Что объединяет все истории в этом сборнике? То, что ни одна из них не является выдумкой. Да-да, даже самые фантастические и невероятные из них! Как бы вас это ни удивляло, все они основаны на реальных событиях.

Алеся Ранимая. Израильская писательница, сценарист, фотограф. Могла стать знаменитым режиссёром, но не сложилось. Выпускница отделения киноискусства Тель-Авивского университета. Училась в нём долго, рожала детей (4), бросала курить и пить, жалела, что она не мальчик. Но и это прошло. Алесе 42 года, она полна идей и вдохновения. Пишет рассказы и сочиняет истории, в том числе ужасы для игр в реальности.

Цель данного сборника – развлечь читателя. В тексте присутствует нецензурная лексика, о чем автор не сожалеет. Также в сборнике есть большая доля эротики, а рассказы «Масленица» и «Блины» можно смело назвать порнографическими.

Заключительный рассказ сборника, наоборот, написан для детей, и его может читать любой, самый неискушённый читатель.

Алеся Ранимая работает над двумя книгами в жанре фантастика/ужасы, одна из которых «Я вижу Мёртвых» I see Dead People © анонсируется в данном сборнике, а вторая выходит на ресурсе «ЛитРес: Черновики».

Она ездила в междугородней электричке

Как минимум два раза в неделю,

Иногда чаще.

Садилась в последний вагон состава.

Пила горячий напиток, в составе которого не было кофеина.

И так много лет, зимой, летом и даже осенью.

Ей так надоело рассказывать попутчикам о себе скучную правду,

Что она начала выдумывать разные небылицы.

Так, она побывала стюардессой, поваром и туристическим гидом,

Студенткой юридического, проституткой с вирусом СПИДа,

Певицей в ресторане, испытателем водных горок,

штурманом автогонок,

личным водителем,

детективом.

– Неужели, вы думаете, это может иметь какое-либо продолжение?

– Почему нет? Если мы не прекратим поддерживать интерес к сублимации правды и культивировать в студентах страсть к предметам, выходящим за рамки обыденного, поиску скрытых смыслов, которых нет, то эпоха постмодерна не закончится никогда!

– Другими словами, если художники продолжат нести хуйню и скрывать своё невежество…

– И рукожопость.

– Да, и неумелость, спасибо за подсказку, за ширмой якобы неведомого и, безусловно, высокого, вместо того чтобы вызывать в нас искренние чувства, оперируя элементами из реальной жизни, мы на своем веку так и не увидим ни одного прорыва?

– Хуйню, именно. А тебе сколько, ты чего так тревожишься?

– Да уж шестьдесят скоро.

– Не может быть!

Такой разговор шёл за по-восточному низким, большим и обильно заставленным кушаньями столом на балконе двухъярусной квартиры работника по перевозкам, или, если уж честно, грузчика, по имени Артур. За его столом, в его же квартире, его самого и трёх его жён. Пятеро их общих детей спали на втором ярусе, а на первом на террасе за столом сидели постоянные и не очень гости регулярного пятничного застолья. В числе случайных гостей числилась Оля, студентка последнего курса экономического факультета, будущая гроза фондовой биржи, бывшая художница «это не профессия» (мама Оли), несостоявшаяся спортсменка по конному троеборью «у тебя только две ноги, чтобы ломать» (папа Оли) и просто красивая девушка с длинными ногами в короткой пышной юбке и совершенно неприличном топике, который она умело закрывала оборками, утопая в низком кресле практически во главе стола по правую руку от хозяина. Оля следила за беседой, широко открыв рот, не переставая удивляться тому, как она перекатывалась от темы к теме, как через пороги, бурля и переходя от проблем политических, через совершенно неприличные анекдоты и обсуждение новинок секс-индустрии к играм воображения на тему, что же сменит эпоху постмодерна, как это новое течение будет названо и смогут ли все присутствующие застать этот волнующий момент так, как его, например, застали современники Маяковского и Эйзенштейна или, если брать ещё дальше, поклонники Мане и Дега.

Сошлись на том, что один переворот все присутствующие уже застали, ибо являлись свидетелями выхода в свет первых фильмов Тарантино. Оля и третья жена Артура Алёна кокетливо промолчали, так как родились позже.

Так как же она попала на этот праздник?

Всё началось с неудачного свидания. Уютный вечер с подругой за считаные минуты Оля променяла на Вована, парня, с которым ходила по выходным в пешие походы от клуба «Горизонт». Однодневные походы с элементами экстрима, как, например, скоростной спуск по веревке, дюльфер, скалолазание, исследование пещер и сплавы по мелким речушкам, – всё это было хорошим способом завести новые знакомства и отвлечься от рутины, эконометрии и ожидания безрадостного, как логарифм, и предусмотренного подробной таблицей будущего. Вован старше её лет на десять, а то и больше, был опытным альпинистом, близким другом инструктора и душой компании. Он ненавязчиво развлекал всех шутками, своевременными остротами, поддерживал тех, кто трусил, помогал со снаряжением и поедал глазами Олино спортивное тело. И вот после трех совместных походов, убедившись в том, что Оля не испытывает ужаса от грузовика фирмы ISUZU, на котором он перемещался, Вован набрался смелости и позвонил.

– Наташа, я могу тебя бросить и пойти на свидание? – Оля умоляюще смотрела на подругу. – Я так никогда не поступала, чтобы променять подругу на мужика, но я так долго ждала, чтобы он позвонил, и вот…

Наташа вошла в положение и ушла домой, а Оля феей выпорхнула навстречу волнующим приключениям в мускулистые объятия бывшего альпиниста и нынешнего владельца маленькой компании перевозок грузчика Вовы. Жаль, залететь обратно не было возможности. Свидание оказалось чудовищным. Если в большой компании Вован проявлял редкое обаяние, был разговорчивым и ничего не смущался, то наедине он представлял собой полную противоположность. Как будто на свидание пришла вторая версия Вована: Молчун 2.0, или Вован-Я-не-знаю-что-мне-делать.

Они побывали на выступлении местной команды стендап-комиков, выпили по пиву, и, когда вышли на улицу, оказалось, что Вован не знает, как себя вести дальше. Он шел по правую руку от Оли по вечерним улицам, всё ближе и ближе подводя её к дому. Он размахивал в такт шагам своими большими руками, не приближался к ней менее чем на метр, и максимально длинное предложение, которое он произнес, звучало так: «Мммммммммммм». Да-да. Без преувеличений.

Говорила Оля, а Оле говорить было не о чем. Темы концерта, погоды и клуба «Горизонт» были исчерпаны, а до квартиры было ещё на двадцать минут тишины. И когда Оля раздумывала о том, поцеловать ли его здесь на улице (а вдруг это снимет напряжение и расколдует Молчуна 2.0, вернув ему прежние характеристики?) или, может, взмахнуть рукой, вскочить в такси, мелькнув кружевными трусами под многочисленными оборками супермодной юбочки, в этот самый момент Вован произнёс:

– А давай пойдем к Арчеру!

– Кто это?

Но у Вована работал проверенный алгоритм, и он продолжал:

– У Арчера каждую пятницу собирается компания, точно, давай пойдем к Арчеру! Это недалеко, совсем по дороге! Тебе понравится Арчер, а ты понравишься Арчеру! Точно, я покажу тебя Арчеру!

Оля остановилась, подняла брови и ушла бы махать руками и показывать трусы из такси, если бы не две вещи: спортивный интерес к сочным губам Вована и его большим мускулистым рукам и вот эта фраза:

– Кстати, у Арчера три жены.

– Хм, как это? Он мусульманин?

– Нет, он работает на перевозках, как я.

– Это религия такая?

Вован тормозил. Оля подошла к нему вплотную, настолько близко, что Вован версии Горизонт-Поход-Компания, скорее всего, обнял бы её за талию, подсек и без того слабеющие ноги, принял на полусогнутую сильную руку, запрокинул её голову и впился бы губами в её губы, предварительно окинув сладострастным взглядом её декольте, и всё, что бы она запомнила, потеряв чувства от жаркого долгого поцелуя, – это его горящие страстью глаза и тепло дыхания, да, может быть, стук ее собственного сердца. Но Вован только моргнул, протянул свое «мммммм», взял Олю за руку и повёл за собой.

– Погоди минуточку, как это три жены? Разве так можно?

– Официальная одна, Зоя, она самая первая, но ещё с ними живут Алла и Алена.

– Они, наверное, старые и страшные?

– Нет, Алене лет 19 было, когда она родила Арчеру Борьку.

– А сейчас?

– Борька в первый класс пошел, кажется.

– Я не понимаю!

– Ну чего тут не понимать, живут люди вместе, детей растят.

– Он, наверное, высокий?

Вован притормозил от неожиданности.

– Чего вдруг высокий? С тебя ростом.

– Метр семьдесят пять?! Такой коротышка?

И Олю понесло. За пятнадцать минут похода по городу она разразилась гневным монологом. Монолог посвящался Арчеру и всем его трем женам, которые, конечно же, не уважали себя, если отдали свою любовь и независимость кому? Коротышке? Грузчику? Да ещё и алкоголику, наверное. «Как? Как можно делить мужчину, да еще такого короткого, на троих? – кричала Оля в недоумении. – Как можно так себя не ценить? Они, наверное, необразованные?» Но нет, только Алёна работала моделью («Мама дорогая», – воскликнула Оля) и продавцом женского белья, а Алла и Зоя точно учились у профессоров.

– Алла такая вся из себя, – сказал Вован, – умная, работает в министерстве каком-то. Зоя не работает в министерстве, но она тоже не простая такая.

– Как это выражается? В том, что она делит мужа с тремя бабами? Сколько ей лет?

– Лет сорок, может, пятьдесят, не знаю, примерно как и Арчеру.

– Бедная, так в себе сомневаться, – пожалела Зою Оля. – Наверное, состарилась рано и побоялась остаться одна. Всё это от страха одиночества, брошенности! Какой бред! Лучше быть одной и менять любовников, чем строиться в очередь на секс в общей комнате!

Вован ничего не отвечал, и если бы Оля видела его лицо, то напрягла бы свои извилины для более основательных аргументов против многоженства. Лицо Вована выражало крайнюю степень удовольствия, на нём, как на полотне, было написано наслаждение и ожидание чуда.

Оля пыхтела по дороге, бурчала под сеткой теней от ветвей деревьев, в которых запутались уличные фонари, Оля продолжала негодовать в маленьком узком лифте, и даже перед закрытой дверью, уже слыша шаги, приближающиеся с той стороны, она успела пропузыриться следующим:

– Да, я хочу на них посмотреть, на этих несчастных, жалких, не уважающих себя…

Дверь отворилась. На пороге стоял невысокий человек, почти целиком поглощённый тенью уютной прихожей. Светились его глаза, и вперёд всего, раньше описания его лица или строения его тела, оценки возраста, стиля одежды, которая на нём была, языка его движений и смысла слов, которые он мог произнести, вперед всего этого на Олю вышло, посмотрело в глаза и взяло в плен нечто бестелесное, но мощное. Это было Обаяние высшего разряда.

«О Господи, – пронеслось у Оли в голове, прежде чем она сдалась перед вполне осязаемой притягательностью этого человека, – умоляю, возьми меня четвёртой!»

– Арчер, привет, как оно, ничего? Знакомься, это Оля, студентка, спортсменка и красавица, – произнёс длинную речь Вован и отправил Молчуна версии 2.0 вниз по лестнице, вернув себе публику и уверенность. – Оля, знакомься…

– Артур, – сказал человек и протянул Оле руку.

От пожатия Оле захотелось плакать, пока она справлялась со своими чувствами, Арчер уже тянул её красивое тело внутрь квартиры, ненавязчиво касаясь талии, поддерживая, чтобы она не упала, легкими прикосновениями то справа, то слева, как шенкелями он направлял Олю сквозь сумрачную гостиную к свету, к звону бокалов, приятному шуму голосов небольшой компании и бескрайнему южному небу, раскинувшемуся над террасой тёмно-синим звёздным шатром.

Видели ли вы льва в родной среде обитания? Оля увидала его тем вечером.

Ей предложили кресло по правую руку от хозяина. Она опустилась в него, скрестила ноги, не успела опустить облако юбок, как перед нею образовались тарелка и прибор. Стол был заставлен разными яствами: ломти печеной курицы, разноцветие овощных салатов, нарезка из копченого мяса и тарелки с сырами, грузинские хинкали, лаваш, пучки свежей зелени, запечённые и фаршированные баклажаны, маринованные грибы, чеснок, моченые яблоки. Из напитков Артур предложил Оле вино, вермут, холодную водку и, не дождавшись ответа, поставил перед нею наполненную до краёв запотевшую рюмку. Затем он и сам опустился на свое кресло, которое было рассчитано на двоих, но предназначалось только ему.

Оля рассматривала гостей. Пара немолодых и очень красивых людей сидела на самом дальнем конце стола напротив неё. Генерал запаса и его жена, профессор, музыковед. Журналист, врач-гинеколог, поэтесса и ещё несколько имён без профессий: то ли они были засекречены, то ли о них невозможно было пошутить. Алла сидела на той же стороне, что и Оля, и скрывалась за тремя головами гостей. Оля лишь заметила великолепные руки и красивую перламутровую кожу лица, глаз Алла не показывала. Рядом с Олей сидела Алёна – молодая сочная барышня, почти ровесница. Алёна то и дело вставала, громко говорила и заразительно смеялась тем шуткам, которые отпускал Вован с противоположной стороны. К столу подошла женщина, которая, казалось, годилась Артуру в матери: неказистая фигура, тонкие ножки в обтягивающих брюках, широкая многослойная туника на круглом, как шарик, теле, большая грудь и приятное доброе лицо. Зоя. Она поставила на стол чистый бокал для мужа, тот молча указал на полупустую тарелку с мясом, сделал едва заметный жест рукой, как будто обмахнул поверхность стола невидимым веером. Зоя кивнула и исчезла, появилась через полминуты и заполнила тарелку свежими ломтями холодной куриной грудки. Артур улыбнулся ей, Зоя ответила лёгким прикосновением и, буквально порхая над гостями, унеслась к противоположной стороне стола, едва задержалась, склонившись у головы жены генерала, и заняла свое место напротив мужа в тени огромного фикуса, в кресле с десятком подушек, кошкой и пепельницей, встроенной в подлокотник. Она закурила. Оля тоже потянулась за сигаретой. Огонь ей поднёс Вован. Алёна рассказывала о новой коллекции белья и приглашала в свой магазин, обещая сорокапроцентную скидку. Беседа текла непринужденно, слышно было каждого. Если Артура интересовала определённая тема, он, отвлекшись от Оли или другого гостя, указывал на говорившего глазами и задавал свой вопрос. Артура слышали и понимали все. Зоя и Алла обменялись парой фраз, Алла встала, исчезла и вернулась с сообщением, что все спят и Ромик снова раскрылся. В какой-то момент Артур тоже встал, отошел в сторону и растянулся на кушетке, поджал одну ногу, другую свесил на пол, его взгляд устремлён к звездам.

– Даёт на себя посмотреть, – сказала на ухо Алёна, – любуйтесь!

Артур улыбнулся небу, но Оля знала, точно знала, что улыбка предназначалась только Алёне.

Всё в этом доме было понятно, ясно, неспешно и очень открыто. Хозяева обменивались взглядами, обрывками фраз и, казалось, понимали друг друга телепатически.

– Откуда столько разных людей?

– Мы много квартир перевозим, Артур приглашает самых интересных, часто завязывается дружба, – ответил Вован.

Да, что вам не ясно? Так вот она какая, жизнь простого грузчика!

– Я уезжала почти на год в родной город, но не смогла там прижиться и вот вернулась. Так приятно! – сказала Алёна, глядя на то, как Артур разрезает пирог. – Я им тут наделала шороху, ух, бунтарка! Но знаешь, это и есть моя семья, всегда поддержат, обнимут, поймут. Я нигде так хорошо себя не чувствую, как с ними. И не только от чувства благодарности за ту поддержку, которую и Зоя, и Арчер мне, лимите провинциальной, оказали много лет назад. Нет. В нашей семье есть что-то особенное, любовь, дружба. Хоть мы и ссоримся!

Алёна хихикнула и приняла из рук Артура два ломтя сладкого, рассыпающегося от прикосновения пирога – для себя и для Оли.

Позже, облизывая сладкие пальцы, Оля проследила за Зоей и, когда та в очередной раз отправилась на кухню, встала, сделал вид, что идёт мыть руки, а сама как бы случайно последовала за хозяйкой. На кухне царил удивительный порядок, Оля даже растерялась, так как ее предложение «Вам помочь» разбилось о совершенный и немой факт: нечем.

На кухне все было согласовано так же, как и в отношениях хозяев квартиры. Не было в спешке оставленных на краю мойки тарелок, строя бокалов, грозящихся рухнуть на пол, разделочной доски с остатками порубленной зелени или куриной грудки. Ни крошек, ни косточек, ни пузатых пакетов с мусором, ни пустых бутылок в грязном уголке. Зоя улыбнулась.

– Что вы, Оля, идите отдыхайте!

– Я схожу в уборную, – сказала Оля и чуть ли не присела в реверансе, потупила взгляд и скрылась.

Да, было совершенно неловко расспрашивать Зою. Не было ни малейшей возможности представить себе, как Оля выходит на кухню, закуривает сигарету, например, затягивается и произносит:

– Зоя, ну как так? Как вы дошли до такой жизни? Умная, когда-то красивая, делите мужа, законного, любимого, с оравой молодых пёзд?

Бррр, от чувства неловкости Олю передёрнуло. Нет, такого вопроса она себе и представить не могла. Ни при каких условиях, даже если бы начала приходить сюда каждую пятницу, приносить свои собственные угощения, участвовать в умных беседах, помогать мыть посуду или накрывать на стол. Нет. Она чувствовала, что никогда не дойдёт до того уровня близости, чтобы позволить себе такую бестактность, даже наоборот, чем ближе она станет, тем что?

Всё и так было у неё перед глазами. Сидя на низком унитазе в благоухающей уборной, окруженная ворохом тюлевых юбочек, Оля постаралась представить себе, как ЭТО у них происходит.

Вот расходятся гости, Зоя, уставшая, убирает посуду, Алена помогает ей, может быть, даже все помогают. Дети спят, Алла проверяет их, укрывает Ромика одеялом. Потом идёт к себе в комнату, раздевается, начинает заниматься лицом. Такая прекрасная кожа наверняка требует ежедневной заботы. Артур, например, растягивается на диване, ему сложно заставить себя пойти в душ, рядом с ним приземляется Алёна. Зоя курит последнюю сигарету, забирает открытую на середине книжку, поднимается на второй этаж к себе. Её дети уже не ночуют дома: один в армии, вторая наверняка живёт с парнем или в университетской общаге. За Зоей следует кошка. Может быть, Зоя целует Артура на ночь в щеку, может, просто говорит: «Спокойной ночи». Алена теснее прижимается к Артуру. Если это не пятница, а будний день и она вернулась с очередных съемок, то она наверняка и устала, и возбуждена до предела. Артур предлагает пойти вместе в душ, и вот они скрываются в ванной комнате на нижнем ярусе.

Оля смотрит на просторную душевую кабинку. В стаканах зубные щётки для взрослых, туалетные принадлежности, полки с мылом, кремами и бритвами. В шкафу – аккуратно уложенные чистые полотенца, рассортированные по цветам и размерам, на крючках висит два банных халата, ближе к умывальнику – гостевое полотенце для рук.

Артур включает воду, регулирует температуру, раздевается. Алёна, не стесняясь, писает, сидя на унитазе, кокетливо сдвинув коленки. Она присоединяется к Артуру позже, когда он уже расслабился под теплыми струями воды. У него нет сил на полноценный половой акт, он целует Алену, разворачивает ее к себе спиной, раздвигает коленом ноги и прижимает слегка к стеклу кабинки. Они видят свое отражение в медленно запотевающем зеркале. Одной рукой он доводит ее до оргазма. Нет, почти доводит, когда дыхание ее становится медленным и глубоким, он разворачивает ее к себе, опускается на колени, закидывает одну ее ногу себе на плечо и принимает ее оргазм губами.

Оля чувствует возбуждение. Она практически ощущает на своей коже пар от горячей воды, которая омывает Алёну и Арчера в ее воображаемой сцене любви.

Артур держит Алену в объятиях, пока она сама не отстраняется от него, дарит ему неловкий поцелуй и тянется к полочке за шампунем для волос. Артур выходит из кабинки, оборачивается в халат, сушит свою почти наголо бритую голову полотенцем. Его кожа приятная на ощупь, не белая, загорелая, мускулатура хорошо развита ежедневным физическим трудом. Перед тем как выйти, он вновь целует Алену, говорит ей несколько приятных небанальных слов, может быть, они обсуждают какие-то планы. Алёна остается сушить волосы феном, Артур покидает ванную комнату. За закрытой дверью слышится возня довольной женщины, хлопают шкафчики, стучат о керамику флаконы косметики.

Артур поднимается наверх, заглядывает в спальню к детям, затем к Алле. Он хочет пожелать ей спокойной ночи, но им достаточно обменяться взглядами, чтобы он вошел и закрыл за собой дверь.

Думать о том, что будет между Артуром и Аллой в спальне на мягкой кровати Оле было совсем невыносимо. Одной фантазии об идеальной коже Аллы, о ее прекрасных руках, о высокой тяжёлой груди, которую можно представить и распадающейся на обе стороны от центра, если она ляжет на спину, растекающейся, или колышущейся над тонкой талией в позе наездницы в такт движению ее бёдер. Оля была уверена, что прелюдий у этих двоих не будет. Он просто войдет в неё, и оба они доведут себя до экстаза в минимально короткий, но достаточный срок. Интересно, будет ли Алла смотреть ему в глаза и какие у неё глаза, у Аллы? Добрые ли? Высокомерные?

Оля очнулась, отогнала от себя всё более распаляющую её собственное тело фантазию, встала, открыла крышку унитаза, на которой сидела, и слила ненужную воду. Зеркало над раковиной запотело. «Неужели это я надышала?» – удивилась Оля и медленно перевела взгляд на отражение душевой кабинки позади неё. На долю секунды у нее мелькнула мысль, что она не фантазировала, а застряла здесь на унитазе до конца вечеринки и так застыла в своей нелепой позе окружённая пышной юбкой, что её и не заметили, и всё, что она видела в фантазии, было на самом деле… Но нет, душевая была пуста, Оля даже заглянула в неё, провела рукой по стеклу – сухо. Она вздохнула и вышла в квартиру. «Интересно, а с кем он в итоге спит, Арчер, в чьей постели проводит ночь?»

На кухне ее встретила Алла. Посмотрела прямо в глаза, улыбнулась. Взгляд у Аллы оказался добрым, очень располагающим, приветливым, глаза были ярко-зелёного волшебного цвета.

«Ведьма», – подумалось Оле, и она замерла, испугавшись, что Алла прочтет все её мысли, увидит фантазии, но глаза не опустила, лишь почувствовала, как её щеки опаляет огонь румянца.

Алла не отводила взгляда, её брови приподнялись на секунду в удивлении, а затем она рассмеялась и сказала:

– Он так храпит, что с ним никто из нас не в состоянии спать, ну, разве что в берушах! А в самолёте стюардессы находят ему место в первом классе или любое место в отдалении, ибо это совершенно невыносимо!

Оля рассмеялась. Через час она покинула двухъярусную квартиру под куполом южного неба. Вован проводил её до дома, попытался залезть под юбочки, напроситься на ночь, но Оля, расцеловав его и пообещав дать на следующем свидании, отделалась от него и более никогда не видала. Она не отвечала на его не слишком-то и настойчивые звонки, перестала ходить в клуб «Горизонт». Она даже выкинула из головы адрес квартиры Арчера, постаралась забыть, как выглядит Зоя, Алла, чтобы не выдать себя, не узнать их на улице. С Алёной она встретилась один единственный раз, заглянув в магазин белья. Получила обещанную скидку, объятия и много позитивной энергии, но на приглашение прийти в гости ответила отказом.

Оля точно знала, что идеальных семей не бывает, что жизнь состоит из сотни, тысячи мелочей, усталости, обид, неоправданных ожиданий и перепадов настроения. Оля не была идеальной. Она знала, что чем больше будет смотреть на них, тем больше будет замечать недостатков. Она хотела оставить тот летний вечер, террасу, богатый стол, живое, осязаемое чудо обаяния Арчера и его таких разных и прекрасных жён, обладающих даром телепатии там, в мире идеальной и сбывшейся фантазии. Оля обернула воспоминание о том дне в мягкую рисовую бумагу, положила в бархатную коробочку в форме сердечка и берегла как талисман. И каждый раз, когда она открывала коробочку, вспоминала царственные жесты Артура, идеальный порядок его жизни, зелёные глаза Аллы и даже упитанную кошку Зои, лицо Оли озаряла улыбка, и сердце её переполнялось настоящей любовью и чистой верой в будущее.

А когда солнце падало за горизонт и небо заполняла тьма, она приходила к нему, садилась, раздвигала свои колени, смотрела ему прямо в глаза и говорила:

– Смотри на меня, – говорила она ему, – смотри, какая я. Вот я перед тобой сижу такая, как есть.

Цвета красный, оранжевый, жёлтый.

– Бери меня, мни, ломай кости, сжимай, ешь, входи снизу, пробивай насквозь, отрывай по кускам, рассматривай, гладь, носи, вминай в траву, закапывай в землю, наполняй, селись во мне, замирай и спи, обнимай изнутри, прорывай пальцами, сжигай, развевай по ветру, вдыхай меня. Я буду любить тебя.

Она смеялась, касалась рукой пола, и на другом конце океана Земля перегревалась от нахлынувшей на неё волны жара, из песка росли города и травы, и яркие птицы взлетали над кронами изумрудных лесов и кричали небу: «Мы есть!».

Когда солнце падало за горизонт и небо заполняла тьма, он вставал перед ней в полный рост, расправлял плечи и говорил:

– Смотри на меня, вот я перед тобой стою такой, как есть.

Цвета синий, зелёный.

– Бери меня, запрыгивай на спину, обвивай ногами, проникай в жилы, растекайся по мне синей кровью, вгрызайся белыми зубами, разливайся горячим потоком, стекай по буграм моих мышц к земле и становись ею. Прорастай во мне, поднимайся к моим коленям гибкой травою, оплетай меня, ешь моё мясо, расти на мне и раскрывайся бутоном, созревай и умирай маленькой птичкой в моих сильных ладонях. Я буду любить тебя.

Он касался рукою пола, и на другом конце океана просыпались хищные звери, поднимали головы к звёздам, посылали сигналы в Космос.

А когда солнце вставало и заливало мир светом, она пряталась под кровать, где пыль и красный паркет, замирала червивой мумией, замерзала снегуркой, куклой.

А он пятился в угол, поднимался к потолку, сжимался высохшей кожей и замирал там неслышной тенью, сгорал в утреннем свете, осыпался пылью за шкаф – вот почему там всегда так пыльно.

Цвет белый.

А на кровати просыпались двое. Они открывали глаза, потягивались, и чесались, и смотрели друг на друга, и говорили «привет», пряча зубы и мечтая о чашке кофе, зубной щётке. Они опускали ноги и руки и ставили их на Землю.

И когда они касались пола – в этом мире ничего не менялось.

Она была маленькая, как ребёнок. Сколько ей было нужно? От половины бокала вина она хмелела, становилась весёлой и неразборчивой. Память, правда, не теряла никогда, а хорошо бы.

Костик всегда делил вино сам и наливал ей первой и сразу много. Только если в компании была его жена Милана, тогда про Ваську как-то забывали, как будто намеренно, чтобы она знала разницу, как это – быть второй.

Но Милана не только работала, как мы, лоботрясы, но и училась на вечернем отделении университета и поэтому в компании появлялась редко.

Об этом все знали. О спортивном интересе Костика: напоил и потащил в кусты. Все знали, но молчали. Никто не мог поверить, что Васька против, что ей это не нравится. Я, может, тоже не верил, но знал, что это неправильно, только не с ней, и поэтому, как только разливалось вино, выключался свет и в комнате, на поляне, у костра или у реки становилось уютно, а разговоры казались липкими, я был на страже. Как придурок, я ходил по кустам, включал свет в прихожих, в туалетах и кладовках и с поддельным недоумением на лице восклицал: «Ох, извините, я и не думал, что кого-то потревожу!». Хотя за месяцы подобной охоты мог бы уже поменять текст на «туки-туки, Василиса, туки-туки, Костик!».

Я знал, что у них ещё ничего не было, я всегда заставал её полураздетую, в распахнутой блузке или в задранной до макушки водолазке, а он всегда ещё был одет. Всегда. Были бы они куда опытнее или старше, точнее, была бы Василиса куда опытнее, за то время, пока я их искал, они бы успевали всё сделать два раза. Но нет. При упоминании слова «любовь» у Васьки щемило в сердце, а не в трусах, поэтому я всегда успевал им помешать.

Пытался ли Костик меня бить? Нет. И не только потому, что я почти калека – некрасивый, хромой, часто с костылями, нет, больше всего он боялся, что я расскажу правду Милане. Говорила ли со мной Васька? Да. Она рассказывала мне о своей любви, не к Костику, конечно же. И не ко мне. Она безответно любила нашего общего друга, достойного, но равнодушного к ней парня. О том, что происходило в кустах после выпитого вина, она предпочитала молчать. Я же понимал, что в темноте, в тумане опьянения, в тяжёлой боли неразделённой любви она даже думала, что это неплохая идея – переспать хоть с кем, да хоть с Костиком, хоть стоя, хоть на консервах в кладовке или на холодном унитазе в общественном туалете, лишь бы уже отстал и лишь бы уже лишиться этой иллюзии о добрых принцах и принцессах, о том, что чувства сильнее похоти, сильнее смерти.

А потом Милана покрасила волосы в какой-то радикальный цвет, и они поссорились с мужем. Был скандал и почти развод.

– Она меня позвала в бар, – рассказала мне Васька по телефону, – плакала и просила, чтобы я рассказала ей всё, что знаю, о Костике с детства, с кем и когда, мол, мы росли в одном дворе, ещё и работаем вместе, мне виднее. Клялась, что это последняя капля, что он её недостоин, что ей только нужно точно знать об изменах.

– И ты, дура, рассказала?

– Да, про всех, кроме себя. Язык не повернулся. Да и не было у нас ничего.

– А кто поверит?! Если уже говорила правду, надо было до конца сказать или молчать, не лезть.

– Я об этой сучке даже слышать не желаю! – заявила мне Милана при случае. – Мне Костик всё рассказал. Почему она о себе не рассказала, гадина?

– Так ей стыдно было.

– Стыдно? – Милана бросила трубку в недоумении и уехала с Костиком в Италию в примирительное путешествие.

Я тоже уехал, получил грант на обучение, затем стаж в газете в Америке. Но мы не могли не вспоминать тот случай, так как Василису стёрли в порошок и, кроме меня, у неё никого не осталось.

– Она сразу к нему побежала. С правдой. Я в ванной сидела, она звонит, спрашивает: «Это правда?» – я и отвечаю: «Да».

– А что правда-то?

– А какая разница? Я так плакать хотела, что и говорить не могла.

Васька не жалуется, я далеко, через океан плохо слышно, а может, плачет?

Ваську с работы уволили стараниями Костика, да и вся команда приложилась. Ей просто объявили бойкот. Ну да, по кустам таскалась с женатым мужчиной, а потом ещё и трепалась обо всех: о секретарше генерального, о региональных менеджерах, о похотливой дуре из отдела косметики и холодной красавице Вике – жене поставщика. Все против неё ополчились, и, несмотря на то что работала она лучше других, её уволили с позором, без записи, без рекомендации, так что начинать пришлось с нуля. И она начала.

Я приезжал иногда в родной город. С Миланой тоже встречался, но наедине – никогда. Хоть Костик и не любил меня люто и знал, что я безобидный, но вдвоём с женой не оставлял, и я не понимал, почему, какое удовольствие он находит в общении со мной? В обсуждении раковых больных и детских домов, приютов для алкоголиков и прочей дребедени, которой занималась Милана и которая заинтересовала и меня как журналиста. Только через 10 лет после того скандала и изгнания Василисы я встретился с Миланой один на один случайно в баре – всё такая же красавица, всё так же замужем за Костиком, всё так же добра. Костик возглавил ту фирму, из которой когда-то выгнали Василису. Милана мужу во всём помогает, хотя были у них скандалы и ловила его на горячем, но он всё отрицал, как и положено, отрицал долго и упорно, и Милана после скандалов, попыток покончить с собой и торжественных последних, самых железных клятв прощала и вновь обретала смысл жизни. Милана была по-настоящему доброй, незлопамятной и преданной, да?

– Ты до сих пор дружишь с этой дрянью? – её лицо вдруг изменилось, куда делась улыбка?

– Да, ты себе не представляешь, чего ей удалось добиться…

Она меня перебивает:

– И не хочу даже слышать, не интересно!

– Столько лет прошло, было бы из-за чего злиться?

– Было бы из-за чего? – коверкает она мои ужимки. – Она охотилась за моим мужем, тягала его по кустам и подворотням, трахала при любой возможности, потом оговорила всех в фирме, всех! Костик мне всё рассказал! Рассказал, как она к нему приставала! Думаешь, я не искала подтверждений? Я ей сразу позвонила, спрашиваю: «Это правда?» – она мне такая: «Да», – сука надменная! Она мне чуть жизнь не испортила!

Испорчу ли её жизнь я? Сейчас?

– Вася, ты, когда в ванной Милане «да» говорила, ты знала, что подтверждаешь?

– Тогда не знала, но буквально на следующий день поняла.

Маленькая собачка – всю жизнь щенок, Васька была по-прежнему хороша, как в двадцать.

– Почему ты не опровергла?

– А кто бы поверил?

– Меня бы позвала.

– Ты уехал, и я думала, ты всё знаешь, позвонишь ей и всё расскажешь. Почему ты не опроверг сам? Сегодня?

У меня перехватило дыхание. Мне даже в голову не могло прийти, что всё так сложно.

Она только улыбнулась. Годы одиночества, та история стёрла всех её друзей в один день, отбросила на километры назад, научила не доверять взрослым. А она сидит тут напротив меня, пьёт вино и изо всех сил старается не испортить годы нашей дружбы.

Настал день, когда она устала. Она устала и сказала: «Милый, я ухожу от тебя». И прежде чем начался ад, и прежде чем она пожалела о своих словах, он наговорил ей кучу резкостей, и она, ухватившись за них как за спасательный круг, встала, обула туфли на каблуках, сказала: «Ах так?!». И прежде чем он успел что-либо ответить и заставить пожалеть его, она хлопнула дверью и ушла.

Позже она сидела в красивом баре, и пила водку со льдом, и разговаривала с подругой о жизни, которая у неё так и не началась. «А как же дети?» – спросила подруга. «Дети пусть останутся с ним, я буду брать их на выходные, покупать им подарки, водить в зоопарк и кино, я буду выспавшейся и отдохнувшей, и мне будет с ними интересно и весело». Через 10 минут молчания подруга оплатила счёт и ушла.

Он звонил, она не отвечала. Он присылал фото плачущих детей, она их стирала, не глядя, удаляла и грызла пропитанный водкой кубик льда, вызывая зубную боль. Он писал: «Мне завтра на работу, кто отведёт детей в садик?». Она отвечала: «Ты. Мне тоже на работу. Я справлялась каждый день».

Потом она села в машину, откинула сидение и заснула тяжёлым сном без сновидений, от слёз было трудно дышать, но она справилась и не умерла той ночью.

Утром она сунулась было в дом, но ещё на подходе услышала плач детей и его крики и поняла, что стоит ей зайти – он бросит всё, выскочит из дома, и она увязнет, утонет, усохнет, обнимет их и снова забудет о себе. И тогда, прежде чем жалость к себе поглотила её, прежде чем любовь к детям заломила ей руки, прежде чем голоса её матери и матерей всех матерей заглушили, размяли и раскрошили в ней желание жить иной жизнью, она остановилась, развернулась и снова ушла.

Тогда она поняла, что дороги назад не будет.

Она работала в салоне коллекционных машин. Она знала всё о двигателях внутреннего сгорания, о карбюраторах, глушителях, красках, лаках, кожаных сидениях на троих и куче других мужских шалостей, но она не знала, что при всём при этом ни один мужчина не примет её сторону.

«А как же дети?» – спросили её коллеги. «Я родила их, это уже очень много, я сформировала их, но я не должна провести с ними всю свою жизнь, да? Также как вы». «Нет, – говорили коллеги. – Ты должна».

И тогда она поняла, что прямой дороги тоже не будет.

«Вы нарушаете все поведенческие нормы, все коды и предписания, – сказала ей судья. – Дети должны остаться с матерью».

И прежде чем она сказала «не хочу», и прежде чем ей перекрыли выезд за границу, прежде чем назначили психиатрическую экспертизу, прежде чем написали на работу, спровоцировав увольнение, он привёл детей в зал суда, вышел в туалет и более не вернулся.

«Хорошо, – сказала она судье, – хорошо, я люблю своих детей, и возьму их с собой в путешествие по свету, и буду жить с ними так, как хочу, до свидания».

И прежде чем она успела встать, судья сказала: «Нет. Вы не можете вывезти детей без разрешения отца, и вы не можете вывезти детей без разрешения школы, и вы не можете…».

И прежде чем судья закончила говорить о тысяче «не можете» и сотне «должны», она вздрогнула от острой зубной боли, очнулась от мыслей, выплюнула ледяной осколок в бокал с водкой и оглянулась.

Перед нею сидела подруга, и прежде чем она сделала дурацкий жест бровями и сказала: «Завтра я вас познакомлю, он тебе понравится!» – она встала, оплатила счёт за водку, вышла из бара и улетела первым же рейсом куда подальше. Потому что одиночество – от слова «один». Сладострастие – от двух слов: «сладкий» и «страсть», ударовибростойкость – из трёх, а женщина – это такое дурацкое слово, которое состоит из множества «ты должна», тысячи «ты же мать», миллиона «раздвинь ноги пошире» и ни одного «___________».

Я знаю, что вы бы хотели получить ответ, но эту пустоту придётся заполнить самостоятельно.

Жила была Романтика,

Утонченная натура, губы бантиком.

Крутилась-вертелась, просачивалась мелочами,

Питалась плохо, однообразно, да и то в основном ночами.

Страдала от одиночества, теряла с миром гармонию,

Пока не превратилась она в церемонию.

В Ритуал.

В ответы на ожидания,

которые приходят и удовлетворяются

Строго по расписанию.

Что лучше – посмотреть порно одной или заняться сексом реально?

Для меня всегда ответ однозначен – посмотреть порно.

Почему? Да потому что я бабочка, цветочек, невинная девочка!

На самом деле я не люблю думать, соображать. Я не люблю сюрпризы. Я не люблю, когда ломают дом, где я жила, я не люблю, когда в магазине нет знакомого мне продавца, я не люблю изменения. Я бы с удовольствием осталась маленькой и играла бы в куклы, а тут на тебе – есть какие-то сексуальные позывы.

Я не люблю наркотики, я люблю все контролировать. Я не люблю, когда мне указывают, что надо делать. Я люблю, чтобы все делали то, что я хочу. В кукольном домике я полновластная хозяйка, и в просмотре порно видео я тоже хозяйка. Я смотрю только те видео, которые я хочу, столько времени, сколько я хочу, возвращаясь на те моменты, на которые я хочу.

Я ненавижу запах спермы, как запах тухлого яйца, он всегда вызывает рвотный позыв. Я ненавижу запах остывшей слюны. Я ненавижу, когда, потрогав меня внизу, мне суют эту руку под нос – я ненавижу свой запах тоже.

В сексе нас двое, и надо думать об удовольствии этого второго, а я эгоистка и хочу спокойно наслаждаться сама.

Так вот, смотрю я порно, вся мокрая, глаза сухие, так как забываю моргать, и тут на тебе, сюрприз, в дверь стучат. Казалось бы, самый подходящий момент для мужика с большим членом появиться на моем пороге. И точно, открываю дверь, а там именно мужик с большим членом, то есть мой ебарь. «Какая удача», – подумала бы на моем месте, наверное, другая мокрая девушка. Я же его ненавижу за то, что прервал такое прекрасное занятие. Но все-таки я готова принять его в себя.

Но вот как он всё портит:

– Я так устал, на улице жара, – он валится на кровать, – попить налей чего-нибудь!

Я хочу, чтобы он зажал меня в угол, спустил мои треники и оттрахал быстро, сильно, не говоря ни слова, можно даже в попу, но только без слов, и чтобы тут же свалил и оставил меня наслаждаться ощущениями, затем принять душ теплый и поспать.

Но нет, вместо этого мне, как собаке, дают команды: принеси, сделай.

Приношу ему воды.

– Ещё, – просит он.

Я думаю про себя: «А у самого ног нет? И рук тоже? Инвалиды мне не нужны!».

Но правила этикета требуют принести ему ещё стакан воды.

– Сядь, у меня такой день был на работе, – начинает он двадцатиминутный рассказ о денежных махинациях. Может, правила этикета соблюдает? Правила, которые требуют сначала поговорить? Я же высыхаю, а мой мозг, как на контрольной по математике, напрягается, пытаясь понять, что там в его бизнесе происходит. Я кричу про себя: «Что за мудак?! Пошли его на… не хочу ощущать себя тупой!».

Он:

– Ты умеешь делать массаж?

Я:

– НЕТ!

Двадцать пятым кадром по его жизни проходит мать.

– Кто-кто ты по профессии?! – спрашивает девушка на первом свидании и заливается смехом. – Сиделка?!

И тут же мать проступает тенью, звенит в ушах: «Ты урод, просочился сквозь спираль, пустое место, дрянь! Да если бы не ты, я бы сейчас на большой сцене была! Сволочь!».

C₁₄H₁₁Cl₂NO₂. Дихлорфенил-аминo-фенилуксусная кислота в виде натриевой соли. Диклофенак. Нет боли.

В матери живёт страшный зверь. Он родился от любви к отцу. У отца короткие пальцы, он прекрасно играет на трубе и умеет рассказывать смешные истории. Когда он любит другую женщину, мамин зверь отращивает глаз, или лапу, или длинный палец на шестой руке.

У зверя уже сотня глаз, десятки голов и мощная печень. Зверь голоден, и ему точно не нравится детский смех.

Соседи перешёптываются на лестничной клетке, решают, вызвать ли милицию. «Господи, почему он так громко кричит, она его совсем убьёт».

C₁₀H₁₅N. Метил-альфа-метилфенилэтиламин. Метамфетамин. Нет сна.

От страха перед матерью он заводит собственного зверя. Размером не больше котёнка. У него всё в порядке с анатомией, он мил, элегантен, умён, увлекается английской литературой. Он может произнести звук [θ] как native speaker и прочитать несколько сонетов Шекспира. Он может менять ритм фрикций, замирать и ускоряться, делать одно глубокое проникновение через каждые три раза, держать темп часами и при этом не кончать. Все победы и достижения заносятся в маленькую книжечку мелкими печатными буквами железными крючочками на материнском бюстгальтере.

«Слышь, ты чего пялишься, я ж тебе мать, мне жарко. Помоги застегнуть лифчик».

C₉H₁₃NO₃. Гидрокси-2-(метиламино)этил. Эпинефрин. Всё помню.

Маленький зверь никому не верит и во всех подозревает обман. Ему сносит крышу от тишины, он ищет, вынюхивает, высматривает, к чему бы придраться. Он талантлив, он взрослый мужчина в расцвете сил, он не верит в напускное спокойствие. Больше всего он боится, что на него ненароком наступят, нет, не так «специально наступят», поэтому он первый впивается в лодыжки, просачивается под кожу, проникает в череп и кричит через глазницы. Червями сыплется незаслуженная брань: «Что это? Петрушка? В супе? Ты специально? Ты же знаешь, как я ненавижу этот запах! Чего ты орёшь, он не был настолько горячим! Ну зайка, я не хотел, поехали в больницу». Затем он учит наизусть ещё один сонет и заводит новую записную книжку.

Когда мамин зверь наконец прорастает метастазами, его зовут к ней как лучшего специалиста по паллиативной медицине.

– Самое прекрасное из искусств – это театр, – говорит она, опрокидывая переполненное судно, суча ногами, теряя контроль над длинными красивыми пальцами с идеальным маникюром.

– Нет, мама, самое прекрасное из искусств – это фармакология, – отвечает вместо него зверь, и впервые за много лет сын спокойно засыпает, освобождая место.

C₁₇H₁₉ClN₂S. Хлор диметил-фенотиазин-10-пропанамин. Хлорпромазин, аминазин. C₂₆H₄₂Cl₂N₂O₆. Диплацина дихлорид, белый порошок.

Не двигаюсь.

Однажды я шла по улице за парой древних старушенций.

Шанель, Диор – вот их ответ деменции.

Ирида-стайл.

Заутюженные складки брюк, шёлковые блузы – модницы.

Приталенные жакеты и сумочки через плечо.

Сквозь сиреневые локоны завивки, если чо,

Виднеются дома и деревья с той стороны улицы.

Не густо.

Одна из этих див что-то рассказывала другой,

Жестикулировала рукой,

Не иначе как о моде,

О показе в Милане, или о поэте, или о погоде.

Она была вежливой и аккуратной, очень вежливой и очень аккуратной. Больше всего на свете она опасалась неловких ситуаций. И парень у неё был под стать – он избегал любых неловких ситуаций, иногда он избегал ситуаций вообще, чтобы не дай бог не попасть в неловкую. Так они и жили – вежливо и без ситуаций. Каждый у своих родителей, так было привычнее, а то вдруг на новом месте что-то пойдёт не так и станет неловко? Он делал ей подарки, стеклянное сердечко на серебряной нитке, например. Она делала ему минет на день рождения. Неловко, зато по расписанию.

Жизнь Кати, напротив, была неудобной, как маленькие колготки: натянуть можно, а ходить уже тяжело. Ежедневно, ежемесячно и ежечасно Катя что-то натягивала: свою зарплату – на расходы, четыре или пять часов времени – на здоровый сон, короткий вечер между окончанием работы и «пора идти спать» – на общение с детьми, стирку, готовку, помыть посуду и не забыть вынести мусор, а то кошки всё разнесут за ночь, единственные приличные джинсы – на располневшую от доступного и дешёвого хлеба попу. Неудобно, но иначе у Кати не получалось.

Её попросили остановиться на выходе у раздвижных дверей. Её толкали тележками, на неё неодобрительно косились, к ней в сумку залезли, всё вытащили, сверили с оплаченным чеком. Это было очень неловко. Она была настойчиво вежливой.

– На каком основании вы меня остановили? – вопрошала она охранника, который грубыми пальцами тискал баночки с её анчоусами, ворочал перед глазами чек, сверяясь с написанным.

– Мине сказали, и я делаю.

– Но вы самостоятельно приняли решение остановить именно меня, я же видела, вам никто не подсказывал, – она не унималась.

– Чиво?

– Я спрашиваю: почему меня? Почему вы выбрали именно меня? Я показалась вам подозрительной?

– Девушка, я же сказал: мине сказали, и я делаю.

– Но я никого подле вас не видела, вы даже в магазин не заходите! На каком основании весь этот досмотр?

– Чего вы от миня хочите?

– Я?

Она вернулась домой поруганная, обиженная, и он принёс ей подарок. На работе раздавали щенков, и его убедили, что это будет прекрасный спонтанный жест любви. Всё, чего он хотел, – это подарить ей щенка, вернуться домой и помыть руки. Всё, чего хотела она, – это восстановления справедливости, письма с извинениями или как минимум дружеских объятий. Они поссорились прямо на пороге. Она вынесла ему коробку с подношениями: сердечко, книжка, блокнот и щенок. Он подхватил ящик, внимательно изучил содержимое, сверяясь с внутренней описью. Она позлорадствовала над его мелочностью, он фыркнул и ушел. Она смотрела ему вслед с балкона и злилась. Он знал, что она смотрит, поэтому демонстративно открыл мусорный бак и вышвырнул в него коробку. Затем он уселся в машину и сделал вид, что занят. Она ожидала получить сообщение, проверила телефон и компьютер, но сообщений не было. Он наблюдал за ней, она наблюдала за ним. Каждый думал: слабо, сейчас побежит, и откроет, и заберёт себе книжку или блокнотик, но точно не сердечко, духи ещё были там в целлофане.

Катя тоже попала в переделку. Она возвращалась с работы как всегда на велосипеде. На узкой односторонней улице, с двух полос заставленной машинами, за нею пристроился Рено-пирожок. Нырнуть было совершенно некуда, и Катя обернулась к водителю со своей самой очаровательной улыбкой, мол, прости, брат, скоро подвинусь. В машине было двое, один держал свои босые ноги на панели, и курил, и жестикулировал злобно: ну давай, давай уже! Катя притормозила и прижалась к обочине так близко, как только могла. Пирожок притормозил, и из него раздалось:

– Дура, блин, велосипедная! Джинсы себе новые купи, да?

И уже на ходу в голову:

– Жопу прикрой, да?!

Катя расплакалась. Не сразу, конечно, минут пять пыталась наплевать и забыть и отчаянно тянула джинсы наверх, а футболку – вниз, расправляла плечи, втягивала размякший после недавних родов живот, но потом расплакалась.

По улице медленно двигалась мусороуборочная машина.

Ей хотелось вернуть духи в целлофане и сердечко.

Ему – посмотреть, как ей будет неловко копаться в мусорном баке с зелёной грязной крышкой. Он даже отъехал на два дома в сторону и затаился там за деревом, вытер руки влажной салфеткой.

Катя вела велосипед и вытирала слёзы, ей в спину дышал мусоровоз.

Что-то привлекло её внимание, какая-то возня, визг и царапание. Катя прислушалась. Звуки доносились со стороны мусорных баков. Катя открыла первый, тот, что был с краю. Заглянула, не обращая внимания на запах вчерашних подгузников.

– Ну, вот ещё, женщина, будем в мусоре копаться? Отойдите!

– Сейчас, сейчас, – Катя бросила велосипед, перекрыв подступ к бакам, ощупала и открыла одну за другой все пять заляпанных крышек. Из груды бумаги и овощных очистков извлекла черный плачущий комочек, прижала к груди и снова расплакалась, на этот раз с облегчением.

Можно думать о себе всё, что угодно, но жизненные обстоятельства проявят совершенно иные качества. Даже то, что казалось чудовищным, может обернуться свойством, с которым придётся жить. Либо не жить. Это уже по выбору. Разве вы никогда не задавались вопросом: «Неужели я такой, такая?». А в ответ эхо: «Такая, такая…». Ну и далее: «Да ладно… не может быть». А в ответ: «Может быть, может быть…».

Она делала блины на масленицу и не только

по рецепту, которому обучила её мама:

Молоко, дрожжи, яйца, записано, всего сколько.

Пекла на сале, подавала с икрой или с маслом, но ни в коем случае не с творогом.

Он хотел её везде, имел стоя.

Не давал ей покоя.

Стоило ей повернуться к нему попкой,

Он отодвигал членом её бельишко и входил своей скобкой

по-сухому.

Она стонала громко и часто, крепко держась за перегородку туалета.

А если молчала,

Всё затягивалось на долгих 10 минут, ей было больно, но она не раскрывала секрета.

Рецепт: стакан тёплого молока, дрожжи, сахар, подождать, мука, подождать, смешать, добавить одно яйцо. Ещё добавить сахару, соли, муки, замесить тесто и печь блины на сковороде, смазанной салом. Подавать лучше с красной икрой, можно с вареньем, но точно не с сыром или творогом.

Он любит стоя. Чуть присев сзади или на весу. Мне лень напрягаться, висеть кулем на стене не доставляет удовольствия, и я ищу любое возвышение: стол, книжную полку, копировальную машину, холодильник в супермаркете. Да, было и такое, потом неделю валялась больная. Стоит только повернуться к нему попой или указать на удобную платформу, как у него уже стоит. Хожу в основном в платьях, джинсы – только если не хочу секса вообще. Он долбит меня, не снимая трусов, мои отодвигает членом – и привет, часто по-сухому. Мне надо стонать, если я не издам ни звука, он может кончать два часа, и тогда мне становится худо. Тяжело сосредоточиться на себе, когда висишь на стенке общественного туалета и думаешь только о том, чтобы не упасть. Один раз такое случилось, и было неловко, а ему больно – член перегнулся при полном стояке, и он выл от боли два дня. Так что я не могу не стонать. Ему нравится мой голос, моё участие, а я смотрю на него, полностью отстранившись, на себя тоже, и мне и смешно, и стыдно. Не стонать я могу только в кинотеатре. Даже лучше не стонать, потому что стоит мне открыть рот, издать звук, как мы уже не в зале, а в туалете, и я трясусь на сливном бачке в лучшем случае долгих десять минут, пока он не кончит. Я же люблю ощущать его пальцы. Он обнимает меня за плечи той рукой, что ближе, а другой пробирается сквозь ткань белья и мнёт, и ищет, каждый раз по-новому. Иногда может просто запустить туда руку и ждать, вдыхая мой запах. Его лицо лежит на моём плече, я закрываю глаза, а он вжимается в моё тело, впитывает каждый вздох, каждый удар сердца. Я наедине с его рукой и огромным пустым пространством кинозала.

Рецепт: 3 яйца, соль, стакан молока, мука, размешать густо, чтобы рука болела, залить стаканом кипятка, размешать и не обжечься брызгами горячей воды, подсолнечное масло и, может быть, ещё молока. Испечь на чем угодно, подавать с мясом, потрохами или сладким творогом с изюмом.

Я привыкла к кинотеатрам. Мы ещё стоим в очереди за попкорном, а я уже мокрая. Было очень легко приучить его к этой забаве. Я нашла один из финальных показов, когда залы не наполняются, бросила ему на колени свой полушубок и подрочила от всей души, хихикая ему в ухо каждый раз, когда он убирал мою руку. Шептала: «Ну что ты, дурачок, нет же никого рядом», – и он сдался. Через два фильма он знал, что делать, и был рад, что я не трогаю его член. Я кончала быстро, часто просила второй раз, он уступал и врал, что не любит театр. Боялся. Сам любил меня облизывать. Начинал с поцелуев, потом уши, плечи, грудь. В этом месте что-то шептал приятное, мол, как он её любит или какая она такая – в общем, всякое. Потом только снимал нижнее, я же мёрзла полуголая, а ведь уже могли кончить и спать в своё удовольствие. Часто он облизывал всё и внизу, но кончить не давал, потому что не чувствовал ни хрена, действовал по программе. Поезд вышел со станции «Поцелуи», дошёл на станцию «Я вошёл», а, а, а, и Конечная, просьба освободить вагоны. Между станциями «Вошёл» и «Кончил» была как минимум одна пересадка. Со временем, когда даже ему всё это наскучило, количество пересадок стало увеличиваться, нарастая в нервном напряжении. Здесь? Может, здесь? Или здесь? Один раз поезд так и не прибыл. Потом ещё раз, и когда он стал теряться в дороге чаще одного раза в неделю, мы расстались.

Рецепт: Я купила весы. 155 граммов молока, 207 граммов муки, 5 граммов соды, 10 граммов яблочного уксуса, одно яйцо размера М или 2/3 яйца размера L. Печь – ни разу не получилось испечь правильно. Подавать с перетёртыми лесными ягодами с сахаром или со сливками, взбитыми с пудрой и ванилью.

У этого каждый раз что-то из книжки. Было интересно. Обмазались вареньем, целовались на пляже, совокупляться в песке было совершенно дурной затеей. Все места натёрли, а ведь взрослые уже люди, могли подумать об этом заранее. С удивлением обнаружила, что я первая девушка, которая согласилась на его фантазии. Другие стеснялись и не давали. Именно поэтому он меня бросил и женился на скромнице. Но до этого мы опробовали все позы. С ним было легко. Так же, как он стоял за моей спиной и следил за тем, как я режу картошку на ужин, точно ли отмеряю по 4 миллиметра и купила ли я кулинарные весы для приготовления блинов и сладостей, я, в свою очередь, говорила с ним во время секса, давала указания, и это ни разу не повлияло на эрекцию. «Подлезь сбоку, да, между ногами, да, под таким углом. Заткнись. Быстрее. Руку сюда. Спасибо». Ритмы тоже. Как дирижёр: глубоко, глубоко, три мелких или три мелких, один глубокий и пауза. Пауза, пауза.

Рецепт: содовая вода «Швепс», мука и две ложки растительного масла. Сахар, соль по вкусу. Пропорция неизвестна – лить и сыпать одно в другое, пока не получится то, что нужно. Жарить на растительном масле, подавать с вареньем, а ещё лучше есть горячими сухими со сковороды.

С ним было легко, он просто трахался один, два раза, пока не спросил вкрадчиво: «А если я тебе полижу, я не паду в твоих глазах?». Да нет как бы, чего уж. Он зализывал меня до дырок. Уже через три дня попросил сесть ему на лицо. Я села и регулировала его страсти расстоянием от языка, держала за плечи, если он порывался последовать за моими бёдрами выше и выше. Обе его руки были заняты моими дырками – одна во влагалище, другая робко проникала в анус. Глубже и глубже, мелкими движениями, настойчиво, аккуратно. Смачно кончив, я положила свою руку ему на член. Тот лежал вялой тряпочкой между расслабленными яйцами. Я удивилась. А ты?

Прежде чем задать вопрос вслух, я подумала: хорошо, что я не послушала старших подружек. В те далёкие годы в стыдливых девичьих разговорах, уходивших далеко за полночь, они делились своим опытом и утверждали, что секс – это дословно «навалился, подёргался, посопел, отвалился и заснул». Затем делились рецептами блинов и способами стирки. Я будоражила себя образом этого грубого монстра.

– …который навалится на меня, раздвинет силой ноги, войдёт, попыхтит и кончит, отвалившись в полусне, – сказала я.

Он странно посмотрел на меня. Я не поняла его взгляда и заснула в томном сладком удивлении, довольная, разнеженная удовольствием и властью.

Проснулась снова одна.

Рецепт_

Зайка: Мама мне всё говорила при каждом разговоре, что нужно самообразовываться постоянно и читать книжки, чтобы было, о чем поговорить с окружающими. Особенно надо читать то, что и все вокруг читают. Так я и поступила. Посмотрела на пляже, какие книжки читают вокруг меня, и с удивлением обнаружила, что все читают одну и ту же книжку – «50 оттенков серого». Для еще большего самообразования я купила эту книжку на разных языках неродных, чтобы улучшать по ходу дела и свою грамотность.

В итоге после прочтения, как я писала с ошибками, так и продолжаю писать, но зато сексуальная фантазия моя точно встрепыхнулась. И решила я искать себе француза, они известные крутые любовники, барьеров не знают и явно поймут и одобрят мои фантазии. Наш мужик по попе-то шлепнет, а вот чтобы на ошейник посадить, молоко в блюдце налить и на пол поставить – это не каждый решится.

Так вот, француз, как я правильно угадала, меня во всем поддержал, но только потом вернуться в русло нормального секса не получилось. Созданный образ, как герой книги, жил сам по себе и меня не слушал. А француз решил воплощать свои фантазии или, может, думал, что угадывает мои. Не знаю. Но вот только мне пришлось научиться хрюкать, визжать как поросёнок, кукарекать как курочка, пищать как мышка, цокать как белка, выть как волчица. В общем, все приобретённые в трехлетнем возрасте навыки мне очень пригодились.

После зверей пошли люди, встреченные нами на улице, на пляже.

Он мог сказать мне: «Помнишь маму с дочкой, которые пили шампанское за столиком перед нами, тебе еще её плюшевый купальник понравился, так вот, представь себе, что трусики этого купальника соскочили. Что ты будешь делать?».

Птичка: Секундочку, «и решила я искать себе француза». Где подробности? Мне, например, интересно узнать, как можно подцепить француза? Так что будь любезна, подружка, с этого места поподробнее, пожалуйста.

Зайка: Чтобы подцепить француза, надо на пляже загорать без лифчика и, услышав французскую речь рядом, очаровательно улыбнуться. Если они еще не решились к тебе подойти, а тебе уже уходить пора и ждать некогда, то можно достать пляжный теннис-маткот, ракетки две, а ты, блин, одна! Затем окинуть взглядом пляж, поискать, с кем бы поиграть, ведь так хочется грудью потрясти, а не только посветить. Тут уж один из французов точно должен подойти. Если притормозили, так как хуи повставали и им теперь неудобно подняться и к тебе подойти, то подходишь сама и начинаешь лепетать что-то на очень плохом французском. Тут, конечно, завязывается разговор, а ты и язык рада бы подтянуть.

Птичка: Меня заинтересовал момент «мне пришлось хрюкать и мяукать», а он что? И трусики эти? Тебе приходилось исполнять роль девушки без трусов? Где? Дома?

Зайка: Начиналось всё дома, а затем вышло за пределы спальни, конечно.

Вместо секса мне нужно, чтобы на меня просто ложились. Я наполнена глобальным спокойствием и безразличием. Если бы у меня был выбор уметь читать чужие мысли или быть просто очень умным человеком, я бы, не раздумывая, выбрала второе. Людей бесит, когда их полностью знают, а они остаются в неведении. Умными же все восторгаются. Умные всего добиваются, а я так много чего хочу! Хочу освоить программу трёхмерной графики, уметь делать интернет-странички, хочу научиться водить машину и увидеть себя с разными прическами и цветами волос. Хочу много читать, хочу закончить высшее образование, завести хороших друзей, съездить в Испанию. Хочу, наконец, перестать терять свои вещи!

Насчет трусиков, мне приходилось играть разные роли, что вот, мол, я встать не могу с кресла, купальник-то развалился, и я беспомощная такая, ищу, чем прикрыться, а он мне, значит, помогает и в конце всегда пользуется моим безвыходным положением.

Затем игры стали сложнее. Он просил меня находить кафе в городе и назначить ему свидание, но адрес не говорить, а давать ему знаки, намёки, например, только название улицы или фото из окошка. Если он не успевал меня находить за пять-десять минут, я должна была снимать с себя один предмет одежды. Так подсказка за подсказкой, пока он не находил меня и тогда тащил в туалет или на улицу, в переулок, в подъезд. Иногда я его искала, но раздевалась всё равно снова я. Один раз я нашла его в университетской библиотеке, и так как к игре не была готова и надела слишком мало предметов, то в отдел немецкой философии забежала почти голая. С друзьями своими он меня не знакомил, я же так хотела ему нравиться, хотела, чтобы он кончал быстро и особо меня не беспокоил, хотела, чтобы дарил подарки, и даже забыла, что всё началось с книжки и маминого желания устроить мою жизнь.

Как вдруг вся эта весёлая, но ничем не облегчающая мои страдания жизнь закончилась. И вот как это было: мой француз просто исчез. Я пришла в квартиру, которую он снимал, а в ней пусто. Чисто и пусто, и, что самое обидное, даже моих вещей не осталось. Всё, что я успела к нему перетащить, забыть в стиральной машине или получить в подарок, – всё это исчезло.

Я могла многое понять, может, он женат или задолжал за квартиру, может, он шпион иностранной разведки, но зачем трогать мои вещи?!

Вещи – это единственная постоянная в уравнении моей жизни. Вещи не предают, не уходят к другой, не говорят тебе колкости, не упрекают двойкой по математике, не заставляют тренироваться до темноты, потому что «медали не дают за красивые глазки». Платья, сумочки, толстовки и серьги не болеют раком, не разводятся, не женятся на новых тётях, и не рожают братиков, и уж точно не просят у тебя в долг. Но даже они теряются, и их, этих самых верных друзей, кто-то может взять, украсть, сложить в пакет и выбросить в мусорный бак! Земля ушла у меня из-под ног, я упала на холодный каменный пол и расплакалась.

Я могла бы пролежать так сутки, я не хотела двигаться, не хотела открывать глаза. Телефон бесконечно вибрировал, докладывая о сообщениях, но у меня не было сил включаться. Мысль о том, что мне может написать француз и рассказать, где он держит мои вещи, заставила меня подняться, открыть глаза и прочитать следующее текстовое сообщение:

«Добрый день. Мне очень жаль, что работа моего детективного агентства послужила причиной личной драмы. Ваш любовник женат и сегодня днём отбыл во Францию по настоянию свой жены, нашей клиентки и заказчицы расследования. По не зависящим от меня обстоятельствам я ознакомился с особенностями вашего характера, вашим образом жизни и другими не менее впечатляющими характеристиками. Я был бы очень рад, если бы вы согласились встретиться со мной в офисе агентства в любое удобное для вас время. Уверен, нам есть, что вам предложить. Вы созданы для частного сыска».

За сообщением шли фотографии. Не мои. Это были француз и другая женщина, как думается, его жена. Вот она даёт французу пощёчину, вот бьёт его сумочкой, вот они садятся в такси. Ни одного чемодана не наблюдалось. Я вздохнула с надеждой и подумала о мусорных баках, о том, что надо успеть их проверить до вечера. Последним сообщением был фотопортрет женщины. Сначала я подумала, что это жена француза, но та казалась намного старше. На снимке была молодая женщина, очень красивая, она сидела вполоборота к камере и смотрела вдаль на что-то, что было вне фотографии. Женщина была очень грустной, и я с удивлением поняла, что грусть эта мне очень знакома, и красный цвет волос знаком, и браслет на запястье тоже – всё было мне знакомо в этой женщине, только я никогда не подозревала, что она настолько красивая. Это была моя фотография. Кто же сделал этот снимок? Кто видел меня такой красивой? Кто бы то ни был, он наверняка женат, подумала я и написала ответ: «Я хочу получить назад свои вещи».

Через десять секунд пришло новое фото, на котором я увидала пакеты со своими вещами в интерьере красивого офиса. Следом пришло сообщение с адресом и приписка: такси за наш счет.

Я вышла на улицу и взмахнула рукой.

Agence de Détective Privé – было написано на табличке. Никаких названий вроде «Максим и сыновья» или «Формакс», «Лунный Свет», «Алиби», «Зоркий Глаз» и так далее.

Просто «Частное детективное агентство», но по-французски.

Меня встретила красивая женщина, на вид старше меня в два раза, она распорядилась деньгами, заплатила таксисту и через богатое лобби огромного современного здания проводила в офис агентства, который находился на высоте двадцать седьмого этажа. Лицо женщины было непроницаемым, я ничего не могла понять и не хотела тратить усилия.

– Максим, – представился начальник, я не удержалась и засмеялась.

– Почему вы смеётесь?

– Только что думала, что агентство могло называться «Максим и сыновья», и тут на тебе.

– Моим сыновьям не нравится моё занятие, они заняты другими делами!

Он улыбнулся и проводил меня в комнату, где я обнаружила все свои вещи. Пока я здоровалась и проверяла пакеты, Максим изложил суть дела.

Максим: Представьте себе, что вы заядлый игрок. Вы покупаете лотерейные билеты, делаете ставки на лошадей, на футбольные команды и на игры в чемпионате мира по теннису, заполняете билеты спортлото. Одновременно с этим вы как бы состоите в клубе любителей. Обыкновенно это кафе или киоск с парой-тройкой пластиковых столиков, за которыми вечерами собираются такие же любители, как вы. Пиво, разговоры, бурные обсуждения – чем не райское наслаждение? Иногда, очень редко, или наоборот, частенько, вы заполняете билеты государственной или ещё какой еженедельной лотереи вместе с остальными членами клуба, друзьями и завсегдатаями. Вы пишете максимальное количество вариантов, разрабатываете систему, спорите и выигрываете то и дело, надеясь на джекпот. Выигрыш, если он большой, делите поровну между вкладчиками. Если незначительный, оплачиваете им следующие ставки. И вот однажды вы смотрите в ворох билетов и обнаруживаете, что счастье есть, что Бог услышал молитвы, и у вас комбинация на шесть из шести или восемь из восьми, и размер выигрыша после уплаты налогов составит десятки миллионов. Задыхаясь от волнения, вы стараетесь вспомнить, кто же выдал эту заветную комбинацию! И не важно, вспомните вы или нет, из глубин сознания всплывает арифметика, и она гласит, что десяток миллионов на одного – это очень даже неплохо, а десяток миллионов на шестерых – это совсем другая цифра. Вы вспоминаете про брата, жену, больную маму и пять сыновей соседа, с которыми тоже придется поделиться, и вас начинает душить жаба. Вам хочется плакать, и чтобы хоть как-то облегчить себе страдания, вы решаетесь изъять выигрышный билет из общей кучи и воспользоваться им в одиночку. Вы умело скрываете своё богатство до поры до времени, пока дотошный сосед, или друг, или иной член клуба не понимает, что обычно билетов было шесть, а вот на прошлой неделе их было пять. Затем в вашем заветном киоске или в кафе с тотализатором появляется объявление: в этой точке продажи билетов случился грандиозный выигрыш в очень много миллионов денег! Ура! Ваши бывшие друзья требуют отчета, подозревают, вынюхивают, придираются к новым тапочкам, которые вы купили жене в подарок. Ваши нервы не выдерживают, вы ссоритесь со всеми и сбегаете. Члены клуба подают на вас в суд и нанимают частного сыщика, который сможет не только найти беглеца, но и собрать доказательства обмана.

– Найти – уже нашли, – завершил свой рассказ Максим, – с доказательствами сложнее. Этот подлец живет довольно скромной жизнью, не так, как раньше в своей дыре, но деньгами не сорит. В общем, даже выписка с банковского счета не доказательство. Нам необходимо его признание, что заполняли билеты сообща и оплачивали сообща, а вот выигрышем воспользовался только он. Воспользовался и не поделился.

– Спасибо, но я не хочу.

– Почему?

– Потому что я не проститутка.

– Но кто же говорит, что проститутка?

– Ты хочешь, чтобы я втёрлась в доверие к незнакомому мужчине, соблазнила его и раскрутила на откровенность?

– Ну да.

– И тебе от этого будет выгода?

– И тебе тоже – процент.

– Значит, проститутка.

– Ну почему сразу проститутка?

– Соблазнить незнакомца, может быть, спать с ним?

– Не обязательно, но…

– Проститутка.

– Послушай, я видел, на что ты способна, и только не говори мне, что «это была любовь»!

Я начала уставать. А он продолжал:

– А я предлагаю тебе работу, постоянную, за деньги!

– Проституткой.

– Да почему же проституткой?! Работа в детективном агентстве, знаешь, сколько у нас подобных дел?!

– Для проституток?

– Нет!

– А та женщина, которая меня встретила, она тоже проститутка?

– Да что ты заладила?

– Я не хочу. Не заинтересована.

Я встала и подошла к пакетам с вещами, приноровляясь, как бы схватить все сразу и больше сюда не возвращаться.

– А что ты хочешь?

– Хочу знать дату своей смерти.

Он смотрел на меня с недоумением.

– Так бы я могла планировать свою жизнь, а не бояться умереть внезапно от СПИДа или в аварии, – я взялась за пакеты, не ожидая, что он мне поможет, так оно и было. Максим сидел, не шевелясь. – Если умру рано и неожиданно, в последнюю минуту будет жалко, что не потратила время и все деньги на себя, что не спала, с кем хотела, мучила себя учёбой, вместо того чтобы отдыхать. Понятно?

На этом я и ушла.

Птичка: Зайка, но почему же ты не согласилась?

Зайка: Я не могу спать с тем, кто мне не нравится, а тот мужик мне точно не понравится. И потом, я не считаю, что он такой уж и подлец. Может быть, он действительно придумал ту комбинацию и это его личный выигрыш?

Птичка: Деньги, наверное, хорошие можно было бы заработать.

Зайка (пожимает плечами): Какая мне разница? Всё равно я всё завалю и не справлюсь.

Птичка: У меня есть идея. Тебе не обязательно с ним спать! Слушай!

Идея оказалась гениальной.

Как выяснилось, объект наблюдения, тот самый «подлец», что украл выигрыш, регулярно посещал спортзал. Хороший дорогой спортзал. Зайке оформили рабочую ставку в агентстве, а также абонемент для спортивных занятий. Всё, что ей нужно было делать, – это получать зарплату и ходить в спортзал в те же часы, что и дядя-миллионер, которого, кстати, звали Алекс. Качать попу, бегать, интересоваться калориями и здоровым питанием, совершать ошибки, падать и неправильно пользоваться тренажерами – это были рабочие требования к Зайке. Еще ей надо было выбрать себе объект поклонения. Найти того, кто бы её заинтересовал по-настоящему, и завоевать его внимание.

Зайка: И что дальше?

Птичка: Я хорошо тебя знаю. Тебе не столько нравится сам секс, сколько то впечатление, которое ты производишь на людей во время секса. Ты им пользуешься, как иная женщина пользуется кулинарией. Ты уверена, а это совершенно не так, что только в сексе ты по-настоящему хороша и занимаешься им, скорее, чтобы поразить, а не получить удовольствие. Если тебе кто-то понравится, ты будешь излучать столько сексуальной энергии, что затопишь ею весь спортзал, и бассейн, и даже офисное здание, которое напротив. Считай, что это твоя суперспособность. Её-то и разглядел Максим, поэтому пригласил тебя работать. Тебе даже не надо ни с кем спать, тебе нужно захотеть понравиться хотя бы одному человеку в зале.

Зайка: И что дальше?

Максим: Дальше будем надеяться, что всё сработает так, как и всегда, что Алекс клюнет и будет делать всё возможное и невозможное, чтобы ты обратила на него внимание, а затем ты задашь нужный вопрос, включишь записывающее устройство – и «вуаля» – у нас будет доказательство для суда!

На этом Максим сбился и засобирался, как будто не мог более находиться в этом помещении. Он открыл и закрыл сумку, положил в карман телефон, несколько раз покрутил обручальное кольцо на пальце, и даже вспотел, и, кажется, только в дверях понял, что спешит покинуть собственный кабинет, оставляя Птичку и Зайку наедине с сейфом, с картотекой и несколькими открытыми документами на большом мониторе компьютера.

Птичке была знакома эта неловкость. Вволю насладившись моментом и в очередной раз позавидовав про себя Зайке, она поднялась и потянула за собой подругу. Они прошли мимо потупившегося, как школьник, взрослого мужчины. «Всё получится, – понимала Птичка, – всё точно получится».

И всё получилось. Труднее всего оказалось найти достойный объект по вкусу Зайки. Максим уже подумывал о том, чтобы подключить к делу зайкину маму, чтобы та, наступив на больное место дочери, подстегнула ту к действиям. Список возможностей был немаленький:

– ты ничего не читаешь (уже отмечено);

– ты не способна понравиться умным мужчинам;

– папа всегда говорил, что из тебя ничего не выйдет, ты слишком поверхностная;

– когда ты уже закончишь университет?

– так кем ты будешь после окончания учебы? А если точнее?

– почему ты не пускаешь меня в ванную? Тебе есть что скрывать?

– это ведь временная работа, завтра ты начнёшь искать что-то посерьёзней?

– ты точно не болела венерическими заболеваниями? Я назначила очередь к доктору М., и мы идём к нему через час, нет, обед с бабушкой отменился;

– пришли мне прядь волос, соскучилась, хочу посмотреть, какой у тебя цвет;

– в твоих волосах наркотики всех видов!

Но обошлось без мамы и лишних травм. Зайка улучшала спортивную форму, читала и тут же забывала новые книжки у бассейна и всё больше нравилась одному утонченному отпрыску аристократов со сложной фамилией, кажется, так же называется один известный музей в Северной Америке.

Максим следил за движениями Алекса и потирал руки в предвкушении процентов от миллионной тяжбы. Птичка тоже не дремала и готовила письмо с просьбой о небольшом, но приятном вознаграждении за поддержку и планирование операции.

Интересно ли вам, как выглядел Алекс? Между пятьюдесятью и шестьюдесятью годами, невысокий, очень крепкий мужчина с сильным характером и богатой фантазией. Вдовец. Не красивый, не сильный физически, хотя внешне производил впечатление человека жилистого и натруженного, того, кому, казалось бы, и делать нечего в спортивном зале, разве что чинить тренажёры. Скорее всего, в силу профессии всю жизнь Алекс проработал на станках по обработке особо плотного металла в машиностроении. Всё, чего он хотел сейчас, – это получать удовольствие от жизни, от денег и по возможности разделить это удовольствие с женщиной. И такой женщиной могла стать Зайка.

«Аристократ» же не знал, что с нею делать. Это была самая необычная женщина в его жизни. Она была раскованна, открыта, как книга, она ясно давала понять, чего она хочет, без намеков, без смен настроения, и тем не менее постоянно врала по мелочам, а он не был в силах справиться с чувствами. Он понимал, что ему точно стоит держаться от Зайки подальше, пока не узнала жена, пока не приехала дочка из летнего лагеря.

Зайка: Он ждал меня возле дома. Он мне сразу сказал, что не любит и делает это для меня, если уж мне так неймется. И говорит: «Пошли к тебе». Я: мол, нет, дома не убрано, но он уже идёт. Ок, пришли. Я ему: «Чай или кофе?». Он говорит: «Кофе». Я пыталась сделать кофе, и мне это казалось невыполнимой задачей, ну разве на такие вопросы отвечают положительно? Короче, я налила в кофе холодной воды, и его чуть не вырвало. И тут он спрашивает: «А гондоны есть?». Я здесь мужиков не принимаю, нет, конечно. Он удивился, мол, почему нет? Я охуела. Сказала ему, что два месяца назад встречалась с парнем, но презервативов не осталось. И тут он зарядил про то, что его любовь живет в Америке, что он ненавидит эту страну, что он всю жизнь занят работой, с тринадцати лет в семейном бизнесе, что устал от жены, что мечтает о групповом сексе с двумя девушками. Нормально? Короче, он улегся, крепко так, прямо прилип к кровати и ждет, что я ему и пососу, и поебу его. Я фигею с этих мачо! Хуй нормальной длины, но тоненький. Кончает тихонько, спрашивает, скоро ли я кончу. Короче, случились все ужасы, что только возможны в этом деле. Он говорит: «Мне было приятно, а тебе?». Я соврала, что мне тоже. Он говорит: «Я старался». Он старался? Я сделала ему минет, и он кончил мне в рот, и после этого «он старался»? Короче, у него те же проблемы, что у многих, – ритм не держит. Когда он ушел наконец, я подумала, а была ли я счастлива в сексе, и поняла, что была, но только в самый первый раз.

«Аристократ» же этот эпизод умудрился начисто стереть из памяти, поместить его в самую дальнюю коробочку своего мозга, оклеить скотчем и потерять номер полки. Самым волнующим приключением за всю его сексуальную жизнь оказался половой акт стоя в душевой кабинке, которая хоть и закрывалась, но ноги, о Боже, ноги-то всем были видны! Мужская раздевалка с душевой кабинкой и щелью в десять сантиметров от пола для стока воды и предотвращения того, чем Зайка и соблазнила заняться буквально через неделю после первой интимной встречи.

Зайка знала, что Алекс следит за ней, она взяла за руку своего горе-любовника и повела в сторону раздевалки. Тот вначале упирался, но поддался предвкушению, нарастающему возбуждению, завистливым взглядам мужчин и покорно, как овца, проследовал за нею. Зайка выждала пять долгих минут, позволяя слюнявить себе шею, и когда почувствовала присутствие в соседней кабинке, подтянулась, обняла ногами и позволила проникнуть в себя, зная, что долго это не продлится и на удовольствие рассчитывать не приходится. У Зайки никогда не было расчетов, но была надежда. Спиной она ощущала присутствие другого человека за тонкой перегородкой.

Когда всё закончилось и ошеломленный «аристократ» с громкой фамилией вышел за сумкой и полотенцем, «чтобы вместе принять душ», Зайка закрыла дверь на задвижку и стала прислушиваться. Она не знала, что последует далее, она не знала, как поступит. Она надеялась на лучшее.

За перегородкой в соседней кабинке звякнуло, через несколько секунд послышалось, как что-то движется по черным каменным плитам пола. В просвет между кабинками прямо под ноги Зайки выехало белое блюдце, наполненное молоком.

– Я думаю, тебе надо купить кое-что из одежды. Подкрепись, и поедем тратить деньги.

На этом он вышел. Зайка опустилась на четвереньки и, лакая молоко, смотрела, как удаляются его ноги, пока в просвете между перегородкой и красивым полом не возникла вся его фигура. Одетый, элегантный, уверенный в себе настолько, что ни разу не обернулся, он просто шёл, притягивая взгляды.

На дне блюдечка обнаружилась одна маленькая серёжка с прозрачным сверкающим камушком.

Стоит ли говорить, что Зайке понравилась такая игра.

Зайка: Конечно, это не то, о чем говорила мне мама, и я не могу сказать, что окончательно устроилась в жизни. До сих пор не знаю дату моей смерти, хотя, как сказал Алекс, я живу так, как будто она назначена на послезавтра. Я сделала запись признания Алекса и предупредила его, чтобы никогда не повторял этих слов, так как за ним охотятся. Про собственную запись, конечно, не сказала, я же не дура. Не знаю, что я с нею буду делать, но пусть будет. Сдавать его мне нет причины, я хочу быть удовлетворённой мужчиной, а не регулярной зарплатой и мамиными поощрениями. Я записывала видео практически всех, с кем когда-либо спала. Не для шантажа, конечно, для сладких воспоминаний. И что бы ни говорила мама о моей бестолковости, на случай крайней необходимости есть эти записи, например, с французом. Я исполняю в них много ролей и смогу долго ими пользоваться. Семья у него, как оказалось, большая и богатая. Отправлю на телевидение, французы – они известные крутые любовники, барьеров не знают и явно поймут.

– Когда ты в первый раз влюбился?

– В пятом классе в девочку по имени Таня. Все мальчишки были влюблены в Таню.

– Она была красивая?

– Не помню, у неё у первой в классе выросли сиськи.

В детстве у меня было два заветных желания, две мечты: собака и брат. Ни с тем, ни с другим не срасталось. Единственный ребёнок в семье. У меня были мама, две бабушки, два дедушки, до поры до времени по паре пра-родственников и половина отца. Или треть. Пьяный голос в трубке в два часа ночи: «Я еду. Ждите», – и ожидание: а доедет ли?

С чего началась эта история для меня? С паспорта. Забытого на полке паспорта. Потом мне объяснили, что так отец хотел избавиться от моего брата окончательно.

Мне шестнадцать, я ищу книжку о технике любви Дао с картинками. Мама прячет её в шкафу на полках каждый раз в новом месте, а я ищу. В тот день я нашёл паспорт. Пролистал странички и замер. Раздел «Дети»: Данилевский Сергей 1977 года рождения, Данилевский Ян 1980 года рождения.

– Это она, она сама вписала его, не паспортный стол, так что отец просто сделал вид, что потерял паспорт. Был сын – и нет его. Это даже не он придумал, а дед, его отец. Так он избавился от первой жены.

– Что?!

– Ну что-что, война, сорок третий год, деду восемнадцать, стояли в селе, а та девушка хотела, как у людей, замуж. Они расписались в сельсовете, а у деда из документов – только военный билет. Потом он его просто потерял, правда, не специально, но в село уже не вернулся. Да.

– И что?

– Что? Почему, думаешь, дед в Белоруссию катается раз в полгода? Она его, как оказалось, всю жизнь ждала, искала, сын у неё и внук уже, погиб, правда, внук. Дальнобойщиком устроился, и его на дороге убили из-за пустой фуры. Красивый был, на тебя похож.

– Когда ты в первый раз испугался?

– Не знаю, когда симулировал аппендицит, наверное. Осенний призыв, а я в девушку влюблён, ох красивая! Отец у неё страшный антисемит был, так ещё интереснее. Лежу на столе, привязали меня, маску надели, говорят, считай. Профессор заходит – пьяный в хлам, в говно! И студенты с ним. И уже нож взял, а я же вижу его! Тут я испугался.

– И что ты сделал?

– Орать начал. Анестезиолог маску с меня снял, на себя нацепил, подышал и говорит: «Точно, не идёт». Покрутил что-то – и обратно на меня. Тут уж я вырубился. Хотя были моменты и пострашнее.

С чего эта история началась для мамы? С того момента, как добрые люди сообщили ей о том, что у мужа есть любовница на «Ленфильме»? Или, может быть, с того ноябрьского дождливого дня, когда она открыла дверь, а там Эта с распухшим животом: «Я рожать приехала, найди мне больницу, не берут никуда без прописки». А ещё был вызов на Сахалин. Официальный документ в конверте. Мама взяла его из почтового ящика и положила на стол, не в мусорное ведро, не на полку под простыни, куда пряталась книга о технике любви Дао.

– Когда ты впервые захотел жениться?

– На первом курсе, сразу после школы. Это была первая моя женщина. Мы в Харькове встречались.

– И что?

– Я приехал домой, рассказал отцу, а он вывел меня на улицу, повёл рукой и сказал: «Видишь, как много красивых женщин? Смотри, любая может стать твоей. Понял? Так зачем тебе женится на первой?».

– Так и сказал?

– Да, дед никогда не матерился.

Отец любил только меня. Я это знал, но не думаю, что смог это почувствовать. При встречах он хлопал меня по плечу, интересовался:

– Как учёба? На отлично? Молодец! Где ты будешь стоять? В почётном карауле? Может, ты ещё в комсомольцы запишешься? Ты бы лучше спортом занялся, а ну выровняйся, у тебя скоро сиськи вырастут! Я в твоём возрасте самбо занимался, а ты председатель какой-то дружины. Мила, может, на плавание его запиши, что ли?

Ян, как потом выяснилось, учился плохо, читал мало, ни Белый Клык, ни Томек его не интересовали, дружинами он не руководил и вообще был полным разочарованием, так как всё, чего он желал, – это вернуться на Сахалин к маме, которая обнимала, целовала, любила и не хлопала по плечам.

– Почему вы не сказали мне, что он жил здесь несколько месяцев, даже в школу ходил?

– Тебе было одиннадцать лет, мы решили, что так будет лучше.

– А когда было страшнее, чем на операционном столе?

– Когда товарища своего, водителя тягача, окровавленного пёр ночью по тайге в часть и волки выли. Один тащил его, потому что капитан наш бухал с бабами и даже выйти на мороз отказался. Фельдшер тогда сказала мне: или в часть, в госпиталь, или помрёт. Затянула ему ноги, и я пошёл.

– А почему на тягаче не поехал?

– Так мы не успели масло залить, мотор заклинило! Я назад к бочке сдавал и наехал ему на ноги. Водить-то я нихуя не умел.

– И что было?

– Ничего не было, замяли всё. А товарища домой отправили. Нас в той деревне даже близко быть не должно было.

Мама любила смотреть передачу «Жди меня».

– Я знаю, чего ты эту передачу так любишь, – говорил пьяненький отец и смеялся, – ты всё ждёшь, что меня искать кто-то будет, да?

«А чего нам ждать-то?» – подумал я и открыл сайт передачи. Данилевский Евгений Аркадьевич. Найти.

«Ищу отца. Знаю, жил он в Москве, учился в Харькове. Снимался в кино, не актёром, а тем, кто прыгает. Маму очень любил, но семья его была против. Но они всё равно друг друга любили, и он даже жил у нас в Южном в год два раза. Знаю, тётки у меня есть, и бабушка, и братишка есть, на пару лет старшей миня, знает або мне. Может, я им и ни нужный, но очень хочу найти и отца, и братишку, потому что это правильно. Всю жизнь их ждать буду. Ян Данилевский. Сахалин».

Мама осела за моей спиной.

– Ты такие вопросы задаёшь, вот ты думаешь, это легко рассказать? Баек много, а самого страшного – так это даже вспоминать неохота. Уйди. Выключи камеру. Уйди, я сказал, я в туалет хочу.

Я отвернулся, он никогда не просил помощи, просил сбросить его с высокой крыши.

Как-то отец притащил нам в дом картину. На большом, как мне тогда казалось, с мой рост, куске фанеры на чёрном масляном фоне был изображён белобородый старик. У старика большие мозолистые руки, как сейчас у отца, одет он в белую рубаху, ноги босые. В руках у старика ружьё, искривлённый крюком ствол которого прочно запутался в огромной металлической раме – сродни головоломке – железный куб в кубе, и во всём этом чёрный ствол. Даже мне, ребёнку, было ясно, что старик очень хочет застрелиться, потому что прокормить себя он уже не в силах. Да и незачем – черно вокруг, пусто. «Безысходность» – так называл отец эту картину.

– Да была, я её выменял на две бутылки чернил у сына художника Глущенко на студии «Довженка» в Киеве. Но это работа не самого Глущенка, а сына. Он на фанере рисовал. Пьянствовали вместе. Забыл, как его звать.

– А почему эту? Другую не дал?

– Нет, эту, понравилась она мне очень.

Брат сам нашёл меня на «Одноклассниках», и мы переписывались несколько месяцев. Ни отцу, ни матери я об этом не говорил. Брат отличался от нас – к кино влечения не испытывал, вёл хозяйство, рано женился и ожидал появления дочери. Как-то он пропал на пару дней, а потом прислал короткое письмо, получив которое, я сел в машину и очнулся только у дома родителей. Сунул отцу в руки номер телефона, извинился перед матерью и попросил сделать над собою усилие и появиться в жизни Яна. Сегодня. Сейчас.

«Привет, братишка. Моя жена погибла по дороге на работу. Гололёд, вылетела на встречку, и машину занесло под КамАЗ. Говорят, они умерли сразу. Сегодня похоронили».

– Вот ты притащил сюда Яна этого. На работу устроил. Я его не растил, видел всего два раза.

– Он жил у тебя полгода.

– Я на съёмках всё время был, Татьяна с ним нянчилась, а он ей такое устраивал, это даже стыдно вспомнить, зверь, а не ребёнок. И учился он плохо.

– У него дислексия.

– Не знаю, как тебе объяснить. Не чувствую я к нему ничего.

– А ко мне?

Я выхожу из его палаты и натыкаюсь на Яна. Мне неловко.

– Ты слышал?

– Да, не бери в голову. Я тоже не знаю, что именно к нему чувствую.

Нас прерывает телефонный звонок.

– Серый, вы там скоро? Ты, блядь, давай тащи сюда своё величество! Я тебе такой трюк покажу – обосрёшься, и Янчик обосрётся. Мы тут уже все перефоткались!

– А что там?

– Да пацанчик новый сегодня прибыл, из Ялты, говорит. Так вот, он твоя точная, блядь, копия, чтоб я сдох, я ему «Серый-Серый», а потом смотрю, блядь, помолодел Серый лет на 20, я, блядь, думаю: чо за хер? Ты, это, брательника своего спроси, нет, лучше батю – он на ялтинской году в девяностом… чё? Говорят, он девяносто третьего, вот, чё там в девяносто третьем на ялтинской было-то?

Голос администратора трюковой группы эхом разносится по больничному коридору. И я точно знаю, что чувствую к своему отцу: лёгкое, блядь, недоумение, блядь.

Гостил у меня как-то свёкор. Погостил, значит, дней десять и домой полетел. А самолёт возьми и рухни. Свекровь, правда, долго не горевала, даже наоборот, утверждала, что жизнь её муж прожил пустую, а умер героем. За пенсию благодарила, за пособие от государства, за выплаты страховые тоже. Жизнь её сильно улучшилась после трагедии. Я тоже не убивалась и вины за собой никакой не чувствовала, пока как-то не появился он у меня на кухне. Захожу, а он сидит такой тихий, руки на коленях держит, в общем, как живой. Думаю, Господи, может, он выжил? Но точно помню, как дверь на засов закрывала, так что выжить он, может, и выжил, но просочиться ко мне без стука – дело нелёгкое. «Ну, – говорю ему, – это что такое?» А он только плечами пожимает. Покурить вышел по привычке, но почти сразу вернулся, не срослось у него там что-то с куревом. «Почему ко мне? Почему не к жене своей? – спрашиваю. – И как там, есть ли Бог, и вообще?» Он, как и всегда, глядя куда-то в сторону, промямлил, мол, ничего не видел, сидел в самолёте и вдруг тут оказался, но то, что он мёртвый, понимает, дымить, вона, не может – что курит, что радио слушает. «Может, я должен переселиться в одного из внуков?» – сказал и даже привстал в покорной готовности. Я остановила его: «Даже не думайте! Они, в отличие от вас, должны прожить интересную жизнь!». Сказала и вышла. На следующий вечер он был на своём месте.

– Вы снова здесь?

– Так я и не уходил никуда, ты вышла, снова зашла – и всё.

– Это вчера было.

– Вчера? – он смотрит на меня непонимающим взглядом.

Так прошел год. Если бы я не обращалась к нему, разговаривая с табуреточной пустотой, его присутствие было бы замечено только кошкой, тщетно пытавшейся поточить когти о любимый дерматин. Казалось невежливым молчать с родственником, но говорить с ним было решительно не о чем. «Был Южмаш, с перестройкой закрыли, потом троллейбусы выпускать стали, да такие жуткие, сущая душегубка, дрова возить – и то стыдно. Потом с немцами замутили, троллейбусы стали хорошими. И посадка в них низкая, и удобные. От Лесной к заводу поворот крутой, если есть место, я занимаю и никому не уступаю, хоть ты что!» – самая интересная история из жизни моего свекра.

Через какое-то время я привыкла и перестала замечать его, словно мебель. Год пролетел, и не заметила.

Потом вдруг он исчез, но через день снова нарисовался уже в компании какого-то мужика.

– А это кто?

– Не знаю я его, – отвечает.

Итак, еще один мертвый клоун, который даже не назвался. Теперь мы молчали втроем. Из кухни они никуда не выходили, появляясь лишь по вечерам, когда за окнами зажигались фонари. Через некоторое время к ним присоединилась женщина, на вид моя ровесница. «Рабинович», – неожиданно представилась она и закурила. Свекор аж облизнулся при виде сигаретного дыма.

– Вы тоже мертвая, извините? – спрашиваю ее.

– Не знаю, не решила еще, – пыхтит она сигаретой.

Чего я только ни делала: и в церковь ходила, за упокой души ставила, и вопросы им задавала – может, найти их обидчиков, поехать, отомстить, или наоборот, прощения за них попросить, или еще сделать что-то, но бесполезно. Сидят, руками разводят и глазами хлопают. Бесполезные люди бесполезны и после смерти, помеха только. Рабинович была другая, но и она не знала, что с собой делать.

И тогда я села и записала:

«Вина легла на него могильной плитой».

Свёкор зашевелился, посмотрел на соседа, на Рабинович с вечной сигаретой в зубах. «Неужто пишет чего?» – спросил, но ответа не получил, я шикнула – не мешай – и продолжила печатать на старом компьютере, засаленном и грязном:

«двумя метрами чёрной земли, гранитной крошкой».

Рабинович выпустила облако дыма и сказала: «Графоманка, ни секса, ни фантазии! Скучно».

«тяжёлым цветником и чёрной габбровой стелой со скромной надписью: «Зубаха Валентин Владимирович. 1939–1961. Помним, любим, скорбим»».

Я отвлеклась и посмотрела ей в глаза. «Вот сама возвращайся и пиши о сексе с фантазией, а я уж тут, как умею, ясно тебе, Раби-нови-ч?»

Вина легла на него могильной плитой, гранитной крошкой, тяжёлым цветником и стелой со скромной надписью: «Помним. Любим. Скорбим». Змеёй выползала она каждое утро, обвивала шею, и только открывал он глаза, она тут как тут – сжимала горло, не давала вздохнуть, шипела: «Виноват, виноват, виноват». Как раковый больной собирал он радость по крупицам, берёг до праздника, запрокидывал голову, запивал её спиртом: вот свадьба, вот сын родился, Валентином назвали, в школу пошёл, маленькая ручка ладонь щекочет, вырывается, или вот обхватил отца за небритые щеки, прижался лбом, а кожа нежная, дыхание сладкое. «Папка». – «Да, Валька». – «Я тебя тоже очень люблю». «Кышшш», – шипит змея, убежал Валька, вырос, огрубели маленькие ручки, глаза, если смотрят равнодушно, уже хорошо, а чаще с раздражением, с досадой – опять напился папка. Жена таскала за собой пятьдесят лет, пульмонологу показывала, в санатории возила – не дышит муж, спивается. Но врачам змея не показывалась, синих следов на шее не оставляла – мягкое тело, гладкая кожа у вины, хрен избавишься.

На кладбище у могильной стелы со скромной надписью кто-то возится. Женщина. Подошёл. Она провела мокрой тряпкой по чёрному камню – заблестела надпись «1939–1961, помним». Женщина молодая, она точно не помнит.

– А вы знаете, он на моём мотоцикле разбился.

Из заключения специалиста: «…обнаружены следующие телесные повреждения в виде тупой сочетанной травмы тела (головы, груди, живота): закрытая черепно-мозговая травма, ссадины и кровоподтек лобно-височной области головы, справа…»

Он появился в темноте мастерской внезапно, как солнечный зайчик, стремительно влетел, ослепил и разбился снопом искр, молодой и непростительно счастливый.

– Дай мотоцикл!

– Зачем?

Они дружили с детства, с войны, и Валера знал, видел, что другом завладела очередная сумасшедшая идея.

– Мой-то разобран, – Валька кивнул в ту часть мастерской, где стояла его красная, как кровь, «Ява». – Дай свой, я в Одессу поеду к жене. Завтра вернусь!

– К жене? Диана в Одессе?

– Пока нет, только сейчас на поезд посадил, давай ключи! Вот она удивится!

Валька, конечно, врал, сцена, разыгравшаяся между ним и Дианой этим утром, не сулила приятых сюрпризов.

Он вернулся с ночной смены, думал, как смоет с себя грязь и усталость, заберётся под одеяло и уткнётся в тёплый затылок… но в комнате никто не спал, да что там в комнате, во всей коммунальной квартире. Диана деловито собирала вещи, мама кормила годовалую Маринку кашей, его собственные младшие брат и сестра носились по коридорам, то и дело теребили Диану требованием привезти с моря ракушек.

– Послушай, от такого не отказываются! Всего 10 рублей в сутки, гостиница – высший класс, море, сезон только начался. В понедельник уже буду дома.

– Почему не предупредила?

– Сколько можно объяснять? Мне Стеллочка только сегодня позвонила, да, мама? Что ты так кипятишься? Там место только на одного в женском номере, куда ты приткнёшься? Билет? Когда брала билет? Мама, не кормите Марину сладостями, хорошо? И так толстая, ни в одно платье не впихнёшь её, нет, ну ты видел?

И так далее, и тому подобное, а когда уже собралась, сняла бигуди, расчесала орехового цвета локоны, подвела алым губы, развернулась на каблуках, довольная, красивая, скомандовала: присядем на дорожку.

Присели. Она встала первая, поправила поясок на тонкой талии и только в дверях комнаты остановилась.

– Проводишь до вокзала, любимый?

И часа не прошло с тех пор, а он стоит перед Валеркой и просит одолжить мотоцикл.

Из заключения специалиста (продолжение): «множественные ссадины правой половины лица; закрытый перелом грудинного конца левой ключицы; кровоизлияния в переднее средостение, в ткань и корни обоих легких…».

В мастерской они были не одни. Только наскочив на недоумение друга, на его колебания – давать мотоцикл или не давать, – Валик обратил внимание на новёхонький ГАЗ-21. На заднем сидении роскошной машины сидел серьёзного вида дядя, шуршал бумажками, читал, вычеркивал и лишь изредка бросал острые взгляды в темноту душного помещения. У капота стоял точно такой же немолодой водитель.

Валя приподнял бровь. Валера прочитал мысль, ответил:

– По мелочи, масло заменить, не знаю, кто их прислал ко мне, – он обернулся. – Они куда-то едут далеко, за город. Говорят, это чуть ли не министр.

Последнюю фразу Валера прошептал.

– Заместитель, – Валька посмотрел в глаза другу. – Поздравляю. Это замминистра транспорта, Диана карточки с банкета приносила, они там все снимались, управление и министерские. Так что, дашь мотоцикл?

Валька повеселел, толкнул в грудь.

– Да как ты её найдешь? Это же Одесса!

Зашумела вода в жестяном ведре. Заместитель министра поморщился, отложил бумажки, присмотрелся.

– Так я на вокзале её встречу!

Валька сбросил с себя рубашку, стянул через голову майку и выпрямился во весь рост, полуголый, улыбнулся водителю, который с завистью смотрел на парня, словил недобрый министерский взгляд из сумрака дорогой машины.

– Я же сам её на поезд посадил. Пока она в нём трясётся по полустанкам, я сто раз в Одессе буду, на вокзале её встречу!

Валька склонился над ведром с водой, солнечные блики осветили его лицо, заиграли на гладкой коже.

Из заключения специалиста (продолжение): «…ушибленно-рваные раны передней поверхности нижней трети правого плеча; множественные кровоподтеки и ссадины передней поверхности груди, живота, которые образовались от воздействия твердого тупого предмета, прижизненно (наличие кровоизлияний в области повреждений), в быстрой последовательности, друг за другом…».

– Так ты меня на все выходные без коня оставляешь? – Валерка не знал, что выдумать. Не любил он Диану и не верил ей.

– Говорю, завтра вернусь, к вечеру, – Валька подошёл почти вплотную, сказал тихо, смеясь: – Жену обрадую и сразу домой, идёт?

– Неправильно всё это.

Валера смутился, замолчал, в разговор вступил коренастый водитель:

– А вы каким спортом занимаетесь, товарищ?

На вопрос Валик не ответил, подошёл к машине, осмотрел её с завистью.

– Ух ты какая.

На сидении рядом с водительским лежал чемодан, коробка конфет и плюшевый зайка.

– Зайчишка хороший, моей Маринке бы такого достать!

Заместитель министра открыл дверь и аккуратно, не торопясь вышел из машины. Валентин замер. Чиновник был почти так же высок, но заметно старше, лёгкая полнота его портила и старила, хороший костюм не был в силах скрыть ни сутулости, ни общей усталости тела.

– Так что, в какой секции вы тренируетесь? Лёгкая атлетика? Может, бокс?

– Я? Бокс? Нет, я художником хочу стать, а пока инженерю на заводе.

Валентин стоял перед пятидесятилетним министром: полуодетый, широкие плечи, майка никак не налезет, не скользит по мокрой коже. Стоял и смотрел в глаза прямо, пренебрегая общественным положением, как мужчина мужчине. Руки чиновник не протянул, и Валентин, смутившись, поспешил одеться, бросив уже на ходу:

– Спорт – это не ко мне, просто мне двадцать два года, вот и весь секрет!

Из заключения специалиста (продолжение): «…местом первоначального ударного воздействия явилась передняя поверхность груди, после чего имели место соударения тела со скольжением о поверхность грунта…».

– Послушай, это всё неправильно, – Валера не знал, как подобрать слова. – Уехала и уехала, в первый раз, что ли? Ты после ночной, не спал, дорога долгая…

– Валерка, да ты что? Где ключи? Говори!

Валька кинулся к полкам, схватил одну жестянку, другую, выдвинул ржавый ящик. Валера машинально положил руку в карман брюк, вот они, ключи, на месте. Валентин повернулся в тот же момент и уловил невольное движение друга.

– Дай.

– Не дам, это неправильно.

Валера сжал ключи в кулаке, сделал шаг назад.

– Да что ты, ты друг мне или кто? – Валентин наступал.

– Друг, поэтому и не дам.

Позади прокашлялись.

– Молодой человек, что вы в самом деле, это не по-товарищески. Ваш друг хочет навестить жену, он молод и здоров и вправе сам решать, как ему поступать. Вы же ведёте себя как самый настоящий жмот, вам что, мотоцикла жалко?

Валера набычился.

– Да если что случится, мой заберёшь, вместе брали в один день! Одинаковые они!

Валька сделал ещё один шаг навстречу. Валеру зажали.

– Или тебе и правда жалко?

– На, бери, не жалко мне! – тяжёлые ключи легли в ладонь друга.

«Учитывая локализацию повреждений на груди и что гр-н Зубаха В. В., 1939 г. р., с большой долей вероятности находился на месте водителя двухколёсного транспортного средства в состоянии с минимальным уровнем мозговой деятельности, предположительно глубокого сна».

Отгремели раскаты двухтактного двигателя, и Валера смог вернуться к работе. Чиновник заметно повеселел.

– Где у вас ближайший телефонный аппарат? – спросил у Валеры.

– На почте, где ещё. Не все тут замминистра.

Чиновник не обиделся.

– Ну и ладно, ты закончил?

– Да, доедет до Одессы и обратно без проблем.

– А нам и не надо до Одессы, – сказал чиновник, усаживаясь в мягкое кресло и придерживая себе дверь. – Ваш друг хоть и молод, но глуп.

Хлопнула водительская дверца, взревел мотор. Чиновник открыл портмоне.

– Посадить женщину на поезд до Одессы! Смешно! Разве это означает, что женщина доедет до этой Одессы? Кому она нужна, такая даль! Если всё равно из кровати не выйдет! Мягко там стелют, да и ресторан отличный, ну да ладно, я тебе сколько должен по прейскуранту?

«…Причиной смерти явились тяжкие повреждения грудной клетки, частичный разрыв сердечной мышцы, повреждения головы, сопровождавшиеся кровоизлияниями под мягкую мозговую оболочку, в вещество и в желудочки головного мозга, что обусловило нарушение, а затем и прекращение функции центральной нервной системы, остановку сердечной деятельности и дыхания…»

– Денег я, конечно, с него не взял, хотел даже ударить, но куда там, они уехали. Время было упущено, пока я с машиной возился, Валентин уже далеко был. Метался я, искал мотоцикл, но никто не давал. Планы строил, как мы найдём мерзавца… а потом сообщили его матери. В шлагбаум врезался на переезде. Да.

Женщина улыбнулась, вытерла руки о видавшее виды грязное полотенце.

– Он знал, что её там не будет.

Валерий встрепенулся, затрясся.

– Откуда вам знать?

– Мама рассказывала. Он нагнал её на том полустанке, они говорили, поссорились ещё больше, и в Одессу он уже назло ей поехал. Сказал: «Ты отдыхаешь, и я в море искупаюсь!». Так что вам не в чем себя винить.

– Да как же, я должен был не давать ключи. Должен был. Уж лучше быть плохим другом, но он живой был бы, живой.

– Он ни в чём вас не винит, Валерий Сергеевич. Уж я-то знаю.

– Откуда вам знать, вы вообще кто ему будете?

– Марина я, дочка его. Марина Валентиновна.

Валерий посмотрел на женщину с подозрением.

– Молодая? В наше время, если деньги есть, и в пятьдесят можно выглядеть на тридцать! – она засмеялась, и от её смеха змея на шее Валерия ослабила хватку, подняла голову – кто посмел? Кышш!

– Беспорядок здесь, я редко бываю, вот уж кто виноват, так это я, правда? – сказала и посмотрела мимо Валерия, как будто видела и змею, и могильный холм на его груди, и цветник, и стелу из черного дешевого габбро. Да нет, показалось, Марина протянула руку мимо него, указывая.

– Жена вас ищет, идите уже. И знайте: ни в чём он вас не винит, да? Верьте мне, я доподлинно знаю. А я убираться буду, а то вечереет уже.

Валерий Сергеевич обернулся и увидел жену. Попрощался, затопал неуверенно походкой трезвеющего человека.

Жена накинулась с упрёками. Где пропадал, опять ходил каяться, снова напьешься, козёл старый? Или уже готов? Нюхала даже.

– Да нет, не пил. Я дочку Валентина встретил, Марину. Хорошо выглядит, очень.

– Кого? – протянула жена, не оглядываясь, волоча старика за руку по аллее под ворота под красную кирпичную стену Байкового кладбища. – Совсем сдурел от пьянки, умерла она, забили её на улице, за золотые серёжки забили до смерти лет десять тому в девяностых!

– Как?

– Не говорила тебе, старому, чтобы совсем умом не тронулся. Умерла Марина, я сама на похоронах была. Поверь мне, я доподлинно знаю.

И несмотря на тяжесть этой новости, земля на его груди стала пухом, налетел ветер, погнал пух по свету. Чёрный цветник и стела со скромной надписью сошли змеиной кожей, упали к ногам Валерия Сергеевича, да так, что он едва в них не запутался, сошли и остались лежать в пыли под ногами редких прохожих у стены старого кладбища и лежат там по сей день, верьте мне, я доподлинно знаю.

Я поставила точку и оглянулась. Кухня была пуста. Никто не сидел сложа руки, не смотрел на меня пустыми ненужными глазами. Только сигарета Рабинович дымилась в импровизированной пепельнице. Что ж, эта пускай возвращается, сучка, ей буду рада.

Редкого мужчину застанешь за прочтением книги Анны Гавальды «Просто вместе», и даже падкий на эротику мальчишка-шестиклассник не покусится на «Анжелика – маркиза ангелов».

Есть произведения для женской аудитории нетто, есть книги о женщинах, например, израильский автор Меир Шалев пишет исключительно о женщинах, а есть книги, написанные женщинами в надежде, что их поймут все, книги с претензией, амбициями. Меня интересуют последние, а также вопрос: что надо сделать автору-женщине, для того чтобы её произведения попали в руки читателей обоих полов? Убрать с обложки котика? Взять мужской псевдоним? Добавить «мнение критика» – серьёзная литература для думающих людей? Над чем стоит задуматься и как при всём этом не спалиться?

Почему вполне нормально подумать следующее (сказать вслух уже не всегда нормально): классная книжка (фильм), хоть автор и женщина?

Чем отличается «женская проза» от «мужской» и почему женское творчество, по мнению многих, и небезосновательно, «хуже»?

Появился на моей работе новый коллега. Мне было важно понять, и как можно быстрее, с кем я имею дело. Пригласила я его, естественно, на местный колорит – хумус абу Хасан, что в Яффо на улице Дольфин. Спиною к арабам герой мой сесть застеснялся, и это почетное место после минутного колебания и шаркания ножкой уступил мне. Идём далее. Спрашиваю: что вы любите из современной литературы, сэр?

– Я, вообще-то, мало читаю. Есть одна только книжка, которая мне очень нравицца, но она для мужчин. Исключительно мужская книжка.

– Какая же? Очень мне интересно познать мужскую душу, и как можно скорее.

– Нет, – говорит, – вам это ни к чему, там матерные слова всё время. Но автор – он, понимаете, прям в нашу мужскую душу заглянуть сумел и всю её на свет вытряс. Очень мужская книга.

Название бестселлера и имя автора я, естественно, получила. Ничего решила не узнавать заранее, чтобы не сложилось предвзятое мнение. Даже синопсис великого произведения не читала. Скачала, загрузила.

«Мародёр». Беркем аль Атоми. Фантастика, мистика, мир постапокалипсиса. Мучительно, но из любви к психоанализу одолела книжку.

Главный герой и действующее лицо – мужчина по кличке Ахмет. Первые мои подозрения вызвала немота жены главного действующего лица. Ни имени, ни голоса. Одно определение – жена – и обращение «маленькая моя». Второй безымянный женский персонаж появился у проруби, он был ужасен, бил других женщин, нарывался на грубость и заслуживал смерти. Третья/четвёртая женская особь появилась в конце книжки в виде проститутки и её рабыни, приведенной на продажу. Тут я окончательно убедилась, что так унизить женщин могла только автор женского пола. Главный герой Ахмет (то ли грузчик, то ли кладовщик в прошлом доапокалиптическом мире), кроме всех прочих навыков ведения ближнего и дальнего боя, минирования периметра и разведения собак, обрёл также и гинекологические таланты, запустил два пальца рабыне в промежность (в тексте использованы куда более «мужские» существительные) и определил, что товар испорчен… унизительная, отвратительная и необязательная процедура.

(лирическое отступление)

– Что ты, я ещё девственница, – говорит мне голубоглазая нимфа с пышной копной белых ангельских локонов на голове, да.

– Так у тебя же парень был, три года встречались!

– Ну да, был.

– И ни-ни?

– Ну, я ему отсасывала в подъезде, конечно, а так не было у нас ничего, девственница я!

(конец лирического отступления)

Даже если не верить в то, что настоящее имя истинно мужского писателя Беркема – Асия Кашапова, с уверенностью могу утверждать, что автор книги «Мародёр» – женщина.

Действующее лицо произведения – мужчина. Женские образы ущербны.

Как и в большинстве произведений авторов-женщин.

Основным предметом исследования Жэ-авторов являются мужчины. Даже если главной героиней романа является женщина, предметом её искания, рассмотрения, целью и предметом изучения автора является мужчина. Героиня-женщина – наблюдатель, рассказчик или ведомая сила.

Определю Действующее Лицо. Это такой Герой, который, во-первых, совершает действия, которые продвигают сюжет, во-вторых, если он не Главный Герой, как минимум влияет на сюжет неоспоримо, то есть уберите эту Личность и её поступки – и сюжет книги, причинно-следственная связь провалятся.

«Зулейха открывает глаза». Гузель Яхина. 2015.

Зулейха – наблюдатель, едва ли не единственное решение героини на протяжении всего романа – это кража пастилы для духа кладбища на самых первых страницах. Потом она просто плывёт по течению от родной деревни до берегов Ангары. Все поворотные решения принимает герой-мужчина – Игнатов. Он убивает мужа, он увозит героиню, он даже даёт жизнь её сыну в конце романа. Зулейха же покорно принимает и «передаёт» нам эту историю.

«Щегол». Донна Тартт. 2014.

Главный герой – мальчик-мужчина. Все героини ущербны: мать идеальна, но мертва (она же катализатор всей истории и всех бед и комплексов, которые случились с героем), Большая Любовь героя – калека, немая, едва ощутима, Мачеха героя – алкоголичка, которая бросает и своего пасынка, и «сына» – собаку. Мать друга – полусумасшедшая аристократка, и так далее.

«Медея и её дети». Людмила Улицкая. 1996.

Главные действующие лица, как это ни прискорбно, покойный муж Медеи и господин Бутонов. И Медея, и женщины Бутонова способны лишь отреагировать на действия мужчин. Кто выбрасывается из окна, а кто просто продолжает жить.

«Гарри Поттер». Джоан Роулинг.

Главный Герой – мальчик, мужчина. Гермиона не только никак существенно не влияет на сюжет, более того, она принимает на себя все привычные обязанности домохозяйки. Если в классическом случае Женская вспомогательная Героиня будет поддерживать Героя, варить ему борщ и гладить рубашки, то Гермиона просто читает книжки и служит палочкой-выручалочкой. Замените её на «Гугл» или «Википедию», добавьте любую другую девушку, даже по новой в каждой книге, и ничего особенно не изменится.

К сожалению, действующими лицами произведений женского пера являются мужчины. Женщины пассивны. Предметом изучения являются Люди, но рассматриваются они через действия мужчин. Женщины зачастую унижаются максимально, так, как только женщина может унизить саму себя, способами самыми изощрёнными, опробованными.

Что же с прозой от мужчин?

Во-первых, предметом изучения часто является не только Человек, а также Смысл жизни. Что есть вина и как с нею жить (Достоевский)? Что есть разум (Лем)? Сознание? Одиночество? Любовь? Общество? Закон?

Другими словами, по моему мнению, предмет или тема мужских произведений:

– узконаправлена (не пытается объять необъятное, прыгнуть выше головы);

– не ограничивается одним или двумя живыми существами;

– затрагивает понятия философские, интересные интеллектуалам обоих полов.

Тут мой запал потух как-то… слово «философия» всегда выбивает меня из колеи.

Женщины склонны посвящать свои таланты Человеку, изучению, почему, как, зачем и кто есть человек. Человек как главная загадка. Часто они берут в посредники или «кладут на предметное стекло» именно мужчину, пренебрегая женщинами как объектом, хорошо изученным.

Часто авторы-женщины жестоки к своим героиням, унижают их или вообще низводят к нулю. Мужчины (Дюма, пара Анн и Серж Голон, Достоевский, Чехов, Толстой, Паланик даже, Кинг) относятся к женщине если не всегда с уважением, то с интересом, любопытством, обожанием, любовью. Так, как женщины в свою очередь умеют относиться только к мужчинам.

Мужчины в прозе уделяют внимание одной цели, они сконцентрированы и указывают на одну и ту же деталь (предмет их исканий в данном произведении), используя разных героев, оперируя ими, невзирая на их пол. Например, Достоевский использует князя Мышкина, Рогожина и Настасью Филипповну для одной и той же цели – показать человеческую способность, высшее предназначение в том, чтобы добровольно приносить себя в жертву. Три вышеперечисленных героя романа «Идиот» по-своему служат одной и той же стезе.

Женщины часто распыляются, пытаются сесть одной попой на три стула, описать неописуемое, при этом героев часто дискриминируют.

И когда появляется в списках качественных прозаиков такой автор, как Франсуаза Саган, и хочется возмутиться: ах, она только о шарфиках и шпильках, лазурных берегах и аристократах на завтрак, – понимаешь, что нет, скрой она своё имя – никто бы не заподозрил в произведениях, где главным героем является настроение, жизнь, одно точное чувство, а единственным действующим лицом – женщина, коротко стриженную поцоватую девчонку.

Короче говоря, уничижительное или снисходительное отношение к «женской прозе», к сожалению, имеет под собой основания, так как часто после её прочтения можно поплакать или поразиться богатством языка и красотой изложения, образов, но сказать себе лишь одно: «Что ж, такова жизнь, да».

Проза мужского авторства (и немногих способных женщин) оставляет после себя впечатление, которое отслаивается мыслью, чёткой, сформулированной, если не в словах, то в образах. Мысль эта, как семя, даёт росток, развивается, приобретает форму, оживает и проявляется затем в нашей жизни. Ну, что и не удивительно.

– Кем ты работаешь? Сиделкой? Аха-ха-ха! Разве это мужское занятие?

Такой была обычная реакция на рассказ о его работе. Иногда он врал и говорил: врач. Чаще – медбрат, но тогда задавался следующий вопрос: «Какой?» или «Где?».

Вот оно, женское любопытство! Славик изворачивался, юлил и старательно переводил разговор на иные рельсы, подальше от вопросов о его профессии. Но тщетно.

– Ты учишься на медбрата?

– Нет.

– Ты медицинский работник?

– Нет, я просто сиделка, могу оказать первую необходимую помощь, и всё.

– Это временное место?

– Да, – врал Славик и убеждал себя в том, что она не ответила на его звонки только потому, что он работает сиделкой. Он верил в то, что причина его одиночества именно в этом – в роде его деятельности, а не в том, что он просто непривлекательный рыхлый скучный тип, от которого начинает пахнуть мочой и старым подгузником, как только он упоминает о том, чем занимается.

Дом пенсионеров и инвалидов «Отдых у моря», две шестнадцатиэтажные башни на крутом берегу в северной престижной части города. Комплекс охранялся и обслуживался сотней обученного персонала. В нём были ресторан, кафе, спортзал, прекрасный плавательный бассейн, баня и даже супермаркет и аптека. Жильцы башен, за редким исключением, съезжали только на кладбище.

Медицинский персонал и сиделки нанимались собственно постояльцами и подчинялись только им. Славик уже давно работал в башнях, переходя от одного пожилого господина к другому.

Сегодня он принимал нового клиента. Клиент – богатый склочный старик, который менял сиделок с подозрительной частотой. Изучал рекомендации, выбирал из списков и брал без предварительного собеседования. Несмотря на трудный характер, старика ценили и приняли в элитный дом пенсионеров без колебаний. Предыдущий работник наскоро рассказывал о процедурах и распорядке дня. Славик засмотрелся на парня, мимоходом записывая указания, и ждал момента, чтобы задать мучивший его вопрос.

– Его придётся возить к врачу в соседний город. Здесь ключи от машины, права, я знаю, у тебя есть, адреса записаны в журнале, – в руку Славику легли электронные ключи со значком «Мерседес». – Работать с ним можно только в перчатках, понял? Мыть, переодевать, расчесывать даже – только в перчатках, у него аллергия или что-то вроде того, но ты сам поймёшь. Вопросы есть?

– Да, один, скажи, а как у тебя с девушками… то есть, – Славик запнулся, но раз уж начал, – то есть ты врёшь о своей работе? Сиделка. Мне почему-то это мешает.

– Да? – парень выглядел удивлённым. – Я учусь на медбрата, так что говорю – студент. Ты уверен, что тебе именно это мешает? Какая им разница, где ты работаешь?

Славик смущённо пожал плечами.

– Так соври что-нибудь, в чём проблема? Или смени работу.

Но работа Славику нравилась.

Новый старик был не без странностей. По медицинским документам он значился зрячим, однако на глазах у него была повязка, заклеенная пластырем, и в обязанности Славика вменялось часто её менять.

– Не проси его открывать глаза, – настойчиво повторял красивый парень, студент и будущий медбрат. – Просто промывай и клей новый пластырь. Слышишь? Бесполезно просить его открыть глаза. Лучше забей, поверь мне, – Славику показалось, что того передёрнуло как от дурного воспоминания.

К сожалению, это оказалась не единственная странность.

Через неделю Славик застукал старика с молоденькой девушкой. Он вывез клиента на набережную для утреннего променада, усадил на скамейку и вернулся в корпус для лёгкой уборки – сменить постельное бельё, протереть пыль. Через тридцать минут с книжкой под мышкой Славик спустился к берегу. Он издалека заметил старика. Как чёрный ворон, тот сидел на скамейке, сухой, скрюченный, на лице, Славик догадывался, навеки замершее выражение отвращения, искривлённая полоска сжатых губ и крючковатый нос под огромными тёмными очками. И тем не менее старик был увлечён беседой. Рядом с ним сидела девушка. Она говорила, старик слушал, кивал, и не успел Славик и рта раскрыть, как высохшая рука в шерстяной перчатке легла на коленку собеседницы, накрыла её маленькую руку и сжала.

– Это что у нас тут такое? – не удержался Славик. Девушка вскочила, ахнула и поспешила прочь.

– Беги за ней немедленно! – задыхаясь, проговорил старик, он повернул ухо в сторону удаляющейся девушки, как бы оценивая её скорость. – Догонишь, возьмёшь номер телефона или вернёшь назад. Любой ценой. Иначе завтра же уволю и оставлю такую рекомендацию, что придётся тебе искать другую работу. Понял?

Старик согнулся в нетерпении, как старый слепой коршун в колпачке, прислушивался к удаляющейся добыче, а Славик припустил вдоль по набережной.

– Девушка, девушка! – он догнал её и, слегка опередив, запыхавшись, начал разговор: – Извините, я не хотел вас спугнуть.

Она замедлила шаг. Славик посмотрел ей в лицо. Он плакала, под глазами растеклась краска, нос покраснел и опухли губы. Славик похлопал себя по карманам, нашёл и подал ей салфетки. Она не прикоснулась к ним, но остановилась.

– Я действительно не хотел вам мешать, я думал, он к вам пристаёт, – Славик вновь протянул салфетки, и она приняла их. – Старый пень трогал вас, я не знал, что ещё делать.

Девушка фыркнула.

– Пристаёт?! Тоже мне, он же слепой старик!

– Ну, я подумал.

– Спасибо, – девушка снова пошла. Славик поспешил рядом.

– Он очень просил меня извиниться и попросить вас вернуться.

– Вот ещё. Мы просто говорили, мне незачем возвращаться. До свидания.

– Тогда оставьте ваш номер, он вам позвонит!

– Вот это уж точно странно, вам не кажется? – она ускорила шаг.

– Это для меня, пожалуйста! Я хочу пригласить вас в кафе!

– У меня нет желания ходить на свидания.

Она удалялась. Славик спокойно принял отказ на собственное приглашение, но будущее увольнение его пугало. И тогда он крикнул ей вслед:

– Старый хрыч обещал уволить меня, если я не достану твой номер! Не просто уволить, а с «рекомендацией», меня никуда не возьмут, он богатый влиятельный тип, его все слушаются!

Девушка остановилась.

– Ты медбрат?

– Я студент. Если он напишет письмо, меня отчислят и пропадут три года учёбы, бессонные ночи, деньги.

– Он такой богатый?

– Ага.

Она подумала несколько секунд и ответила:

– Записывай.

Славик чуть не выронил свой мобильный от волнения. Через несколько минут, когда девушка скрылась из виду, его обожгла мысль об обмане. Не собственном, нет. То, что он соврал случайной знакомой, его не волновало, даже радовало – впервые он не почувствовал ни малейшего угрызения совести. Он подумал: а что если она дала неверный номер? Спохватившись, набрал его.

– Проверяешь? – услышал он в трубке.

– Нет, случайно нажалось.

– Мудак.

Она дала отбой.

– Дура, – ответил он и улыбнулся.

Славик промыл старику глаза, просушил салфеткой, смазал специальным кремом сухие веки, плотно сжатые ресницы. Когда мазь впиталась, он наклеил по две полоски тонкого пластыря на дрожащие от напряжения веки. Старик вздохнул с облегчением, его лицо расслабилось.

«Традиционно в роли сиделки выступает женщина. Считается, что они с такой работой лучше справляются. В действительности мужчины являются одними из самых лучших сиделок, – говорил Славик сам себе, подготавливая речь. – Уход за престарелыми и больными людьми негативно сказывается на здоровье женщин, а мужчины переносят общение с такими людьми спокойно. Сиделка-мужчина с проживанием лучше умеет отключаться от работы, покинув свой пост у постели больного, умеет разделять работу и отдых, думать в свободное время только о том, что происходит в его личной жизни. Также мужчины обладают значительными физическими преимуществами, ведь уход часто связан с тяжелым физическим трудом: больного необходимо переворачивать, много раз в день помогать ему садиться и ложиться, мыть».

– Мы заберём её и отправимся по тому адресу, который она укажет, – скрежетал старик и потирал руки в предвкушении. Он разволновался не на шутку, но планами не делился.

Славик был увлечён своей будущей речью, которую подготовил для Кати, девушки с набережной, и едва ли интересовался переживаниями старика.

Они выехали из гаража, машина, сверкнув отполированными боками, плавно понеслась по серому скучающему городу.

Катя ждала их на улице возле большого корпуса студенческого общежития. Она хорошо выглядела, но казалась сосредоточенной и даже грустной. На её лице читалась решимость. В руках она держала небольшую дорожную сумку.

«На тебе, – думал Славик, опуская сумку в багажное отделение, – только не говорите мне, что мы едем за город в номера! Эх, Катя, Катя!» Настроение у него резко испортилось.

Катя села на заднее сидение, и Славик наблюдал за нею в зеркало. Старик её не трогал, лишь спросил коротко, как она себя чувствует, да пообещал, что будет всё хорошо и он обо всём позаботится. Катя пожала плечами и назвала адрес. Вскоре они подъехали к захудалому домишке. Славик помогал старику выйти, тот успел шепнуть:

– В каком мы районе? Беднота?

– Да, не жирно.

– Домик какой, новый или обшарпанный? Вывески есть?

– Обшарпанный, никаких вывесок, жилой дом.

Старик удовлетворённо крякнул.

Катя повела их внутрь. Через минуту они оказались в приёмной. Продавленный диван и пара стульев, стол, секретарь за компьютером, телефонный аппарат, принтер. Катя поздоровалась, а старик стоял посреди комнаты, прислушиваясь, озираясь, сверкая линзами дорогих чёрных очков. Одна из дверей распахнулась, и в приёмную вышел врач. Он поздоровался со всеми и пригласил Катю в кабинет. Старик жадно вслушивался в голос и, казалось, даже принюхивался к врачу.

– Стул или диван? – спросил Славик.

– Стул.

Старик опустился на предложенное сидение, а Славик остался стоять, изучая стены, детали комнаты.

Судя по количеству журналов для женщин и рисункам на плакатах, они находились в приёмной гинеколога. Через четверть часа Катя вышла к ним заплаканная, но довольная.

Старик встал на ноги.

– Позвольте поговорить с вами, доктор, – он безошибочно обратился в сторону врача, а затем повернул голову к Славику. – Проводи меня в кабинет и выйди.

Славик послушался и вскоре остался наедине с Катей. Секретаря в расчет не брали.

– С тобой всё в порядке? Или ты…

– Это аборт, – прервала его Катя. – Подпольный аборт в подпольной клинике.

Секретарша фыркнула на них из-за монитора:

– У нас всё легально, чисто, профессионально!

– Да, да, – успокоила её Катя, – но у меня нет страховки, и нет ещё миллиона нужных бумажек, и нет времени. Третий месяц подходит к концу.

– От него? – Славик был в шоке.

– Нет, что ты! Я с ним тогда на скамейке и познакомилась. Я в тот день узнала. Он пожалел меня и пообещал помочь оплатить операцию.

– А!

– Это дорого. Очень.

Она назвала сумму.

– Ясно. Странно, он скупой. Какой у него интерес?

Катя пожала плечами.

– Добрый, наверное.

Славик прыснул от смеха. Катя растерялась.

– Может, ему ребёнок нужен? – предположил Славик. Катя вспыхнула.

– Эмбрион! Это не ребёнок, это эмбрион!

Она порылась в дорожной сумке. Славик заметил бельё, тапочки, принадлежности для умывания. Катя достала брошюру, полистала её и сунула Славику под нос страничку с рисунком трёхмесячного эмбриона. В соответствии с представленным масштабом – меньше сантиметра, головастик лягушки – и тот выглядел симпатичнее.

– Видишь, это не человек!

– Да, да, не человек. Успокойся, я принесу тебе попить из машины. Ты здесь остаёшься? – он кивнул на сумку с вещами.

– Ну да, если он оплатит, то сегодня и…

Славик встал и через минуту принёс ей бутылку минералки. За дверью у врача стало шумно.

Катя забеспокоилась.

– Так и знала! Увидел вашу машину и заломил втридорога!

От волнения она начала обкусывать кожу вокруг ногтей. Двери в кабинет раскрылись, врач выскочил в приемную и накинулся на Катю и Славика.

– Забирайте его, увезите отсюда! Его самого и его грязные предложения!

«Точно эмбрион ему понадобился, старый извращенец!» – бухнуло в голове Славика, и он порадовался собственной проницательности.

– Грязные? – старик стоял в кабинете, и его трясло от злости. – Ты паршивый мясник! Режешь девочек из-под полы за деньги!

– У меня клиника! – взвизгнул врач.

– Клиника? – старик возвёл руки к потолку и оглянулся незрячими глазами, как будто мог видеть всё убожество кабинета.

– Да, у меня полный набор оборудования, помощница, опыт!

– Не сделаешь операцию мне – я не оплачу операцию ей, – крикнул старик и указал пальцем на Катю, да так точно, словно видел её, жалкую, плачущую, сжимающую сумку с ночнушкой, тапочками и полотенцем.

– Ну и скатертью дорожка! – врач метался по приёмной, потом ринулся в кабинет, стараясь поторопить старика на выход, тем самым загородив к нему доступ.

– Он просит меня удалить ему глаза! Мыслимо это? – говорил врач на ходу. – А потом сам же и подаст на меня в суд за совершение неправомочных действий! Ему к психиатру надо! Удалить ему, видишь ли, глаза вздумалось! – врач крикнул Славику: – Сводите его в тату-салон, и пусть сделает себе пирсинг на члене!

Старик стоял спиной к выходу из кабинета, он шарил рукой вокруг себя в поисках опоры. Славик с удивлением отметил, что она без перчатки. Первым под ищущую руку попался врач. Старик ухватился за него, и тот замер на секунду. Этого времени хватило старику, чтобы снять тёмные очки и, зажав их рукой, сдёрнуть пластыри с век. И хоть он и стоял спиной к Славику, тот точно понял, что произошло. В тот самый момент старик открыл свои глаза. Славик многое бы отдал за то, чтобы заглянуть в них, но он почти сразу забыл об этом полностью, переключившись на доктора.

Врач застыл, а вслед за этим пронзительно закричал. Он озирался по сторонам так, как будто находился в совершенно новом для себя помещении. Лицо его исказил ужас, а волосы, Славик свидетель, волосы на голове у врача медленно поднимались дыбом. Он рвался из рук старика, вопил и отмахивался от видений, но сухая белая пятерня крепко держала запястье бьющегося в истерике доктора.

Славик ринулся на помощь, и в тот момент, когда он встал между клиентом и доктором, старик уже закрыл глаза очками.

– Вон, – хрипел доктор сорванным голосом, всё так же озираясь по сторонам. – Вон!

Старик уже выходил, раздражённый, на ходу отмахивался рукой от Славика и от криков доктора, надевал черную шерстяную перчатку, скрипел зубами.

– Пластырь, приготовь мне новый пластырь, и поехали домой, – командовал по дороге.

– А Катя? – Славик задержался у двери.

– Какая ещё Катя? – фыркнул старик, и они уехали, оставив девушку и её отчаяние позади.

Дома, в квартире, в комплексе для состоятельных пенсионеров старик вручил Славику деньги и попросил немедленно вернуть их на счёт. Славик смотрел на пачку банкнот в своих руках и не понимал, откуда в нём рождались странные мысли: позвонить Кате, отдать ей деньги. Позвонить Кате, отдать ей деньги. Позвонить. Отдать. Он вспоминал картинки с эмбрионом и отчаянные старания девушки описывать его как можно более отстранённо. Плод. Общежитие. Её сумка с аккуратно сложенными вещами. Так трогательно. Сам того не замечая, он обнаружил себя за рулём стариковского «Мерседеса» у ворот городского общежития.

– Деньги не поступили на счёт, – проскрипел старик на следующий день.

– Не знаю, в чем дело, может, ещё не обновилась информация?

Они были в ванной комнате. Славик закончил промывать плотно закрытые глаза подопечного и готовил аккуратные полоски пластыря. Одна из перчаток порвалась, и Славик с раздражением отложил ножницы и полез за новой парой.

– Ты украл деньги?

– Нет. Перчатка порвалась, минуту.

Славик разогнулся и посмотрел на старика через зеркало. И наступила тьма.

Сначала Славик подумал, что солнце померкло, но через несколько мгновений он понял, что сам крепко зажмурился в тот миг, когда взглянул на старика через отражение и увидел его глаза. Голубые, выцветшие, оттого почти белые на фоне покрасневшего глазного яблока. И ещё не осознав, что видит, Славик поспешил зажмуриться сам.

– Ты отдал деньги ей! Этой Катьке?! – кричал на него старик из темноты.

– Нет, – вопил Славик, – закройте глаза, мне страшно!

Сухая прохладная рука коснулась его запястья, сжала ладонь.

– Открой глаза, посмотри! – приказал старик.

Славик лишь мотал головой и жмурился пуще прежнего. Старик с силой притянул его к себе и прошипел в ухо:

– Открой глаза сейчас же, трус!

Вторая рука ощупывала его лицо, искала глаза, холодные пальцы впились в веки. Славик сообразил, что лучше подчиниться, дёрнулся в попытке освободиться, но не смог даже отстраниться от старика. Так он барахтался в цепких руках, пока не навалился на кресло целиком, и тут, теряя остатки равновесия, открыл глаза.

Первое, что увидел Славик, был сам старик. Тот сидел в своём кресле, прямой и строгий, как всегда. Глаза старика были плотно закрыты, и Славик решился оглядеться. Это дорого ему стоило, Славик вскрикнул.

Старик закряхтел удовлетворённо и плотнее сжал пальцы на запястье.

Комната была переполнена людьми. Во-первых, она не была похожа на прежнюю комнату вовсе. Казалось, что скромная ванная расширилась до бесконечных размеров. Стены уходили в даль, теряя земные пропорции, пол и потолок исчезли. Под ногами у Славика был не то песок, не то мелкий ракушечник, потолок больше походил на небо, глубокое, бесконечное, тёмно-синее, как перевернутое кверху море. Но главное – это люди. Люди были везде. Они были обнажены и искалечены: обрубки плоти, кровавые раны и ожоги, струпья, язвы – каких только болячек не было на этих телах. Именно телах, так как людьми эту массу назвать было трудно. Они шевелились, непрерывно, медленно и бесцельно. Как слепые черви двигались, осматривали пространство невидящими глазами. Люди заполняли собою всё, горизонт едва ли просматривался. Тела висели гроздьями, липли друг к другу, сплетались и выныривали друг из-под друга. Сверху из глубины перевёрнутого моря то и дело падали новые трупы, они ударялись о песок, поднимались на ноги, медленно, опираясь на остатки конечностей, осматривались и вливались в ряды прежних тел, вертя слепыми головами. Огромное пространство шевелящихся оболочек, безмолвных, беззвучных. Только трение кожи и шлепки новоприбывших туловищ о песок да странная пустота вокруг старика и Славика, как будто они стояли на специально зарезервированном для них островке пустого пространства.

– Ты отдал деньги Кате? – повторил свой вопрос старик.

– Что? – мычал Славик.

– Где деньги?

Славик не отвечал.

– Смотри, – приказал старик.

В этот миг, как по приказу, по команде свыше, все головы повернулись в сторону Славика. Все миллионы миллионов глаз одновременно уставились на него. Нет, не на него, на деда. Жуткий звук трения сухой кожи затих, и ему на смену пришёл тихий, нарастающий вой. Тысячи ртов раскрылись, тысячи рук поднялись, миллионы пальцев указали в сторону Славика, чужака в этом мире смерти.

– Смотри, – кричал ему старик.

Но Славик не мог смотреть, он рвался из цепких старческих рук, стонал и плакал. Холодные пальцы разжались, и Славик упал на гладкий пол ванной комнаты.

Странные ракушки исчезли, как и тела, и бесконечные стены, и небо, полное смерти.

Старик сидел в своём кресле. Глаза его были плотно сжаты.

– Пластырь, – приказал он сухо, – вставай, надевай перчатки и принимайся за работу.

Славик захрипел, поднялся на ноги и вышел из комнаты.

Он нашел на кухне бутылку виски, с трудом откупорил и сделал несколько глотков.

Тепло алкоголя, разливающееся по телу, придало силы, дрожь отступила, Славик смог расправить и надеть на руку медицинскую перчатку. Через две минуты несмелой походкой он вошёл в ванную комнату.

– Они не вернутся, пока я этого не захочу, – сказал старик, – закончи работу, мне тяжело держать веки закрытыми.

– Это мёртвые люди?

– Я не знаю, – ответил старик, – не у кого было спрашивать.

И он противно засмеялся.

– Знаю только, что, когда я открываю глаза, они меня видят, а рассматривать их с закрытыми глазами я не в силах.

– А что они делают, когда видят вас?

– Хочешь проверить? – старик ухмыльнулся и поднял к Славику своё лицо. – Ты, спорю, обделался от страха, как тот грязный докторишка.

Он не дал Славику ответить, сразу продолжил:

– Значит, так, – сказал он, – если не хочешь, чтобы я хватал тебя за руки и другие незащищённые места, например, ночью, – он засмеялся, предвкушая удовольствие, – если хочешь работать на этом месте и, – поднял палец, – получать премии и подарки, ты мне поможешь. Мне нужен мясник, доктор с подмоченной репутацией, тот, кто без лишних вопросов и записей за разумное вознаграждение удалит мне глазные яблоки и зашьёт веки. Понятно?

Славик не знал, что ответить, и потому молчал.

– Как ты будешь искать? Очень просто. Запишись на форумы дамские, задавай вопросы, звони и представляйся парнем залетевшей бабёнки без гражданства или страховки – что угодно, но найди мне врача. Или увольняйся. Освободи место для более сговорчивого.

– Какая прибавка? – спросил Славик осипшим голосом.

Старик хмыкнул, как будто не ожидал такого решительного согласия и, скорее, привык к отказам.

– В полтора раза. Плюс половина твоей ны…

– Я умею считать, – перебил его Славик. – Деньги вперёд, один выходной в неделю, и я не обделался, ясно?

Жизнь стала налаживаться. Славик перестал трястись из-за перчаток, просто старался не дотрагиваться до открытых участков кожи старика. Без надобности. Редкие попадания в мир тел и страданий не пугали – лишь бы старик держал глаза закрытыми.

Славик искал врача. Машина была в полном его распоряжении. Деньги тоже придали ему уверенности в себе. Теперь свидания не казались такой мукой. Он приглашал девушек в хороший ресторан, отвозил домой на дорогой машине. С такими атрибутами не многие девушки задавали вопросы о месте работы, а если и спрашивали, то, получив в ответ что-то неразборчивое, не настаивали на подробностях. Но Славику хотелось полного признания, и через полгода лёгких побед он решил сыграть ва-банк.

– Вот уже много лет я работаю сиделкой.

– Кем-кем? – крупная блондинка с застывшим выражением счастья на милом и хорошо накрашенном лице откинулась в кресле. Посмотрела на него внимательно. Счастье уступило место удивлению.

– Разве мужчины могут быть сиделками?

– Да, мужчины – лучшие в этой профессии. Я не так привязываюсь к клиенту, я сильнее физически и могу намного больше любой женщины.

– Но ты же учишься на медбрата или на врача? Это временно?

– Нет, я не учусь. Я люблю свою работу, – Славик получал удовольствие, рассматривая смену выражений на её большом лице.

Блондинка не хотела понимать.

– И ты хорошо зарабатываешь? Машина и это, – она обвела взглядом зал ресторана. – У тебя хоть есть деньги оплатить наш счёт, знаешь, тут недёшево, они не пишут цены в меню, и мне рассказывали, что это значит! Цены очень высокие!

Славик приблизился к ней и шепнул:

– Мне хорошо платят, особый клиент.

– И на машину хватило?

– Машина не моя, его.

Девушка фыркнула, как будто знала, что хоть в чём-то, но её обманут сегодня.

– Зачем мне машина, живу-то я с ним!

По выражению лица собеседницы он понял, что перегнул палку и правда хороша в пределах разумного. Из существа, готового внимать и восхищаться, через удивление и недоверие девушка вмиг перешла в положение равной. В её глазах мелькнула надменность. «Как минимум она перестанет строить из себя леди», – подумал Славик, и точно, она расслабилась, стёрла с лица заискивающую улыбку, даже осанка её изменилась – она враз стала на пять килограммов толще, как будто выдохнула или расстегнула верхние пуговицы на узких джинсах.

– Ну, вот я, например, официантка, да-да, я не маникюрша, но я учусь, – она показала на себя и перевела ухоженный палец в его сторону, – а ты? Сиделка? Завтра сиделка, послезавтра и через десять лет тоже сиделка?

– Я не знаю, – признался Славик, – меня всё устраивает. Я не вижу особого смысла дёргаться.

– То есть я дёргаюсь?

– Я так не говорил. Труд официантки намного тяжелее. Я же в основном слежу за гигиеной клиента, помогаю по хозяйству и, – он немного задумался, – присутствую при смерти. Но не всегда.

– Ну так, может, открыл бы своё дело? – не унималась девушка. – Если ты такой офигительно умелый, заведи работников, имей с них процент.

– А я что буду делать?

– Управлять, – хмыкнула девушка.

– Нет, мне и так неплохо.

Девушка встала.

– Я не понимаю, как может быть «неплохо», – она передразнила его тон, – быть сиделкой? Мальчиком на побегушках? Никем?

Славик продолжал сидеть, к ним заспешил официант со счётом.

– Сядь, пожалуйста, я оплачу счёт и отвезу тебя домой.

В машине девушка продолжала негодовать:

– Что такого интересного в твоей работе? Свободное время? У тебя его нет, один выходной, говоришь? Перспектива? Тоже нет.

– Зато мой нынешний клиент обладает необычной способностью, – объявил Славик, стараясь закрыть фонтан её эмоций.

– Например? Выпёрдывать собачий вальс? – и она расхохоталась собственной выдумке.

Славик бы с удовольствием высадил её на ближайшем перекрёстке, но ему захотелось заткнуть её другим способом.

– Нет, – перекричал он её смех, – он видит мёртвых!

– Гонишь!

– Клянусь и могу показать!

– Да ты меня в койку хочешь затащить, вот ещё! Ты меня извини, конечно, спасибо за ужин и всё такое, но мне нужен более перспективный любовник, о’кей?

– Да какая койка, увидишь, это же дом для богатых пенсионеров, там охрана на входе и всё такое. Если хочешь, могу сводить в бассейн потом – искупаешься, жарко.

Блондинка посмотрела на Славика внимательно, мол, ну и что, что охрана? Они что, свечки над твоей кроваткой держат по ночам?

Славик поторопился исправиться:

– Я бы хотел с тобой переспать, конечно, но сама подумай, я бы мог тебе соврать про работу и про машину, и мы бы были сейчас у тебя дома, я прав?

– Вот так вот он прям всё мне и покажет? – девушка сменила программу, от подозрения перешла к режиму заинтересованности.

– Да, покажет.

Славик решил не вдаваться в подробности и не рассказывать, что для этого старика надо потрогать. У девушки и так была буйная фантазия и обострённое чувство собственного достоинства, он хорошо представил себе, какими эпитетами она наградит способ, которым можно заглянуть в мир мертвецов.

Пост на входе они прошли быстро. Все охранники знали, что даже самым примерным работникам дома по уходу за инвалидами нужен один час в неделю на любовь и ласку.

Славик осторожно открыл дверь. В квартире приятно пахло морем, свежестью, выглаженным бельём и мятой.

– Ого, – оценила размеры и роскошь апартаментов блондинка, – ты здесь живёшь?

– Это квартира клиента до самой его смерти, но у меня здесь есть комната, так что да, я здесь живу.

– Вау, и вся зарплата нетто падает тебе в накопление.

Славик обернулся и посмотрел на неё. На лице девушки одно выражение сменяло другое, она подсчитывала и сверяла данные, делала выводы, взвешивала за и против и, кажется, заочно принимала его предложение руки и сердца.

Они прокрались в спальню старика. Тот спал. Обе его руки покоились поверх белоснежного покрывала.

– Его надо будить? – прошептала девушка.

– Нет, у него беруши, он нас не слышит, – ответил Cлава громким шёпотом.

– Так что надо делать? – она была в замешательстве.

– Надо просто дотронуться до его кожи.

Славик указал на руки старика.

– Я боюсь, – ответила девушка.

Славик протянул ей руку ладонью вверх, и она вложила в неё свою.

– Я буду с тобой. Помни: они нас не видят. Мертвецы. Пока старик не открыл глаза, они нас не видят. Хорошо? Не ори, а то он испугается и вскочит. Глаза у него заклеены пластырем, – девушка внимательно посмотрела на лицо старика, – и он спит в маске, так что шансов, что он откроет глаза, нет никаких. Он и сам до усрачки их боится и никогда не держал глаза открытыми дольше нескольких секунд, так что я, можно сказать, знаю этот мир лучше него, так как могу осмотреться.

Девушка кивала в нетерпении.

– Не ори, помнишь? – повторил Славик и положил её ладонь на руку старика.

Через десять секунд он держал её, бьющуюся в истерике, зажимал ей рот и тащил прочь из комнаты. Она упиралась и жестами показывала, что может владеть собой.

– Ещё, ещё немного, я не буду орать, только будь со мной, – она сжимала его руки.

Они заходили в мир старика ещё пять раз, и каждый из них приводил её всё в больший и больший восторг.

Он насилу оторвал эту лошадь от клиента и утащил в свою комнату, выставить её в коридор в таком состоянии он просто не решился.

Она прижималась к нему, заламывала красивые руки и шептала возбуждённо: «Не может быть, не может быть».

– Ну вот, а ты говорила, работа скучная, – начал было Славик, но она закрыла его рот поцелуем. Впилась в его губы, прошлась по нему руками – плечи, невыразительный торс, живот без намека на кубики, член.

Стояка не было никакого, но это смутило только Славика. Девушка живо опустилась перед ним на колени и начала сосать.

– Скажи, что у меня клёвая работа, – заявил Славик, возбуждаясь.

– Клёвая, клёвая, – она оторвалась от его члена и начала срывать с себя одежду. Блуза высвободила две увесистые груди с розовыми торчащими сосками. Джинсы, кружевные трусы – она явно готовилась переспать с парнем на «Мерседесе», но сейчас, завалив его на кровать, насаживалась на ходока в мир неведомый, мёртвый, бесконечный.

– Катя, – выдохнул он.

– Какая Катя? – ответила девушка без тени обиды и застонала, опускаясь вниз до упора. – Меня зовут Лика.

Вверх, вниз, две белые сиськи тёрлись о его лицо, просили ласки.

– Любить, любить, как можно больше, – выла она в нарастающем экстазе, – пока не попали туда, где все эти люди, в эту унылую бесконечность. Любить!

Славик понял, что напал на золотую жилу. Лика не отставала от него ещё месяц и не давала покоя, пока он не пересадил её на своего знакомого парня – охранника из соседнего дома. Они оба убедили Лику в том, что «ебаться», а это было её любимым описанием акта любви, можно не только со Славиком, тем более что Славик не мог себе это позволить каждый день. Лика более не думала о перспективах, карьерах и прочем маникюре. Здоровье и наслаждение – два эти слова стали ключевыми в её жизни.

Водить к старику девок Славику быстро наскучило. Слухи о нём расползались, и вскоре он начал получать предложения, от которых не мог отказаться. Для того чтобы дед не пронюхал о его левом заработке, он стал подмешивать в чай лёгкое снотворное. Старик и так спал как убитый, потому что только во сне позволял себе совершенно расслабиться, а со снотворным, в берушах и в маске на глазах и вовсе не представлял опасности. Славика терзала мысль о том, что всё это неэтично, что старика в конце концов могут украсть и показывать людям за деньги в более доступном и опасном месте, но он отгонял от себя эти назойливые сигналы и думал лишь об одном – чтобы охранники дома престарелых не заподозрили, в чём его заработок, и не доложили начальству. Славик делился, платил и часто обставлял всё таким образом, будто водит людей купаться в бассейне или девок на случку, друзей – выпить – что угодно, лишь бы имя клиента и его безвольное участие не всплывали. Охранникам и уборщикам он платил мало. Специально, не из жадности. Он рассудил, что если будет щедро делиться, то когда-то они захотят больше, а потом и вовсе зададутся вопросом: откуда у Славика, личной сиделки одного из инвалидов, такие суммы наличными? Ежедневно. Славик осторожничал, стал дёрганым, боялся собственной тени, боялся столкнуться с коллегами по этажу, с соседями, даже с гостями. Его перестали любить. Из-за наигранной жадности и вечных оглядок, а также, естественно, из-за денег, которые он раздавал направо и налево, его стали даже ненавидеть.

К сожалению, Славик очень поздно это заметил. Он был занят клиентами. В основном это были скучающие люди, состоятельные. Стоило кому-то увидеть мир, полный тел, смерти и движения, как он не выдерживал и рассказывал об этом друзьям. Те, естественно, не верили и поднимали выдумщика на смех, и тогда или сам зачинщик, или его знакомые висли на Славике гирей, предлагали деньги и умоляли дать доступ к телу Проводника. Славика называли «Ходок». Проводник лежал пластом и не смел открыть глаза, Ходок же мог оглядываться безнаказанно, ходить в радиусе вытянутой руки, дотрагиваться до людей мёртвых, если не брезговал. Что случилось бы с Проводником, открой он глаза и привлеки внимание мёртвых, Славику приходилось только догадываться. Лишь от одного типа заказов он всегда отказывался – людей, убитых горем, ищущих связи с покойными родственниками, Славик избегал и не подпускал даже близко к старику. Во-первых, он не знал, можно ли различить хоть кого-нибудь в этой массе, нагромождении тел, во-вторых, он не до конца понимал, где именно они оказываются с помощью Проводника. Мир ли это мёртвых или другой, параллельный мир, с Землёю вовсе не связанный. В-третьих, Славик боялся, что такой человек, любящий, ищущий, разбудит Старика и потребует большего, объяснений, помощи. В любом случае на фоне страдающих от горя людей Славик казался себе совершенно ничтожным, жалким и недостойным.

Всё произошло быстро. Нельзя сказать, что Славик не ожидал подобного окончания своей службы, ситуация назревала как гнойник, как болячка на самом видном месте – и знаешь, что подойдёт к концу, и всё равно решение приходит неожиданно и больно.

Это была Лика. Та самая Лика, что первая воспользовалась Ходоком и заглянула туда, где людям живым быть не полагалось.

Лика была частой гостьей комплекса для богатых стариков, что возвышался двумя шестнадцатиэтажными башнями на берегу моря. Она перетрахала почти весь персонал, была мила и очаровательна со всеми и в конце концов устроилась там на работу. Она стригла волосы и следила за гигиеной постояльцев, делала маникюр, педикюр и прочие процедуры. Славик встречал её то тут, то там на этажах своего и соседнего корпусов и понимал, что Лика спит с постояльцами, или с сиделками, или со всеми вместе разом, и не удивился, когда узнал, что она даже отказалась от собственного жилья и переехала в дом у моря навсегда со всеми своими скромными пожитками. Как ночной мотылёк, она прилепилась к этому месту, перелетала из одной квартиры в другую, трясла крылышками и всех очаровывала своей неприхотливой красотой.

Её обожали, она отвечала взаимностью. Куда подевалась та подозрительная расчётливая лошадь из дорогого ресторана, Славик не представлял. Её стёрли.

– Любовь, секс, наслаждение, добро, – повторяла она, как мантру, свои ориентиры. – Славик, солнышко, сделать тебе минетик? Мне не сложно!

Славика забавляли эти перемены, но он не пользовался Ликой и её добротой, а предпочитал наблюдать со стороны. Пока не застукал её в комнате своего клиента. Проводника.

Он вернулся в квартиру после ночной прогулки, которую совершал каждый вечер после отбоя. Он навещал условленное место для встречи с заказчиками, забирал сообщения, пробегал три километра по пляжу для улучшения физической формы. Частые контакты с женщинами довели его до этого греха, он начал смотреть на себя их глазами и не увидел ничего привлекательного. Молодой, всего тридцать, но дряблый, округлые женственные плечи, мягкий живот, лишние складки на подбородке. Много месяцев подпольной работы Ходоком, пробежки к тайнику и нервы сделали своё дело, и Славик заметно подтянулся, исхудал, и даже немного окреп в плечах, и теперь больше походил на того идеального мужчину, которого видела в нём мама, умершая больше десяти лет назад. Она обещала ему прекрасное будущее, верила в то, что он станет сильным красивым человеком и совершит немало достойных поступков. Эх, мама, мама.

Ещё Славик ходил по набережной в надеже встретить Катю. Он уже перестал ждать её звонка с благодарностью, но всё-таки надеялся, что она появится однажды на этом участке променада, пройдёт мимо, узнает его, порадуется переменам в его облике, может быть, даже согласится выпить чашку кофе в его компании. Но Катя не появлялась.

Итак, Славик вернулся в квартиру, стянул с себя мокрую от пота футболку и, перед тем как отправиться в душ, заглянул к старику в спальню.

Лика сидела у постели инвалида и нежно касалась его руки, в то же время жадно всматривалась в невидимую Славику бесконечность.

– Что ты здесь делаешь? – зашипел на неё Славик и, если бы она не сидела в дальнем углу, между кроватью и окном, схватил бы её и вытащил из спальни силой.

– Тссс, – зашептала Лика и, оторвавшись от старика, вынырнула в реальный мир, – я дала ему виагру.

Она захихикала.

– Что?!

– Да ладно, шучу, – она показала синюю таблетку Славику. – Хочешь?

Она посмотрела на него, оценила его вид, полуобнажённый, он нависал над нею, кипя от злости.

– Думала подмешать в чай и посмотреть, что будет, – продолжила Лика. – Представляешь, я восседаю на нём голая, а вокруг меня эти! Тянутся, смотрят, страшно и так классно! Это сама любовь!

Чай. Славик посмотрел на прикроватную тумбу. Чашка с ромашковым настоем, которую он готовил старику каждый вечер и в которую машинально подмешивал снотворное, стояла не тронутая, а это значит, что старик спит не глубоко!

В ту же секунду он почувствовал холод прикосновения на собственном запястье. Погружённая во мрак спальня исчезла, утонули большие окна с видом на спокойное море, белые занавеси и пушистый ковер на полу – всё это покрылось телами, серыми, розовыми, чёрными, синими, с кровоподтёками и ранами. От неба и до края горизонта были только тела, под ногами стелился настил из обрывков, обрезков и ошмётков. И только старик и Лика оставались прежними.

Он держал их обеими руками крепко, намертво. Лика рвалась в одну сторону, Славик – в другую, они пытались разжать цепкие пальцы старика, но тщетно. В этом мире маленький старик был непобедим.

– Сколько времени это продолжается?

Лика запричитала, заплакала.

– Женщина? – старик повернул слепое лицо в сторону Лики и прислушался, подтянул её ближе к себе. – Женщина, сколько времени это длится?

Старик дёрнул руку.

– Или ты хочешь, чтобы я открыл глаза?

– Скоро год! – выкрикнула Лика. – Пустите меня, я хотела любить вас!

Старик брезгливо разжал пальцы, и Лика вывалилась из мира мёртвых тел и нагромождений, а старик повернулся к Славику, поднялся на кровати и с силой, которую от него было трудно ожидать, заставил того сесть рядом.

– Год?! Год ты водишь эту бабу? Отвечай?

Одной рукой он держал Славика, другой же снимал с лица маску, отклеивал пластыри с век.

– Отвечай мне сейчас же. Год? Только её?

– Нет. И других тоже, – выдохнул Славик.

Старик взвыл, как от боли.

– Мало кто знает, я осторожен, не давал номера телефона и адреса тоже, встречаюсь с людьми далеко отсюда, проверяю их.

– Дурак! Они всё равно узнают, найдут меня, и тогда…

– И что тогда? Ты всё равно что мёртвый! Разве это жизнь? Ни один врач, даже самый мерзкий из них, не согласился вырезать твои глаза! Говорил тебе – поехали за границу!

– Я не могу пересекать границу! – шипел Старик. – Они ждут, они придут и заберут меня, они только и ждут, чтобы я ошибся, чтобы попался такой вот, как ты, мелочный жалкий неудачник, падкий на деньги!

Славик дёрнулся в попытке освободиться, но не тут-то было. Старик ещё крепче сжал его руку.

– Сколько их было? Сколько ходоков? Много?

– Да, – выдохнул Славик, – много, уже около пятидесяти человек о тебе знают.

Старик содрогнулся, заплакал, притянул руки к лицу, упёрся в плечо Славика и затих. Славик воспользовался моментом и вновь попытался освободиться. Как вдруг все мертвецы вокруг него пришли в движение. Один осознанный общий порыв объединил их и повернул их головы в сторону старика.

Зашевелились, задвигались их рты, крики не были слышны в этом мире, лишь трение кожи, шуршание тел. Сверху, сбоку, со всех сторон лезли на них мёртвые люди. Голые, покалеченные или целые, молодые и старые, дети, женщины и мужчины.

Славик смотрел на это с ужасом, а эти тела – на широко раскрытые глаза Проводника.

Старику было страшно. Он уже, скорее, держался за Славика как за спасение, поддержку, единственное родное существо в этом мире кошмара.

– Смотри, не бойся, тебя они не тронут, но, когда всё закончится, ты знаешь, что делать, – старик посмотрел Славику в глаза, – заклеишь глаза пластырем, наденешь тёмные очки, возьмёшь все мои документы, снимешь все деньги и скроешься. Тебя будут подозревать в убийстве, в краже, в чем угодно. Тебя будет искать полиция, но это даже к лучшему. Поможет тебе не высовываться. Ты молод, мне это досталось лишь в старости, тебе же не повезло совсем, но ты сам виноват! Бойся только тех, кто знает о твоём проклятии, только их…

Рассказать больше старик не успел. Мёртвые тела настигли их, навалились на человека. Десятки рук потянулись к его груди, голове, лицу, впились и начали рвать. Славик стоял рядом и молча смотрел, как каждая пара рук пыталась раздвинуть кожу Проводника. Десятки голов, достигавших цели, старались просунуть свои морды в тело старика, как будто он был порталом, норой в мир живых, дверью, а кожа его служила завесой.

Остатки плоти исчезали, и Славик смотрел на это, пока не почувствовал, как сухие холодные пальцы на его запястье разжались. Как только это произошло, как только он почувствовал, что из живых здесь остался он один, как только понял, что нынче он не Ходок, который крепко держится за руку ведущего, а он есть Проводник, одинокий живой странник, движение горы тел над тем местом, где был старик, остановилось, замерло, и вмиг тысячи голов с безумными глазами повернулись в сторону Славика. Последнее, что он увидел, прежде чем зажмуриться навеки, было обнажённое тело старика. Невредимый, худой и жалкий, стоял он в самом центре скопления жадных оболочек. Он стоял безучастный. В то время как тысячи рук простёрлись в сторону Славы, как тысячи глаз впились в него в немом требовании свободы, когда даже новоприбывшие, свалившиеся с неба мертвецы поднимались на остатки конечностей и как по команде поворачивали искажённые болью лица в его сторону, старик оставался безучастным. Он с грустью и злобой посмотрел на Славу, развернулся и пошёл прочь, исчезая в нагромождении алчных душ.

В этот самый миг Славик зажмурился, и мир живых погрузился во тьму.

Конец первой части. Продолжение следует.

Рассказ для детей и взрослых

Я хорошо помню, как мой младший брат Сашка выдумал эту историю. Он долго готовился. Рассказывал мне её перед сном, учил наизусть детали, добавлял подробности.

– Никто не поверит, – издевался я над братом.

– Почему? В Сожри-печень верят, Вырви-глаз, а в Чёрную Собаку Смерти не поверят?

– Так то Вырви-глаз, лесное чудовище, а тут собака.

Но ему поверили.

– Я знаю, я знаю, где сейчас живёт Чёрная Собака Смерти, – закричал Женька, сопливый соседский мальчишка. – Она в том дворе, за кладбищем, где пасека!

– У Лены Ивановны? Не-ет, – протянули в несколько голосов ребята. Пламя костра осветило заинтересованные лица.

– Та собака с белым пятном на пузе.

– Нет, Черная Собака Смерти совсем вся чёрная. Она большая как волк, – шептал Сашка, – она никогда не лает!

– Даже на кошек?

– Никогда! А потом, потом вокруг неё загорается кольцо синего огня, и кто вступит в этот круг, того она забирает с собой навсегда!

– А глаза? А глаза у неё тоже синие?

В общем, на следующий день вся детвора носилась по дворам и искала Собаку Смерти. Проверяли всех чёрных псов в округе, и пока они бегали, история обретала всё новые и новые подробности. Стало, например, известно, что собаку эту видели в прошлом году в деревне за рекой, и умерло там много людей в то лето, что о ней даже написали в газете, что приходит собака обязательно в сумерки и что шерсть у неё чистая, как будто её только-только вымыли. Авторство Сашкино утерялось, и сам он шикал на меня и запрещал говорить, что вот, мол, люди добрые, не далее как неделю назад выдумал этот клоп всю историю: и Собаку, и синий круг, и эпидемию чумы, которая обязательно случится, если дать Собаке прожить в деревне дольше положенного срока.

– А какой срок-то? – спросил дед Капрон.

– Вот в какой двор она придёт, так берёшь номер дома того, и столько дней, значит, и осталось до чумы, – не моргнув глазом, ответил Сашка. Дед закатил глаза, потеребил капроновую сумку, с которой не расставался, и возвестил:

– Это, значит, самый большой номер в нашей деревне – двадцать первый. Три недели в лучшем случае до конца света?

– Чумы, дед Капрон!

– Так нет давно чумы, откуда ей взяться?

– Значит, другая какая болезнь, дед, вирус СПИДа вон, например, – гудела очередь у хлебного ларька.

– Вона у Машки в прошлом году свёкор от гриппа помер, чем тебе не чума?

И всё это было бы забавно, если бы не появилась в нашей деревне в тот же вечер, когда привезли хлеб, в неровном свете сумерек огромная чёрная собака. Она вышла на главную дорогу, и деревня замерла. Как тень проходит над домами, заслоняет солнце, вызывает тревогу, и чем бы человек ни был занят, в какую бы сторону ни смотрел, в тот же момент он замирает, оглядывается в поисках источника тревоги, так и в тот вечер одна за другой повернулись головы к главной улице, к середине дороги, по которой медленно шла большая Чёрная Собака Смерти. Шерсть у неё была длинной и чистой, как будто её только выкупали, шла собака тихо, по сторонам смотрела с любопытством, глаза синим огнём, правда, не горели. Никто не помнит, с какого двора полетел в неё первый камень. Собака не залаяла, не кинулась ни в кусты, ни на обидчика, и тогда камни и комья грязи полетели со всех дворов.

Сашка выскочил на шум в пыль дороги с мокрыми, только что вымытыми ногами, тут же получил навозным катышем в спину, увидел собаку, людей и расплакался. Мама хватала его под мышки, пыталась поднять, унести домой, только мешало чистое полотенце в руках, да и Сашка в свои семь лет был хоть и мелким, но почти неподъёмным.

Не знаю, чем бы закончился тот вечер, убили бы соседи собаку или появился бы огненный круг и всех нас туда засосало разом, но открылись одни ворота, и появилась баба Настя, замахала руками «ко мне, ко мне», отступила на шаг во двор, и собака ринулась на её зов.

– Кыш, – крикнула бабка соседям, запирая прочную калитку, – это дочки моей собака, потерялась она, вона меня нашла по запаху, и не гудите, душегубы, расходитесь по домам, спать пора!

Но люди не успокоились.

Собаку можно было видеть сквозь доски забора – большую, без единого белого пятнышка. Мальчишки бросали через забор кошек, но лая слышно не было, только скулили дети с ободранными руками, покусанные котами. Баба Настя разгоняла нас криками, один раз даже швырнула гнилушкой.

Приходили соседи постарше.

– Не боишься, баба Настя, коньки отбросить? Собака-то чёрная.

– Если бы ото всех чёрных собак люди дохли, поди б, уже ни одной не осталось бы, а?

– Бабка, отдай собаку, мы её за реку завезём, пускай тамошних пугает.

– Не отдам, утопите, знаю я вас, котят в ведре топите, сколько раз просила не брать грех.

Деревенский голова, науськанный женой, задёрганный за один день до полусмерти, подступился всерьёз.

– Баба Настя, – сказал он, раскладывая на столе бумажки, – ты дом после смерти Никиты Васильча, мужа своего, переоформить успела?

– Сам знаешь, когда мне в город ехать? – баба Настя замерла с чашкой в руке, передумала предлагать гостю угощение.

– Значит, так, если не оформляла, значит, дом этот не твой? И значит, можем мы тебя отсюда выселить, так? Пойди навстречу людям, отдай собаку, бабы спать боятся.

Выгнала и его.

– Натуся, – кричал герой-любовник, ветеран капронового фронта, из-за забора, – мы о тебе, дура, заботимся! А как помрёшь? Что с тобой делать? Народ тебя спасти хочет, а ты упираешься! Дурная это собака, чёрная!

Молчит баба Настя.

– О себе подумай, а как заберёт председатель дом твой? Придёшь ко мне проситься, а я тебе капроновой нитки не дам!

– Не успеет отобрать, – перебивает его бабка, – воны у меня дом – седьмой номер! Так уже скоро тебя спида хватит, гнилой ты человек!

Так прошло несколько дней. Люди переругивались и перекрикивались через забор, и пошло бы всё на убыль, если бы дед Капрон не обратился к пацанам и не предложил за собаку свой велосипед. Наступила бабка на любимую капроновую мозоль, задела мёртвые струны, и дед остатки души вложил в этот бой. Велосипед. За жизнь собаки.

Сашка с того дня совсем пропал из дома. С утра до самого вечера, до темноты крутился он вокруг двора Насти и отбивался от мальчишек. Поднимал крик, замахивался на них палкой. А когда собрались они всей гурьбой и пошли на него, перемахнул через забор и скрылся в кустах малины, в паутине и колючках.

– Выдумал я это всё, – кричал он оттуда, – выдумал!

Но кто ему верил? Да и велосипед – хоть за Чёрную Собаку Смерти, хоть за простого бобика – он всё тот же велосипед.

– Кто её первый тронет, тот и помрёт, – всхлипывал из кустов детский голос. – Все помрёте! – разносилось из-за забора. Собаки не было слышно. А бабка Настя, вопреки ожиданиям, не только не помирала, но и становилась с каждым днём всё здоровее. За ворота не выходила, но хозяйством занималась с утра и до самой темноты.

У меня родился план, и единственное, что в него не укладывалось, – то, как я объясню Сашке свой новый велосипед, и поэтому я пошёл к деду Капрону и потребовал в награду деньги.

– И на что тебе деньги?

– Брата в город свожу, на качелях покатаемся в парке, в автоматы поиграем, может, купим чего.

Мама жарила к обеду котлеты. Я украл одну и, расковыряв в ней дырочку, забил в душистую серединку две ложки крысиного яду, завернул в платок и спрятал в карман. Обтёр руки, потом помыл и хотел уже было уходить, как мама остановила меня:

– Мимо бабки Настиного дома шляться снова будешь – Сашку обедать позови, или на вот тебе, – она отрезала два ломтя хлеба, раздавила между ними свежую горячую котлету и сунула мне в руки. – Передай ему, нечего старуху объедать там.

Хорошо хоть я руки вымыть успел! Схватил хлеб и побежал со двора.

– Сашка, Сашка, мать обедать звала! – я прильнул к забору.

Тишина. Собака во дворе лежит, голову подняла, на меня смотрит. Двор хороший, красивый, досками выложен, пыли нет, чисто, как в спальне.

– Она еды тебе передала, слышь? – кричу.

Тишина, а тут ребята вдруг появились, у каждого свой план, как к собаке подступиться, как бабку со двора ночью выманить. Мне соперники нужны не были.

– Пацаны, а давайте костёр разведём под забором, он загорится, бабка тушить побежит, а мы с другого края! – кричу им.

– А что если пожар?

– А мы огнетушитель принесём!

– Где взять?

– Пошли по дворам искать!

И когда все уже побежали, ругаясь, как будут делить велосипед, кататься по очереди, я размахнулся, перебросил отравленную котлету через забор, убедился, что она упала посреди настила, и поспешил прочь. Мамин хлеб, пропитанный мясным жиром и маслом, я съел сам.

В деревню я вернулся почти затемно. Двор наш был пуст. Дом оскалился на меня темнотой окон, распахнутой настежь входной дверью. Беда. Я бросился на улицу. У двора бабы Насти стояла машина, люди.

– Старый хрыч доигрался со своими наградами.

– Травили собаку, а Сашка съел.

Один из мужчин, не разглядел, кто, решительно шагал к дому, на ходу заряжая ружьё. Бабы бросились ему на руки:

– Собаку я, собаку, – стряхивал он с себя людей.

– Да погоди ты, пока милиция уедет, ты что, сдурел?

Я спрятался в высокой траве, не мог пошевелиться, дышать не мог, и только когда уехала машина, стихли крики на улице, просочился я в тёмный двор и открыл зажмуренные до боли глаза.

На древесном настиле крыльца в центре светящегося круга голубого огня стояла большая чёрная собака. Она смотрела на меня, а я, не отрываясь, смотрел на синий волшебный свет, который отражался в тёмных окнах дома и в её глазах.

– Так, тут есть варианты, – сказала вдруг собака и посмотрела себе под лапы, а потом снова на меня. – Выбор за тобой.

Сказала и сделала полшага назад, как бы уступая мне место. И я сделал выбор.

Я вступил в круг.

Очнулся в незнакомой кровати, у противоположной стенки палаты, на железной больничной койке лежал бледный Сашка. Он открыл глаза, посмотрел на меня, улыбнулся. Я ещё долго не мог заговорить. Меня душили слёзы, а мальчики, особенно такие взрослые, как я, – они не плачут.

– Она говорила с тобой тоже, да? – шепнул Сашка, дотрагиваясь теплой ладошкой до моего лица. – Спасибо.

В больничной палате было тепло, через окно вливались сумерки, доносились крики стрижей.

– Ведь никто не поверит, – в конце концов смог проговорить я.

– Почему? – возмутился Сашка, устраиваясь у меня на кровати. – В Вырви-глаз верят? В Чёрную Собаку Смерти верят? В Выжри-печень тоже.

– Так то чудовища… – протянул я, – а тут!