из твоих домов, не самый шикарный, но ты вполне сможешь так жить, и довольно неплохо, – чеканил слова нойон. – Кроме этой дороги, ты должен будешь присматривать за восточными воротами, за состоянием крепостного рва, за перекидным мостом… И не дай боже, ворота будут скрипеть, а мост прохудится! Понял меня, Дакай Ши?
– Да, господин наместник, – тихо отозвался чиновник.
Трясущийся, заляпанный грязью, с бегающим мятущимся взором, он представлял собой поистине жалкое зрелище. Всем бы чиновникам – так!
– Тогда мы тебя здесь оставим, – Баурджин усмехнулся. – Присматривайся, как тут что можно исправить. Бежать тебе некуда – кому и где ты нужен? А шанс начать жизнь заново и стать приличным и уважаемым человеком – есть! Всегда помни это, Дакай Ши!
Усевшись обратно в коляску, наместник крикнул вознице:
– Бэни!
И вся кавалькада всадников помчалась к восточным воротом, оставляя в дорожной грязи униженного чиновного вора, едва не лишившегося головы. И поделом! Теперь исправляйся!
– Инь! – велев остановиться у самого города, Баурджин подозвал следователя. – Даю тебе специальные полномочия – каждому начальнику подыскать дорогу, улицу, стену… Что б следил! Что б нёс личную ответственность!
– А…
– А если не захотят… Ты, вот что, как будешь раздавать чиновникам обременение – ты, ты, Инь! – захвати с собой моих верных воинов и того здорового парня, палача Канжая Сю. Пусть прихватит с собой свою секиру, и если чиновники будут отказываться – казнит их прямо на рабочем месте моим повелением! Я всё сказал – такова моя воля! Прямо сейчас и займёшься этим делом, Инь! Мы едем тюрьму, будем освобождать всех служащих… Ну а ты уж присмотри для них кое-что!
Вечером наместник организовал торжественный приём, пригласив на него высших чиновников и только что выпущенных из тюрьмы должностных лиц, в том числе – и Дакая Ши. Все явились, как сказано – попробуй-ка, не приди! В красивых одеждах, причёсанные на новый модный манер – как и сам Баурджин – вполне преуспевающие важные лица! Только вот в бегающих глазах многих из них явственно проглядывала самая настоящая тоска. Заметив это, нойон лишь покривил губы – ничего, привыкнут! Вернее сказать, отвыкнут – брать взятки, воровать из казны, отдавать за хорошую мзду подряды знакомым лицам и родственникам. А не захотят отвыкать – тяжёлая секира палача Канжая Сю всегда готова к употреблению!
– Хорошо ещё будет повесить специальные фарфоровые таблички на каждую городскую улицу, переулок, площадь, – за бокалом вина инструктировал секретаря Фаня нойон. – Например – «Площадь цветов. Ответственный – чиновник отдела общественных амбаров такой-то». И не дай бог, на площади будет неуютно и грязно! Вот уж тогда, поистине, нахлебается горя нерадивый чиновник, пусть хоть у него в родном ведомстве и в полном порядке дела. Но вы – власть! А потому и ответственны за всё! Скоро мы не узнаем наш город, дружище Фань! Это будет город-сад! С прекрасными общественными садами, парками. Скверами. С ухоженными улицами и площадями – даже на самых окраинах. Да, и завтра же издам строгий указ – пусть каждый домовладелец содержит своей дом и прилегающую территорию в надлежащем порядке.
– В городе много бедняков, господин наместник, – восторженно улыбаясь, возразил секретарь. – Боюсь, не все они смогут исполнять твой указ.
– Окажем помощь! Предусмотрим специальную статью расходов в городской казне. К тому же… – Баурджин уже раскраснелся, причём не столько от вина, сколько от поднятой темы. – К тому же надо ещё выяснить, по каким таким причинам люди живут в бедности. Если ты работящий честный человек – это одно, а если лентяй, разгильдяй и пьяница – совсем другое. Последние должны пополнить ряды городских рабов! Сколько зарабатывает, скажем, носильщик на городском рынке?
– Двадцать – двадцать пять цяней в день, – не задумываясь ответил Фань.
Не задумываясь! Вот за это Баурджин его и ценил!
– На еду требуется примерно цяней пятнадцать, – продолжал рассуждать князь. – Значит десять – его.
– Вы забываете про их семьи, господин, – напомнил секретарь. – Жена, дети – их ведь тоже нужно кормить. Правда, подросшие дети тоже могут работать, помогать отцу – что и делают. Правда, всё равно многие норовят уплатить слишком мало.
– А вот таких мы и выловим, Фань! – Баурджин пристукнул ладонью по столу. – Выловим и спросим, сурово спросим. В конце концов, секира палача Канжай Сю не будет ржаветь без дела.
– Тогда надо установить минимум оплаты, – вполне справедливо посоветовал секретарь. – И чтоб все его знали и не смели бы нарушать.
– Ну ты прямо политэконом, Фань! – восхитился наместник. – Так и сделаем. Установим!
Секретарь усмехнулся:
– Только вот кто за всем этим будет следить?
– Пока – только особо доверенные люди, – погрустнел Баурджин. – Ну а потом нужно будет что-то придумать, создать какую-то жизнеспособную систему, ещё не знаю, какую именно, на знаю, что создадим! Может быть, стоит брать младших детей горожан, учить бесплатно в каком-нибудь монастыре… не только учить, но и воспитывать. Воспитывать элиту!
В этот момент музыканты грянули весёлую мелодию, и Баурджин первым пустился в пляс, а следом за ним – и все приглашённые, кто ещё смог держаться на ногах.
Те, кто не танцевал, перешли в соседнюю залу, затеяв разнообразные салонные игры, некоторые из которых Баурджин имел возможность как-то наблюдать в доме у Турчинай. Устав плясать – да и скучно было без женщин, заказанные куртизанки ещё не успели прибыть, видимо, прихорашивались – князь перешёл в соседнюю залу, присоединяясь к игрокам.
хитро улыбаясь, начал Фань, собрав возле себя интеллектуалов либо тех, кто себя таковыми считал.
тут же продолжил какой-то толстогубый чиновник.
отозвался секретарь. А чиновник с улыбкой продолжил:
– Неинтересно! – дослушав его, вдруг захохотал Фань. – Неинтересно играть вдвоём. Что вы там сидите в углу, словно сыч, господин Чу Янь? – секретарь оглянулся на мажордома. – Присоединяйтесь!
– Я не люблю Ли Бо! – скривился тот.
– Не любите Ли Бо? – Фань удивлённо приподнял брови. – А Ли Бай? Как вам Ли Бай?
– Ли Бай ещё так себе, – старик управитель отвечал с явною неохотой, видать, не хотел быть посмешищем.
– Тогда почитаю вам Ду Фу, господин Чу Янь! Может, его вы лучше воспримете?
– Так как вам Ду Фу?
– Нормально, – отмахнувшись, Чу Янь ушёл в другую залу, куда, подумав, отправился и князь.
А там уже слышались женские голова – прибыли куртизанки, и разгорячённый спиртным народ затеял играть в жмурки на раздевание. Баурджин, конечно, в подобных предосудительных развлечениях участия не принимал, но смотреть – посмотрел с удовольствием. Среди куртизанок и ничего себе девочки попадались, особенно одна, смешливая. Жаль, её никак не могли раздеть – слишком уж ловка оказалась!
Испросив разрешения, Инь Шаньзей ушёл сегодня пораньше, испросив разрешения привести завтра на доклад некоего Жэня Сужэня – того самого молодого парня, которому и поручили вести повторное следствие по пожару в архиве, а, точнее говоря, сплавили с глаз долой во имя утешения души архивных служащих. Затем покинул празднество и секретарь Фань… И не один, а в компании той самой смешливой куртизаночки! Что сказать – молодец, парень. Впрочем, пожалуй, тут больше постаралась сама куртизанка… Стоп! Клюнули, что ли? Снова готовят покушение?
Князь озабоченно мигнул Ху Мэньцзаню.
– Мы все видели, господин, – подойдя ближе, негромко доложил тот. – Девочку на всякий случай отвадим.
– Да уж, – хохотнул нойон. – Если она ни при чём – не повезёт бедолаге Фаню!
Баурджин ещё немного посидел с гостями, послушал музыку и стихи, да, махнув рукой, отправился к себе – спать.
Утром явился Инь Шаньзей, как и обещал, не один, с этим, как его? Баурджин поморщился, вспоминая имя парня из судебного ведомства, и, так и не вспомнив, махнул рукой:
– Зови!
Выглянув в дверь, Инь Шаньзей лично пригласил подчинённого. Тот вошёл… Точнее – ввалился кувырком, запнувшись о высокий порог, да ещё, поднимаясь, ухватился за стол, опрокинув на себя чернильницу…
Поднявшись, поклонился, улыбнулся, словно бы ничего такого и не случилось. Чумазая круглая физиономия с широким носом и щербатым ртом, оттопыренные красные уши…
Господи! Да это же тот самый разгильдяй, который не так давно начудил в харчевне Ань Ганя, а потом, надо отдать ему должное, росился на выручку во время схватки Баурджина с молодыми нахалами, точнее, сказать, не во время, а после неё.
– Господин! – выпучив глаза, парень изумлённо улыбнулся, видать, тоже узнал князя. Потом тут же исправился, поспешно погасил улыбку, и, невзначай размазав по щекам тушь, браво доложился: – Младший секретарь судебного ведомства Жэнь Сужень явился для доклада, господин наместник!
– Молодец, – усмехнулся нойон. – Похоже, ты всегда являешься с некоторым, так сказать, эффектом! Ну да ладно, – Баурджин махнул рукой и добавил в голос необходимой начальственной строгости: – И что ты хочешь сказать? Закончил порученное дело?
– Закончил, господин наместник! – вытянулся Жэнь Сужень. – Правда, там много неясного, как говорят у нас в деревне – то ли корова покакала, то ли коза… Ой! – парень смутился, сообразив, что болтнул лишнего.
– Для начала хочу поблагодарить господина Иня Шаньзея, – собравшись с мыслями, продолжил докладчик. – Без него мне бы ни в жисть не очутиться в столь высоких… э-э-э… столь высших…. столь высоко летящих…
– В столь высоких сферах, – подсказал князь.
– А, да-да-да, вот именно. Уж я его таки уломал – спасибо, любезнейший господин Шаньзей.
– Не за что, – хмуро отозвался следователь, уже сожалевший, что решился-таки допустить под грозные очи наместника своего столь экстравагантного подчинённого.
– Ну, хватит тут любезности расточать, – Баурджин скривил губы. – Докладывай, наконец.
– Так я ведь за тем и пришёл, господин наместник! Ой… – наклонившись за упавшей чернильницей, Жэнь Сужень поднял её и поставил обратно, да так неудачно, что обрызгал остатками туши все лежащие на столе бумаги, а заодно и самого князя.
Причём ничего и не заметил, продолжал как ни в чём не бывало:
– Мне ведь в нашей деревне никто и не верит, что я служу в такой вот важной и ответственной должности и даже – вот повезло! – докладываю такому высокому начальству… Вам, господин наместник!
– Не-не-не-не-не! – Баурджин опасливо замахал руками. – Не надо, не кланяйся, а то ещё что-нибудь собьёшь. И вообще отойди от стола – там чернильница, перья – много опасных вещей. Отойди, говорю, на два шага… О, боже!!!
Князь схватился за голову, увидев, как поспешно отскочивший назад докладчик тут же запутался в портьере, словно попавшая в паутину муха.
– Стой, стой! Не вертись!
Да где там!
Отчаянно пытаясь выбраться, Жэнь Сужень намотал на себя плотную ткань коконом, сорвал её с карниза и этакой мумией грохнулся на пол. Оба – и князь, и непосредственный начальник незадачливого младшего секретаря – бросились на выручку. С трудом и ругательствами помощник следователя был наконец освобождён от тенёт.
– Ох, – отдышавшись, Жэнь покачал круглой головой. – Осмелюсь сказать, хорошие у вас занавески, господин наместник, крепкие! Будь у нас в деревне такие занавески, мы бы…
– О, Христородица! – Баурджин со стоном схватился за голову. – Инь, этот парень умеет докладывать по существу?
– Боюсь, что его пока этому не научили.
– Так вот я и учусь! – радостно кивнул младший секретарь. – Сам учусь, и вот, как говорят в нашей деревне…
– Хватит! – рассвирепел князь. – Начни-ка с твоего визита в архив. Как там всё было?
Жэнь Сужень похлопал ресницами:
– Так я как раз об этом и говорю, господин наместник. Явившись в архив с утра… Когда это было-то? А – третьего дня. Ну да, третьего дня, мне как раз один знакомый торговец навозом передал письмо из нашей деревни, так у меня дружок есть, зовут его Чан, так этот Чан ну до чего смешной парень…
– Короче! Значит, ты третьего дня с утра явился в архив. И что там увидел?
– А ничего я там не увидел, осмелюсь доложить! – докладчик растянул губы в щербатой улыбке. – Закрыт архив-то оказался! Пришлось в одну корчму зайти, посидеть, не тащиться же обратно через весь город, живу-то я не близко, у некой тётушки Ся, зеленщицы, она тоже родом из нашей деревни, и печёт такие пироги, что…
– Дальше!
– Ну вот. А в этой корчме как раз пиво было, имбирное. А у меня как раз завалялась пара цяней, я то хотел купить на базаре кружку, хорошую такую кружку, деревянную не глиняную, глиняную-то я разбил, а это была не моя кружка, а тётушки Ся, вот я и подумал, что хорошо бы её ей откупить кружку-то взамен разбитой. Ведь верно?
– Верно, верно, – Баурджин кивнул следователю на диван – садись, мол – а сам уже больше не злился – до чего занятным экземпляром оказался этот Жэнь Сужэнь, чем-то напомнивший князю гашековского Швейка.
– И хорошее пиво варят в той корчме?
– Да как вам и сказать, господин наместник, – развёл руками Жэнь. – Не так-то уж оно там и вкусно – слишком уж много имбиря кладут, перебарщивают. Ну я на два цяня пару кружечек выпил – чего ещё делать-то? А уж потом отправился обратно в архив. Пришёл – дверь открыта! Думаю, наверное, так уже кто-то есть!
– Молодец, сообразительный парень! – Баурджин уже еле сдерживал смех.
– Вот и я говорю! – польщённо улыбнулся парень. – Захожу, а там, в архиве-то, сидят двое – лысый такой старик, на нашего счетовода похож, такой же важный, и – в уголке – молодой парняга, унылый такой губастик.
– Архивариус Сань Канжу и его помощник Гу Мунь, – пояснил с дивана следователь.
– Да-да, – покивал Жэнь. – Это они и были. Сидят, шуршат бумагами, ровно крысы; старик меня увидал, посмотрел строго так, будто я у него связку цяней украл – чего, говорит, тебе надобно, деревенщина? Не пойму, у меня на лбу написано, что я из деревни?
– Ну почти, – хохотнул князь. – Продолжай, продолжай, Жэнь. Очень ты всё интересно рассказываешь, прямо заслушаешься.
– Ну вот, значит, посмотрел этот архивный старик на меня, спросил – чего надо? А я ведь не лыком шит! Господин Инь Шаньзей меня не зря учил не всегда называть свою должность. Я и не стал спорить – деревенщина так деревенщина, чего в этом такого позорного?
– Ну, ясное дело, ничего.
– Какой вы умный и примечательный человек, господин наместник! Так вот… Я ещё и рта открыть не успел, как старик воздух носом своим длинным понюхал – ну точно – крыса! Да к-а-а-к разорётся! Поди, говорит, вон, пьяница, совсем, говорит, совесть потеряли, являются пьяными – имбирным пивным перегаром дышат, то деревенщины, то монахи…
– Какие такие монахи? – насторожился нойон.
– Вот и я его так спросил – какие такие монахи? А он заругался ещё пуще, я ушёл, думаю – ну его к ляду, дурака старого. Лучше с тем молодым парнем поговорю.
– Вот, правильно! Ну и что, удалось с молодым-то поговорить?
Докладчик аж просиял:
– Ну конечно же удалось, господин наместник! Я его на углу подстерёг, на улице. Вижу – идёт, я его хвать за руку – хорошо бы, говорю, пива попить имбирного.
– А он?
– А он мне – да неплохо бы! Нет, сначала, конечно, дёрнулся… а как меня рассмотрел, обмяк, заулыбался. Что ни говори – умею я располагать к себе людей!
– Это уж точно! – Баурджин со следователем переглянулись и хмыкнули. – Тебя увидев, и мёртвый заулыбается.
– Ну, дальше зашли в корчму, выпили, разговорились – он ведь, парень-то, Гу Мунь его зовут, меня и угостил. Про деревню поговорили – Гу Мунь ведь тоже, оказывается, деревенский, только давно уже здесь, в городе, ошивается. Он и мне и про пожар во всех подробностях рассказал, и про монахов-пьяниц. Ну, из-за которых старик ругался. Незадолго перед пожаром дело было – зашли к ним в архив двое монахов, ну, из соседнего монастыря, пивом от них имбирным несло, словно из бочки! А сами такие неприметные, монахи-то…
– Неприметные?!
– Взглянешь – не запомнишь. Чего-то спрашивали, а сами по углам глазами так и шарили, так и шарили – это не мои слова – Гу Муня. Он-то и не вспомнил бы про этих монахов, кабы сегодня старик не заругался, меня увидав. Ну и о пожаре потом рассказал. Мышиный, говорит, хвост нашёл, обгорелый. Я ему – покажь! Он и показал назавтра – и не мышиный тот хвост оказался вовсе, а крысиный, я уж в этих делах понимаю, у нас е деревне частенько амбары с зерном охранял. Сидишь, бывало, в жнивье, а солнце так и печёт, жаркое…
– Значит, крысиный, говоришь, хвост?
– Ну да… И это – гадостью какой-то пахнет. Гу Мунь сказал – не простой гадостью, а жутко горючей. Тут я и смекнул – эти двое монахов ведь неспроста явились! Высмотрели, что им надо – а потом, крысу с подожжённым хвостом пустили – вот пожар и случился! Все приготовленные по запросам бумаги сгорели.
– Н-да, – протянул князь, – пожар – от крысы с подожжённым хвостом. Интересная мысль. Ну? Что ты ещё разнюхал?
– Да много, господин наместник, – горделиво приосанился Жэнь. – По окрестностям пошатался, где имбирным пивом торгуют, нашёл одну харчевню… Ну, вы её тоже знаете. И выследил монахов!
Наместник звучно расхохотался:
– Ну, молодец, Жэнь! А какой такой крысой ты пугал встреченных у харчевни девчонок?
– Да обычной, серой. Там, неподалёку, оказывается, есть такая лавка, где всякое зверьё продают. Я – туда, мол, крыску хочу купить учёную, чтоб не скучно было дни коротать. Разговорился с хозяином лавки – симпатичный такой толстяк, Шинь Яньдай его зовут – и вот что вызнал: оказывается, не так давно один монах с неприметным лицом купил у него крыску! Да ещё и выбирал, чтоб хвост у неё был подлиннее! Мне, кстати, тоже пришлось крыску купить, Амькой назвал, умная – спасу нет! Теперь у меня в каморке живёт.
Монахи – крыса – пожар – такая вот цепочка выстраивалась в голове Баурджина после доклада Жэня Суженя. Сей деревенский парень, похоже, нащупал-таки кое-что, что нужно было немедленно разрабатывать, и в первую голову – искать монахов. Эту задачу князь и поручил сейчас обоим – судебному следователю Инь Шаньзею и его несколько чудаковатому подчинённому. Пусть берут людей, идут в монастырь, высматривают, вынюхивают, расспрашивают – это всё их дела. Сейчас же… Князь позвонил в колокольчик, вызывая мажордома. К его удивлению, на зов явился секретарь.
– А где Чу Янь? – недоумевающе приподнял брови нойон.
– Некоторое время назад вышел, – доложил секретарь. – Сказал, что по какому-то срочному делу и обещал скоро явиться.
– Хорошо, – Баурджин махнул рукой, но Фань не уходил – мялся, будто хотел что-то сказать.
– Господин…
– Ну? – оторвавшись от бумаг, князь недовольно вскинул брови. – Что тебе, Фань?
– Хочу поделиться наблюдениями.
Наместник пожал плечами:
– Наблюдениями? Ну, поделись, только быстро.
– Я и хочу быстро, – торопливо закивал Фань. – Пока не вернулся господин Чу Янь.
– Что?! – Баурджин вдруг уловил в голосе секретаря некую тревогу и озабоченность. – При чём здесь Чу Янь? А ну-ка, выкладывай!
– Я по поводу недавнего приёма здесь, во дворце, – негромко произнёс юноша. – Кое-что в поведении господина мажордома вызвало у меня некие сомнения, не сомнения даже, а что-то такое… В общем, непонятно что.
Баурджин неожиданно расхохотался, услыхав такие речи от обычно логичного и последовательного секретаря:
– Что-то ты такое загнул, Фань, что без стакана не разберёшь!
– Я и сам пока не разберу, господин наместник, – парень хлопнул ресницами. – Одно только знаю наверняка – Чу Янь никогда не преподавал литературу эпохи Тан в одной из престижнейших школ! Более того, он её совсем не знает! Называет себя профессором-«цзы» – а сам не путает Ли Бо с Ду Фу, Ду Фу – с Ван Вэем, и даже, похоже, не знает, что Ли Бо и Ли Бань – это имена одного и того же поэта!
– Ну и что? – усмехнулся нойон. – Я тоже этого не знал, пока ты не сказал.
– Но вы не называете себя профессором, господин! И не преподаёте в школе шэньши литературу эпохи Тан – а ведь Ли Бо, Ду Фу и Ван Вэй – её ярчайшие представители! Это несомненно – Чу Янь лжёт. Думаю, лжёт в целях поднятия своего престижа.
Фань был сильно взволнован, но на Баурджина его слова, честно сказать, произвели не особенно большое впечатление – ну, подумаешь, старик мажордом самочинно, безо всяких к тому оснований, присвоил себе почётный титул профессора танской литературы! Нехорошо, конечно, но не столь уж криминально, как то же мздоимство или почти неприкрытое воровство из городской казны. Подумаешь – профессор кислых щей – и что с того? В конец концов. Чу Янь не в школе шэньши преподаёт, а занимается несколько иным делом, в котором какие-либо литературные познания, грубо говоря, нужны примерно так же, как пятое колесо в телеге. Ну, захотел господин мажордом назвать себя профессором – вполне безобидное желание, у каждого своим причуды.
– Нет, господин наместник, думаю, это всё не столь безобидно, как вам представляется, – секретарь упрямо сжал тонкие губы. – Чу Янь – солгал! Неважно, чем он при этом руководствовался, но – солгал. В том числе – и вам, своему господину и непосредственному начальнику. Пусть по мелочи, но кто лжёт в малом, солжёт и в большем. Чу Янь нечестен – и это несовместимо с его должностью.
– Во, даёт! – глядя на разошедшегося парня, присвистнул князь. – Ты что же, советуешь мне его уволить?
– Да, господин! – Фань кивнул с полным осознанием собственной правоты. – Нечестные люди не должны служить во дворце, ибо по каждому народ судит обо всех.
– Ну, подожди, подожди, – замахал руками Баурджин. – Дай подумать. Вообще, все кадровые дела не сразу делаются, тут можно таких дров наломать, что потом три года расхлёбывать.
Юноша лишь молча поклонился, прижав руку к сердцу.
Отпустив секретаря, наместник задумчиво покрутил в руке гусиное перо, затем обмакнул её в тушь и быстрыми уверенными движениями набросал на бумажном листке иероглифы – «Чу Янь».
А если допустить, что старик мажордом не просто солгал из желания поднять свой престиж? Если он вообще не тот, за кого себя выдаёт? Если он, скажем, шпион Южной империи? Управитель дворца – неплохая должность для шпиона. Хотя, с другой стороны, что касается наиболее важных дел, так Баурджин никогда не отдавал относительно них никаких письменных распоряжений, да и устные передавал только лично, тому же Инь Шаньзею, например. А что передавал? Что они тут, в кабинете, обсуждали? А всё! Зверски убитых караванщиков обсуждали? Конечно. И фальшивый караван, который курсирует по маршруту Ицзин-Ай – Турфан и обратно вот уже третий месяц безо всякого результата, если не считать обогащения некоторых местных торговцев. Никто на караванщиков – отборных, вооружённых до зубов, воинов – почему-то не нападает, несмотря на все слухи, усердно распространяемые Кижи-Чинаем на постоялом дворе Шань Ю и в иных местах. А если предположить, что Чу Янь как-то связан с разбойниками? С той самой неуловимой и жуткой бандой, на время почему-то затаившейся? А, может, затаились, потому что мажордом предупредил об опасности?
Баурджин раздражённо бросил кисть, вспоминая, что они ещё здесь обсуждали. Ремонтников – несомненно! Так ведь Чу Янь их и нанимал! Монахи… любители имбирного пива – пожар в архиве, что, с подачи Чу Яня, что ли? И Фаня… Фаня, с тех пор, как к нему приставили охрану – тоже никто больше не трогал.
Да, конечно, мажордома можно во всём этом обвинить, если, правда, допустить, что он каким-то образом умудрился подслушивать все беседы в приёмной. А как? Стены во дворце толстые, у дверей всегда стоит стража – не прислонишься ухом. И всё же, если допустить…
– Фань!
Князь нервно дёрнул колокольчик.
– Да, господин наместник.
– Подойди ближе, к столу. Вот так. Теперь почитай стихи.
– Стихи? – секретарь хлопнул ресницами. – Какие вам угодно, господин?
– Да, господи, любые! – выйдя из-за стола, Баурджин подошёл к двери и обернулся уже на пороге. – К примеру, хоть того же Ду Фу.
– Хорошо, господин…
– Хорошие стихи, Фань! – улыбнулся князь. – Вот так и читай, обычным своим голосом. Громче не надо, тише – тоже. Главное, не останавливайся.
Сказал – и тут же вышел.
– А кто слушать-то будет? – запоздало спросил Фань.
И, не услышав ответа, продолжил, недоумённо пожимая плечами:
Звонкий голос секретаря затих за прикрытой дверью. Двое стражников в сверкающих панцирях вытянулись при виде наместника. Князь окинул их быстрым подозрительным взглядом – а, может, они?
Ага, как же! Один – монгол Керачу-джэвэ, другой – местный, из сотни Ху Мэньцзаня. Уж никак не могли сговориться.
Баурджин прошёл в закуток мажордома – вот он, даже никак не примыкает ни к приёмной, ни к кабинету… Ничего тут не услышишь, абсолютно ничего! Что же тогда остаётся? Одни пустые догадки.
Князь уселся за небольшой столик, за которым обычно сидел мажордом и внезапно поёжился – холодновато! Хотя отопитель-кан – вот он. Баурджин дотронулся до него рукой – холодный! И когда, наконец, сделают ремонт? Что-то не очень-то спешит с ним Чу Янь. И у него кан холодный, и в приёмной, и в кабинете… И – в приёмной! И – в кабинете!
А ну-ка!
Наклонившись, князь отодвинул металлическую заслонку…
донёсся до него отчётливый голос Фаня.
Лишь бы судьба в этот день позволила нам уйти!..
Надо проникнуть сквозь мрачную, тесную щель.
Руку тебе подам, и ты не страшись в пути…
Быстрей! Как можно быстрее!
– Коня! – громко закричал князь. – Воинов!
На зов тут же явились оба начальника охраны – Ху Мэньцзань и Керачу-джэвэ.
– Керачу – остаёшься здесь, Ху – за мной. Прихвати человек с десяток.
– Слушаюсь, господин наместник!
Усатый сотник просиял от такого доверия, только что язык не показал сопернику-конкуренту. Хотя, конечно, к примеру, куда-нибудь в пустыню или в степь Баурджин взял бы монголов, но вот здесь, в городе, лучше было использовать местных.
– К монастырю! – прицепив к поясу саблю, нойон птицей взмыл в седло.
– К какому, господин? К Северному или Южному?
– К Северному, – подумав, вспомнил князь.
И кавалькада всадников, выскочив из ворот дворцовой крепости, помчалась к северным воротам.
– Почему – туда? – на скаку прокричал Баурджин.
– На главных улицах сейчас слишком много народу, – пояснил сотник. – Так быстрее будем.
Дробно простучав копытами по мостовой, кони во весь опор понеслись к воротам.
– Дорогу! Дорогу господину наместнику! – вырвавшись вперёд, Ху Мэньцзань замахал над головой плёткой.
Да встречавшийся на пути народ и без того шарахался во все стороны!
– Дорогу! Поберегись!
Миновав ещё одни ворота, отряд обогнул квартал доходных домов и, проскочив аллеей слив и акаций, оказался в виду монастыря, увенчанная золочёной крышей пагода которого величественно рвалась к синему весеннему небу. Как всегда, во дворе монастыря уже было полно народу – паломники, монахи да и просто любопытствующие. Кто-то молился у субургана с хрустальноглазым Буддой, кто-то глазел, как монахи тащили куда-то воду в смешных треугольных вёдрах, а кое-кто азартно скупал у пройдошистого вида служки различного рода реликвии, «сувениры», как их презрительно именовал воспитанный в строго атеистических традициях Баурджин.
Спешившись, князь, прихватив с собой сотника и ещё пару воинов, прыжками поднялся по лестнице, ведущей в покои монастыря, укреплённого, кстати, ничуть не хуже дворца наместника. Остановил. Ухватив за плечи, проходящих мимо монахов:
– Где настоятель?
Баурджин и сам пока не знал, зачем ему понадобился настоятель, просто, пока это бы наиболее удобный путь узнать хоть что-нибудь, кого же ещё-то спрашивать, не зевак же на просторном дворе? Хотя…
– Ху! Спустись вниз и спроси торговца – не видал ли он здесь вальяжного пожилого господина… или смешного лупоглазого парня.
– Слушаюсь, господин!
Придерживая саблю, сотник едва ли не кубарем скатился с лестницы вниз.
– Настоятель! – снова нервно закричал Баурджин. – Где настоятель?
– Его святейшество Даньдзиньбэй-лама с утра отправился посещать школы, – высунувшись из приоткрывшейся двери, пояснил какой-то бритоголовый монах в жёлтой рясе. Впрочем, они все тут были бритоголовые и в жёлтых рясах.
– Чёрт! – не сдержавшись, выругался князь. – А ты кто такой?
Монах поклонился:
– Я – секретарь его святейшества Даньдзиньбэя-ламы, зовут меня…
– К вам в монастырь сегодня – вот, буквально только что – не приходил вальяжный старик, высокий и сутулый. Некий Чу Янь, учёнейший профессор и управитель дворца.
– Нет, – покачал головой монах. – Его святейшество сегодня никого не принимал.
– А монахи? К ним мог кто-то зайти?
– О, да, господин наместник!
Смотри-ка, узнал!
– Но только лишь во двор, посторонним запрещено посещать кельи.
– Во двор! – поблагодарив, Баурджин махнул рукой воинам.
Черт! Какие крутые ступеньки. Князь едва не свалился, зацепившись саблей. Ага – вот он, торговец. Ну до чего же пройдошистая физиономия. А рядом… рядом – сотник Ху Мэньцзань. Что-то спрашивает, молодец…
– Ху!
Сотник дёрнулся, обернулся. Заулыбался, узнав наместника.
– Чу Яня, похоже, никто не видел, господин, – быстро доложил Ху Мэньцзинь. – Но лупоглазого парня заметили. Вот он как раз о нём и рассказывал, – сотник кивнул на торговца реликвиями – серебряными и медными колокольчиками, чётками и небольшими мельницами, напомнившими Баурджину-Дубову кофемолки – почему-то считалось, что при вращении таких мельниц молитвы быстрее достигнут божественных ушей.
– Да-да, тут был один лупоглазый парень, – подтвердил торговец. – Этакая неловкая деревенщина – едва не опрокинул мне весь прилавок.
– Да-да! – просиял князь. – Это точно он. А куда пошёл? Что-нибудь спрашивал?
– Интересовался некоторыми братьями, господин, – пройдошистый монах улыбнулся. – Из тех, что частенько посещают харчевню некоего старика Ань Ганя – там варят отличное имбирное пиво, рекомендую и вам сходить!
– Обязательно сходим, – заверил наместник. – Так что это за монахи?
– Брат Калиму и брат Ли Ясань. Они как раз сейчас носят воду из колодца.
– Отлично! – Баурджин резко развернулся. – А где колодец?
– Во-он там, у самой стены.
Толпа у колодца собралась приличная – воду носили человек двадцать монахов, не считая толпящихся рядом паломников.
– Кажется, там наш знакомый, господин! – приглядевшись, улыбнулся сотник.
Ну да! Князь и сам высмотрел в толпе Инь Шаньзея. А вот, рядом с ним, и незадачливый Жэнь. Остановили какого-то монаха с вёдрами… Что-то расспрашивают.
Баурджин махнул рукой:
– К ним!
Что-то необычное вдруг показалось князю в собравшейся у колодца толпы. Что-то такое… Словно будто бы что-то случилось.
– Скорей!
Нехорошее предчувствие охватило бегущего наместника, и чем ближе он продвигался к колодцу, тем хуже были мысли. Бритоголовые монахи, паломники, зеваки вдруг как-то странно застыли… и резко хлынули по сторонам с дикими воплями.
Что? Что такое?
– Убили! Убили!
– Что случилось? Кого убили?
Расталкивая толпу Баурджин прорвался к колодцу…
Двое монахов с неприметными лицами, раскинув руки, лежали у каменного ограждения колодца. Лицо одного из них было искажено страданиями, второй, похоже, был уже мёртв.
– Кто? Кто? – громко спрашивал раненого Инь Шаньзей.
– Ммм… ммм…
Вместо ответа, из уст монаха вырвалось лишь мычание и последний предсмертный хрип.
– Тут был какой-то человек в сером плаще! – крикнул кто-то из паломников. – Я виде его, видел. Вот, только что был здесь, и уже смотрю – нету! Может, он и есть убийца?
– Убили! Убили! – в ужасе кричали в толпе.
– Вон он, на стене. Вон!
Кто-то, закричав, показал пальцем, и Баурджин, подняв голову, обнаружил бегущего по широкой стене монастыря человека в сером, развевающемся за спиною, плаще.
– За ним! – бросаясь в погоню, крикнул князь. Потом обернулся: – Ты, ты… и вы двое – зайдёте снаружи, чтоб не ушёл.
Распорядившись, Баурджин выхватил из ножен саблю и, размахивая ею, взбежал на пристенок. Осмотрелся. Вот ещё одна лестница, ведущая, похоже, к башням, за ней – другая, к стене. Туда и прыгнул. Взбежал через три ступени – тот, в сером плаще, обернулся и взмахнул рукой.
Дзинь!
Быстрым движением клинка, наместник, не сбавляя темпа, отразил брошенный умелой рукой кинжал. Там, впереди, шагах, быть может, в двадцати, бежал, стараясь скрыться, управитель дворца Чу Янь! Баурджин хорошо разглядел его, и уж никак не ожидал от старика-мажордома подобной прыти. Быстро, быстро бежал Чу Янь, но всё же нойон неумолимо настигал его, вот сутулая спина мажордома маячила уже в десяти шагах, в пяти, в трёх… Вот башня!
Беглец свернул за угол…
И – исчез! Словно бы растворился в воздухе.
Остановившись, Баурджин недоуменно осматривался. Куда мог деться Чу Янь? Спрыгнуть вниз? Нойон подошёл к самому краю стены… Высоковато! Да и видно было бы, ну и, само собой, люди сотника Ху Мэньцзаня внизу тоже не дремлют. Кстати, вон они. Интересно…
Князь быстро простучал эфесом сабли каменную облицовку башни. Ага! Кажется, есть! Ну, точно – звук отличается. Скрытая дверь! Как же вот только её открыть. А как открыл мажордом? Времени-то у него точно не было. Значит, имеется какой-нибудь тайный ключ, точнее сказать – замок, открывашка.
– А ну-ка, пошатайте здесь все камни, особенно – мелкие, – распорядился князь.
Сотник вытянулся:
– А что искать, господин?
– Дверь. Ищите тайную дверь.
Нашли! Отыскали! И очень даже быстро – вот что значит, поставить чёткую задачу сразу нескольким. Минуты через две после начала поисков кто-то из воинов случайно – случайно? – нажал на нужный камень. Звякнула запрятанная внутри пружина и часть стены башни почти бесшумно отошла внутрь. Повеяло затхлостью.
– Там лестница, господин!
– Вижу. Вперёд!
Шаги погони гулко загрохотали по узенькой лестнице, ведущей глубоко вниз. Стало темно, однако нойон не стал никого посылать за факелами, боясь упустить беглеца. Тем не менее вскоре пришлось резко снизить скорость передвижения, а затем и вовсе перейти на шаг и пробираться на ощупь.
Осклизлые камни. Темнота вокруг. И только шатающиеся ступеньки под ногами. Того и гляди сорвёшься вниз. Интересно, высоко ли лететь? Князь остановился, прислушался, ощущая за спиной дыханье воинов Ху Мэньцзаня. Кажется, где-то внизу журчал ручей. Нет, не кажется – точно журчал!
Десять ступеней вниз! Ещё пять… три…
Вот он, ручей, вот она, влага – а холоднющий-то! Бррр. Наклонившись, Баурджин зачерпнул рукой воду, ополоснул раскрасневшееся от бега лицо. И в ту же секунду заметил рядом – впереди – свет. Он на миг только мелькнул узкой такой полоскою – и тотчас же пропал, как видно, кто-то открыл и сразу захлопнул дверь. Кто-то?! Хм.
Наместник бросился вперёд, чувствуя, как азартно бьётся в висках кровь. Чу! Что-то вдруг заскрипело, какая-то тень упала сверху… И тут же послышался сдавленный крик боли! Князь обернулся – решётка! Упавшая сверху металлическая решётка с заострёнными штырями придавила к земле одного из воинов, отрезав всех остальных от нойона.
– Что с ним? – громко спросил Баурджин.
– Ранен. Ничего, мы сейчас его выручим.
– Выручайте.
Князь с осторожностью сделал несколько шагов в темноту, в любую секунду ожидая какой-нибудь пакости. Нет, решётки больше не падали, только под ногами всё чаще пищали крысы. Подземелье? Очень на то похоже. А вот там, впереди… Точно – свет!
Он лился из маленького, забранного частой решёткой, окошка – тусклый отблеск весеннего полдня. Подземный ход – а лестница вывела именно к нему – здесь круто сворачивал влево… И вот там, за поворотом, вдруг послышался какой-то подозрительный шум, сразу настороживший наместника. Показалось – кто-то шевельнулся. Крыса?
Выставил вперёд саблю, Баурджин сделал осторожный шаг… второй… третий… Вот и…
Баммс!!!
Тяжёлый – и, судя по звуку – металлический штырь упал на клинок! Жалобно звякнув, сабля полетела на пол.
Резко отпрянув, Баурджин вжался в стену… пропуская мимо себя остро заточенную железную пику! Похоже, совсем без древка. Именно что – штырь. А держал его в руках здоровенный бритоголовый детина с обнажённым мускулистым торсом, ничуть не похожий на старика мажордома! Ну, похож или не похож – сейчас разбирать некогда. Напал – получи!
Князь не стал ждать, когда бритоголовый ударит вновь, прыгнул, отталкиваясь от стены, ударяя соперника головой в подбородок. Прыжок получился удачным – детина с хрюканьем отлетел назад, однако своего орудия из рук не выпустил и, тут же вскочив на ноги, с рычанием ринулся в атаку.
Бамс! Бамс! Бамс!
Нойон еле успевал пригибаться, пропуская нал своей головой тяжёлое остриё штыря – и тог с шумом высекал искры из старых замшелых камней.
Бамс! Бамс! Бамс!
Баурджин сжал пальцы рук и прижался к стене, имитируя поведение крадущегося тигра. Всё старался делать… Нет! Вовсе не старался – делал так, как учила когда-то Лэй, тогда ещё – девушка-смерть, а потом – законная третья жена князя.
Бамс!
Над самой головой! Ну, это уже наглость!
А, пожалуй, тигру тут и не развернуться. Значит – журавль. Правая рука, словно клюв, пошла кверху, левая, согнутая в локте, прикрыла грудь.
Теперь набрать воздуха…
Бамс!
Резкий выдох!
Понятая вверх – «клювом» – рука резко пошла на удар!
Ввух!!! – разорвался воздух… И горло врага! Детина пошатнулся… Звякнув, упал на пол штырь. Забулькала, вытекая, кровь.
Подняв саблю, Баурджин перепрыгнув через поверженного соперника, завернул за угол и… И остановился перед запертой дверью. Несколько секунд стоял, прислушиваясь, затем осторожно поискал задвижку. Нашёл, потянул на себя!
Дверь поддалась с неожиданной лёгкостью, да так, что едва не придавила князя. И в глаза тут же ударило солнце!
На миг прикрыв веки, Баурджин выбрался наружу и, привыкнув к солнечному свету, осмотрелся вокруг. Вне всяких сомнений, он находился в северной части монастыря – видны были городские ворота, сады и – совсем рядом – квартал доходных домов с харчевней дядюшки Ань Ганя. Довольно людная улица. Смеясь и переговариваясь, прохожие проходили мимо. Один – запыхавшийся – вдруг вынырнул неизвестно откуда, да, споткнувшись об какой-то корень, завалился прямо князю под ноги.
– Осторожнее, молодой человек! – тотчас признав в неуклюжем парне лупоглазого помощника следователя, усмехнулся нойон.
– Господин?! – Жэнь Сужень быстро поднялся, подобрал с земли уроненный арбалет – надо же, доверили! – и, отряхивая пыль, доложил, показывая рукой куда-то в сторону доходных домов. – Там он. К садам побежал! Я сейчас догоню.
И припустил в указанную сторону с довольно неожиданной скоростью!
Князь, впрочем, тоже не собирался изображать из себя спокойно прогуливающегося обывателя – рванул так, что быстро нагнал быстроногого Жэня! Спросил на бегу:
– Где?
– Да вон, – хрипло дыша, отозвался парень. – Плащ сбросил. У меня арбалет! Выстрелить?
Баурджин уже и сам увидал, наконец, беглеца – шагах в пятидесяти, уже у самых садов. А там ведь запросто может затеряться! О! А вот и наши бегут – Инь Шаньзей, Ху, воины…
– Не стреляй, не надо.
Чу Янь на бегу обернулся и, ухмыльнувшись, бросился к кустам. А ведь если в саду его поджидает коляска…
– Стреляй по ногам!
– Сейчас! – Жэнь Сужень остановился, поднял самострел, похвастался: – Я меткий!
Ввух!!! С шумом распрямился стальной арбалетный лук. Вылетела стрела… Беглец остановился, нелепо взмахнул руками и упал в дорожную пыль у самых кустов.
– Эхх, парень! – досадуя на себя – сам же ведь и приказал, хотя хорошо знал – кому, – Баурджин подбежал к упавшему, где почти сразу же оказались и все остальные преследователи.
– Наповал! – с усмешкой констатировал факт сотник. – А, Инь Шаньзей, метко стреляет твой парень!
– Метко? – следователь наклонился к трупу. – А ведь это чужая стрела! – Инь Шаньзей поднял глаза. – Нашу поищите в стволе во-он того дерева!
Не будь со мною так сурова,
Остерегись произнести хоть слово.
Вопросы лишние из головы гоня,
Не спрашивай меня!
В Чу Яня стреляли с повозки, обычной неприметной двуколки, запряжённой парой гнедых. Инь Шаньзею удалось установить это уже гораздо позже, а тогда, непосредственно после убийства, люди наместника перетрясли все близлежащие кусты и деревья. Нашли забытую кем-то шапку да спугнули пару любовных парочек – вот и весь результат. Негусто, что и говорить. Да, ещё стрела – необычная, маленькая… Впрочем – мало ли таких?
Баурджин не отчаивался – он вообще не имел подобной привычки – да и, в конце концов, лёд тронулся! Хотя бы несколько лиходеев найдено, плохо, конечно, что мёртвыми, но и это совсем неплохой результат – кровавых нападений на караваны больше не было. Лжекупцов, кои, по мысли судебного следователя, должны были привлекать внимание разбойников, вернули к прежним своим занятиям в родное ведомство – кого секретным сотрудником, кого – в канцелярию, кого – соглядатаем, в наружку, ну а большинство, естественно – в силовое прикрытие. В связи с этим, кстати, Инь Шаньзей как-то взял с собой к наместнику своего помощника Чжана, довольно-таки убедительно обосновавшего необходимость и полезность возобновления рейсов – караван-то хоть был и подсадной, фальшивый, однако прибыль приносил самую что ни на есть реальную. Основная часть, само собой, оседала в карманах финансировавших предприятие купцов, но и судебному ведомству – точнее, сыскному отделу – процент капал немалый. А деньги там были нужны!
– Вообще-то, деньги всем нужны! – внимательно выслушав Чжана, с усмешкой заметил тогда князь. Но караван воссоздать разрешил.
Что и говорить – грозившее было полным провалом расследование после смерти Чу Яня получило новый импульс. Потянулись ниточки в Северный монастырь, к монахам, коих, к неудовольствию отца-настоятеля, тягали на допрос чуть ли не десятками; Кижи-Чинай, регулярно доносивший обо всех прегрешениях своего хозяина Шань Ю, наконец, вышел на тех, что убил ремонтников – по непроверенным пока сведениям ими оказались трое монахов; а неплохо показавший себя в деле Жэнь Сужень был досрочно представлен к должности второго секретаря, чем очень гордился и о чём сразу же отправил в родную деревню длинное и хвастливое письмо.
Холодный кан, остроумно использовавшийся покойным мажордомом в качестве подслушивающего устройства, наконец-то потеплел – его таки подсоединили к печке. По сути, почти не принимавший особого участия во всех произошедших событиях Фань по-прежнему добросовестно исполнял свои обязанности, работая ещё и за мажордома – пока выбирали достойного кандидата на эту непростую должность.
Кем всё ж таки был на самом деле убитый Чу Янь, и кто его убил? – вот вопросы, больше всего волновавшие Баурджина и Инь Шаньзея. Почему убили мажордома – в принципе, было ясно: старик допустил оплошность, выдав себя и монахов – за что и поплатился. Кому это нужно? Для ответа на это вопрос нужно было устанавливать все связи покойного управителя дворца, чем и занялся Инь Шаньзей со своими людьми, ну и ещё – Фань, в честности, порядочности и работоспособности которого наместник давно уже не сомневался. И была у князя одна идея в отношении своего секретаря, даже нет, не идея, а так, пока ещё смутные намёки – очень уж не хотелось Баурджину оставаться временщиком-наместником. Город он давно считал своим, собирался перевозить сюда семью и… Основать новую династию, чем чёрт не шутит?! Чингисхан далеко не молод, а его наследником, как нойон недавно узнал из письма от умнейшего царедворца Шиги-Кутуку, был таки объявлен Угедей-хан – человек, относившийся к Баурджину с нескрываемой симпатией. Несмотря на всё своё пьянство, Угедей имел острый и недюжинный ум, и не мог не понимать – чем рассчитывать на не вполне верных местных вассалов, типа того же князя Цзянь Сяна, которого поддерживало отнюдь не абсолютное большинство тангутов, куда лучше утвердить на троне Си-Ся своего старого приятеля и друга, которому можно на все сто процентов доверять. И, если бы ещё эти поползновения Баурджина поддержала местная тангутская знать – ничего лучшего и желать бы не надо! Божьего милостию император Баурджин Первый! Нет… Не так! Не «Божьего милостию», а «собственной волей»!
Вот такие вот напрочь оппортунистические мысли, совсем не вяжущиеся с единственно верным учением, посещали в последнее время голову господина наместника. И нельзя сказать, что он желал власти ради самой власти, отнюдь нет! Просто много чего было задумано – провести административную и судебную реформу, изменить – в пользу трудящегося населения – налоговое законодательство, быть может, развивать науки и ремесла, ввести некое подобие пенсионной системы, даже в какой-то мере национализировать внешнюю торговлю и, конечно, всеми средствами бороться с коррупцией – планов имелось громадье! Но, одно дело, заниматься ими в качестве временщика, чьего-то там представителя, и совсем другое – в роли законного и поддерживаемого большинством нации властелина! Вот через Фаня-то Баурджин и хотел наладить контакты со знатью, со всеми богатыми и влиятельными людьми, коим не была безразлична судьба собственной страны. Юный секретарь был выходцем из очень богатой семьи, через него вполне можно было выйти на всех тех, чья поддержка так нужна была Баурджину. Впрочем, не только через Фаня, не следовало забывать и о салоне госпожи Турчинай, в котором тоже собиралось отнюдь не простое общество!
Во, гад! – подивился сам себе Баурджин. – Как рассуждать начал! Прямо – диктатор. Как его – просвещённый тиран!
От таких вот мыслей в один из погожих июньских деньков Баурджина отвлёк Фань, пока исполнявший и обязанности мажордома:
– К вам Сань Канжу, господин наместник. Чиновник из архива.
– Из архива? – князь вскинул глаза. – И что ему надобно? Чего-нибудь о пожаре вспомнил?
– Принёс список сгоревших бумаг, – пояснил Фань. – Говорит, кое-что восстановил сам, по памяти. Ему можно верить – старик очень дотошен и, попросту выражаясь – редкостная зануда!
Кто бы говорил! Баурджин тут же подавил улыбку – не хотелось обижать секретаря – и махнул рукой:
– Что ж, пусть войдёт архивариус.
Сань Канжу – лысый, хитроватого вида, старик – войдя, поклонился в пояс:
– Принёс вам…
– Знаю, восстановленные бумаги, – князь с улыбкой кивнул на стоявший у двери диван. – Вы присаживайтесь, господин Сань Канжу, в ногах правды нет!
Польщённый чиновник ещё раз поклонился и уселся, как велено:
– Хочу сделать кое-какие личные пояснения, господин наместник. Что б легче было перепроверять.
– Перепроверять? – Баурджин вскинул глаза и тут же кивнул. – Ах, ну да, ну да.
По принятым правилам все восстановленные документы тщательно проверялись по разным источникам, если, конечно, была к тому такая возможность. И обязательно заверялись подписью высшего должностного лица, что, по мнению князя, было уже слишком. Ну, в самом деле, не стоило так забюрокрачивать государственную машину, что бы сам наместник занимался всякой недостойной упоминания мелочью. Старик-архивариус как раз и начал её монотонно перечислять, и Баурджин слушал вполуха. Справка о доходах какого-то Ань Сючэя, справка о доходах Унь Ханая, справка о доходах… ещё каких-то чиновников. Ах, ну да, ну да – это же всё по давнему запросу Фаня. Затем пошли ещё одни справки, от названия которых Баурджин прямо таки умилился, так и назывались – «Справка о соответствии доходов расходам»! Ой, до чего же примечательный и нужный был сей документ, говоря словами классика – «архинужный»! И касался не только самого чиновника. К примеру, взять хоть всё того же Ань Сючэй, главного архитектора. Сань Канжу как раз её и комментировал.
Справка о соответствии заявленных доходов расходам Ань Сючэя, чиновника первого ранга, главного архитектора, владеющего недвижимостью… там-то сям-то… на сумму… столько-то связок цяней, при жалованье – столько-то связок. Справка об имуществе всех родственников Ань Сючэя, с указанием их источников дохода, справка об имуществе трёх любовниц Ань Сючэя и двух его взрослых – внебрачных – детей…
Да-а… Серьёзные вещи! Из-за одной из таких справок Чу Янь едва не угробил Фаня! Видать, кто-то из чиновников на него надавил… или попросил… или сам Чу Янь решил оказать некую услугу некоему нужному человеку, в ожидании услуги ответной. Лжеремонтников нанял, самострел установил – на кабана словно. Не слишком ли сложно всё? Что, не мог как-нибудь попроще умертвить не в меру деятельного секретаря? А ведь и не мог! Тут такое положение, что, чем сложней, тем лучше – меньше подозрений.
– Близких друзей у него, кажется, нет, – старик-архивариус задумчиво почесал бородку. – Впрочем, может, я кое-что и упустил – пусть в судебном ведомстве поточнее проверят.
– Проверят, не сомневайтесь, – хохотнул князь. – За то и жалованье получают. Что там у вас ещё, кроме этих справок?
– Сведения о некоем Ване Ли, начальнике станции Цза-Инь на турфанской дороге. Это довольно далеко от Ицзин-Ай, в трёх днях пути. Сей Ван Ли погиб пять лет назад при странных обстоятельствах, скорее всего – его убили его же рабы, он как раз прикупил трёх отчаянных юных негодяев. Рабы потом сбежали, исе, как всегда, списали на разбойников.
– Трёх негодяев… – машинально повторил Баурджин.
Князю показалось, что вроде бы он как будто бы уже где-то что-то такое слышал. И слышал от кого-то из знакомых, какую-то подобную историю, либо часть её, определённо – слышал, да вот не обратил внимания и не очень запомнил – а чего загружать мозг всякой ерундой?
– Ван Ли… – нойон покачал головой. – А кто заказывал эту справку?
– Вы, господин наместник, – улыбнулся старик. – Ну, не лично, а через секретаря.
– Через секретаря? Фань! – Баурджин позвонил в колокольчик.
– Да, господин? – войдя, секретарь – в новом, по-летнему модном, одеянии ярко-красного шёлка – остановился у двери.
– Что ты там заказывал про какие-то ямские станции?
– Про ямские станции? – Фань недоуменно захлопал ресницами. – А позвольте взглянуть на документ?
Наместник кивнул архивариусу:
– Пусть глянет!
– Ммм… – судорожно всмотрелся в бумагу секретарь. – Ван Ли, Ван Ли… Ямская станция… Ван Ли… А! – вспомнив, Фань радостно закивал. – Ну как же – это ведь по вашей просьбе, господин.
– По моей?!
– Ну да, по вашей. Помнится, ещё по осени или зимой вы просили, по возможности, узнать хоть что-нибудь о некоем Лине Ханьцзы – богатейшем торговце и ростовщике!
– Линь Ханьцзы? – Баурджин качнул головой. – Вроде бы что-то такое припоминаю. Но при чём тут какой-то Ван Ли?
– Ван Ли – так стали звать Линя Ханьцзы после того, как он развёлся с молодою женой, сменил имя и навсегда покинул город, – добросовестно пояснил Фань. – Вот я и направил запрос. Ха! Интересно, оказывается, его убили. А незадолго до смерти он купил трёх десятилетних мальчиков… Причём, насколько я помню, Линь Ханьцзы в молодости был изрядным женолюбом, попросту говоря – бабником. Тогда зачем ему мальчики – не могу понять?
– Может, старый стал? – усмехнулся князь. – Заскучал, да мало ли.
– Заскучал? Это на «яме»-то, господин?! – секретарь удивлённо вытаращил глаза. – Не то это местечко, чтобы скучать – постоянно люди. Хотя… зимой, наверное, всё-таки и там скучновато. Вот и купил мальчиков, так, по случаю – ведь не специально же он за ними куда-то ездил?
– Линь Ханьцзы, Линь Ханьцзы… – почти не слушая Фаня, лихорадочно вспоминал Баурджин. – И с чего бы это я про него спрашивал? Подожди-ка! Здесь сказано – он развёлся. А как звали жену?
– Некая Турчинай, личность в городе вполне известная, – подсказал архивариус. – Это ты, господин Фань, в силу своей молодости, можешь того не помнить – а ведь история их развода была громкой, скандальной, можно сказать даже.
– Турчинай! Вдова Турчинай! – наконец, вспомнил князь. – Ну конечно же!
– Так ведь бывает и часто, – старик Сань Канжу явно был рад вспомнить то давнее происшествие. – Молодая девушка из хорошей, но бедной семьи, вышла замуж за немолодого уже богача. Тот уехал с караваном и вдруг как-то неожиданно вернулся…
– Прям как в анекдоте! – засмеялся Баурджин. – Вернулся муж из командировки… Да-да, ничего не меняется в этом мире – всё всегда так и происходит. А и нечего старикам брать себе слишком молодых жён!
Архивариус прямо воссиял лицом:
– Золотые слова, господин наместник! Вот и я говорю – ничего хорошего из подобного брака не выйдет, одно непотребство. В общем, вернулся наш богач домой, а молодая жёнушка – аж сразу с тремя!
– С тремя?! – неприятно удивился нойон.
– С тремя. Вот срам-то! Развели их быстро, по обоюдным искам. Линь Ханьцзы обвинил свою молодую супругу в распутстве и непочтении к мужу, а та его – в оставлении её на срок более трёх месяцев, что, по всем законам, также является весьма веской причиной для развода. Жёнушка отсудила дом, а вот денег – не очень-то много, по крайней мере все тогда судачили, что маловато ей и досталось.
– Так и сам Линь Ханьцзы, сменив имя на Ван Ли, жил вполне скромно, – добавил Фань. – А после его смерти случайно ничего не было найдено?
– Совсем ничего, – Сань Канжу покачал головой. – Так, какие-то крохи. А ведь этот Линь Ханьцзы был жутко богат!
– Значит, куда-то всё спрятал! – азартно промолвил Фань. – А не нашли – потому что плохо искали. Ведь наверняка искали! Та же Турчинай – ну не могла не искать!
Турчинай…
Баурджин вдруг подумал, что уже давненько не навещал салон весёлой и гостеприимной вдовицы. Не навещал… Кстати, что касается денег покойного мужа, так она их точно не нашла – в доме-то, честно сказать, бедновато, непохоже на особую роскошь.
Турчинай…
– Фань! – простившись с архивариусом, позвал князь. – Распорядись, чтоб заложили коляску.
К утопающему в цветах и яблонях особняку Турчинай Баурджин подскочил с размахом и шиком: чёрная лаковая двуколка, чистошёлковый балдахин, голубой, словно высокое летнее небо, обитые мягкой белой кожей сиденья, позолоченные спицы колёс. А кони? Что это были за кони! Запряжённая цугом шестёрка потрясающе красивых вороных! Пожалуй, и сам Будённый не отказался бы от таких коней!
Увидав вальяжно шествующего князя, слуги проворно распахнули ворота и бегом бросились к госпоже с докладом. Турчинай спустилась навстречу гостю с галереи – утончённо-красивая, словно изящная фарфоровая кукла. Длинный бежевый халат с широкими шёлковым поясом был заткан красными и голубыми цветами, в высокой причёске торчали золотые – с рубинами – шпильки. Чей-то подарок? Или осталось на память от бывшего мужа? Точнее сказать – от покойного мужа. Что же она ещё раз не вышла замуж, ведь такая красавица?! Или просто решила наслаждаться свободой?
– О, господин мой! – Турчинай, как всегда, пахла жасмином. – Какая радость заглянула в мой дом! Ну наконец-то!
Порывисто подбежав, князь нежно взял женщину за руку:
– Турчинай… Поверь, я не мог прийти раньше. Просто не мог.
– Знаю, знаю! – вдова погрозила пальцем. – Все государственные дела.
– А как там наш зимний сад? – хитро повёл подбородком князь. – Он, поди, уже – летний?
– О, нет, нет! В сад мы пойдём чуть позже, – Турчинай смеялась так ласково и мило, что как-то совсем не верилось в то, что о ней рассказывали. – Сейчас же попрошу на задний двор – у меня там собралось общество, очень приличные люди. Да ты их всех знаешь!
– Общество на заднем дворе? Ха! Я с удовольствием пообщаюсь со всеми, душа моя!
Задний двор особняка Турчинай больше напоминал благоухающий сад! Нежные мимозы, фиалки, декоративные папоротники, акации и, конечно же, розы. Через весь двор протекал неширокий ручей, в русле которого, однако, был насыпан искусственный островок, напротив которого, на левом берегу, располагалась обширнейшая беседка – на редкость изящная ажурная конструкция под золотисто-зелёной загнутой крышей. В беседке, за большим круглым столом, как раз и собралось общество, прочем, и на островке, на лёгком переносном креслице, с грустной улыбкою восседал задумчивого вида мужчина с чёрной бородкой и длинными нечёсаными патлами непризнанного поэта – этакий команданте Эрнесто. Шагах в десяти позади него, вверх по течению ручья, стояли три прелестные юные девы, богато одетые, весёлые, уж точно не наложницы, не танцовщицы и не служанки – чьи-то жёны, дочери или невесты.
– Готовьтесь, господин, Тань! – при появлении Баурджина хором прокричали девушки, пуская по течению небольшой бумажный кораблик.
быстро пробубнив, «команданте» наклонился, поймав руками кораблик. И тут же докончил фразу:
– Нечестно! Нечестно! – хором закричали прелестницы. – Не успели, не успели до конца прочитать!
– Да как же не успел, девы? – «Эрнесто» засмеялся неожиданно густым басом. – Мы ж так с вами и договаривались…
– Нет, не так! Не так! Так вот вы какой обманщик, господин Тань!
– Девушки! Господа! – подойдя ближе к беседке, громко воскликнула Турчинай. – Посмотрите-ка, кто к нам пожаловал?!
– Господин наместник! – народ высыпал из беседки и приветствовал нового гостя почтительными поклонами. – Как мы рады вас видеть здесь! Поиграйте с нами в поэтические расклады? Или лучше в мяч?
– Да-да, лучше в мяч! – три грации захлопали в ладоши. Ай, какие зайчики! – В мяч, в мяч, в мяч! Вот и наш поэт, господин Тань, тоже пойдёт играть, хватит уже тут сидеть.
– А, может, господин Бао Чжи, лучше перекинемся в карты? – предложил какой-то жизнерадостный толстяк, один из тех, кого князь частенько видел почти на всех приёмах, да вот только всё время забывал имя.
– В карты? – Баурджин удивлённо вскинул брови. – Вот не знал, что они у вас уже есть!
– Недавно напечатанные в мастерской господина Паня Ли, – хвастливо показывая колоду, рассмеялся толстяк. – Не успели ещё истрепаться.
Князь узнал даму, валетов, короля, остальные фигуры и масти оказались каким-то незнакомыми.
– Ну, вы играйте, а я рядом посижу, посмотрю. Привыкну, может, и сам перекинусь. Признаться, давненько не расписывал пульку.
– Ну вот, – с деланным неудовольствием Турчинай опустила руки. – В кои-то веки зашёл навестить почётный гость – а нате вам, сразу уж его утягивают – в карты. А не пора ли вообще поужинать, потанцевать?
– Потанцевать! Потанцевать! – прыгая, закричали девчонки. – Пора! Давно пора уже.
– Ну уж нет, – громко возмутилась хозяйка дома. – Танцы потом, сначала – ужин.
О, ужин удался на славу, как и всё в этом славном доме! Ужин, вино, танцовщицы, игры – Баурджин и не заметил, как уже наступил вечер. Гости расходились, во дворе зажглись разноцветные фонарики – красные, зелёные, синие – а вот ярко вспыхнули факелы: Турчинай вновь угощала несчастных бедных детей. Всё, как и всегда – омовение, молитва, ужин. И, наконец, зимний сад. Нет, точнее, летний.
Сбросив с себя халат, женщина обняла князя за шею, поцеловала…
– Ты так давно не жаловал меня своим присутствием!
– О, Турчинай… – тихо произнёс гость.
Освобождённые от одежд, они вместе упали на низкое ложе…
Наместник вернулся во дворец лишь утром. Взойдя по широкой лестнице, прошёл анфиладами комнат, рассеянно кивая вытягивающимся в струнку стражам. В приёмной, кроме секретаря, дожидался и Инь Шаньзей. Уже с утра! С чего бы это? Баурджин кивком пригласил следователя в кабинет и вскинул брови:
– Ну? Чувствую, что-то случилось!
– Случилось, господин, – понуро кивнул Инь Шаньзей. – Неизвестные разбойники напали на караван. Не на наш.
– Так-так… – князь опустился в кресло и забарабанил пальцами по столу. – Началось, значит. И что, снова всех убили?
– Всех до одного, господин. Забрали все ценности.
– Наводчика! Когда ты отыщешь наводчика, господин Инь?! – громко воскликнул нойон. – Казалось бы, Чу Янь мёртв, но лиходеи действуют и без него.
Следователь пожал плечами:
– Может, это какая-нибудь другая шайка. Я уже дал команду опросить все окрестные селения и ямы. Там, недалеко, как раз проходит дорога на север. Её сейчас ремонтируют, расширяют, достраивают… Кстати, это довольно далеко от города – в пустыне, неподалёку от хребта Гурбун-сой-хан.
– Гурбун-сой-хан? – удивлённо переспросил Баурджин. – Это ведь по пути в монгольские степи. Знакомая дорожка! Подожди… Там ведь где-то рядом урочище… Как его? Уголдзин… Уголцзон…
– Уголцзин-тологой, господин наместник.
– Ага, вот-вот – у чёрта на куличках! Ну что, что вы мнётесь, Инь? Небось, хотите сказать, что послали туда своего самого лучшего сотрудника – Жэня Сужэня. Он, конечно, парнишка толковый, но уж больно растяпистый.
– Да, – следователь неожиданно улыбнулся. – Именно его я туда и послал, под видом слуги подрядчика для дорожных работ. И вот ещё что… На месте нападения – это как раз близко к урочищу – нашли странные стрелы, точнее – только наконечники. Странный наконечники, никогда таких не видел. Непонятно даже, как они крепятся к древку?
– Наконечники? Что за наконечники? – заинтересовался князь.
– Смотрите сами, господин, – Инь Шаньзей вытащил из поясной сумки какую-то небольшую вещицу и с поклоном протянул собеседнику.
Баурджин присмотрелся… и вздрогнул, узнав в странном наконечнике стрелы обычную свинцовую пулю!
О серая, о злая ночь агоний!
Столкнулись насмерть воины и кони.
Обмелевшая река Эдзин-гол осталась далеко позади, яркое бело-жёлтое солнце нещадно палило в выцветшем бежевом небе, не давая скрыться от зноя несчастным путникам. Да и негде было скрыться – по обеим сторонам от дороги расстилались желтовато-серые пески пустыни изредка оживляемые верблюжьей колючкой да зарослями саксаула. Далеко впереди, у самого горизонта, маячили сиреневые вершины хребта Гурбун-сой-хан – именно к нему и вела дорога, надо сказать, кое-где уже отремонтированная – и не кое-как, а на совесть. Даже мост через высохшее русло реки – кирпичный, отделанный жёлтой поливной плиткой – производил впечатление надёжности и даже некоторого изящества. Впрочем, почему – «некоторого»? Красивый был мост, что и сказать! Мост посреди пустыни – Баурджину в этом виделся какой-то сюрреализм. Хотя князь знал, конечно, что бывают здесь по весне и осенью речные разливы и сель с ближних гор.
– Проводник говорит – скоро ямская станция, господин наместник, – заворотив коня, подъехал к нойону следователь Инь Шаньзей.
– Господин Бао, – тут же поправил его князь. – Привыкайте, Инь.
– О, да, да – господин Бао, – судебный чиновник улыбнулся в усы – узенькие, этакой ниточкой, словно у какого-нибудь белогвардейского поручика.
Они ехали уже четвёртый день, под видом дорожно-строительной экспедиции – да, собственно, она и была, экспедиция – возы с мелким песком, известью, строительным камнем – Баурджин с Инь Шаньзеем только лишь к ней примкнули, примкнули почти что инкогнито, лишь начальник обоза господин Дань Ли – сухопарый и вполне обстоятельный господин средних лет – знал, что эти двое – сотрудники судебного ведомства. Но Дань Ли дал подписку о неразглашении, для остальных обозников Баурджин был обычным смотрителем работ, а следователь Инь Шаньзей – дорожным мастером. Хотя кто там остался из «остальных»? Человек десять – погонщики ослов и волов, возницы, рабочие. Большая часть рабочих – десять человек, целая бригада! – тоже оказались новенькими в дорожном деле – отборные воины сотника Ху Мэньцзаня, со своим командиром во главе. Ху Мэньцзаню Баурджин доверял. Да, среди воинов был и Суань Лэ – краснощёкий слуга, с подачи наместника вдруг обнаруживший в себе недюжинный талант к стрельбе из лука, и взятый сотником в отряд дворцовой стражи. Суань несколько стеснялся своего имени – уж больно оно походило на женское – Суань – Сиань – поэтому куда охотнее откликался на прозвище – Лэ Красные Щёки.
В общем, с такими людьми можно было расследовать дело. И это ещё не считая пресловутого Жэня Сужэня, отправившегося к месту происшествия ещё раньше. Может, этот смешной парень там уже чего и нарыл, кто знает?
В полдень – в самое пекло! – устроили привал, растянувшись под тенистыми балдахинами, укреплёнными на повозках. Выпили разбавленного водою вина, разомлели. До урочища Уголцзин-Тологой, где как раз недавно и выстроили ямскую станцию, по прикидкам князя оставалось километров пятнадцать – учитывая медлительность волов, часов пять ходу. Как раз к вечеру.
– Как бы твой Жэнь Сужень нас невольно не выдал, – повернувшись к следователю, негромко промолвил князь. – Он ведь нас там не ждёт?
– Не ждёт, – согласно кивнул Инь Шаньзей. – Вполне может напортачить. Хотя – я постараюсь его предупредить.
– И вообще, хорошо бы здесь установить солнечный телеграф, – Баурджин вдруг улыбнулся. – Между ставкой великого хана и Ицзин-Ай. Знаете, что такое солнечный телеграф. Инь?
– Нет.
– Укрепляются на высокой крыше – ну, или на башне, на скале тоже можно – специальные шесты с зеркалами – от них отражается солнце, и можно заранее условиться о знаках – то ли зеркала будут подвижными, то ли шесты – без разницы.
– А, речь идёт о солнечной связи, господин… Бао, – понятливо кивнул чиновник. – Кажется, я где-то что-то слышал об этом. Или читал. Полезное устройство!
– Вот и я о том. Полезнейшее! Скажем, наиболее важные вещи передавать особым шифром, – подложив под голову руки, вслух мечтал нойон. – Создать особое ведомство световой связи. Тут ведь солнце – почти триста пятьдесят дней в году!
– Ночью можно вместо зеркал фонари использовать, – тут же предложил Инь Шаньзей. – Да вместе с ремонтом дороги все и смонтировать.
– А это мысль! – вскинулся князь. – Сейчас бы знали – что там разведал Жэнь Сужень?
– Ничего, – следователь хохотнул. – Уже сегодняшним вечером мы его об этом спросим.
Сегодняшним вечером…
А после полудня, не успели отъехать и километров пять, как поднялся ветер. Ветер! Словно притаившийся волк, он сначала завыл в барханах, потом, усиливаясь, принялся швырять в лица горячий песок, а затем встал чёрным столбом примерно в километре от дороги – жутким, закручивающимся столбом, втягивающим в себя песок и разбитые остатки каких-то повозок.
Самум! В пустыне поднимался самум, грозивший смертью всему живому – мучительной смертью от удушья, когда забившийся в горло песок не пропускает и глотка воздуха. Начальник каравана что-то закричал, показывая пальцем в небо, все поспешно спешились, привязывая лошадей к повозкам, накрыли головы животных пропитанными водою тряпками, укрылись и сами – кто в повозках – если было место – а большинство – под повозками. Укрылись быстро, наверное, не прошло и пары минут со времени появления чёрного столба смерча. И вовремя!
Ветер вдруг ненадолго утих, но в горячем воздухе пустыни ощутимо висела тревога, словно бы какой-то хищный, не знающий ни капли жалости, зверь приготовился к последней атаке, к смертельному прыжку на беззащитную жертву.
И вот рвануло! У Баурджина – человека в военном отношении опытного, помнившего и бомбёжки и артобстрелы – было полное впечатление, что они вдруг попали под удар реактивных миномётов, ласково прозванных «катюшами». Вой! Жуткий, леденящий душу, вой, грохот – и задрожала земля! И волна жара опалила тех, кто не успел накинуть на лицо хоть что-нибудь. И летящий песок, словно наждаком прошёлся по коже. И наступила тьма.
Словно тысяча волков, выл ветер, срывая и унося с собой то, что можно было сорвать – обрывки балдахинов, укрывающие извёстку кожи, какие-то верёвки, кошмы – закрученное смерчем всё летело, неведомо, куда. Этот жуткий вой, эта жара нестерпимая, тьма – всё давило на нервы. Стало тяжко дышать, и саднило горло. Воздуха! Воздуха! А его-то и не было, словно бы высосанный смерчем, он улетучился куда-то в космос. Воздуха!
Горячим дождём, градом ударил песок, засыпая вокруг всё, что только можно было засыпать. Баурджин чувствовал, как их укрытие под одной из повозок быстро превращается в могилу. Сдавило грудь. Воздуха! Надо проделать дорогу воздуху! Изогнувшись, князь изо всех сил ударил ногой в песчаную стену. Один раз, второй, третий… На помощь пришёл Инь Шаньзей, до того лежащий бездвижно. Зашевелился и сухопарый Дань Ли. Удар! Удар! И все вместе… И липкий горячий пот, и песок везде – в глазах и в ушах, в носу и в горле. И нечем, нечем уже дышать. И тьма… Вечная непроглядная тьма…
Нет! Врёшь, не возьмёшь!
А ну-ка!
Баурджин снова изо всех сил пнул ногами песок. Бесполезно! Князь ткнул локтями соседей – вместе! Вместе надо!
Те поняли… Удар! Удар! Удар!
Неужто вот так суждено погибнуть? Вот здесь, в горячей песчаной могиле? Нет! Шалишь! Никогда! Главное – не сдаваться, действовать.
Удар! Удар! Удар!
И вдруг стало светло! Луч солнца – солнца! – ударил в глаза. И горячий воздух пустыни – о, сладкий, сладкий воздух! – ворвался внутрь. О, этот сладостный воздух – Баурджину он показался сейчас свежим и чистым воздухом зимнего морозного дня.
Выбрались, выкопались, улыбаясь, посмотрели друг на друга и тут же принялись откапывать других. А над головами безмятежно сияло нежно-бирюзовое первозданно-чистое небо! Сколько длился этот песчаный смерч? Час? Два? Двадцать минут? Судя по солнышку – не так уж и много. А показалось – вечность.
Час – а то и все полтора – откапывали повозки. Странно, но песок практически не занёс дорогу – лишь кое-где виднелись широкие желтовато-бурые полосы. Может быть, потому что дорожное покрытие было уложено неким едва заметным – но заметным всё-таки – полукругом. Середина – чуть выше, края, обочина – чуть ниже. А ведь хорошая дорога, чёрт побери! Хоть на «Волге» езди! Князь вдруг вспомнил свою красавицу – тёмно-голубую «двадцать первую» «Волгу», вспомнил умершую жену, ещё ту, из прошлой жизни, вспомнил давно уже взрослых детей, внуков. Как они там? Неплохо, наверное. А у него, у Баурджина-Дубова, уже и здешние дети – взрослые, те, которые постарше. Остальные ещё малы… Привезти бы их сюда поскорей!
– Отличная дорога! – топнув ногой по дорожному полотну, подрядчик Дань Ли восхищённо прищёлкнул языком. – Вижу, смотрительница дорог Сиань До прекрасно знает своё дело! Молодец, девочка – вся в отца.
– А вы знали её отца? – нойон подошёл к подрядчику.
– Да, знал, – кивнул тот. – Славный был человек и хороший мастер. Жалко, что несчастливый. А дочь его – вот славная девушка! И, судя по дороге – тоже мастер не из плохих.
– Что, так хорошо сделано?
– Отлично! Да вы и сами видите.
– Вижу, вижу, – покивал князь.
Похвала дорожника неожиданно пришлась Баурджину по душе, словно бы похвалили его самого, либо какого-нибудь близкого человека. Сиань Цо. А, пожалуй, и в самом деле – близкого. Сиань Цо – пышноволосая красавица с карими блестящими глазами. Бывшая наложница, бывшая танцовщица – а ныне – смотритель дорог. Да уж, наверное, не так-то легко приходится в сей должности этой красивой девчонке. Князь улыбнулся, вспомнив вдруг, как учил Сиань ругаться. Как та потом тренировалась на случайных прохожих – на Жэне Сужэне, на каких-то гопниках… Сиань Цо – милое, смешливое существо. Она почему-то очень не любит Турчинай, эта Сиань. Потому что когда-то была у неё в танцовщицах? Или, может быть, просто ревнует? А что? Очень может быть. Вот Сиань-то тоже надобно предупредить, чтоб не подавала виду, признав в одном из дорожников самого наместника!
Обоз подъехал к урочищу уже ночью, когда в бархатно-чёрном небе вовсю сияли звёзды, а яркий месяц навевал воспоминания о какой-то волшебной сказке. На длинной шесте, у ворот постоялого двора – ямской станции – горел зелёный фонарь: светильник за прозрачной зеленоватой бумагой. Станция была новой – об этом ясно говорила отделанная жёлтой плиткой ограда и иероглифы на воротах – «Уголцзин-Тологой» – так же, как и урочище, именовалась и станция. Такие же – по единому плану – станции строились на всех новых дорогах.
Начальник станции – добродушный толстяк в выцветшем синем халате – принял путников довольно радушно, правда, перед тем как открыли ворота, сотник Ху Мэньцзань, что есть силы барабанил в них кулаками минут десять, а то и все двадцать. Стражники на воротной башне сначала долго не отвечали, потом попросили подойти к воротам старшего, показать специальную бумагу – пропуск – и пайцзу. И то, и другое, естественно, у Дань Ли имелось.
– Места здесь глухие, дикие, – жаловался ямской начальник. – Вот и бережёмся. А вы, стало быть – дорожники?
– Они самые, – князь усмехнулся. – Камни, кирпич везём, известь.
– Ого! Что, в урочище камней нету?
– Не всякий камень для дорожного полотна пойдёт, – со знанием дела отозвался Баурджин. – Далеко не всякий. А что, ремонтники у вас ночуют?
– Нет, у них сейчас свой лагерь. Далеко к хребту продвинулись, на несколько десятков ли, накладно им взад-назад ездить.
– А как же разбойники? Не боятся?
– Кто ж их не боится? – вздохнул толстяк, звали его Ань Цулянь. – Берегутся, стражу по ночам выставляют. Да и кому они нужны-то, дорожники? Что с них брать – кирпичи да камни?
– Так самих в рабство?
Ань Цулянь посмурнел лицом:
– А вот это, господин мой, лиходеи не делают. Никого в плен не берут – убивают всех! Да и нападают в основном на богатые караваны.
– Всех… – князь поджал губы. – И давно они у вас объявились, разбойники?
– Да с весны. Раньше тоже, бывало, нападали на караваны – но не так жестоко, вполне можно было и откупиться, – ямской начальник вдруг улыбнулся. – А что мы тут-то стоим? Прошу в дом, отведаем ужин.
Ямской дом, как это и было предусмотрено, оказался вполне просторным: в нём имелась и общая зала – трапезная, и кухня, и – на втором этаже – отдельные комнаты – опочивальни для солидных путешественников, внизу же, сразу за трапезной – людская, общая спальня для народа попроще. Во дворе, окружённом мощной стеной, располагались хозяйственные постройки, места для лошадей и волов, колодец.
– Вода здесь не очень хорошая, солоноватая, – жаловался Ань Цулянь. – мы всегда к урочищу, на родник, ходим.
– И тоже не боитесь разбойного люда?
– Так ведь они только на богатый караван объявляются, – грустно улыбнулся ямской начальник. – Неведомо как узнают – и оп! Тут как тут!
– А про последнее нападение ничего не слыхали? – продолжал допытываться нойон.
– Нет, – толстяк пожал плечами. – Оно ведь далеко от нас было. Как раз там, где сейчас дорогу ремонтируют. Знаю только, что убили там всех. И какой-то грохот стоял – далеко слышно было. Слов дэвы гвозди в скалу забивали!
Грохот… Баурджин поджал губы. Ясно, какой грохот. Пуля-то – револьверная, от нагана. И наверняка у бандитов ещё и кое-что посерьёзней имеется – карабины, винтовки, быть может – пулемёты даже… Делов наделать могут. Брать! Надо брать банду! А взялись они, скорее всего – из урочища! Туда же странным образом переместился и старый дацан. Из Оргон-Чуулсу – в Уголцзин-Тологой. Жаль, жаль, покуда ничего толком неизвестно. И главное – сколько их? Какое оружие? Эх, узнать бы…
Уже после сытного ужина, в отдельной опочивальне – кстати, довольно-таки уютной – Баурджин продолжал размышления. Начальник станции говорит, что нападения – именно вот такие, жестокие, нападения – начались с весны. Что же раньше не сообщали о странных стрелах? Наверное, не придавали значения – стрелы и стрелы, мало ли кого какие бывают наконечники? Не обращали… Только ушлый следователь Инь Шаньзей обратил. Вот его-то и нужно оставить здесь, именно его и оставить! Ведь информация о караванах идёт в банду именно отсюда – с имперской ямской станции, больше-то просто неоткуда! И как-то быстро она проходит, информация. Кто-то явно действует ночью – остановился караван на ночлег, а утром, или под вечер, где-нибудь в горах или в урочище – глядь, и засада! А как можно быстро передать сообщение отсюда, скажем, к дальним оврагам, непосредственно в урочище – а это километров семь-восемь. Лошадь. Точнее – всадник. Ведь не бегом же бежать. Хотя – почему бы и не бегом? За соответствующее-то вознаграждение… Вполне можно и пробежаться! Полтора часа – туда, полтора – обратно. Вполне можно за ночь успеть, не так уж сейчас темно – луна, звёзды – да и дорогу отремонтировали, уж, всяко, не заплутаешь. Да! Здесь, именно здесь, на постоялом дворе и находится информатор.
Инь Шаньзей с этим выводом полностью согласился. Согласился и внезапно «заболел», да так, что уж пришлось его покуда на ямской станции. А куда ж ещё денешь? В путь с собой не возьмёшь.
– Ну, мы ненадолго, – нарочито громко утешал следователя Баурджин. – Неделя-две – и поедем обратно. Жаль, конечно, что так уж с вами вышло, уважаемый господин Инь, ну да не переживайте – работу вашу справим. А вы, господин Ань Цулянь, уж за ним присмотрите.
В ладонь начальника станции перекочевало несколько монет.
– Есть, есть у меня отвар из целебных трав, – быстро закивал Ань Цулянь. – Каждый день буду поить ими уважаемого господина Иня. Не сомневайтесь, поставим на ноги!
Тепло простившись с судебным чиновником и начальником яма, Баурджин прыгнул в седло и, выехав из ворот, быстро нагнал ушедший уже вперёд обоз, во главе которого верхом на белом жеребце гордо восседал Дань Ли.
– Ну, что, господин Бао, простились со своим приятелем? – поинтересовался он, повернув голову.
Князь коротко кивнул и посмотрел вперёд, где – слева от дороги – виднелся огромный, заросший по склонам колючими кустами и папоротниками, овраг, собственно, и давший имя сему урочищу – Уголцзин-Тологой. Когда подъехали ближе, Баурджин еле-еле подавил в себе желание немедленно спуститься в овраг, посмотреть, имеется ли там дацан… И банда!
Наместник сам же над собой и посмеялся – ну да, увидишь, как же! Ещё дацан-то – может быть, а уж бандиты наверняка не снуют на самом виду. Где-нибудь там и схрон наверняка имеется. И – очень может быть – как раз в это самое время следят за проезжающим обозом чьи-то алчные злые глаза. Не просто следят, а рассматривают в хороший бинокль! Ну, скажем, вот хоть с той горушки. Сколько до неё, километра два? Где-то так, наверное.
Князь присмотрелся – ему вдруг показалось, будто в кустах на вершине горы и в самом деле что-то блеснуло. Линзы бинокля? Нет, именно что показалось. А если… Если вот взять да прочесать весь овраг? Вот прямо сейчас… Впрочем, нет, нельзя – если разбойники там – перестреляют, как зайцев. Дорога – место открытое. Прямой рывок не пройдёт, тут что-то другое надо придумать.
Овраг, кустарники и деревья – в основном кривые сосны и туя – остались далеко позади. Вечерело. Впереди, озарённые оранжевыми лучами закатного солнца, багровели высокие вершины хребта Гурбунсой-хан. Где-то там, в предгорьях, и ремонтировали сейчас дорогу люди Сиань До, юной красавицы с пышными волосами и весёлой улыбкой. Красавицой, прихотью судьбы – и волею наместника – взметнувшейся к немалым карьерным высотам! Смотритель дорог – непростая должность. Сиань Цо… Интересно, какой будет встреча?
А встреча оказалась весьма интересной и даже в чём-то забавной! Надо сказать, что Баурджин вовсе не хотел светиться во главе обоза на глазах той же Сиань Цо или, упаси господи, Жэня. Князю не очень-то улыбалось нарушить своё инкогнито, а такая опасность существовала, если не разъяснить существо дел первым – разъяснить обоим, и Сиань Цо, и Жэню. Впрочем, к Сиань можно было послать Ху Мэньцзаня или. Скажем, почти её тёзку – Суань Лэ – Лэ Красные Щёки. Этих парней девушка знала, как и всю прочую дворцовую челядь – что тоже могло вызвать недоразумения: как так? Откуда они вдруг здесь?
Чтобы ничего подобного не случилось, Баурджин решил несколько оторваться от основного обоза – чуть запоздать или, наоборот, проехать вперёд. Лучше, конечно, запоздать, а когда начнётся сутолока – разгрузка обоза, размещение людей и прочее – вот тогда незаметненько и объявиться, разъяснить ситуацию обоим знакомцам.
Рассудив таким образом, князь повернул голову к начальнику обоза:
– Что-то у меня с седлом, господин Дань Ли. Съезжает набок, того и гляди – слечу.
– Это у вас подпруга перетёрлась, уважаемый Бао, – со знанием дела отозвался начальник. – Больше нечему. У меня в обозе есть один возчик, Лянь – он хороший шорник.
– Шорники среди многих найдутся, – расхохотался наместник. – Сейчас спешусь, попробую сам починить. Ну, а если не выйдет… – Баурджин пожал плечами. – Уж тогда, конечно, придётся кого-нибудь позвать.
– Смотрите, сильно не отставайте, господин Бао, – предупредил Дань Ли. – Помните о жестоких разбойниках!
– Ничего, как-нибудь не отстану! – махнув рукой, князь придержал коня и, бросив взгляд вперёд, присвистнул, увидев поднимающуюся из-за горного кряжа тучу желтовато-серой пыли. – А кажется, мы уже и приехали. Эвон, взгляните-ка!
– Да, – присмотревшись, согласился начальник обоза. – Это пыль от дорожных работ. Полагаю, нам пять-семь ли осталось.
– Ну, тогда меня и не ждите, едьте себе, а я уж, как поправлю подпругу, догоню!
– Как скажете, господин Бао, как скажете.
Баурджин спешился и, отведя коня на обочину, к кустам, подмигнул проезжавшим мимо воинам:
– Останься, Ху. И ты тоже, Красные Щёки.
Сотник Ху Мэньцзань тут же спешился и принялся деловито поправлять седло. Бывший дворцовый слуга Лэ Красные Щёки, спрыгнув с повозки, тоже присоединился к нему. Пропустив обоз вперёд, Баурджин кратко предупредил парней о Сиань Цо, именно её неконтролируемых эмоций им следовало опасаться, что же касается второго секретаря судебного ведомства Жэня, то он не был знаком ни с тем, ни с другим. Только с князем.
– Воспользуемся суматохой, господин, – словно бы читая мысли наместника, предложил сотник. – Отыщем Сиань Цо и с ней переговорим с глазу на глаз.
– Так и поступим, – улыбнулся князь. – На вашей совести – Сиань, ну а на моей – Жэнь.
– Жэнь? – Лэ Красные Щёки вскинул глаза. – А кто это?
– Жэнь – это такой забавный лупоглазый парень, – объяснил Баурджин. – Наш хороший друг и помощник в расследовании.
Договорившись обо всём, путники – вернее, двое из них, князь и Ху Мэньцзань – вскочили в сёдла и неспешно погнали коней вперёд, за обозом. Краснощёкий Лэ зашагал рядом, держась за стремя коня сотника. Далеко впереди, на отроге, был виден медленно тянувшийся обоз. Вот он исчез, видать, опустился вниз, в узенькую долину, над которой и висело пыльное облако. Баурджин со своими спутниками тоже вскоре подъехал туда. Дорога полого спускалась вниз, проходя через заросли густого кустарника, мимо деревьев и, утонув на пол-ли в пыли, загибалась влево, где виднелись маленькие из-за дальности расстояния шатры, возы и палатки. Лагерь.
Князь чертыхнулся: вот именно, лагерь-то оказался дальше, а здесь… Чёрт его знает, кого можно было встретить в этой пылище. Ну, да делать нечего, как говорится – Бог не выдаст, свинья не съест. Баурджин хлестнул коня и первым спустился в долину.
И – проехав совсем чуть-чуть – услыхал вдруг знакомый голос. Звонкий такой, девичий. Сиань Цо!
Обернувшись, наместник махнул рукой парням и, спрыгнув наземь, быстро завёл лошадь в кусты, где и затаился, дожидаясь своих спутников. Все трое прислушались – где-то совсем рядом – за кустами – ругались! Хотя нет, не ругались… но разговор шёл на повышенных тонах, это точно!
Баурджин осторожно развёл руками кусты, выглянул. Прямо за кустами виднелась повертка, размерами куда уже основной дороги, но тоже мощённая кирпичом, а кое-где и камнем. Гладенькая такая дорожка… на первый взгляд. На дорожке, перед каким-то здоровенным бугаём в недешёвом халате и сапогах с пижонскими загнутыми носами, на коленях стояла Сиань Цо и колупалась пальцем в какой-то яме. Было совсем не похоже на то, что девушка в чём-то провинилась и просила прощения, вовсе нет – это бугай выглядел несколько сконфуженно и виновато.
– Это что? – подняв вверх испачканный какой-то беловатой грязью палец, грозно вопросила Сиань.
– Так известь же, госпожа, – нахально ухмыльнулся бугай. – По наставлению положено.
– Ах, по наставлению? – девушка поднялась с колен и упёрла руки в бока. – Вижу, вы ещё со мной не встречались, господин Сянь. – Насколько мне не изменяет память, в «Наставлении по строительству и ремонту дорог» сказано: «небольшие ямы рекомендуется заливать известью и сбором мелких камней».
– Ну, так я и залил известью.
– Известью… А не рыбьим клеем и краской!
– Хо, умная! – здоровяк цинично сплюнул в траву.
– Да, умная! – Сиань Цо взвилась, словно кобра. – А ты как думал, помесь носорога и свиньи? Козёл тряпочный, волчина позорный, псина беззубая! Едрит твою мать, так тебя разэтак через так! Ты что же, харя гнуснорылая, думаешь, морду наел, и можно мне дурку гнать? А плетей не хочешь попробовать, раскудрит твою бабай? Или, может, лучше палок по пяткам? Я тебе, сучье вымя, устрою сладкую жизнь!
Ай, молодец! – радовался в кустах Баурджин. Ай, как она его! Прямо душа радуется – не зря уроки прошли, не зря.
Бугаина, явно никак не ожидавший услышать из нежных девичьих уст подобную тираду, в удивлении выпучил глаза и даже как будто стал ниже ростом.
– Что зенки вылупил, выползень? Хлебало-то подбери, брюхо застудишь! Двадцать палок тебе, мохнорылый гад!
И тут здоровяк бросился на колени:
– Пощадите, госпожа, пожалуйста, прошу вас! Я ведь не со зла всё, я нечаянно.
– За нечаянно бьют отчаянно, хмырь болотный!
– Я всё исправлю, исправлю… Клянусь! – истово канючил бугай.
– Клянётся он…
Было похоже, что Сиань Цо несколько остыла от сей воспитательной беседы, между прочим, пошедшей бугаине явно на пользу.
– Ну, хватит ныть! – девушка, наконец, махнула рукой. – Слушай сюда, господин Сянь, – за этот участок дороги ответишь лично!
– Хорошо, госпожа, хорошо, – здоровяк часто закланялся. – Всё исправлю, клянусь, всё сделаю… На своём горбу все камни перетаскаю!
– И самонадеянность свою засунь куда подальше, – ухмыльнулась Сиань. – Ишь ты, удумал – будто я известь от краски и рыбьего клея не отличу! Ну, что встал? Давай, переделывай!
– А… а плети, госпожа?
– Какие плети? Ах, плети… – девушка хмыкнула и прищурилась. – Успеешь до ночи сделать – думаю, обойдёмся и без плетей.
– О, благодарю, госпожа, благодарю!
– Ты не кланяйся, ты дело делай.
– Уже бегу, уже бегу, госпожа, – бугаина расплылся в довольной улыбке. – Сейчас извёсточки принесу, камешки… Любо дорого посмотреть будет!
– Лучше бы не посмотреть, а проехать!
– Вот именно, госпожа, вот именно…
– Ну, беги, беги. Утром проверю!
Бугай умчался, а Сиань Цо неспешно пошла в сторону главной дороги, время от времени наклоняясь и ковыряя дорожное полотно тонким прутом.
– Сиань! – выбравшись из кустов, негромко позвал Баурджин.
Девушка оглянулась – сначала с испугом, потом – с недоверием, ну, а затем – с радостью.
– Господин наме…
– Тссс! Запомни, душа моя, я здесь не наместник, а дорожный чиновник не шибко большого ранга, сопровождающий только что пришедший обоз.
– Обоз!!! Так он, наконец, пришёл?! А глину, глину привезли? А жёлтый песок, тот, что я специально заказывала?
Услыхав о прибытии обоза, Сиань Цо обрадовалась едва ли не больше, чем при виде наместника, что последнего, надо сказать, даже несколько покоробило.
– Обоз! Обоз! О боги, как же мы его здесь ждали! – не уставала радоваться девушка. Хм… Девушка? Главный смотритель дорог – так верней будет!
– Пришёл наконец… Так бежим, проконтролируем, как разгружают – здесь, мой господин, буквально за всеми нужен глаз да глаз. Хотя, к удивлению, имеются и честные люди. Вот, к примеру, такие, как господин Луньсан, десятник, или юный Жэнь – этот вообще из простых рабочих, правда, неумеха, каких свет не видывал.
– А я тебе ещё рабочих привёл, душа моя, – улыбнулся князь. – Эй, парни, покажитесь уже. Можно!
– Ху! – Сиань Цо потрясённо уставилась на довольно ухмыльнувшегося сотника. – Ой, и ты здесь, краснощёкий! Боги, боги! Что всё это значит?
– Да так, просто захотелось несколько поразвлечься – вот и устроили маскарад.
– Вы всё шутите, господин…
– Не вздумай назвать меня наместником, душа моя, – тихо предупредил Баурджин. – И вообще – мы с тобой едва знакомы, так, виделись пору раз в ведомстве. А этих, – князь кивнул на сотника и краснощёкого, – ты вообще не знаешь. Всё поняла, душа моя?
– Да уж не дура! Ой… Извините, мой господин!
Князь расхохотался.
Итак, Сиань Цо была предупреждена, оставался только Жэнь, внедрённый в общество местных работников под видом слуги одного из подрядчиков. И с ним, как подозревал князь, в случае нечаянной встречи могли быть проблемы.
Выждав, пока смотрительница дорог скроется из виду, Баурджин и его люди ещё немного подождали, после чего, взяв конец под уздцы, неспешно направились к лагерю. А там уже царила суматоха – рабочие разгружали прибывший обоз. Ух, как ловко они перекидывали кирпичи, растянувшись цепью! Раз – раз – раз… И в штабель.
Ловко, ничего не скажешь, тем более, что цепь оказалась уж больно растянутой. Сообразив это, кто-то из небольших начальников – вероятно, десятник – оглянувшись, зычно позвал на помощь.
Баурджин как раз уже миновал штабель, сворачивая к видневшемуся неподалёку шатру, у которого собрались Сиань Цо, Дань Ли и ещё несколько человек, судя по важному виду – начальников, как вдруг мерное движение кирпичей резко оборвалось!
Раз – раз – раз – уй!
Схватившись за живот, незадачливый бедолага-работник свалился прямо под ноги князю и тот осторожно занёс ногу – переступить. Да так и застыл, словно журавль или какая-нибудь болотная цапля. Ну, кто ж это ещё мог быть? Ну, конечно же – Жэнь Сужень! Именно он и валялся сейчас на песке с воем.
– Что, сильно ушибся? – присев, участливо осведомился нойон.
Жэнь вытаращил глаза, хотя, казалось, куда уж их больше таращить:
– Господин наме…
Баурджин быстро зажал ему рот и, посмотрев на только что подбежавших начальников, пояснил:
– Слишком уж громко воет этот парень! Не привлёк бы волков.
– Не привлечёт, – Сиань Цо присела рядом. – Как ты, Жэнь?
– Н-ничего, – парень, наконец, оклемался, не отрывая изумлённого взгляда от князя.
А тот заулыбался, заговорил без перерыва:
– Хорошо бы ему где-нибудь полежать, в тени где-нибудь, и лучше подальше от всего этого шума. Я уверен – отлежится, не так уж и силён ушиб. Поверьте, я знаю, что говорю, ведь мой сосед – лекарь.
Несчастный Жэнь Сужень, конечно, тоже мог бы завернуть подобную тираду, и даже, пожалуй, ещё более нудную, но, увы, не мог пока этого сделать, по вполне понятным причинам – полному изумлению, и, не столько от боли, сколько от увиденного чёрт знает в какой глуши наместника!
Двое рабочих, оторвавшись от разгрузки, по приказу смотрительницы перенесли несчастного в дальнюю повозку, где и положили на кошму. Как отметил подошедший туда же чуть позже наместник, парень понемногу приходил в себя: побледневшие было щёки его раскраснелись, а оттопыренные уши так прямо пылали! Да и глаза уже не выглядели больше такими уж испуганно-выпученными.
Завидев Баурджина, Жэнь даже попытался вскочить, но князь удержал его быстрым повелительным жестом:
– Лежи. Мы с Инем здесь по важному делу. Тому же, что и ты!
– Ого! И господин Инь Шаньзей здесь?!
– Да. Только он остался на станции.
– Чувствую, хорошая каша заваривается, господи наме… Ой!
– Называй меня просто – господин Бао.
– Господин Бао, – послушно повторив, Жэнь тут же скорчил самую уморительную рожу. – Так вот, я про кашу, господин Бао! У нас в деревне как-то раз такую кашу сварили, что…
– Вот что, Жэнь, – прервал разошедшегося парня нойон. – Ну-ка, прямо сейчас, навскидку, назови мне самых подозрительных типов в строительном лагере. Ну, которые тебе по каким-то причинам подозрительными кажутся.
Парень улыбнулся:
– О, такие здесь имеются, уважаемый господин Бао! Можно даже сказать – почти каждый хоть чем-нибудь да подозрителен! Начиная с начальницы – госпожи Сиань.
– Вот как? – изумился князь. – И чем же это она подозрительна?
– А не заводит себе любовника, вот чем! – безапелляционно заявил Жэнь. – Очень, очень подозрительно для молодой и незамужней девушки.
– Так, может, она себя для будущего мужа бережёт? – Баурджин негромко рассмеялся и осмотрелся вокруг – никто их не подслушивал.
– Может, и для мужа, господин Бао, – покивал головой второй секретарь судебного ведомства. – Но вот ещё одно подозрительно – все её почему-то жутко боятся!
– Боятся?!
– Вот именно! А с чего? Вот, в нашей деревне тоже одну девку все – даже самые сильные мужики – боялись, так она была на лицо ужас до чего страшна, и ещё говорили – ведьма.
– Так, что ж, значит, и ваша начальница – ведьма? – наместник уж совсем расхохотался.
Жэнь шмыгнул носом:
– В том-то и дело, что нет! А её боятся. Молодую красивую девчонку! Вот я и думаю – значит, это бояться вовсе не её, а того, кто за нею стоит! Разбойников, которых мы ищем!
Баурджин аж крякнул, закашлялся и тихо, по слогам, произнёс:
– Мо-ло-де-е-ец! Ну, давай дальше, кто там ещё тебе подозрительным кажется.
А подозрительным Жэню казались все! Как он и сказал сразу – все, ну, разве что кроме старого и полуглухого погонщика ослов Мэнячи, да и тот, если хорошенько подумать, имел свои странности, например, занимался специальными упражнениями для поднятия здоровья и духа – каждое утро забирался на ближайшую гору. Зачем, спрашивается? Для здоровья? А не подавал ли он лиходеям тайные знаки?
Теперь Сянь – здоровенный бугай, дорожный мастер. Всё время с кем-то шушукается, кого-то к себе в кибитку водит, разговоры непонятные разговаривает – Жэнь раз умудрился таки подслушать – и ничего, конечно, не разобрал. Какие-то «принятые углубления», «допустимые ямы», «рыбий клей». Дураку ясно – шифр!
А значит, и все, приходившие к Сяню на беседы – тоже автоматически попадали в подозреваемые. Как же иначе?
Ещё очень подозрительным был производитель работ Люй Ечуй – зачем он всё время измеряет высоту солнца над горизонтом особой линейкой? Кто ему эту линейку дал? А, может, это он таким образом размечает наиболее удобные для нападения лиходеев места?
А рабочие? Этих всех скопом можно записывать в подозрительные, достаточно взглянуть на их гнусные рожи – с такими зверскими физиономиями висельников и негодяев, ясное дело, ничего доброго делать не хочется, а если чего и охота, так это поскорее переметнуться к разбойникам.
– Ну ты прям Эркюль Пуаро! – выслушав, усмехнулся князь. – Чувствую – ещё чуть-чуть, и каждого на чистую воду выведешь.
– Конечно, господин наме… господин Бао! Обязательно выведу, а как же? Вот, у нас в деревне как-то похожий случай был – украли у одной бабы сено…
– Это всё хорошо, Шерлок Холмс ты наш, майор Пронин, – Баурджин вдруг с неожиданной задумчивостью посмотрел вдаль. – Но ищешь ты пока только здесь, среди, так сказать, своих. А снаружи поискать не пробовал? Походить по горам? По пустыне, сбегать к урочищу. Вдруг, да какие-нибудь подозрительные следы покажутся?
– Следы? – парень сконфуженно почесал голову. – Не, не видал никаких следов. Да меня не очень-то и отпускают.
– Поня-атно.
До самого вечера, пока совсем не стемнело, Баурджин бродил по ближайшим окрестностям, прикидывая, где бы мог быть разбойничье логово. Даже не разбойничье – бандитское, если принимать во внимание револьверную пулю. Интересно, из какого они времени, эти гнусные лиходеи? Судя по пуле – явно не из девятнадцатого века – начало двадцатого, точнее – первая его половина. Впрочем, могут быть и из второй, револьвер – штука простая, надёжная. А может быть, просто кто-то из местных случайно подобрал такую полезную в хозяйстве вещь. Случайно подобрал, случайно дёрнул спусковой крючок, выстрелил – потом приноровился, дело-то нехитрое. Да, могло быть и так. А могли и прийти оттуда, из будущего, как и сам Баурджин-Дубов когда-то. Толстяк Ань Цулянь, начальник ямской станции, говорил, что нападения начались с весны. С весны… Так они и осенью были – точно такие же жестокие – ну разве что зимой ненадолго прекратились. А пуль не находили – потому что не искали. Значит, надобно издать строгое – и секретное – распоряжение, чтобы о всех подозрительных убийствах, совершенных, скажем, с помощью каких-нибудь необычных средств, немедленно бы докладывали во дворец. Если рассудить здраво, те, кто имеет огнестрельное оружие, могут запросто прийти разбойничать в город, где гораздо больше поживы. Хотя, конечно, грабить проходящие караваны куда безопаснее.
А вот там, за той горушкой, в лесочке, вполне можно устроить засаду – оглядывая окрестности, машинально отметил нойон. В лесочке разместить готовый к нападению отряд, а на горшке выставить наблюдателя. Дорогу оттуда хорошо видно, да что там дорогу – и много дальше. Наверное, виден и ям – постоялый двор «Уголцзин-Тологой». А ну-ка!
Спешившись, Баурджин привязал коня к ближайшему дереву и быстро поднялся на гору. Подошёл к обрыву, прилёг, устроившись на корнях кривой сосны. От открывшегося вида – километров на сорок, не меньше – прямо таки захватило дух. Сиреневые хребты, багрово-красные отроги скал, ярко-зелёная линия лугов, а вон там, слева, река. Прямо – лес и оврага – урочище, чуть дальше – группа небольших строений – ямская станция. Эх, если б бинокль, было бы можно разглядеть даже ходивших по двору людей. Что и говорить – прекрасный вид, просто прекрасный.
Оторвавшись от природных красот, Баурджин внимательно осмотрел вершину. Искал следы пребывания наблюдателя – какую-нибудь подстилку, мелкую, случайно оброненную вещицу, окурок. Да-да, именно окурок – вот если б его найти, всё стало бы куда как яснее. Если «Беломор» – это одно, а, скажем, какое-нибудь «Мальборо» – совсем другое. Или самокрутка – остатки махры и газеты, или папиросы «Зефир», сигареты «Ира» – «то, что осталось от старого мира».
Ничего подобного нойон не нашёл, хотя обыскался. Никаких окурков, никаких случайно оброненных вещиц, ни-че-го! Либо это место просто не использовалось, либо наблюдатель тщательно следил за собой. Прибирался. Аккуратист, ититна мать!
Спустившись, Баурджин побродил по лесочку, где отыскал-таки следы лошадиных копыт – и во множестве. Правда, далеко не свежие, как и навоз – засохшие конские каштаны. С какого времени они тут лежат? С начала весны? Очень может быть.
Был полдень… впрочем, нет, наверное, где-то часа два пополудни, судя по солнцу – оно светило князю в спину, и длинная тень скалы вытянулась почти точнёхонько в сторону ямской станции. Отвязав коня, князь взобрался в седло и неспешно поехал к дорог по узкой, тянувшейся меж высокой травы, тропе. Почти из-под самых копыт вдруг выпорхнула куропатка и, шумно махая крыльями, закружила вокруг, уводя от гнезда огромного врага – всадника.
Срезая путь, Баурджин взял правее, выехав к ореховым зарослям, сразу за которыми начинался симпатичный альпийский лужок – зелёный, с ярко-жёлтыми цветками, тянувшимися широкими густыми полосами. Над головой, в светло-синем небе, жарило солнце, пахло горькой пряной травою и сладким клевером, упрямо вклинивавшимся меж жёлтого густоцветья. Громко и радостно пели птицы – князь различил соловьиную трель и нежные рулады жаворонка. Позади, в орешнике, застучал дятел. Впрочем, нет, не дятел! Стучали копыта!
Выдернув из седельного саадака лук, Баурджин поворотил коня, прикидывая возможный манёвр. Если врагов много – выстрелить первым, без всяких разговоров, затем метнуться к орешнику, запутать следы…
Слава богу, ничего подобного всё ж таки не пришлось делать – раздвигая кусты широкой грудью, на поляну вынеслась белая скаковая лошадь, верхом на которой сидела Сиань Цо! Увидев князя, девушка улыбнулась и стегнула коня плетью.
– Сиань! – Баурджин быстро поехал на встречу. – Ты как здесь?
– Не хочу говорить, что случайно. Специально искала вас, господин. Люди сказали – где.
– Искала меня? Зачем?
– Так… Как здесь красиво! Давайте привяжем коней, пройдёмся.
Нойон растянул губы в улыбке:
– С большим удовольствием.
Бросив лошадей у орешника, Баурджин и Сиань пошли лугом, по колено в траве. Было начало лета и яростное солнце ещё не успело иссушить всё живое, в воздухе ещё пахло весной. Впрочем, здесь, на горных кряжах, всегда было прохладнее, чем в долине.
– Здесь, неподалёку, родник. Пойдём, напьёмся.
– Надо бы напоить коней.
– Напоим, – девушка обернулась, протягивая князю руку. – Чуть позже.
Взявшись за руки, словно дети, они пошли – нет, побежали – к ручью, и Баурджин вдруг почувствовал себя таким счастливым, каким давно уже не ощущал. Дул лёгкий, пахнущий травами, ветерок, от неширокого прозрачного ручья, бегущего средь чёрных камней, веяло прохладой, светило яркое солнышко, и небо над головой было таким высоким и чистым, что невольно хотелось думать только о чём-нибудь хорошем, приятном.
– Жарко!
Скинув халат, Баурджин с удовольствием ополоснулся до пояса холодной водицей.
– Ого! – округлив глаза вдруг засмеялась Сиань. – Монгольский князь – и моется!
– Ага, – фыркая, захохотал нойон. – А раньше от меня пахло потом и падалью!
Нагнувшись, он зачерпнул ладонями воду и брызнул на девушку:
– А ну-ка, помойся и ты!
– Ай!
Сиань вскрикнула, захохотала, а князь, схватив её в охапку, привлёк к себе, поцеловал, развязывая на девушке пояс. Обнажил левое плечо, грудь – большую, волнующе трепещущую – поцеловал прямо в сосок…
Оп! Одежда полетела в траву… Рассыпались по плечам пышные волосы Сиань Цо, и обнажённая девушка, опускаясь на распростёртый в траве халат, с силой привлекла к себе князя.
– Я искала тебя для этого, – под влиянием нахлынувших чувств, Сиань Цо отбросила показную вежливость и перешла на «ты».
– Я понял…
В карих глазах девушки играли лукавые золотистые искры. Томно поднималась грудь. И жёлтые большие цветы качались над слившимися в любовной неге телами… А ещё сильно пахло клевером.
– А, так ты больше не носишь на шее тот перстень с «тигриным глазом»! – довольно прошептала Сиань. – Выкинул?
– Нет, не выкинул, – Баурджин не хотел врать, но всё же соврал. – Потерял.
– И не ищи! – негромко промолвила девушка. – Поверь, Турчинай – очень злой человек. Злой, завистливый и нечестный.
– Злой человек не станет кормить даром несчастных бедных детей.
– Если Турчинай так поступает – значит это зачем-то ей нужно. Поверь мне, она ничего не делает зря!
Нойон улыбнулся и мягко погладил Сиань по плечу:
– Давай не будем о ней, а?
– Давай, – улыбнулась та. – Кстати, ты первый про неё и начал!
– Я?! – изумился князь.
– Ты, ты, – девушка засмеялась и, усевшись на Баурджина, словно в седло, принялась вытворять с ним такое, от чего нойон очень скоро почувствовал поистине неземное блаженство. Ну, ещё бы – ведь Сиань Цо ещё совсем недавно была наложницей и знала толк в любви.
Даже небо стало, как будто, выше, и солнце сверкало в глазах, и прохладный, дующий с гор, ветер обдувал распалённые любовным жаром тела.
– Как мне хорошо с тобой, Сиань! – обнимая девушку, неистово шептал князь. – О, милая Сиань, ты поистине – жрица любви!
– Я знаю, милый… Обними меня крепче… Вот так… так… так…
Когда любовники, напоив коней, вернулись в лагерь, уже начинало смеркаться. Остатки солнца отражались в песках, окрашивая тёмно-синее небо золотистым багрянцем, и кривой жёлтый месяц повис над горными кряжами в окружении сверкающих звёзд.
– Ну наконец-то! – поднимаясь от разожжённого костра, посмотрел на князя подрядчик Дань Ли. – А мы уж хотели вас поискать.
– Делал замеры у дальнего кряжа, – присаживаясь к костру, пояснил Баурджин.
– Мы так и подумали. В следующий раз берите с собой людей для охраны. Хотя…
– Что – «хотя»?
– Все говорят, что разбойники никогда не нападают на дорожников.
Князь усмехнулся:
– Ну да – с них ведь нечего взять.
– А самих? – покачал головой Дань Ли. – Потом продать какому-нибудь работорговому каравану. В том же Турфане очень ценят сильных молодых рабов. Нет, я чувствую. Здесь что-то не так… Кстати, господин Бао, вас не так давно спрашивали.
– Спрашивали? Кто?
– Ваш больной товарищ, оставленный на попечении начальника яма. Похоже, он выздоровел, раз примчался сюда.
– Инь Шаньзей! – нойон обрадованно вскочил на ноги. – Так где же он?
– Кажется, у дальних повозок, где слуги.
Поблагодарив собеседника, Баурджин быстро зашагал на окраину лагеря. В наступившей темноте грозно урчали привязанные к повозкам собаки, однако никаких часовых, похоже, не выставлялось, да и вообще, дорожники вели себя довольно беспечно – жгли костры и никаких разбойников не боялись. По крайней мере, именно такое складывалось впечатление.
Иня Шаньзея нойон отыскал у дальней повозки – отойдя чуть в сторону от костра, он о чём-то разговаривал с Жэнем. Говорили тихо, но время от времени младший помощник следователя громко вскрикивал и широко разводил руками, точно рассказывал какую-нибудь байку.
– О! Нашёл себе нового слушателя! – донеслось от костра.
И тут же раздался взрыв смеха.
– Бедный новенький мастер!
– Интересно, о чём это они там говорят? – замедлив шаг, поинтересовался князь.
– А вы пойдите, послушайте, господин. Может, и вам будет интересно.
Баурджин отошёл. И снова послышался смех. Прямо взрыв хохота, видать, собравшиеся у костра дорожники смеялись над незадачливыми жертвами деревенского красноречия Жэня. Что ж, это совсем неплохо.
– Рад видеть вас, Инь, – подойдя ближе, коротко приветствовал князь. – Какие новости?
– Да есть кое-что, – следователь отозвался довольно скромно, но всё же тренированное ухо наместника уловило в его голосе некое торжество, не особенно, впрочем, и скрываемое.
– Ну, ну? – осмотревшись, подзадорил нойон. – Надеюсь, здесь нас никто не подслушает?
– В повозке никого нет, господин, – шёпотом доложил Жэнь. И тут же похвастал: – Пока меня с вами видят – ни один близко не подойдёт, бояться моих историй.
– Да уж, – Баурджин не удержался и рассмеялся. – Похоже, ты тут всех уже достал своими байками. Ну, хоть какая-то от них польза. Отойди-ка к повозке – проследи, чтоб никто не подошёл с той стороны! – князь повернулся к следователю. – Так я слушаю вас, Инь! Смею верить – вы объявились не зря.
– Не зря, не зря, господин Бао.
Хохотнув, Инь Шаньзей быстро поведал князю итоги своего расследования. А доложить было о чём!
Поначалу, сразу после отъезда обоза, дела у следователя складывались ни шатко, ни валко – начальник яма Ань Цулянь поместил «больного» в отдельную комнату и строго-настрого запретил его беспокоить. Немалых трудов стоило его убедить, что предоставленные отвары подействовали на «болезного» настолько чудесно и исцеляюще, что уже можно было бы и пройтись, выйти на двор, подышать воздухом.
Ань Цулянь, внимательно осмотрев постояльца, всё же махнул рукой – похоже, сей господин и в самом деле стал чувствовать себя намного лучше. Пользуясь относительной свободой, Инь Шаньзей в первый же вечер выделил для себя группу возможных подозреваемых, исходя из возможности их более-менее оправданной отлучки. Таких набралось не так уж и много: пастух Чунь, ежедневно гонявший на выпас ямских лошадей, повар Лянь Ваньчжу, иногда выбиравшийся за пределы постоялого двора за всякими пахучими травами, ну сам начальник яма Ань Цулянь – того здесь вообще никто не контролировал. Всех остальных – четверых слуг и десяток воинов – следователь, по здравому размышлению, отмёл сразу: днём они никуда не отлучались – это было бы заметно, ну а ночью – тем более не могли, поскольку ворота постоялого двора закрывались, а в воротной башне выставлялась усиленная стража. Дело облегчалось тем, что ямская станция «Уголцзин-Тологой» была довольно новой, недавно выстроенной, а потому ещё не успела обрасти неким подобием небольшого городка или посёлка, как это сплошь и рядом случалось – близ остановки караванов селились кузнецы, шорники, тележники, лекари, проводники, погонщики и прочий заинтересованный люд – так возникало селение. С течением времени, конечно, подобная участь грозила и «Уголцзин-Тологою», но пока, к тихой радости следователя, ничего подобного не было ещё и в помине.
Итак, трое. Пастух Чунь, повар Лянь Ваньчжу и начальник станции Ань Цулянь. Кто же из них предатель, разбойничий выкормыш? Легче всего передавать лиходеям сведения было, естественно, самому начальнику. Но ему же – и совсем не выгодно. Тангутское государство, как и его соседи – Цзинь и Сун, являло собой чистейший тип чиновничье-бюрократической власти, где от государственной машины зависело всё. А начальник ямской станции – это очень-очень хорошая должность, и в некотором смысле – даже трамплин к последующей карьере. Рисковать – значило навредить самом себе. Или – так: риск должен быть оправдан! Скажем, значительной платой услуг. Стали бы разбойники платить много – а малой мздой тут явно не обойдёшься? Наверное, стали бы. Если бы не нашли более простой и дешёвый путь – завербовать кого-нибудь помельче.
Таким образом, не скидывая со счетов Ань Цуляня, судебный чиновник обратил самое пристальное внимание на двух остальных подозреваемых, и, в первую очередь, на пастуха. Чунь оказался человеком нелюдимым, нелюбезным и неприветливым. Был замкнут, никогда – насколько смог заметить следователь – не улыбался, да и внешность имел соответствующую: этакий угрюмый брыластый тип лет сорока пяти, коренастый, с морщинистым смуглым лицом и узкими, едва заметными, глазками. Как удалось быстро установить, пастух угонял ямских лошадей с утра, и возвращался к вечеру – оставаться на пастбище на ночь строго запрещали ямские правила. Пастбище находилось к югу от станции, на небольшом плоскогорье, окружённом ореховыми кустами и редколесьем. Отлучиться куда-либо, а потом вовремя вернуться оказалось практически невозможным – поговорив со слугами, Инь Шаньзей специально высчитал нужное для этого время. Учитывая путь от пастбища до яма – не получалось никак. К тому же следователю как-то удалось подсмотреть возвращение табуна. Господи! Как изменялся пастух, оставаясь один на один с лошадьми! Каждого коня называл по имени, ласково, весело – даже шутил с лошадьми. И глаза его при этом светились таким счастьем и обожанием, что даже и незаинтересованный человек пришёл бы к выводу – вот человек на своём месте! Похоже, пастух Чунь был полностью доволен своим положением, что подтвердил и Ань Цулянь, хмыкнув:
– Доволен? Да Чунь просто счастлив! Он же из очень бедного рода – а тут и лошади, крыша над головой, и пища, ну и жалованье в конце концов, пусть даже не очень большое.
Инь Шаньзей лишь подавил вздох: похоже, служить разбойникам у пастуха было ещё меньше оснований, чем у начальника яма.
Третий подозреваемый – повар Лянь Ваньчжи, огромный добродушный толстяк – одним своим видом вызывал невольное уважение. Физически сильный, он всегда улыбался, и круглое, несколько расплывшееся от жира, лицо его прямо-таки излучало радушие и веселье, причём, похоже, вполне искреннее. Это, конечно, был не показатель, но, с другой стороны, как удалось установить, отлучки повара не носили какого-то длительного характера. Час, другой – далеко ли уйдёшь за это время? Хотя, с другой стороны, Лянь Ваньчжи вполне бы мог встречаться с кем-нибудь или, скажем, оставлять в условленном тайнике записки, тем более что ходил он всегда в одно и то же место – на берег реки Эцзин-гол. Там в изобилии росли и шафран, и шалфей, и щавель и ещё много чего другого.
Установив место, Инь Шаньзей не поленился прогуляться туда сам, естественно, в отсутствии повара. Хорошее оказалось место, душевное – излучина реки, играющая не перекатах рыба, простор. И хорошо виден постоялый двор, и стражники на башне, а уж ему-то вся излучина – как на ладони. Никто незаметно не подберётся.
Сделав для себя подобные выводы, следователь решил дожидаться каравана. Всё равно какого – лишь бы пришёл. Инь Шаньзей рассуждал так, что, при появлении купцов, разбойничий соглядатай обязательно должен сообщить об этом своим хозяевам, и сообщить более-менее подробно – какой товар, сколько людей, имеется ли специально нанятая охрана? А значит, кто-то из этих трёх – Ань Цулянь, повар Лянь Ваньчжи или пастух Чунь – должны вести себя не так, как обычно, и хоть чем-нибудь да себя выдать. Осталось лишь за ними внимательно последить.
После прихода каравана следователь не спал всю ночь – ни пастух, ни повар, ни начальник станции никуда не отлучались. Боле того, они остались на постоялом дворе и днём! Что, в общем-то, и было оправданно – повар готовил для постояльцев пищу, пастух – за определённую плату менял лошадей, ну а Ань Цулянь, так сказать, осуществлял общее руководство.
И никак они не могли ничего никому сообщить – всё время были у всех на глазах, никуда не отлучаясь!
Инь Шаньзей даже вздохнул и, усевшись за длинный, установленный во дворе под навесом стол, и лениво принюхивался к аппетитным запахам, доносящимся из расположенной поблизости летней кухни, в которой, у сложенной из чёрных камней печи, деятельно хлопотал добродушный толстяк-повар.
Так же на виду был и пастух Чунь – во-он он, в конюшне, задавал лошадям корм. Ну и Ань Цулянь тоже намозолил глаза – так целый день по двору и шастал. Неужели, нет здесь никакого соглядатая? Нет, не может быть, не может. Слишком уж точную информацию, судя по всему, получали разбойники.
Но все – начальство и обслуга яма – находились здесь, во дворе! И стражники – на своих местах: кто на башне, кто у ворот, а свободные от вахты азартно резались в кости под тенистым навесом у караулки.
Кстати, а куда направляется караван? Где караван-баши? Ага, кажется, во-он тот хорезмиец с крашенной охрой бородой и в белой большой чалме. В Турфан, и дальше – в Хорезм? Да, дорога не близкая, и весьма опасная. Ах, имеются воины? Да вижу. Полсотни человек охраны! Да что же вы такое везёте? Наложниц для хорезмшаха? Ну, ничего себе, охрана!
Тогда уж тем более соглядатай должен сообщить! Такой-то караван, столько то лошадей, повозок, верблюдов, воинов. Основной товар – рабыни.
Вот, примерно так. Главное сообщить, а уж нападать или нет – то пускай атаман разбойничьей шайки решает.
Бамс! Цзинь-нь-нь-нь!
Что такое?
Следователь резко обернулся на звук, увидев, как оконфузившийся слуга быстро склонился у небольшого столика летней кухни. Уронил какой-то горшок, косорукий! С квашней или тестом. Хорошо хоть – не на землю, а в большой медный таз. Об него, похоже, неловкий слуга и споткнулся – а нечего тут под ногами всякие тазы расставлять! Именно так, враз потеряв всякое добродушие, и заявил повар! А потом ещё и высказался по поводу личных качеств слуги.
Тот – молодой скуластый парень – что-то испуганно пролепетал в ответ, и, быстренько прибрав квашню в поданный поваром горшок, прихватив таз, побежал к колодцу – видимо, мыть.
Произошедшее несколько развлекло следователя, и он даже почувствовал голод. Зашёл на кухню, к повару – получил плов, такой вкуснющий, что аж свело скулы.
Усевшись за длинный стол, Инь Шаньзей принялся за трапезу, время от времени отрываясь и отгоняя невесть откуда взявшихся ос. А незадачливый слуга с тазом по приставной лестнице поднялся на плоскую крышу сарая и принялся сноровисто чистить таз большими кусками пемзы.
– Вообще, он старательный парень, этот Гоминь, – кивнув на слугу, Ань Цуляй присел на скамью напротив следователя. – Никогда не сидит без дела – всё что-то носит, мастерит, чистит.
Чистит…
Яркий луч солнца, отразившись от сверкающего таза, ударил Иню Шаньзею в глаз.
– И вот тут-то я всё и понял! – заканчивая рассказ, следователь улыбнулся князю. – Сверкающий таз! Помните, мы как-то с вами говорили о передаче сведений путём световых фигур? Вы ещё как-то это всё заковыристо обозвали… я даже не вспомню сейчас – как.
– Световой телеграф, – Баурджин закусил губу. – Так вы полагаете, Инь, – соглядатай – слуга? И передаёт сведения тазом? Хм… Не слишком ли сложно?
– Думаю, что нет, господин Бао. Всё же этот хитроумный способ оправдывает себя. Разбойники не напали на караван. Почему? Потому что там – слишком уж много воинов. Велика охрана!
– И всё же как-то не очень верится. Хотя…
Князь вдруг вспомнил то место на скале. И тихонько позвал:
– Жэнь!
– Да, господин?
Рванувшись на зов, парень споткнулся и последнюю часть пути проделал на брюхе. Впрочем, тут же вскочил, преданно сверкая глазами.
– Знаешь одно местечко неподалёку? Там такая гора, лесок, орешник… да, и ещё – ручей.
– Знаю, господин.
– Будешь каждый день, ближе к вечеру ходить на ручей за водой.
– Но, господин, здесь есть родник и куда как ближе!
– А ты всем скажешь, что там вода вкуснее! Мол, очень она тебе понравилась. На самом деле будешь следить.
– За кем, господин? – голос Жэня задрожал от радости. – Клянусь, я вас не подведу. Как говорят в нашей деревне…
– Каждый раз будешь подниматься на скалу – там она одна такая высокая – посмотришь за краской из рыбьего клея на корнях кривой сосны, что растёт на вершине скалы.
– За краской? – Инь Шаньзей пока тоже мало что понимал.
– Да, за краской, – терпеливо пояснил Баурджин. – Она на рыбьем клею – сохнет долго. И на птичий помёт похоже. Вот как только смажется на корнях – немедленно доложишь нам.
– Да, но…
– А краску мы с вами завтра поутру нанесём, господин Инь. Посмотрим, как и где это получше сделать.
Все действия князя основывались сейчас на строгом расчёте, в первую очередь – на высоте и месторасположении солнца в определённый момент времени. По всем прикидкам выходило, что наиболее удобное время для передачи и приёма световых сигналов – примерно два часа пополудни – когда солнце окажется у наблюдателя за спиною.
– Думаете, он именно с той скалы смотрит? – Инь Шаньзей скептически почесал затылок.
Наместник хохотнул:
– А там больше неоткуда. Нет, скала – самое удобное место. И видно хорошо, и незаметно подойти можно – там лесок, орешник, оврэш.
Жэнь Сужэнь доложил о стёртой краске уже на следующий лень. А ещё через день в орешнике появились какие-то люди. Отправленный к ручью Ху Мэньцзань заметил, как они поили коней. Как выглядели? Обыкновенно выглядели, как все разбойники – обычные затрапезные одеяния, кольчуги, короткие копья, сабли, конечно же – луки со стрелами. Ничего такого.
– А таких железных, на деревянных ложах, трубок ты у них не видал? – интересовался князь.
– Нет, ничего подобного не было.
Может быть, просто плохо смотрел? Или у лиходеев одни револьверы? А может быть – и гранаты имеются?
На всякий случай Баурджин тайно провёл со своими воинами небольшой ликбез, популярно объяснив, чего, возможно, следует ждать от здешних разбойников. Дело значительно облегчалось тем, что всякого рода взрывчатые смеси в тангутском государстве ведали – и от южных соседей, и сами любили по праздникам взрывать хлопушки-петарды. Объяснить, что такое граната, не составило особого труда, как и рассказать о «взрывчатых стрелах» – пулях. Ма-а-аленьких таких, незаметных, но ужасных по своему действию.
– Панцирь из воловьей кожи запросто навылет пробьют! – комментировал Баурджин. – Тем более – кольчугу.
Воины смеялись: кольчугу, мол, и стрелы пробить могут – смотря как и из какого лука стрелять, уж не говоря об арбалете. В общем, после проведённой беседы, князь решил, что воины вполне подготовлены к огнестрельному бою. Главную ставку сделали на лучников – их и расположили в замаскированных ветками секретах, устроенных в горных расщелинах близ дороги. Ещё нескольких особо одарённых стрелков – включая и бывшего дворцового прислужника Лэ Красные Щёки – Баурджин разместил на возвышенностях по флангам от предполагаемого поля битвы – а оно вычислялось довольно легко: вот дорога, вот скалы, вот орешник, ручей – прямой путь к проходящему каравану – меж теми горушками… или – меж этими. И там, и сям князь посадил лучников и арбалетчиков, с усмешкой вспоминая, как когда-то в далёком детстве смотрели с приятелями приключенческие фильмы про средневековье или ещё более древние века. На экране, сметая на своём пути всё, лавой летела конница, сходились, ломая длинные копья, фаланги, надменно чеканя шаг, шли на варваров римские легионы, и когда «наши» – то есть «правильные» герои (греки против персов или русичи против татар и тому подобное) – терпели явное поражение (не в фильме в целом, а, как правило, в каком-нибудь эпизоде), кто-то из ребят обязательно шептал: «сюда бы пару пулемётиков». Позже Баурджин-Дубов, конечно, избавился от столь детского взгляда на ведение войн – сами по себе «пулемётики» мало что решали. Даже вот сейчас, здесь. Одно дело, когда грохот и шквал пуль обрушатся на совсем неподготовленных к этому людей, и совсем другое – когда этому нападению будут противостоять специально подготовленные воины, заранее предупреждённые о применении противной стороною не совсем обычного вида оружия. И тогда исход битвы непредсказуем, вернее – очень даже предсказуем: не зря же Баурджин устроил засаду именно в этом, заранее просчитанном, месте. В конце концов, хороший лучник куда опаснее неумехи с винтовкой, не говоря уже о нагане! Так что, милости просим, дорогие гости.
– Караван, господин наместник!
Мысли князя прервал сотник Ху Мэньцзань.
Баурджин кивнул:
– Передай всем, чтоб были готовы.
И крепче сжал в руках лук, приготовляясь наложить на тетиву стрелу. Бросаться против револьверов с саблями нойон не считал умной затеей, а поэтому все воины должны были действовать из засады. По крайней мере на первых порах.
Да, вот он караван – тянется змеёй по дороге… «сейчас бы пару штурмовиков Ил-2». Ха-ха! Сколько ещё до его подхода в удобное для нападения место? Минут пятнадцать-двадцать.
Баурджин оглянулся, посмотрев из замаскированного травою и ветками укрытия вверх на росшие за орешником и ручьём кусты. Вот над ними махнулась сухая ветка – чёрная, чётко выделяющаяся на фоне зелени. Жэнь Сужэнь подавал сигнал – идут. Те, кто прятался в орешнике! Идут, идут, гады.
Князя охватило волнение, не совсем обычное – так ведь и бой предстоял не совсем обычный – практически на полное уничтожение, ведь именно такой была тактика лиходеев.
Жэнь махнул веткой два раза. Баурджин до боли глазах всмотрелся в широкую расщелину между двумя горушками. Кусты, пожухлая от солнца трава, папоротники. Красиво, в общем.
Оглянулся – караван уже подошёл совсем близко, почти к самой расщелине. Вот осталось всего метров десять… да уже можно напасть!
– Кху-у-у-у-у! – воем пролетел клич.
Вынырнули из расщелины всадники на быстрых конях. Едва только вынырнули… Даже выстрела сделать не успели!
Как громко загудел рог сотника Ху Мэньцзаня.
И в опешивших от неожиданности разбойников тучей полетели стрелы. Спереди, из засады, и с боку, с флангов. Хрипя, падали наземь люди и копи. Вот схватился за грудь лиходей в щегольском красном халате и сверкающем шлеме – это был с горушки Лэ Красные Щёки, по прямому указанию князя выцеливая командиров и лиц со странным вооружением.
– Окружить? – опустив рог, Ху Мэньцзань повернулся к князю.
– Нет, – дёрнул головой тот. – Что-то я не слышу грома, а значит – не жалейте стрел.
А их и так никто не собирался жалеть! Сообразив, что с внезапным нападением ничего не выйдет, разбойники трусливо бросились назад, к ручью – там их тоже встретили стрелы. И ни одного выстрела в ответ! Ни нагана, ни винтовки, ни – слава богу – пулемёта. Что ж они? Выжидают удобный момент? Да чего уже тут выжидать, когда отступление шайки на глазах превращалось в полнейший разгром и поспешное паническое бегство. Бежали те, кто успел.
А несколько человек – видать, с перепугу – рванули прямо на Баурджина и сотника.
Не-ет! Не с перепугу – именно здесь они и могли уйти: через дорогу в урочище и дальше – пустыню. Укрыться в песках, зализать раны. Попробуй там кого-нибудь найди – набегаешься среди барханов и саксаула.
Выпустив пару стрел – одну удачно, другую – не очень, князь выхватил саблю и, отбросив ненужную маскировку, выскочил из укрытия, с маху ударив клинком подбежавшего врага. Тот, правда, успел среагировать – не кисейная барышня всё же – тоже замахал саблюкой. Да ловко так! Вжик! Вжик! И второй ещё подбежал, пошёл на князя. И третий.
Скосив глаза, Баурджин увидел, как сотник схватился с двумя.
Черт! Ловко нанёс удар этот проклятый лиходей! И нужно ещё иметь в виду остальных двух – а они, ухмыляясь, заходили с разных сторон.
Нападать!
Взмахнув саблей, князь рванулся влево, неожиданным ударом поразив, вовсе не ждущего сейчас подобного финта, вражину в руку.
Если противников много – только нападать.
И сразу же – отпрыгнуть назад. Два прыжка – вправо!
Спровоцировать врагов на действия! Пусть тот, правый, думает, что Баурджин хочет напасть на него.
А застыть на полпути! И – треснуть саблей того, кто в центре – он, похоже, тут основной.
Улар! Удар! Удар!
Словно молния сверкнула. Теперь снова прыжок. И ещё. Не стоять на месте, смотреть словно бы сквозь врага, улавливая малейшее его движение. Крутиться, словно мельница.
Удар!
Тяжёлая сабля нойона скользнула по кольчуге врага. Отпрянула – отбивая удар справа – и тут же, получив ускорение от вражеского клинка, ткнулась остриём во вражий бок, напрочь разрывая кольчугу!
Вражина зашатался, выронил саблю…
Что там с ним сталось, князь больше не смотрел – бросился на того, что справа… Ага! Тот не стал дожидаться, повернулся, да изо всех сил рванул к дороге. А левый… А левый уже валялся в траве со стрелою в груди!
И, улыбаясь, подходил к Баурджину Лэ Красные Щёки.
– Ты чего здесь? – увидев, как справившийся с врагами сотник несколькими прыжками догнал рвущегося к дороге беглеца, князь повернулся к лучнику.
– Так там – всё, – победно надув щёки, улыбнулся тот. – Всех разогнали.
– Пленные есть?
– Вы же сами сказали – стрелять всех.
– Н-да-а, – убрав саблю в ножны, Баурджин озадаченно почесал голову. – Промашечка вышла.
И тут же закричал сотнику:
– Ху! Ху! Оставь его в живых, Ху!
Сотник, кажется, не расслышал… Ан, нет – вот ловко выбил у развернувшегося лиходея оружие. И ка-ак даст с разворота в морду! Ай, молодец! Бедолага лиходей полетел в придорожную траву, раскинув руки, словно какой-нибудь сбитый аэроплан.
А по дороге уже бежали вооружённые люди – караванщики. Да-а, несколько запоздали, братцы.
Вечером, у костра, Баурджин допрашивал взятого сотником пленника – по отзывам остальных попавших в плен лиходеев, тот как раз был из руководства банды. Помощник атамана или что-то в этом роде. Сам главарь шайки – тот самый щёголь в красном халате – был убит Лэ Красные Щёки ещё в самом начале битвы, после победоносного окончания которой Баурджин велел всех обыскать – и пленных, и убитых – на предмет всяких странных предметов. Ничего такого найдено не было! Ни-че-го!
Что же, это просто обычная шайка, каких на караванных тропах хоть пруд пруди? А со слов пленника так и выходило. Обычный разбойничий круг.
– И что, у главаря не было никакого необычного оружия? – прямую спросил нойон.
– Нет, господин!
– И ты никогда не слышал оружейного боя – грохота, дыма и невидимой смерти?
Услыхав про грохот и невидимую смерть, разбойник побледнел. Ага! Значит, знает что-то, зараза! Знает, но молчит!
– Я велю медленно зажарить тебя на костре! – наклонившись к пленному, жёстко произнёс Баурджин.
– Но я же всё сказал, всё-о-о-о!!!
– А гром? А невидимая смерть?
– Я слышал про такую, – разбойник опустил голову. – Несколько наших как-то по весне нарвались на неведомых людей. Мы подумали: эта чужая шайка – а все караванные пути строго поделены – промышляет на наших местах. Решили проучить, выследили. Напа-ли… И вот тогда услышали гром. И невидимая смерть вылетала из маленьких коротких трубок!
Князь схватил пленника за плечи, затряс:
– Где это было? Где?
– Недалеко от большого оврага. Здесь, рядом, в урочище Уголцзин-Тологой.
Туда же, в овраг, с утра отправился целый отряд во главе с наместником. И никто ничего не нашёл! Н пули, ни гильзы… Даже старого дацана – и того не было, не появился что-то. Тишь, да гладь, да божья благодать.
– Искать! – спешившись, приказал князь.
– Что искать, господин?
– Что-нибудь этакое. Незнакомое, чужое!
Искали долго, почти до самого вечера, Баурджин неистовствовал, не позволяя своим людям даже минутки отдыха – слишком уж был раздосадован тем, что якобы неуловимая жестокая банда оказалась обыкновенной местной шайкой. Кстати, пленник ответил-таки на вопрос относительно жестокости – оказывается, им за эту жестокость регулярно платили. Платили откуда-то из города, какой-то очень влиятельный человек – и Баурджин догадывался, кто. Чу Янь, больше некому! Тем более, разбойник посетовал, что давно уже не платили. И ещё одно рассказал: оказывается, по просьбе всё того же заказчика они должны были оставлять около трупов несчастных караванщиков вещи, явно указывающие на сунцев – стрелы с клеймом, якобы случайно выпавшие в схватке монеты Южной империи и тому подобное. Интересное было заявление, над ним, безусловно, стоило хорошенько подумать. Но не сейчас! Сейчас – искать, искать, искать!
– Ну? – несильно пнув носком сапога подвернувшийся под ногу камень, Баурджин оглядел воинов. – Что скажете?
– Ничего, господин наместник.
– Плохо, что ничего. Плохо! – услыхав слева какой-то шум, князь повернул голову. – Что там такое? Никак, нашли что-нибудь?
– Нет, господин, – улыбнулся Инь Шаньзей. – Это Жэня из болота вытаскивают.
– Из болота? – изумился нойон. – Где он тут болото нашёл?
– Нашёл, господин. Вы ж его знаете. О, слышите, как орёт? Наверное, крепко засосала парня трясина.
– А, пойдём, посмотрим, – махнул рукой Баурджин. – Хоть посмеяться.
Жэнь Сужэнь застрял в небольшом болотце по пояс. Кругом росли высокие камыши, лежали замшелые валуны, а в обход шла узкая тропка. Увидев князя, жертва трясины скорчила жалобную рожу.
– И как ты туда попал? – подойдя ближе, Баурджин усмехнулся. – Вон же – тропа! Спокойно обойти можно было.
– Я нечаянно, – хватаясь за протянутую верёвку, шмыгнул носом парень.
Ну тут уж нойон расхохотался:
– За нечаянно бьют отчаянно – слыхал такую присловицу?
– Слыхал. Госпожа Сиань её частенько произносит.
– Так я не пойму, чего тебя понесло-то в эту болотину? – князь присел на камень. – Увидел что?
– Да увидел… Сейчас вытащат – покажу.
– И-и-и-и раз! – пряча усмешку, скомандовал воинам Ху Мэньцзань.
Воины попались дюжие – да и вообще, во дворцовой страже слабаков не держали. Ещё и краснощёкий Лэ силушку приложил.
– И-и-и – два!
На счёт «три» Жэнь Сужэнь вылетел из трясины, словно пробка из бутылки с шампанским. Вылетел и тут же раскровянил нос об валун!
– Ну, змеищи, – обернувшись к воинам, обиженно заныл парень. – Не могли аккуратнее?
– Да что ты так беспокоишься о своём носе?! – захохотал сотник. – Поболит и пройдёт!
– Нос-то пройдёт, – всё не успокаивался Жэнь Сужэнь. – А сапоги? Они ж в болоте остались!
– Уж за сапогами сам ныряй! – скривился краснощёкий Лэ. – А лучше купи себе новые.
– Ага, купи… – помощник следователя, наконец, унял кровь. – Вот у нас в деревне случай был…
– Так! – тут же прервал парня нойон. – Ты, кажется, хотел нам что-то показать.
– Показать? Ах да, да… Идёмте!
Быстро вскочив на ноги, Жэнь зашлёпал босиком по мху, осторожно обошёл болотце и, останавливаясь, показал рукой:
– Вон! Видите, колея какая-то странная?
– Чего ж в ней странное? – хохотнул Ху Мэньцзань. – Обычная тележная колея.
– Да широка больно.
Широка…
Баурджин всмотрелся… И ноги сами собой понесли его через болото, в котором князь едва не оставил сапог. Вот она, колея – из-за той каменной россыпи, мимо болотца, и к кустам. Хорошая такая колея. И отпечатки – жирные такие отпечатки автомобильных шин «Данлоп» или «Мишлен»! Колея!
В 1907–1909 гг. П. К. Козлов совершил своё пятое путешествие (Монголо-Сычуанскоая экспедиция) по маршруту через Кяхту на Ургу и далее вглубь Центральной Азии.
Баурджин с верными людьми осторожно пробирался по следу автомобильных колёс. Поначалу видимые вполне чётко, они исчезали буквально на глазах, как только местность становилась каменистее и суше.
Автомобиль! Ну надо же! Тогда у разбойников легко могут найтись и пулемёты. Разбойники… Судя по машине, это совершенно другая банда, не те, кто только что подвергся разгрому. Нет – эти явились из будущего, и именно поэтому представляли собой большую угрозу, которую нужно было ликвидировать во что бы то ни стало.
– Вспомните всё, что я вам говорил о странном оружии, – обернувшись, негромко предупредил нойон. – Зарядите арбалеты, держите наготове луки.
Воины Ху Мэньцзаня быстро исполнили требуемое. Обойдя пригорок, Баурджин остановился, внимательно осматривая местность. Где здесь может проехать машина? Прямо? Безусловно – спокойно проедет до самой дороги, вон, кажется, тут уже и выезд сделан – убраны камни, кое-что подкопано. Так, может, автомобиль уже и уехал? Нет, его бы тогда заметили, доложили бы. С дороги машине никуда не деться – здесь кругом овраги, камни, болота, ну а дальше, в пустыне – песок. Значит, никто никуда не выезжал – тут где-то таятся.
Рассудив таким образом, князь прикинул, где бы он сам спрятал автомобиль, чтобы, в случае нужды, не составило бы труда им воспользоваться. За тем чёрным камнем? Можно, но долго выезжать – в горку, зимой, в дождь, вообще не выедешь. Там, вдалеке, у лесочка? Так видно было, потому как лесочек-то довольно реденький. Что тут ещё есть? Камыши, камни, песок. Болотина – тоже не то. А вот рядом, у ручья, в ивовых зарослях. Пожалуй – там!
– Ху, – обернувшись, позвал нойон. – Вышли разведчиков осмотреть пути у ручья. Что искать, знаешь?
– Думаю – ту же самую колею, господин, – улыбнулся сотник. – Не беспокойтесь, мои ребята смогут пробраться к ручью незаметно. Да хоть до самых ив!
– До самых ив не надо, – предупредил Баурджин. – А подходы к ручью пусть посмотрят основательно.
Сотник махнул рукой, шепнул что-то, и двое парней – две стремительные неслышные тени – исчезли в густых папоротниках.
Разведчики быстро вернулись, доложили – есть колея! Следы видны чётко.
Прекрасно! Баурджин потёр руки – значит, он не ошибся, машина спрятана в ивовых зарослях.
– Трое воинов пусть зайдут со стороны ручья, – тихо распорядился нойон. – Четверо – сзади, обойдя кряж, столько же останется здесь – на всякий случай, ну а остальные со мной – зайдём из лесочка, справа. Если махну рукой – поразите стрелами каждого чужака. Если не махну – ждите сигнала.
Понятливо кивнув, воины бросились исполнять приказание князя.
Лесок оказался не очень-то густ, а даже, можно сказать, прозрачен и светел – сквозь редкие чахлые деревца хорошо просматривался ручей и предгорья. Ивы тоже были хорошо видны, но вот что они скрывали? И скрывали ли? Может, давно уже не было там никакой машины? И банды?
Тсс! Баурджин понял руку и прислушался – из ивняка не доносилось никаких птичьих трелей. Значит, кто-то там определённо таился! Определённо… Тихо было кругом, слишком уж тихо, мертво…
И вдруг эту мёртвую тишину разорвала пулемётная очередь!
Тра-ата-ата-ата-та! – палили куда-то в сторону ручья.
Баурджин не стал больше ждать, обернулся, махнул рукой:
– Вперёд, парни! И помните, чему я вас учил!
Князь сдёрнул с плеча лук и, ускоряя шаг, направился к ивам, чувствуя, как по обеим сторонам от него пробираются за деревьями арбалетчики.
– Тра-ат-ат-ата! – ещё раз прозвучал пулемёт. – И вдруг замолк. Оборвался…
– Тра-та… – и всё!
Кончились патроны? Или…
Или…
Вот он, за деревьями – замаскированный ивняком грузовик – смешной, с лупоглазыми фарами и полуоткрытой кабиной – на таких ездили годах в двадцатых. Над кабиной, на турели – торчал ручной пулемёт типа «Гочкинс», а рядом с ним свесилось через борт безжизненное тело с торчащей между лопаткой стрелой. Не арбалетной стрелой, обычной – кто там из лучников наступал по берегу ручья? Лэ Красные Щёки? Молодец, Лэ – многих от смерти спас.
Баурджин и его люди осторожно подобрались к грузовику. Тишина! Тишина! И никого вокруг! Что же, это пулемётчик один здесь ошивался? А такое впечатление – да.
– Бух! – бабахнул невдалеке отрывистый выстрел – нет, не винтовочный, наган или браунинг.
Баурджин услышал, как над головой просвистела пуля и, подавая пример воинам, проворно распластался под ивами. Всмотрелся, накладывая на тетиву стрелу… Прицельно палит, собака! Ага, вот он – за колесом прячется.
Бух!
Полетели сверху сбитые пулей ветки. А палит-то беспорядочно – с испугу! Пули кладёт в белый свет, как в копеечку, да и позицию не очень удачную занял. Впрочем, может, просто напросто не успел – не до того было.
Отложив в сторону лук, князь осторожно подполз ближе, испытывая азарт, сродни охотничьему, только куда более сильный.
Бух! Бух! Бух!
Вот-вот – так и палят со страху.
Шесть… Шесть выстрелов. Ещё один…
Бух!
Быстро вскочив, Баурджин тигром бросился к машине. Оп! Схватившись за борт, ударил с ноги торопливо перезаряжавшего пистолет – браунинг, точно – браунинг – стрелка. Тот, жалобно вскрикнув, выронил оружие наземь и отлетел в папоротники.
Князь выхватил нож…
– Не убивайте! Пожалуйста, не убивайте! – подняв вверх руки, стрелок встал на колени и зарыдал. – Пожалуйста.
Умолял он, кстати, по-русски.
Баурджин присмотрелся…
Пацан! Лет, может, четырнадцати, или чуть больше, простоволосый, в кургузой тёмно-серой курточке с золотистыми пуговицами, подпоясанной широким ремнём – так выглядели дореволюционные гимназисты.
– А ну хватит реветь, – громко – тоже по-русски – распорядился князь. – Поднимайся и выходи.
Парнишка, шмыгая носом, подошёл к машине, держа высоко над головой поднятые вверх руки и со страхом оглядывая окруживших его воинов.
– Ещё с тобой есть кто? – быстро спросил Баурджин.
– Нет, нет, нету, – замотал головой пленник. – Один я. И вот ещё Вотенков… Убитый… Но я не с ним, я вообще, не с ними…
– Разберёмся! – Баурджин коротко кивнул воинам. – Свяжите его!
– Так вы… Так вы русские, господа? – в голосе паренька с надрывом прозвучала надежда. – Русские?! Из географического общества?
– Ага, из общества, – хохотнул князь. – Из общества охраны исторических памятников от недоучившихся гимназистов. Точно больше никого нет?
– Нет, никого, клянусь честью!
– Смотри-и-и. Ты вообще кто таков и откуда здесь взялся?
– Я… Я… Я Петя… Мельников Пётр, учащийся второй мужской прогимназии города…
– Ха! Гимназист! И чего ж ты в нас стрелял?
– Со страху, – честно признался мальчишка. – Вотенков сказал – сейчас нас самоеды накроют. Мол, не отстреляемся – крышка.
– Кто такой Вотенков?
– Так, гад один, – гимназист шмыгнул носом. – Хорошо, что его убили.
– Вот как? Гад, говоришь? – Баурджин покачал головой. – Впрочем, иди пока, поговорим чуть позже. И разговор у нас с тобой предстоит долгий!
– Господи! Господи! – поднял глаза к небу Петя Мельников. – Вы русский, русский… И, кажется, не из банды. Какое счастье!
– О банде ты нам тоже расскажешь. И во всех подробностях.
– Я готов, гостов, господа! Боже, Боже, да неужто это всё наконец кончилось?
Глаза у гимназиста были большие, синие, волосы светло-русые, лицо белое, чуть тронутое золотистым загаром. Вообще, он сильно походил на девочку, да и вёл себя, надо сказать, соответственно – плаксиво. И как только здесь и оказался-то подобный типус? Хлюпик и, кажется, истерик. Как только такому пистолет доверили? Хорошо хоть никого не пристрелил.
Отправив пленника в лагерь, Баурджин с Ху Мэньцзанем тщательно осмотрели машину – грузовик с синим крылатым овалом на капоте. В кабине – жёсткое сиденье, рычаг переключения передач, ручной тормоз. Приборы минимальные: спидометр, тахометр и температура масла. Рядом с приборной доской чёрно-белый портрет какой-то актрисы – Сары Бернар, что ли. В кузове тоже пусто, не считая пулемёта и пары запасных магазинов к нему. И то, и другое Баурджин хозяйственно велел прибрать, а у машины выставить постоянный замаскированный пост – секрет. Вдруг да кто-нибудь ещё здесь ненароком объявится?
К его удивлению, автомобиль не произвёл особого впечатления на воинов – может быть, оттого, что машина стояла, а не ехала, движимая неизвестно какой силой. Пулемёт, кстати, тоже не вызвал ажиотажа – как-то не очень верилось, что эта толстая трубка способна положить уйму людей, погибший бандит успел зацепить пулями всего троих – из которых одного ранил, а двух сразил наповал – пока меткий Лэ Красные Щёки не всадил этому шустрому парню калёную стрелу в спину. И вовремя, иначе б расходившийся бандюга покрошил многих. Тем не менее фурора оружие не произвело – ну что такое три человека? Что же насчёт грохота, так петарды на многочисленных местных праздниках трещали куда громче!
Баурджин лично обыскал убитого, одетого в синий поношенный френч и диагоналевые, заправленные в высокие офицерские сапоги брюки. Револьвер «наган» с полным барабаном патронов – этот запросто лежал прямо в кармане френча – золотые часы-луковица со стёршейся от времени гравировкой, серебряный портсигар с надписью «Его превосходительству уважаемому Семёну Петровичу в день тезоименитства от преданнейших чиновников возглавляемого присутствия». Портсигар, похоже, достался убитому по случаю. И, кроме грязного носового платка и расчёски – всё! Никаких документов, личных бумаг, писем. Полное инкогнито! Впрочем, фамилия у убитого имелась, если верить тому же гимназистику Мельникову Пете – некий господин Вотенков. Вот только настоящая ли это была фамилия? Баурджин почему-то сомневался, особенно когда увидел на запястье трупа наколку в виде синего двойного креста. Чуть ниже шла надпись – «Саша». Наверное, так звали бандюгу. Или – его женщину.
Пока Баурджин с вызванным тут же Инь Шаньзеем осматривали место происшествия, воины под руководством сотника Ху Мэньцзаня деловито прочёсывали местность, оказавшуюся абсолютно безлюдной. Что, в общем-то, было понятно и так.
– Заберите это с собой, Инь, – князь передал следователю часы и портсигар – кстати, с парой папирос «Моссельпром», револьвер же, подумав, засунул за пояс – авось, пригодится.
– Что делать с убитым, господин наместник? – убрав всё в специальную сумку для вещественных доказательств, Инь Шаньзей хозяйственно пристроил на плече пулемёт.
– С убитым? Похоронить, что же ещё-то? Завалите тело камнями, нехорошо, если падаль почуют волки и лисы. Да! Наших убитых я прикажу похоронить с почестями, а их семьям выплатить компенсацию. Надо повышать престиж армии, а, господин Инь?
Следователь улыбнулся:
– Неплохо бы ещё и повысить престиж судебного ведомства.
– Повысим. Инь! – весело расхохотался нойон. – Обязательно повысим, дай срок! И вообще, много чего хорошего сделаем, вот только бы с этой разбойной падалью справиться.
– Да справимся, первый раз, что ли?
– С этими, – Баурджин, нахмурившись, качнул головой. – В первый!
– Ну надо же! – Инь Шаньзей наклонился к убитому и вдруг быстро перевёл взгляд на князя. – О, боги! Да вы ж с ним похожи. Извините, конечно, господин наместник, но смотрите сами – волосы светлые, лицо овальное, нос прямой, усы – только у вас чёрные, а у него – пшеничные, да у вас ещё и бородка, и глаза поуже будут. А так, если бородку сбрить да усы выкрасить – словно родные братья!
Угу – скептически ухмыльнулся наместник. Ему тоже когда-то все тангуты и китайцы казались на одно лицо. Вот как Инь Шаньзею. Не особо-то он, князь, и похож на убитого бандита. Нет, конечно, есть что-то общее, но так – самое далёкое сходство.
– Ну что, господин Инь? – подмигнув следователю, вдруг улыбнулся нойон. – Я вижу, вы прямо-таки горите желанием допросить пленника?! Так идёмте же, но – уговор – ничему не удивляться!
– Он не очень-то похож на монгола, – поправив на плече пулемёт, скривил губы чиновник. – Впрочем, как и вы, господин. Тогда кто этот парень – найман, кераит? Ещё какого-нибудь неведомого здесь племени?
– Пожалуй, неведомого, – согласился князь. – Но я понимаю его речь.
– Так это же прекрасно! – возликовал Инь Шаньзей. – Идёмте же скорее, господин!
Пленник поведал им всё, даже то, чего и не спрашивали. Выложил, так сказать, всю свою подноготную. В Кяхте, куда парень приезжал на каникулы и – иногда – по выходным и праздникам, у него жили родители, из дворян, отец – чиновник пограничной стражи, маменька – домохозяйка. Сыночка – между прочим, единственного – баловали, и характера тот был неважнецкого – нерешительного, слезливого, девчоночьего, в общем. Частенько плакал, особенно от страшных рассказов, а от подзатыльников насмешливых сотоварищей так прям ревмя ревел, и во всех уличных компаниях служил объектом насмешек и мальчиком для битья. Ну, в последнее-то время его не очень донимали – привыкли, а может, зауважали, как человека образованного – гимназиста – по крайней мере, именно в такой расклад событий и хотелось бы верить Пете. Да вот, положа руку на сердце, что-то плоховато верилось. Особых увлечений за гимназистом Мельниковым не числилось, технические и естественнонаучные предметы знал сей отрок ни шатко, ни валко за что не раз – к злобе отца и огорчению матушки – попадал на чёрную доску, куда классный наставник записывал всяких лентяев и тупиц – чтоб стыдно было. Единственная отрада – науки гуманитарные, к примеру, история или литература. И даже Закон Божий! Вот уж тут Петенька был дока – в каком-нибудь богословском споре легко мог заткнуть за пояс любого из однокашников. А те его, за это, естественно, били – а как же не бить, коли этот чёрт такое мудрёное слово знает – «филиокве»! Конечно, за такое бить надо – ежу понятно.
Вот так вот и рос Петя-гимназист этаким домашним мальчиком-птенчиком, покуда, наконец, не влюбился. Предметом страсти и обожания Петра Мельникова стала некая особа пятнадцати с половиной лет, со светло-золотистыми кудряшками и большими голубыми глазами в обрамлении длиннющих – каких, казалось бы, и не бывает, ресниц. Звали особу Варенькой, и была она дочкой полковника пограничной службы господина Петракова. Раньше как-то Петя её и не замечал, а как-то вот вдруг увидал в церковном хоре и понял – пропал. А Варя его и не замечала, заглядывалась на более старших парней, такая вот выпала Мельникову Петру любовь – несчастная. Некоторые от неё стреляются, некоторые – уходят в пьяный загул, кое-кто – в учёбу, а Петенька ушёл в прямом смысле слова, точнее сказать – сбежал! На спор, ради любимой!
На дворе стояла зима 1908 года, со всероссийской смутой – так, к скрытому негодованию Баурджина-Дубова юный недоросль именовал Первую русскую революцию – было уже покончено, в основном – опять же, по мысли Петра – стараниями премьера Петра Аркадьевича Столыпина, коего сильно уважал Петин отец – Мельников-старший. И вот в это самое время столичной географическое общество направило в Кяхту Монголо-Сычуаньскую экспедицию под руководством прославленного путешественника, ученика знаменитого Пржевальского, Петра Кузьмича Козлова. Собственно, они не в Кяхту отправлялись, а через Кяхту – в Ургу и дальше – в пустыню Гоби!
О! Как завидовали членам экспедиции – этим мужественным людям! – все окрестные мальчишки. И даже девчонки, в числе которых был и предмет Петиной страсти – Варенька Петракова.
И вот тут как-то слово за слово и вышел спор, затем переросший в нечто более серьёзное! Как обычно всё началось: ах, какие великие люди! ах, им можно только завидовать! Только завидовать? Да почему же только завидовать, дозвольте спросить, уважаемые mesdemoiselles et messieurs? Можно ведь запросто записаться в экспедицию… ну, не записаться, так пойти тайно! Что вы смеётесь, я дело говорю! Кому слабо – мне? Ну, если кое-кто наградит поцелуем… то…
В общем-то Петенька далеко идти не хотел, так, проводить экспедицию до границы с Монголией – и всё. Для поцелуя – вполне даже хватит. Ну кто ж знал, что будет буран! Да такой, что, если б не экспедиция, замёрз бы Петенька насмерть. А так всё же выходили, несли, можно сказать, на руках до самой Урги – а там уж вьюнош напросился и дальше. Его бы прогнать, да сказал, что сирота, да, мол, наука российская ему дороже жизни, о том только всю жизнь и мечтал – пройтись путём Пржевальского и прочих. Посмотреть, как сверкают над горячим воздухом пустыни искажённые зноем звёзды! И ведь этаким макаром разжалобил таки суровое сердце руководителя – Петра Кузьмича Козлова. Тот ведь тоже когда-то в юности, сидя на крыльце конторы пивоваренного завода в Смоленской губернии, мечтал о дальних странствиях, глядя на сверкающие жёлтые звёзды. И там же, у крыльца, случайно встретился с самим Пржевальским. С этого и пошло… И вот сейчас, когда сей юный гимназист с горящими глазами и пламенным сердцем просит о том же… О чём когда-то просил сам Пётр Кузьмич великого Пржевальского. Отослать сейчас этого настырного парнишку домой – всё равно что самому себе плюнуть в душу! Взял ведь с собой! Тем более что никакого попутного каравана в Кяхту пока не было, а оставлять паренька здесь, в Урге, одного – нет уж, пусть уж лучше под приглядом будет.
– Да вы знаете, какой Пётр Кузьмич человек?! – рассказывая, разволновался мальчик. – Это… это, ну такой человек, который… В общем, великий человек, настоящий Человек с большой буквы!
Надо сказать, Петенька не явился для экспедиции обузой – не ныл, не скулил, наравне со взрослыми переносил все тяготы и лишения нелёгкого пути, даже полезен был – время от времени, по просьбе Петра Кузьмича, вёл кое-какие записи о быте и нравах цайдамских монголов.
Ну а то, что потом заблудился в пыльную бурю – так это с каждым могло случиться.
– Знаете, что Пётр Кузьмич и все мы искали? Старинный мёртвый город в низовьях реки Эцзин-гол! Исчезнувший город старинных легенд. Местные монголы называют его – Хара-Хото, что значит – «Чёрный Город» или «Город Мёртвых»!
– Город в низовьях реки Эцзин-гол, – машинально повторил Баурджин. – Хара-Хото? Но там ведь один город… один… Ицзин-Ай – вот его гордое имя. Хара-Хото! Так вот значит, как его именуют там…
– Как-то вы непонятно говорите, уважаемый господин, – осторожно произнёс гимназист. – И не сказали даже, кто вы такой…
– Любопытной Варваре на базаре нос оторвали, – засмеялся князь. – Пока вроде мы тебя допрашиваем, а не ты – нас. Скажи-ка лучше, как ты в банду попал, и что это была за банда?
А дальше рассказ юного пленника был столь любопытен, что вызвал к жизни глубокие размышления Баурджина, правда, не сейчас, а чуть позже. Как понял князь, оказывается, во время пыльной бури парнишка спрятался в каком-то глубоком овраге, а когда буря (странная буря – с громом и молнией!) внезапно закончилась – они все обычно заканчиваются внезапно – вышел к старому дацану! К мерцающему дацану, который то был, то таял в дымке, то совсем пропадал – так же, как когда-то в урочище Оргон-Чуулсу. И вот в этот момент – или ещё до этого, во время бури – гимназист Петя Мельников провалился сюда, в эпоху Си-Ся. Потому что, попытавшись найти своих, вышел к дороге – и там наткнулся на разбойничью шайку, насколько мог понять Баурджин из рассказа – на местную шайку, ту самую, что была связана с предателем Чу Янем. Те парня схватили, связали, видать, намереваясь продать в рабство. Однако пленник долго у них не пробыл – потому что, войдя в урочище, шайка напоролась на внезапный ураганный огонь винтовок и пулемётов. Пулемёт Петя называл интересно – «пулеметатель», и божился, что никогда подобных штуковин не видел, только читал про них в каком-то номера журнала «Нива», да и вообще, представлял несколько по-другому – куда массивнее. Этих, новых бандитов, оказалось человек двадцать, большей частью монголы или буряты, но заправляли всем русские, которых гимназист охарактеризовал, как «преступников из простонародья».
– Вот именно что преступники! – нервно взмахнув рукою, кричал рассказчик. – Вы про теорию Ломброзо слышали? Вот и они ткие же – коренастые, с выпяченными вперёд челюстями и скошенным маленьким лбом. Ну совсем как древние доисторические люди, найденные в долине Неандерталь.
– А сколько там было русских?
– Двое. Нет, один, кажется – из Малоросиии. Но выглядели практически одинаково, только у русского, его все Гриша-Медведь звали, борода была пегая, а у Миколы, хохла – чёрная. Я укрылся в какой-то балке – нашли. Как стали раненых добивать, Микола и меня хотел из какого-то странного нагана шлёпнуть, да Григорий не дал – посмотрел на меня, присвистнул, да, усадив на кочку, долго обо всём выспрашивал, вот, как сейчас вы. Я ему и рассказал про экспедицию – а он смеялся, да всё выпытывал про Хара-Хото, ну про тот легендарный город, который мы искали. А потом, расспросив, сказал, что без них мне отсюда никогда живым не выбраться. Ежели буду, мол, верно служить – выживу, да ещё и разбогатею. В общем, так вот я к этой шайке и прибился – двое бурятов за мной присматривали, страшные – жуть! А Григорий – он там за старшего был – заявил, что, ежели я бежать надумаю, так они меня догонят и голову живому отрежут. Так и жили какое-то время. Ха! Я, кстати, у них браунинг спёр, в ивняке, за камнями припрятал – они как-то перепились все ночью, вот я и… хотел убежать, да знал – часовые по всем тропкам выставлены. Думал, потом выберу подходящий момент и… С «браунингом»-то куда как сподручней!
– Тоже мне, ворошиловский стрелок!
Гимназист тяжко вздохнул и вытер ладонью набежавшие слёзы:
– Никто, кстати, пистолета так и не хватился, даже не спрашивали. А Григорий говорил всякую ерунду – мол, отсюда вообще нельзя, когда хочешь, выйти. Только в определённое время, и то – если очень сильно повезёт. Ну, обычные такие крестьянские байки. Я-то и убежал бы – да вокруг полно лиходеев рыскало, вот и остался удобны момент выждать, а потом рвануть, ведь экспедиция Петра Кузьмича должна быть где-то поблизости, а раз так – они меня наверняка ищут. Вы, кстати, их не встречали?
Баурджин коротко перевёл рассказ Инь Шаньзею и покачал головой:
– Нет. А что ещё тебе показалось странным? И что был за наган у этого… как его?
– Миколы-хохла, – подсказал пленник. – Здоровенный такой, в деревянной кобуре – я потом видел, она ещё вместо приклада пристёгивалась – а дуло тонкое, длинное.
– Ствол, а не дуло, – хохотнул князь. – Что ещё странного?
– Так эти, маленькие «пулеметатели»… Ха! Да вот автомобиль же! – Петя разволновался, зашмыгал носом. – Я ведь пару раз автомобили видал, не в Кяхте, в другом городе, да и на картинках в журнале Российского автомобильного общества, ну там ещё председатель министр двора граф Фредерикс, да вы знаете, – гимназист округлил глаза. – Они совсем не такие, как этот! Те приземистые, без дверок, со многими красивыми блестящими штучками, этот же – какой-то более изящный, что ли – ничего лишнего. И куда мощнее. Вон, кузов какой – как у ломового извозчика!
– Кстати, он откуда взялся-то, этот автомобильчик вместе с шофёром?
– Ну, ясно откуда – из банды, – парнишка пожал плечами. – Как-то вечером тучи на небе собрались, загремело – вся шайка обрадовалась, награбленной подхватила – и в урочище, в овраг – к дацану. Попёрли туда, как только и влезли – не очень уж он и большой, дацан-то!
– Значит, вы в дацан зашли? – возбуждённо переспросил князь. – А чаши, чаши хрустальной ты там внутри не видел?
– Не, не видел, – наморщив лоб, отозвался гимназист. – Может, и была чаша, так бандиты её унесли. В общем, собрались все в дацане – а молнии в небе так и плескали, так и плескали – синие такие, страшные. Довольные были, смеялись… А главарь, Григорий по кличке Медведь, всё на меня посматривал, нехорошо так посматривал, я то сразу заметил. Потом подошёл, схватил за плечо, отвёл в сторону… Ну, думаю, всё! Ан, нет, оказывается. Посмотрел на меня, серьёзно так посмотрел, а потом начал нести всякую чушь – мол, я должен тут остаться, потому, как с ними мне всё равно никак не уйти, да и незачем. Остаться не просто так – каждую ночь читать какие-то то ли молитвы, то ли заклинания – Григорий мне даже листок тетрадный дал, да я его потом потерял. Продуктов, сказал, оставит, воды – не обманул. И ещё уверил, что из дацана я никак не смогу выйти до следующей грозы – и это тоже правдой оказалось! Не смог! Знаете, вот подхожу к стене, а за ней – пелена тумана, и словно бы каучуковая – мягкая – а пройти нельзя, не пускает! Вот страху-то натерпелся! Однако какая научная загадка! Надобно обязательно Петру Кузьмичу о ней рассказать. Вот так мы с ним беседовали, а потом вдруг ка-ак громыхнёт – молния прямо в дацан резанула! Грохот, ярчайшая вспышка, дым! Я, кажется, сознание потерял – а когда очнулся, уже грозы не было. И вообще – никого в дацане не было, ни одной разбойничьей рожи! Я помолился, обрадовался, ну, думаю, уж теперь-то выберусь, разыщу экспедицию, либо кого-нибудь из людей Балдын-цзасака – это князёк местный, очень хороший человек, много нам помощи оказал. Вы не от него, случайно?
– Нет, я, знаешь ли, сам по себе князь, – хохотнул Баурджин.
– Князь?! – гимназист внезапно сконфузился и покраснел. – Извините, пожалуйста, что я с вами вот так, запросто. Можно спросить, вы какого по табели о рангах звания? Неужели генерал? Или – действительный тайный советник?!
– Да, пожалуй, генерал.
– Ой! – мальчишка вскочил и учтиво склонил голову. – Извините пожалуйста, ваше высокопревосходительство, что обращался к вам неподобающим образом – я ведь не знал, кто вы.
– Ничего-ничего, – Баурджин со смехом похлопал пленника по плечу. – Садись, садись, у нас тут по-простому, без церемоний. Это плохо, что ты, гимназист Петя Мельников, бумагу с заклинанием потерял!
– Да не потерял… – Петя покраснел ещё больше. – А использовал… ну, по одной такой надобности…
– Ладно, ладно, не конфузься – дело житейское. Дальше давай рассказывай.
– Рассказываю, ваше высоко…
Баурджин сдвинул брови:
– Я же сказал – безо всяких церемоний!
– Слушаюсь, господин генерал!
В старом дацане Петя Мельников провёл около месяца, и, отчаявшись выйти, каждую ночь читал заклинание в главной зале храма – перед глиняным хрустальноглазым Буддой в маленькой стенной нише. Поначалу ничего не происходило, а на четвёртую ночь что-то зашипело, пошёл белый дым и каким-то образом на полу возник большой деревянный ящик с рыбными и мясными консервами и галетами английского производства. Петя обрадовался, устроил себе пир. Вода в дацане была – во дворике, у стены, бил небольшой родничок – а вот оставленные главарём банды продукты уже закончились.
– И я вот тогда, когда открыл консервную банку ключом, понял – этим разбойникам я зачем-то нужен!
Баурджин рассеянно кивнул – невероятная была история. Хотя, а сам-то он здесь – это как, более вероятный факт? Или всё-таки – чудо?
– Знаете, как страшно и грустно мне там было, – вздохнув, неожиданно пожаловался гимназист. – Ходишь по этому чёртову дацану, ходишь, заняться нечем, вокруг белёсый туман, а ночью – полная тьма, даже звёзд не видно. И скучища такая, что с ума сойти! Я уж латынь начал повторять и французский. А потом даже обрадовался, когда, недели через три, в дацане возник автомобиль! Знаете, даже мысли ни о какой чертовщине не появились – как-то не вяжется нечистая сила с прогрессом техники! Он просто выехал из тумана, светя фарами, этот автомобиль – там, знаете, широкий такой проход во двор из залы, а ворот давно уже нет, сгнили – машине как раз проехать можно. Ну, поначалу-то, конечно, я испугался – отскочил к стенке, прижался. А машина меня фарами – обдала, словно жаром. А потом двигатель заглушился, и из кабин вышел какой-то человек во френче и сапогах, спросил, не я ли Пётр Мельников? Как будто там кто-то кроме меня мог ещё быть! А ещё спросил – не было ли грозы? Я ответил, что за всё время – не было, вот кроме той, первой. Тогда он заявил, что не собирается здесь сиднем сидеть и покинет этот чёртов дацан при первом же удобном случае. А такой случай вскоре представился – оказывается, всего-то и надо было, что прочитать заклинание в грозу! Жаль, что грозы здесь редкие, а то я б давно так и попытался сделать. И вышел бы! Давно бы уже отыскал экспедицию.
Парнишка снова вздохнул и зашмыгал носом:
– Месяц прошёл… Поди уже меня и искать перестали… у-у-у-у…
Уронив голову на руки, Петя заплакал.
– А ну-ка не реви! – возмутился нойон. – Ты ещё многого нам не рассказал, парень.
– Расскажу-у-у-у, – продолжал рыдать гимназист. – А Пётр Кузьмич, небось, переживает, себя корит… у-у-у-у… такой это человек… у-у-у…
– Ну хватит! Хватит ныть. Поведай-ка лучше, о чём вы с этим шофёром говорили?
– С Вотенковым? – мальчишка вытер глаза. – Да так, ни о чём, в общем. Он вообще нелюдимым оказался, я даже имени-отчества его не знал, а когда спросил, он скривился так и сказал, чтоб звал по фамилии – господин Вотенков. Мол, от товарищей его тошнит – при чём тут товарищи?
– Харя белогвардейская! – не выдержав, выругался нойон. – Это я не про тебя, Петя. Ишь, «товарищ» ему не нравится, к «господам» привык. Значит, удалось вам выйти-то. Правда, никакой грозы здесь в последнее время не было.
– Да как же не было-то, ваше высокопревосходительство? Так молния хлестала, я уж подумал – тут и конец нам. А Вотенков – не дрейфь, мол, а то пристрелю, сигай поскорей в кузов. Я и сиганул. Поехали… И ведь выехали-таки, вырвались! И гроза вдруг как-то сразу кончилась. А дацан – я сам видел! – исчез. Прямо на глазах растаял. Какое-то неизвестное науке оптическое явление. Машину мы в ивняке спрятали, да повалились спать… А проснулся я уже утром – солнышко так ярко блистало… А надо мной уже Вотенков стоял, из револьвера в меня целился! Я уж и подумал – всё, конец мой пришёл, сейчас застрелит. Дёрнулся к браунингу – я его ещё ночью отыскал, там он и лежал, в камнях, где оставил, никуда не делся. А Вотенков вдруг глаза отвёл, наган опустил. «Не хочу, говорит, лишнего греха на душу брать». Расскажи, мол, мне поподробней обо всей банде, да иди, куда хочешь. И ещё ухмыльнулся так нехорошо, добавил – если дойдёшь, мол. Ну, я обрадовался, всё в подробностях ему рассказал. Такое впечатление сложилось, будто он их хорошо не знал, этих бандитов, будто наняли они его для какого-то дела, как вот меня. Я тоже, спросил, мол, как же теперь Григорий-то без меня обойдётся, ведь раньше не обходился же, даже вон, еду в дацан прислал? А Вотенков ухмыльнулся – мол, всё, не нужен больше ты, для меня, мол, только и был нужен. Это ему срочно скрыться нужно было, да машину спрятать, а остальные, мол, и сами по себе придут в определённое время… как же он назвал… какое же время-то? Ладно, потом, может быть, припомню. Придут, мол, сделают своё дело, и спокойно уйдут. Вот так вот разболтался Вотенков, видать, от радости, что выбрались, а потом на меня так посмотрел хитро, да и говорит – иди, мол. Я и пошёл. Да вдруг щелчок услышал – это Вотенков курок взвёл и мне в спину целился! Видать, пожалел о своём откровенстве. Я выстрела дожидаться не стал – наземь, в траву, бросился, браунинг из-за пазухи выхватил – посмотрим, думаю, кто кого? А тут вдруг рядом, на ручье какой-то шум – вроде как упал туда кто-то… Вотенков прыжком в кузов, к пулемёту – так он маленький «пулеметатель» называл. Ка-ак застрочит! Я вскочил – а тут вдруг стрелу засвистели, люди какие-то выскочили, словно индейцы у Майн Рида или Фенимора Купера… Ну, а дальше вы знаете.
– Время… – выслушав гимназиста, задумчиво произнёс Баурджин. – Время не помнишь, когда остальные бандиты объявятся?
– Да не помню, ваше высокопревосходительство. Месяц Вотенков какой-то называл. Но не январь, не февраль, не март… Траву какую-то поминал.
– Траву?! Может быть – месяц седых трав?!
– О! Точно так, господин генерал! – обрадованно закричал мальчишка. – Месяц седых трав!
– Октябрь… А город, как в экспедиции называли город в низовьях реки Ицзин-гол.
– Хара-Хото. А что?
– Вот туда мы сейчас и отправимся.
И неужели
Дольше нам терпеть,
Чтоб варвары
Отчизною владели…
– Ну, что, Петя? Научил Фаня играть в дурака?
– Научил, Иван Ильич. А он мне, знаете, такую мудрёную игру показал, что прямо ужас!
– Вот, сегодня вечерком и сыграем.
Баурджин расхохотался и, взъерошив парнишке волосы, отправился в покои, переоделся. Хотелось всё ж таки побольше показать земляку – так теперь именовал гимназиста князь – город. А тут наместнику было чем гордиться – за время его правления Ицзин-Ай значительно изменился, причём, естественно, в лучшую сторону, прямо, можно сказать, расцвёл.
Сильно похорошели дороги – за каждую, даже за самую мелкую и убогую, отвечал специально прикреплённый чиновник. Чиновников в городе было много, хватало и на внутригородские дороги, и на пригородные, ну а так называемые стратегические, по которым проходил Великий шёлковый путь – одна из главных житниц Ицзин-Ай – находились под особым контролем дорожного ведомства, возглавляемого теперь Сиань Цо. Надо сказать, это её возвышение ведомственный народ, к удивлению Баурджина, воспринял довольно спокойно, можно даже сказать – благостно, и тому были причины. Во-первых, девушка за короткое время сумела показать себя опытным и знающим мастером; во-вторых, научилась лихо руководить большим мужским коллективом, без всяких там бабских интриг и эмоций, что тоже прибавило ей недюжинного уважения; в-третьих, она не принадлежала ни к одной из противоборствующих ведомственных группировок; и, в-четверых… в-четвёртых, особым указом наместника теперь начальники ведомств лично отвечали за борьбу с мздоимством и воровством в своих учреждениях, отвечали под страхом лишения должности и имущества – своего, своих родственников и любовниц-любовников. Эра безответственности и воровства кончилась! И тут вдруг выяснилось, что народец что-то перестал рваться в начальство. Оно и к лучшему!
К тому же на каждого домовладельца была наложена обязанность отвечать за содержание придомовой территории – чтобы было чисто, красиво, уютно. За её состоянием следила специальная общественная комиссия, организованная в каждом квартале из отставных чиновников и наиболее уважаемых людей.
Были проведены некоторые реформы в транспортной системе, улучшено качество школ – не «краснобаев» готовили, а людей вполне конкретных, требующих специфических знаний, профессии: дорожных мастеров, смотрителей канализационных систем, картографов, юристов и прочих.
Гимназист Петя Мельников слушал князя, словно заворожённый, и, при выезде в город, смотрел во все глаза, так, до сих пор и не осознав до конца, где оказался. Всё порывался, дурачок, искать экспедицию Козлова. Даже слезу пускал на первых порах.
– Ну, ведь здесь же они, здесь – ищут Хара-Хото – город древних легенд. Он ведь где-то рядом, да?
– Конечно, рядом. Ты даже не представляешь себе – насколько.
– Вот я и говорю. Иван Ильич, а вы ведь тоже российский подданный, да?
– Я, Петя, сам себе государь.
– Неужто анархист? Я про таких слышал! А город у вас отменный – красивый, зелёный, чистый.
– Понравился, значит?
– Очень! Жаль только, конки нет. Я когда в Киеве, у дядюшки, маминого брата, был – катался. И вот ещё – трамвай! И электричество. Ой! Послушайте-ка, Иван Ильич – а телеграф здесь у вас имеется?
– Телеграф? – Баурджин еле сдержал смех. – Нет пока. Но скоро заведём – солнечный.
– Солнечный? Да ведь это глубокая архаика, Иван Ильич! Электрический надо, только электрический… Эх, всё ж таки жаль, что у вас телеграфа нет, так бы отбил домой телеграмму.
Парнишка вновь загрустил, опустил веки.
– Ничего, Петя, – утешил наместник. – Думаю, осенью отправлю-таки тебя домой, точней, в экспедицию. Провожать, правда, долго не буду – до дацана только.
– Дацан? – гимназист непонимающе захлопал глазами. – При чём тут дацан?
– А зарисовок ты много сделал? – Баурджин быстро перевёл разговор на другое.
– Ой, много, Иван Ильич! Даже дневник начал вести, только гусиным пером писать неудобно. А, хотите, принесу почитать?
Князь хохотнул и подал плечами:
– Давай тащи, Марко Поло!
Спрыгнув с дивана, гимназист убежал в отведённую для него комнату, и тут же вернулся с целой кипой бумажных листов. Захвастал:
– Вот записи, вот рисунки… Это, правда, не я один рисовал – Фань помогал. Мне кажется, он очень умный молодой человек, жаль, иностранных языков не знает – ни русского, ни французского, ни латыни. Вы б направили его куда поучиться, Иван Ильич! А то ведь, в самом деле, стыдно – такой умный парень, и без французского!
– Отправлю, – захохотал князь. – Дай срок. Ну беги в приёмную, тебя там Фань дожидается, новую одёжку мерить. Помнишь, вчера заказывали?
– Ой, совсем ведь забыл, Иван Ильич! Вот ведь дурная голова. Спасибо, что напомнили. Так я побегу?
– Беги, беги.
Петя умчался, и Баурджин принялся рассматривать рисунки. Посмотрел и вздрогнул: во многих их них явственно угадывались черты того самого лёгкого и немного таинственного стиля, причём вполне непосредственного и искреннего, что так понравились князю ещё несколько месяцев назад, на каллиграфической выставке. «Свежий ветер» – так именовал себя неизвестный каллиграф… Ну, взять вот хоть этот рисунок… Пагода, субурган – те же черты! Фань помогал рисовать. Так он и есть «Свежий ветер» выходит?! Выходит так. Ай, да секретарь – и с чего только скромничал?! А рисунки свои, ну, те, с выставки, он всё же в лавку Та Линя отправил – уже, наверное, купили.
«Вот уже вторую неделю я живу во дворце местного генерал-губернатора Ивана Ильича Дубова. Его высокопревосходительство оказался человеком широко образованным и светским, и выказал ко мне самое живейшее участие, правда, я до сих пор не знаю, где конкретно располагается этот красивейший, но, признаться, немного странный город, называемый Ицзин-Ай. А ведь, по здравому размышлению, его тут просто не должно быть! На карте у Петра Кузьмича я видел здесь, в низовьях реки Эрдзин-гол, одни пески. И где-то здесь, рядом, должны находиться развалины древнего города Хара-Хото, а значит – и экспедиция. И всё же, несмотря на всё оказываемое мне благорасположения, я всё чаще и чаще вспоминаю своих родителей, папеньку с маменькой, и ещё одну молодую особу, о которой пока умолчу. Собираю материал для будущей книги, написать которую мне любезно присоветовал его высокопревосходительство генерал-губернатор, обещав оказать помощь в составлении словаря местных говоров…»
В этом месте Баурджин хмыкнул – что-то не помнил он такого совета. Хотя, в общем-то, парень был прав – чего зря сидеть? Записывать, зарисовывать, запоминать! Может, и в самом деле выйдет книга?
«Думаю, получится, как у Петра Кузьмича – „Монголия и Кум“– или что-то в этом роде».
Получится, получится, Петя! Старайся. Как бы вот только тебя домой потом отправить? Потом – это в октябре, в «месяц седых трав». Исходя из всего услышанного от мальчика, Баурджин предполагал, что раньше уж никак не получиться. А в октябре… может быть! Ведь не зря же именно на это время рассчитывали и бандиты! Интересно, зачем им машина? Хотя, с другой стороны – не помешает. Дороги теперь хорошие, до города домчать часа за два-три можно! Примчался, пострелял пулемётом стражу, награбил сокровищ, погрузил – уехал. Кто догонит-то?
Вот исходя из подобных мыслей, наместник и держал постоянные посты не только в урочище Уголцзин-Тологой, но и вдоль всей дороги, а также – на ямских станциях. Даже того хитроумного слугу, что подавая сигналы бандитам с помощью медного таза, покуда не трогали – чтоб не вызвать, ежели что, никаких подозрений. И, как появятся, накрыть внезапным ударом! Эх, не пропустить бы! Не пропустить.
Наместник вполне себе отдавал отчёт в том, что, может быть, кроме Пети Мельникова и убитого Вотенкова, в городе или ближайших окрестностях могут скрываться и некоторые, не успевшие уйти, бандиты. Бандиты – оттуда. Или вдруг оказался в разбойничьих руках какой-нибудь огнестрел. Каждый такой случай, естественно, нельзя было оставлять без внимания. Баурджин и не собирался оставлять – строго настрого предупредил сотрудников судебно-розыскного ведомства. Чтобы немедленно, в любое время дня и ночи, докладывали обо всех странных и непонятных случаях – не вполне обычных убийствах, убийствах, ограблениях и прочей уголовной мерзости.
– Разрешите, господин наместник? – распахнув двери, почтительно остановился у порога секретарь Фань. – Ваш гость уже готов.
– Переоделся? Распорядись, чтобы закладывали лошадей, сейчас поедем.
– Да, господин.
– Что ещё?
– К вам Инь Шаньзей, господин. Говорит, что ненадолго.
– Пусть войдёт, – князь махнул рукою. – Может, о чём интересном доложит?
Следователь судебного ведомства выглядел каким-то уж слишком взволнованным и нервным. Поприветствовав наместника, он, вместо доклада, протянул бумажный свиток:
– Прочтите, господин.
Пожав плечами, Баурджин жестом указал следователю на диван и развернул письмо.
«Любезнейший господин судебный следователь. С прискорбием вынужден сообщить вам о коварно зреющем в недрах императорского дворца заговоре…»
– Ого! – князь вскинул брови и принялся читать дальше:
«…заговоре высшей знати, в коем замешаны и некоторые служители дворца. Заговор имеет целью убийство наместника. Мне удалось узнать имя, а точнее кличку одного из самых активных участников заговора. Его зовут „Свежий ветер“».
– Что?! – Баурджин отбросил свиток. – Откуда у тебя это письмо, Инь?
– Сегодня утром нашёл на своём дворе. Видимо, ночью подбросили.
– «Свежий ветер», – тихо повторил нойон. – Автор письма, конечно, не назвался?
– Нет, господин.
– А как ты относишься к тому, что он сообщает?
Следователь пожал плечами:
– Дворцовые заговоры – вещь обычная и, я бы даже сказал, периодичная, господин наместник. Мало ли у вас врагов?
– Ты прав, Инь, много. Но чтоб «Свежий ветер»… Нет, пожалуй, сложно поверить такому письму. В нём ведь никаких доказательств, одни слова!
– Я тоже хотел об этом сказать, господин. Но посоветовал бы вам быть осторожнее. И, – чиновник вдруг улыбнулся. – И получше присмотреться к господину по имени «Свежий ветер». Судя по вашей реакции, вы его неплохо знаете.
Баурджин тяжко вздохнул:
– Ты прав, Инь, знаю. И думаю, что это подброшенное письмецо – навет, желание свести счёты. Вот если появятся какие-то конкретные утверждения, тогда – да, следует их проверить и принимать меры. А сейчас пока нечего проверять!
– Пожалуй, так, – кивнул следователь. – Но я не только с этим пришёл. Есть одна странная смерть – сегодня, с утра, в куче рыночных отбросов, обходчик обнаружил мёртвое тело. Судя по остаткам одежды – бродяжка, на вид лет пятнадцати или что-то около того.
– Ну? – хитро прищурился князь. – В чём же необычность убийства? Договаривайте. Инь!
– Убийство-то вполне обычное, – усмехнулся Инь Шаньзей. – Парня задушили шёлковым шнурком…
– Шёлковым шнурком? Бродяжку?!
– Отнюдь не это здесь самое странное. У парня со спины срезан изрядный кусок кожи. Я бы даже сказал – аккуратно вырезан.
– Да, согласен, странная смерть. Хотя, кожу со спины могли вырезать и совсем посторонние люди, не убийца, а, скажем, какой-нибудь колдун. Ну, что сказать? Ищите!
– Уже ищем, господин.
Баурджин думал о «Свежем ветре» целый день, немного отвлёкся, лишь когда показывал Пете Мельникову городские достопримечательности: стены, башни, тенистые садики и закусочные, храмы.
– Какая красота! – искренне восхищался гимназист. – И как вкусно готовят в трактирах. Улицы гладкие – приятно ехать в коляске. А всё же не хватает конки, да что там конки – трамвая! Кстати. Иван Ильич, вы бывали когда-нибудь за границей? В Лондоне, Париже?
– В Париже был, – князь ностальгически улыбнулся. – Сразу после войны, с женой… с будущей женой.
– После войны с японцами? – дотошно уточнил Пётр.
– Ну да, ну да, с ними.
– А как вы думаете, уважаемый Иван Ильич, почему мы, русские тогда проиграли?
– Много было причин, – нойон отозвался со всею серьёзностью, ведь и вопрос был очень серьёзен. – Мздоимство, кумовство, казнокрадство – отсюда недостаточность вооружений и его плохое качество. К тому ж, и резервы подтянуть трудно – пропускная способность Транссиба явно не достаточна – всего один путь.
– А ещё япошкам все помогали, чтоб нас в Китай не пустить, в Корею! Никто нас, русских, не любит!
– Ага, других любят сильно! Смотри, вон какая пагода!
Петя вскинул голову:
– Ага, вижу. А это что за башенка рядом?
– Субурган. Тут когда-то давно выступал с проповедями какой-то знаменитый китайский мудрец… или монах, не помню уже.
– Красиво! А давайте остановимся, вылезем, посмотрим?
– Сходи уж один, я что-то подустал сегодня. Ху! – Баурджин обернулся. – Возьми пару воинов и покажите гостю субурган. Во-он тот, с глиняными бодхисатвами.
– Слушаюсь, господин.
Спрыгнув с коня, сотник махнул рукой воинам.
Сидя в коляске, остановившейся у дальней стены монастыря, напротив небольшого сада, князь наблюдал, как любопытный гимназист в сопровождении воинов направился к субургану. Наблюдал? Думал… Всё та же мысль точила его – заговор! «Свежий ветер»!
Нет, кое-что всё-таки развлекло. По узким аллейкам сада бегали наперегонки мальчишки. По тем самым аллейкам, на одной из которых нашёл свою смерть Чу Янь. Смерть. А ведь он не очень спешил к смерти! Ну да – выставить на всём пути бегства такие заслоны, для того, чтобы получить арбалетную стрелу в грудь? Кстати, интересно, как там идёт расследование, что-то Инь Шаньзей не докладывает? Может, потому что доложить пока нечего? Вообще, надо бы его об этом спросить, вот не забыть только. Вот, зачем, зачем Чу Янь бежал именно к этому саду? Что, он надеялся здесь спрятаться? Да никак тут не спрячешься, при всём желании. Кстати, и народу здесь много – правда в основном мальчишки…
Баурджин высунулся из коляски:
– Эй, парни! Хотите цянь?
Ребятишки враз бросили игру, но близко почему-то не подходили.
– Вообще-то, это не к нам, господин, – отозвался один, самый смелый. – Это к тётушке У. Но её мальчики стоят не цянь, а гораздо больше!
– Тьфу-ты, господи, за извращенца приняли! – Баурджин сплюнул наземь. – Не, парни, я не к вам не по этому делу. Подойдите-ка, разговор есть.
– Разговор?
Переглянувшись, мальчишки заинтересованно подошли ближе.
– Вы каждый день здесь играете, парни?
– Да, господин. Это вообще наше место, правда, прибегают иногда другие, но мы их бьём! Это же наше место!
– Правильно, – одобрительно кивнул нойон. – Значит, всегда, каждый день – вы здесь.
– Здесь, господин.
– А как же так вышло, что в одно время – не так уж и давно – вас тут не было?
– А! – вспомнил вдруг кто-то из ребят. – Это вы про тот день говорите, когда тут одного старика убили. Застрелили из самострела небольшой такой стрелкой!
– Ух, и кровищи же было! Его ведь стражники ловили, этого старика. Говорят, они и убили. Мы-то сами уже после прибежали – на драку смотрели. Ух и славная же была драка! Двое больших ребят дрались, орали – на весь сад.
– Так-так, – заинтересовался князь. – И что за ребята?
– Незнакомые. Да нас про них уже спрашивал один лупоглазый парень.
– Какой-какой? Лупоглазый, с такими красными оттопыренными ушами. Всё про деревню свою рассказывал.
Баурджин не выдержал и, махнув рукой, засмеялся. Ишь ты, Жэнь-то, оказывается, давно этот следок нащупал. Интересно, что узнал? Вот и вызвать.
Они вернулись во дворец к вечеру. В приёмной уже дожидался Инь Шаньзей, нетерпеливо прохаживаясь от стены к окну. Секретарь Фань находился тут же, на своём месте за столиком. Как всегда – подтянутый, вежливый, аккуратный… Хм… «Свежий ветер»! Баурджину вдруг захотелось спросить секретаря в лоб, вот так, сразу, безо всякой предварительной подготовки. Но сдержался, покосившись на следователя – тот ведь явно не просто так пришёл.
Не просто так!
– Ещё одно письмо, господин наместник! – понизив голос, Инь Шаньзей вытащил из-за пазухи сложенный вдвое листок.
– «Уважаемый господин, имя „Свежего ветра“ – Фань Чюлянь. Сегодня он должен убить наместника. Если вы обыщете его стол, найдёте арбалет с отравленной стрелою».
– Ну ничего ж себе! – прочитав послание, присвистнул нойон. – А что, Инь, пойдём, глянем?
– Для вас это может быть опасно. Да и вдруг Фань убежит?
– Не убежит, я предупредил Ху Мэньцзаня и Керачу-джэвэ.
Переглянувшись, они вышли в приёмную и быстро направились к столу секретаря. Фань, побледнев, вскочил – видно, обо всём догадался.
– А ну, показывай, что спрятано у тебя под столом? – положив руку на рукоять трофейного нагана, глухо осведомился князь. – Нет, постой, лучше мы сами посмотрим. Только предупреждаю, без фокусов!
– Фокусы показывают на улицах простолюдины, – гордо вскинул голову секретарь. – А я всё же к таковым не отношусь.
– Ого! – пошарив под столом, Баурджин вытащил из груды бумаг маленький изящный арбалет. Настороженный, с небольшой стальной стрелкой. – Ну? И что это?
– Самострел, – пожав плечами, усмехнулся Фань.
Баурджин даже зауважал подобную выдержку! Усмехнулся:
– Вижу, что самострел. Для кого приготовлен?
– Для вас, господин наместник, – секретарь не стал отнекиваться, и это тоже понравилось князю. Видать, этот парень предпочитал позору унижения смерть.
– Так-так, для меня, значит…
Фань неожиданно улыбнулся:
– Мне поручено вас убить, господин, если вы не примете наши условия.
– Ваши условия? А кто это – «ваши»?
– Вы знаете их всех, – секретарь ничуть не терял самообладания, лишь немножко, самую чуточку, побледнел, да на лбу его выступили маленькие капельки пота. – Что же касается условий – я уполномочен их вам сообщить.
Наместник усмехнулся, скрестив на груди руки:
– Уполномочен? Кем?
– Представителями высшей знати. Не всеми. Только теми, кому не безразлична судьба нашего народа и родины.
– О как! – присвистнул нойон. – Судьба народа и родины. Высокий штиль, ититна мать! Ну давай, излагай свои условия, любопытно будет послушать. А? – обернувшись, Баурджин подмигнул следователю и сотнику.
– Может быть, мы пройдём в ваш кабинет, господин наместник?
– Что ж, пройдём.
– И попрошу разрешения захватить туда же мою суму.
– Ага. Там у тебя мина или ядовитая змея, – хохотнув, князь махнул рукою. – Захвати, Ху.
Сотник послушно взял висевшую на стуле заплечную сумку.
Войдя в кабинет, Баурджин уселся за стол и вопросительно посмотрел на Фаня:
– Ну? Какие ваши условия?
– Вы должны отказаться от сана наместника, – отчётливо произнёс секретарь. – И принять иную должность.
– Какую же? Младшего конюха?
– Нет, не конюха… Позвольте суму?
– Дайте ему!
– Нет, не конюхом. Вот! – Фань быстро извлёк наружу сияющую золотом диадему, украшенную рубинами и изумрудами.
– Ничего себе, хреновина! – грубо, но точно, выразил всеобщее удивление сотник Ху Мэньцзань.
– Это не хреновина, это венец династии правителей тангутов! – торжественно произнёс Фань. – Вы должны стать нашим государем, господин Бао Чжи! Не только правителем Ицзин-Ай, но и всего нашего государства.
Кто эти люди и родом откуда?
Им двадцати ещё нет.
Баурджин дал своё согласие стать государем. В конце концов, именно об этом он и думал всё последнее время. Заговорщики – самые знатные и влиятельные люди города – явились в тот же день, вызванные Фанем, и даже не пытались скрыть своей радости. Как Сиань Цо в своём ведомстве, так и Баурджин во власти, судя по всему, устраивал всех. Что ж, иметь такую поддержку – это неплохо. Но взять власть в свои руки – это одно, а вот удержать её – совсем другое. И здесь нужно было, хорошо подумав, создать свою тайную сеть осведомителей и шпионов в этих самых вот высших кругах. Перетащить на свою сторону Фаня – похоже, парень вполне искренне впал в истерику после того, как его миссия завершилась столь удачно.
Впрочем, у князя всё ж таки оставались некоторые сомнения, нет, не насчёт Фаня, насчёт власти. Был ведь ещё и некий Цзунь Сян, тоже не так давно провозглашённый властелином Си-Ся. А сейчас Ицзин-Ай становился очагом сепаратизма.
– Цзунь Сян не начнёт войну, – придя в себя, вдруг заявил секретарь. – Он слишком слаб и зависим.
Баурджин усмехнулся и погладил бородку:
– Я тоже так полагаю. Думаю, Чингисхан и Угедей окажут нам всяческую поддержку.
– О! Я тоже размышлял об этом! – истово воскликнул юноша. – При дворе Чингисхана есть человек, пользующийся большим уважением всей тангутской знати…
– Ты говоришь о Елюе Чуцае, Фань?
Секретарь удивлённо округлил глаза:
– Вы его знаете?
– Знаком. И, полагаю, он нам поможет.
– Да-да, конечно, поможет, ведь мы давно поддерживали с ним связь, и…
Баурджин еле сдержал смех: ну, конечно, Елюй Чуцай будет на стороне нового властелина – это ведь во многом его собственная идея, и идея Шиги-Кутуку. И тому, и другому Чингисхан верит, другое дело, что он может поручить принять решение своему наследнику – властелину центрального улуса. Если им станет – а, может, и стал уже? – Угедей – то никаких проблем не будет. А вот если Толуй или, скажем, Джучи… Ладно, подождём, посмотрим. А вообще, наверное, стоит направить Угедею небольшой, но боеспособный отряд. Так, на всякий случай.
– Хорошее оружие, – Баурджин с искренним восхищением разглядывал арбалет.
Маленький, изящный, словно дорогая игрушка.
– Здесь особая сталь, – охотно пояснил секретарь. – И довольно сложный механизм – видите эти колёсики, пружину?
Князь вдруг расхохотался:
– Да уж, не хуже, чем в браунинге!
– В чём, господин?
– Сунский? – игнорировав вопрос, Баурджин кивнул на арбалет.
Фань пожал плечами:
– Почему сунский – наш! В западной части города есть одна мастерская. О, оружейник Эрнай-чи великий мастер! И работу свою ценит, берёт недёшево… Осторожнее со стрелой, господин.
– Знаю, она отравлена.
– Яд уже разложился – он не очень стоек. Просто можете порезаться – остриё заточено с двух сторон, словно меч или кинжал. Ой! – Фань вдруг насторожился. – Слышите чей-то голос в приёмной? Кто-то пришёл. Я пойду, посмотрю?
– Давай, – разрешил нойон.
Он, конечно, хорошо понимал, что Фань исполняет – и всегда исполнял – роль некоего соглядатая в пользу местной знати, однако – лучше знакомый шпион, чем неизвестный. К тому же секретарь был юношей искренним и умным – и Баурджин рассчитывал со временем полностью перетянуть его на свою сторону.
– К вам господин Инь Шаньзей вместе с господином Жэнем, государь! – вернувшись, почтительно доложил Фань.
Ну да, следователь, в общем-то, и должен был явиться с докладом. Интересно, а Жэнь с ним каким боком? Надо бы убрать арбалет со стола – Жэнь вполне может споткнуться, свалиться, пораниться вот этой вот стрелой…
Войдя, посетители поклонились. Нет, на этот раз Жэнь Сужень никакого разгрома не учинил. Может быть – пока?
– Есть новости, князь! – дождавшись, когда Фань уйдёт, коротко доложил Инь Шаньзей.
– Говори!
– Ещё одно странное убийство. У реки, в камышах, найдёт труп юноши, судя по одежде – бродяги. Со спины срезана кожа.
– Что?! – возбуждённо воскликнул нойон. – Опять! Едем, посмотрим.
– Да, господин, – следователь поклонился. – Но вот ещё мой помощник хотел кое-что доложить.
– Доложишь по пути, Жэнь! Что ты так смотришь на арбалет?
– А можно взглянуть на него поближе, господин?
– Э, нет! Ещё поранишься. Впрочем, смотри из моих рук.
Ещё больше вылупив глаза, парень внимательно осмотрел оружие.
– Ну? – Баурджин нетерпеливо покусал губу. – Что-нибудь высмотрел?
– Интересная какая штука. И стрела тоже очень интересная. Такие стрелы только к подобному самострелу и подходят. Вот, в нашей деревне похожий случай был, нет, не с арбалетом, с плугом…
– Идём, идём, Жэнь, – князь набросил на плечи синий дорожный плащ. – По дороге расскажешь.
Намётом выехав из ворот дворца, небольшой отряд всадников сразу повернул к реке.
Убитый был молод и тощ. Спутанные, мокрые от воды волосы, бледная кожа. Со спины, как раз меж лопатками, аккуратно срезай кусок.
– А они не торопились, – негромко заметил нойон. – Ишь, какой квадратик вырезали. В прошлый раз было так же?
– В точности так, господин.
– И что скажете?
– Можно предположить, что меж лопатками у обоих был выколот какой-то рисунок или иероглиф – до таких вещей есть охотники-коллекционеры.
Баурджин задумчиво кивнул, не сводя глаз с трупа:
– Очень может быть, Инь. Есть у нас мастера-каллиграфы?
– Думаю, есть, – следователь почесал бородку. – Их всех должен знать некий господин Та Линь, владелец лавки писчих принадлежностей и бумаги. Очень увлекающийся человек! Я пошлю Жэня?
– Да, пусть пока просто поговорит с этим Та Линём и составит список коллекционеров. Дальше решим.
Отправив Жэня, князь вскочил на коня и, махнув рукой воинам, поскакал во дворец – на сегодня было намечено ещё немало важных дел.
Иероглифы, – на скаку рассуждал Баурджин, – да, можно предположить, что несчастные парни пострадали из-за своей любви к нательным росписям. Чёрт! Надо было сказать Иню, чтоб выяснил, было ли у убитых что-нибудь общее? Впрочем, Инь опытный следователь, выяснит всё и так, уж как-нибудь обойдётся и без ценных указаний начальства. Иероглифы… Сколь почтенно и изысканно великое искусство каллиграфии – и надо же, его так вот опошлить, поместить в коллекцию рисунки на человеческой коже! Прямо фашизм какой-то!
Да не просто поместить, а специально для этого пойти на убийство! Та Линь, Та Линь… Да, у него лавка, где можно иногда встретить неплохую каллиграфию и рисунки. Кажется, Турчинай как-то упоминала его. Да ведь он вхож в её круг! Забавный такой толстяк в алом халате. Кстати, похоже, этот Та Линь знал о том, кто скрывается под именем «Свежий ветер». Знал? Если знал, то…
Князь поднял коня на дыбы.
– Ты… и ты! – Баурджин ткнул пальцем в грудь подскочившим воинам. – Знаете, где писчебумажная лавка Та Линя?
– Да, господин наместник!
Наместник, ха-ха… пока ещё наместник.
– Догоните судебного секретаря Жэня! Ну, того смешного парня, что ездил сегодня со мной. Пусть не заходит ни в какую лавку, а срочно – срочно! – мчится ко мне.
Кивнув, воины взяли коней в рысь. Баурджин посмотрел им вслед и задумчиво повернул к дворцу.
Каллиграфы… «Свежий ветер»…
– Фань! – едва войдя, нойон бросил на пол плащ. – Ты, кажется, отдал свои иероглифы в лавку Та Линя? Ну, после выставки.
– Да, господин, отдал. Не ради денег, – юноша вдруг смутился. – А просто… Просто мне захотелось, чтоб их увидели простые люди… или кто-нибудь приобрёл для своей коллекции.
– А Та Линь знал, что «Свежий ветер» – это ты?
– Знал. Только он и знал… Но откуда вы…
– Я же занимался каллиграфией, мальчик! – громко расхохотался князь. – А это уж такое искусство, что весь характер каллиграфа, все его привязанности, тайны, даже внешность, отражается в рисунке, словно в серебряном зеркале. Так что, не знаю, как другие, а я сразу понял, кто такой «Свежий ветер». И что его мучает какая-то тайна. Теперь знаю какая – заговор!
– О, господин, – Фань низко опустил голову. – До сих пор не могу поверить, что вы простили меня.
Подойдя ближе, князь обнял юношу за плечи:
– Ты мне очень сильно помогаешь, Фань. Ты мне нужен! И, знаешь, я вовсе не думаю, что смогу полностью доверять новому секретарю. И вот ещё, как там наш гость? К сожалению, я не смог с ним пообщаться сегодня.
– О, это славный молодой человек, – улыбнулся Фань. – Учит меня своему языку. Точнее – пытается учить, как и я его – тангутскому.
– Вот как? И что же ты уже выучил, интересно послушать?
– Ммм… – секретарь смешно наморщил лоб и поднял глаза к потолку. – Вот: je suis, tu es, il, elle est…
Баурджин захохотал, заржал даже, словно скаковая лошадь. Ну конечно – уж никак гимназист Петенька не мог оставить своего нового приятеля без столь необходимого каждому культурному человеку французского языка! Спряжение глагола «этр» – что может быть прекраснее?
В этот момент за дверями, в приёмной раздался вдруг жуткий грохот.
– Что там такое? – вздрогнув, воскликнул Фань. – Неужели упала крыша?
– О, нет, нет, – не прекращая хохотать, замахал руками князь. – Думаю, это всего-навсего явился Жэнь. Ну, тот самый парень, помощник следователя.
– Пойду, посмотрю!
Секретарь только и успел распахнуть дверь, как на пороге появился Жэнь Сужень – ну, кто же ещё-то?
Поклонился:
– Звали, господин наместник?
– Звал, звал. Что там за грохот, Жэнь?
– Да там какой-то цветочный горшок стоял…
– О, боги, боги! – с горестным стоном Фань воздел руки к потолку. – Прекрасная фарфоровая ваза эпохи Сражающихся царств!
– Так этот горшок разбился. Вот, у нас в деревне тоже был такой случай…
– Хватит, хватит. Жэнь! Лучше скажи – ты успел зайти в лавку?
– Нет, господин наместник, не успел. Прискакали эти олухи, из стражи, набросились, во дворец притащили. Уж здесь только соизволили объяснить, что вы меня звали. Слушаю, господин наместник!
А Баурджин и забыл – зачем он звал парня? Ну, хотел, чтоб тот пока не тревожил лавочника Та Линя, человечка, надо сказать, муторного. А ещё? Ага, вот!
– Ты, кажется, ещё с утра хотел о чём-то доложить, Жэнь?
– Да, о самостреле. Это ведь работа мастера Эрнай-чи?
– Да, так, – посмотрев на князя, кивнул секретарь. – Именно этого мастера.
– И стрела – его же работы…
– Эй, эй, – Баурджин поспешно придвинул арбалет к себе. – Только не касайся стрелы, Жэнь, да и самострела тоже. Издалека смотри! Так что ты хотел сказать?
– Точно такой же стрелой был застрелен управитель дворца Чу Янь, – доложил, наконец, помощник следователя. – Там, на месте убийства, обычно ребятишки играют в догонялки и в «чижа», есть такая игра, у нас в деревне тоже в неё играли, надо взять палку, выкопать ямку и…
– Так! Ребятишки в момент убийства убежали смотреть на драку!
– Господин, да вы всё знаете!
– Ну, положим, пока не всё, – князь улыбнулся в усы и поощрил. – Рассказывай, рассказывай, Жэнь.
Секретарь Фань от всей этой, во многом не очень-то понятной ему, беседы лишь глазами хлопал.
– Сначала – о самостреле, – ободрённый явной заинтересованностью наместника, продолжал помощник следователя. – Я нашёл-таки мастера – этого самого Эрнай-чи. Показал ему стрелу, поговорил. Она – стрела-то – сделана специально для самострела особого рода, каковых Эрнай-чи за последние лет пять изготовил всего три – один купил какой-то знатный вельможа…
При этих словах Фань потупился и сконфуженно кашлянул.
– Второй – богатый киданьский купец, и третий – женщина. Она, кстати, заказала подобное оружие первой – уже более пяти лет назад.
Баурджин резко пристукнул ладонью по столу:
– Что за женщина?
– Пока не известно, господин. Мастер сказал, что от неё приходил здоровенный парень, слуга – он не назвал свою хозяйку, но велел сделать спусковой механизм как можно мягче, так и сказал – «под женскую руку», Эрнай-чи это хорошо запомнил. Так и сделал, как заказано. Тот же слуга потом самострел и забрал, заплатил щедро.
– Женщина… – задумчиво повторил князь.
– Теперь – о драке. Её учинили специально, чтобы отвлечь ребят. Я отыскал драчунов – нормальные незлобивые парни, совсем как в нашей деревне. Их нанял за двадцать цяней какой-то здоровый тип, похоже, что слуга какой-то женщины – от него сильно пахло.
– Неужели имбирным пивом?
– Нет, благовониями, господин. От мужчины не может так пахнуть, значит – он был рядом с женщиной.
– А что за благовония?
– Жасмин! Сильный запах жасмина.
Жасмин! Господи! Господи! Да это ж любимый запах Турчинай! Совпадение? Может быть. Но надо проверить, слишком уж много этих самых совпадений! И этот садик, где убили Чу Яня – он ведь не так и далеко от особняка Турчинай. И Та Линь – её знакомый. С этим Та Линём надо-таки составить беседу, определённо надо. С нажимом такую беседу, как в особых отделах общались. И немедленно арестовать – чтоб не сбежал, мало ли!
Турчинай… Нет! Нет! Нет! Эта милая обворожительная женщина просто не может быть столь изощрённой преступницей и шпионкой! Впрочем – именно такие они, шпионки, по большей части и есть! Кстати, ещё Сиань Цо предупреждала о ней. Хм… Сиань говорила, что Турчинай весьма зла. Но как может быть зла женщина, истово занимающаяся благотворительностью, кормящая несчастных бедных детей? Нет, не детей – подростков, лет пятнадцати… пятнадцати… Тем, убитым, с вырезанной на спине коже, тоже было примерно столько же – лет пятнадцать. А Турчинай, прежде чем накормить бедолаг, заставляла их мыться до пояса, хотя, наверное, достаточно было вымыть руки… Нет, недостаточно – для того, чтобы увидеть рисунок, изображённый на спине! Что там такое написано? А тех, кто не хотел мыться – мыли насильно или прогоняли. Не хотел мыться… немытый… Господи, господи, вот что-то такое вертится в памяти. Кто-то там мылся – не мылся… Что-то связанное со следователем Инь Шаньзеем. Нет, с его людьми… Кижи-Чинай – доверенное лицо Иня, вот кто не мылся, точнее, мыл только голову! И ему ведь тоже примерно лет пятнадцать. Так-так-та-а-ак…
– Вот что Жэнь! Быстро лети к своему начальнику, пусть как можно быстрее разыщет своего человечка по имени Кижи-Чинай и немедленно – слышишь, немедленно! – тянет его ко мне.
– Кижи-Чинай? – почесав затылок, уточнил помощник следователя. – А, помню такого. Вечно грязный – голову только моет, даже не купается.
– Вот-вот, – провожая глазами Жэня, задумчиво проговорил князь. – Сейчас и выясним, почему он не купается и что скрывает.
За дверь снова послышался грохот!
– Ха! – Баурджин весело посмотрел на Фаня. – Кажется, у нас в приёмной две вазы стояло?
Уже примерно часа через два юный бродяга Кижи-Чинай предстал перед глазами наместника в компании Инь Шаньзея и Жэня.
– Ну, – Баурджин не стал терять времени. – Снимай свои лохмотья!
– Но, господин…
Поняв, что ничего уже не поделать, подросток со вздохом скинул свою грязную и вонючую рубаху с оборванными рукавами.
– Повернись спиной!
Ага!
Вот он, таинственный знак – двойной иероглиф! Написан, судя по всему, уверенной рукой умного и властного человека, склонного к хитрости и, даже, можно сказать, к коварству, привыкшего добиваться своих целей.
– Линь Ханьцзы, – тихо прочёл Инь Шаньзей. – Кажется, это чьё-то имя. И ещё тут, у него на спине, какие-то цифры, очень большие цифры, господин. Ещё что-то, тоже, наверное имя… Да, имя – какой-то Чуньбань… или Чуйбай… И ещё один иероглиф… Турфан!
– Я вижу, – коротко кивнул князь. – Ну, Кижи-Чинай, что стоишь? Рассказывай! Думаю, твой рассказ будет нам весьма интересен.
– О чём рассказывать-то, господин? – Кижи-Чинай шмыгнул носом.
– О всей твоей жизни. Только с самого детства – не надо, начни лет с десяти.
– Расскажу, – неожиданно улыбнулся подросток. – Может, оно и к лучшему, что всё так вышло?
Рассказ Кижи-Чинай оказался довольно-таки интересным, но, в принципе, Баурджин чего-то подобного и ждал.
Их было трое маленьких десятилетних рабов, купленных смотрителем одной из ямских станций на Турфанской дороге. Смотрителя звали Ван Ли – это был высокий и крепкий старик с властным взглядом и доброй душой, отнёсшийся к малолетним невольникам, как к собственным детям. Кормил, поил, кое-чему учил – жаль, быстро умер, точнее, погиб – на ям как-то напали разбойники, правда, прорваться за ограду им не удалось – хиленькая оказалась банда, – но шальная стрела зацепила-таки смотрителя, угодив прямо в сердце.
– Незадолго до смерти Ван Ли как раз и сделал нам на спинах рисунки, сказал, что на счастье. Мы потом смотрели – у всех было кое-что одинаковое, но кое-что – разное. Я ведь не дурак, господа, и, когда бродяжничал, попросил одного парня срисовать то, что у меня на спине – смог разобрать только одно слово – Турфан. Это ведь город такой. Остальное – какие-то имена, мне они ни о чём не говорили. Но на всякий случай я никогда и никому не показывал надписи – я же не такой дурак, как Ши Кай и Янь Ду – ну, те двое ребят, с которыми жил. После смерти Ван Ли – а тому уж лет пять – мы сбежали, а уж дольше каждый пошёл своей дорогой. Янь Ду я, кстати, видел с месяц назад – мы ещё поболтали, он просил меня поговорить с хозяином постоялого двора, ну, где я служу, чтобы тоже куда-нибудь и его пристроил. Условились встретиться, я поговорил, да вот только Янь Ду почему-то не пришёл.
– Фань! – подумав, позвал Баурджин. – Быстренько выясни всё о Ван Ли, смотрителе станции на Турфанской дороге, погибшем пять лет назад, и о некоем господине Лине Ханьцзы. Постарайся побыстрее, Фань.
– А не нужно стараться, господин! – секретарь усмехнулся. – Линь Ханьцзы и Ван Ли – одно и то же лицо. Я уже вам, кажется, по этому вопросу докладывал, вместе со стариком архивариусом Сань Канжу. Помните, вы просили выяснить о бывшем супруге госпожи Турчинай?
– Что?! – князь, наконец, вспомнил.
Ну конечно же! Ну, вот и встало всё на свои места! За исключением малости…
– Фань, тогда, пожалуйста, выясни, кто такой господин Чуньбань или Чуньбай, он, кажется, как-то связан с Турфаном. Что смеёшься, неужто и это знаешь?
– Знаю, господин, мой отец и мой дед – финансисты и ворочают немаленьким деньгами. Чуньбай вовсе не человек, а турфанский торговый дом, очень и очень надёжный. Принимает на хранение неограниченное количество золота и серебра, предоставляет средства в долг, выпускает бумажные деньги, выдаёт векселя…
– Вексель! – Баурджин в азарте хватил кулаком по столу, так, что лежащий там арбалет подпрыгнул и жалобно звякнул. – Ну, точно, так оно и есть! А ну-ка, глянь ему на спину, Фань! – князь жестом велел Кижи-Чинаю поворотиться. – Похоже это на вексель?
– Нет, не похоже, господин, – усмехнулся секретарь. – Это сам вексель и есть! Только не на пергаменте или бумаге, а на человеческой коже. Всё, как полагается – указание торгового дома, подпись клиента – «Линь Ханьцзы» и сумма… Ого! Да здесь просто огромное количество денег указано!
– Теперь ясно, куда делись все богатства Линя Ханьцзы! А если покопаться в обстоятельствах его смерти, думаю, найдётся похожая стрела, – князь погладил рукой арбалет и перевёл взгляд на Кижи-Чиная. – Вы, я полагаю, конечно же, сравнивали между собой свои рисунки?
– Да, господин, сравнивали, – юный бродяга, похоже, никак не мог прийти в себя от всего только что услышанного. – Надписи у нас немного разные, то есть большие иероглифы одинаковы, а остальные нет.
– И ты никогда не пытался их прочесть? Не поверю!
– Я же неграмотен, но всё же как-то подошёл к уличному писарю, уже здесь, в Ицзин-Ай. Спину не показывал, не дурак, показал срисованные на бумагу копии. Имя мне оказалось незнакомым, а названия городов я запомнил – Турфан, это у меня, Сучжоу – у Ши Кая, а у Янь Ду – Нинся.
– Всё правильно, – кивнул головой секретарь. – Именно в этих городах и расположены крупные торговые дома.
– Эх, кабы мне знать всё это раньше! – болезненно скривился Кижи-Чинай.
Фань скептически улыбнулся:
– Думаю, тебе вряд ли б выдали деньги без тайного слова.
Баурджин поднялся на ноги и хлопнул оборванца по плечу:
– Ничего, парень, не переживай! Главное – жив остался, не как твои сотоварищи. Что же касаемо денег – уже сегодня вечером ты сможешь неплохо подзаработать. Сходив на обед к госпоже Турчинай!
– Нет, нет, господин! – повалился на колени подросток. – Я не пойду, не пойду! Эта Турчинай меня, несомненно, убьёт и сдерёт кожу! Нет…
– Не беспокойся, ты пойдёшь не один, – тихо промолвил князь и обдал бродяжку таким взглядом, от которого тот сразу заткнулся.
А Баурджин азартно потирал руки:
– Кажется, сегодня настанет счастливый день для многих молодых воинов – они смогут себя показать в настоящем деле! Фань! Скажи Ху Мэньцзаню и Керачу-джэвэ, путь сейчас же приведут ко мне всю сою молодёжь. Так, чтоб парни выглядели не старше шестнадцати!
– Так и я подойду ведь, – заявил вдруг дотоле молчащий Жэнь Сужень. – Страсть, как обожаю всякие приключения. Надо мной за это ещё в деревне смеялись.
– Ты?! – Баурджин взглянул на парня с некоторой долей ужаса, а потом рассмеялся и махнул рукой. – Что ж, не буду препятствовать. Пускай потом икается Турчинай!
Раздав подчинённым инструкции, наместник простился с ними до вечера и принялся за придирчивый отбор приведённых начальниками стражи парней. Надо сказать, задачка неожиданно оказалась не такой уж и лёгкой – сотники хотя и божились, что их парням всего-то по шестнадцать лет, но выглядели те на все двадцать – этакие мускулистые хорошо упитанные горы, отнюдь не похожие на бесприютных бродяжек. С горем пополам Баурджин отобрал трёх человек. Маловато… ещё б хотя бы парочку.
– Можно я пойду, господин? – неожиданно попросил Фань.
– Ты?!
Вот уж от кого нойон вовсе не ожидал подобного! Что, хочет несколько загладить свою вину? Зачем? Какой в этом смысл? А хотя пусть как хочет.
– Ты умеешь держать оружие, Фань?
– Да, я занимался в фехтовальной школе, – секретарь, казалось, обиделся. Впрочем, его проблемы.
И вот, наконец, настал чудесный, расцвеченный разноцветными фонариками вечер, пахнущий фиалками и жасмином. Баурджин, приказав заложить лучшую свою коляску, с шиком подкатил к воротам особняка Турчинай.
– О, господин мой! – вдова сбежала по лестнице вниз, едва увидав князя. – Как долго вы у меня не были! Если б вы только знали, какое это счастье для меня – видеть вас в своём доме, вы бы, конечно, приходили сюда гораздо, гораздо чаще! Ну! – Турчинай протянула руку. – Идёмте же, мой повелитель!
Ах, как она была пленительна и прелестна – с высокой причёской, в алом – с вышитыми драконами – халатике из тонкого шёлка, с изящными серебряными браслетами и узеньким ожерельем на тонкой лебединой шее! Каким колокольчиком звучал тоненький голос! Боже, боже, неужели всё, что только что узнал о ней Баурджин – правда?!
Войдя в покои прелестницы, князь первым делом подошёл к выходу на галерею – во внутреннем дворе, алча халявного угощения, уже толпились юные бедолаги. Наместник узнал Кижи-Чиная, Жэня, ещё пару воинов Ху Мэньцзаня. А где же Фань? Не соизволил прийти? А чего ж тогда просился? Господи! Баурджин присмотрелся – да вот же он! Растрёпанный, с голыми ногами, в какой-то невообразимо ветхой хламиде. Замаскировался, надо сказать, здорово!
Ага, вот он подошёл к месту для омовения… разоблачился… Следом за ним – Кижи-Чинай…
– Что вы там такое увидели, мой господин?
Как всегда неслышно, Турчинай подошла сзади.
– Всё кормишь сирот?
– Да. Мне очень жаль этих бедняжек.
Обняв гостя за плечи, вдова заглянула ему в глаза и, крепко поцеловав в губы, увлекла за собой в опочивальню, на ходу скидывая халат…
Едва успела обнажиться грудь, как в дверь постучали.
– Кто ещё там?
– Непредвиденные трудности, госпожа! Илянь ранен!
– Ранен? Неужели…
– Да, попался один «расписной»!
– Последний. Подожди, я сейчас выйду… Любимый, я вынуждена тебя… Что с тобою, любимый? Почему ты так смотришь?
Не говоря ни слова, Баурджин схватил прелестницу-вдовицу в охапку и проворно связал её же поясом, тут же засунув в рот какую-то скомканную тряпицу – кляп. И – не говоря ни слова и не оглядываясь – вышел прочь.
Бах!
Сбитый с ног могучим ударом в скулу, покатился вниз по лестнице подвернувшийся под руку слуга, тот самый, что так не вовремя явился с докладом. Перепрыгивая через три ступеньки, Баурджин как мог быстро спустился в двор… Сидя за длинным столом, бедняги-подростки спокойно ели.
– Там, под лестницей, вход, – обернувшись, шепнул Фань.
Князь даже хохотнул, глядя на него – ну и замарашка! И быстро шмыгнул под лестницу, оказавшись в небольшом помещении, по-видимому, служившем для разделки мяса.
Оказался, надо сказать, вовремя!
По полу, зажимая живот и плача, катался Кижи-Чинай, двое парней Ху Мэньцзаня деловито отбивались от наседавших слуг всеми подручными средствами, а вскарабкавшийся на стол Жэнь, выкрикивая угрозы, вращал над головой окровавленным топором. Что, кого-то уже успел уложить?
Слуги – дюжие молодые парни – с опаской посматривали на него, но нападать не осмеливались.
Ага! Вот они кого ждали!
Хлопнув боковой дверью, в каморку влетел какой-то бородач с луком…
Правда, натянуть тетиву князь ему не дал – треснул с размаху в ухо!
Всё происходило настолько быстро, что никто и вякнуть не успел, как Баурджин, выхватив у ближайшего слуги широкий нож, ринулся в схватку.
Бам! Бам! Бам!
Бегая вокруг стола, князь едва успевал парировать удары слуг, но молился при этом только об одном – как бы Жэнь не перепутал его со слугою да не двинул топором, что есть дури!
Ввух!
Вот, то-то и оно – топор со свистом пролетел над головою. Слава богу, зацепив кого-то из слуг.
– Берегитесь!
Князь распластался по полу – пропуская над головой пущенный в него нож. Обернулся:
– Спасибо, Фань.
И ударил бросившегося на него вражину.
Их было много, врагов, до и своих хватало – и в этой сложившейся путанице очень трудно было контролировать ситуацию. Трудно, но нужно!
Смотря как бы сквозь врагов, Баурджин чётко фиксировал все их движения… Ага, вот один бросился к двери – наверняка за подмогой.
– Фань, Жэнь! А ну подоприте столом дверь!
– А как же эти?
– Не беспокойтесь!
Нанося удары налево и направо, Баурджин, словно разъярённый бык, оттеснил-таки слуг в дальний угол – трёх, четвёртый и пятый уже валялись на грязном полу и громко стонали, судя по всему, не допуская даже и мысли о возможности дальнейшего сопротивления. А загнанная в угол троица ещё огрызалась, ещё пыталась достать князя длинными, остро отточенными прутьями, пока Баурджин, рассвирепев, ухватил в руки скамейку…
Эх, раззудись плечо!
Одному по башке! Второй не успел пригнуться… Третий присел – да тут же получил удар ногой в брюхо!
– Здорово дерётесь, господин наместник!
А это кто ещё?
Баурджин обернулся…
Ху Мэньцзань! А за ним – воины! Господи, наконец-то!
– Господин, прикажете всё здесь разнести? – с готовностью осведомился сотник.
– Нет-нет, не надо шуметь, не то ещё разбудим хозяйку, – ухмыльнувшись, князь кивнул на второй этаж. – А ну-ка, прогуляемся, посмотрим. Фань, можешь пойти со мной.
– Это Фань?! – Ху Мэньцзань вытаращил глаза на замарашку. – Ну вы даёте, господин секретарь!
– Он храбро бился. Хватит разговоров, за мной!
Турчинай так и не смогла развязаться – не раззява какой-нибудь связывал, а бывший фронтовой разведчик, в своё время перетаскавший с передовой немало фрицев. Лишь отползла в угол и, злобно сверкая глазами, что-то мычала.
– А-а-а! – плюхнувшись на ложе, хамски ухмыльнулся нойон. – Кажется, это пресловутая гражданка Турчинай? А что, у вас в Хорезме принято встречать гостей вот так, сидя в углу?
О, сердце моё!
Беззащитный израненный город.
Едва из ворот дацана показались трое вооружённых карабинами людей, Баурджин подмигнул Пете и, плавно отпустив сцепление, выехал из ивняка, направляясь прямо к оврагу. Мотор работал ровно, и всё же здесь, в урочище, было сильное эхо. Те, трое, остановились, скинув карабины с плеч. Князь усмехнулся – напрасная предосторожность, если автомобиль, значит – свои, кто же ещё тут может раскатывать на грузовике, Чингисхан, что ли? Так у него прав нет.
Баурджин всё-таки чувствовал некоторое волнение, но, чем ближе он подъезжал к этой троице, тем дальше оно уходило, ведь он уже знал о бандитах многое. Некоторые вещи – автомобиль, ручной пулемёт, сигареты – ну никак не могло относиться к тысяча девятьсот седьмому году. Даже Петин «браунинг» – и тот был образца года тысяча девятьсот десятого. К тому же князь ещё несколько раз беседовал с гимназистом, выясняя, не замечал ли он за бандитами чего-нибудь несуразного – в речи, поведении, одежде? Как выяснилось – замечал. Многие слова, проскальзывавшие в разговорах разбойников между собой, мальчик просто не понимал, некоторые из них оказались просто блатной феней, а некоторые – «лишенец», «АМО», «Дуглас Фербенкс» – явно пахли двадцатыми голами. Двадцатыми – а не началом века. Может быть, именно поэтому бандиты не могли оставаться в прошлом надолго? А Петя почему-то мог. Потому что попал сюда не так, как они? Не специально? Ну, пока что было гадать?
Подъехав ближе, Баурджин остановил машину в паре шагов от троицы и, распахнув дверь, смачно сплюнул в траву:
– Что уставились, как бараны на ворота? Я – Вотенков!
Да, он сейчас был очень похож на того, кого ожидали увидеть бандиты, подстригся, сбрил бородку, даже усы выкрасил в светлый цвет. Ну и конечно, постарались портные – сшили и френч, и галифе – любо-дорого посмотреть!
Двое – один смуглый, сильный, небритый – Гришка-Медведь, второй – тоже мужик не слабый, с длинными вислыми усами – Микола-хохол. Петя их сразу узнал, вжался в сиденье, и Баурджин на миг пожалел, что взял с собой мальчишку. Однако без него всё выглядело бы слишком уж подозрительно, к тому же существовал шанс отправить гимназиста обратно в свою эпоху. Лишь бы в двадцатые годы не угодил! Впрочем, в двадцатые, наверное, всё-таки лучше, чем в тринадцатом веке.
– Закурить дай, Вотенков, – вразвалочку подойдя к машине, ухмыльнулся Гришка-Медведь.
Пожав плечами, Баурджин вытащил из кармана серебряный портсигар, раскрыл, протянул:
– Кури!
Бандит взял портсигар в руки, повертел, зашевелил губами – как видно, читал по слогам:
– «Его превосходительству уважаемому Семёну Петровичу…». Теперь вроде вижу, что ты Вотенков. Наслышан о твоих подвигах.
Вытащив спички, Гришка-Медведь с видимым наслаждением закурил, пуская дым кольцами. Маленькие злые глазки его пристально обшаривали округу. На вид бандиту было где-то около сорока, и вообще он производил впечатление человека бывалого и битого жизнью.
– И я о тебе наслышан, – присев на крыло, ухмыльнулся князь. – Сейфы «Товарищества Вайдинга» в Харбине – твоих рук дело?
– Ну, до Харбина я ещё не добрался. Пока, – бандит хмыкнул, но видно было, что подобное предположение ему приятно. – Думаю, как тут дело спроворим – можно жить-поживать и без всяких харбинских сейфов. На всю жизнь хватит.
– А азарт? – Баурджин снова сплюнул. – Без куража жизнь скучная, а, Григорий? Неужто так и будешь потом на печи сидеть, калачи кушать? – князь громко расхохотался.
К его удивлению, захохотал и Гришка-Медведь, и даже вислоусый Микола-хохол, переглянувшись со своим спутником – молодым цыганистым парнем – ухмыльнулся.
– Такой ты и есть, как про тебя рассказывали, – одобрительно оскалился Гришка-Медведь.
– Какой-такой? И кто рассказывал?
– Куражливый, – бандит глубоко затянулся и, выпустив дым, продолжил. – Это хорошо – кураж в нашем деле нужен.
– А…
– А кто про тебя рассказал – того уж нет, так что не беспокойся.
Гимназист Митя всё так же сидел в кабине, жался к спинке сиденья. Григорий бросил на него быстрый взгляд и, наклонившись к Баурджину, шёпотом спросил:
– Ты чего парня-то не шлёпнул? Он теперь не нужен.
– Это вам не нужен, – хохотнул князь. – А у меня на него виды имеются.
– Ну Вотенков! – искренне восхитился бандюга. – Ну ты и фрукт! Всё тебе мало. Небось, опять какую-нибудь аферу задумал?! Тогда учти, за мальчишку заплатить требуется – это ж мы его к делу пристроили, а не ты.
Баурджин прищурился:
– Ага, пристроили. В овраге бросили, на растерзание местным бабаям!
– Местные сюда не суются – злых духов боятся, проверено. Это и хорошо, – Гришка-Медведль бросил окурок наземь и повелительно махнул рукой. – Ну, хватит болтать, работать надо. Загоняй машину в дацан – видишь ворота?
– Не слепой! – буркнув, нойон забрался в кабину.
По указанию главаря банды, Баурджин развернулся и осторожно сдал задним ходом к дацану. Остановился, вылез:
– Ну, теперь чего?
– А теперь помогай, братец! И мальчишка пусть вылазит, нечего ему сидеть.
Пожав плечами, князь кивнул Пете, тот послушно спрыгнул на землю, и они оба направились в дацан.
Внутри храма, у самых ног глиняного Будды штабелем громоздились ящики. Баурджин приподнял один за края – тяжёлые!
– Эй-эй, Вотенков, поосторожнее! – заволновался главарь. – Не то всех нас к праотцам отправишь.
– А что там такое, динамит, что ли?
– Угадал! – Гришка-Медведь, бахвалясь, откинул крышку ближайшего ящика…
Динамит! Точно динамит. Динамитные шашки! Да тут весь Ицзин-Ай взорвать хватит и ещё останется!
– Что глаза вылупил? Нравится?
– Опасное дело.
– А у нас все дела опасные. Давай грузить!
Ящики таскали попарно – Баурджин с главарём, и Микола-Хохол с цыганистым молчаливым парнем. Гимназиста Петю отправили к воротам – следить за местностью. Так, на всякий случай.
Так вот зачем им дорога! – таская динамит, рассуждал князь. – Вот почему они не нападали на дорожников, мало того, ликвидировали все окрестные банды. Им больше не нужны одиночные караваны. Город! Город! Вот на что нацелилась банда. Ограбить целый город, пусть даже средневековый? Бред!
– Куда вам столько динамита?
На этот раз открыл рот Микола-Хохол. Ухмыльнулся:
– А ты, паря, про такой городок – Хара-Хото – слыхал? Там рыжья и камешков – машиной не вывезти.
– Их сначала взять надо!
– Возьмём, не сомневайся, – Гришка-Медведь присел на край ящика. – Думаешь, всего четверо нас будет? Нет, брат – целый отряд пожалует. Про банду Кара-Китаева слыхал?
– Приходилось.
– Шестьсот сабель! Пулемёты, даже пара пушек имеется! Сила! Они пройдут вечером – старуха сказала, раньше никак нельзя.
– Что ещё за старуха?
– Ты что, не помнишь, что тебя сюда провожала?
– Ах, эта… Я бы ей не доверял!
– Я тоже никому не верю. Вот зачем нам ты и твоя машина, – главарь банды обвёл Баурджин тяжёлым взглядом. – Тебе, Вотенков, отсюда без нас не выбраться, поэтому говорю честно. Смелый ночной рейд! Шестьсот сабель! Динамит! Город будет наш – и всё тамошнее богатство – тоже. Я отдам город на разграбление Кара-Китаеву и его людям. Пусть гулеванят! А мы… А мы с тобой спокойно погрузим всё в грузовик – и поминай, как звали! Уйдём! А этих чертей – оставим, зачем они нам нужны?
– А не боишься, что Кара-Китаев начнёт вам мстить? Не такой это человек, чтобы прощать обиды!
– Да, поручик злобен, аки бес! Однако он не знает, куда придёт. А когда что-то почувствует, разберётся – будет уже поздно.
Баурджин задумчиво помолчал, переваривая услышанное. А потом быстро спросил:
– А не мало одного грузовика?
– Во фрукт! Ну ты, Вотенков, и жаден!
– А когда нам ждать Кара-Китаева и его отряд?
– Вечером или ночью. Старуха сказала – «когда луна станет синей», – Григорий подозрительно посмотрел на князя. – А чего это ты так интересуешься?
Баурджин усмехнулся:
– Я же сказал – не доверяю поручику.
– Мы, можно подумать, доверяем! – расхохотался бандит. – Ничего, Вотенков, скоро заживём как князья!
…как князья!
– В Харбине гулять будем, да что там Харбин – в Париж поедем!
Махнув рукой, князь отошёл к грузовику и принялся копаться в моторе. Тут же крутился и гимназист.
– Вот что, Петька, – быстро оглянулся на него нойон. – Знаешь, что такое «синяя луна»?
– Нет, – парнишка озадаченно моргнул. – А что?
– Вот когда она появится – быстро ныряй в дацан, ну, туда, где Будда.
– А…
– Ныряй, и ничего не спрашивай, понял, да?
Хлопнув мальчика по плечу, Баурджин забрался к кабину и, запустив двигатель, развернул грузовик капотом к дацану.
– Э, ты что это задумал. Вотенков? – тут же подскочил Гришка-Медведь.
Князь смачно сплюнул на землю:
– Кара-Китаев – человек хитрый. Если что не так – включу фары, а вы уж – из пулемёта. Во-он в том распадке его установить хорошо будет.
Бандит хмыкнул:
– Ох, и въедливый же ты, Вотенков. Поручика не сейчас опасаться надо, а потом, после того, как ворвёмся в город. Вот тогда нам пулемёт и пригодится… может быть. Уедем, уедем, не сомневайся! А Кара-Китаев пускай нас потом ловит! Старуха сказала – «ворота закроются навсегда».
Навсегда… Вздохнув, Баурджин посмотрел на маячившего чуть в стороне Петьку. Навсегда… Эх, если б не было гимназиста… Куда он ещё попадёт, если всё хорошо сложится? В двадцатые годы? Так, наверное, для него это куда лучше, нежели остаться в тринадцатом веке. Доберётся до Советской России или в Харбин, да куда хочет, главное – отсюда его вытолкнуть. И тех – не пустить!
Достав портсигар, князь попросил у Гришки-Медведя спички.
– А говорили, что ты не куришь! – удивился тот.
– Не курю, – согласно кивнул Баурджин. – Только вот сейчас – трясёт что-то.
– Меня самого трясёт, – громко расхохотался бандит. – Это ж надо – такое дело задумали!
Спички нойон так и не отдал, сунул вместе с портсигаром в карман.
– Странный у тебя пиджачок, – Григорий неожиданно потрогал пальцами рукав баурджинова френча. – Издалека – вроде бы френч как френч, а подойдёшь ближе – нет, не фабричной работы!
– На заказ сшит, местными. Барон Унгерн вон, вообще к халату погоны пристёгивал.
– Унгерн! – Григорий передёрнул плечами. – Не поминал бы ты всуе этого чёрта! А насчёт поручика… Правильно, освети его фарами. А в кузов к тебе я Миколу посажу, пусть там и сидит, с пулемётом.
Темнело. Зажглись первые звёзды. Их становилось всё больше, а небо вокруг из тёмно-голубого быстро превращалось в синее, а затем и почернело. Сидя на крыле грузовика, Баурджин посмотрел на луну – жёлтый мерцающий круг. Круг…
– А зачем мне – в дацан? – шёпотом спросил Петя. – Мне б лучше экспедицию отыскать, как вы, Иван Ильич, обещали.
– Отыщешь. И передашь привет Петру Кузьмичу. Да, вот ещё что…
Князя вдруг осенило – если мальчишка всё же прорвётся в свой год, то почему бы и нет? Почему б не сделать подарок русской географической экспедиции, собрать всё самое лучшее, рукописи, составить словарь… нет, не тангутско-русский, а, скажем – тангутско-китайский, поручить это дело Фаню…
– Иван Ильич! – снова зашептал мальчик. – Луна какая-то странная!
– Что?
Луна и в самом деле меняла свой цвет, становясь из золотисто-медной – ярко-жёлтой, затем – серебристо-белой, малиновой, синей…
Синей!
По небу побежали зелёные светящиеся облака, что-то вдруг загремело… Гром! Чёрт побери, гром!
– Ну, Пётр, давай! – оглянувшись на кузов, Дубов подтолкнул гимназиста. – Видишь там, рядом, кусточки. Да, вот ещё – местные араты говорят, видели много старинных книг в субургане Хара-Хото. Большой такой субурган, на верхушке – плоский чёрный камень.
– Субурган?
– Скажешь о нём профессору. Ну, прощай!
Широко распахнутые глаза паренька заблестели:
– А вы, Иван Ильич, как же? Давайте вместе! Эти люди… – гимназист кивнул на кузов. – Они мне почему-то совсем не нравятся.
– Они и мне не нравятся, Пётр. Однако не беспокойся, я с ними справлюсь.
– Справитесь? Один?
– В урочище мой отряд.
– А! Ну да, конечно… Только я не совсем понимаю, зачем…
Баурджин посмотрел на налившуюся синевой луну.
– Ну всё, хватит болтать! Иди.
– До встречи, Иван Ильич!
Выбравшись из кабины, Петя быстро зашагал к кустам.
– Э! – свесился из кузова Микола-Хохол. – А пацан куда?
– До ветру.
– Нашёл время.
– Да куда он денется?
– Тоже верно.
– Покуришь, Микола?
– А, пожалуй, курну, давай.
Бандит свесился из кузова, как раз с той стороны, что была не видна его напарникам, засевшим в камнях неподалёку…
Баурджин ударил его согнутыми пальцами в горло – «лапой тигра» – так, как учила когда-то Лэй – девушка-смерть.
Осторожно опустил мёртвое тело на землю.
И тут вдруг замерцал, зашатался дацан! Он был, и вроде бы его не было… вот совсем исчез! Снова появился! Мелькнула чья-то тёмная фигурка – Петька! Исчез! Исчез! Вот и хорошо, вот и славно не надо включать фары, смотреть, там ли мальчишка… Теперь можно действовать.
Всё вокруг гудело, а в небе, наверху, вокруг синей луны сверкали яркие ветвистые молнии.
Заскочив в кузов, Баурджин вытащил динамитную шашку, взяв с собой в кабину, зажёг фитиль, завёл двигатель…
А в дацане уже мелькали чьи-то чёрные тени и слышалось лошадиное ржание!
Нет, ждать больше нельзя.
Включив фары, князь бросил машину вперёд, чувствуя, как хлоп нули по кабине пули – вероятно, заподозрив неладное, это стрелял Гришка-Медведь.
Ничего, прорвёмся!
Разогнав грузовик, Баурджин распахнул дверь, и, бросив в кузов динамитную шашку, выпрыгнул, откатился за кучу камней…
И ждал!
Казалось, очень долго.
А луна над головой синела, как слива, мерцали молнии и всё громче ржали в дацане кони. Вот послышались крики…
И тут наконец громыхнуло!
Задрожала земля, посыпались камни, и грохот, отразившись гулким эхом от скал, унёсся в чёрное ночное небо.
И всё померкло.
Я славлю женщину, как танские поэты,
Достойную любви и уваженья…
Баурджин пришёл в себя на мягкой кошме в богатом шатре с откинутым вверх пологом. Был уже день, и в синем безоблачном небе ярко сверкало неяркое осеннее солнце. Рядом с кошмой сидела молодая девушка – пышноволосая красавица с карими блестящими глазами. Сиань Цо!
– Ты… Ты здесь откуда?
– Тсс! Вам сейчас нужен покой, господин.
– А где…
– Все ваши воины здесь, господин император!
– Император? – вздрогнув, князь приподнял голову и тут же поморщился от боли. – Ты сказала – император?
– Да. Только что прискакал Фань, привёз важное известие: в Ицзин-Ай приехал какой-то важный монгол… Имя я не очень запомнила – Катуку, что ли…
– Шиги-Кутуку! – снова дёрнулся Баурджин. – Что?! Что он сообщил?!
– Он сказал – главный монгольский хан признал вас своим вассалом и императором тангутов! А наследник великого хана – у этого имя простое – Угедей – желает как можно скорее видеть вас у себя в гостях.
– Желает – съездим, заодно – семью наконец привезу, – усмехнулся князь… впрочем, нет, уже не князь – император! – Ох, опять пить… Ты всё ж не сказала, как здесь очутилась?
– Вы забыли – я здесь строю дорогу.
– Ах да, да! – Баурджин улыбнулся. – Какая ты всё-таки красивая, Сиань Цо!
В уголках глаз девушки вдруг показались слёзы:
– О, господин мой, я так за вас переживала, так… И рада, что вы наконец очнулись! Вот, выпейте отвар…
– Ого, какой горький!
– Скоро вы совсем оправитесь.
– Что с дацаном?
– Не осталось даже развалин! Ничего и никого.
– Ну, будем надеяться на лучшее.
Мягкий солнечный лучик игриво скользнул за отворот халата Сиань. Князь (император!) улыбнулся и погладил девушку по бедру. Потом приподнялся, обнял, жарко поцеловав в губы…
– Ох, мой господин…
Рука Баурджина быстро развязала пояс Сиань, распахнула халат, обнажив грудь…
– Господи-и-ин… Вам нельзя делать резких движений.
– Я и не буду… резких…
Полетела по шатру сброшенная одежда, и гибкое девичье тело, изогнувшись, прижалось к нойону с томным любовным пылом…
А потом Баурджин предложил девушке стать его четвёртой женой. Знал – не откажет.
А Сиань Цо вздохнула:
– Я люблю вас, мой господин – поверьте, это так. Но я ни с кем не хочу делить своего мужа. Жена должна быть одна! Я не буду четвёртой!
Девушка произнесла это таким тоном, каким обычно разговаривала с нерадивыми рабочими, и Баурджин понял – эта как решила, так и поступит. Сказала – не будет четвёртой, значит – не будет.
И всё ж таки жаль.
– У входа в шатёр давно уже ошивается ваш секретарь, господин, – вдруг улыбнулась Сиань. – Наверное, хочет сказать что-то важное.
– Да и мне нужно отдать ему несколько распоряжений, пока не забыл… Впрочем…
Погладив девушку по плечам, Баурджин снова поцеловал её в губы и тихонько прошептал:
– А, может быть, он ещё немного подождёт?
– Конечно, подождёт, господин! Куда ему деться?
И снова сплелись тела в томной любовной неге, и Баурджин с жаром целовал нежные уста, ласкал шелковистую кожу, но знал уже – эта девушка никогда не станет его женой. Потому что так решила.
Что ж – не всё в этом мире подчиняется желаниям императора!
Все стихи в переводе А. Гитовича.
Китайская народная песня «О девушке, собирающей сливы», перевод А. Штукина.
Китайская народная песня в переводе В. Микушевича.
Песнь о трудолюбивом дровосеке и советнике князя, перевод А. Штукина.
Ван Вэй, «Дом в горах Чжуннань», перевод А. Штейнберга.
Ли Бо, «Летним днём в горах», перевод А. Гитовича.
Ду Фу: «В одиночестве», перевод А. Гитовича.
Стихи Тао-Юань-Мин, в переводе Л. Эйдлина.