– Годится, – сказала Антонина, придирчиво осмотрев полянку и окружающий ее березняк. – Так… Полнолуние. Ветер северный, умеренный. Спортсменов, собачников, пьяных компаний с магнитофонами и бомжей поблизости, вроде, нет. Группа, стоять.

Учительница остановилась в центре поляны вытащила пачку сигарет, зажигалку, и принялась закуривать. За ее спиной зашуршали материалисты из нашей экзаменационной четверки, выстраиваясь полукругом. Все сосредоточенно молчали, готовясь блистать знаниями либо навыками – уж как потребуется. Откуда-то приятно пахло костром – в Удельном парке жгли прошлогодние листья. Вечерний майский ветерок блуждал между березовых стволов. Редкие острые травинки, проткнувшие плотный слой мертвых листьев, казались ярко-зелеными искрами в лучах заходящего солнца.

Антонина глубоко затянулась, выпустила облачко вонючего дыма.

– Сегодня – наш последний пленэр, – заговорила она своим громким каркающим голосом. – Формально ваше обучение закончено. Курс пройден, выпускные экзамены сданы – остается только получить диплом. Спрашивается – за каким чертом я притащила вас в эти симпатичные березки… Кто-нибудь из вас знает, что такое карты Таро?

– Ну, я слышал, – сказал Костик Малевич после долгой паузы. – Только как в них играть, не знаю.

– Это гадательные карты, – облила его презрением Антонина. – В одном из раскладов Таро последняя карта считается картой из другого гадания. Следующего, которое будет когда-нибудь потом. События, на которые она намекает, относятся к неопределенному будущему. Как первый шаг в неизвестность. Наше занятие – такая последняя карта. Поняли намек?

Четверо присутствующих с умным видом промолчали.

– Наше последнее задание, – продолжала Антонина, – будет несколько необычно… Чтобы вас не сбивать, я даже не стану его формулировать…

Экзаменующиеся молча хлопали глазами.

«Опять начинается, – уныло подумала я. – Загадки, невыполнимые задания вперемешку с воплями „бездельники!“ и „выгоню на фиг!“… И даже помощи попросить не у кого…»

Не знаю, какой гад составлял эти экзаменационные четверки, но в мою попали ребята с курса, с которыми я не то, что не дружила, а вообще почти не общалась. Как колода карт – перемешали и вытянули первые попавшиеся.

Вот Лена (или Оля), фамилию не помню – кудрявая блондинка чуть постарше меня, с безмятежным лицом мадонны. Лену-Олю я легко могу представить тридцати-сорокалетней, ласково смотрящей на собственных детей, но уж никак не демиургом, творящим миры… Свитер на ней малиновый и дымчатый, как этот закат над березами. Приятная девчонка. Но о чем с ней разговаривать – даже не представляю.

– Самое время подвести кое-какие итоги, – задумчиво продолжала Антонина. – Что дало вам художественное училище, помимо скудного общеобразовательного курса и кое-каких ремесленных навыков, с помощью которых вы будете зарабатывать себе на хлеб с маслом? Да, мне тут подсказывают – Чистое Творчество. Вы считаете, что стали обладателями уникальной специальности – мастер реальности. Вы считаете, что обрели способность творить материю силой воли и воображения. Подчеркну – считаете…

Другая девчонка из группы, кажется, Галушкина (тут как раз наоборот, не помню имени) – вот уж редкостное чучело. На курсе материалистов она гадкий утенок. Тощая, нескладная, ходит как-то крадучись. Волосы короткие, с одного боку торчат, с другого зализаны. Нос длинный, острый, бессмысленные птичьи глаза. Ни с кем не общается, все время молчит, и вдруг иногда покраснеет и что-то ляпнет – обычно невразумительно и невпопад. Ничего не умеет. Учится хуже всех – как ее до сих пор с курса не выгнали? Единственное, что она может сотворить быстро и ловко – какие-то заросли. Кустики, веточки, завитушки – как будто хочет спрятаться от всех за живой изгородью. То колючки, то цветочки, то колючки с цветочками. Сейчас, вроде уставилась на Антонину птичьим взглядом, а сама уже что-то растит потихоньку. Вон вьюнок из земли попер…По-моему, это никакое не Чистое Творчество, а просто дурная привычка.

– В эту субботу у вас выпускной. Речи, цветы, выдача дипломов, бал, и прочая дребедень. Вы проститесь с учителями. Наверно, многие из вас этому в глубине души рады – больше никто не будет надоедать своими наставлениями. Детки, вы не понимаете главного! Учитель не говорит вам, что делать! Он говорит – как. А во взрослой жизни вам не станут объяснять и подсказывать – будут только требовать результат. Задумайтесь…

Третий – Костик Малевич. Такая же наша местная знаменитость, как приснопамятная Погодина, (она, к счастью, уже год как учится в Германии). Тоже потомственный мастер, которому Академия Художеств гарантирована с детского сада. Отличник, красавец, первый парень на деревне. Девчонки по нему, ясное дело, сохнут и вешаются на шею пачками. Но Костик к ним относится как-то насмешливо. Для него главное – Творчество. Я бы даже сказала, он на нем зациклен. Словом, такой весь безупречный, что невольно начинаешь искать в нем тайные пороки. Неспроста он, например, на прошлый Новый год нарядился в костюм оборотня – зубастая маска, перчатки с пришитыми когтями, – и напугал меня до полусмерти, неожиданно выступив из-под темной лестницы. Ох, недаром был так доволен, слушая, как я ору на все училище…

И последняя в четверке – я, Геля Щербакова, без пяти минут мастер реальности, увенчанный целой гирляндой дисциплинарных взысканий, последний представитель распущенного спецкурса «Д», В прошлом обладательница персонального призрака-консультанта по имени Князь Тишины, особые приметы: синий, ехидный, требует человеческих жертв (только кто ж ему даст); утверждает, что он бывший ацтекский бог дождя, но, скорее всего, врет… Еще я носитель уникального Дара – способности творить из мертвой материи живую, – которым мне официально запрещено пользоваться. После восстановления в училище меня вернули на курс материалистов, где я пахала весь последний год, наравне со всеми готовясь к поступлению в Академию.

– Кто-то из вас пойдет работать по специальности, другие продолжат обучение в Академии Художеств, – разливалась соловьем Антонина. – О тех отщепенцах, кто забросит Чистое Творчество, и подастся, например, в бизнес (последнее слово наставница буквально выплюнула, как нечто исключительно неприличное), здесь речь не идет. В любом случае, впереди у вас годы учебы, оттачивания профессиональных навыков. Но вы должны помнить об одном. Когда вы скажете себе: «мне больше нечему учиться» – в этот день одним мастером реальности на свете станет меньше!

Эк загнула… На травке пока посидеть, что ли?

– Антонина Николаевна, можно вопросик? – подал голос Костик Малевич.

– Можно.

– Мастер – это такой человек, который превзошел всех в своей области, верно? Но ведь рано или поздно возникает ситуация, когда учиться не у кого, потому что ты – лучше всех. Разве не к этому должен стремиться любой специалист? Стать первым…

– Стал ты первым – и что делать дальше? – вкрадчиво спросила Антонина.

Костик замялся. Раньше ему эта проблема в голову явно не приходила.

– Не пускать на первое место других, – подсказала я. – Давить конкурентов на корню.

Галушкина захихикала и тут же покраснела, испугавшись, что привлекает к себе внимание экзаменатора.

– Это путь не мастера, а раздувшейся посредственности, – припечатала Антонина. – Настоящий мастер никогда не останавливается.

– Да куда же ему идти дальше, если он уже пришел? – воскликнул Костик, всерьез озаботившись. Как же, для него «стать первейшим из первых» – не абстракция, а вполне конкретное, и даже не очень далекое будущее.

– Этой проблеме тоже посвящено наше занятие, – невозмутимо сказала Антонина. – Ну, давайте еще раз намекну. Помните самое начало? Первый пленэр, вам по десять лет…

– Подражание природе, – подала голос Лена-Оля.

– Ага, вырастить лист лопуха, – проворчала я (у меня с этим лопухом были связаны не очень приятные воспоминания).

– Вот тогда вы, хоть ничего и не соображали, были куда ближе к ответу, чем сейчас, – сказала Антонина. – Но поскольку я все-таки ваш учитель, могу немного подсказать. Мы все минутку постоим, сосредоточимся и послушаем.

Наставница замолчала, и на полянке сразу стало очень тихо. Даже воздух как будто стал чище и прозрачнее. Заходящее солнце сквозит между стволами. Небо яркое, как огонь. И по сравнению с этим небом все в лесу кажется нереальным, сотканным из тумана – ветер дунет, и мираж разлетится, исчезнет…

Взгляд скользит сверху вниз. Какие чистые краски… Нежная майская зелень, потусторонняя белизна коры. Лес – как размытая акварель, на ней скупые штрихи черной туши. Тонкой кистью выписаны черные пятна и полоски на стволах берез. Земля выстлана слежавшимися за зиму сухими листьями. В лучах заката они выглядят коричневато-розовыми – почти того же цвета, что небо, но гуще и теплее. Словно набросаны тонкие битые черепки из обожженной глины, остатки погибшей прошлогодней цивилизации. Высокие березы, окружившие полянку, кажутся полупрозрачными и как будто светятся изнутри. Веет какой-то силой. Какой-то… магией, что ли? Когда смотришь вверх, начинает кружиться голова. Кажется, что березы, наклонясь, внимательно смотрят на тебя сверху. Как бы решая – что бы такое с тобой сделать, возомнивший о себе человечек?

– Материя творит себя сама, ежесекундно, ни с кем не соревнуясь, – нарушила тишину Антонина. – Сейчас, весной, это происходит буквально у нас на глазах – как взросление в подростковом возрасте. Прислушайтесь, и вы все поймете. Вам осталось научиться всего одной вещи, без которой никто из вас не станет настоящим мастером реальности… Все, работайте.

Антонина поднесла к глазам свои часы-будильник.

– На выполнение задания – ну, допустим, полчаса. Отсчет пошел.

Отошла к краю поляны и опять закурила, табачная маньячка.

А мы остались стоять, ошеломленно переглядываясь.

– Не въехал… Че делать-то? – совершенно не по-чемпионски ляпнул Костик Малевич.

Я с досадой пожала плечами. Естественно, никто ничего не понял. На лице Лены-Оли – покорное принятие все учительских закидонов. Галушкина стоит и хлопает глазами – могу поклясться, все прослушала.

Прошло пять минут. Шесть, семь. Все стояли с сосредоточенным видом, искоса поглядывая друг на друга – не придумал ли кто что-нибудь толковое. Меня понемногу начинала разбирать злость. Ну ни хрена себе коан! Это даже не вопрос без ответа – это вопрос без вопроса! Сначала догадаться, в чем состоит загадка, а потом ее еще и решить?!

Вдруг Оля-Лена сделала шаг вперед.

– Людочка, готова? – доброжелательно спросила Антонина.

Опаньки…Что-то у меня с памятью. Хорошо, я к ней по имени не успела обратиться.

Людино лицо стало совсем безмятежным, даже каким-то неземным. На мгновение мне показалось, что от нее кругами расходятся волны космической тишины. Подняв обе руки, она сделала плавный восходящий жест, воздух завибрировал у нее между ладоней, и в окружающем мире что-то неуловимо изменилось…

– Вот, – сказала Люда, улыбаясь. – Ну как, правильно?

Я проследила за ее взглядом и наконец обнаружила то, что она сотворила: на краю поляны прежде было две молодые березы, а теперь между ними выросла третья… Достоверность абсолютная – то, чего мне никогда не удавалось. Как на фотографии. И что?

– И что? – со скучной миной спросила Антонина.

С Людиного лица сползла улыбка.

– Н-не угадала?

– Детки, халявы не будет. Незачет.

Люда покраснела и опустила голову. Я сочувственно подумала – сейчас заплачет. Не было еще такого экзамена, чтобы Антонина не довела кого-нибудь до слез. Кроме меня, конечно. Я человек гордый. Спрячусь в каких-нибудь кустах и рыдаю там.

– Работайте, – сухо повторила Антонина. И уточнила: – Мозгами.

Мы сделали еще более умные лица. Костик мыслил столь натужно, так морщился, что, казалось, у него вот-вот лопнет кожа на лбу. Галушкина переминалась с ноги на ногу с таким видом, словно больше всего ее сейчас занимало местонахождение ближайшего туалета.

– То есть, надо понять, какие мотивы у Вселенной, что ли? – рискнула я задать вопрос. – Зачем материя сама себя творит?

Антонина фыркнула.

– Странно слышать такие неграмотные вопросы от ученицы четвертого года! «Зачем» – это из области философии. У художника может возникнуть только один вопрос – «как»?

Ну вот, разозлилась. Антонина всегда злится, когда ученики тупят. Снова вытащила свои сигареты, щелкнула зажигалкой. Настоящий учитель дзэн помог бы ученикам решить загадку с помощью удара бамбуковой палкой по голове. А у Антонины вместо палки – эти чертовы сигареты. Что за дрянь она курит – «Приму», что ли?

Вонючий дым раздражал и сбивал с мыслей. Что за свинство! Все экзамены уже сданы, один ЕГЭ чего стоил, – и теперь все рушится из-за единственного, второстепенного, никому не нужного зачетика по пленэру…

– Антонина Николаева, курить – здоровью вредить! – не выдержав, с вызовом сказала я.

– Что?!

– Вы бы не могли погасить папиросину? Мне дым мешает думать!

– Ангелина! Сейчас я скажу, что тебе мешает думать – это твое невыносимое…

– Вы загрязняете окружающую среду и разрушаете свой организм, – неожиданно поддержала меня обиженная Люда.

– Ах вы экологи недоделанные…

– Я понял! – вдруг громко выпалил Костик.

От неожиданности все мгновенно замолчали.

– Да… организм…природа… – быстро, сбиваясь, как будто не находя нужных слов, понес Костик. – Организм – он так же совершенен, как природа… Когда человек заболевает, задача врача – вернуть ему здоровье, то есть природное состояние, в котором он был до болезни… Никто не пытается переделать человеческий организм, сделать его лучше, чем он создан природой, сделать из него нечто иное! Вывод – материя совершенна. Никто не может переплюнуть природу. В медицине это аксиома – так почему же мы пытаемся улучшать материю своим убогим, ущербным творчеством? Разве не ясно, что эта задача не просто невыполнима – она в корне неправильна!

Антонина слушала его с большим интересом, наклонив голову набок. Как будто он пока говорил все верно, а она ждала, в какой момент он собьется.

Костик замолчал, захлебнувшись потоком слов, и взмахнул руками, словно призывая нас в свидетели.

– Посмотрите, как тут красиво!!! Какое я имею право со своим жалким творчеством, со своей убогой фантазией – вмешиваться в это?! Что я могу к этому добавить?

– Вот и подумай, что, – невозмутимо предложила Антонина.

– Ничего! – с глубокой убежденностью заявил Костик. – Только испортить!

– Не сдашь зачет – не получишь диплома.

– И не нужен мне ваш диплом! Я все-е понял…

– Что ты там понял? – утомленно спросила Антонина.

– Я никогда больше не буду заниматься Чистым Творчеством!

Услышав эти ужасные слова, мы все просто окаменели. Это уму непостижимо! Добровольно отказаться от Дара творения! Дара, который мы все были с детства приучены считать величайшим благом на свете!

Костик раскраснелся, глаза его сияли.

– Чистое Творчество – это ложный путь! – заявил он, торжественный, как пророк.

– Тогда топай отсюда, – холодно сказала Антонина.

Костик даже не обиделся на нее – весь в своих переживаниях, он махнул нам рукой, развернулся и вскоре исчез среди деревьев. Мы с Людой обменялись испуганными взглядами – только теперь стало ясно, что на полянке происходит что-то действительно серьезное.

– Костя! – растерянно окликнула его Люда. – Ты что? Вернись!

– Не останавливайте его, – буркнула Антонина. – Передумает, сам явится.

Я почему-то подумала – не, уже не передумает. Мне показалось что и Антонина это понимала, но вслух, она, конечно, такое не скажет.

Учительница поглядела на часы.

– Остается двенадцать минут. Девочки, готовьтесь быстрее!

Вот и второй незачет. Скоро будет и третий – Галушкина, ясное дело, не сдаст. А я? Что можно придумать за одиннадцать с половиной минут?

Быстро – сосредоточиться, мыслить логически. Что Антонина имела в виду, говоря: «Всмотритесь, как материя творит сама себя»? Зачем мы пришли именно в парк? Из аудитории что – не видно?

Антонина опять мнет сигареты… Она сильно изменилась за последние месяцы – ссутулилась, усохла, даже ростом, кажется, уменьшилась. Что-то ее гнетет. Не заболела ли?

Болезнь – отклонение от материи идеальной формы. Вылечить болезнь – вернуть материи то состояние, которое она сотворила себе сама…

А что, если из потомственного мастера Костика Малевича, выйдет, например, врач? Тоже в своем роде призвание…

Черт, опять лезут посторонние мысли! Думать о лесе! Но думалось о том, что вчера позвонила Эзергиль и предложила встретиться. И не перезвонила. Эзергиль объявилась недавно после почти полугодового отсутствия: сказала, что учится в универе на математической лингвистике – господи, туда-то ее как занесло… Нет, думать о лесе! Об Удельном парке, где мы сейчас находимся. О Саше Хольгере… Все, это финиш. Теперь я буду думать только о нем.

Ох, зачем мы только поперлись в этот парк?! Надо было пойти на Елагин остров. Нет, здесь, конечно, чище, безлюднее, первозданная полудикая природа… но и навязчивые воспоминания. На самом деле, это просто атавизм. В позапрошлом году, когда я была страстно и безнадежно влюблена в Сашу Хольгера, я мечтала, как в начале мая он пригласит меня в этот парк на свидание. Нежные весенние березки казались мне наилучшей декорацией для нашего чувства, которое я сама себе выдумала. Примерно тут – чуть дальше к шоссе, – я потом убегала от мэтра Погодина, коварно принявшего Сашино обличье.

С тех пор многое изменилось. Я давно разлюбила Сашу – вот честное слово, появись он тут, и даже сердце не затрепещет! Да и не виделась я с ним чуть ли не с прошлого сентября. Мама вроде бы поругалась с тетей Наташей, и они больше не приглашают нас в гости. Но все равно, меня каким-то невидимым магнитом тянет в те места, которые я в сердце связывала с Сашей. Это похоже на погасшую звезду. Самой звезды уже нет, а свет все идет, идет…

Потом Люда рассказала мне, как все это выглядело со стороны. Несколько минут я стояла на месте, к чему-то прислушиваясь, потом как будто испугалась, а затем, не открывая глаз, очень уверенно почесала через полянку в березняк. Дойдя до опушки, остановилась и взволнованно крикнула: «Держитесь! Я иду!»

Девчонки, не разобравшись, кинулись ко мне, но Антонина зашипела на них, замахала руками – типа, не мешайте! В этот миг я шагнула между двух берез и пропала. Будто растворилась в воздухе.

Так случилось, что через пару дней я снова оказалась на той поляне – во второй и предпоследний раз. Идея навестить место неудавшегося зачета пришла мне в голову внезапно, когда мы с Рыжиком гуляли в окрестностях метро «Пионерская». Если, конечно, можно назвать прогулкой блуждание от ларька к ларьку в поисках загадочного крафтового пива «Три медведя». Какой-то злодей рассказал Рыжику, что лучше этого пива на свете не бывает. А я считаю, что такого пива просто нет в природе. Но попробуй, докажи это Рыжику!

Рыжик – это мой парень. Свершилось – у меня наконец-то появился самый настоящий, не воображаемый бойфренд! Уже целых полтора месяца как. И не какой-нибудь там озабоченный курсант, и не чахлый ботан – банный лист, и не синий призрак-оборотень без конкретной формы, зато с коробом насмешек наготове. И даже не однокашник из художественного училища, близорукий гений с крышей набекрень. Мой Рыжик похож на персонажа рекламы энергетика. Он не творческая личность; у него нет ни тайных комплексов, ни личного призрака, ни уха в боку. Он абсолютно, стопроцентно нормален.

Рыжику шестнадцать, как и мне, но выглядит он немного старше. Он невысокий, накачанный, морда весьма симпатичная, а волосы стрижены ежиком и выкрашены в апельсиново-рыжий цвет. Этакое солнышко ходячее. Глаза у него темно-карие, красивые, в густых ресницах. Рыжик об этом прекрасно знает и вовсю стреляет ими по сторонам, когда думает, что я не вижу. Характер у него веселый и добродушный. Такого бойфренда можно с гордостью показывать подругам и водить практически куда угодно. Помню, как девчонки в училище завидовали Эзергили, с ее спортсменами и египтянами. А теперь завидуют мне. Потому что только когда живешь в окружении одаренных выродков (в хорошем смысле слова), начинаешь понимать и ценить, как это круто – встречаться с нормальным парнем.

Даже моих родителей он более-менее устраивает. Хотя мама при первом взгляде на Рыжика в ужасе проговорила: «Да он же совсем взрослый!» – а потом, невзирая на сопротивление, устроила мне ликбез по поводу внезапной беременности (как будто я сама всего не знаю). В общем, бойфренд точно из Маринкиного парадокса: «чтобы как у всех, но при этом гораздо лучше».

– …если бы он на питстопе не пошел на дозаправку, то отыграл бы секунд пятнадцать, – втолковывал мне Рыжик, пока мы шли мимо ларьков, протянувшихся километра на два вдоль Коломяжского проспекта. – С другой стороны, тут есть риск просто встать с пустым баком. Помнишь, Гелька, как было клево, когда тот японец не доехал до финиша метров двадцать – выскочил и побежал пешком, но ему все равно не засчитали?

– Ага… Как интересно…

Я читала, что если женщина внимательно смотрит в лицо, кивает и время от времени говорит – «ага», то она точно не слушает, а у мужчин все наоборот. Надеюсь, Рыжик об этом не знает.

– Хотя был вариант вообще не идти на третий питстоп, а заправить на втором полный бак… но тогда пришлось бы не менять в третий раз резину, и тогда…

– Ага… А «он» – это кто?

– Так, ты меня слушаешь вообще?

– А, я думала, ты опять о том итальянце, как его… Скудерия Квиринале.

Рыжик залился хохотом.

– Гелька, ты балда! Это не гонщик! «Скудерия Квиринале» – это конюшня Феррари!

– Конюшня? – ну теперь настала моя очередь посмеяться. – Ты чего? Откуда у них конюшня-то? «Формула-один» – это ж автогонки!

Новый взрыв хохота со стороны Рыжика.

– «Конюшня» – просто название такое, для понта. Типа, они все такие древние, с традициями…

У Рыжика очень довольный собой вид. На лице – выражение превосходства мужского интеллекта над женским.

Чем ближе к метро, тем больше вокруг становилось народу. Нас то и дело пихали, толкали и проходились по ногам. На вход в вестибюль «Пионерской» вытянулся длиннейший хвост. Еще пять лет назад здесь такого не было, а все из-за этих новостроек.

Комендань явно переживает строительный бум. Раньше тут были только огромные зеленые пустыри, а теперь плюнуть некуда – непременно попадешь в чью-нибудь оранжевую каску. Слева от нас новый небоскреб, похожий на воина в древнерусском шлеме, мрачно смотрел на другой небоскреб, похожий на нахальную жабу с высунутым до земли сорокаметровым зеркальным языком. Дальше были хаотически были разбросаны белые ветшающие коробки «кораблей»-девятиэтажек, а между ними, на каждом свободном пятачке, велась интенсивная застройка. Вдалеке, за плоскими крышами «кораблей», торчала и вовсе странная башня. На жилой дом непохожа – вся белая, ни единого балкона, – а на зубчатой верхушке мигает красный огонек.

А справа, за грязной и суетливой полоской торговых павильонов, уснувшими волнами вздымались пологие изумрудные холмы Удельного парка. Оттуда веяло свежестью и тишиной…

– О, кстати, – не унимался Рыжик, – ты видела блондинку, на центральной трибуне, еще орала и флажком махала? М-м-м… – и взгляд стал такой задумчивый, туманный, что сразу захотелось дать ему хорошего пинка. Ну какой реакции он от меня ждет? «Да, я сразу заметила! Клевые у нее буфера, а ноги от ушей ваще улет!»

– Послушай, Рыжик, – в сердцах рявкнула я, – Ну сколько можно трепаться об одном и том же! Или о девчонках, или об автогонках, или где бы денег раздобыть! Неужели тебя в жизни ничего не интересует – только деньги и девчонки?

– Не деньги и девчонки, а «бабки» и «телки», – уточнил Рыжик. – Бабки и телки – это круто!

И принялся мерзко хихикать, очень довольный своим остроумием. Я нарочно никак не отреагировала. Рыжик далеко не так туп, как притворяется, но потакать ему я не собираюсь.

Мимо ломился народ. Меня в очередной раз толкнули. Терпение лопнуло.

– Слушай, ты случайно не заметил, что мы обошли все пивные ларьки по левой стороне Коломяжского?!

– Но осталась ведь еще правая сторона! – радостно объявил Рыжик и потащил меня на переход. Я уперлась обеими ногами.

– Достало! Хочу тишины и покоя! И чтобы мне никто каждые десять секунд не наступал на ногу.

– Это где ж ты найдешь такое место на Комендантском?

– А парк?

– Па-арк? – Рыжик с кислым видом посмотрел на другую сторону проспекта. – Че там делать-то, в этом парке?

– Как что – гулять! Дышать свежим воздухом!

– Мда?

– Там живая природа! – соблазняла я, а в голове уже вертелась та самая мысль. А не наведаться ли на полянку? Просто так – посмотреть, что да как. Разумеется, никаких проникновений в чужой домен. Да и вход наверняка давно закрылся. И вообще, со мной Рыжик. Просто постою там на травке…

– Давай, пошли. Белочек покормим!

На лице Рыжика застыло обиженное выражение: – «Но там же нет пива!»

– О'кей, компромисс, – согласилась я. – Идем в парк, гуляем там полчасика, а потом возвращаемся и обходим всю правую сторону Коломяжского в поисках твоих несчастных «трех медведей»!

На том и договорились.

В холле училища повесили объявление. В четверг, в полдень – выдача дипломов! Наконец-то! Особенно радовало, что никто не потребовал от нас пересдачи зачета по пленэру. Но оказалось, что я рано обрадовалась. В день выдачи меня разбудила звонком Антонина и без объяснений повелела явиться в училище к одиннадцати часам.

Солнечное утро, окна училища распахнуты настежь. В холле не протолкнуться. Я вертела головой, пытаясь высмотреть Антонину, но она меня сама нашла. Выхватила из толпы и притащила в учительскую. Там не было никого, кроме Костика Малевича. Костик сидел за директорским столом и хмурясь, рассматривал какую-то репродукцию.

– Костя, готов?

– Вы мне нарочно такую картинку подложили, да?

– Не болтай ерунду. Сдавай работу и выметайся, время вышло.

Костик встал из-за стола и протянул Антонине исписанный лист.

– Не думаю, что мне светит зачет, – ухмыляясь, сказал он. – Я написал то, что в самом деле думаю об этом сюжете.

– Посмотрим.

Учительница приняла работу и указала мне на директорское кресло.

– Побыстрее, у тебя полчаса. Мне еще понадобится время на проверку…Так… Что бы тебе такое задать… Попроще…

«Как же! Знаю я это „попроще“»! – подумала я, глядя, как Антонина копается в стенном шкафу.

– Ага, вот это подойдет!

Антонина достала из шкафа коробку и выложила передо мной на стол три стеклянных шара размером с кулак, лист бумаги и карандаш.

– А в чем вопрос-то?

– Это и есть вопрос. Работай.

Антонина вышла из учительской и закрыла ее за собой на ключ.

Я почувствовала, что впадаю в отчаяние. Опять! Да что ж это такое?!

Похоже, Антонина задалась целью лишить меня диплома. Во-первых, ничего подобного мы не проходили. Во-вторых – интересно, какое отношение имеют эти три стекляшки к Чистому Творчеству? Почему не дать мне нормальное творческое задание?!

Время шло, я постаралась взять себя в руки. Ладно, ничего не поделаешь, надо думать. По крайней мере, здесь есть хоть что-то – эти три сферы, – а в парке и того не было. Я сосредоточила внимание на шарах. Посмотрелась в зеркальный, поправила перед ним прическу. Ха, ну и вид у меня в нем! Разложила шары перед собой в ряд. Зеркальный – посередине, матовый и прозрачный – по бокам…

Хм, а если провести такую аналогию… Матовый шар – реальность, инертная тупая материя. Зеркальный – ну, допустим, иллюзии. Прозрачный… Что такое прозрачный? Серый мир? Домены? Что-то еще?

А что, если с помощью этих шаров выстроить схему взаимодействия трех миров? Просто взять и описать то, что видишь. Зеркальный шар отражает матовый, не отражает прозрачный. Матовый шар не отражает ничего, и даже в зеркальном он видит только самого себя. Прозрачный… через него видно оба шара, но его самого увидеть нельзя… Антонина не обманула, это действительно несложно!

Когда в замке повернулся ключ, я уже закончила. Торжественно вручив Антонине исписанный лист, я понеслась в большую аудиторию, откуда доносился звук множества голосов.

Выпускники-реалисты собрались в большой мастерской живописцев. Устроились кто где – на подоконниках, на колченогих табуретах, а кто-то и прямо на полу расселся. На бутафорском рояле высилась стопка дипломов. Николаич, наш директор, стоял рядом в затрапезном пиджаке и общался с народом. Минут через десять в аудитории появилась Антонина. Вошла и тихонько села на табуретку за спиной у Николаича. – Можно начинать, – сказала она.

Николаич как будто только ее и ждал.

– Дорогие наши выпускники!

И толкнул речь. Даже не речь, а так… что-то вроде завета отца семейства ораве блудных сыновей.

Сначала он долго распространялся на любимую тему – о братстве мастеров. Дескать, это больше, чем просто слово, и мы это еще поймем и прочувствуем на своей шкуре, когда начнем работать самостоятельно. Особенно Николаич упирал на то, что мы как бы единая семья. Что мы все из одного корня, хранители и созидатели традиции Чистого Творчества, и что мы должны всю жизнь помнить о том, какая именно замечательная школа подготовила из нас, ленивых раздолбаев, таких крутых без пяти минут мастеров реальности. Что реалисты должны всегда помогать друг другу, и что мы всегда можем рассчитывать на помощь школы и его, директора, персонально. И еще об ответственности (ну как же не напомнить-то в тысячный раз?). Типа, Дар Творчества – это ответственность перед человечеством, и чем выше наше мастерство, тем больше должна быть и самодисциплина. Что мы привыкли играть с реальностью, но теперь игры кончаются, и с этого момента спрос с нас будет – как со взрослых. И так далее в том же духе.

– …и вручая вам эти дипломы, мы символически передаем вам эстафету Традиции, – закончил Николаич. – Но помните, что традиции – это не более чем форма. А чем ее наполнить – с этого момента решать вам!

После этого директор начал раздавать дипломы. Выдача тянулась очень долго, потому что для каждого из учеников Николаич приберег пару напутственных добрых слов. Слушая, как он характеризовал достижения поочередно десятков реалистов, я только дивилась, откуда он, безвылазно сидя в своем кабинете, так хорошо нас знает. Своей очереди я ожидала с некоторой опаской – интересно, что же он обо мне скажет, в прошлом году я доставила ему немало неприятностей… Но так и не дождалась. Директор, пошептавшись с Антониной, отложил в сторону несколько дипломов, пожелал всем успехов и попрощался до субботы, когда мы все встретимся на грандиозном выпускном балу для всего нашего училища.

Довольный народ, синея корочками, пошуршал на выход. На крышке рояля остались три диплома. Отступника Костика Малевича, закоренелой двоечницы Галушкиной и мой.

Черт! Как чувствовала! Ох уж эта Антонина! Не смогла обойтись без последней подлянки! Ну и что теперь? На второй год оставят? Позорище-то какое!

Распихивая толпу, я догнала довольную, улыбающуюся Антонину и вцепилась ей в рукав:

– Антонина Николаевна, я по поводу последнего задания…

– Незачет, – бросила на ходу она.

– Почему?!

– Потом, все потом. Девочки, идите встречайте своего куратора.

– Какого еще куратора?!

Но Антонина уже исчезла в дверях учительской.

– Пошли почитаем, что там на доске объявлений, – раздался позади застенчивый голос Галушкиной.

Я почувствовала раздражение. Что она, решила, будто мы с ней одна команда? Раз нам не дали дипломов, так мы теперь с ней дружить будем?

Ничего не ответив, я рванула вперед.

Возле доски объявлений творилось что-то невообразимое. Казалось, там собрался весь поток.

– Что там? Что там? – спрашивала я, работая локтями.

Наконец удалось пролезть. Годовое расписание уже сняли. Вместо него появилось несколько новых объявлений и какая-то схема. Так: объявление для тех, кто проспал весь май, о том, где и когда будет выпускной бал; результаты зачета по пленэру… А это что за схема?

Как? Зачем? Первый раз слышу!

Я пропустила живописцев, искусствоведов, иллюзионистов, скульпторов… ага, вот и реалисты, на самом верху. Нас поделили на группы от трех до восьми человек, по какому принципу – непонятно. Напротив каждой группы – номер аудитории и фамилия куратора.

Я наконец разыскала свою фамилию, и у меня упало сердце. В моей группе оказалось всего два человека – я и Галушкина. Был и кто-то третий, но его фамилию тщательно зачирикали маркером.

– Нам в десятый кабинет, – раздался сзади робкий голос – это опять подкралась Галушкина. – Пошли?

– Пошли, – обреченно кивнула я.

Десятый кабинет я прекрасно знала – крошечный закуток на третьем этаже над лестницей. Но на площадке второго этажа меня окружили несколько знакомых девчонок-реалисток. Девицы явно были чем-то взволнованы.

– Гелька, тебе не в десятый?!

– Да, а что?

– Вот повезло! – послышалось со всех сторон.

– А в чем дело-то? – с подозрением спросила я.

– Туда сейчас зашел ТАКОЙ МАЧО!

– Это, наверно, наш будущий куратор, – простодушно сказала Галушкина.

Со всех сторон послышались восторженные ахи.

– Красавец! Латино лавер! Арабский прынц!

Сердце тревожно забилось.

– Девочки, не пугайте меня! Что еще за мачо?

– А видели, на каком джипе он приехал! Гелька, давай поменяемся! Можно я вместо тебя пойду?! Никто не заметит!

– Гелька, куда вас направляют на практику?

– А какие у него глаза! А волосы!

Почему-то на душе стало тревожно.

– Девочки, никто не знает – как его зовут?

– В расписании сказано – Дамиров Д. А. – тут же сообщили мне.

Меня аж в краску бросило.

Черт! Да это же Джеф!

Старый знакомец Джеф за прошедший год ничуть не изменился. Разве что приобрел некоторый полусветский лоск. Бывший книжный вор, псевдосторож и гордый мастер-одиночка сидел на учительском столе, качая ногой в лакированном ботинке. Опять отрастил себе черную гриву, роскошно спадающую на ворот белого джемпера из вискозы. При виде моего мрачного лица ухмыльнулся:

– О, какой напряженный взгляд! Ну что, Данила-мастер, – не выходит каменный цветок?

– Сам дурак, – не растерялась я.

Первый раз слышу такую пошлую шутку относительно философского камня!

Значит, намекать он мне будет, ага? Ну я ему сейчас намекну!

– Что, в учителя подался? А книги из тайных хранилищ больше не тырим?

– Не-а, невыгодно стало. Не успеешь стырить книгу, как кое-кто ее уже съедает.

– Как дела в Хоразоне? Все цветет и пахнет? – пропустив выпад, ехидно поинтересовалась я.

Джеф – сторонник минимализма в Чистом Творчестве. Его домен был спроектирован как пустыня – пока там не побывали мы с Князем Тишины. Теперь в Хоразоне буйные джунгли.

Судя по тому, что Джеф перестал улыбаться, подколка удалась.

– Скоро сама все увидишь, – бросил он и с дружелюбным видом повернулся к Галушкиной.

– Здорово, практикантка!

– Здравствуйте, – краснея и заикаясь, пробормотала Галушкина. Брутальный Джеф явно потряс ее небогатое воображение.

– Как тебя зовут?

– Оксана…

– Джафар Александрович. Но друзья зовут меня Джефом, – и подмигнул мне, паршивец. – Ну что, девушки, приступаем?

Джеф принялся раскладывать по столу какие-то бумажки. Я гордо отвернулась к окну.

– Слушай, думаешь, я счастлив с тобой работать? – послышалось за спиной. – Да ты мне дело моей жизни загубила…

– А сам! – воскликнула я, разворачиваясь. – Не забыл, что хотел со мной сделать?

– Вся эта история с Книгой Корина не имеет никакого значения, – терпеливо сказал Джеф. – Она ушла в прошлое. И вообще это была не моя идея – стать твоим куратором. Больно мне надо возиться со школьниками! У меня вообще-то свои проекты…

– Чего ж ты тогда тут делаешь?

– Решение принималось в Академии. Мне сказали, что, дескать, вы со Щербаковой давние знакомые, уже сработались…

– Во блин! Это называется «сработались»?! Сначала ты пытался скормить меня оборотню, потом выкачать кровь, потом расчленить на органы…

– Тихо, тихо, не пугай свою подругу!

Я покосилась на растерянно моргавшую Галушкину.

– Успокойся, – повторил Джеф. – И прими наше сотрудничество как данность. Бери пример с меня. Все равно уже ничего не изменишь.

Джеф был прав. Я решила последовать его совету. По крайней мере, попытаться.

– Так ты теперь в Академии? – мрачно спросила я.

Джеф взял и обиделся.

– Я сам по себе, – холодно сказал он. – Всегда! Я – свободный мастер!

– Тогда почему…

– Меня попросили.

Я не стала развивать эту тему. Ну, пусть будет «попросили». Свободным мастерам тоже надо что-то кушать. И бензин для джипа (на чем он там приехал?) покупать.

– Ну тогда рассказывай, – я села за парту. – Что еще за практику придумали?

– Не так быстро. Сначала, девушки, заполните эти бланки…

Собственно, заполнять было особо нечего – вписать имя и фамилию, прочитать то, что посередине, и расписаться внизу.

– «Место прохождения практики – Академия Художеств», – прочитала я вслух. – Ого!

– Не раскатывай губу, мы будем работать в поле.

– «Название проекта – „Пятно Страха“»… Это что еще такое? – спросила я, расписываясь.

– Со временем узнаешь, – сказал Джеф с таким великолепным презрением, что мне сразу подумалось – хе, да он, похоже, и сам не в курсе.

– А почему нас в группе всего двое?

– Потому что по результатам тестирования к работе по проекту «Пятно Страха» оказались годны только ты и Оксана.

Теперь я почувствовала себя оскорбленной. Хуже нас никого не нашлось, что ли? Ну и парочка – безмозглая Галушкина и отмороженная Щербакова, да еще под руководством сомнительного авантюриста Дамирова. Не иначе как в Академии решили от нас троих скопом отделаться!

– Почему мне не выдали диплом? – в сердцах наехала я на Джефа.

– Это к вашему начальству, – отмахнулся он. – Я тут не при чем.

Я хотела пошуметь еще, но взглянула на текст, под которым только что подписалась, и прочла ниже:

Далее стояла подпись Николаича и печать Академии.

Ура! Пусть под присмотром Джефа, но все равно – наконец-то!

Мое настроение резко переменилось к лучшему. Я подумала, что все не так уж плохо, и это «Пятно Страха» – вовсе не попытка от меня избавиться, а что-то поинтереснее…

– Подписалась? – нетерпеливо спросил Джеф, забирая листок из моих рук. – Тогда поехали.

Вот и наступил долгожданный канун выпускного вечера. Деньги за ресторан давно внесены (к слову, немалые). Платье получено и висит в целлофане, зацепленное за люстру, словно белый призрак. Школа арендовала крутой ресторан на Крестовском острове, так что все будет прямо как в голливудских фильмах: краткая официальная часть, речи, цветы, фейерверк, веселье и танцы до утра. Только бассейна, в который падает главная героиня, не хватает. На Крестовском вместо него пруды, а прудах – какая-то утиная болезнь. Хотя все равно кто-нибудь стопроцентно спьяну искупается.

Это уже традиция – непременно учинить на выпускном безобразие. Например, о прошлогоднем празднике рассказывают, что компания развеселых живописцев взяла напрокат лодку и устроила на прудах охоту с пневматическим ружьем на утку. Охотились часа три, перевернули лодку, утопили ружье, сами чуть не утонули, утка спаслась, с чем я ее искренне поздравляю. В этом году тоже ожидалось нечто подобное – реалисты с иллюзионистами обещали устроить на прощанье грандиозную драку стенка на стенку, а то за все годы обучения так и не сподобились…

Но драки и охота – это для парней, а у меня все мысли о выпускном бале и, соответственно, о платье.

Бальное платье мне шили на заказ – длинное, кремовое, из какой-то тонюсенькой, липнущей к колготкам блестящей материи, со шлейфом, который полагается перекидывать через локоть. К нему белые сафьяновые туфельки на низком каблуке, с атласными лентами крест-накрест. Месяц мы учились танцевать самый простой вальс – раз-два-три, поворот, и раз-два-три в другую сторону… и даже парней заставили, ценой нечеловеческих усилий. Платье выглядело почти как свадебное, да и стоило столько же. А Маринке родители так и сказали: «Вот и свадебное платье покупать не надо – в этом выдадим!» (намекая, вероятно, чтобы особо не тянула с замужеством).

В субботу вечером позвонил Рыжик – выразил желание пойти со мной. Типа, ему без меня скучно, и он хочет полюбоваться, какая я вся красивая в бальном платье… Ха, так я ему и поверила! Хочет проконтролировать, чтобы я там ни с кем без него не танцевала. А сам меня на свой выпускной не пригласил (у них был на прошлой неделе) – дескать, «да что там интересного, да у нас самая обычная школа», – а потом мне часа два красочно расписывал, кто из его друзей как наклюкался, и что отчебучил. Можно подумать, меня это интересует.

Я ему сказала, что посторонних к нам в ресторан не пустят. Рыжик явно опечалился, но, по-моему, он это переживет.

Первую половину воскресенья я провела в салоне красоты – макияж, маникюр, прическа, все такое. Из волос сплели какую-то клумбу и залили лаком так, что я чувствовала себя в железном шлеме, и с ужасом думала, как все это буду вечером расчесывать. Ну ладно, раз в жизни можно и потерпеть. Мама советовала надеть платье прямо в ресторане, но я представила, как повезу огромный шуршащий чехол в метро, а потом буду переодеваться неизвестно где, и решила – поеду прямо в платье. Не одна я такая – выпускные идут по всему городу. В конце концов, до Крестовского всего пять или шесть остановок на метро.

Незаметно наступил ясный, удивительно теплый вечер. Я шла мелкими шагами, выпрямив спину, словно приготовившись к танцу. Платье шуршало, липло к ногам, обязывало к изящной походке. В руках я несла пакет с бальными туфлями. Меня переполняло ощущение полной гармонии со вселенной. Воздух был свежий и душистый – начиналась пора цветения. Черемуха уже облетала, как всегда удивляя контрастом легких, трепетных соцветий и тяжелого сладкого запаха. От кустов зацветающей сирени веяло сложным обволакивающим ароматом, похожим на какие-то старинные духи; из дворов тянуло кисло-сладким яблоневым цветом. Не говоря уже о простом вкусном запахе оттаявшей земли и горького дыма сожженных прошлогодних листьев. И забытый за зиму звук – музыкальный, шелковый шелест молодой листвы.

Я спустилась в переполненное метро. В толпе то и дело мелькали нарядные выпускники в костюмах и светлых платьях. В вагоне я и какая-то девчонка в оборках и рюшах долго исподтишка рассматривали наряды друг друга, потом не выдержали и обменялись веселыми взглядами.

На «Сенной» надо было пересаживаться на другую линию. Сворачивая в переход, я прошла мимо парня, который сидел на полу возле стены, уткнувшись лицом в колени. Когда я оказалась напротив него, он поднял голову и посмотрел на меня. Я встретилась с ним взглядом, и меня бросило в жар и холод. Сердце затрепыхалось как сумасшедшее. Я узнала Сашу Хольгера.

Он был такой же, как в далеком детстве, после болезни. Бледный и худой, будто скелет. Щеки запали, глаза обведены темными кругами. Пепельно-русые волосы, раньше всегда коротко подстриженные, отросли до подбородка и спутанными, слипшимися прядями падали на лицо. Выглядел он, словно не менял одежду несколько дней. Лицо совершенно бескровное, взгляд мутный, блуждающий.

– Привет! – автоматически выпалила я, остановившись.

Саша не ответил. Мне показалось – он даже не узнал меня. Господи, что это с ним?!

– Я вот на выпускной еду, – сообщила я с наигранной жизнерадостностью. – На Крестовский. А у вас уже был выпускной?

Ответа я снова не получила.

– С тобой как, все нормально?

Опять молчание.

Мне стало неловко, и даже как-то страшновато. На миг я пожалела, что остановилась и заговорила с ним. Ясно же, что у человека проблемы – так зачем мне в это лезть? Кто он мне – родственник, бойфренд? Так, старый знакомый, мы и не дружили даже… Попрощаться и пойти своей дорогой.

– Уходи, – вдруг сказал Саша едва слышным, хриплым голосом. – У меня все нормально.

Не скажи он этого, я может, так бы и сделала.

– Да врешь ты все, – сказала я, опускаясь на корточки напротив него. – Я же вижу. Тебе что, плохо? Хочешь, врача вызову?

– Только не врача. Блин, сказал же, уходи.

– Эй, ну-ка, что там у тебя?

Я наконец увидела, что Саша прижимает к животу какую-то тряпку, вроде грязного полотенца.

– Покажи! – потребовала я и потянула тряпку на себя. Он не стал сопротивляться. Видя, как послушно разжались его худые пальцы, я вдруг сообразила, что у него просто нет сил.

Футболка на его животе была разрезана сверху донизу, полотенце насквозь пропитано кровью.

У меня неожиданно закружилась голова. Метро как будто изменилось – все куда-то пропало, звуки отдалились… Я забыла, где нахожусь, куда еду – во всем мире остались только я и бледный как мертвец парень, истекающий кровью.

– Как это ты? – залепетала я испуганно. – Кто это тебя…

– Да плевать, – сказал Саша тихо, с досадой. – Фигня, царапина. Это мои проблемы. Иди, я сам разберусь.

Момент растерянности прошел. В следующий миг я была уже собрана, полна сил и готова действовать.

– Сиди, не двигайся! Где тут ближайший медпункт?!

– Геля, ну не надо! Мне нельзя к врачу!

Саша попытался произнести это угрожающе, но получилось жалобно. Вид у него был такой затравленный, что у меня защемило сердце от жалости.

Я не стала настаивать – нельзя так нельзя. И быстро нашла другой вариант.

– Поехали к нам! За пятнадцать минут доедем, и мы с мамой тебя перебинтуем. Полежишь, придешь в себя. Вставай!

Я помогла Саше встать. Он сумел подняться, но тут же потерял равновесие и тяжело навалился на меня. От него пахло куревом и потом, и каким-то жутким металлическим запахом – наверно, именно так пахнет кровь, когда ее много. Я подхватила его и потащила к платформе, поражаясь, как такой худой парень может быть таким тяжелым. Подошел поезд. Шатаясь как пьяные, мы ввалились в вагон.

– Уступите место, человеку плохо! – громко сказала я. Никто из пассажиров даже не шевельнулся. Я поняла, что не удержу Сашу, и отпустила его возле дальней двери. Он сполз по двери и, кажется, потерял сознание. Кровавая тряпка, которую он так и прижимал к животу, упала на пол. При виде нее меня снова замутило.

– Можно я сяду? – прошептала я какой-то тетке. Тетка испуганно взглянула на меня и отвернулась, сделав нейтральное лицо. Тогда я опустилась на корточки рядом с Сашей. Черт, сколько о себе узнаешь нового в критических обстоятельствах! Разве я могла предположить, что не переношу вида крови?

Поезд прибыл на «Черную речку» как-то удивительно быстро.

– Выходим, – сказала я Саше, вставая. Он не реагировал.

– Помогите мне его поднять, пожалуйста, – попросила я какого-то осанистого мужика.

Тот аж шарахнулся, произнеся загадочную фразу:

– Девушка, у меня семья!

Невероятным усилием я выволокла Сашу за дверь и дотащила до эскалатора. Все время, пока мы поднимались, дежурная орала по громкой связи:

– Сидеть на ступеньках запрещено! Девочка, немедленно встань!

Наконец эта пытка закончилась. На улице чистый воздух слегка оживил Сашу – из его глаз исчезла эта пугающая мутная пелена, он перестал опираться на мое плечо и пошел самостоятельно. Я перевела дух и тут же обнаружила, что погубила свое выпускное платье. Кремовый атлас покрывали пятна крови и бурые разводы, тщательно уложенная прическа сбилась набок… Ладно, истерика потом. Что значит платье, когда человек истекает кровью? Главное сейчас – оказать медицинскую помощь.

– Я поеду уже, ок? – хрипло сказал Саша. – Чего тут, до дома близко…

– Даже не думай! Мы уже почти приехали, – и видя, что он решительно берет курс на трамвайную остановку, я интуитивно добавила:

– Давай, хоть умоешься, а то еще в милицию заберут.

Этот аргумент подействовал.

Дверь открыла мама.

– Гелечка, ты что-то забыла? А…

Я ворвалась в квартиру, таща за собой Сашу, деловитая и решительная, как врач скорой помощи.

– Так, мам – со мной Саша Хольгер, он ранен в живот, и ему надо срочно помочь. Где аптечка, скорее! Перекись, вата, бинты!

– На кухне, – пролепетала мама, смотря на Сашу с таким неприкрытым ужасом, как будто я притащила домой не сына ее школьной подруги, а подстреленного ваххабита.

– Доставай все необходимое, – скомандовала я. Проводив Сашу на кухню, я усадила его на табурет, стащила с него джинсовую куртку и обрывки футболки. Ну и вид у него был! Худой, в синяках, он упорно прижимал к животу окровавленное полотенце. Бледная мама принесла коробку с медикаментами.

– Убери ты эту тряпку, – я отняла полотенце и принялась вытирать кровь.

На бледной коже багровело четыре кровоточащих, почти параллельных разреза. Картина была узнаваемая – примерно так выглядят раны от кошачьих когтей. Только кот, оцарапавший Сашу, был, похоже, размером с тигра. Раны, хоть и страшные на вид, были неглубокими, так что Сашина слабость наступила скорее от потери крови.

– Это кто ж тебя так? – изумилась я.

– Что уставилась? – буркнул Саша. – Заклеивай давай.

– Геля, – раздался папин ледяной голос. – Иди-ка сюда.

Ничего не подозревая, я вышла в коридор, папа молча прошел мимо меня в кухню и закрыл за собой дверь. Несколько секунд с кухни доносились глухие голоса.

– Зачем ты его сюда привела? – зашипела на меня мама. – Ты головой думаешь или нет?!

– А в чем де…

Тут дверь кухни открылась, вышел папа, а за ним Саша. Он был в джинсовой куртке на голое тело, и опять прижимал к животу свое грязное полотенце. Проходя мимо меня, он тихо, безо всякой интонации сказал:

– Спасибо.

Папа довел его до двери, широко открыл ее и сказал ледяным голосом:

– До свидания.

Саша молча, не оглядываясь, шагнул в дверной проем. Папа вышел вслед за ним.

– …и никогда больше здесь не появляйся, – донеслось до меня с лестницы. – Если еще хоть раз…

Я с изумлением взглянула на маму.

– Чего это с папой?

Но ответить она мне не успела. С лестницы вернулся папа и сходу рявкнул:

– Как тебе не стыдно?

– Нет, как тебе не стыдно! – словно очнувшись, завопила я. – У него же рана, а ты его выгнал!

– Откуда он тут взялся?

– Я встретила его в метро, и подумала, что смогу ему помочь…

– Это была плохая идея, – отрезал папа. – На будущее, если тут еще раз появится этот парень, дверь не открывать!

Потом он со свирепым видом посмотрел на маму.

– А тебе я вообще удивляюсь – как ты могла его впустить!

Мама принялась сбивчиво оправдываться. Я была потрясена до глубины души. Добро бы я, допустим, действительно притащила с улицы какого-нибудь бандита, но ведь Сашу они знают с детства…

– Папа, что происходит? Это же Саша Хольгер!

– Не знаю никакого Сашу Хольгера, – прогремел папа. – И тебе приказываю это имя забыть, и больше никогда с ним не общаться.

Мое удивление сменилось возмущением. Он мне приказывает! Никогда мне родители ничего не приказывали. Впрочем, я особо им и не перечила. Но в этот миг я почувствовала, как во мне неожиданно возникло глубокое, окрыляющее ощущение своей правоты. Права я, а не они! Какое бы преступление не совершил Саша (а наверняка он сделал что-то чудовищное, из-за чего мои родители не хотят его больше знать), выгонять раненого человека на улицу нельзя!

Так я и заявила родителям, и кинулась к двери, чтобы догнать Сашу и вернуть его. Но папа захлопнул дверь перед моим носом и перегородил ее собой.

– Никуда ты не пойдешь.

– Пусти!

– Нет, – спокойно сказал папа.

– Ах так?!

Я буквально онемела от бешенства; потом ловко проскочила у папы под мышкой, пронеслась вниз по лестнице и выбежала во двор.

Саши уже не было. Я сбегала на остановку трамвая, обошла соседние дворы, прошлась до метро и обратно, но он как провалился. Тогда я вернулась к дому и минут десять бродила внизу в расстроенных чувствах, злясь на папу и думая, что мне делать дальше. Уйти из дома? А дальше жить где? У Рыжика? Он-то, ясное дело, будет счастлив, вот только что его родители на это скажут…

– Геля! – раздался сверху голос.

Я подняла глаза и увидела в раскрытом окне маму.

– На выпускной опаздываешь!

– Никуда я не пойду! Ну его к черту, этот выпускной!

– Папа уже не сердится! Он тебя отвезет!

– Отстаньте!

Мама скрылась в окне. Я даже удивилась – думала, будет меня уговаривать еще полчаса. Но через мгновение она вернулась и скинула вниз пакет с бальными туфлями.

– Хватит кривляться! Иди, пока все танцульки не пропустила! – услышала я ее голос, а затем стук закрывающегося окна.

Я приехала на Крестовский, опоздав часа на три. Официальная часть, даже если таковая имела место, давно закончилась. А также и возвышенно-романтическая – с концертом, алыми парусами и последним звонком. Теперь вечер находился в фазе непринужденного веселья, переходящего в разнузданную вечеринку. За столом собрался практически весь педсовет с почетными гостями и директором во главе. На выпускников учителя не обращали ни малейшего внимания. Они вовсю веселились – с громким хохотом, плясками и бессвязными тостами. Словом, подавали негативный пример.

В толпе я с легкостью заметила Николаича. Не заметить его было трудно – директор отплясывал нечто вроде танго с какой-то девчонкой в длинном вечернем платье, которая явно не знала, как избавиться от кавалера.

Сверкали люстры, играла бравурная музыка, танцующие пары отражались в зеркалах, мелькали между кадками с пальмами и древовидными фикусами. За столами уже почти никого не было. От угощения остались одни объедки. На меня никто не обращал внимания, только Антонина, сидевшая за учительским столом, обернулась, игриво помахала вилкой и вернулась к болтовне.

Отогнав мрачную мысль: «Ну и зачем я сюда пришла?», – я отправилась к столу поискать чего-нибудь поесть, и налетела на Маринку – оживленную, с блестящими глазами и поплывшей тушью.

– Гелька! Ты куда пропала? – радостно завопила она. – Ага, и у тебя то же самое?

Я сначала не поняла, о чем она, потом догадалась взглянуть на Маринкину юбку – а там точно такое же застиранное пятно, как у меня.

– И что за выпускной такой! – трещала Маринка. – Все себе проливают вино на платье! Ладно вино – а вот Калитина уронила на колени целую банку шпрот! Сейчас сидит в туалете, рыдает. А знаешь, кто с ней танцевал уже два раза? Ты не поверишь… Ой, моя любимая песня!

И убежала в толпу. Не успела я оглянуться – а Маринку уже кто-то пригласил на танец.

Жить сразу стало веселее. Даже вся эта дикая история с Сашей Хольгером и родителями как-то поблекла, словно приключилась давно и не со мной. Обожаю танцевать: и одна, и с кем-то, и классические танцы, и просто так. Есть способы решить проблемы, а есть средства отогнать их, сделать неважными на фоне чего-то лучшего. Танец – один из лучших способов. С проблемами он несовместим. Или ты печалишься, или танцуешь!

Поскольку приглашать меня на танец пока никто не спешил, я решила не топтаться среди зала, а отойти к столу и подождать следующей песни. Уселась, приняла элегантную позу, поправила прическу. Ну, где вы, кавалеры?

Медленный танец закончился, и сразу начался следующий. Я чуть не взвыла – вальс! И опять парни толпами проходят мимо меня, как мимо пустого стула! Неужели я так плохо выгляжу? А парочек на танцполе все больше. Большинство, разумеется, просто перетаптываются с ноги на ногу, но некоторые что-то такое изображают на «раз-два-три». Меня, меня пригласите! Королева бала сейчас покажет класс!

Тут рядом со мной опять промчалась Маринка, шаря глазами по сторонам. Задержалась, сконцентрировала взгляд, хищно улыбнулась – оп-ля, и вот уже тащит танцевать парня из параллельного потока, по которому сохла в прошлом году.

Я вскочила с места. Вот как, оказывается, она себе кавалеров находит! А почему я так не могу?

– Витек, пошли потанцуем, – я схватила за рукав знакомого искусствоведа, с деловым видом куда-то шагавшего вдоль столов.

– Ммм…эээ… ну пойдем…

Танцевал толстенький Витек отвратительно. Двигался, как деревянный, все танцевальные па перезабыл, держал меня за бока словно чемодан без ручек – и нести неудобно, и выбросить жалко. Да еще что-то непрерывно рассматривал у меня за спиной. А когда танец закончился, он, вместо того, чтобы отвести даму на место, куда-то мгновенно свинтил.

«Ладно, первый блин комом», – благодушно подумала я. К следующему медленному танцу я подготовилась более ответственно, и отхватила пластичного брюнета-иллюзиониста. Как его зовут, забыла. Но зато помнила, что он классно танцевал венский вальс на репетициях.

– Ангелина, я так тронут вашим приглашением, – с напряженной улыбкой промурлыкал красавец-иллюзионист. – Минуток через пять-десять я буду полностью в вашем распоряжении…

– Нет, сейчас, – решительно возразила я.

Ага, как же. Через десять минут ищи ветра в поле.

Заиграла музыка. Что за черт! Иллюзионист утратил все свою пластичность. Возникало чувство, что не он меня ведет в танце, а я его. Казалось, будто я держу в руках воздушный шар, который неодолимый смерч норовит вырвать у меня из рук. И я даже не удивилась, когда иллюзионист, едва дождавшись последних тактов, бесследно испарился.

Довольно-таки злая, я вернулась за стол и принялась ожесточенно жевать листики петрушки – все, что осталось съедобного. Неужели я настолько непривлекательна, что от меня шарахаются все парни? Может, на меня наложено проклятие? Венец безбрачия?

– Гелька, привет! – раздался веселый голос. Мимо проходил реалист Славик, прикольный парнишка с нашего потока, конопатый, лопоухий и вредный.

– Чего такая кислая? Почему не танцуешь?

– А ты что, хочешь меня пригласить? – с затаенной надеждой спросила я.

– Э… Минут через пять, – сказал Славик, шагая мимо меня в сторону выхода.

Да что они, сговорились, что ли? Я проследила глазами за удаляющейся спиной Славика. Увидела, как за ним закрывается белая дверь с черным перевернутым треугольником.

Мда… То-то я думала, куда они все так рвутся… Мне стало ясно. Я, похоже, просто выбрала неудачное место – прямо по дороге в туалет.

Несколько секунд я колебалась – впасть по этому поводу в депрессию или посмеяться. Выбрала второе. Можно было сменить диспозицию – перебраться подальше от входа, – но танцевать почему-то расхотелось.

Я решила сходить к столу учителей, чтобы поздороваться с Антониной, но по пути меня снова окликнули.

– Ага, Геля! Ты-то мне и нужна!

Слава Богу, хоть кому-то я тут нужна! Обернувшись на голос, я увидела за одним из столов Костика Малевича.

Костик – нарядный, даже элегантный, сидел в одиночестве над куском торта, словно этакий суровый лорд Байрон на балу разнузданных аристократов. Выражение лица у Костика было одновременно надменное и трагическое, но при виде меня он явно оживился.

– Садись сюда, – сказал он. – Я тебя искал. Хочешь торта?

– Ага, – охотно подтвердила я, садясь рядом с ним.

Костик пододвинул ко мне блюдце, достал откуда-то чистый бокал, налил вина – и все это проделал изящно и отстраненно, безо всякой личной заинтересованности. Просто хорошие манеры – вроде такая мелочь, а насколько редко их в жизни встретишь…

– Ну как зачет? – завела я светскую беседу. – Пересдал?

– Нет, и не пытался. Я же сказал, что бросаю Чистое Творчество.

– А зачем сюда пришел? Передумал?

– Сейчас объясню…

Костя оглянулся, сунул руку во внутренний карман пиджака, достал сложенный вдвое лист бумаги, развернул и протянул мне.

– Смотри. Мое задание с зачета.

Это была отксеренная литография, сюжет которой мне был знаком. Человек в камзоле спит, уронив голову на стол, а над ним роится зооморфная туча из глаз, когтей и перепончатых крыльев.

– Одного я не пойму – почему Антонина выдала мне именно эту картинку? – задумчиво произнес Костик. – Узнаешь сюжет? Я несколько секунд помедлила, пытаясь понять, в чем подвох.

– Конечно. «Сон разума порождает чудовищ». Гойя, «Каприччос». И что?

– Ты никогда не задумывалась, что на ней изображено?

– Ну… человек спит, и ему снятся кошмары…

– Гелечка, все не так примитивно. Это изображение мастера Чистого Творчества в состоянии спонтанного неконтролируемого творческого акта.

– В смысле?

– Разум мастера спит, – зловещим тоном сказал Костик, – а в это время его больное подсознание продуцирует монстров. Вполне реальных.

Я пригляделась к картинке внимательней. Потом к Костику.

Его выражение мне совсем не понравилось.

– Что это мастер за столом-то уснул? – попыталась я разрядить атмосферу. – Лицом в салате?

Костик шутку проигнорировал.

– Я эту картинку как увидел, – заговорил он, глядя на спящего мастера, – да как въехал в ее смысл… Мне чуть худо не стало. Геля, почему нас никто не предупреждал?

– О чем?

– Об опасности Чистого Творчества? О его темной стороне?

Я насторожилась. Ого, какой пошел разговор…

– Какие еще опасности?

– Это же очевидно! Поразительно, что во всем этом училище никто ни разу не задумался – чему его учат? К чему готовят? Если бы вы все только на мгновение подумали – куда вас ведут? – вы бы плакали, а не плясали! Чему вы радуетесь, дебилы?!

Произнося эту речь, Костик постепенно повышал голос, и последние слова он почти выкрикнул. Некоторые из танцующих обернулись.

Я невольно втянула голову в плечи и подумала, что этот разговор надо немедленно сворачивать и отваливать от Костика подальше… Ой, не просто так он сюда явился…

– И я был таким же, как вы! – продолжал кликушествовать Костик. – Годами упирался, гнался за рекордами, и только отказавшись от Чистого Творчества, обрел способность взглянуть на него со стороны – и ужаснулся…

Костик ткнул пальцем в картинку и яростно заявил:

– Это про нас! Да, я не оговорился – это то, что в самом ближайшем будущем ждет нас всех – и мастеров, и их жертв!

– Каких еще жертв? – обалдела я.

– Геля, я надеялся, что хоть ты будешь способна понять! Проснись! Задумайся!

– И все-таки, хотелось бы уточнить – в чем именно заключается опасность Чистого Творчества? – пропищала я, стараясь делать вид, будто ничего особенного не происходит.

Костик глубоко вздохнул, налил себе стакан сока.

– Пока ты всего лишь ученик, – начал он, – в принципе, ты вредишь только себе. Твои чертовы способности под контролем школы. Но что происходит дальше? Что будут делать завтра все эти дипломированные мастера? Залезь в голову кому угодно, – Костик вдруг одним движением развернул мой стул к залу, – и что ты там увидишь? Вот, к примеру, Эдик, – он указал на красавца-иллюзиониста, с которым я так неудачно потанцевала. – Я его с детского сада знаю, живем рядом. А знаешь, что он в детстве любил лягушек надувать?

– Как это?

– Ловишь лягушку, вставляешь ей в зад соломинку и надуваешь. Потом бросаешь на асфальт и давишь ногой. Получается громкий «хлоп». Кишки в разные стороны разлетаются. Круто, правда?

– Фу!

Я с содроганием взглянула на брюнета. Чтобы я еще хоть раз к нему приблизилась… мерзость какая!

– Я ведь даже не о том, что он в душе садист, – шепотом добавил Костик. – Ты представь себе его творчество. Что он может творить, с его гнусной душонкой?

– М-м… наверно, ты прав.

– Не убедительно? Хорошо, другой пример. Хм… Катька Погодина? Помнишь ее? Она умна, талантлива, но тем хуже! Можешь представить, какой заряд зла она понесет в мир?

Я с жаром закивала. Если речь о Погодиной, то я была полностью согласна со всем, что говорит сейчас Костик.

– Точно! Давить таких мастеров! От них один вред человечеству!

– Ну, вот видишь, – обрадовался Костик. – А я еще о ее папаше ни слова не сказал… Он – живое свидетельство того, какое разрушительное влияние оказывает патологический творческий гений на тысячи, десятки жертв… Вон он, гад!

Посмотрев туда, куда он указывал, я застыла в ужасе – за учительским столом сидел мэтр Погодин и смотрел прямо на нас.

– Воплощенное зло!

Я хотела заткнуть Костику рот (не потому, что была с ним не согласна), но было поздно. Мэтр Погодин грузно встал из-за учительского стола и направился к нам.

Костик, наконец, заметил приближение противника и как будто даже обрадовался.

– Здравствуй, Костя, – не сулящим ничего доброго тоном произнес Погодин. – Празднуем?

Меня он проигнорировал.

– Нет, печалимся, – в тон ему ответил Костик, стряхивая невидимые пылинки с лацкана пиджака. – Давно не виделись, Михаил Петрович. Как дела у Кати?

– Прекрасно, – Погодин навис над столом всей своей тушей. – Мне показалось, ты о ней что-то говорил?

– Правду, Михаил Петрович. То, что есть на самом деле. Можно мне наконец сказать то, что я думаю, после долгих лет непрерывного вранья?

– Я и не знал, Костя, что ты такой хронический врунишка, – издевательски ответил Погодин.

– Хотите, повторю для всех? – охотно предложил Костик. – В микрофон?

– Не хочу.

Лицо мэтра, до того презрительно-добродушное, вдруг окаменело.

– Я хочу, чтобы ты извинился. Немедленно. В микрофон не обязательно. А потом немедленно отсюда ушел. Или хотя бы заткнулся до конца этой вечеринки.

Видя, что на меня не обращают внимания, я быстро оглянулась по сторонам и с облегчением увидела, что к нашему столу спешит Антонина.

– Я не буду извиняться, – громко сказал Костик. – Не вижу причины. Можно я доставлю себе такое удовольствие? Вы, конечно, будете грозить и топать ногами. Но мне вы все равно ничем навредить не сможете. Я оставил Чистое Творчество навсегда.

На лице Погодина, уже открывшего рот, проступило такое же ошеломленное выражение, какое, наверно, было в Удельном парке у нас с Людой.

– Вы можете попробовать устроить гадости моим родителям, – продолжал Костик. – Но я вам так скажу – если из-за вас у них возникнут проблемы в Академии, я вам буду только благодарен. Чем больше мастеров будет отстранено от Чистого Творчества, тем лучше для человечества.

Погодин несколько секунд смотрел на него в упор.

– Костя, да ты выпил, что ли? Что ты за ерунду городишь? – спросил он, вдруг улыбнувшись. – Какие еще проблемы? Мы с твоим отцом давние приятели. Противно слушать, ей-богу…

Как и весь его предыдущий гнев, нынешнее добродушие Погодина выглядело насквозь фальшивым. Однако мне показалось, что в глубине души мэтр остался чем-то доволен.

– Что случилось? – к нашему столу подоспела Антонина.

Погодин повернулся к ней, и снисходительное выражение его лица мгновенно изменилось на начальственно-разгневанное.

– Антонина, у меня к вам вопрос! Что делает на выпускном вечере не аттестованная ученица?

И мне в лицо уперся толстый палец.

Я почти ожидала, что Антонина вцепится Погодину в глотку. В ее свирепости есть по крайней мере одна хорошая сторона – своих учеников она никому в обиду не дает. Но вместо этого она испуганно заморгала и промолчала.

– Довожу до вашего сведения – эта девица в Академии Художеств учиться не будет.

И Погодин удалился, грозный и массивный, как ракетный крейсер. Я ошеломленно провожала его взглядом. Что он сказал?! На миг у меня закружилась голова. Зал сливался в одно сверкающее пятно, звуки отдалились и смешались…

– Мои поздравления, – услышала я издалека голос Костика. – Геля, ты только не думай, я не нарочно…

И рявканье Антонины:

– Константин! Ну-ка, пошли со мной, побеседуем… Геля!

– Что? – я как будто проснулась.

– Не обращай на Михаила Петровича внимания, – понизив голос, сказала учительница. – Сейчас для тебя самое главное – практика. Если ты ее успешно пройдешь, вопрос с зачетом станет неважным.

Но никакой уверенности в ее голосе я не ощутила.

Выпускной удался. Таково было мнение практически всех наших преподавателей и выпускников. Восторг и море воспоминаний на всю оставшуюся взрослую жизнь. А у меня всех впечатлений – два корявых танца, столы с объедками, безумный разговор с Костиком и прогноз Погодина относительно моей дальнейшей безрадостной судьбы.

– Ну так что ж ты опоздала-то? – сочувствовала мне по телефону Маринка. – Кто же к концу приходит? Пропустила все самое интересное!

Я мрачно врала, что у меня разболелся живот.

– Поду-умаешь! Собралась бы с силами, наелась каких-нибудь таблеток, и пришла. Вот я бы – на костылях приползла! Выпускной-то раз в жизни бывает!

От таких утешений хотелось выть и скрежетать зубами. Еще хотелось кого-нибудь убить. Например, папу. Или так не вовремя подвернувшегося мне Сашу Хольгера, который после того случая пропал с концами и даже не позвонил (это-то как раз неудивительно). В моей семье тема Саши была закрыта. Родители старательно обходили ее молчанием – наверно, решили продемонстрировать, что они меня простили, и какие они добрые и снисходительные.

«Ты сама себя наказала», – только и сказала мне мама.

В чем я провинилась? Почему папа выгнал Сашу? Внятных объяснений я так и не получила. Мама высказалась в том духе, что Саша приличным людям больше не компания, что он разбил материнское сердце, что он социально опасен, и общаться мне с ним ни в коем случае нельзя. Папа ко всему этому добавил, что Саша – пропащий человек, и что ему жаль его родителей (особой жалости я в его голосе не ощутила). И тоже ничего конкретного не сказал. Вообще родители вели себя так, словно я и сама должна все знать, а вслух об этом говорить неприлично.

Озадаченная и возмущенная, я решила, что так этого не оставлю. На следующий день несколько раз звонила Хольгерам. Трубку никто не взял.

– Мам, ты не знаешь, у Хольгеров телефон не менялся? – спросила я ближе к обеду.

– Не знаю, а что? – настороженно ответила она.

– Хочу позвонить тете Наташе, убедиться, что с Сашей все в порядке, – с вызовом сказала я. – Что он нормально доехал один до дома.

У мамы при слове «Саша» опять сделалось испуганно-виноватое лицо. И в то же время очень замкнутое: «Ничего не знаю, ничего не скажу».

– Да ты что, Гелечка – Хольгеры давно уже переехали! Уже наверно полгода прошло. Ну ты даешь, вечно как проснешься…

– Правда? А куда?

– Куда-то к черту на рога… на юго-запад.

– Точно?

– Ну что я тебя, обманывать буду?

Не знаю, не знаю… Куда же вчера ехал Саша? Он сказал – я пойду, тут уже близко… Нет, я была уверена – он ехал по старому адресу.

Я решила больше не допекать маму, а разведать все сама. Все равно пора в училище – Джеф к четырем велел нам с Галушкиной прийти на практику. Сашин дом почти по дороге. Задержусь на полчаса, не больше.

На Елагином острове Рыжик тут же повел меня на лодочную станцию, взял лодку, сел на весла и куда-то целенаправленно погреб. Напрасно я допытывалась, куда и зачем.

– Кое-что тебе покажу, – с очень таинственным видом отвечал Рыжик.

– Сюрприз-то хоть приятный? – на всякий случай уточнила я. От Рыжика, с его патологическим чувством юмора, можно ожидать чего угодно. Бойфренд, загадочно улыбаясь, работал веслами.

– Подумал, надо тебе как-нибудь развеяться. А то ты последнее время запаренная какая-то. Проблемы?

– Да, в училище. Диплом мне не выдали, гады. И всего-то из-за одного-единственного несчастного зачетика… Кстати, Рыжик, – спросила я без особой надежды, – как бы ты решил такую загадку? Представь, что тебя запирают в комнате и дают три шара…

– А, я знаю эту загадку! Значит, один – сломать, второй – потерять…

– Да надоел уже со своими бородатыми анекдотами! Я же серьезно спрашиваю!

– Ну как я могу решать такие задачи серьезно? Хоть по какому предмету-то? По физике?

– Ай, ладно. Проехали.

Мимо проплывали травянистые берега и плакучие ивы. Один пруд плавно переходил в другой. Мы проскользнули под низким мостиком, миновали тесный шлюз, отталкиваясь веслами от бетонных стен, и оказались в илистой протоке между двумя островами. С обеих сторон высился настоящий лес. Над мутной водой нависли кроны деревьев, застилая небо. Весна уже заканчивалась, прозрачная нежность листвы ушла, парк стал зеленее и темнее, чем неделю назад. На высоких, крутых берегах – не сразу найдешь место, чтобы пристать, – разросся бурьян в пол человеческого роста. На склонах виднелись змеевидные сюрреалистические корни, так что казалось, будто мы где-то в джунглях.

Рыжик выбрал место и направился к берегу. Там, низко склонившись, окунув в воду ветви, росла старая ива.

Мой друг привязал лодку и помог мне перебраться на ветку.

– Гелька, просьба – вести себя ОЧЕНЬ тихо! – прошептал он.

– Почему?

– Увидишь.

Следуя за Рыжиком, я полезла дальше по широкому влажному стволу ивы. Добравшись до развилки, где ствол стал сухим, Рыжик уселся, свесив ноги, и посадил меня рядом с собой. Я хотела спрыгнуть на землю, но он меня удержал.

– Иди сюда, – прошептал он, обняв одной рукой. Несколько минут мы сидели на стволе, как две птички, и чего-то ждали.

– Чего застрял, прыгай на землю!

– Тихо, сказал же! Сиди, смотри и слушай. Открой глаза и уши, а рот закрой.

– Но…

Рыжик молча (впрочем, довольно деликатно) зажал мне рот, а другой рукой крепко стиснул мой локоть.

«Это и есть сюрприз?» – мелькнула в голове мысль. Но в следующий миг Рыжик шепотом воскликнул:

– Смотри! Вот она!

На соседней ветке появилась обезьяна! Самая настоящая. Довольно крупная, серая, с белым воротником и плоским розовым носом. Обезьяна приближалась к нам, изящно перебирая лапами и покачивая в воздухе хвостом. Не дойдя метров двух, она остановилась, повернула к нам мордочку и уставилась недоверчиво, готовая в любой миг смыться.

– Какая красивая! – забыв о запрете, воскликнула я. – А лапки… глянь, как у человека! С пальчиками!

– Не двигайся, – прошипел Рыжик. – Спугнешь!

Я и не собиралась ее пугать. Мне самой было немного боязно. Зверюшка-то немаленькая, и кто ее знает, что у нее на уме? Вдруг тяпнет?

Обезьяна подозрительно разглядывала нас еще примерно полминуты, переминаясь с лапы на лапу. Потом ей, видимо, надоело. Или она решила, что пора, наконец, испугаться? Обезьяна вскочила, упруго подпрыгнула, совсем по-человечески схватилась руками за ближайший сук, и, перебрасывая себя с ветки на ветку помощью лап и хвоста, скрылась в зелени.

Я перевела дыхание и воскликнула:

– Что это было?!

– Макака, – сказал Рыжик с такой гордостью, как будто эта обезьяна была его родной дочерью.

– Откуда она здесь взялась?

– Ну, догадайся.

Хм, будь на месте моего бойфренда любой парень из училища, я бы сразу решила – либо сотворил, либо навел иллюзию. Елагин остров у наших место популярное и натоптанное. Но откуда мог притащить сюда макаку простой парень Рыжик?

– Она из зоопарка, – раскололся он. – Правда, правда! Что ты на меня так смотришь? Это не я ее сюда принес! Обезьян сюда привозят на лето. Выпускают пастись. Их тут много, целая стая.

– Да хватит врать! Они бы давно уже разбежались.

– Тут же остров, им на другой берег не переплыть. Людей они не трогают. Люди их тоже хрен поймают…

– Но им же холодно!

– Это серые японские макаки, или типа того. Они холода не боятся. Они в горах живут. На Хоккайдо.

Я неожиданно умилилась. Надо же, как Рыжик подготовился! Даже породу макак выяснил.

– Ах, круто. Настоящий сюрприз. Спасибо, милый…

– М-да? Вот так, официально – «спасибо»?

После этого про обезьян было забыто надолго – Рыжик прижал меня к себе, и мы целовались, сидя на дереве, пока у меня не заболели губы.

– А знаешь, о чем я сейчас подумал? – промурлыкал истомленный поцелуями Рыжик через неопределенный, но длительный отрезок времени.

Я затаила дыхание. Неужели признается в любви? Давно пора, но он все молчит. И даже знаю почему – боится себя связать. Опасается, что я его на слове поймаю. Глупенький…

– На дереве-то я с девчонками ЭТИМ еще не занимался!

Тьфу, пошляк.

– И не займешься, – с досадой обломала я его. – У во всяком случае меня в это не впутывай. Во-первых, на дереве жестко, во-вторых, сыро, в-третьих, я не хочу, чтобы за нами подсматривала целая стая макак…

– Гелечка, неужели тебя смутят такие мелочи? – спросил Рыжик, пытаясь меня зачаровать «специальным» взглядом своих роскошных глаз.

– Это не мелочи, а этика и гигиена, – сказала я педантским тоном, копируя интонации Антонины. – И вообще поплыли отсюда, нам через десять минут лодку сдавать…

– Ну, поплыли, – с глубоким вздохом согласился Рыжик, печалясь, что еще одной его дикой мечте суждено остаться нереализованной.

Утро следующего дня я собралась посвятить раздумьям о «средстве проникновения в Пятно Страха», но меня внезапно обуяла невероятная лень. Наверно, дело в магнитных бурях. Мама, например, списывает на них любые недомогания и перепады настроения. Чтобы взбодриться и привести мозги в рабочее состояние, я решила немного поиграть на компьютере – пройти какую-нибудь небольшую, простенькую кампанию. Сразу помогло! Сонная вялость ушла, время потекло легко и приятно. Родители на работе, за окнами солнышко и зеленая листва – красота! А компьютерные игры способствуют развитию интеллекта, развивают реакцию и стратегическое мышление…

В общем, когда я с воспаленными глазами отвалилась от монитора, оказалось, что уже давно пора обедать.

По дороге на кухню я чисто рефлекторно, особо ни на что не надеясь, набрала номер Саши Хольгера.

– Геля? – раздался в трубке Сашин голос.

Благодушное, расслабленное настроение как рукой сняло.

– Ой! Как ты угадал?

– Телепатия.

– Здорово, что я тебя застала! Ты вообще как себя чувствуешь? Ну, в смысле…

– Не очень. В смысле, хреново.

Саша помолчал и сказал с незнакомой просящей интонацией.

– Геля, ты меня не выручишь? Понимаешь, мне… Я не могу выйти из дома. Ты не можешь приехать и привезти чего-нибудь пожрать? А то у меня еда кончилась. Я тут, типа, голодаю.

– Конечно, без проблем, – взволнованно пролепетала я.

– Деньги я отдам.

– Да при чем тут деньги! А чего тебе купить?

Вопрос повис в воздухе – Саша уже положил трубку.

Естественно, обед был сразу отменен. Через десять минут я торопливо выходила из дома с целым пакетом медикаментов, опустошив аптечку. Какой ужас! Саша – один, раненый, третий день без еды! Без врачебной помощи! Куда смотрят его родители?!

По дороге я забежала в ближайшие «24 часа», купила кое-какую диетическую еду: кефир, пачку пельменей и сухой тортик, – и понеслась на трамвай.

Всю дорогу я представляла себе кошмарные картины. Изможденный, мечущийся в лихорадке Саша распластался на грязном полу, не в силах самостоятельно добраться до кровати. Рана воспалилась, начинается заражение крови и гангрена, сделать уже ничего нельзя. Родителей нет и в помине (переехали на «юго-запад». Юго-запад чего? В Португалию, что ли?) Ко мне тянутся иссохшие пальцы: «Воды! Хоть капельку воды!» Но слишком поздно. Саша умирает у меня на руках, посвящая меня в страшную тайну своей гибели и завещая месть. Вот я инкогнито присутствую на его похоронах – черное пальто, темные очки, сжатые губы… Да, у нашего несбывшегося романа был бы красивый конец…

Поэтому, когда Саша открыл дверь, я даже слегка разочаровалась. Он был на ногах – мрачный и бледный, но вполне здоровый на вид. Единственным, что реализовалось из моих видений, был фантастически грязный пол.

– Привет, – буркнул Саша, и тут же сунул нос в пакет. – Кефир? Что это за отстой?

– Блин, так надо было мне меню продиктовать! – сердито ответила я, пока Саша вытаскивал из пакета «диетическую» снедь.

– Ладно уж, сойдет. Пельмешки, ага… А хлеб где? Сметанки тоже прихватить не догадалась?

Саша унес пакет на кухню. Вскоре оттуда донесся звук льющейся воды. Я разулась и прошла в гостиную. М-да, как же тут все изменилось с прошлого года. Квартира находилась в состоянии, которое Антонина поэтически именовала «вселенский срач». Сразу видно, что Сашины родители тут действительно больше не живут. Палас на полу в гостиной усыпан крошками и скорлупками от фисташек, на мебели – толстый слой пыли, цветы в горшках завяли, повсюду кучами набросана одежда, кровать не убрана…

– На тебя варить? – донесся голос с кухни.

– Давай.

Я прошла на кухню и села за стол, уставленный немытыми тарелками. Саша возился у плиты. Теперь я могла рассмотреть его внимательнее. Как же он похудел! Лопатки и позвонки выпирали из-под несвежей футболки, лицо стало каким-то костистым, глаза запали. Недовольство, вызванное насмешками над набором продуктов, быстро сменилось искренним сочувствием. Теперь я уже не думала, что Саша позвал меня потому, что просто поленился дойти до магазина. Он в самом деле был нездоров.

– Извини, что так все вышло, – сказала я. – Ну, с папой. Я не думала…

– Плевать.

– Не знаю, что на них нашло. Папаша словно озверел…

– Сказал же, забей. Наверняка мои родители что-то ему наговорили. Они ведь…

– Что?

– Неважно.

Саша отвернулся к плите и принялся сыпать пельмени в воду. На мои попытки вернуться к теме он не реагировал. А когда я завела разговор о нашей встрече в метро, вообще умолк.

Я поняла намек и сменила тему.

– Как дела в школе? Экзамены уже кончились?

– Я ее бросил, – равнодушно сказал Саша. – Еще осенью. Мне сейчас не до учебы.

– Доучился бы, – осторожно сказала я, кляня себя за бестактность. – Всего ведь год остался…

Саша махнул рукой и помрачнел.

– И где ты сейчас? – спросила я после долгой, неловкой паузы.

– На стройке. Тут неподалеку, на Комендантском.

– Кем?

– Чернорабочим.

– И как, нравится? – задала я идиотский вопрос. – Ну, в смысле, наверно, денег много зашибаешь?

– На жизнь хватает, – Саша подумал и добавил. – А так…Ты знаешь, пожалуй, что и нравится. На стройплощадке жизнь такая… ну, какая и есть. Сразу понятно, что все это не имеет ровно никакого значения. Вот тачка, вот песок, вот цемент, и все. И народ простой…

– Наверно, одни алкаши? – спросила я, задумчиво глядя на батарею пыльных пивных бутылок на подоконнике. – Ой, в смысле – пролетарии? Не с кем словом перекинуться?

– Как раз наоборот! – с внезапным воодушевлением возразил Саша. – У меня там есть один приятель, Артем – реальный пацан, – так он толковее всех этих болтунов из вашей Академии. Он тоже считает, что чем меньше всякой мишуры и вранья, тем лучше. Правильная жизнь должна быть простой, – он подчеркнул последнее слово. – Безо всяких этих культурных наслоений, болтологии пустопорожней… Чтобы каждый мог видеть ее истинную цену. А цена ей – копейка.

«Украл-выпил-в тюрьму, – пренебрежительно подумала я, но на этот раз сумела промолчать. – Ну и идеал. Еще хуже, чем у Рыжика. До чего же все парни примитивные…»

– Так это, наверно, тяжело – тачкой ворочать.

– Тяжело? Ну и хорошо. Реально мускулы укрепляются, безо всяких тренажерных залов… Тебе пельмени с солью или с кетчупом?

«Мне в чистой тарелке», – мысленно попросила я. Но пришлось есть из такой, какую дали. В гостях не привередничают.

Саша накинулся на еду, как будто и впрямь три дня не ел. Меня опять начали одолевать сомнения. Ну не похож он на умирающего, и все тут. О мускулах, видите ли, рассуждает…

– А как же каратэ? – вспомнилось вдруг мне. – Помнишь, ты в том году ходил?

– Тоже бросил, – с полным ртом невнятно сообщил Саша. – Это все детские игры. Хотя разок очень пригодилось…

Я приготовилась к хвастливому описанию побоища во всех его неаппетитных подробностях – парни это любят, – но, как ни странно, Саша больше ничего не добавил.

– Хороши детские игры – кости ломать, – сказала я, прерывая затянувшуюся паузу.

– Все эти единоборства, – Саша взмахнул вилкой, – не стоят одного пистолета. Помнишь, был такой детский фильм, как его – «Индиана Джонс и последний крестовый поход»?

– И что?

– Там был араб с саблей. Он этой саблей и так, и этак, а Индиана Джонс ему из «кольта» в лоб – бабах! – и дальше пошел. Безоружный против человека с пистолетом ничего не сделает, будь он хоть супербоец.

– А у тебя теперь есть пистолет? – с любопытством спросила я.

– Если бы, – огорченно сказал Саша. – Лицензия нужна, а мне хрен сделают. Я бы на черном рынке купил, если б знал, где безопасно. Мне сейчас только засветиться с пистолетом и не хватало. Родители и так столько проблем мне создали… Они ведь только повода ждут! – с ожесточением воскликнул он. – Им только повод нужен, чтобы опять начать докапываться! Никак не могут оставить меня в покое!

Саша замолчал и уткнулся в тарелку. Я тоже молчала, ошеломленная таким выплеском эмоций. Потом встала, положила тарелку в забитую до краев мойку и поставила на огонь чайник.

– Представляешь, мама сказала, что вы переехали.

– Это они съехали, – все еще угрюмо сказал Саша, сдирая упаковку с тортика. – К бабушке. Убрались от меня подальше. Спасибо хоть на улицу не выгнали.

– А что у тебя с ними? Конфликт?

– Кризис доверия. Да ты сядь, не мельтеши, я сам накрою. Торт будешь?

– Буду, – сказала я, в душе довольная – вот и тайна открылась. Саша поссорился с родителями (неудивительно, учитывая, что он бросил школу), и они оговорили его перед моим папой – только и всего. Тем более позорно и возмутительно поведение папы, и я с ним на эту тему еще проведу воспитательную беседу…

Саша поставил передо мной огромную кружку с чаем, отрезал мощный кусок торта. Я вдруг подумала, что он, пожалуй, переменился в лучшую сторону. Несмотря на запущенный внешний вид и дурацкие мысли о «простой жизни какая она есть». (А, может, и благодаря им). Повзрослел, что ли? И ведет себя по-другому, без прежнего хамства и эгоизма. Явно стал спокойнее, рассудительней… Или ему все пофиг? Еще мне показалось, что он выглядит усталым. Не столько физически, сколько душевно. Но общаться с ним стало определенно проще.

Мы очень славно посидели еще часик, поболтали о том, о сем. Саша оживился и принялся с удовольствием вспоминать детство. Вдруг оказалось, что он прекрасно помнит многие наши игры, вроде «аутодафе» и «ядерной войны», и даже такие, о которых забыла я сама. Раны на животе он мне не показал и обработать не позволил – сказал, что все сделает сам. Поблагодарил за лекарства. Сказал, что на улицу не будет выходить еще дня три как минимум, и попросил прийти с припасами еще раз, денька через два. А заодно купить ему… патроны для ракетницы.

– Да где я их возьму? – растерялась я.

– В любом магазине «Оружие». – Саша написал на бумажке марку патронов и протянул мне. – У вас на Савушкина вроде был какой-то. Или в «Охотнике и рыболове» на Невском…

Выходя из квартиры, я заметила в прихожей, в углу, странную лопату. Небольшую, остроконечную, на толстом черенке. Лопатка была совершенно новая, даже с ценником. Интересно, зачем она Саше?

– Да – именно ночью, именно пешком, именно через котлован!

– Ты… с ума сошел!

Мы стояли на границе Хоразона и ругались. Прямо перед нами величественно заходило солнце. Пятно Страха отбрасывало рваную черную тень, похожую на огромное крыло летучей мыши. Новостройки города-призрака уже светились тысячами огоньков.

– Так же нельзя! – возмущалась я. – Кто из нас педагог – ты или я?! Тебя чему в Академии учили? Сначала надо исследовать вопрос, собрать сведения, навести справки. Я считаю, перво-наперво необходимо поехать в Академию и поднять базу данных по всем мастерам реальности, которые выпустились в Петербурге за последние пятьдесят лет. Особенное внимание уделить тем, кто родился на Комендантском аэродроме…

– Нет, – оборвал меня Джеф. – Никаких архивов. Девочки, давайте не будем создавать искусственные трудности.

В серой спортивной куртке-ветровке, с надвинутым на лоб капюшоном, с фонариком на эластичной ленте, он напоминал легендарного Белого Спелеолога – пещерный призрак, который заводит туристов в лабиринт пещер и бросает там умирать от голода и жажды.

– Поскольку сами вы оказались не в состоянии породить ни единого варианта решения задачи, пришлось напрячь мозги мне. Я хорошенько обдумал наш вопрос и, естественно, нашел ответ, – он говорил таким тоном, словно объяснял таблицу умножения второклассникам. – Вообще-то, его должны были найти вы. Но, пусти я дело на самотек, мы провозились бы с практикой все лето. А у меня через две недели отпуск. Поэтому придется вам подсказать. Естественно, в Академию доложу, что вы доперли сами…

И Джеф загадочно замолчал.

– Не томи, – не выдержала я. – В чем разгадка Пятна Страха?

– Решение задачи, как это чаще всего и бывает, заключается уже в самом ее условии, – с апломбом заявил Джеф. – Точнее, в названии домена. Вся защита этого котлована построена на одном-единственном эффекте – на иллюзорном страхе. Причем сделано весьма примитивно. Страх темноты – генетический, плюс боязнь пропасти, бездны, хотя на самом деле тут максимум метров двадцать глубины – это уже из психологии бессознательного. И, наконец, самое важное – экзистенциальный страх человека, стоящего на границе перед лицом неизвестности. Вот, это база. Ну и наверняка еще какие-нибудь незамысловатые приемы…

– Любопытно, – проворчала я. – Но все равно не пойму, почему мы должны лезть в этот котлован непременно в темноте.

– Известно, что максимальной интенсивности страх достигает именно по ночам. Это доказывает, что именно по ночам котлован наиболее беззащитен. И потом, у нас есть фонарики.

– В этом нет никакой логики! Джеф, хватит бредить!

– Ты не понимаешь. Не хочешь понять, – теперь Джеф перешел на вкрадчивый тон высокооплачиваемого психотерапевта. – Вся твоя сущность подсознательно протестует против правды, блокирует волевые центры, и это только доказывает, что мое решение – единственно верное.

– Фигня!

– Это задание смоделировано специально для тебя! На основе психологических тестов. Его сущность – преодоление страха. А чтобы победить страх, надо взглянуть ему прямо в лицо. Можно бегать от него всю жизнь, но он все равно настигнет. Ты стоишь, а страх наступает… вот он все ближе… и если ты не дрогнешь, не отступишь… вот вы встретились, и!..

– Что?

– И оглянуться не успеешь, как страх уже позади. Все – он за спиной. А ты входишь в новую область преображенной, ставшей сильнее! Дошло?

– А если не позади? – мрачно спросила я, ковыряя песок носком кроссовки. – А если там реальная ловушка?

– Геля, фи! Даже если и есть, что с того? Ты получила высококлассное образование… И притом, – с насмешкой добавил он, понизив голос, – ты же живой философский камень!

– Я все равно не знаю, как этим пользоваться.

– Неужто не научили? – бросил он с неприкрытым злорадством.

– Да вот представь себе!

– Ну, подруга, вот и учись. Мы же на выпускной практике. Ее цель – пройтись по слабым местам, искоренить последние недостатки…

Я заколебалась. Во многом Джеф был прав. И эта теория насчет преодоления страха не лишена остроумия. Действительно, для мастера реальности поддаваться эмоциям как-то позорно. Будь тут вместо Джефа Антонина или любой другой преподаватель из нашего училища – я бы безо всяких сомнений уже неслась вприпрыжку через котлован сражаться со страхом…

– Но все-таки, – неуверенно произнесла я, – как-то глупо лезть на рожон, вслепую…

– Это у тебя просто паранойя. Представь себе, что перед тобой тренажер. Кстати, я подозреваю, что это Пятно – и есть тренажер.

Я невольно вспомнила Удельный парк. Там тоже был тренажер, что ли? А здоровенные, однако, в Академии тренажеры! Ой, все не так! Джеф опять темнит!

– Где доказательства? Хоть одно доказательство, и я лезу туда первая.

– Доказательства, – Джеф кивнул на котлован, – мы получим в процессе перехода, и тебе станет стыдно за свою малодушие.

– Что?! Это у кого малодушие?

– Геля, у тебя есть серьезный недостаток. Он называется «трусость».

– Как ты смеешь? Да я!..

– Да, ты, – грустно подтвердил Джеф. – Я давно это заметил. Трусость и стремление спихивать свои проблемы на других…

Пока я пыхтела, пытаясь найти слова, которые адекватно выразят все мое возмущение, Джеф повернулся к Галушкиной. Двоечница тихо стояла в стороне, в своей черной куртке с острым капюшоном похожая на небольшую крыску.

– А ты что скажешь? Все молчишь да молчишь?

– Ой, я не знаю. Как решите, так и будет, – сказала Галушкина, рассматривая Джефа с каким-то странным выражением на лице.

– Не боишься спускаться в котлован? – прищурился Джеф.

– Нет, – вполне равнодушно сказала Галушкина. – Это же все ненастоящее.

Джеф очень обрадовался.

– Учись, – обернулся он ко мне. – Вот самообладание и бесстрашие, достойные будущего мастера!

«Не достоинство, а тупость!» – подумала я, злая как черт из-за всех этих оскорблений.

И вдруг с удивлением обнаружила, что совершенно не боюсь. Наверно, человек может что-то одно – или злиться, или бояться.

– Ладно уж, полезли, – буркнула я, пока не прошел кураж. – Только одно условие. Джеф, ты идешь первым.

– Да пожалуйста!

И к моему удивлению Джеф, не колеблясь ни секунды, первым направился в сторону Пятна.

Я потянула на себя тяжелую черную дверь, и меня окутали слабые, такие привычные и приятные запахи старой кладовки – именно так пахло в мастерской, где хозяйничала Антонина. На душе сразу стало легче, как будто я уже сгрузила часть моих проблем на тощие плечи своей любимой учительницы. В мастерской было пусто и чисто, как бывает только на каникулах, однако в каморке горела настольная лампа.

– Антонина Николаевна, вы здесь?

Я вошла в «предбанник» и заглянула внутрь каморки. Антонина была там, как мне и сообщили в учительской. Она сидела за столом и быстро писала, заполняя какую-то ведомость.

– Здравствуйте! – радостно заявила я, просачиваясь в каморку. – Можно к вам?

При виде меня Антонина поморщилась, словно от приступа зубной боли.

– А, Геля, – сухо сказала она. – Здравствуй. Ну, что тебе?

По ее тону я сразу поняла, что пришла не вовремя. Антонина была в своем наиболее отвратительном настроении. В таком состоянии она раздражается по любому пустяку и может наговорить такого, что потом ненавидишь и ее, и себя – за то, что молча выслушала. Наверно, имело смысл сразу уйти. Но вопрос был слишком важен.

– Антонина Николаевна, можно с вами поговорить? Мне нужен ваш совет… относительно практики.

Учительница посмотрела на часы, мгновение подумала:

– Ладно, заходи. Только быстро. У меня всего десять минут.

Я шмыгнула мимо нее в ближайший угол, где стояла единственная в комнате табуретка. На табуретке громоздилось пыльное чучело странной твари, пробудившее в моей душе ностальгию по первым годам обучения. Я осторожно сняла его и поставила на пол.

По дороге в мастерскую я собиралась спросить Антонину по поводу диплома, но передумала, чтобы не нарываться на очередную емкую характеристику своих умственных и творческих способностей. Диплом подождет.

Я вздохнула и кратко пересказала все, что произошло на первом практическом занятии в домене Джефа. За все это время Антонина на меня даже не взглянула, что-то поспешно дописывая. Я закончила рассказ и несколько минут молча смотрела в ее седеющую макушку. Она меня вообще слышала?

– Да, – раздался ее резкий голос. – Я поняла. Практика. И в чем проблема?

– Как в чем! – возмутилась я. – Нам дали такое опасное задание… А Джефу, по-моему, наплевать…

Антонина наконец соизволила отложить ручку и подняла голову. На меня она по-прежнему не смотрела.

– Дамиров такой человек – то, в чем нет его личной выгоды, его не интересует, – сказала она сварливо. – На мой взгляд, это самый отвратительный тип мастера реальности – человек, который творит ради денег.

– Да я его вообще не понимаю! Ух, если бы в моем домене завелась такая штука, как это Пятно, я бы в лепешку расшиблась, чтобы самому разобраться, и никому бы ничего не сказала, пока все не выяснила сама! А он… он…

В общем, хотелось мне сказать ей, что все это напоминает наши прошлогодние приключения, когда Джеф таскал меня в самые опасные места, чтобы прикрываться мной от охранных систем горящей библиотеки. Но ведь Антонине об этом не расскажешь. Она так и не узнала, что именно из-за меня пропал без вести ее обожаемый учитель Хохланд. И что я же косвенно была виновата в гибели известного мастера иллюзий Савицкого. Не говоря уж обо всем остальном.

– Не понимаю, – в голосе Антонины отчетливо прозвучало презрение. – Тебе что, задание кажется слишком сложным?

Я смутилась.

– Не знаю. Но оно кажется опасным…

– Разве это тебя когда-нибудь беспокоило?

– Нет, но Джеф… Я ему не доверяю. Нельзя ли попросить поменять задание… или хотя бы сменить куратора?

Антонина откинулась на стуле и вытащила сигареты.

– Ты хочешь попасть в Академию?

– Да-а…

– Практику придумали не мы с директором. Задания поступают непосредственно из Академии. Дамиров тоже не сам себя назначил твоим куратором. Тебя это обстоятельство не наводит ни на какие мысли?

Я задумалась.

– То есть, вы намекаете, что это проверка – кто им подходит, а кто нет? Типа, испытание?

– Очень точное слово, – удовлетворенно кивнула Антонина, закуривая.

– Я думала, вы мне что-нибудь посоветуете… – уныло сказала я.

Магазин «Оружие» располагался в благоустроенном подвале под агрессивной вывеской совсем недалеко от моего дома. Минут десять я бродила между стеклянными стендами, с интересом изучая всякие штуки для убийства и расчленения живых существ (в основном, уток). Чучела жертв были представлены тут же. И еще много грозных и красивых игрушек, от манекена спецназовца в натуральную величину до стойки с катанами в ножнах из фальшивой акульей кожи. Посетителей, кроме меня, не было. Продавец, белобрысый качок лет тридцати, болтал по мобильнику, повернувшись к залу спиной.

Дожидаясь, пока продавец обратит на меня внимание, я изучила весь прилавок и неожиданно обнаружила знакомый предмет – небольшую заостренную лопатку на короткой толстой рукоятке. В точности такую же, какую я видела в прихожей у Саши Хольгера.

На ценнике было написано – «малая саперная лопатка». Господи, мало Саше фейерверков! Что он там разминировать-то собирается?

– А что это за лопатка? – спросила я продавца, когда тот закончил трепаться. – Почему она «саперная»?

– Входит в стандартный комплект пехотинца, – лаконично ответил тот.

– Зачем она?

– Ну…окапываться.

Что такое «окапываться» и зачем это делают, я решила не спрашивать, чтобы не выставлять себя уж полной серостью.

– В принципе, их часто туристы покупают, – задумчиво продолжал белобрысый, вертя лопатку в руках. – Палатку окопать… от медведей отбиваться, хе-хе…

– А, понятно.

– Опасная, между прочим, штука. – продавец покачал лопатку на ладони, проверяя баланс. – Их многие берут именно для самообороны. Очень удобно. Не веришь?

Для убедительности продавец сделал несколько резких выпадов лопаткой, демонстрируя знакомство с приемами фехтования.

– Верю, верю, – сказала я, быстро отступая от прилавка.

– Видишь какой у нее режущий край? Наточил – и готово, получи натуральную секиру. Совершенно спокойно, безо всякой лицензии, имеешь реальное холодное оружие. Ну что, берем?

– Нет, – сказала я, доставая клочок бумаги, – а у вас есть патроны для ракетницы вот такой марки…

На случай, если в магазине спросят, зачем мне патроны, я уже придумала легенду – дескать, занимаюсь спортивным ориентированием, а купить патроны велел тренер. Но продавец пробил мне коробку сигнальных патронов безо всяких вопросов.

Выйдя из магазина, я не пошла на трамвайную остановку, а решила прогуляться немного пешком по улице Савушкина. Мне надо было подумать насчет саперной лопатки. Что-то мне подсказывало, что вряд ли Саша Хольгер решил заняться туризмом. А ракетница ему зачем? Кому он собирается подавать сигналы? Недаром мама говорила, что у Саши мания преследования, и что ему везде мерещатся враги.

Точно! Он вооружается.

На душе заскребли кошки. Ехать к Саше резко расхотелось. Может, я войду, а он этой лопаткой меня и зарубит? Вспомнился рассказ Агаты Кристи: молодая жена встречает мужа после работы (он серийный маньяк-убийца, но ей еще предстоит об этом узнать), и видит, как он приближается по садовой дорожке и несет в руках новую лопату…

«Не буду к нему заходить, – решила я в конце концов. – Позвоню в дверь, отдам патроны, и сразу уйду. И больше ему звонить не стану, и на его звонки отвечать тоже».

На лестничной площадке было почти темно, только светились кнопки лифтов, да с лестницы сочился слабый свет грязной шестидесятиваттной лампочки. Я пошла вызывать лифт, а Саша остался в дверях квартиры. Я чувствовала, что он смотрит мне в спину, но нарочно не оборачивалась. Пусть знает, что я на него обиделась. Предчувствие меня не обманывало – мной воспользовались и выкинули.

Саша ничуть не изменился. Никакой он не псих. Просто такой же эгоист, как и раньше. Как и Антонина. Как все…

– Геля, стой!

Я почувствовала резкую боль в руке, развернулась и столкнулась с Сашей. Он крепко схватил меня за запястье, глядя куда-то в сторону лестницы поверх моего плеча.

– Елки, больно же! – вскрикнула я. – Отпусти, совсем крыша съехала!

Вместо «извините» Саша дернул меня к себе, втащил в квартиру и захлопнул дверь. Все не заняло и секунды.

– Саш, ты чего? – изумленно спросила я.

Саша опять не ответил. Вел он себя странно. Сбегал на кухню, с озабоченным видом выглянул в окно, пробормотал «черт, поздно!», вернулся в прихожую, открыл стенной шкаф и принялся там чем-то шуршать и лязгать…

– Эй, в чем дело?

– Опоздали! – бросил он, на мгновение обернувшись. – Иди на кухню, не мешай!

Взгляд у него стал какой-то ошалевший. Во мне снова зашевелились угасшие было подозрения. Пришла запоздалая мысль – дура я, дура! Говорили дуре, а она не верила. Сказано же русскими буквами: Саша Хольгер – псих! Надо было отдать ему патроны и сразу уходить, а не сидеть тут до поздней ночи! Рука сама нащупала в кармане мобильник. Я тихонько проскользнула на кухню, прикрыла за собой дверь, набрала телефон родителей и прижала трубку к уху.

Гудков не было, никаких. Только что-то похожее на помехи, или на шелест механических крыльев… Странно, вроде аккумулятор заряжен… Ну почему именно сейчас эта проклятая сеть… Вот, вроде соединяют…

– Немедленно выключи, – раздался чужой, незнакомый голос. Я подняла голову и примерзла к табуретке. На пороге кухни стоял Саша. В руке он держал саперную лопатку.

Я отшатнулась назад, наткнулась на табуретку и плюхнулась на нее. Саша с бряканьем бросил лопатку на стол прямо передо мной, а сам повернулся к стенному шкафу.

– Кому ты звонила?

– Я же только хотела… Родителям… – пролепетала я, зачарованно глядя на лезвие самодельной «секиры». Была отчетливо видна старательно заточенная кромка.

– Лучше не пытайся, – бросил Саша, доставая из шкафа какую-то коробку. – Вообще, убери телефон подальше.

Он быстро распечатал коробку и вытащил оттуда большой черный пистолет.

Вот теперь мне стало страшно по-настоящему.

– Саш, мне надо домой, – собрав последние остатки самообладания, жалобно попросила я. – Уже очень поздно. Пожалуйста.

– Нет, – Саша сел за стол рядом со мной, распотрошил еще одну упаковку, по столу покатились патроны. – Тебе нельзя выходить из квартиры. Там они.

Я наконец узнала коробку от патронов. Значит, этот жуткий пистолет и есть ракетница? Страх чуть отпустил – ровно настолько, чтобы ко мне вернулся голос, и я смогла спросить:

– Кто – они?

– Демоны, – буркнул Саша, заряжая ракетницу. – Они уже близко.

– Какие еще демоны? – прошептала я (голос снова пропал). – Что значит «близко»?

– Близко – значит, на лестнице. Там, за дверью.

Внезапно мне стало до смерти тоскливо. Это и называется – роковая ошибка. Моей роковой, непоправимой ошибкой было то, что я вообще сюда пришла. Мама, папа, заберите меня отсюда! Это все происходит не со мной! Геля давно должна быть дома – что она делает здесь, в квартире агрессивного, вооруженного наточенной лопаткой маньяка, повернутого на самурайской этике смерти, которому сама же принесла патроны?! Больше нельзя игнорировать очевидный факт – у Саши съехала крыша. Мама была совершенно права. Псих притворяется нормальным, пока у него не начинается обострение. Что он будет делать с этой ракетницей? Кого собирается зарубить лопаткой? А если он решит, что демон – это я?!

Я стискивала пальцы, чтобы они не дрожали, и приказывала себе успокоиться. Если запаникую – точно погибла. Так… не злить его. Со всем соглашаться. А потом выбрать момент и удрать. Как там было у Агаты Кристи – отвлечь маньяка разговором? Позвать на помощь соседей? К телефону он меня не подпускает…

Между тем Саша вел себя все страшнее и страшнее. Он подкрался к входной двери, по дороге цапнув с пола лопатку, встал сбоку от косяка и несколько мгновений стоял неподвижно, прислушиваясь к чему-то снаружи. Чувствуя, что еще немного, и я потеряю контроль над собой, я вскочила из-за стола.

– Саш, прости, но я все-таки пойду…

– Геля, – Сашин голос звенел от напряжения. – Лезь под стол!

Что-то было в этом голосе такое, что я мгновенно подчинилась и рухнула на пол.

– Для самурая главное – непосредственность, – сквозь зубы процедил Саша, распахнул дверь настежь и поднял ракетницу, целясь в проем. В тот же миг темнота взорвалась воплями и ревом. Из дверного проема повалили лохматые тела, не имеющие ничего общего с людьми. Это я успела понять – но и только, потому что в следующий миг Саша выстрелил из ракетницы прямо в ближайшую фигуру.

Грохот выстрела на миг оглушил меня, вспышка была такая, словно в Сашиных руках разорвалось небольшое солнце. Прихожая наполнилась запахом горелой шерсти, уши резанул дикий вой. Кто-то косматый и когтистый, охваченный пламенем, корчился на пороге. Он орал и пытался сбить пламя, но оно никак не гасло. Саша отступил на шаг и выстрелил еще раз – теперь ракета разорвалась где-то возле лифтов, осветив лестничную клетку безумной зеленой вспышкой. Твари взвыли и шарахнулись от двери. Саша и на этом не успокоился – отбросив ракетницу, он взмахнул саперной лопаткой и с боевым кличем кинулся в рукопашную.

– Н-на! Получи, зараза! – доносилось с темной лестничной площадки. Хриплые возгласы, выкрики, звуки ударов, грохот и топот, и вдруг – тишина.

Я выждала с полминуты, вылезла из-под стола и с опаской выглянула из кухни. Прихожая была совершенно разгромлена, на обоях – следы огня, на полу кровь… Что тут произошло? Это все было на самом деле? Да и Сашина ли это квартира? Или какое-то другое пространство, внешне, формально, схожее с моим миром, но по сути совсем иное…

– Геля! – донесся из темноты слабый полувздох-полустон. – Помоги… Ох… Не могу встать… Ничего не вижу…

Это был голос Саши. Я очнулась и поспешила на его призыв.

Теперь темнота на лестничной площадке стала полной – видно, от выстрела лопнула последняя лампочка. В воздухе воняло горелой шерстью. Я осторожно высунулась из-за косяка, готовая в любой миг спрятаться обратно. Вдруг у меня под ногами кто-то шевельнулся.

– Геля, я здесь… Черт, нога…

– А где эти? – тихо спросила я, вглядываясь и вслушиваясь во мрак. Площадка была пуста – ни раненых, ни тел.

– Ушли… Они всегда уходят, – нетерпеливо прохрипел Саша. – Давай скорее, пока соседи со всего дома не приперлись!

Я поспешно затащила Сашу в квартиру, закрыла дверь, и только тут увидела, в каком он состоянии. Так жутко он не выглядел даже в метро. Все его лицо было залито кровью – видно, кто-то из демонов попытался содрать с него скальп или вырвать глаза. Второе почти удалось – левый глаз заплыл, веко распухло. Да и правому досталось. Футболка снова была распорота сверху донизу, рана на животе открылась. Придерживая Сашу липкими от крови руками, я чувствовала, как его трясет – он еще не отошел от азарта битвы.

– Свалили! Видела, да! – хрипло повторял он, пытаясь вытереть кровь с лица, но только сильнее размазывал ее. – Хорьки паршивые!

В его голосе звучало неприкрытое торжество победы.

– Тихо, тихо! – я дотащила его до дивана, принесла с кухни пакет с медикаментами и принялась, как умела, оказывать первую помощь.

– Что там с ногой? – Саша, вырываясь, тщетно пытался заплывшим глазом посмотреть вниз. – Не чувствую! Серьезная рана?

– Да ничего там нет! Только лодыжка распухла. По-моему, обычное растяжение. Не вертись, пожалуйста! Сейчас я обработаю живот…

– Уау! Блин! Ты что туда, йода плеснула?!

– Да, а что, не надо было?

Наконец все было закончено. К счастью, обошлось без тяжких телесных повреждений – если не считать нескольких новых глубоких царапин на лбу и груди, подбитого глаза и растянутой лодыжки. Вымытый, перебинтованный, вымазанный йодом Саша с компрессом на глазу растянулся на диване. Я, умывшись и поставив кипятиться чайник, вернулась в гостиную и села рядом. Пришло время разобраться с происшедшим.

– Еще хорошо, что они не вооружены, – слегка гнусаво (по носу тоже попало) заявил Саша с довольной ухмылкой. – Когти у них, конечно, жуть, как бритвы… зато они почему-то зубами не пользуются… к счастью. Глаз точно на месте?

– На месте, на месте, – как он выглядит, я уточнять не стала – зачем раньше времени огорчать человека? – И все-таки…

– А клево я придумал с ракетницей, да? Я же говорил – против человека с пистолетом…

– Саша, – перебила я его. – Что это за «демоны»? Откуда они взялись?

Саша откинулся на диванную подушку и закрыл здоровый глаз.

– Понятия не имею, – ответил он после длительной паузы.

– Они ведь уже не первый раз к тебе приходят?

Саша кивнул и ничего к этому не добавил. Я начала злиться. Он что, собирается отмалчиваться? После всего того, что я по его милости тут пережила?!

– Саша, так не пойдет. Мне, знаешь ли, немного любопытно, кто тут собирался нас замочить, и я этого так не оставлю…

– Геля, лучше выкинь все это из головы, – слабым голосом сказал Саша. – Это исключительно моя проблема. Ради твоей же безопасности…

Отбросив церемонии, я резко перебила его:

– Я и так влезла во все это по самые уши, ты еще не заметил? Слушай, я – не твои родители и не врач из дурдома. Можешь рассказать только то, что считаешь нужным, ни слова не скажу. Но я должна знать, что тут у тебя творится.

При слове «дурдом» Саша вздрогнул и открыл глаз.

– Ну, что это за демоны? – не отставала я.

– Блин, да я-то откуда знаю, – сердито ответил Саша. – Я их демонами называл, потому что они мне поначалу показались на чертей похожими. Но если присмотреться, они скорее чем-то напоминают крыс.

– Крыс?

Честно говоря, я успела разглядеть только нечто мохнатое, тощее и прыткое. Гигантские крысы-людоеды выходят из канализации и нападают на городские квартиры… Бр-р. Лучше уж демоны!

Я ожидала продолжения, но Саша явно решил этой информацией и ограничиться.

«Ладно, – подумала я. – Значит, придется применить хитрость».

– Ты точно уверен, что они – не галлюцинация? – спросила я, модуляциями голоса постаравшись изобразить сомнение в Сашиной адекватности.

Как я и надеялась, Саша возмутился.

– Ты же их сама видела!

– Мало ли что я видела. Миражи вот тоже несколько человек одновременно увидеть могут.

– А это – аргумент? – Саша показал на глаз и на забинтованный живот.

Я задумалась.

– Помнишь, был такой фильм – «Кошмар на улице вязов»? Там парню снилось, как Фредди Крюгер схватил его за руку. Он проснулся весь в ужасе, а потом смотрит – на руке остались кровавые следы… Может, ты просто себе внушил…

– Ага. И тебе, да?

– Ну… да.

– И раны, значит, себе внушил?!

– Слышал про психологический опыт с сигаретой? Человеку показывают зажженную сигарету, потом прикасаются к его спине карандашом, и на коже появляется ожог…

Саша выругался.

– Блин, Геля! Где ты видела, чтобы твой собственный кошмар пытался тебя убить?! Чтобы порождение твоего собственного сознания являлось к тебе без приглашения и начинало вот так выделываться…

– Ну вообще-то видела, – пробормотала я, подумав о достопамятном Князе Тишины, и вдруг умолкла, пораженная простой мыслью.

Это как появление японских макак на Елагином острове. Если рассматривать все это с точки зрения обывателя – такого быть не может, потому что не может быть никогда, и Саше надо срочно в дурку. Да и мне тоже.

А если – с точки зрения мастера Чистого Творчества? Это же совсем другое дело!

Проблема только одна, зато фатальная. Саша к Чистому Творчеству никакого отношения не имеет. Он не демиург и не мастер реальности, и никогда им не был. Правда, когда-то он тоже учился в художественном училище, но вылетел оттуда уже года три назад, а нам говорили, что люди за считанные недели теряют Дар, как только перестают регулярно им заниматься. Да, откровенно говоря, и не было у Саши никакого особого дара – так, слабенькие способности иллюзиониста, которые сочли неперспективными и, недолго думая, выгнали за неуспеваемость и отсутствие дисциплины. Это я точно знаю – своими глазами видела его личное дело. Конечно, в каждом училище свои порядки, но я уверена – в моем так бы никогда не поступили. Если уж кого-то взяли, то не отсеивают до конца. Вон, даже с Галушкиной уже пятый год возятся, до выпуска ее дотянули…

И тем не менее, Чистое Творчество могло убедительно объяснить появление демонов. Пусть даже Саша – не мастер реальности. Может, здесь, в квартире Хольгеров, какое-то особое место? Пространственная аномалия, где материализуются всякие твари вроде демонов или того же Князя Тишины? Ведь недаром он первый раз явился мне именно здесь!

Или тут вообще дверь в иные миры, разрыв в ткани реальности, через который в нашу трехмерную Вселенную сочится нечисть…

Последнее предположение я высказала вслух.

– Черт его знает, – хмуро ответил Саша. – Я чего только не передумал. Мне, честно говоря, уже все равно – разрыв, прорыв, – лишь бы все это прекратилось.

– И давно они приходят?

– Да с зимы. Когда они первый раз приперлись, тут еще родители жили. Прикинь, я вышел ночью покурить на лестницу, и вижу, – эти подкрадываются снизу. Я сначала в темноте не понял – думал, какая-то шпана. Они ведь невысокие, да еще бегают как бы пригнувшись. Ну, въехал одному маваши по башке, тот вниз покатился, я второму уракэн в висок, а тут третий спрыгнул откуда-то сверху – наверно, в засаде сидел, да как хватил меня когтями – такие шрамы на спине остались, до сих пор болят! Показать?

Саша попытался приподняться, но я его остановила.

– Они царапаются прямо как коты бешеные, – продолжал он. – И раны потом, как после котов, болят и заживают хреново… Короче, я третьего от себя оторвал и кинул вниз, на этих двух. И только потом дошло, что это не пацан был… В общем, хорошо, что я не сразу их разглядел – иначе бы мне точно каюк. Это я сейчас к ним привык, а первый раз… Ну, ты сама их видела… Спустил я с лестницы эту гоп-компанию и кинулся в квартиру, гляжу – а дверь все это время была нараспашку открыта! Меня чуть кондрашка не хватила – думал, все, родителям хана, растерзали. Но нет, пронесло… А когда демоны второй раз приволоклись, я понял – родаков надо отсюда убирать…

– Кошмар… – вздохнула я, действительно потрясенная.

Да, теперь я понимала Сашу! Все объяснилось – и шрамы, и лопатка, и «Книга самурая». Бедный… Как же ему тут было тяжело. Одинокий боец против полчищ демонов, и никто ему не верит, все считают психом… Да и сам он наверняка не раз сомневался: «Может, мне все это приглючилось? Может, я в самом деле с ума схожу?»

И все-таки он не ушел отсюда. Он выступил против демонов один, убрал из-под удара своих близких, и остался сражаться!

И пришла мысль, вместе с внезапным почтительным восхищением – да ведь Саша никакой не псих… Он – герой!

Глубоко взволнованная, я с восторгом смотрела на него, когда вдруг зазвонил мобильник. Я даже вздрогнула.

– Можно взять? – спросила я на всякий случай.

– Теперь можно.

Я нажала на кнопку, и в динамике раздался голос папы.

– Геля, ты где? – рявкнул он без всяких «здрасьте».

– У Маринки, – соврала я первое, что пришло на ум.

– У Маринки тебя нет, – ледяным тоном возразил папа. – Мы туда только что звонили. Ты почему отключила телефон?

– Ничего я не…

– Так где ты?

– Я это… ну это… через полчаса приеду.

– Мы тебя с нетерпением ждем, – зловеще сказал папа и, не прощаясь, нажал на «отбой».

– Надо ехать, – с сожалением сказала я, убирая мобильник. – Папаша злой как черт.

– Раз надо – поезжай. Уж извини, проводить не смогу.

– Как же я тебя тут оставлю одного, раненого?

Надо сказать, полураздетый Саша в йоде и бинтах выглядел чрезвычайно живописно.

– Ха, не беспокойся за меня! – самоуверенно сказал он. – Эти вряд ли теперь скоро явятся. Я им сегодня здорово жизнь попортил.

– Может, вообще больше не придут? – с надеждой спросила я.

– Придут, придут! Не эти, так другие. Эти демоны – они фанаты какие-то. Я их хорошо изучил, – усмехаясь, добавил Саша. – Они на мне зациклились. У них, по-моему, такой вид спорта – меня убивать.

Уже в прихожей я спросила:

– Кстати, а при чем тут мобильник? То, что связи не было – это совпадение или все-таки связано?

– А я заметил, – сказал Саша, стоя в дверном проеме, – перед тем, как они приходят, то электроника отрубится, то лампочка перегорит, то вешалка оборвется…

– Хм, вот это интересно… какая-то магнитная аномалия.

– Геля, ты только не смейся, – по-моему, они это нарочно устраивают. Чтобы я разозлился. Это я недавно понял, когда «Книгу самурая» стал читать. Воин должен быть абсолютно спокоен. А эти стремятся как бы вывести человека из себя, выбить его из равновесия. Сначала – необоснованная злость, потом паника…

– Психотронное оружие! – воскликнула я. – Слушай – точно, это оно! Я читала…

– Геля, – устало сказал Саша, – я тоже читал, что большая часть шизофреников считает, что их квартиру регулярно обрабатывают специальными сводящими с ума лучами. Нет, лучше уж демоны. Хоть не так банально.

Саша открыл входную дверь и посторонился, выпуская меня. В темноте двумя яркими точками светились кнопки лифтов. Мне стало не по себе – вдруг демоны все еще где-то поблизости? – но я подумала о Сашиной отваге и устыдилась.

«Он же сказал – ушли!» – напомнила я себе.

– Не думай обо всем этом! – сказала я ему на прощанье. – Наплюй и не ищи пока причин. Потом разберемся вместе. Я завтра сдаю практику. Как разберусь с ней – сразу тебе позвоню. А ты пока отдохни. И помни – я тебе верю.

Саша посмотрел на меня взглядом, выражавшим нечто большее, чем просто признательность, и я поняла, что сказала именно то, что нужно.

– Ты не представляешь, как это классно, – ответил он, – когда тебе хоть кто-то верит.

– Слушайте, мне тоже туда не хочется, – сказал Джеф, глядя вдаль из-под сложенной козырьком ладони. – Меня точно так же, как вас, напрягает это Пятно Страха. Но ведь других вариантов никто не предложил! Девочки, надо лететь.

Палящее солнце поливало барханы Хоразона огненными лучами. Белые новостройки чужого домена, блестевшие на той стороне провала, казались обманчиво доступными в дрожащем от жары воздухе.

Мы стояли на границе Хоразона, потели и ругались. Вернее, препирались мы с Джефом. Галушкина, как всегда, молча топталась поблизости. Вроде бы все было решено еще в прошлый раз, но при виде обманчиво пустого пространства мной овладели нехорошие предчувствия. Перелететь котлован – идея на первый взгляд неплохая, но почему Джеф нас постоянно подгоняет, торопит, не дает ничего предпринять самостоятельно? «Практика – это не урок, – вспомнились слова Антонины. – Это игра…»

А раз это игра, то почему я, собственно говоря, должна играть по правилам Джефа?

– Ну вот что, – сказала я. – Идея перелета мне не нравится, и точка. Разумный риск я люблю, но надо же знать меру! В конце концов, у нас практика, или мы – диверсионная группа?

– Напоминаю, что здесь стоят три подготовленных, почти дипломированных мастера реальности, – демонстративно зевая, возразил Джеф. – А двое – еще и демиурги. Геля, ты обратила внимание: каждый раз, когда приходит пора совершить прорыв в неизвестность, ты подходишь к границам страха… и отступаешь.

Я заглянула в провал и мрачно сказала:

– Вот только не надо опять об иллюзорном страхе! Видел фотку бульдозера?

– Да, я посмотрел твою ссылку. Очень интересная модель…

– А я не желаю расстаться с жизнью под гусеницами этой интересной модели! Мне жизнь дороже, чем практика!

– Ты послушай, что сама говоришь – «прак-ти-ка».

– На что это ты намекаешь?

– На то, что если бы это было по-настоящему опасно, к решению задачи привлекли бы взрослых мастеров, а не двух безмозглых… э-э, прости, Оксана…

А действительно, подумала я, остывая. Они там, в Академии наверняка знают, что делают, раздавая практикантам такие задания! Так чего я тут вдруг принялась осторожничать? Мало ли, что мне не симпатичен Джеф…Мало ли, на что намекала Антонина…

– Или поверить тебе? – угрюмо произнесла я. – В последний раз в жизни?

Джеф пожал плечами.

– Я готов к работе. Жду только тебя. Оксана, ты мне доверяешь?

Галушкина промолчала.

– Во! – Джеф повернулся ко мне. – Молчание – знак согласия!

Двое против одного… Я уже почти смирилась с мыслью, что лететь придется. Но все равно – при виде котлована по коже пробегала дрожь и слабели коленки, и это было сильнее доводов разума…

– Ты точно не боишься лететь? – спросила я Галушкину.

– Нет, – она помотала головой. – Я высоты не боюсь. Мне даже интересно, что из этого получится.

«Да при чем тут высота!» – чуть не взвыла я, но взяла себя в руки, свирепо взглянула на нарочито беспечного Джефа и полезла в сумку за распечатками.

Проект «Средство проникновения» был подготовлен мной за прошедшее утро в нескольких вариантах. Я даже принесла кое-какие чертежи (скачала из интернета). Честно сказать, назвать это художественным творчеством не поворачивался язык. Чисто ремесленное задание, к тому же жестко ограниченное по времени, заставляло вспомнить первые годы обучения. Может, цель практики – навсегда отвадить нас от Чистого Творчества?

Отталкиваясь от идеи Галушкиной, что через котлован проще всего перелететь, я поначалу думала сотворить самолет. Однако, вспомнив о необходимости взлетно-посадочной полосы, решила, что вертолет будет гораздо лучше. Потом погрязла в чертежах и схемах, ужаснулась объему материалов, плюнула и решила создать что-нибудь попроще, – например, планер. Да, трехместный планер – это то, что нужно. Проблема была в том, чтобы он полетел. Ведь затаскивать его в небо надо самолетом (см. первый пункт). Но тут мне попалась замечательная идея – запустить планер с помощью катапульты.

Уже по дороге в училище я запоздало сообразила, что никто из нас планером управлять не умеет.

«А за руль посадим Джефа, – с ожесточением подумала я. – Не будет в другой раз такие задания давать!»

Самого момента падения я не запомнила. Первым осознанным ощущением после того момента, когда начали лопаться канаты, на которых держалась корзина, и мы рухнули в колючую сетку еловых веток, был холод. Вкрадчивые прикосновения, напоминающие мокрые щупальца, по всему телу, от которых бросало в дрожь. Я открыла глаза и закашлялась.

– Бли-ин! – послышался по соседству стон Джефа, – Все живы? Никто не пострадал?

Я подняла голову и обнаружила, что лежу в глубокой мутной луже, среди ошметков сочного зеленого мха и липких гнилых листьев. В соседней луже сидел Джеф, по уши измазанный в вонючем иле, похожий даже не на лешего, а на нечто гораздо более нецивилизованное.

– Оксана! – вытирая лицо рукавом, позвал он.

– Здесь, – отозвалась из зарослей осоки невидимая Галушкина. Судя по ее тону, ничего фатального с ней не случилось.

Нам всем повезло – мы свалились в болото. Либо просто в очень сырой, гнилой ельник. Короче, типичный пригородный питерский лес, еще не просохший после весеннего таяния снега. Замшелые черные елки торчали из ядовито-зеленого мха, насквозь пропитанного ледяной водой.

Вспомнив о воздушном шаре, я взглянула наверх. Над лесом бурлило небо, брызгая дождем, но тот ужасающий град пролетел над котлованом, не задев городскую часть Пятна Страха. Ветер раскачивал верхушки елей, лес вокруг шуршал, постанывал и поскрипывал. Где-то среди этих деревьев осталась висеть оторванная корзина; сам шар, должно быть, унесло очень далеко. Вдруг что-то в воздухе изменилось. Через мгновение я поняла, что просто стало тихо. За лесом умолк рев армии бульдозеров.

– Где это мы? – спросила я, осторожно поднимаясь из лужи.

– Поздравляю вас, девушки, с мягкой посадкой, – откашлявшись, объявил Джеф, когда мы выбрались на более-менее сухое место и кое-как привели себя в порядок. – Мы проникли в Пятно Страха. И остались живы, что не может не радовать.

– Да уж, – не удержалась я, – не так представляла я себе эту торжественную минуту…

– Знаете, это очень похоже на Удельный парк, – сказала Галушкина.

Она уже выбралась из осоки и теперь балансировала на кочке, как цапля, разбирая и закалывая всклокоченные волосы.

– Самая северная его часть, примерно в районе психиатрической больницы.

– Ускоренным рейсом в дурдом, – ухмыльнулся Джеф. – А вообще ты, Оксана, просто молодец. Надо бы тебе премию выписать, да призовых фондов нет. Приземлиться в лесопарке – это была отличная идея.

– Да, – добавила я. – Бульдозеры через эти елки не пройдут. И из города не больно-то сюда доберешься.

– Ну а теперь, – как ни в чем не бывало продолжил Джеф, – раз все воздухоплаватели в порядке, можно вернуться к нашей миссии. До новостроек отсюда пешком полчаса максимум. Пошли?

– Нет, не пошли! – решительно возразила я. – Я считаю, надо наоборот уйти от домов подальше в лес. Вдруг у здешнего демиурга есть еще что-нибудь, кроме этих беспилотных бульдозеров? Например, напалм?

– Уйти в лес? – Джеф поднял брови домиком, как будто я сморозила невероятную глупость. – Геля, у тебя что, опять начинается истерика? Напоминаю, у нас задание – «установить контакт с местным демиургом». Раз уж мы здесь, то не пойти ли нам в домен – поискать его? Самое страшное позади, мы преодолели границу, перехитрили защиту… Неужели теперь, в шаге от цели…

– Джеф, заканчивай демагогию. Больше я на нее не поддамся. Лучше я тебя спрошу, как демиург демиурга – ты заметил, как сработала защита?

– Мощно сработала, – ответил Джеф. – Ну и что? У любого домена есть защита…

– Ага. У нас было несколько занятий по защите домена. Цель защиты – не пустить незваных гостей. Разница только в том, что нас хотели не выгнать отсюда, а убить.

Джеф смешался.

– Но ведь не убили же, – проворчал он наконец. – По любому, начатое надо доводить до конца. Все, надоело. Если хотите, можете хоть всю жизнь просидеть в этом болоте, а я иду в город. Оксана, ты идешь со мной?

– Иду.

– Геля?

– Черт с вами, иду! Не оставаться же тут одной! Но поверьте моей интуиции – ничего хорошего нас там не ждет…

– Впереди просвет! – воскликнул Джеф. – Лес кончается!

Разговоры о подставах и бульдозерах были забыты. Мы с новыми силами устремились вперед. Но, как выяснилось через пару минут, до окончания похода было еще далеко. Мы вышли всего лишь на обширную поляну, поросшую высокой травой. Посреди поляны поднималось мертвое сухое дерево. Лишенное листьев и коры, оно выглядело так, словно об него регулярно точила когти стая диких котов.

Джеф остановился и тихо чертыхнулся.

– Ладно, тогда привал, – скомандовал он.

Галушкина со вздохом облегчения плюхнулась на ближайшую кочку. Я устроилась по соседству и принялась рассматривать зловещее дерево. Похоже, когда-то это был дуб. Дубы часто растут вот так, по одиночке, свободно растопырив ветки, как будто забирают из почвы всю жизненную силу, не оставляя ничего другим деревьям. Где-то я уже видела подобное одинокое дерево… В памяти всплыли подзабытые образы: поле, рунный круг, прозрачная кора, под которой струится холодное пламя…

– Ребята, вы только не смейтесь… а не выход ли это?

– Я и сам об этом размышляю, – отозвался Джеф. – Иначе почему к этому дереву ведут все следы?

– Какие следы? – не поняла я.

Джеф как-то странно на меня взглянул и сказал:

– Я думал, ты тоже заметила.

И ткнул пальцем в землю.

Я вскочила на ноги, уставилась в указанном направлении и увидела в подсохшей грязи отпечаток узкой босой ступни. Рядом еще один. И еще…

Поверхностный осмотр поляны показал – земля вокруг дерева буквально испещрена следами. Джеф был прав, все они вели к дереву. Обратных следов не было.

– Я их уже давно заметил, – сказал Джеф. – Еще в лесу. Только вас пугать не хотел…

Я присела и внимательно вгляделась в самый четкий отпечаток. Стопа была длинная и костистая, с узкой пяткой и четырьмя длинными пальцами, которые явно кончались когтями.

– Что это – птица? – подумала я вслух.

– Да нет, не птица, – глухим голосом сказал Джеф. – Это какой-то зверь. Странный такой зверь – на двух лапах ходит…

Я оценила размер следов, расстояние между отпечатками, прикинула рост шагавшего, и поняла, что не хочу в этом лесу оставаться больше ни минуты.

– Валим отсюда скорее!

– Куда?

– Да куда угодно! Хоть в город…

– Только не в город. По-моему, эти милые зверюшки как раз оттуда они и пришли. А вышли здесь. Девушки, мы на верном пути. Рядом с нами – выход. Надо только суметь им воспользоваться.

– Как ты себе это представляешь? – спросила я, обходя дерево вокруг.

Как я и думала, никаких управляющих рун ни вокруг, ни на коре не обнаружилось.

– Нужен ключик…

– Которого у нас нет.

– Можно подождать, пока кто-нибудь пройдет в обратном направлении, – предложила Галушкина.

Судя по ее спокойному виду, вся серьезность ситуации до нее еще не дошла.

– Кто-нибудь из этих?! – я указала на следы. – Отпадает. Еще?

Предложений не поступило. Я вернулась к дереву. От мокрой одежды по всему телу волнами шел озноб – так и чувствовалось, как краснеет горло и в носу конденсируется сырость. Кроме того, мучило опасение, что крадущиеся тени в лесу вполне могли и не быть плодом моего воображения…

И тут я наконец кое-что заметила. Да, на дереве не было ни рисунков, ни знаков, ни рун. Зато его обматывала нитка. Черная шерстяная нитка, почти у самой земли, на которую я ни за что не обратила бы внимания, если бы не давнишняя прогулка с Рыжиком. Не веря в такую удачу, я обошла дерево кругом, следуя за ниткой, и вскоре нашла место, где нитка нырнула в траву. Я потянула ее вверх и убедилась, что она уводит куда-то в лес…

– Идите сюда! – воскликнула я. – Смотрите!

– Что это?

– Я нашла ключ! Эта нитка выведет нас к выходу!

– Ты уверена? – с сомнением спросил Джеф.

– Абсолютно! Я знаю, где она кончается. Видела это место своими глазами.

– Ну, раз так…Давайте попробуем.

Джеф посмотрел на Галушкину.

– Эй, Оксана? Ты чего?

Я оглянулась. Галушкина стояла, опустив глаза.

– Не спешите, – сказала она едва слышно.

Джеф застыл, хмурясь.

– В чем дело?

– Да потом разберетесь! – воскликнула я, натягивая нитку. – Пойдемте отсюда, я вас выведу!

Неожиданно нитка дернулась и вырвалась у меня из рук.

– Никуда вы не уйдете без моего разрешения, – раздался поблизости мужской голос. – А разрешения я вам не дам.

На краю поляны, в тени огромной ели темнела неподвижная фигура. Мы застыли на месте. Незнакомец сделал шаг вперед и вышел из тени. В руках у него была катушка, на которую он деловито наматывал нитку. Смотав ее до конца, он оборвал нитку, убрал катушку в карман и поднял на нас взгляд.

Перед нами стоял высокий худой мужчина лет сорока пяти в обтрепанной брезентовой ветровке, полувоенных штанах с накладными карманами, высоких сапогах и вязаной лыжной шапочке. Встреть я его в обычном лесу, решила бы, рыбак или охотник. Или еще точнее – лесник. На загорелом лице, узком и костистом – черные глаза, холодные и непроницаемые, как два полированных агата. Цепкий взгляд быстро пробежался по нам и остановился на лице Джефа.

– Неудачное вы выбрали место для пикников, – сказал «лесник», убирая пойманный шнурок в карман. – Тут знаете какие звери по ельникам шастают? Не боитесь?

Не понять было, говорит он серьезно или издевается. Последняя фраза, произнесенная добродушным тоном, прозвучала как неприкрытая угроза. Я увидела, что Джеф бледнеет, и мне тоже стало не по себе.

– Или вы, наоборот, поохотиться сюда явились?

«А не хозяин ли это домена?!» – возникла у меня мысль. И тут же превратилась в уверенность. В этом леснике… ну, что-то было. Под неприметной внешностью угадывалась невероятная многослойность. И сила. Не знаю, обращенная в добро или во зло – но мне почему-то подумалось, что ни я, ни Джеф с этим мужиком не справились бы, возникни у нас конфликт. Кстати, что-то Джеф примолк…

Холодный взгляд «лесника» перебежал с Джефа на Галушкину.

– Беда ваша в том, что сейчас не охотничий сезон. – продолжал он. – Так что придется вас, господа браконьеры, наказать…

Я вдруг поняла, что Джеф не выступает совершенно правильно, и лучше бы мне поступать так же. Если этот «лесник» – действительно тот самый хозяин Пятна Страха, с которым нам было велено установить контакт, то мы сейчас полностью в его руках. Сейчас не самое лучшее время, чтобы задавать вопросы…

– Они не браконьеры, – заявила вдруг Галушкина, выступая вперед. – Они сюда нечаянно попали. Заблудились. И просто хотят выйти. Честное слово!

Лесник перевел ледяной взгляд на Галушкину. Двоечница в ответ скорчила умильную мордочку и затрепыхала ресницами. Вот уж не знала, что она так умеет… Но на «лесника» это вроде как подействовало.

– Значит, просто хотят выйти, – повторил он, нахмурившись. – Всего лишь выйти… А куда?

Я услышала, как рядом вздохнул Джеф, но Галушкина опять опередила его.

– К метро.

Мужик хмыкнул. Подумал. Потом вдруг развернулся и поманил нас за собой.

– Ладно, пошли, покажу дорогу.

Буквально через несколько минут лес поредел, под ногами перестала чавкать грязь. Я глянула вниз и увидела, что мы вышли на тропинку.

– Вот по ней и идите, – напутствовал нас мужик. – И никуда не сворачивайте.

Потом он посмотрел в упор на Джефа и сухо сказал:

– И больше сюда не суйтесь.

Джеф молча кивнул. Мужик, не прощаясь, развернулся и вскоре пропал среди елок.

Позднее июньское субботнее утро. Пью кофе, смотрю в окно на голубей. На душе ясно и безмятежно, как в безоблачном небе за окном – лети куда хочешь. Или не лети, если неохота. Все проблемы позади, пришло время отдохнуть. Даже не верится. Когда целый год живешь в аварийном режиме, а голова забита тестами, зачетами и экзаменами, когда каждая весна проносится мимо в каком-то угаре, забываешь, что бывают в жизни такие спокойные минуты, когда можно просто посидеть, ничего не делая и ни о чем не думая. В понедельник я получу диплом, и родители начнут допекать меня подготовкой к поступлению в Академию. Но сегодняшний день – мой. Пора начинать оттягиваться. Чем бы заняться?

От раздумий отвлек телефонный звонок.

– Гелька, салют!

Эзергиль!

– Привет, ты куда пропала? Обещала же еще на позапрошлой неделе…

– Да вот, дела замучили. Не хочешь встретиться?

– С удовольствием! Может, сходим на Крестовский? На роликах погоняем…

– Давай! Только без роликов.

– Эзергиль, а что если я возьму с собой одного человека? Он не очень надоедливый…

В трубке раздался многозначительный смешок.

– Давно хотела посмотреть на юношу, который покорит Гелькино жестокое сердце.

– Да у меня с ним так, ничего серьезного…

– Ладно, не оправдывайся. Конечно, приходите вдвоем.

Мы договорились встретиться в час у метро «Крестовский остров». Я оповестила о предстоящей прогулке Рыжика и принялась наряжаться. Незадолго до выхода позвонила Маринка, я и ее пригласила до кучи. Компанией гулять всегда веселее.

К месту встречи мы с Рыжиком и Маринкой приехали первые. На Крестовском, как всегда по выходным, столпотворение. К каждому ларьку с мороженым, пивом и сладкими водичками – очередь. Толпы детишек осаждают ряды лотков с китайским барахлом, со всех сторон несется капризное завывание «купи-купи». Перед воротами толчея – все ломятся на аттракционы «Диво-острова». От метро слышно, как орут люди на американских горках. Вот сейчас затаскивают вверх вагончики (разрозненные веселые возгласы, фальшивые ахи), вот поезд балансирует на верхушке горы (напряженная тишина – народ набирает в легкие воздух для вопля) и вот нарастающий, неподдельный, пронзительный дружный визг, заглушающий грохот колес по рельсам – понеслось!

– Ужас! – прокомментировала Маринка, вслушиваясь крики. – Никогда не полезу на эти горки – а вы, ребята?

– Точняк, – согласился Рыжик. – Аттракционы – для самоубийц. Видали в новостях, в Лас-Вегасе укатилось в пустыню колесо обозрения? Ну че, пошли брать ролики, или лучше просто погуляем?

Я усмехнулась про себя, прекрасно понимая, что дело вовсе не в укатившемся колесе: Рыжик боится, что мы потащим его на аттракционы, а у него, как всегда, мало денег. Сознаться же в этом не позволяет мужская гордость.

Вот у нас в училище народ в этом смысле простой, без комплексов. Одна моя сокурсница рассказывала, как некий реалист Иван (тот самый библейский экспериментатор) пригласил ее на свидание. «Пойдем в хорошее место, угощу тебя чем-то особенным!» – вальяжно предложил он. Потом они пришли к метро и долго бродили вокруг ларьков (Иван при этом бормотал, изучая ценники – «так… это не то место… и это не то…») Наконец остановился перед самым зачуханным ларьком с чипсами, вытащил из кармана кучку мелочи, долго ее пересчитывал, вздыхая, а потом сказал: «Давай сегодня ты чем-нибудь меня угостишь, а»?

Между тем Рыжику пришла в голову новая идея.

– Девчонки, пройдемся до стадиона? До «Невского кольца»? Там сегодня, говорят, автогонки. Открытие сезона! Может…

– Ни за что!

– Ну ла-а-адно…

Однажды я уже поддалась на подобную провокацию и получила в итоге самый тоскливый уик-энд во всей жизни. Сидишь целый день как идиот на трибуне, и каждые тридцать секунд мимо тебя с натужным ревом проносится размытое пятно.

– Сначала погоняем на роликах, – определилась я. – А потом кое-кто угостит нас мороженым – да, Рыжик?

На лице Рыжика отразилось облегчение.

– Легко сказать – «погоняем»! А если я не умею на роликах кататься? – капризно спросила Маринка.

– Можно подумать, тут кто-то умеет, – ответил Рыжик. – Я вообще один раз в жизни катался. Прикиньте, взял полный комплект защиты – налокотники, наколенники, даже шлем, выехал во всем этом, как Терминатор, и вот же зараза – так и не упал!

– Значит, у тебя к роликам прирожденный талант. Поучишь меня? – спросила Маринка, сопровождая слова кокетливым взглядом.

Я невольно помрачнела. Терпеть не могу эту ее привычку – строить Рыжику глазки. А он ей еще и подыгрывает. Лестно ему, видите ли, женское внимание…

Но тут как раз подошла Эзергиль.

Мы с ней не виделись, наверно, с Нового года. Эзергиль как всегда ослепительна. Тонкая фигурка, осанка и пластика балерины. Черные волосы заплетены в толстую длинную косу, длинная челка убрана со лба темными очками. Брючный костюм цвета слоновой кости (сразу видно, что не с вещевой ярмарки), каблуки, маникюр… ох, ох, когда же я научусь так же себя подавать… Идет к нам и улыбается так, что все окружающие мужики уже свернули шеи.

– Гелька, привет, давно не виделись! О, Маринка, и ты тут! Ну, и где твой мальчик?

Рыжик как увидел Эзергиль, так просто дара речи лишился. Нет, в самом деле – ни обычной развязности, ни единой дурацкой шутки, просто чувство юмора у человека отказало. Только глазами лупает и улыбается.

Обменявшись приветствиями, мы направились в парк и не спеша побрели вдоль тенистой главной аллеи, периодически уворачиваясь от едва стоящих на ногах роллеров. Мы с Эзергилью немного отстали, чтобы спокойно поговорить вдвоем. Рыжик, оставшись наедине с Маринкой, очнулся от чар Эзергили и вновь принялся болтать.

– Милый мальчик, – одобрительно сказала Эзергиль, кивая на моего бойфренда. – Симпатичный, спортивный, застенчивый… Сейчас таких не часто встретишь.

– Ха! Это Рыжик-то застенчивый! Погоди, он еще развернется во всей красе!

– Он ведь не из училища?

– Нет. Мы на улице познакомились.

– Это правильно. Нечего в своем соку вариться, – Эзергиль подумала и добавила: – Хотя потом все равно большинство девчонок выйдут замуж за парней из своей среды. Наверно, это правильно – с ними ведь еще жить потом. Только это так ску-учно…

Тем временем мы дошли до ближайшего проката роликов. Эзергиль напомнила, что кататься не собиралась.

– Тогда и я не буду, – сказала я.

– Ну и за каким чертом мы сюда перлись? – вспылил Рыжик.

В конце концов решили так: Рыжик с Маринкой будут кататься на роликах, а мы с Эзергилью устроимся в открытом кафе прямо у дороги, будем попивать сок и ими любоваться.

– Как у тебя вообще дела? – спросила я Эзергиль, когда Рыжик с Маринкой ушли за роликами. – Как учеба в универе?

– Нормально. Тебе в подробностях или без?

Я задала вопрос, который меня давно мучил:

– Почему ты не пошла в Академию?

Эзергиль задумалась.

– Дело, наверно, в том, что меня интересуют пограничные области познания.

– Это которые?

– Которые на стыке между науками. Ну вот представь себе… Нормальная наука – это как торная тропа, дорога, по которой перед тобой прошли несколько десятков тысяч человек. И все, что ты можешь – добавить еще одну цепочку следов, которую никто даже не заметит, чтобы сделать эту дорогу еще более широкой, удобной, простой и неинтересной. А можно балансировать на грани двух областей знаний, скользить по краю неисследованной бездны, отталкиваясь то от одного, то от другого берега…

– «Бывают и те, кто все рвется за край», – процитировала я какую-то песню.

– Ага. Именно там, на стыке наук, и совершаются настоящие открытия, прорывы, закладываются новые направления…

– Девчонки-и! – крикнул Рыжик, лихо проносясь мимо нашего столика в наряде самурайского хоккейного вратаря. – Взять вам пивка-а-а?

– Мы не хотим! – крикнула я ему в ответ.

На лице бойфренда отразилось глубокое непонимание – как можно не хотеть пивка?!

Я часто гадаю, как это в Рыжике соединяются две взаимоисключающие страсти – к автомобилям и к пиву. И что он будет с ними делать, когда получит права?

– Рыжичек! Ты куда уехал? – раздался страдальческий Маринкин вопль. – Я сейчас упаду!

Рыжик развернулся и покатил назад. Через пару секунд мы любовались дивным зрелищем: Рыжик с красным от натуги лицом поддерживает под мышки ржущую Маринку, у которой ролики разъехались в разные стороны, и сам хохочет как леший.

– То есть, ты не бросила Чистое Творчество? – вернулась я к оставленной теме.

– Ну конечно же нет! – улыбнулась Эзергиль. – Я и не могу его бросить – ты же знаешь, что я сама – его порождение, оно у меня в крови. Наверно, поэтому в своем чистом виде, прошу прощения за каламбур, Чистое Творчество меня особо и не интересует.

– А как же мир Поля?

– Мой уникальный, обожаемый домен? Я его исследую, – спокойно сказала Эзергиль. – Кстати, именно через семиотику я и пришла к математической лингвистике. Сначала я, правда, подумывала о философском факультете… Но там такие неинтересные парни…

Я ухмыльнулась. В этом вся Эзергиль.

– А чем лучше филфак? Всем известно – это факультет невест…

Эзергиль, кажется, была слегка уязвлена.

– Есть множество девчонок, которые и квантовой физикой занимаются только ради того, чтобы производить впечатление. И среди мастериц реальности такие порой попадаются. Что касается математической лингвистики – тут все очень просто. Для большинства Чистое Творчество начинается с образа, для некоторых – с буквы, а для совсем немногих – с математического символа. Я отношусь к последним.

– А я, значит, к большинству, – проворчала я, в свою очередь слегка обидевшись. – Куда уж нам в универ, там все такое жутко сложное, что прям голову сломать можно. Мы уж по старинке, ручками…

Эзергиль, смеясь, обняла меня за плечи.

– Гелька, не завидуй. Желание любой ценой выделиться из «толпы» – самые верные признаки бездарности, а ведь ты не такова. Талантливый мастер никому не завидует по определению.

– Это еще почему?

– Потому что для него ясно как дважды два – в творчестве конкуренции не существует. У каждого мастера – свой индивидуальный путь.

Я хотела ядовито сказать: «Это все слова», но вместо этого с надеждой спросила:

– Ты правда так думаешь, или меня утешаешь?

– Я так чувствую, – подчеркнула Эзергиль последнее слово. – И стараюсь так жить.

«Легко никому не завидовать, когда ты и так лучше всех», – подумала я.

Несколько минут мы молча пили сок и наблюдали, как Рыжик учит Маринку кататься на роликах. Точнее, как Маринка верещит, ахает и перебирает ногами, вцепившись в своего тренера. Рыжик поймал мой взгляд и сделал страдальческое лицо, показывая, что все это его уже достало.

Тут я вспомнила о своем заготовленном вопросе:

– Мне сказали, что запрет на создание людей в доменах, оказывается, не для учеников, а вообще для всех. Это правда?

– Не людей, а разумных существ в широком смысле. А в остальном – правда.

– Но как же! – я сразу вспомнила кучу исключений, начиная с самого вопиющего – которое сидело тут прямо передо мной.

– Как же ты? Ведь тебя саму…

– Насколько я понимаю, ситуация обстоит примерно как с клонированием человека. Официально запрещено, но эксперименты идут повсеместно, и у каждого своя точка зрения, хорошо это или нет. Что касается Чистого Творчества, правда такова: ты только думаешь, что создаешь человека. На самом деле, ты просто даешь подходящее вместилище его душе. А душу создать невозможно… Она откуда-то приходит и куда-то уходит…

– Вся эта философия меня не интересует. А вот что, если какой-нибудь демиург взял да и населил свой домен? В смысле, полностью, с городами…

– Это невозможно, – возразила Эзергиль. – Создать даже одно-единственное разумное существо очень сложно. Это долгий и трудоемкий процесс… А ты говоришь – целый город!

Я уже собралась рассказать ей о Пятне Страха, как к нашему столику подкатил красный и потный Рыжик. Тяжело дыша, он тащил под руку Маринку.

– Все! Я пас! В ближайшие года два – никаких роликов!

– Да ты что, у нас же так классно получалось! – возразила встрепанная Маринка, и тут же с визгом свалилась на асфальт. Рыжик, вздыхая, поднял ее и посадил на ближайший стул.

– Ой, не могу! – Маринка принялась томно обмахиваться салфеткой. – Девочки, у вас расчески нет? Я, наверно, на швабру похожа! Сейчас умру от жажды!

– Не дай себе засохнуть, – автоматически процитировал Рыжик.

– Рыжичек, купи лимонада!

Рыжик взгляну на нас с Эзергилью.

– А вам?

– Еще соку, – с чарующей улыбкой попросила Эзергиль.

– Как насчет пойти в кино? – предложил Рыжик через минуту, вернувшись с напитками. – Там сейчас идет боевик с этим, как его… Ну, кого-то заморозили, а потом он ожил и всех перемочил… и туда посылают отряд спецназа… в главной роли этот лысый…

– Солнышко, мы разговариваем, – довольно невежливо прервала я его. – Давай про лысого потом!

Рыжик обиделся. Пересел за столик к Маринке и демонстративно развернулся ко мне спиной.

– И создал бог женщину, – донесся до меня очередной бородатый анекдот. – Зверюшка получилась злобная, но забавная!

И Маринкино подхалимское:

– Хи-хи-хи!

Я пожала плечами и обернулась к Эзергили.

– Кстати – помнишь, ты сотворила такого синего, – с любопытством спросила она. – Что с ним теперь?

– Синего? – я поняла, что она говорит о Князе Тишины. – Не знаю, сотворила я его или вызвала. Честно. Если бы я его сотворила – наверно, он бы не исчез.

– А он исчез? – серьезным тоном спросила Эзергиль.

– Ага, – беспечно ответила я. – Я уж, наверно, года полтора его не видела. После той истории с Хохландом.

Эзергиль покачала головой.

– Вот видишь. К слову о творении разумных существ. То, что Князь обладает собственной волей, было ясно с самого начала.

– И не только волей. У него были свои планы относительно меня… и он-таки своего добился.

– Помню, помню… Освободился и исчез. Я над этим, кстати, думала. Гелька, помнишь народную сказку «Финист-ясный сокол»?

– Смутно. А что?

– Суть такая – девушка познакомилась с неким князем-оборотнем. Он к ней прилетал и улетал, когда ему вздумается, и все у них было очень хорошо, пока добрые сестры не посоветовали ей его поймать. Разумеется, ничего не вышло – только сокол прилетать перестал.

– Хм. Похожая история…

– Это, собственно, была присказка. А сказка началась, когда девица отправилась на его поиски… Это я к чему. На свете есть категория вещей… очень ценных вещей… которые почему-то даются просто так. Но то, что легко досталось, люди, само собой, не ценят. А, потеряв, спохватываются и обнаруживают: чтобы вернуть потерянное, надо приложить совершенно неимоверные усилия… и то результат не будет гарантирован.

– А в сказке-то девица нашла своего сокола? – спросила я.

– Нашла, в тридевятом царстве. Сносив три пары железных башмаков и сточив три железных посоха. Только, найдя его, обнаружила, что он уже не рад ее видеть.

– Почему это?

– Потому что нашел себе другую царевну.

– Как?!

Эзергиль ободряюще похлопала меня по руке.

– Все кончилось хорошо. Это же сказка.

Я улыбнулась ей в ответ. Но мне было грустно. Мне становилось грустно всегда, когда я вспоминала о Князе Тишины. Поэтому я старалась думать о нем как можно реже.

Кстати, о сказках и загадках…

– Эзергиль, а можно теперь я тебя спрошу. Ты случайно не знаешь такую вот задачу? Дано: три сферы. Одна прозрачная, другая матовая…

– Третья зеркальная. Конечно, знаю. Это же классика. Изящная и простая формула Чистого Творчества, выведена Эшером. А что?

– Мне ее на последнем зачете подсунули. Расскажи скорее, как она решается!

Эзергиль коварно улыбнулась.

– А вот и не расскажу. Ничего сложного, абсолютно все на виду.

– Фу, какая ты вредная!!

– Ну ладно уж…

– Девчонки! – раздался рев прямо над ухом.

Я повернулась на крик, и Князь мгновенно вылетел у меня из головы – шкафообразный парень на роликах, вытаращив глаза, неудержимо катился прямо на наш столик. Даже если бы он и хотел затормозить, вряд ли б у него получилось.

– Можно с вами познакомиться?! – «шкаф» распахнул объятия. Я замерла, готовясь к столкновению. Эзергиль, даже не вздрогнув, одной рукой поймала роллера за пояс, развернула и направила к стойке летнего кафе. Парень с грохотом прокатился мимо нас и упал на очередь, повалив на прилавок сразу человек пять. Кафе наполнилось визгом и руганью.

Я сердито оглянулась – где этот Рыжик, почему не защищает, вечно его нет, когда он нужен! – и перехватила взгляд Эзергили, какой-то подозрительно заинтересованный. Насторожившись, я повернулась в сторону соседнего столика.

И вижу: Маринка, интимно подсев к Рыжику, что-то ему приглушенно рассказывает, хихикая, то и дело наклоняясь и касаясь его руки. Рыжик кивает, слушает с благосклонной улыбкой, время от времени окидывая Маринку масленым взглядом. Меня аж в жар бросило! На моих глазах идет самый натуральный, неприкрытый флирт!

– Принять меры? – с хищной улыбкой спросила Эзергиль. Даже голос не понизила, как будто знала, что не услышат. И ведь верно – не услышали. Лица у обоих одинаковые, всецело поглощенные друг другом. Все, окружающий мир не существует.

– Не надо, – сказала я. – Я сама.

Для начала я пронзила Маринку свирепым взглядом, но она на меня даже не посмотрела. Тут требовалось нечто помощнее. Я встала, подошла к Рыжику и встала у него за спиной, чтобы забывшейся подруге было меня получше видно.

– …там не конно-спортивная секция, а просто берешь лошадь и катаешься, – мурлыкала Маринка, заглядывая в глаза Рыжику. – У тебя наверняка получится, с твоей классной координацией движений…

– Как интересно! – вполголоса заметила я, кладя руку Рыжику на плечо. Рыжик автоматически погладил меня по тыльной стороне ладони, однако не обернулся, увлеченный беседой. Маринка бросила на меня рассеянный недовольный взгляд. Ну надо же – я мешаю ей охмурять моего собственного бойфренда!

– И совсем недорого, – продолжала она, игнорируя меня. – Хочешь, я все узнаю и позвоню…

– Давай, – согласилась я, непринужденно садясь к Рыжику на колени.

До Маринки наконец-то дошло. Она сбилась, умолкла и покраснела.

– И что, правда – просто дают лошадь, и катись куда хочешь? – спросила я, обнимая Рыжика за шею. – Надо будет нам с Рыжиком туда непременно съездить. Где, говоришь, эта конюшня располагается?

– Точно не знаю, где-то в Лахте, – с досадой ответила Маринка, незаметно отсаживаясь подальше.

– А ты туда съезди, покатайся, а потом нам все расскажешь, – предложил ей Рыжик, который, по-моему, ничего не понял.

Я довольно улыбнулась и услышала, как за спиной смеется Эзергиль.

Следующий день был ясный, ветреный и прохладный. Внезапно обнаружилось, что делать абсолютно нечего. Купаться? Холодно. Друзья… Что-то я вчера переобщалась. Поехать в Академию, разведать, как там дела насчет поступления? Нет, пока не выдадут диплом – никакой подготовки. Имею я право на отдых или нет?!

Позвонила Саше, узнать, как у него дела, но трубку никто не взял. Я даже слегка огорчилась, мысли всякие в голову полезли – вот возьмет и действительно куда-нибудь исчезнет. Как Князь Тишины. От меня тут ничего не зависит…

«Он, наверно, на работу вышел, – с надеждой подумала я. – Чертей своих прогнал, можно возвращаться к нормальной жизни. Ну, относительно нормальной… Решено – вечером позвоню еще раз».

Я еще поболталась по квартире, потом собралась и поехала куда глаза глядят. Сама не заметила, как оказалась на Комендантском аэродроме.

Вышла из метро, направилась вдоль проспекта Испытателей, потом свернула в первый попавшийся двор и углубилась в новостройки, наслаждаясь забытым ощущением – прогулкой в одиночестве. В последние пару месяцев мы все с Рыжиком да с Рыжиком. Почти везде ходим вместе, непрерывно разговариваем, а на ходу что-то жуем или грызем. Мы замкнуты друг на друге. А стоит остаться ненадолго одной, и вдруг словно глаза открываются, и видишь – а вокруг-то целый мир!

Идешь, подставляешь лицо ветру. Солнце слепит, но не греет, прямо как зимой – наверно, лучи остывают в холодном воздухе, не долетев до земли. Со строек доносится стук и грохот, гулкие звуки расходятся эхом среди новых высоток. Очень много синего неба. Даже голова кружится, если встать посреди тротуара и посмотреть вверх. Воздуха столько, что кажется – вдохнешь и взлетишь, как воздушный шарик. Небо Комендантского аэродрома – прозрачнее, выше, значительней, чем в любом другом районе. Облачные замки выглядят реальнее, чем все эти неопрятные дома-«корабли», похожие на скучные северные скалы с миллионами ласточкиных гнезд.

Может быть, это какая-нибудь генетическая память земли и неба о тех временах, когда здесь не было всех этих теснящихся новостроек, а только зеленое поле аэродрома – отсюда и до самой Лахты? О первых самолетах, которые летали тут больше ста лет назад – хрупких, картонно-веревочных, похожих на воздушные змеи и таких же беззащитных перед капризами ветра… Об отмороженных, больных небом летчиках, которые все время гибли здесь во время испытаний? Тут недалеко, во дворе очередного «корабля», между гаражами и детской площадкой, стоит могила-кенотаф знаменитого летчика-испытателя царской России Адама Мациевича, который разбился на показательных выступлениях – полированная черная гранитная плита, похожая на дверь в темноту.

Открываешь эту дверь – кто там за ней? Хорошо, если в одной руке есть ракетница, а в другой – саперная лопатка, и хватает смелости пустить их в ход…

И вдруг нахлынули воспоминания о том далеком времени, когда я была влюблена в Сашу Хольгера, когда он казался мне самым прекрасным парнем на свете… Все-таки, здорово, когда ты влюблена. Чувствуешь себя живым на сто процентов. Все вокруг воспринимается остро, ярко, каждый прожитый день приобретает особый смысл, непрерывно пробивает то на стихи, то на депрессию, то на бродяжничество, то на авантюры… Хотя как вспомнишь, в какую зависимость попадаешь от совершенно постороннего человека, от его настроений… Причем и человек-то – не подарок, и умом понимаешь это, а все равно тянет невероятно, как будто какой-то внешней силой, а ты человеку не больно-то и нужна, да он этого и не скрывает… Нет, нафиг, нафиг…

Я с удовольствием подумала о том, как хорошо, правильно складываются у меня нынешние отношения с Сашей. Просто обоюдная симпатия, уважение, доверие, взаимопомощь. Все эмоции под контролем. Почти дружба. Кто сказал, что невозможна дружба между парнем и девушкой? Да он ничего не понимает в жизни!

В приливе энтузиазма я приняла решение – обязательно буду помогать Саше и дальше! Сделаю все, что от меня зависит, чтобы он окончательно разобрался со своими демонами и вернулся к нормальной жизни. Навязываться не буду, но по первой же просьбе прилечу как молния. Что может быть благороднее, чем помочь человеку в беде?

Потом я долго прикидывала, есть ли у Саши девушка. Вероятнее всего, нет. Иначе не я бы таскала Саше продукты. По крайней мере, с Катькой Погодиной он уже давно не общается. Я не знала подробностей их романа – слышала только, что встречались они, как ни странно, довольно долго, почти год, а расстались как-то нехорошо, еще до ее отъезда за границу. Поскольку сведения поступали от тети Наташи, они вполне могли быть искаженными – уж больно искренне она радовалась их расставанию. Это было прошлой осенью. Потом опять пошли какие-то намеки в мой адрес, приглашения в гости, но следом начала набирать обороты эта история с демонами, и Хольгеры исчезли из нашего круга общения.

Откуда же взялись демоны? На эту тему можно было размышлять до бесконечности. Кто они такие? Почему упорно преследуют Сашу? Где-то дорогу им перешел? Этот может. Скрывает что-то, как пить дать… И все равно, он герой…

Чтобы не возвращаться пешком, я нашла ближайшую остановку и подъехала до метро на автобусе. Вернее, не до метро, а до ларечного рынка, который растянулся вдоль проспекта Испытателей метров на пятьсот. В ларьках торговали всякой всячиной, от дисков до обуви, возле них постоянно толпился народ. Проходя мимо книжного развала, я увидела Галушкину. Она куда-то тащилась, ссутулив плечи и опустив глаза, словно мать семейства после трудового дня, с двумя битком набитыми пакетами.

– Эй, Оксана! – закричала я, догоняя ее.

Галушкина вздрогнула, но потом узнала меня и приветливо улыбнулась.

– Вот, из магазина иду, – зачем-то объяснила она. – За продуктами к ужину ходила.

Я покосилась на мешки. Из одного что-то капало, из другого торчал огромный кусок замороженной говядины в полиэтилене.

– Неслабо вы ужинаете!

– У нас сейчас родственники временно поселились, – сказала Галушкина, почему-то покраснев. – Геля, ты на метро?

Я посмотрела на двери метро, до которых оставалось метров двадцать, и подумала – а что я дома-то делать буду? Опять телик смотреть, или на компьютере играть? Надоело!

– Я просто гуляю. Пошли, провожу тебя немного, если ты не против.

– Как хочешь. Только я далеко живу. Туда идти, наверно, полчаса, и дорога плохая…

– А я никуда не тороплюсь. Хочешь, понесу один пакет?

– Не надо, – поспешно отказалась Галушкина, ускоряя шаг.

Мы снова перешли проспект и двинулись вдоль нового дома длиной в целый квартал. Дом закрыл нас от вездесущего холодного ветра, и сразу стало тепло, почти жарко. У меня даже настроение поднялось.

– Вот и практика закончилась! – радостно сказала я, любуясь цветущими кустами шиповника вдоль дороги. – Здорово, правда? Даже как-то не верится.

– И правильно не верится, – буркнула Галушкина.

– Это еще почему?

– Потому что ничего не закончилось.

Я очень удивилась.

– Разве ты не слышала? Джеф сказал – приходите в понедельник за дипломами.

– Мало ли что он сказал. Задание-то не выполнено.

– Да как же не выполнено!

– Да вот так! До города мы не добрались, хозяина домена не нашли…

– Погоди, а тот бородатый мужик в лесу?

– Кто тебе сказал, что это был хозяин Пятна?

Галушкина произнесла это как человек, абсолютно уверенный в своей правоте. Я заколебалась.

– Джеф сказал, что это точно был демиург…

– Да что он знает, этот Джеф, – с неожиданным презрением сказала Галушкина.

Я даже остановилась, пораженная ее тоном и словами, а главное – тем, как они оказались созвучны моим собственным опасениям.

– Так ты тоже считаешь, что Джеф ведет себя как полный идиот? А мне казалось, что ты всем довольна! Ты ведь всегда с ним соглашалась, ни разу слова поперек не сказала…

Галушкина вдруг словно опомнилась.

– Ничего я не считаю. Просто не понимаю, зачем он придумывает эти глупые задания, – ответила она, не глядя на меня. – А мой папа сказал, что это не практика, а сплошная провокация! Вот увидишь, говорит, никаких дипломов вам не дадут, а придумают что-нибудь еще.

– Погоди… Че-то я не поняла, кто кого провоцирует…

– А по-моему, все понятно.

Несколько минут мы молча шагали рядом. Перешли какую-то улочку, вошли в гигантскую тень очередного свежеиспеченного небоскреба. Опьяняюще пахло нагретым асфальтом и цветущим шиповником – как малиновое варенье с черным хлебом, кто понимает. Справа от нас над зелеными холмами Удельного парка торжественно меняло цвета вечернее небо.

Что там «понятно» Галушкиной и не понятно мне? Я задумалась над интересным словом, которое она употребила – «провокация». Кого мы провоцируем – демиурга? Хм, тогда все наши неловкие попытки с разбега влезть в Пятно Страха обретают смысл… Значит, Джеф хотел выманить его и вызвать на контакт? Или, – в голове промелькнула еще более детективная схема – пока мы по-дурацки ломились в Пятно, устраивая вокруг себя максимальный переполох, как с этим воздушным шаром, с другой стороны в него незаметно проникли настоящие профессионалы…

– Допустим, провокация, – сказала я, – и что с того? При чем тут наши дипломы?

– А при том, что нас и дальше будут провоцировать до тех пор, пока кто-нибудь наконец не свернет себе шею.

– Нас? Я думала, ты о демиурге! Зачем нас-то провоцировать?

– Вот моему папе это тоже очень любопытно, – сказала Галушкина, сворачивая к переходу через Коломяжский проспект.

Я удивилась. На другой стороне проспекта не было ничего, кроме парка.

– Тебе разве не домой?

– Домой. Там, прямо в парке, целая улица, где художники живут. Так и называется – Деревня Художников.

– У тебя родители художники?

– Не совсем. Они керамисты. Точнее, гончары.

На другой стороне проспекта среди деревьев показался просвет. Асфальтовая дорожка уходила в глубь березняка. Дунул легкий ветер, моей кожи коснулось холодное, сырое дыхание леса – как безмолвное предупреждение… Галушкина свернула, перед тем вопросительно на меня взглянув – собираюсь ли я и дальше ее провожать.

– Тут очень сыро, – заметила она. – Смотри, ноги промочишь.

– Ну и что? – сказала я.

Березняк действительно оказался болотистый и неприятный. Вообще эта часть парка живо напомнила мне тот лес, куда мы упали после нашего героического перелета. Страшно представить, что с нами было бы, свались мы на дома, или повисни на проводах ЛЭП…

Слова Галушкиной о том, что провоцируют нас, пробудили во мне целую тучу параноидальных подозрений по поводу Джефа. Неужели я не ошибалась, и он действительно собирался нас погубить? Я уже не была уверена, что наш куратор не знал о бульдозере, который поджидал нас – какое совпадение! – прямо напротив того места, где мы спустились в котлован. И, кстати, почему он крикнул нам – «бегите!» – а сам не побежал? Уж не Джеф ли его и создал? А может быть, – у меня даже дух захватило – Джеф работает на демиурга, хозяина Пятна Страха?

Или он и есть его хозяин?! А что, искать самого себя – в этом есть определенный прикол!

«Уйми фантазию», – приказала я себе. Говорила же мне Антонина, что задание поступило из Академии. А предполагать наличие вселенского заговора, цель которого – уничтожить двух практиканток – это даже не мания преследования, это мания величия.

Внезапно мне пришел на ум несложный способ, как можно проверить – связан ли Джеф с Пятном, или нет. Способ был, правда, довольно рискованный, но если он сработает…

– Что ты будешь делать дальше с практикой? – спросила я Галушкину.

– Ничего. А что я могу сделать?

– О, много чего!

Галушкина покосилась на меня, переложила пакет из руки в руку.

– Ты что-то задумала?

Несколько секунд я думала – сказать ей? И решилась – будет, кому сообщить в училище, если что-то пойдет наперекосяк…

– Да вот хочу наведаться в Пятно Страха. Одна.

Галушкина остановилась, одарила меня изумленным взглядом.

– Помнишь наш пленэр? – пояснила я. – Полянка, березы, задание это идиотское…

– Ну?

– Мне тут пришла в голову одна мысль. Кажется, я случайно пробила там нечто вроде выхода к котловану. Не знаю, как это получилось…

– И что?

– «Гестапо перекрыло все выходы из театра, – процитировала я один из бородатых анекдотов Рыжика. – Но Штирлиц снова всех перехитрил. Он удрал через вход!»

До Галушкиной наконец дошло.

– Прямо в котлован полезешь? – недоверчиво спросила она.

– Еще не знаю. Для начала просто осмотрюсь, а там…

– А бульдозеры?

– В том-то и фишка. Я хочу сходить туда без Джефа. Мне почему-то подумалось, что не будет Джефа – не будет и бульдозеров. А может, они там будут, но не обратят на меня внимания… И вообще, любые бульдозеры лучше, чем очередная потрясающая идея Джефа. Не хочу ждать, пока он нас угробит.

– Ага. Лучше уж самой, – покачала головой Галушкина и умолкла, задумавшись.

На первой же развилке я остановилась и начала прощаться, захваченная мыслью о предстоящем эксперименте.

– Оксана, пока. Если что, расскажи Антонине…

Галушкина хмуро на меня посмотрела и сказала:

– Я пойду с тобой.

– Зачем?!

– Пойдем вместе, – с упрямым видом повторила она.

Я закатила глаза. Вот такой подставы я не ожидала. Ну зачем я рассказала Галушкиной, куда иду? Зачем она мне сдалась?

– Тебе-то это зачем?

– Ну, это ведь и моя практика.

– Предупреждаю – там может быть очень опасно!

– Ясное дело, – ухмыльнулась Галушкина. – Иначе бы я к тебе в компанию не набивалась.

– Ну, пошли вместе, – согласилась я, поняв, что от Галушкиной не отделаешься.

Вопреки моим ожиданиям, идти по дну котлована оказалось ничуть не легче, чем по песку из Хоразона – ноги путались в обломках березовых стволов, бетонных балках, ржавых трубах и другой ерунде. Путь до ближайшего недостроенного дома, торчащего из земли, словно вставная челюсть со сломанными зубами, занял минут десять. Это был даже не дом, а нечто вроде большого прямоугольного колодца – яма фундамента и три стены без крыши, четвертая не то не построена, не то уже разрушена. Когда мы проходили мимо, мне вдруг стало не по себе – не тот панический страх, который мучил меня тогда, ночью, в Хоразоне, а скорее необъяснимое ощущение близости чего-то нехорошего.

«Начинается!» – с тоской подумала я, автоматически пытаясь вычислить, чего я именно вдруг испугалась. Ощущение угрозы, по всей вероятности, исходило от ближайшего дома – больше ничего хоть сколько-нибудь опасного рядом не было.

«Встать лицом навстречу страху!» – напомнила я себе психологические установки Джефа, и вместо того, чтобы обойти дом, взобралась на развороченные остатки стены и заглянула внутрь.

Это-то нас и спасло. Пройди мы мимо, путь назад был бы отрезан. В яме фундамента стоял бульдозер – тот самый, «Д-9», тихий и незаметный, как затаившийся в засаде динозавр. Его мотор был заглушен, однако на крыше, рядом со стволом правого пулемета, тлел маленький красный огонек. Несколько мгновений я, как кролик на удава, смотрела на этот огонек и на пулеметный ствол, который беззвучно поднимался, наводясь прямо мне в лицо.

Все происходило в полной тишине, словно в немом кино или во сне. Потом Галушкина вскрикнула и дернула меня за руку так, что мы обе полетели вверх тормашками с недостроенной стены на землю. В тот же миг ударил пулемет. Мне показалось, что я сейчас оглохну. Я даже не думала, что выстрелы – это так громко и страшно, особенно когда стреляют в тебя. Через мгновение над землей поднялась крыша бульдозера, как голова ужасного робота, или циклопа с одним красным глазом.

«Д-9» завелся и теперь преследовал нас. Нельзя было терять ни секунды.

Я вскочила на ноги и бросилась обратно к стенке котлована.

– Стой! – раздался откуда-то снизу крик Галушкиной, и меня крепко схватили за ногу. Я снова свалилась – на этот раз плашмя, на бетонную плиту, – скатилась с нее, даже не почувствовав боли, перевернулась, из последних сил отпихивая ногой Галушкину, и увидела гусеницы бульдозера и его огромный нож, который, казалось, занял полнеба. Он нависал прямо над головой, надвигаясь, падая…

Я рефлекторно закрыла глаза, даже не успев испугаться. В следующий миг на меня обрушился оглушительный, режущий уши хруст и скрежет. Рев мотора и грохот гусениц раздавались со всех сторон сразу. Проходили секунды… но я все еще была жива.

«Почему нет боли? – удивилась я в полуобморочном состоянии, – Разве меня не размазали?»

Я открыла глаза. Вокруг была только кромешная темнота, наполненная грохотом и ревом. Я пошарила в темноте и обнаружила, что нахожусь в чем-то тесном, жестком, упругом, словно сплетенном из изолированных кабелей. Что это? Где я?!

– Не бойся, должно выдержать, – расслышала я сквозь шум голос Галушкиной, и тут же заметила, что грохот и скрежет отдалились и ослабли – должно быть, бульдозер проехал мимо.

– Где мы?! – крикнула я в ответ.

– В сетке.

– Какой сетке?

– Моей. Я сделала сетку. Плетенку – помнишь, цветочки, колючки. Еле успела… Возвращается!

Голос Галушкиной потонул в стремительно нарастающем реве, и тут же гусеницы заскрежетали по поверхности нашего ненадежного кокона.

Судя по звукам, а так же по тому, как прогнулась и застонала плетенка, бульдозер вернулся и крутился на месте, пытаясь нас размазать.

На меня вдруг навалилось пугающее ощущение огромной тяжести – сколько десяткой тонн по нам сейчас проехалось? Даже замутило, как представила. И сразу стало страшно – а если не выдержит? Из каких таких растений выращена сетка, что не смялась в блин под тяжестью многотонной машины?

Бульдозер изгалялся еще долго – по крайней мере, нам эти минуты показались часами. Потом, вмазав плетенку в землю, он, вероятно, решил, что с нами все кончено, и уехал. Мы услышали, как он заглушил мотор где-то поблизости – вероятно, вернулся в свою засаду в недостроенном доме.

Галушкина что-то сказала, но я ничего не поняла – звуки доносились словно через слой ваты. После всего этого рева казалось, что я оглохла навсегда.

Плетенка вдруг потеряла жесткость и упругость, легла на лицо мягкими жгутами. Галушкина раздвинула их и осторожно высунула голову. Внутрь кокона просочился слабый свет. Я напряглась, но ничего не произошло. Тогда я тоже набралась храбрости и выглянула наружу.

Мы находились в безобразной яме, напоминавшей воронку от взрыва. Сходство усиливали комья развороченной земли и бетонное крошево, оставшееся от плиты – трактор постарался на славу. Он действительно не уехал далеко. Башня «Д-9» торчала из-за недостроенной стены метрах в десяти, стволы обоих пулеметов направлены в нашу сторону.

Я замерла.

«Нам хана», – промелькнула в голове неестественно спокойная мысль.

– Не двигайся, – раздался рядом шепот Галушкиной.

– Почему он не стреляет?

– Он нас не видит.

Мне вспомнилась статья из Интернета – «оснащенные видеокамерами бульдозеры…»

– Не понимаю, – зашептала я. – При чем тут бег, если на нем видеокамера?

– Нет там никакой камеры. Разве сама не видишь?

Я присмотрелась (благо было еще достаточно светло, и «Д-9» стоял совсем близко) – и в самом деле, никакой камеры не нашла. Только нацеленные поверх наших голов пулеметы.

– Там нет ни камеры, ни оператора, который следит за нами на расстоянии, – прошептала Галушкина. – Эта штука самостоятельная.

– Но тогда как он нас засек?

– Я описала этот бульдозер папе, и он сказал, что там мог быть какой-то датчик. Вроде датчика движения.

Галушкина была так спокойна, что я невольно восхитилась. Ее поведение уже нельзя было спутать с тупостью или непониманием ситуации: это было самая настоящая, а точнее – просто фантастическая отвага.

– Как ты не боишься? Я чуть не померла от страха! Думала, нас раздавят в лепешку.

– А чего тут бояться? – Галушкина пренебрежительно кивнула в сторону бульдозера. – Мертвая глупая железяка.

– Правда?!

Я даже растерялась. А как же тот леденящий иррациональный ужас, на котором, по словам Джефа, и построена защита Пятна Страха? (Не считая бульдозеров, конечно). Я его сама себе внушила, что ли? Мне вдруг стало совестно за свой страх.

– Я вообще почти ничего не боюсь, – добавила Галушкина безо всякого хвастовства. – Кроме людей.

– Каких людей?

– Папа говорит, что нет хищника страшнее и опаснее, чем человек. Вот это все, – Галушкина показала глазами на бульдозер, – ведь люди придумали, верно?

Я промолчала.

Мы лежали в яме довольно долго, пока белые новостройки Пятна Страха не порозовели в лучах заходящего солнца. Вокруг, кроме нас, не было ни единой живой души. Трактор не шевелился. Хорошо ему – он не уставал и мог торчать тут хоть неделю. Время от времени я поглядывала назад. До стены, по которой мы спустились вниз, было не больше ста метров – вроде ерунда, но для нас все равно что на другой планете. Я уже стала привыкать к нашему положению, почти успокоилась, в голове начали мелькать разнообразные идеи спасения – например, можно прорыть подземный ход, или Галушкина вырастит новый кокон, и мы будем катить его изнутри…

– А в темноте датчик движения работает? – спросила я ее.

– Наверно да. Если там датчик движения – это еще ничего. А вот если тепловизор, у нас скоро начнутся проблемы.

– Почему?

– Песок еще теплый – прогрелся за день. Мы на нем незаметны. Скоро стемнеет, и тогда он остынет…

Галушкина умолкла с озабоченным видом. Глядя на нее, я вдруг ощутила укол совести.

– Что я наделала! – проговорила я с покаянным видом. – И тебя втравила! Прости меня, Оксана!

Галушкина, хмурясь, о чем-то размышляла.

– Пора нам выбираться. Сделаем так, – сказала она. – Я попробую его отвлечь. Пока он будет за мной гоняться, ты быстро бежишь к стенке и вылезаешь.

– Даже не думай! Это натуральное самоубийство!

– Это проще всего…

В тот же миг Галушкина выпрямилась, словно пружина, во весь рост, сорвалась с места и исчезла из моего поля зрения. Я не успела ее остановить – она двигалась слишком быстро. Но не для бульдозера. Снова загрохотал пулемет, заревел мотор, залязгали гусеницы, и через минуту где-то недалеко раздался ужасающий грохот.

Я не удержалась, высунулась из воронки и увидела, как «Д-9», развернувшись ко мне своим задним рыхлителем, утюжит какую-то бетонную конструкцию. Я похолодела, подумав о Галушкиной – однако вскоре снова раздался грохот выстрелов, и бульдозер быстро поехал в сторону Пятна Страха. Тут я вспомнила о нашем плане, выскочила из ямы и спотыкаясь, побежала к стенке котлована. За спиной постепенно затихал рев бульдозера.

Наружу я выбралась безо всяких проблем. Вид с бровки котлована на Пятно Страха был почти такой же, как в первый раз: небо темнеет, солнце вспыхивает в мириадах окон, уходя за горизонт, недостроенные районы на краю котлована погружаются в тень, вдали затихает звук мотора…

Галушкина как в воду канула (точнее, растворилась в песках). Под березой рядом с тем местом, где мы спускались, одиноко лежали пакеты с говядиной. Я села рядом на траву, лицом к котловану, и принялась ждать.

Шло время, солнце ушло за крыши города-призрака, а Галушкина не появлялась. В какой-то момент я осознала, что почти не беспокоюсь за нее. Наверно, мне передалось ее поразительное бесстрашие. Устраивая эти гонки с бульдозером, думала я, она явно знала, что делает. Не говоря уже о ее скорости. (Может, она – тайный чемпион мира по спринтерскому бегу?). В крайнем случае, у нее всегда оставалось умение выращивать сверхпрочные сети. Странный все-таки навык. Гипертрофированная защитная реакция, которая выражается через творчество. Вот ее бы к психологу, а не меня, с этим липовым преодолением страха. Наверняка это связано – цветочки с колючками и недоверие к людям. Самые страшные чудовища, ну надо же…

Внезапно мне пришло в голову очень простое соображение, от которого меня бросило в жар. Цветочки с колючками? Тут, в котловане?!

Чистое Творчество ограничено множеством условностей и запретов. Некоторые из запретов придуманы людьми, другие созданы самой природой. Один из таких запретов – на манипуляции с материей в чужом домене. По большому счету, это даже не запрет, а физическая невозможность. Может, кто-то и умеет ее обходить, – абсолютных правил в Чистом Творчестве нет, на то оно и творчество, – но мне такие люди прежде не встречались. Пока я не встретила Галушкину. Либо она уникальна… либо…

И тут я наконец задумалась.

Мелкие странности, на которые я обязательно обратила бы внимание, не будь так зациклена на себе и собственных страхах во время первого похода в котлован. И во время перелета. А особенно – похода через лес… Я уже давно понимала, хоть и не задумывалась над этим, что Галушкина далеко не так глупа, как пытается выглядеть. Даже странно, почему в нашем училище у нее была такая репутация. В конце концов, если девчонка плохо учится, ведет себя как зашуганная серая мышка и постоянно помалкивает, – это же еще не повод считать ее дурой?!

«Да она вообще не дура! – посетило меня озарение. – Дура – это я! Галушкина не выказала никакого удивления при виде Пятна Страха, потому что… потому что Пятно Страха ей прекрасно знакомо! А не боится – потому что оно не представляет для нее опасности!»

И по дороге сюда непрерывно намекала – типа, не ходи со мной, тут дорога плохая… А я опять сюда влезла…

Я вскочила на ноги. Быстрее, добраться до полянки, где остался вход…

– Почему вдруг такая спешка? – раздался знакомый голос за спиной.

Я обернулась, как ужаленная. Возле березы, метрах в двух от края, стоял давешний мужик в вязаной шапочке и резиновых сапогах, которого я окрестила Лесником. Должно быть, он следил за мной уже давно.

– Здравствуйте, – пробормотала я, пятясь к обрыву.

Мужик наклонился и подобрал с земли пакеты с продуктами.

– Пошли, – кратко скомандовал он и направился куда-то в глубину березняка, даже ни разу не оглянувшись, чтобы проверить – иду я за ним или нет.

Я пошла. А что мне еще оставалось?

На вручение дипломов Галушкина не пришла. Чего-то подобного я и ожидала. Джеф тоже куда-то запропастился. И вообще училище словно вымерло. Учительская закрыта на ключ. В коридорах тихо, как в музее в выходной, только солнечные лучи дрожат на старом паркетном полу. Ни директора, никого – одна вахтерша на входе. Ну и где тут выдают дипломы? Может, я время перепутала?

Почти полчаса я болталась в одиночестве по училищу, понимая, что ничего хорошего сегодня уже не будет. Заглянула во флигель к Антонине (хоть мне и не хотелось с ней общаться после нашего последнего разговора), чтобы все ей рассказать, и пусть язвит, сколько хочет – но и ее на месте не оказалось.

Наконец приперся Джеф. Издалека было видно, какой он злющий. Припарковался прямо на газоне – тормознул так, что трава из-под колес полетела.

Я встала у двери так, чтобы он меня увидел.

– Иди сюда! – крикнул Джеф с улицы.

– А где мой диплом?

– Иди, поговорим!

Я вышла на улицу через калитку, которая заняла место легендарной дырки в заборе – утомившись ее заделывать, начальство сдалось и устроило цивильный вход. Думала, куда-нибудь поедем, но Джеф закрыл машину, и мы пошли пешком по улице Савушкина прочь от училища.

– Я так понимаю, что выдача дипломов отменяется? – спросила я, исподтишка разглядывая куратора. Впрочем, можно и не спрашивать – все было ясно по его лицу.

– Сегодня с утра я был в Академии, – мрачно сообщил Джеф. – Давно я не испытывал такого позора…

И он вкратце рассказал о результатах своего доклада по результатам нашего героического перелета. Результаты, как и следовало ожидать, никого не устроили. Практику не приняли, Джефу устроили разнос.

Теперь стал понятен его злобный вид.

– Я-то думал, что нашел тайную тропу в Пятно, – с горечью говорил он. – А это был разовый путь, причем действовал он только в одну сторону. Нас просто выпихнули из домена пинком под зад и захлопнули дверь.

– Но ведь формально условия практики выполнены – мы перелетели через котлован, нашли демиурга…

– Ну и что? Лес, в который мы свалились, к Пятну Страха не имеет никакого отношения.

– Погоди! А мужик-то, на лесника похожий? Разве мы не демиурга встретили?

Джеф замялся и крайне неохотно признался:

– Этот лесник… честно говоря, я мог и сам догадаться. Я ведь он нем и раньше слышал, но как-то не проассоциировал с тем бичом в лесу. Он – довольно известная личность, и в Академии его прекрасно знают.

– Кто же он?

– М-м… просто один мастер реальности.

Искренности в голосе Джефа я не ощутила.

– Бедненький! – посочувствовала я ему вслух. – Представляю, как тебе было совестно, что в том лесу ты так перетрусил!

Джеф побледнел от злости, сразу обретя сходство с каким-нибудь бандитом из восточных сказок. Я ожидала ответных колкостей, но он промолчал, отчего мои подозрения только усилились.

– Короче, – буркнул он через полминуты, – в Академии мне настучали по тыкве, практика не сдана, и соответственно – никаких дипломов.

– И что дальше?

– Продолжаем работу. Ищем вход в домен.

– Опять?!

– А что делать? Будем думать о других схемах. Может быть, имеет смысл попытаться выманить хозяина наружу. У меня уже есть план…

Тут Джеф перехватил мой взгляд. Должно быть, он был достаточно выразительным. Джеф сбился и спросил:

– Кстати, где Оксана?

– Оксана под домашним арестом, – не без злорадства сообщила я. – Ее наказал отец – за то, что она привела одну свою подругу, куда не следует…

Глаза Джефа вспыхнули жгучим интересом. Он знает, поняла я. Он и раньше о ней знал!

– Боже мой, что эта девочка натворила? – небрежно спросил он.

– Джеф, – не выдержала я, – хватит нести пургу! Разве сам не чувствуешь, что мы зашли в тупик?

Наверно, это выглядело забавно – мы остановились посреди тротуара и несколько секунд угрожающе глядели друг другу в глаза. Наконец Джеф понял, что в игре в гляделки ему со мной не сравниться, принял насмешливо-деловой вид и спросил:

– И что ты предлагаешь?

– Только давай договоримся. Правда за правду. Одну правду ты, одну я. И так по очереди.

Джеф ухмыльнулся.

– Допустим, согласен.

Мы с церемонным видом пожали друг другу руки и пошли дальше.

Тогда я и рассказала ему о своих вчерашних приключениях, начиная от встречи с Галушкиной у метро, и до того момента, когда меня в очередной раз выставили из заколдованного леса.

– Могли и раньше догадаться – она сама из Пятна Страха, а тот Лесник – его демиург! Помнишь, когда мы летели на шаре, она подсказала тебе, куда лучше приземлиться… И когда я нашла нитку, она вдруг так опечалилась… И самое главное – колючки! Все одно к одному: и живет она на Комендантском, и изолированность домена, и эта агрессия, и бульдозеры, и следы в лесу. Наверняка у такой замкнутой, нелюдимой, непопулярной девчонки, как Галушкина, которую все презирают и считают дурой, в голове творятся страшные вещи и бурлят комплексы. Вот и источник негатива, который так и прет от того домена – она ненавидит людей! Знаешь, что она мне сказала? «Люди – самые страшные хищники»! – торжественно процитировала я.

Джеф кивал, внимательно слушал. Рассказывая, я наблюдала за ним и видела – он заинтересован, но не потрясен. Все это он, похоже, знал и раньше. Верно его назвала Галушкина – провокатор!

– А теперь выкладывай ты, – сказала я, закончив свой рассказ. – И хоть раз в жизни попытайся не соврать. Ты обещал! Кто такой «лесник» на самом деле?

Джеф тяжко вздохнул.

– Лесник… Нет, он не хозяин Пятна Страха. Хотя отношение к нему имеет. Кстати, в Академии его так и называют – Лесником, – а его настоящее имя никому не известно. Он очень необычный человек, действительно мастер реальности, но специфический. Второго такого в России точно нет.

– В смысле?

– В Академии полагают, что он демиург – самоучка.

– Ого! Разве такое может быть?!

– Как видишь. Лесник никогда не получал государственного образования как мастер реальности. Он, можно сказать, вырастил себя сам, выпестовал в себе Дар. Это уникальный случай. Все мы знаем, что не поддержанный в детстве талант быстро угасает. В Академии собрали о нем целое досье – я его сегодня пролистнул. У него была тяжелая и странная жизнь, проходившая по большей части не в нашем мире. В нашей же реальности он почти не появляется, так и странствует из домена в домен. Не знаю даже, можно ли считать его человеком…

Джеф помолчал, посмотрел на облака и добавил:

– Тебе придется с ним познакомиться поближе.

– Мне?!

– Да. Лесник, как я уже сказал, личность весьма непростая. Он ни с кем не хочет идти на контакт. Но с тобой должен пойти. Ты ведь дружишь с его дочерью.

– Ну, если это можно назвать дружбой…

– Знаешь, что мне сегодня сказали в Академии? Одной из главных целей всей это практики было, чтобы вы с Оксаной подружились.

– Не может быть!

– В компьютер ввели ваши личностные параметры, и анализ показал, что это теоретически возможно. Оксана за годы обучения ни с кем не сходилась близко, соучеников избегала – значит, требовалось усилие извне. А лучший способ сблизить людей, доказанный еще опытами Штайна по социальной психологии – привлечь их к решению одной и той же задачи, особенно связанной с риском и эмоциональным напряжением. Именно поэтому, например, самой крепкой считается армейская дружба. Оксана – трудный случай. Академики приложили невероятные усилия, чтобы упросить ее отца отдать ее в училище Чистого Творчества. Лесник ведь хотел учить ее Чистому Творчеству сам, а из этого могло бы выйти что-то страшное и непредсказуемое.

– А зачем ее привлекли в проект «Пятно Страха»?

– Объясняю. Ее отец, который долгие годы болтался один черт знает в каких мирах, внезапно состряпал себе домен – этот самый Лес – прямо на границе с Пятном, и теперь оттуда фактически не вылезает. Сама понимаешь, все это не просто так. У него в этом домене какие-то личные интересы. И уж точно он знает о нем больше всех нас. А знаниями делиться не хочет, потому что никому не доверяет и вообще с людьми себя, похоже, не ассоциирует…

Я вспомнила, как Галушкина равнодушно смотрела на бульдозер. «Ничего не боюсь, кроме людей…»

– Ну, теперь ты довольна? Объяснения тебя устроили?

Я ответила не сразу. Кажется, на этот раз Джефу удалось не соврать. Пока вроде все совпадало со моими собственными наблюдениями. Но наверняка он снова темнил. Он без этого не может. Он вполне способен честно рассказать о дороге в домен, и даже показать ее – только, к примеру, умолчит, что вход охраняет оборотень…

– Ладно, – сказала я. – Поверим тебе еще раз.

Джеф сразу повеселел.

– Приятно иметь дело с сознательным человеком, – радостно сказал он, резко разворачиваясь в обратную сторону, к училищу. – Лично я с самого начала был за то, чтобы полностью ввести тебя в курс дела, да вот в Академии были против. Боялись – струсишь, не поймешь, все испортишь…

Я пожала плечами. Джеф вытащил пачку сигарет, закурил и сказал, возвращаясь к деловому тону:

– Тогда возвращаемся к нашей практике. Теперь тебе ясна задача? Твоя главная цель – через Оксану втереться в доверие к Леснику и выведать у него…

– Нет.

– Что еще за нет?

– Это значит – больше никаких бредовых самоубийственных планов. В твои игры я больше не играю. С этого момента правила игры устанавливаю я сама.

Джеф нахмурился. Такой подставы он никак не ожидал.

– А сдать практику? А диплом?

– Я сдам практику. Только без твоего участия.

Джеф опомнился и язвительно захохотал.

– Ловко, ловко! Кому же ты ее сдашь?

– Разберемся. Кто тебя направил на это задание? С какой кафедры?

Он почему-то смешался.

– Тебя это не касается. И вообще, так не делается. Есть определенный порядок…

– Кстати о порядке. Что-то я в том листке с инструкциями не припомню слов – «выполнять задание именно так, как взбрело в голову куратору». По-моему, там как раз подчеркнуто, что практика выполняется самостоятельно, а функции куратора – помогать и направлять в сложных ситуациях…

– Что ты выдумываешь?

– Это ты выдумываешь. Ну-ка покажи бумажку!

– Что я ее, при себе ношу, что ли?! – рявкнул Джеф, однако я ощутила неуверенность в его голосе. Было совершенно ясно, что я права. Или он ее не читал.

– Я съезжу в Академию и выясню, в чем проблема, – сказала я. – И напишу заявление, что хочу работать одна. Или хотя бы попрошу сменить куратора. Извини за прямоту.

Джеф буркнул нечто невразумительное. Должно быть, у него иссяк запас аргументов.

Обратный путь до училище занял гораздо меньше времени, что вся предыдущая прогулка – мы возвращались почти бегом, демонстративно не глядя друг на друга. Джеф при виде своего «Патриота» как будто снова обрел чувство собственной важности, тряхнул черной гривой и заявил:

– У тебя все равно ничего не выйдет. Конечно, твое дело, хочешь провалить практику – давай, мне только хлопот меньше. Но имей в виду – из моего домена тебе в Пятно ход закрыт. Выкручивайся как хочешь.

Я посмотрела на изуродованный колесами газон. Внезапно Джеф стал мне глубоко противен.

– Слушай, Джеф, – заговорила я, – а ты знаешь, что самый отвратительный тип мастера реальности – это человек, который творит ради денег?

Джеф удивленно на меня посмотрел.

– Все творят ради денег, – сказал он. – Ты на что намекаешь?

– Ты же мастер высокого класса, талантливый человек, так почему все, что тебе надо – побольше бабок? Автомобили, девицы, шмотки… – Я посмотрела на «Патриот» и добавила: – Хоть бы джип нормальный купил – «крузер» какой-нибудь.

– На «крузер» мне бабок не хватило, – совершенно серьезно ответил Джеф.

Он даже не возмутился!

– Джеф, загляни в себя и скажи – для тебя, мастера Чистого Творчества, есть что-то более важное, чем деньги?

– Нет, пока ничего на ум не приходит, – после небольшой паузы ответил он. – А что?

– Но это же ужасно! Настоящий мастер… ну не может у него быть такого же подхода к жизни, как у какого-нибудь торгаша! Этим и отличается художник от обывателя, который дальше своего кошелька ничего не видит. У людей искусства должны быть другие, духовные, интересы. А то получается – человек способен видеть дальше и глубже, чем большинство, а он все, что получает от своего уникального дара, тратит на новую машину! Даже не на новую, а на подержанную.

– Всего-то двухлетнюю, причем на гарантии, – обиделся Джеф. – А насчет тяги к роскоши и всего такого… Может, у тебя все это от рождения есть. А я родился в семье тех самых, как ты выражаешься, людей искусства. Мои родители были типичными ленинградскими интеллигентами. Они считали постыдными любые разговоры о деньгах. И в результате всю жизнь – назовем это своими словами – жили в нищете!

– Их это наверняка не тяготило.

– Еще как тяготило. Просто говорить об этом вслух было неприлично. А вот когда детям одежду покупать не на что… Или когда у всех в классе велосипед есть, а у тебя нет… Нищета вообще-то унижает, ты не знала? Когда тебе в школе булочку не на что купить… Или в Академии, допустим, все идут в пивняк, а я – в библиотеку.

– Так вот почему ты постоянно пиво хлещешь – в молодости не допил?

– Помню, как они все морщились: типа, тьфу, какой меркантильный, только о деньгах и говоришь! – Джеф разгорячился. – А я о них говорил, потому что мне жить было не на что! – Не верю! Опять врешь!

– Я-то не вру. А вот ты, с этими пустыми рассуждениями о «том, что важнее денег»… Заработай-ка ты сначала сама на джип, а потом нотации мне читай!

С этими словами Джеф уселся в свой «УАЗ» и завел мотор. Меня подвезти не предложил. Типа, между нами все кончено.

– Знаешь, в чем дело? – крикнула я ему в окно. – Тебе просто не хватает воображения! И пустыню ты создал от скудости фантазии!

Джеф ничего не ответил, только поднял стекло и уехал. Я проводила его взглядом и отвернулась. Надеюсь, больше наши дороги не пересекутся. Ужасно не хочется ехать в Академию, искать какое-то начальство, объяснять, просить… но другого выхода нет. Не хочу больше быть подопытным кроликом.

Возле училища меня ожидал приятный сюрприз – на спине каменного верблюда, распространяя оранжевое сияние вокруг головы, сидела знакомая фигура.

– Рыжик! – обрадовалась я. – Здорово! Ты что тут делаешь?

– Хотел тебя встретить, – похоронным тоном сообщил бойфренд. Смотрел он при этом в землю, и вообще был сам на себя не похож, – не ходячее солнышко, а просто какая-то потухшая лампочка.

– Что-то случилось? – встревожилась я.

– Кто это был? – ужасно ненатуральным, псевдо-спокойным голосом спросил Рыжик, что-то внимательно изучая на асфальте.

– Ты о ком?!

– Сама знаешь, – Рыжик выразительно посмотрел в ту сторону, куда укатил Джеф. – Так вот почему ты тогда спрашивала меня насчет марки «Патриот»…

До меня наконец дошло.

– Рыжий, да ты что?! Ты о чем подумал?!

– Вы трепались почти полчаса! Никак расстаться не могли, да?

Я не знала, то ли сердиться, то ли смеяться. Дожили – Рыжик закатывает мне сцену ревности! Причем, как всегда, первым делом рассмотрел автомобиль. Стопроцентно – если бы Джеф ездил на старом «запорожце», Рыжик и не подумал бы поднимать хай. А соперник на джипе, пусть даже на таком – это же страшный удар по его самооценке и чувству уверенности в себе.

– Я тебе все объясню! – давясь от смеха, сказала я.

– Тебе смешно! – душераздирающим голосом воскликнул Рыжик, сорвался с места и выскочил в калитку. Я и глазом моргнуть не успела, а он уже куда-то смылся. Тогда я махнула рукой и пошла на трамвайную остановку.

Объявив Джефу о нашей разлуке, я целый вечер строила планы. Для начала я приняла решение выкинуть из головы всю эту кучу ошибочных, хаотических и опасных действий, в которые нас вовлек Джеф, и начать с чистого листа. Точнее, вернуться к исходной точке – сбору информации.

Итак, что у нас есть? Недоступный, живущий по странным законам и возможно опасный домен – Пятно Страха. В Академии не могут выйти на связь с его демиургом и парятся из-за этого со страшной силой.

Судя по тому, что Галушкина оказалась подставной фигурой, они почему-то полагают, что достучаться до неведомого демиурга могу именно я.

Приятно, что в меня верят! Хотя и как-то нервно, что уж там.

Какие у меня возможные источники информации? Первый – Лесник, вот уж куда мне совершенно не хотелось лезть, так к нему в лес. Мужик был действительно страшноватый. Я прекрасно запомнила его предупреждение, и что-то подсказывало мне, что шутить он не будет, и даже заступничество его дочери ничего не даст. Но обстоятельства могли перемениться.

«Пусть сначала объявится Галушкина, – решила я. – Не вечно же ей сидеть в домашнем заточении? Наверняка ей будет, что мне сказать…»

Вторым перспективным источником, безусловно, была сама Академия Художеств. Если они дают такое задание, то по определению должны знать о нем больше, чем я. Учитывая, какими ничтожными порциями Джеф выдавал информацию (не говоря уж о двух провокационных попытках проникновения в домен, которые больше напоминали покушение на убийство), они определенно многое от меня скрывают. А возможно, и не только от меня – неужели Антонина меня бы не предупредила? Однако, вот в чем вопрос – захотят ли со мной этими сведениями делиться?

Проблема состояла в том, что после сегодняшней ссоры с Джефом личных контактов в Академии у меня не осталось. И знакомых преподавателей там не было. Хотя…

«Костик Малевич! – вспомнила я после долгих раздумий. – У него и папа, и мама – преподаватели в Академии!»

Зацепка была совсем слабенькая, но лучше, чем ничего.

Саша встретил меня на пороге своей квартиры. Бодрый, уже не такой бледный и заморенный. Платиновая челка до подбородка, из-под нее весело блестят светло-серые глаза. Шрамы и царапины почти зажили.

– Третий день не звонишь, не приходишь! Я, между прочим, даже беспокоиться начал. Подумал – вот не проводил, отпустил тогда одну… Мало ли что?

– Я тебе вчера звонила, но тебя дома не было…

– Так сколько можно взаперти сидеть? С чертями разобрался – пора и на работу. Жить-то на что-то надо.

– Это куда – на стройку, что ли?

– Ага.

– Погоди, разве тебя оттуда не выгнали? – спросила я, заходя в прихожую.

– Не-а, меня Артем прикрыл. Помнишь, я рассказывал – у меня там дружбан. Он там типа прораба. Я его попросил меня отмечать, как будто я приходил. Мы так уже делали. Я вообще-то не так уж много пропустил…

– Вот я где работаю! – сказал Саша, когда мы, наконец, выбрались из промзоны, и указал на хорошо знакомую зубчатую башню, которая торчала над «кораблями» в каких-то пятистах метрах от нас.

Я не ожидала ее увидеть так скоро – от метро она была достаточно далеко. Сверкало солнце, все было свежее, умытое, разноцветное. Мы шагали, оставляя за собой мокрые следы, с одежды текло ручьями. Прохожие косились на нас, посмеивались.

Рябого некрасивого парня в спецовке я заметила сразу, как только мы вошли в ворота стройплощадки. Он сидел на бетонной плите возле входа, пил чай из термоса и читал какие-то бумаги.

– Здорово, начальник!

– Здорово, Саня. Ну вы даете! – Артем перевел взгляд с Саши на меня. – Купались, что ли?

– Под дождь попали, – ухмыльнулся Саша. – Тёма, это Геля.

Артем перевел на меня взгляд, никак не показывая, что узнал. Не вставая, протянул ладонь. Поздоровался, как с незнакомкой. Я покраснела и ничего ему не сказала. Не хочет узнавать – ну и не надо.

– Как тут вообще? – спросил Саша.

– Сам видишь, – Артем развел руками. – Полный штиль. Сидим в окопах, ждем приказа. Так что, считай, зря сюда тащился. Чаю хотите, ребята? Хоть погреетесь, а потом идите по своим делам. Садитесь сюда, ко мне. Тут, правда, все в грязи, но мы бумажки подстелем…

Он вытащил пару листов из своей пачки документов и положил на бетонную плиту. Мы с Сашей уселись рядом, соприкасаясь локтями.

– Хоть какая-то польза от этого чтива, – весело заметил Артем, откладывая распечатки в сторону. – По крайней мере, туалетной бумагой мы тут теперь надолго обеспечены…

– Что это за произведение тебя так увлекло? – ухмыльнулся Саша, делая глоток из термоса.

Артем приподнял пачку листов, показал ему. Я поглядела на первый лист и увидела знакомое название – «Книга самурая».

На Сашиной лице промелькнуло тревожное выражение.

– Вот, распечатал из сетки, – сказал ему Артем. – Не удержался. Ты о ней треплешься уже который месяц. Любопытно стало, чем нынче молодежь живет…

– Ну и как, понравилось? – небрежно спросил Саша.

Артем скорчил рожу, по-обезьяньи выпятил губы.

– Книжка для подростков. Собственно, я чего-то такого и ожидал. Я это уже перерос.

– При чем тут подростки? – угрюмо спросил Саша. – Это книга о воинах…

– Саня, ты же умный парень. Ты подумай, для кого издаются такие опусы. Настоящие солдаты, всякие контрактники-спецназовцы, все эти парни с бицепсами, вообще книг не читают. Максимум смотрят что-нибудь такое, полегче, ну… – Артем сделал неопределенный жест рукой, – в общем, чтобы не грузиться. У них грузилова на работе хватает… А вот подростки, особенно домашние, любят все такое – слезливо-героическое. Приятно побояться того, что далеко.

– Да ничего ты не понял, Тёма, – сказал Саша, краснея. – Нет там ничего сопливого и героического. Это книга о том, что умирать нужно красиво, с достоинством…

Артем покровительственно похлопал его по плечу.

– Саня, избавь! Сто раз тебе говорил – изживай из себя гнилой эстетизм! У вас, художников, от него все беды. О чем мечтают, боже мой! «Если уж помирать, так красиво». Ага! Собрать зрителей, сесть в белом кимоно на красный коврик, и, сложив предсмертное хокку о падающих листьях, изящно вспороть себе живот, причем чтобы разрез был непременно в форме иероглифа «син». Эстеты, блин! Привести бы их в морг, да заставить понюхать выпущенные кишки… тут у них весь эстетизм живо бы прошел…

– А что такое иероглиф «син»? – спросила я.

Ответа не получила. Может, Артем меня не расслышал?

Саша тоже промолчал – сидел, нахмурившись.

– Если уж разговор зашел о философских системах, в этом отношении мне больше нравится даосизм, – как ни в чем не бывало продолжал Артем. – Центральный постулат даосизма – недеяние. Даос ничего не должен делать, ибо деяние – это нарушение законов Дао, то бишь, по-простому, природы. Природа сама знает, куда ей надо двигаться, она и без нас разберется. Поэтому тебе надо просто отдаться потоку, и пусть он тебя несет. Так что мы все на этой стройке, брат, истинные даосы.

Саша пожал плечами с подчеркнуто равнодушным видом. Наверно, обиделся на Артема за «Книгу самурая». Шутка ли, в душу плюнули…

– О, вспомнил хохму! – с оживлением воскликнул Артем, заметив Сашину мрачность. – Знаешь, что такое положительный человек с точки зрения даоса? Это человек, который на все положил!

– Старая шутка.

– Нет, кроме шуток! Я вот даже подумываю, не стать ли и мне даосом. Помнишь сказку про Емелю Дурака – наивысшее выражение русской идеи? Чел сидит на печи, вообще ничего не делает, не мешая событиям идти своим чередом, и при этом получает царевну, бабло и полцарства. Вот – готовый даосский святой. Святой Емеля Печерский. То есть, Запечный… Или Печеный… Во – а давайте учредим монашеский орден? Воинствующих емелитов. Я буду патриархом, ты – архиепископом…

Саша молчал.

– Мне тут на одном форуме роскошную историю рассказали, – не умолкал Артем. – Самую настоящую, гадом буду! О том, как русские даосы собирались построить кафедральный даосский храм в Москве. Им китайские даосы даже денег насобирали – только постройте! И что ты думаешь?

– Не построили, – уверенно сказал Саша.

– В яблочко! – захохотал Артем. – Каждый, как настоящий даос, ничего не делал и ждал, пока организацией строительства займется кто-нибудь другой.

– То есть, надо просто бездельничать, и станешь святым? – спросила я. – Прикольная религия!

Артем опять мне не ответил. Блин, да что он – глухой, что ли?

– Даосизм – не религия, – сказал он, обращаясь почему-то к Саше. – В нем нет ни бога, ни бессмертия. А если ни того, ни другого нет, то зачем вообще упираться и что-то делать?

В глазах Саши промелькнул интерес.

– Но ведь они поклоняются чему-то? – спросил он. – Что такое Дао?

– Дао – это пустота. Великая Пустота, из которой все вышли, и в которую все вернутся. Даосы ей не поклоняются. Зачем? Ей от этого ни жарко, ни холодно.

Несколько мгновений Артем задумчиво смотрел на недостроенное крыльцо башни с темным провалом двери, потом почесался и произнес:

– Когда-то давно я спросил одного моего приятеля, художника по декорациям в одном весьма известном авангардном театре – а скажи, брат, почему у тебя что ни спектакль, то пустая сцена? Ты ж декоратор – так где твои декорации? В ответ он сказал мне следующее: «Настоящий художник рано или поздно самоуничтожается, потому что с опытом к нему приходит понимание – нет в мире ничего лучше, прекраснее, совершеннее Пустоты».

Теперь Артем не ерничал. Он был вполне серьезен. Саша внимательно его слушал.

– Применительно к сценографии, – снова заговорил Артем, – пустота, которая в потенциале включает в себя ВСЕ, более значима, чем любая декорация. Для моего приятеля темная пустота сцены была не абстракцией, а той реальностью, с которой он работал…

– Так вот почему сейчас почти все играют без декораций? – хмыкнула я. – А я думала, на фанере экономят…

Мою реплику Артем опять проигнорировал.

Я разозлилась не на шутку. Ненавижу эту манеру парней разговаривать в моем присутствии, как будто меня нет! Будь тут Рыжик, давно бы поставила его на место, но Саша…

– Где здесь туалет? – сердито спросила я Артема.

Он обернулся, как будто впервые меня заметил.

– Туалет? – любезно сказал он. – А вот туда, за домик…

Вставая с бетонной плиты, я заметила его взгляд мне вслед – на ноги… и на место, откуда они растут. Специфический взгляд, раздевающий. И Артем тут же снова повернулся к Саше.

Возвращаясь обратно, я краем уха услышала обрывок разговора. Говорили обо мне.

– …новая подружка? – донесся голос Артема.

– Да нет, так… знакомая.

– Хе-хе…Давно познакомились-то?

Сашин голос прозвучал неразборчиво.

– Симпатичная блондиночка. Сколько ей? Шестнадцать? Эх… в шестнадцать лет все девушки красивы…

«То есть, такая как все, и ничем не отличается от первой встречной, – перевела я мысленно. – Ничего себе комплиментики…»

Артем увидел, как я выхожу из-за домика, снова вздохнул и громко сказал:

– Эх, ребята, какие вы богатые, вы даже не представляете – вам по шестнадцать лет! У вас вся жизнь впереди! А мы, тридцатилетние – потерянное поколение…

– Саш, пошли отсюда, – решительно перебила я его. – Я замерзла.

Обратно Саша, предугадывая мое желание, предложил поехать на метро. Я обрадовалась – мне не хотелось снова идти через бетонный коридор мимо кладбища, и было очень неуютно в насквозь промокшей одежде.

До «Пионерской» мы решили подъехать на трамвае. На маршрутке, конечно, быстрее, да только кто нас таких мокрых туда пустит? Пришли на остановку и принялись ждать, в компании нескольких старушек-льготниц. По широкому, прямому как труба проспекту Испытателей гуляли колоссальные сквозняки. Я давно уже насквозь промерзла, и горько жалела, что рядом со мной нет Рыжика – вот бы кто меня обнял, затискал, защекотал и рассмешил какими-нибудь дурацкими анекдотами. Не скажешь ведь Саше – я тут совсем закоченела, погрей меня…

Очередной порыв холодного ветра так ударил в павильон остановки, что вся хлипкая конструкция качнулась. Мне вдруг почудилось, что по небу пробежала тень. Я подняла голову, и все во мне замерло от ужаса. Прямо надо мной, на стеклянной крыше остановки, сидела большая мохнатая тварь и таращилась на нас сквозь мутное стекло. Я наблюдала, словно парализованная, как тварь двигается там, наверху, как она подползает к краю крыши, свешивается вниз, цепляясь тощими лапами за край. Размером она была не меньше рыси, а таких кривых сабельных когтей я вообще у живых существ не встречала. Ее мерзкая хищная морда теперь находилась прямо над моим лицом. Тварь не обращала на меня внимания. Она смотрела на Сашу.

У меня наконец прорезался голос. Я пронзительно завизжала и отшатнулась, в ужасе тыкая пальцем наверх.

Тварь подняла верхнюю губу, показывая мелкие острые клыки, громко зашипела и одним упругим прыжком исчезла из виду – только мелькнул перед глазами голый грязно-розовый хвост.

– Спокойно! – Саша схватил меня за плечи, не давая упасть.

– Ты видел? Ты ЭТО видел?!

Ближайшая бабка посмотрела на меня, как на ненормальную, что-то процедила сквозь зубы и отошла на другой край остановки.

– Тихо! Пошли!

Очень вовремя подъехал трамвай. Саша затащил меня внутрь, усадил в конце, где почти не было людей, расплатился с контролером, я же сидела пнем и не могла оторвать глаз от остановки. Только когда ее стеклянная крыша скрылась из виду, я пришла в себя.

– Ты видел?! Там, на крыше…

– Видел, – как-то неестественно спокойно подтвердил Саша. – Это был демон. Знаешь, до меня наконец дошло, кого они мне напоминают. Смотрела третьего «Гарри Поттера»? Там в конце была крыса-оборотень. Фильм-то, конечно, детский, но крыса просто отвратная. Тьфу, вспоминать противно. Я еще тогда подумал – надо же было выдумать такую пакость…

Я нервно усмехнулась, превозмогая нервную дрожь.

– Не удивляйся, что я так спокоен, – добавил он. – Я их вообще-то часто вижу. Они ведь и по дороге на работу за нами крались, ты разве не заметила?

– Нет!

– Вот это меня как раз встревожило – то, что ты их не видишь. Я уже опять начал думать, что у меня глюки, а ты, оказывается, просто невнимательная…

Когда до меня дошло, что он имеет в виду, я почувствовала, что краснею.

– Слушай, ты что, меня за этим с собой прогуляться пригласил? Чтобы провести эксперимент?

– И за этим тоже, – невозмутимо сознался Саша. – Я специально тебе ничего не говорил. Хотел, чтобы ты сама заметила демонов. Должен же я был удостовериться! Я уже несколько месяцев вижу их почти каждый день. Они следят за мной, ползут на расстоянии, сидят на заборе, подсматривают с деревьев…

– Вот как!

– Поначалу они меня не трогали. Я был абсолютно уверен, что это глюки. Все, думал, доигрался – крыша стекает. Но никому не говорил. Надеялся, вдруг само пройдет? Я ж не пил, не кололся, ничего не нюхал, траву не курил… Откуда глюки? А потом начались нападения на квартиру…

Справа потянулись ларьки на подходах к «Пионерской». Трамвай с лязгом начал тормозить.

– А теперь смотри в оба, – сказал Саша, выскакивая первым из автоматической двери.

Я вышла из трамвая, нервно оглянулась, и почти сразу же увидела, как между двумя ларьками метнулся большой мохнатый ком.

– Вон он!

– Вижу. Он тут не один. Посмотри-ка туда. Под серым «Террано»…

Я вгляделась в джип, на который указал мне Саша. Под днищем как будто сконденсировался клубок темноты, из которого поблескивали желтоватые глаза ночного хищника.

– А вот и третий, – сказал Саша со скрытым восхищением в голосе. – Ну и борзый!

Третий демон, самый крупный и мерзкий из всех, не спеша двигался в толпе, которая валила из метро через переход. Он даже не пытался скрываться. Демон ловко и непринужденно проскальзывал между ногами пешеходов, ни с кем не сталкиваясь, как городской житель, с детства привыкший к мегаполису. И что самое удивительное – на него совершенно никто не обращал внимания.

– Как же это? – растерянно произнесла я, смотря, как демон переходит через дорогу и деловито взбирается на дорожный знак в десятке метров от нас. Людская масса равнодушно текла мимо.

– Не бойся, – Саша неправильно истолковал мою интонацию. – На улице они не нападают.

– Почему?

– Не знаю…Откуда мне знать их повадки?

– Точно не нападают?

– Ну… пока не нападали, – неуверенно сказал Саша, и добавил:

– Только один раз. Да и то не здесь, а в метро…

– Как в метро?!

Я рефлекторно взглянула на ребристую крышу «Пионерской», которая поднималась над ларьками метрах в двадцати от нас.

– Не совсем в метро, а тут, на ступеньках. Иду, никого не трогаю, и внезапно мне пытаются выпустить кишки. А я тогда еще без оружия ходил. Пришлось спешно удирать в метро. Думаешь, почему я в основном пешком хожу? Просто там, вдоль кладбища – проверенный маршрут…

– Прямо тут? – недоверчиво переспросила я. – На этих ступеньках? Неужели никто их не видел?

– А на этого хоть кто-нибудь взглянул?

Саша ткнул пальцем в сторону демона, с комфортом расположившегося на дорожном знаке.

– Никто даже не посмотрел! – с горечью сказал он. – Шли как мимо пустого места.

– Это колдовство!

– Нет, просто Питер. Всем на всех наплевать. Ты сама разве не помнишь, как меня тащила?

На светофоре загорелся зеленый. Мы перешли дорогу и направились к метро. Демоны куда-то попрятались. Но мне уже повсюду мерещились мохнатые твари: там, сям то длинный голый хвост промелькнет, то когтистая лапа. Они действительно как крысы. Шмыгают по низам, и никто их не видит. Кто в городе обращает внимание на крыс?

Мы поднялись по ступеням ко входу, и Саша резко остановился.

– Давайте! – с вызовом рявкнул он, глядя мимо меня. – Не стесняйтесь, твари!

Я оглянулась и увидела, как тройка демонов подбирается к нам с разных сторон, норовя взять в кольцо. Люди проходили мимо них, иногда даже перешагивали, и исчезали в метро.

– Саша, но это же неестественно! – взволнованно воскликнула я. – Почему на них никто не обращает внимания?

– Закон мегаполиса – каждый сам по себе, – желчно сказал Саша. – Вот послушай, мне Артем все объяснил: чем больше город, тем ограниченней общение. Человек инстинктивно защищается от информационной перегрузки. Не реагирует, не видит, не слышит, а то мозг лопнет от чужих проблем. «Я, моя семья, мои друзья и коллеги по работе» – все! Остальных просто нет, они – призраки. Умри я на улице – переступят и не взглянут!

– Да ладно тебе, не все так плохо. Ты преувеличиваешь.

– Преувеличиваю?! Смотри!

Внезапно Саша схватился руками за живот, согнулся пополам и громко застонал, очевидно, изображая приступ аппендицита. Вскоре я обнаружила, что на него действительно никто не смотрит. Толпа все так же валила мимо; у всех были совершенно индифферентные лица. При виде этих пустых глаз и равнодушных рож во мне прямо-таки вскипела ненависть.

– Что за зверье! – громко сказала я прямо в лицо какому-то мужику с двойным подбородком, но тот даже не вздрогнул.

И тут меня посетила ужасная мысль:

– Вот такие у нас люди! – сказал Саша, распрямляясь. – Всем наплевать, до единого. Я тогда сидел на полу в переходе, кровью истекал – ни одна собака даже внимания не обратила…

– Погоди, – перебила я его. – Так… Саша, только не пугайся. Сейчас я тоже проведу эксперимент…

Я сделала шаг вперед, очень натурально охнула и упала на колено, сделав вид, что вывихнула ногу.

И опять никто не обернулся.

Точно, нас не видели! Почему? Что с нами случилось? Может, мы с Сашей на самом деле давно умерли, и не осознаем этого?!

Эти жуткие мысли промелькнули у меня в голове и мгновенно исчезли, как только я заметила, что прямо на меня надвигается стокилограммовая тетка с тележкой на колесах.

Я едва успела отскочить, а то бы она точно на меня свалилась.

– Эй, осторожно! – заорала я, выкатываясь у нее из-под ног. – Куда прешь, корова?!

Тетка опустила взгляд, взвизгнула и отскочила, как балерина. Потом посмотрела на меня в упор испуганно-злобным взглядом, и бормоча ругательства, исчезла в дверях метро.

– Убедилась? – спросил Саша. – Сволочи!

Он с презрением плюнул и пошел к стеклянной двери. Демоны оживились, двинулись за нами. Я поймала его за руку.

– Смотри, они нас преследуют!

– Вижу, вижу. Ну и что?

– Давай не пойдем в метро! А если они снова на тебя нападут?

Саша вдруг широко улыбнулся и похлопал себя по боковому карману куртки.

– У меня для них кое-что есть, – негромко сказал он. – Сюрпризик.

– Ты что, будешь палить в метро из ракетницы?!

– А это и не ракетница.

Это было произнесено таким кровожадным тоном, что я всерьез испугалась.

– Я тут добыл одну новую штучку, – пояснил Саша, засовывая руку в карман. – Самое время ее испытать…

– Пожалуйста, не надо!

Саша возмутился.

– Я что, должен от них бегать?! От этих крыс? Мне надо ехать на метро, и я на нем поеду! Я сам выбираю дорогу, а не всякие там демоны!

– Верю, верю, что ты не боишься. Я и сама не боюсь, – соврала я, думая в панике: вот только побоища в метро мне и не хватало! Допустим, простые обыватели на нас не обращают внимания, но полиция-то обратит наверняка!

– Просто не хочу ехать на метро. У меня это… клаустрофобия. До улицы Савушкина можно гораздо быстрее доехать на автобусе… О, вот и он! Пошли скорее!

– Ладно, пошли отсюда.

Саша согласился легче, чем я ожидала. Здравый смысл возобладал над понтами. Напоследок он обернулся к демонам и показал им неприличный жест. Твари ответили ему оскаленными зубами и шипением. Вскочив в автобус, я обернулась и увидела, что они бегут за нами, смешно размахивая в воздухе длинными лапами. «Это не похоже на агрессию! – подумалось мне вдруг. – Может, они что-то хотят сообщить?»

Додумать я не успела. Захлопнулись двери, автобус отчалил от остановки… И в ту же секунду демоны исчезли, вся банда сразу. Только что они пытались нас догнать, а через мгновение я мигнула, а их уже нет – растворились в воздухе. За окном потянулись облезлые девятиэтажки старой части Комендантского.

– Саша! – вскрикнула я. – Демоны пропали!

– Потише. Да, они и раньше так делали. То просто следят, то нападают, то вдруг исчезают. Причем логики в этом никакой. Думаешь, почему я их за глюки так долго принимал?

– Я уже вообще ничего не понимаю!

Саша покосился на меня и сказал:

– Не забивай себе мозги. Мне все равно, откуда они и кто. Я просто хочу, чтобы их больше не было. Помнишь, мы по дороге сюда говорили о смысле жизни? Так вот мой смысл жизни сейчас – это демоны. Пока я с ними не разобрался, моя жизнь имеет цель.

Я не нашлась, что ответить. Это было разумно и логично. Но все равно неправильно.

Весь оставшийся вечер я никак не могла успокоиться. Какая-то мысль точила меня, что-то осталось нерешенным – очень важное. Почему же люди не видели демонов у метро? Ну, допустим, они в самом деле черти. Тогда понятно – чертей может увидеть далеко не каждый. Например, только монах-экзорцист, ну или запойный алкаш. Но почему мы с Сашей тоже стали невидимками?

«А вдруг я все-таки призрак? – упорно возвращалась пугающая мысль. – Да, меня заметила одна тетка. Но это еще ничего не доказывает. Может, она ведьма!»

Я подошла к зеркалу и посмотрела в него. Так, в зеркале я вроде отражаюсь. Стало чуть спокойнее. Но потом вспомнила – это вампиры в зеркалах не отражаются, а как насчет призраков? И вообще – а вдруг я себе мерещусь? Надо, чтобы посмотрел кто-нибудь другой и подтвердил.

Родителей дома еще не было. Я взяла мобильник и набрала номер Рыжика.

– А, это ты, Гелька, – холодно сказал бойфренд, демонстрируя голосом, что мне придется очень постараться, чтобы он меня простил.

– Слышь, Рыжий, очень важный вопрос! – сразу перешла я к делу. – Ты не замечал последнее время во мне ничего странного?

– Да ты вообще стала странная! – с жаром заорал Рыжик. – На себя не похожа!

– Черт! – в отчаянии воскликнула я. – Ну вот, все подтверждается!

– Гелька, у тебя проблемы? – у Рыжика снова переменился тон. – Давай я приеду! Мы вместе все обсудим, поговорим. Ты мне расскажешь, что тебя гнетет… Я тебя утешу…

– Э… Понимаешь, Рыжик…

Бойфренда мне сейчас видеть не хотелось. И уж тем более рассказывать о том, что меня гнетет (а следовательно, и о Саше). Почему-то мне казалось, что Рыжика эта тема не вдохновит.

– Понимаешь… я не могу сейчас с тобой встречаться.

– Почему?!

Я тяжело вздохнула. Блин, зачем я ему позвонила!

– Рыж, у меня сложный период в жизни. Мне надо побыть одной, разобраться в себе…

– Вот так, значит, – зловеще сказал Рыжик. – Не хочешь меня видеть…

Судя по его тону, он опять что-то неправильно понял.

– Ладно, разбирайся. Только не очень долго. А то ведь и я разобраться могу…

И, не прощаясь, бросил трубку. Ну что за чучело…

Итак, первая попытка проверки ничего не дала, только испортила настроение. Я приказала себе успокоиться. Эка важность, призрак! Зомби я уже побывала, и ничего страшного, выкрутилась…

Я пошла на кухню и со вздохом поставила на плиту чайник. С улицы доносилось нестройное многоголосое мяуканье. Местная кошка вырастила в подвале целую стаю черных котят, которые теперь каждый день устраивали у нас во дворе гонки с препятствиями и бои без правил. В последнее время котята повадились сидеть в засаде под кормушкой для голубей, неподвижные и незаметные, как маленькие черные привидения…

А это мысль!

Кошки видят призраков – это всем известно. Если кошка при виде меня испугается…

Я быстро собралась и вышла во двор. Черные бандиты собрались возле подвального окна и что-то алчно пожирали с газетного листа. Я присела на корточки перед ближайшим котенком и завела:

– Кис-кис-кис…

При виде меня котята замерли, вздыбились, а потом сорвались с места и дунули в подвал. На газете осталась вонючая тухлая селедка.

Я вернулась домой неуспокоенной. На плите кипел чайник. Я автоматически выключила его, достала из буфета чашку…

Вещи я брать могу. Ну и что? Мне вспомнился фильм «Привидение». Может, я полтергейст?!

Несколько минут я всерьез обдумывала свои жизненные перспективы в форме полтергейста. Говорят, он появляется только в тех домах, где есть подростки. Любопытное совпадение…

Налив себе чаю, я еще долго сидела и припоминала все, что знаю о призраках и их привычках. В голове упорно вертелась только какая-то «тень отца Гамлета». О-кей. Гамлет так Гамлет.

Я пошла в кабинет и вытащила из книжного шкафа собрание сочинений Шекспира. Итак, тень… Горацио сообщает Гамлету, что стражники уже которую ночь видят на крепостной стене призрака. «Посмотрим, посмотрим», – отвечает Гамлет, идет на стену и в шоке узнает своего отца. И говорит ему…

Ага, вот оно что! Призраки не могут сами обращаться к людям – ждут, пока их позовут. Односторонняя связь. Вот он, четкий критерий призрака: пока ко мне не обратятся, я ответить не могу… Я их вижу, они меня нет…

И тут я сообразила: а у метро-то было все наоборот! Пока я не наорала на ту тетку, она меня не видела. Значит, это не я призрак! Призраки – все остальные люди!

Несколько минут в голове витали пугающие видения мира, где все внезапно умерли, а в живых остались только мы с Сашей. Например, из военных химических лабораторий вырвался на свободу какой-нибудь смертоносный вирус, и в одно мгновение…

Волевым усилием я приказала своему воображению заткнуться и начала рассуждать рационально. В принципе, что такое призрак? Именно так воспринимают друг друга существа из разных миров. То есть, если те люди на «Пионерской» не привидения, значит, мы просто существуем в параллельных вселенных, что, кстати, науке не противоречит. Один вопрос – откуда на Комендантском возьмется параллельная вселенная?

Наконец в голове вспыхнул свет. Я знала только один мир, в точности похожий на Комендантский аэродром.

Пятно Страха!

Да мы же с Сашей там сегодня побывали!

Как же мы в него попали? Где-то случайно возник вход, и мы через него прошли, а я ничего не заметила! Где же, где?!

Под утро мне приснился яркий, пугающий сон. До самой последней секунды перед пробуждением я была уверена, что все это происходит наяву.

Я стояла во дворе стройплощадки на Комендантском с ракетницей в руках, напротив входа в зубчатую башню, и не отрываясь, смотрела в его темный провал. Как тогда Саша – в неизвестность за дверью своей квартиры. Я ждала появления демонов, чтобы убить их, всех до единого. Они были там, внутри. Кровь стучала в ушах от гнева и возбуждения. Я чувствовала себя бесстрашной и бесконечно сильной. Но сила эта была, как натянутая струна – чуть перетянешь, и вмиг все лопнет, не останется ничего. Словно я поймала огромную океанскую волну, и скольжу на ее гребне к берегу, чтобы разбиться на ступенях недостроенного крыльца. И вот из темноты мне навстречу выступила первая фигура…

«Для самурая главное – непосредственность», – вспомнила я, вскидывая ракетницу. И тут я узнала выходившего – это был Саша. Он смотрел на меня…

Время остановилось, каждая секунда превратилась в час… и еще не успела во мне вспыхнуть радость узнавания, как я поняла, что поздно – палец уже надавил на спусковой крючок…

Я очнулась в незнакомом доме. Приоткрыла глаза, посмотрела по сторонам мутным взором. Обнаружила, что лежу одетая на кровати, поверх покрывала. Кто-то снял с меня обувь и накрыл пуховой серой шалью. Пошевелилась – тело немедленно отозвалось болью. Ныла голова, спина, локти. Я осторожно подняла руку и прикоснулась к затылку, где болело сильнее всего. Нащупала мощную шишку. И, кажется, не одну. Но вроде бы, ничего смертельного.

Определившись с состоянием здоровья, я окинула быстрым взглядом помещение. Прежде я тут точно не бывала. Деревенский или дачный дом – дощатый пол, дешевые бумажные обои с абстрактным узором, створка окна приоткрыта, снаружи солнце играет в зелени. У окна полированный круглый стол под чудной скатертью из вологодских кружев, на столе ветка цветущей сирени в фантазийной керамической вазе. Откуда-то волнами наплывал вкусный знакомый запах – остывающая после обжига глина. Надо мной уютно тикали часы – тик-так. Неторопливое деревенское время. Я взглянула на часы и резко села в постели. В голове плеснулась боль, но я этого даже не заметила. Часы были тоже керамические, в виде оскаленной морды хищного зверя.

В углу комнаты раздался шорох. Я повернулась на звук и замерла. В большом кресле у дверей сидел… Сначала показалось – огромный кот. Но через мгновение я узнала демона. Мохнатый монстр сидел, подобрав под себя тонкие лапы и свесив до пола омерзительный лысый хвост… и вязал на спицах! Причем очень ловко. Спицы так и мелькали. Демон казался полностью поглощенным своим занятием. Окончив ряд, он отложил вязание, поднял голову и уставился на меня.

Я сглотнула. На морде твари были очки. В золотой оправе.

Демон повернулся к двери и резко что-то прострекотал. В глубине дома раздались шаги, и в комнату вошел Лесник.

Демон указал когтистой лапой на меня, что-то пискнул.

– Ага, очнулась наконец?

Демон по-кошачьи потерся головой о руку хозяина, соскользнул с кресла и хотел было выскочить из комнаты.

– Сиди, сиди. – Лесник поймал демона, посадил обратно в кресло. – Работай, любимая. Ты нам не помешаешь.

– Здравствуйте, – пробормотала я, спуская ноги с кровати.

– Здравствуй, коли не шутишь.

Лесник окинул взглядом комнату, выбрал плетеный стул, поставил его напротив кровати и уселся верхом, положив руки на гнутую спинку.

– Уж извини, что пришлось тебя так бесцеремонно сюда доставить, – сказал он (разумеется, безо всякого раскаянья в голосе). – Времени на официальные приглашения не было. А дело безотлагательное.

Я взглянула в холодные глаза Лесника, потом на демона, мирно вяжущего в кресле, и почувствовала, что по спине пробежали мурашки, несмотря на теплую пуховую шаль. Значит, демоны притащили меня в дом к Леснику, да еще и по его приказу. Ой-ой…

– Где Саша? – глухим голосом спросила я. – Что вы с ним сделали?

Лесник не ответил. Несколько мгновений он рассматривал меня, как будто пытаясь влезть внутрь моих мыслей.

– Среди мифологических систем, – заговорил он спокойным, негромким голосом, – попадаются довольно любопытные построения. К примеру, концепция злого бога. Многие из людей полагают, что мир создан Богом. Но некоторые считают, что этот бог был злым. Эта мысль, между прочим, вполне закономерна. Если бы создатель мира был добрым – тогда откуда в нем столько зла?

Я молчала, не понимая, к чему он гнет. Украдкой бросила взгляд на открытое окно. Нет, слишком далеко…

– Возникает вопрос – а зачем злой бог создавал свой мир? Из любви ко злу, из примитивного желания насладиться мучениями его обитателей? Или, может, он просто хотел поставить эксперимент – вроде как на подопытных крысах?

Демон в кресле поднял морду и что-то прошипел. Я напряглась, но странная тварь вскоре снова вернулась к своему вязанию.

– В этом аспекте особенно интересны религиозные представления жителей мира, созданного злым богом, – продолжал неторопливо философствовать Лесник. – Как в любом мире, среди них найдутся атеисты. Они скажут – никакого злого бога нет, это суеверие. Мир самообразовался таким, какой он есть, и его не изменишь.

В коридоре прошуршали быстрые легкие шаги. Галушкина подслушивает под дверью? Или другие демоны?

– Другие скажут – если злой бог мучает нас, на это, наверно, есть серьезная причина. Должно быть, мы чем-то провинились перед ним. Мы, правда, не помним за собой никакой вины, но богу виднее. Не может же быть, что мы страдаем просто так! Мы хотим страдать со смыслом! А есть третьи. Они вообще не хотят страдать. Они хотят освободиться… Как это можно сделать? Назови три способа! – неожиданно обратился ко мне Лесник.

– Э-э…

– Понятно. Ладно, подскажу. Можно покончить с собой. Можно уничтожить мир. И наконец – можно убить злого бога.

Лесник опять замолчал. Мне показалось, что он ждет от меня какой-то реакции.

– Вы такие страшные вещи говорите, – осторожно сказала я, плотно заворачиваясь в шаль. – Я ничего не понимаю. К чему вся эта мифология?

Лесник встал и принялся расхаживать туда-сюда по комнате. Половицы скрипели под его тяжелыми шагами.

– В вашей академии считают, что так называемое Пятно Страха первым нашел Дамиров, – неожиданно сменил он тему, остановившись возле кресла. – Это не так. Первый обнаружил этот домен я. Когда он только-только появился. Это было не так уж легко. Поначалу Пятно было призрачным.

– Как это? – удивилась я.

– Самый натуральный призрак. Мираж. Домен очень долго был в состоянии миража. Как пленка поверх мира, а материи никакой. Колоссальный мыльный пузырь. Мы за ним почти год наблюдали… Мы с женой. Не могли понять, кто его творит. Нам было очень интересно. Часами спорили, все пытались догадаться, каков из себя его мастер и что он за шутку затевает…

– Может, этот домен сам собой завелся? – предположила я.

Слова Лесника меня настолько заинтересовали, что я даже забыла про демона в кресле.

– Само по себе ничего не происходит, – сурово ответил мастер-одиночка. – Домен рос, становился все сложнее и обширнее, обрастал подробностями… И в один прекрасный момент вдруг стал материальным. А демиурга мы по-прежнему не видели. Наконец жена забеспокоилась. Она сказала, что этот домен может быть опасен, что ей не нравится, – как она выразилась – «настроение его создателя»… Что надо обязательно найти его. И вот месяца три назад она пришла домой очень довольная. Сказала, что наконец напала на след демиурга, что я удивлюсь, когда узнаю, кто это… И тем же вечером пропала.

Пока я ее искал, появились бульдозеры, котлован, и домен стал недосягаемым. Так что мне было уже не добраться до демиурга, если бы я даже захотел. А потом в моем лесу завелись демоны.

Я далеко не сразу понял, что за твари бродят вокруг моего дома. Пугают дочку, шныряют по лесу, подкарауливают на тропинках, пытаются пролезть внутрь… Им трудно было объяснить – ведь голос у них тоже отняли…

Лесник повернулся к твари в очках и погладил ее по голове.

– В общем, хорошо, что я ее не убил. Хотя вполне мог…

Демоница в золотых очках привстала в кресле, что-то просвиристела и успокаивающе погладила его по руке. До меня наконец дошло.

– Так это ваша жена?!

– Хозяин Пятна постарался на славу, – с горечью продолжил Лесник. – Жестокая шутка – превратить симпатичную женщину в омерзительного крысоподобного монстра, сделав ее тем самым пленником своего домена. Я бы сам до такого не додумался. Хотя на все эти морально-этические Кодексы Мастеров, придуманные в Академии, мне наплевать, но некоторые вещи я бы делать не стал. Просто потому что я человек… а не демон.

Я во все глаза смотрела на демоницу. Она оскалилась мне в ответ. До меня вдруг дошло, что это она так улыбается.

– Погодите! – мои мысли вернулись к нападению на детской площадке. – Остальные-то демоны откуда взялись?

– А моя жена – не единственный мастер, кто пытался добраться до демиурга Пятна Страха.

Лесник прекратил свои блуждания и снова сел на стул. В каждом его движении чувствовались сила и стремительность. Я подумала, что он даже больше похож на хищного зверя, чем его превращенная в монстра жена.

– Моя жена провела большое расследование, – заговорил он почти спокойно. – Когда-нибудь она мне о нем расскажет, но теперь я могу только реконструировать ход событий. Она изучала структуру Пятна Страха, анализировала законы, по которым он создавался, несколько раз ездила в Академию консультироваться. Так, она выяснила, что по методу постепенного перерастания иллюзии в реальность, иначе называемого «методом Эшера» – работали только в одном училище города – на проспекте Авиаконструкторов, сто четырнадцать. Это был авторский курс некоего Савицкого. Жена связалась с преподавателями Чистого Творчества из этого училища. Сам Савицкий бесследно исчез в позапрошлом году, но остались его бывшие коллеги и ученики.

Мое сердце пропустило удар. Так вот куда он гнет! Дальше я слушала с нарастающим ужасом, чувствуя, как все тело охватывает липкий, потусторонний холод.

– Несколько раз она встречалась с ними, собирала сведения…

По загорелому лицу Лесника пробежала судорога.

– Уходя тем вечером из дому, она была такая радостная… Я даже завидовал ей белой завистью. Ее азарту исследователя на пороге открытия. Она сказала, что нашла демиурга. Я спросил ее, кто он. Жена не ответила – только пообещала, что скоро она приведет его к нам в гости. «Ты будешь очень удивлен», – сказала она.

Я сказал, что беспокоюсь за нее, и предложил пойти вместе. «Не беспокойся, – ответила она. – Никакой опасности нет. Это не злодей, а просто одинокий, испуганный ребенок. Ему требуется поддержка, а не прессинг. Тревожиться надо не за меня, а за него. И к тому же, – добавила она, – я беру с собой нескольких мастеров, которые его лично знают. Они тоже захотели пойти со мной».

Ты, наверно, слышала, что в том училище на Авиаконструкторов возникли проблемы – дети постепенно теряли Дар. Учителя беспокоились, не могли доискаться причин, а когда жена рассказала им об этом домене, захотели разобраться сами…

– Но почему они никому не сказали? – задала я давно мучивший меня вопрос. – Ни коллегам, ни начальству? Пошли тайком, как школьники…

– Ваши мастера – это замкнутое сообщество, – сказал Лесник. – Они живут по принципу – свои проблемы решаем сами. По идее, они должны были сообщить наверх – директору школы и в Академию. Но директриса и была одной из пропавших…

– А почему они не сообщали в Академию?

– Думаю, они просто не видели опасности – именно потому, что лично знали демиурга. Учителя помнили того бездарного прогульщика, которым он был, – или прикидывался, – два-три года назад. Жена спешила на помощь к затравленному, обиженному мальчику, который не понимает, что происходит с окружающим его миром. А наткнулись они на нелюдя, который их ненавидел… Что было дальше, ты уже знаешь – назад они не вернулись.

Лесник задумчиво посмотрел в окно и тихо произнес:

– Один из учителей больше никогда не будет заниматься демиургией. Он сегодня погиб.

В комнате застыло молчание. Мне было очень неуютно.

– Так вы подозреваете, – с трудом заговорила я, – что это все устроил… Савицкий?

– Не прикидывайся дурочкой, – резко сказал Лесник. – Пятно Страха – работа его верного ученика, твоего приятеля Хольгера. Савицкий только направлял его, что, впрочем, не снимает с него вины. Возможно, он тоже приложил к этому руку, но пока я его следов не нашел. Внутри домена его нет, он где-то прячется…

– Не тратьте время. Савицкий умер.

В меня впился взгляд, острый как скальпель.

– Откуда ты знаешь? Хольгер тебе сказал?

– Нет. Он был убит на моих глазах два года назад. Его дематериализовал профессор Хохланд.

– Хохланд? – в глазах Лесника промелькнуло любопытство. – Известный алхимик? Я читал его статьи. Он ведь, кажется, тоже пропал…

«Ну кто меня тянул за язык?» – тоскливо подумала я. На самом деле, никто, кроме меня и Эзергили, и близко не догадывался, что именно случилось с Хохландом. Даже Джеф узнал о случившемся со старым хрычом только с моих слов. По официальной версии, Хохланд пропал без вести в результате собственных экспериментов по демиургии, ушел в домен и не смог вернуться. Такое иногда случалось.

– Он погиб в своем домене, во время трансформации, – неохотно сказала я. И быстро добавила: – Это был несчастный случай!

– Неважно, – отмахнулся Лесник. – Раз Савицкий мертв, ответ однозначен. Хозяин Пятна Страха – Хольгер.

Я вскинула голову.

– Не может быть! Сашу никогда не учили демиургии!

– Откуда ты знаешь? А Савицкий? – напомнил Лесник. – Мне сказали, они занимались частным образом после того, как Хольгера выгнали из училища.

Я ничего не могла возразить. Это была правда. Саша мне когда-то сам об этом говорил.

– Ну допустим… Но я все равно не понимаю, как бы Саша смог превратить людей в монстров? Я никогда не слышала, что кто-то мог провести такую сложную трансформацию…

– Хольгер применил очень остроумное решение. Он не менял их тела – просто в мире Пятна у них крысиный облик. А наружу они выйти не могут, пока он их от этого облика не избавит.

– Так вот почему демоны хотят его убить!

– Да. Тебе, как демиургу, это должно быть понятно. Убийство демиурга влечет за собой разрушение домена.

– Но они тогда тоже погибнут?

Лесник покачал головой.

– Будет разрушена только материя этого домена. Погибнут крысы. Люди – останутся. Беда только в том, что в собственном домене Хольгера убить практически невозможно. Сегодняшнее нападение было обычным отвлекающим маневром. Истинной целью было похищение тебя. И то удалось дорогой ценой. Поэтому «демоны» ищут пограничные зоны. Их уже довольно много – проходы, лазейки, тайные тропы. Хольгер создает их постоянно, хаотически и безо всякого смысла. Некоторыми пользуется часто, другими – редко или никогда. Обычно оборотни подкарауливают его на самой границе домена, где он максимально уязвим. На прошлой неделе они весьма удачно напали на него на свежей тропе у входа в метро, и если бы не твоя несвоевременная помощь, скорее всего, через пару дней добили бы его в квартире…

Лесник говорил обо всем этом так спокойно, что мне стало по-настоящему страшно. Заметив мое выражение лица, он сказал:

– Ты, наверно, удивляешься, почему я не могу попросту поехать к Хольгеру домой и свернуть ему шею?

– Еще чего, я о таком даже не думала!

И в тот же миг я поняла: Лесник запросто способен это сделать.

– Не буду скрывать, у меня руки чешутся придушить Хольгера, – хладнокровно продолжал Лесник. – Но пока есть шанс решить это дело без крови, я не буду его убивать. Исключительно потому, что меня просила об этом жена.

– Что значит «без крови»? А как же демоны?!

– Разница есть. Убийство в домене – это всего лишь иллюзия. Человек остается жив. Но больше ни Чистого Творчества, ни доменов. Тебя навсегда отрезает от этого. Жизнь творца заканчивается. Начинается заурядное, тупое существование потребителя. Хольгер вернется на свою стройку и станет самым обычным, безобидным рабочим. Или уйдет в уголовники, или в дурдом – это уже не мои проблемы…

В голосе Лесника прозвучала нотка презрения.

– Не думаю, что человечество от этого много потеряет. Это Пятно Страха – далеко не шедевр. Сделано топорно, по дилетантски, со всех сторон нитки торчат, многое пущено на самотек, куча заимствований, собственной фантазии ни на грош… И куда ни глянь, отовсюду выпирают эгоизм, самолюбование, комплекс непризнанного гения, обозленность на весь мир и одновременно страх перед реальностью…

– Нет! – решительно возразила я. – Если там все как вы говорите, то демиург – не Саша. Я знаю его лучше вас. Саша ничего не боится, и он абсолютно не эгоист. Наоборот, ему ничего не нужно лично для себя! Он вообще… (мне вовремя вспомнилась «Книга Самурая»)…ведет себя по жизни так, как будто уже умер!

Все время, пока я выступала с этой защитной речью, Лесник скептически покачивал головой.

– Хотите, поговорю с ним? – предложила я. – Вы ведь ради этого меня сюда притащили? Я просто спрошу его…

Лесник мотнул головой.

– Он ни за что не признается. Тот, кто создал эту дрянь, действовал по четкому плану, и Пятно появилось не вчера. Это большая работа. У Хольгера есть свои тайные цели, имей это в виду. Пока он считает тебя своим союзником – он и дальше будет дурить тебе голову. И изображать дружбу. Уж не знаю, в каких целях. Но однажды ты заметишь слишком много лишнего… Или начнешь мешать… Или просто надоешь ему. И тогда ты поймешь, каков он – злой бог…

Домой я вернулась, когда уже начинало вечереть, усталая и расстроенная. Всю дорогу от Удельного парка до улицы Савушкина я продолжала мысленно спорить с Лесником, приводя все новые аргументы в Сашину защиту. Я не хотела верить ни единому слову Лесника, но в глубине души понимала, что поздно – он меня уже убедил. И сколько бы я не повторяла себе: «Саша совсем не такой! Этого не может быть!», внутренний голос тихо возражал: «Может, еще как может…»

Как нарочно, родители целый вечер не желали оставить меня в покое. Папе приспичило устроить семейный совет по поводу моего грядущего поступления в Академию. Мама допекала, начала ли я готовиться, взяла ли в Академии список вопросов к вступительным экзаменам, заполнила ли все бумажки, и прочее в том же духе. Я с трудом отделалась от них, едва не поругавшись, и заперлась в своей комнате с телефоном. Позвонила Саше домой, но трубка ответила только долгими гудками. Я не особо встревожилась. Почему-то так и думала, что его не застану. И даже, как ни удивительно, испытала облегчение. Вот взял бы он трубку, и что бы я ему сказала?

«Да мне просто страшно!» – поняла я вдруг.

Несколько минут я пыталась разобраться, боюсь ли я за Сашу, или боюсь его самого, или то и другое одновременно. Эх, надо было слушать папу… и не ввязалась бы в чужие проблемы. Недаром меня родители предостерегали… От ерунды, банальной шизофрении, а на самом деле все гораздо страшнее. Больную душу можно вылечить, но что делать с коварной, лживой, жестокой душой? Душой, отравленной злом, которая этим злом сознательно наслаждается? Ведь, по описанию Лесника, именно таков Саша Хольгер!

Хотелось выплакаться на надежном мужском плече. Я вытерла набегающие слезы и набрала телефон Рыжика. После десятого гудка в трубке наконец раздалось сиплое «Алё».

– Рыжик! – сдерживая рыдания, воззвала я. – Мне так плохо! Срочно приезжай!

В трубке долго сопели, а потом, к моему глубокому изумлению, заявили:

– Сейчас приехать не могу. Я не выспался. И вообще меня тошнит.

У меня как-то сразу пересохли слезы.

– Что это ты не выспался, а? Небось, всю ночь гулял?

– Вот именно, – с вызовом сказал Рыжик. – Ходил в клуб.

– А я?! Почему меня не позвал?!

– Мужчине надо испытать в жизни всё! – пафосно произнес Рыжик заранее заготовленную фразу.

Я чуть не задохнулась от возмущения.

– Да ну тебя к черту!!! – рявкнула я, когда ко мне вернулся голос, и с грохотом бросила трубку.

Почти сразу раздался ответный звонок. Телефон звонил еще раза три, но трубку брать я не взяла. Сидела и злилась. Потом мне стало смешно. Испытать ему, видите ли, надо… Просто решил мне отомстить за то, что вчера с ним встретиться отказалась. Испытатель, блин, нашелся!

Как ни странно, «беседа» с бойфрендом меня успокоила. И еще… помогла кое-что для себя уяснить в наших с ним отношениях.

«Вот если бы я была по-настоящему влюблена в Рыжика, – подумала я, – то сейчас бы ужасно страдала. Типа, наверняка он кого-то завел! Или собирается завести (зачем еще такие парни, как Рыжик, ходят по клубам?). А я вместо этого на него обиделась. Бог с ним, пусть испытывает, что ему там хочется – но почему меня-то не пригласил?! Прекрасно ведь знает, как я люблю танцевать! Это не по-дружески!»

Так что, если вдуматься, мы с Рыжиком просто друзья. Тусовки и поцелуи – это ведь не любовь?

А кстати, что такое любовь?

Внезапно в голову пришла удивительная мысль – было ли любовью то, что я испытывала к Саше Хольгеру в позапрошлом году? Или я принимала за любовь всепоглощающую тягу к красивому равнодушному мальчишке?

А… то, что теперь?

Мне опять стало страшно. То, что определенно возникает сейчас между мной и Сашей, совсем не похоже на влюбленность. Оно гораздо хуже. Не видя обычных признаков романтического увлечения, я расслабилась, не почувствовала опасности, пока еще было можно… а теперь, кажется, уже поздно. В моем чувстве к Саше нет ни счастья, ни нежности, а только страх и боль. Мы оба захвачены какой-то внешней силой, как будто потоком во время наводнения, который куда-то нас тащит…

Неожиданно я с содроганием вспомнила слова Лесника, которые он сказал на прощанье, выпроваживая меня из своего леса:

– Хочешь – передай Хольгеру, хочешь – нет. Просто имей в виду. Если в Пятне Страха погибнет еще хоть один «демон», я начну принимать меры сам.

«А Саша хоть сам-то знает, кто такие демоны? – подумала я вдруг. – Надо предупредить его! Чтобы он случайно еще кого-нибудь из них не убил. С Лесником ему точно не справиться…»

Но где я его буду искать?

Неожиданно со дна души поднялась какая-то буря чувств: беспредметная ярость, отчаяние, обида, смешанные с ощущением невероятной усталости. Куда пропал Саша? Я тут мучаюсь, а он где-то шляется! Почему он не звонит сам? Неужели ему совершенно наплевать, что со мной произошло?!

И тут снова раздался звонок. На этот раз – звонок в дверь.

Каким-то внутренним чувством я сразу поняла, кто это, и кинулась в прихожую, чтобы открыть дверь первой. Но выскочив в коридор, поняла, что опоздала – меня опередила мама. В дверном проеме стоял Саша Хольгер. Выглядел он плохо, неряшливо – бомж, да и только. Наверно, именно такой бы вид был у невыспавшегося похмельного Рыжика, если бы он таки явился ко мне с психологической помощью. Саша увидел меня, и выражение его лица сразу изменилось – как будто внутри отпустили сжатую пружину.

– У тебя мобильник почти весь день был вне зоны действия, – сказал он. – А по городскому твоя мама сказала, что тебя нет, но я не поверил.

– Я недавно пришла, – ответила я, не сводя с него глаз.

– Так! – раздался рев. – Опять он!

В прихожей появился разъяренный папа и кинулся на защиту своего драгоценного семейства.

– Я тебя предупреждал! Если еще раз тут появишься…

– Я рад, что ты жива, – сказал Саша, улыбаясь. Папу он проигнорировал.

Ответить я не успела.

– Хватит! Выметайся! – папа решительно вытолкал Сашу за дверь. Впрочем, Саша и не сопротивлялся. Щелкнул замок. Вся сцена заняла не более десяти секунд.

– Кажется, уходит, – с облегчением сообщила мама, прислушиваясь возле двери.

Папа перевел дыхание и обернулся ко мне.

– Что, доигралась, «мать Тереза»? Вот, пожалуйста, плоды твоей благотворительности. Я предупреждал, что этот псих начнет сюда таскаться! И что нам теперь делать – квартиру на охрану ставить?

Я молчала.

– Почему же он пришел? – подумала вслух мама. – Гелечка, надеюсь, ты ему не звонила?

– Нет, – сказала я. – Сама ничего не понимаю.

Папа пожал плечами и, недовольно ворча, ушел из прихожей. Я выждала, пока скроется мама, бесшумно надела кроссовки, схватила сумку и пулей выскочила за дверь на лестницу. Позади раздался папин вопль, но я уже неслась вниз.

Я успела. Саша ушел еще не очень далеко. Он только-только вышел из парадной.

– Саша! – закричала я, бросаясь к нему.

Он замер на месте, потом шагнул ко мне, обнял и прижал к себе изо всех сил.

Что-то случилось с миром, удивительное и окончательное, что-то изменилось навсегда. Не стало больше ни Рыжика, ни родителей, ни Лесника с его пустыми обвинениями. Я легко и радостно приняла новую реальность. Теперь мир состоит из двух половинок. Там – все они, с этого момента наши общие враги, а тут – мы с Сашей, одни против всех…

Саша оттолкнул меня, не разжимая руки, встряхнул и хриплым голосом спросил:

– Куда ты делась? Почему мне не позвонила?! Я всю Комендань обегал, труп твой искал…

С лестницы доносился топот. Лязгнула, открываясь, дверь парадной.

– Пошли отсюда скорее! – воскликнула я, утаскивая Сашу за собой.

Мы бегом свернули за дом в ближайший двор, пробежали его насквозь, сбавили темп только на соседней улице и дальше пошли быстрым шагом, без направления, куда ноги несут. Саша обнимал меня за плечи, как будто боялся, что если отпустит, то я исчезну. Мне казалось, что я иду по воздуху, а земля убегает из-под ног. Я чувствовала себя словно опьяневшей. Так не бывает. Это все происходит не со мной…

Саша вдруг убрал руку со моего плеча и отступил в сторону. Мир снова стал реальным.

– Что случилось? – испуганно спросила я.

– Ничего не будет, – буркнул Саша, уходя вперед. На меня он не смотрел. – Пошли, провожу тебя до дома.

Я догнала его и заставила остановиться.

– Но почему?!

– Ну как почему?! Разве сама не понимаешь? Меня могут убить в любой момент. Ты и так из-за меня чуть не погибла. А это только начало…

«Он боится за меня!» – с восторгом поняла я. Да какая разница, что со мной будет! Может, я того и хочу – чтобы меня убили вместе с ним. А лучше – вместо него…

– Я весь день, с тех пор, как тебя утащили, был словно не в себе, – продолжал Саша. – Метался по Комендани, как больной кролик – подходи и мочи голыми руками. Только позволь себе расслабиться, и сразу погибнешь. В «Книге самурая» так и написано…

– Да тьфу на эту книгу!

Несколько мгновений мы сердито смотрели друг на друга.

– Пошли куда-нибудь, – сказала я. – Мне надо рассказать тебе про демонов.

Мы сидели на кухне в квартире Хольгеров и ужинали. Вернее, ужинал Саша, а я просто ковырялась в тарелке. Мне было не до еды.

Таких фокусов, как демонстративный побег из дома, я еще не выкидывала ни разу, и теперь мучилась, не зная, как вести себя дальше и чего бояться. Представлялся отец во главе отряда милиции, взламывающий дверь и насильно увозящий меня от Саши. А если придет мама и станет рыдать под дверью? А если, наоборот, родители скажут: скатертью дорожка, ты свой выбор сделала, больше домой не возвращайся?!

Взгляд пробежался по запущенной кухне. Ну вот, сбылась мечта тети Наташи – я буду жить в квартире Хольгеров. Завтра, когда родители будут на работе, схожу домой и перенесу сюда вещи. И надо будет навести тут уют. Первым делом – пропылесосить жуткий палас в гостиной…

Господи, о чем я думаю!

– Ну, рассказывай.

Саша закончил с едой и закурил, глядя в окно. Вид у него был такой, как будто он принял какое-то решение. Больше он меня от себя не гнал, но держался отстраненно. Может, надеялся, что уйду сама, когда хорошенько осознаю, во что ввязалась.

Я постаралась взять себя в руки. Саша прав. Эмоции потом. Сделала бесстрастное лицо истинной самурайки, села рядом и сказала очень серьезно:

– Саша, тебе ни в коем случае нельзя больше убивать демонов.

– Почему?

– Демоны – это заколдованные люди!

Саша так удивился, что отвлекся от созерцания восходящей луны за окном и взглянул мне в лицо.

– Ни хрена… А чего они тогда ко мне лезут?

Вспомнив обвинения Лесника, я постаралась уловить в его голосе фальшь, но ничего не уловила. Нормальный тон, и резонный вопрос.

– Понимаешь, – объяснила я, – демоны считают, что их заколдовал… ты.

Саша захохотал. Очень естественный и довольно обидный смех.

– Кто это тебе сказал? – спросил он, отсмеявшись. – Они сами?

– Нет. Они не разговаривают. Мне сказал один демиург.

– Какой еще демиург?

– Его зовут Лесник. Никогда не слышал?

– Нет.

– Местный мастер реальности. Он живет… в Удельном парке.

– А при чем тут демоны?

– Ну, он их хозяин. Точнее, не хозяин, а… помогает им, что ли. Я точно не знаю, какие между ними отношения. Он попросил демонов притащить меня к нему, а потом сказал мне, что кто-то превратил его жену в демона, и поэтому он тоже хочет разобраться…

Саша прервал меня.

– Понятно, – резко сказал он. – Геля, да это же и был хозяин Пятна Страха! До тебя что, не дошло? Ну-ка расскажи про него все. Где, когда, каков из себя… Говоришь, Лесник? Запомним! Сам себе яму роет, сволочь! Я с ним расквитаюсь за все, за сегодняшнее, блин, в особенности…

Сашина вспышка гнева снова пробудила во мне подозрения. Я ведь точно знала, что Лесник не хозяин Пятна.

– Саш, ты извини, но… можно я тебя еще кое о чем спрошу? Только пожалуйста, не смейся…

– Мне, знаешь ли, не до смеха, – буркнул Саша, остывая. – Ну, что еще?

– А ты никогда не задумывался… Никогда тебе не приходила в голову мысль…

– Давай, не мямли.

– Что Пятно Страха тоже создал… ты сам?

Слова наконец были произнесены, и я жадно уставилась в лицо Саши, пытаясь найти там правдивый ответ. Сашино лицо изображало вполне искреннее удивление. И губы уже растягивались в насмешливой улыбке, хотя кое-кто только что обещал мне не смеяться.

На душе стало легче. Неужели Лесник все-таки возвел на Сашу напраслину?

– Это тоже тот лесной мужик сказал?

– Ага.

– Ну, тогда понятно.

– Ничего не понятно, – возразила я, скорее, чтобы убедить себя. – Ты ведь когда-то занимался Чистым Творчеством, и вполне мог…

– Давай закроем эту тему, – оборвал меня Саша. – Она для меня больная. Я уже несколько лет не имею к вашему Творчеству никакого отношения.

– Извини.

Несколько секунд мы молчали, не глядя друг на друга. Потом Саша сказал:

– Не создавал я никакого Пятна Страха. Честно говоря, я вообще толком не понимаю, что это такое.

– Я же тебе рассказывала…

– А, кроме того, даже если бы я каким-то чудом не утратил Дар, не стал бы я заниматься такими вещами. Что я, маньяк – превращать людей в монстров, а потом с ними же воевать? Да будь я демиургом, я бы их усилием мысли в порошок растер!

– Может, ты просто не умеешь.

– Естественно, не умею. Я ведь демиургии никогда не учился.

– А Савицкий? Разве он не учил тебя по своему методу… как его…

Саша ухмыльнулся.

– Ты ж сама видела, как он меня учил. «Сбегай за печеньем», «помоги развесить картины»… О Чистом Творчестве мы даже и не заговаривали. Теория и практика превращений – это для старших учеников, а я был второкурсник-недоучка… И вообще, как бы я мог это устроить? Я был иллюзионистом. А домен материален, и демоны тоже…

Что-то шевельнулось у меня в памяти. Забытый за ненадобностью, готовый ответ на Сашин вопрос.

– Метод Савицкого не разделял иллюзии и реальность, – сказала я. – Правда, я не очень понимаю, как у него это получалось. Может, ты в курсе?

Саша помотал головой.

– Слушай, у нас была самая обычная государственная программа обучения, от простых иллюзий к более сложным. Чем сложнее иллюзия, тем она реалистичнее, и тем труднее ее распознать, только и всего… Хватит уже о творчестве. Лучше расскажи, как добраться до дома этого «Лесника»…

Вот оно! Я вспомнила!

– Савицкий считал, что реальность и иллюзия – это одно и то же.

– Так не бывает.

– Бывает! Есть такая древняя теория, что весь мир – это одна всеобъемлющая иллюзия.

– Что за теория?

– Кажется, ее придумали эти… Буддисты.

В прошлом году основательно подсевшая на буддизм Эзергиль загрузила им всех своих знакомых, в том числе меня. Поскольку всякими религиями я никогда особо не интересовалась, индийская философия со свистом влетала мне в одно ухо, а вылетала в другое. Но какие-то крохи, видно, по пути все-таки осели.

– Буддисты, – морщась, повторил Саша. – Понятненько. Кришна Харе.

– Саш, ну я же серьезно!

– И я тоже. Откуда она взялась, эта всеобъемлющая иллюзия? Где прячется тот супер-мастер, который ее наводит?

Я покопалась в памяти.

– У них был бог иллюзий – Мара.

– Не слышал о таком. И что, он там самый могущественный?

– Вроде да…

– А при чем тут тогда Будда?

– Он как раз боролся с этим Марой… О! Он и развеял иллюзию! Потому-то он и победил!

– И каким же образом? – насмешливо спросил Саша, с ухмылкой наблюдая, как я сама себя загоняю в мифологические дебри. – Как можно развеять иллюзию, если она – это весь мир? Уничтожить вселенную, что ли?

– Он…

И тут мне вспомнился один замысловатый фильм, на который меня таскала Эзергиль прошлой зимой. В этом фильме все непрерывно несли заумь и превращались, один только Будда неподвижно сидел под баобабом и спокойно улыбался. В конце фильма злобный бог Мара, устраивавший все эти превращения, понял, что ему ничего не обламывается, и явился Будде, чтобы лично задурить ему мозги. Теперь, спустя год, до меня, наконец, дошло, о чем они там спорили. И что имел в виду Будда, когда доброжелательно сказал Маре: «Тебя на самом деле не существует», – и Мара, чертыхаясь, исчез, канул в какой-то пруд…

– До Будды доперло, что никакого Мары нет! – торжествующе объявила я. – И мира, понятное дело, тоже. Мир – это иллюзия, которую человек сам на себя наводит!

– Что за…

Сашино выражение лица вдруг изменилось. Он нахмурился и замолчал.

А ведь тот фильм с исчезновением Мары не закончился, с тревогой вспомнила я. Он шел еще минут десять. И все это время там что-то происходило… что-то совсем непонятное, но очень важное…

– Спасибо, – рассеянно сказал Саша, поднимаясь из-за стола. – Геля, пойду-ка я к себе в комнату. Мне надо кое о чем подумать…

И неожиданно вышел, бросил меня на кухне одну в компании объедков и пустых бутылок. Что я не так сделала? Что опять сболтнула не в тему?

Другая бы на моем месте уж придумала, как позаботиться о своем уставшем воине: еды бы гору наготовила, развлекла легкой застольной беседой, одновременно непринужденно наводя в доме порядок… А я накормила героя хилыми покупными салатиками да загрузила буддизмом. Нет, не выйдет из меня самурайка…

– Началось-то все давно, примерно через пару месяцев после того, как я бросил училище и перевелся в обычную школу. Помнишь, я рассказывал тебе о потере интереса к жизни, о том, что мир стал каким-то блеклым и бессмысленным…

– Да…

Я вспомнила о синем призраке, ушедшем через окно.

– Ты думал, что теряешь Дар.

Мы сидели на полу на кухне, с выключенным светом, как когда-то. Теперь кажется, что это было сто лет назад, или я вообще это выдумала. Саша устроился спиной к двери, уперев локти в колени. Я – опираясь спиной на край табуретки. Острая деревяшка врезалась мне в лопатки, сидеть на полу было холодно и неудобно. Зато не уснешь. За окном золотистой тыковкой висела летняя луна, а внутри, на кухне, все тонуло в сизом сумраке. Сашиного лица было почти не видно – какая-то белая маска в тени холодильника.

– Самая натуральная депрессия, хоть лечись. Все осточертело. Было ощущение, что с каждым днем жизнь становится все хуже и хуже. С чем бы сравнить? Как будто я остался за бортом, а корабль уплыл уже без меня. Одноклассники учились, занимались своими делами… в общем, жили. Жили и были счастливы, а я не мог. Какая-то стена образовалась между всеми остальными и мной. Меня куда-то звали, на что-то пытались подвигнуть. Я отказывался и все думал – зачем? Вот Артем мне потом говорил, что и он в моем возрасте пережил то же самое. Все вокруг упираются, локтями толкаются, бьются, куда бы получше устроиться, куда-то рвутся… А потом, годам у тридцати начинают, наконец, притормаживать, задумываться: а чего я достиг? А не упустил ли я что? А на фига мне вообще все это надо? Все приходят к этому вопросу, раньше или позднее. Вообще, судя по Тёминым рассказам, настоящая жизнь длится только до тридцати, а дальше можно уже не жить – все равно ничего хорошего не будет…

– Мне все это не нравится, – не выдержала я.

– Мне тоже, – мрачно подтвердил Саша.

– Нет! Мне не нравится то, что наговорил тебе Артем! По-моему, это какая-то чушь! То есть, для него это, может, и верно…

– Он просто умнее других и видит перспективу. Не хочет размениваться на крысиную возню за кусок протухшего сыра…

– Знаешь анекдот? «Вышвыривают ковбоя из бара, а он говорит – а мне пофиг, я все равно собирался отсюда уходить!»

Сашу мои слова явно задели.

– Ну да, – ядовито подтвердил он. – Меня вышвырнули. И что это меняет? Это только подтверждает точку зрения Артема, что это мир – отстойное, несправедливое место…

– Точка зрения лузера.

– Ну спасибо.

– Но ты тут совершенно не при чем, – опомнилась я. – Ты не слабый. Просто тебе не повезло с училищем…

– Да, Артем и об этом сказал. «Что это за жизнь такая, – говорил он, – если даже ты, такой крутой, талантливый парень, оказался в полной жопе! Что уж обо мне говорить! Если бы мы хоть жили в какой-нибудь цивилизованной стране…»

– Хватит, я поняла, – воскликнула я, видя, что беседа скатывается в сторону пошлостей вроде «валить из этой страны», – У тебя этот Артем через слово. Саша, прости, но я удивляюсь. Сидишь и пересказываешь тут банальные, да притом еще и чужие мысли, выдавая их за какие-то откровения!

Саша обиделся.

– Геля, – сухо сказал он. – Я буду тебе очень обязан, если ты перестанешь наезжать на Артема. Он еще в прошлый раз заметил, что ты на него безо всякой причины косо смотришь, но я не поверил, а теперь вижу, что он был, как всегда, прав. Я уже сто раз сказал, что он мой друг. Он мне помог пережить самое тяжелое время. Поддержал морально. Можно сказать, спас. Мне уже все было по фиг, хоть из окна кидайся, а он… все мне разъяснил, научил спокойнее относится к тому, что мир – дерьмо… Объяснил, что все это совершенно неважно и ничто не имеет значения. В общем, все то, о чем ты мне сама сегодня вечером говорила. Что мир – это иллюзия, что нет разницы между сном и явью… И тогда я как-то успокоился. На все забил, бросил школу и устроился вахтером на Северный завод.

Я с трудом удержалась от язвительного комментария. То, что Саша мне рассказывал, для него было очень важно. И я должна была его выслушать, нравилось мне это или нет.

В разговоре между тем возникла пауза. Саша мялся, как будто не решаясь в чем-то признаться. Я чувствовала, что ему неловко, может быть, даже стыдно…

– И вот в прошлом ноябре это и началось. Я работал по ночам. Сидел там то на проходной, то на территории, в облезлой бетонной коробке, и абсолютно ничего не делал… Только мечтал.

Саша произнес это все с такой виновато-вызывающей интонацией, как будто ожидал, что я сейчас достану из кармана пакет тухлых помидоров и начну его забрасывать.

– Ну и что? – удивилась я. – Ну, мечтал.

– А-а, – протянул он. – Я смотрю, ты меня не поняла. Да, ты же материалистка. Когда я говорю «мечтал», я имел в виду наведение иллюзий. Это не обычные выдумки, не сны и не галлюцинации, а нечто третье. То, с чем мы работали в училище. В принципе, наводить на себя иллюзии запрещено. С этим борются во всех училищах, но всех не проконтролируешь…

Я начинала понемногу понимать, и глаза у меня полезли на лоб. Наводить иллюзии на себя! О подобном я ни разу не слышала. Жалко, что у меня не было друзей среди иллюзионистов, и я никогда не интересовалась, чему и как их учат. Вот это новость…

– Не думай, что я какой-то извращенец, – быстро добавил Саша. – Создавать иллюзии самому себе – отличное развлечение. Нет ни одного ученика-иллюзиониста, который бы через это не прошел. Правда, есть опасность – к этому быстро привыкаешь и начинаешь жить в иллюзиях постоянно, особенно когда больше заняться нечем. Развлечение превращается в привычку, а потом – в зависимость. Этим заболевают многие иллюзионисты, и тут ничего не сделать. За наведение несанкционированных иллюзий на других могут привлечь, а на себя – попробуй проконтролируй. На Северном заводе у меня были отличные условия для создания каких угодно сложных иллюзий. Никто мне не мешал, и я мечтал всю зиму. Боюсь, что мои иллюзии были довольно однообразными… и деструктивными. Я просто упивался этими мечтами – подробными, яркими картинами разрушения, продумывал детали… Начиная от мечты любого двоечника – увидеть, как горит родная школа, заканчивая Северным заводом, который разравнивала в пыль орда бульдозеров… Кстати, «Катерпиллер Д-девять» – шикарная машина, правда? Валялся у нас на проходной журнал «Машины и механизмы», и случайно подвернулась на глаза статья… Я не старался выдумать что-то новое. Я думал о том, что меня окружает. И о том, как я это ненавижу. Завод, новостройки, людей… Если бы я только мог вообразить место, где всего этого нет – но, похоже, везде в мире одно и то же…

Я снова ощутила укол ревности – мне вспомнился Катькин сетевой дневник. Сходство полное. Да, они определенно продолжали переписываться. Бедный Саша! Как будто мало этого умника Артема, тут еще Погодина со своей любовью к всяческой чернухе…

– На самом деле, – продолжал Саша, – ближе к весне я с этими иллюзиями уже собирался завязать. Они начали меня напрягать. Я все время ощущал беспредметную тревогу. Почему-то в мозгах засела мысль, что мои иллюзии не исчезают, что они где-то невидимо накапливаются. Это было все равно, как недостроенный дом, и каждый раз, когда я опять начинал мечтать, к нему прибавлялся еще кирпичик. Иллюзии не оставляли меня ни во сне, ни наяву. А пока я думал, что с этим делать, они вдруг пропали. Или, скорее, я перестал их замечать. Привык, что ли?

– Наверно, это был тот самый момент, когда домен из иллюзорного стал материальным, – предположила я, пытаясь переварить все то, что мне рассказал Саша.

Вот так и появился город-призрак. Комендань, преломленная через Сашино сознание.

– А вскоре после этого появились демоны, и мне стало вообще не до иллюзий, – закончил Саша. – Я же не знал, что иллюзии стали реальностью и существуют отдельно от меня…

Следующие сутки я прожила очень странной жизнью. Все делали вид, будто ничего не случилось. Родители, обнаружив меня утром в квартире, ни слова по этому поводу мне не сказали – словно вчерашнего вечера и вовсе не было. То ли решили щадить мою гордость, то ли были настолько счастливы, что я вернулась… А может, спугнуть боялись – кто ее знает, надавишь на дочь, и опять сбежит, теперь уже с концами.

У меня между тем произошло самое натуральное раздвоение личности. Одна часть вела себя как всегда, вместе со всеми предаваясь лицемерию. Другая была полностью сосредоточена на Саше. Мысли о нем не оставляли меня ни днем, ни ночью. Иногда я ловила себя на том, что сижу и смотрю на телефон – ну позвони, скажи, что передумал, и через полчаса я буду у тебя…

Загипнотизированный телефон в конце концов позвонил. Из трубки донесся очень виноватый голос Рыжика. Бойфренд каялся по поводу клуба:

– Гелька, ну я же не предполагал, что тебя это так расстроит! Если бы знал, ни за что бы без тебя не пошел! Я уже решил, что тебе на меня совсем наплевать…

Сквозь не очень искреннее раскаяние отчетливо пробивались довольные интонации. Проверочка, значит, прошла успешно, устало подумала я.

– Гелька, не переживай, там все равно ничего интересного не было. Девчонки – просто террариум какой-то, одна другой страшнее. Мне там один курсант из Можайки сказал, что они этот клуб так и зовут – «крокодильник»…

Если бы Рыжик проявил ко мне хоть чуточку больше внимания, и вместо того, чтобы изображать бодрячка и сыпать шутками, просто спросил: «Что с тобой?», я бы не выдержала, заплакала и все ему рассказала. Да, у меня проблемы… У одного человека все очень плохо, и я не знаю, как ему помочь. Он совсем запутался и не хочет, чтобы ему помогали, но мне его все равно страшно жалко, и я боюсь за него…Потому что если он и дальше будет вести себя как герой-одиночка, то его просто сообща затравят наши академики. Если раньше собственноручно не грохнет Лесник.

И если бы Рыжик, вместо того, чтобы закатывать мне сцены ревности, сказал на это: «Давай попробуем решить твою проблему вместе», безо всяких там упреков, только с состраданием – о, тогда все действительно вернулось бы на свои места, плюс мое безграничное уважение к Рыжику и вечная ему благодарность.

– Слушай, Рыжик, – с трудом сказала я. – Можно тебя попросить об одной вещи? Умолкни, пожалуйста.

Рыжик осекся на полуслове.

– Слушай, Гелька, нечего меня затыкать – агрессивно сказал он. – Меня это все, честно говоря, уже утомило. С тобой общаться никаких нервов не хватит. Признайся наконец, что у тебя кто-то есть кроме меня, и покончим с этим!

Вместо ответа я бросила трубку на базу и крикнула, обращаясь к телефонному аппарату:

– У меня никого нет! Вообще никого! Я совсем одна!

На этот раз Рыжик не перезвонил.

Обнаружилось это так. Когда я, не сбавляя шага, свернула к лотку с газетами – чисто автоматически, глянуть, а вдруг что-то интересное, – то краем глаза заметила, как позади меня кто-то повторил мое движение, метнувшись влево. Я быстро оглянулась. Никого. Отошла на пару шагов от лотка и еще раз оглянулась. На этот раз преследователь не успел исчезнуть незаметно. Я отчетливо увидела силуэт человека – мужчины или парня, – шмыгнувшего за ларек с дисками.

Несколько секунд я пребывала в растерянности. Что за шпионские игрища? Что в таких случаях делают? Я обошла ларек вокруг, внимательно глядя по сторонам, но шпиона и след простыл. На площади возле метро толпился народ, кто у ларьков, кто возле входа в метро. Вычислить среди них преследователя было невозможно, учитывая, что я не видела его лица. Я плюнула и пошла дальше своей дорогой. Пересекла улицу Савушкина, свернула во дворы. Пару раз оглянулась, но преследователь теперь был осторожен и держался на дистанции – однако не отставал. Когда впереди показался родной дом, я, не таясь, вошла в парадную и в несколько прыжков взлетела на третий этаж, где на площадке все лето было настежь распахнуто окно.

Из окна открылся прекрасный вид на двор и шпиона, который вертел головой, потеряв меня из виду. Теперь уже было ясно, что это не мужик, а парень. Волосы у него были не платиново-русые и не ядовито-рыжие, а совсем темные, так что два самых очевидных варианта отпали. Кто же меня преследовал? Пока я напрягала зрение, парень вдруг решительно направился прямо к моей парадной, так что я едва успела отскочить от окна. Через несколько минут снизу донеслось характерное щелканье подбираемого кода.

Я легла грудью на подоконник, высунулась наружу и некоторое время наблюдала, как шпион мучает кодовый замок. Потом мне это надоело, и я крикнула:

– Эй! Код – два-три-восемь!

Шпион испуганно поднял голову, и я узнала Костика Малевича.

Сегодня ночью странное небо – словно готический свод из серого гранита. Высокие-высокие, пепельные облака напоминают слоистую штукатурку. Город окутала дымка, похожая на сухой холодный туман. Неприятная, тяжелая тишина, звуки умирают, едва родившись, вязнут в этом тумане, как в трясине.

Я вышла из дома около двенадцати. Дождалась, когда родители лягут спать, тихонько собралась и незаметно, ни с кем не споря, ушла. Как призрак. Я сегодня стану призраком. Этой безлунной серой ночью я иду в Пятно Страха, чтобы разделить с Сашей судьбу и остаться с ним до конца, каким бы он не был. Ухожу в другой мир… и может быть, оттуда уже не вернусь.

До Серафимовского кладбища мне удалось подъехать на позднем пустом автобусе. Я вышла напротив переезда, пересекла рельсы и быстрым шагом направилась в путь по «пьяной дороге». Костик сказал, что Саша перебрался в домен насовсем. Думаю, искать его надо на стройке, в зубчатой башне.

«Пьяная дорога» и днем-то не самое приятное место для прогулок, а уж ночью… Здесь промзона. Если кто привяжется, кричи, не кричи – никто не услышит. И не спрятаться никуда – по обе стороны глухие заборы. Безлюдье абсолютное. Со стороны кладбища дует ветер, волнами набегает шум деревьев, как будто морской прибой. В воздухе летает редкий тополиный пух. Я почти бегу, стараясь держаться в тени забора, время от времени вздрагивая от эха собственных шагов.

Не исключено, что я иду в домен зря. Саша может меня попросту не пустить. Или, увидев, сразу выгонит.

«Зачем ты пришла? – спросит он. – Что тебе здесь надо?»

И что я ему отвечу? Что вчера ночью, уйдя от него, совершила ужасную ошибку?

Конечно, Саша не просил меня остаться. Но я знала, что могу ему помочь, и – ушла. Бросила в самый тяжелый момент.

Простит ли он меня? Вполне возможно, что нет. Саша не выглядит человеком, который легко прощает.

Честно говоря, мне уже все равно, кто Саша на самом деле: расчетливая нелюдь со своими тайными целями (как заявил Лесник), или жертва чужих интриг (как полагает Эзергиль). Может, он и в самом деле ничего не знал. Я боюсь за него, и хочу быть рядом с ним, и мое место – там, в Пятне Страха…

Откуда здесь столько тополиного пуха – с кладбища нанесло, что ли? Белесые комочки липли к рукавам, лезли в глаза. Я вдруг заметила, что это не пушинки, а какие-то странные чешуйки, похожие на хлопья остывшего пепла. Поймала одну, и она мгновенно распалась в руках.

Только тогда я наконец обратила внимание, что асфальт выглядит неестественно гладким и светлым. Я наклонилась, прикоснулась к нему, и кончики пальцев утонули в пыли. Дорога была, как снегом, покрыта слоем бетонной пыли глубиной миллиметра два.

«Начинается, – подумала я, внутренне холодея. – Похоже, кое-кто работает с пространством…»

Я постояла мгновение, потом пошла дальше, стараясь не обращать внимания на падающие с неба белесые хлопья. В голове крутились разнообразные догадки.

Что же там творит Саша? Зачем ему этот пыльный «снег»? Может, у него где-то далеко был огромный пожар, и это действительно падает пепел? Или я сейчас прохожу через Серый мир? Впервые за последний год я пожалела, что так и не освоила навык перехода из обычного мира в Серый и обратно. Материалисты считали его лишним. Но Саша, будучи иллюзионистом по образованию, вполне мог им воспользоваться – например, чтобы отсечь иллюзии. Вот только зачем ему это?

Я была так поглощена строительством гипотез, что не сразу заметила, как к моему внутреннему монологу добавился еще один голос… А когда поняла, то остановилась как вкопанная. Меня застали врасплох! Кто здесь?!

Дорога была по-прежнему пуста. Только где-то вдалеке, за поворотом, словно работало радио: одинокий, резкий голос что-то неразборчиво, но очень эмоционально вещал невидимым оппонентам – спорил, убеждал, доказывал. То и дело голос замолкал, точно выслушивая встречные аргументы, а потом раздавался снова. Говоривший не удалялся и не приближался.

Когда первый испуг прошел, мне стало любопытно, и я пошла вперед, ускорив шаги. Повернув в очередной раз вместе с дорогой, я наконец увидела говорившего. Он шел впереди метрах в ста, примерно с той же скоростью. О моем присутствии, судя по всему, не догадывался. Это был немолодой мужчина в темном пальто – издалека я видела только прямую спину и седую голову. Он громко говорил сам с собой, энергично размахивая руками. При этом никаких собеседников поблизости не наблюдалось.

«Псих, – подумала я. – Или разговаривает по мобильнику через гарнитуру».

Догнать его, или не стоит? В конце концов, это вполне мог быть и обычный запоздалый прохожий…

Несколько минут я шла позади старика. Вдруг он оглянулся. Мы оба остановились, глядя друг на друга. Потом он помахал рукой, приглашая подойти.

– Сюда, сюда! – донесся смутно знакомый голос. – Тебе тоже будет полезно послушать!

Поколебавшись, я решила принять приглашение. Но, не дойдя десятка шагов, застыла в шоке.

Это был Савицкий. Точнее, его призрак.

Старый мастер выглядел совершенно так же, как и два года назад, в день своей дематериализации: мужественное, изрезанное морщинами лицо, крючковатый нос, яркие синие глаза. Снежинки опускались ему на голову и плечи – и падали дальше, сквозь тело, не задерживаясь.

– Здрасьте, – поздоровалась я издалека, не зная, что обычно говорят в таких случаях призракам. – Э-э… Давно не виделись… А что вы тут делаете?

– Неужели не видно – веду урок, – недовольным тоном сообщил Савицкий. – Урок практической и теоретической демиургии.

– Хм… А для кого вы его ведете?

– Для одного недоученного иллюзиониста, который и в гробу не дает мне покоя.

Я невольно оглянулась по сторонам. Никого, кроме нас двоих, поблизости не наблюдалось.

Между тем призрак Савицкого направился дальше. Мне не оставалось ничего другого, как догнать его и пойти рядом.

– Итак, мы говорили о создании домена, – продолжал начатую лекцию Савицкий, обращаясь куда-то в пустоту. – Начнем, пожалуй, с логики пространства, а затем перейдем к форме. Ну, и на закуску оставим заселение. Возражений нет?

Я промолчала. Невидимый «недоученный иллюзионист», очевидно, тоже.

– Под логикой пространства, – заговорил Савицкий тем тоном, которым он, очевидно, при жизни вещал с кафедры в Академии, – мы понимаем те отношения между физическими объектами, которые обычны для реального мира, и при нарушении которых возникают визуальные парадоксы, называемые еще иллюзиями.

Мне сразу захотелось записать это определение в тетрадь и обвести узорчатой рамочкой.

– Надо сказать, почти все мастера Чистого Творчества экспериментируют с логикой пространства и меняют отношения между объектами, каждый на свой вкус. Большая часть мастеров старой советской школы руководствуется при этом исключительно своей интуицией. Однако, есть так же прогрессивная западноевропейская школа Чистого Творчества, к которой принадлежу я сам. Это путь для тех, кто умеет не только творить, но мыслить. Для избранных, способных постичь – что и как они делают.

В России, к сожалению, тон задавал Корин, гениальный самоучка, благодаря заветам которого мы в основном и работаем по интуитивному принципу «что выросло – то выросло». Европейцам больше повезло – у них был великий Мориц Эшер.

Важный момент! Эшер страстно увлекался математикой, но при этом не забывал, что в первую очередь он – мастер иллюзий. Математик доказывает теоретическую возможность существования пятимерного пространства при помощи формул и уравнений. А Эшер говорил: «Хотите, я это самое пятимерное пространство вам нарисую?» И рисовал! Графические наброски великого мастера, которые профаны и считают его основным художественным наследием – неоспоримое свидетельство его гения. На этот счет я хотел бы привести следующую замечательную цитату…

Призрак Савицкого остановился, встал в позу и с выражением процитировал:

– Андрей… э… Михайлович! – я с трудом вспомнила его полное имя. – Тот, кому вы все это рассказываете – как его зовут? Случайно, не Саша Хольгер?

– Девочка, не сбивай меня с мысли, – огрызнулся Савицкий. – Итак, создание домена. Для начала нам надо сотворить пространство. Как мы это сделаем?

– Ну, первым делом… – я быстро вспомнила свои подзабытые занятия демиургией. – Надо создать сильную точку входа, а дальше пространство начнет разворачиваться само…

– Никаких «само»! – в ужасе затряс головой Савицкий. – Школа Эшера не признает самотека! Только научный подход!

Савицкий приосанился, взглянул в небеса и с интонацией лектора продолжил:

– Да будет вам обоим известно – все, без исключения, домены строятся на принципах неевклидовой геометрии. Разумеется, обычному мастеру, работающего по принципу «один попугай сдох – другого купим», знать об этом совершенно необязательно. Но мы-то с вами, господа, мыслящие личности! Давайте взглянем на типичную структуру домена…

Савицкий остановился, опустился на корточки и принялся пальцем чертить в пыли круг, наполненный дугами. Ближе к краям дуги множились, пересекались и постепенно сходили на нет.

– Здесь, – заговорил он, – схематично представлен один из двух видов неевклидового пространства, описанных французским математиком Пуанкаре. Чтобы понять особенности этого пространства, представим, что ты сама находишься внутри этого круга. Законы его существования таковы, что по мере перемещения от центра круга к его границе твой рост будет уменьшаться также, как уменьшаются дуги на данной картине. Вопрос – сможешь ли ты дойти до границы круга?

– Думаю, нет, – сказала я. – При таком подходе круг становится бесконечным.

– А что самое забавное, – подхватил Савицкий, – находясь в таком пространстве, ты не заметишь ничего необычного в нем по сравнению с обычным евклидовым.

Мне вдруг стало не по себе. О чем это он? Уж не намекает ли, что я никогда не дойду до зубчатой башни? Буду идти, и идти, а она все так же будет маячить на горизонте…

– Да, непросто выбраться из такого мира, – с довольным видом проговорил Савицкий, поднимаясь с корточек. – Но возможно. Как же это сделать?

Я наклонилась и посмотрела на схему. По краям дуги сливались в сплошное мельтешение линий, зато в центре было почти пусто…

– А почему в центре круга пустое место? Оно что-то означает?

– В десятку! – воскликнул Савицкий. – В центре круга находится белое пятно. Математики называют это пятно особой точкой, где пространства не существует. Что же мы делаем, чтобы создать в этом месте выход?

Я скромно промолчала.

– Конечно, замыкаем его на себя! – укоризненно взглянув на меня, сказал Савицкий, наклонился, и что-то начиркал в середине. – Самым простым способом для художника способом – ставим свой автограф!

– Ловко…

– Теперь здесь у нас выход. Запомни – выход из любого домена всегда в центре. Только из наших мастеров, живущих по принципу «а кто оно такое, вырастет – само решит», мало кто знает, где находится центр даже в его собственном домене. Не говоря уж о чужом. Пошли дальше…

Мы свернули за очередной корпус Северного завода. Лекция Савицкого очень меня заинтересовала. Почему же у нас в училище не преподают ничего подобного? В голову лезли разнообразные ассоциации и воспоминания. Именно так – в виде бесконечного круга с выходом по центру, – выглядел Мир Поля, домен Хохланда. Уж не Савицкий ли его конструировал? А кто? Не сам же Эшер? А Хоразон? Знает ли сам Джеф, где у него там центр, или он намертво привязан к выходу – строительному вагончику? Если не разбираться в собственном домене, то всегда будешь зависеть от того, кто владеет вопросом лучше тебя…

– А теперь поговорим о заселении домена, – повысил голос Савицкий, заметив, что я задумалась. – Самый простой метод – это зеркальная метаморфоза. Так чрезвычайно точно назвал его Эшер. Метод работает так: мы делим пространство на базовые элементы, а затем разными способами трансформируем. В геометрии это называется симметрией, отражением, искажением. Теоретически все очень просто – однако только Эшер был способен превратить базовый элемент пространства в живое существо. В те времена это еще не запрещалось Кодексом, потому что никто даже вообразить не мог, что подобное возможно…

Савицкий мечтательно прикрыл глаза.

– О, эти жуткие и великолепные геометрические миры, наполненные парадоксальной архитектурой и фантастическими демонами! Где они сейчас? Кто стал наследником Эшера, или они так и парят в неведомом пространстве, пустынные и заброшенные? Как же я мечтал прикоснуться к этой тайне, но судьба меня не пощадила…

«Это точно», – подумала я, вспомнив выставку графики Эшера в училище на проспекте Авиаконструкторов и то, что за ней последовало. И спросила Савицкого, чтобы не ходить вокруг да около:

– Значит, так вы и учили Сашу Хольгера демиургии? А вы знаете, как он применил ваши неевклидовые теории и зеркальные методы?

– Не думаю, что Хольгер очень много усвоил из наших занятий, – пренебрежительно сказал Савицкий. – Он был слишком занят собственными проблемами и слишком мало любил Чистое Искусство. Вот теперь и пожинает плоды собственного разгильдяйства. И я вместе с ним. Да, да – я всего лишь его воспоминание. Хольгер вытащил меня из небытия, чтобы я срочно ликвидировал пробелы в его образовании…

– И что вы ему посоветовали?

– Да ничего! Малейшая попытка изменить структуру домена приведет к его разрушению. Что мы и наблюдаем.

Савицкий раздраженно взмахнул руками, как будто разгоняя падающие «снежинки».

– И поменьше эмоций! Пусть не забывает, что любая работа – это автопортрет художника, и к домену это относится в первую очередь. В Чистом Творчестве, как и в математике, эмоции неуместны и вредны. Хольгер слишком привязан к своему домену… а самое смешное, что и домен-то, фактически, не его.

– Как? А чей?!

Наконец-то Савицкий прекратил изъясняться загадками и сказал что-то конкретное! Но старый иллюзионист не был бы собой (или своим призраком), если б под конец не напустил туману.

– Пусть попробует догадаться сам. Кстати, это третье, что я бы ему посоветовал – учиться отделять свои мысли от чужих. Естественно, ни один начинающий мастер не свободен от влияний, но он по крайней мере должен понимать, откуда тянутся их корни. Пусть вспомнит главный принцип Чистого Творчества – мы пытаемся познать и сотворить заново то, что является всего лишь зеркалом, отражающим нас самих…

Возле последнего заводского корпуса, за которым кончался забор, Савицкий остановился.

– Андрей Михайлович! – задала я вопрос, который уже давно вертелся у меня на кончике языка, – Кстати, об отражениях… Вы случайно не знаете такой задачки? Дано: три сферы. Одна зеркальная, вторая матовая, а третья стеклянная…

– Не стеклянная, а прозрачная, – поправил Савицкий. – Это не задача. Это одна из наиболее знаменитых работ Эшера под названием «Три сферы-2». Ты неточно описываешь. Стол, на нем три стеклянных шара. Один из них непрозрачный, второй прозрачный, но ничего не отражает, а в третьем отражаются две предыдущие сферы и мастер, который сидит перед окном за столом и их рисует. А почему ты спросила?

– Потому что не понимаю, почему мне не поставили зачет. В чем я ошиблась.

– Ну-ка, расскажи, как ты ее решила.

– Я подумала, что мы имеем дело с символами. Три сферы – три мира… реальный, иллюзорный, и мир доменов, который нечто среднее.

– Так, – кивнул Савицкий. – Дальше.

– Что «дальше»? Это все.

– Ну, деточка, ты ошибаешься. Символика трех сфер гораздо сложнее, чем тебе кажется. Вот, скажем, матовый шар – как ты верно заметила, реальность, мир материи. В зеркальном шаре он видит только самого себя, а о существовании прозрачного может только догадываться. Он замкнут, ограничен, подчинен иллюзии. Но без нее он не сможет существовать. Как и она без него. Или возьмем прозрачный шар – домены. Поскольку он не отражается в зеркальном и не виден из матового, мы делаем вывод, что иллюзионист в домене работать не сможет. Таким образом, мастер иллюзий не властен над невидимым. Но и невидимое не властно над ним. Зато именно из своего иллюзорного, все отражающего мира, он способен увидеть отражение мастера, который рисует все три шара сразу. Видишь, как все наглядно, четко, просто? С помощью этих трех сфер можно проиллюстрировать любой принцип работы с материей или иллюзией…

– Погодите – какого еще мастера?

– Самое главное ты и забыла! Мастер, перед которым лежат на столе эти три сферы. Который видит и рисует их все. Он-то и отражается в зеркальном шаре…

«Так вот зачем мне подсунули лист и карандаш! – догадалась я. – Значит, это была задачка не с тремя, а четырьмя неизвестными, и четвертым была я сама! Ненавижу математику!»

– Домен не существует в реальном мире, – продолжал Савицкий. – Но в нем существует мастер, который его создал. Творить в нем может только он. Но представь себе, что некий посторонний мастер Чистого Творчества смог увидеть демиурга и начал на него воздействовать. Что произойдет? Ну конечно – домен зеркальным образом начнет воздействовать на реальный мир!

– Это вы о Пятне Страха?

– Именно о нем! Влияние на домен происходит через отражение. Но достаточно убрать из этой зеркальном цепочки одно звено, чтобы влияние прекратилось. Либо демиурга… либо того мастера, через который домен начинает проецироваться на реальный мир.

– Вы имеете в виду того мастера, который рисует все три шара?

– Нет, – недовольно сказал Савицкий. – Я имел в виду мастера иллюзий, который явно пытается влиять на Хольгера и на его домен.

– А кто это? – озадаченно спросила я.

– Понятия не имею. Схема «Три сферы» не называет его имя. Но она со всей определенностью указывает на то, что он есть. Иначе бы Пятно Страха не было бы таким необычным.

М-да. Вместо того, чтобы все объяснить, призрак Савицкого подкинул мне новую задачу. Что еще за неизвестный мастер иллюзий? Откуда он взялся? Что ему надо от Саши?!

«Пьяная дорога» кончилась. Перед нами простирался пустырь, заросший высоким бурьяном. Слева темнели деревья Серафимовского кладбища, впереди, за дорогой, поднимались новостройки Комендантского и моя цель – зубчатая башня. Не ночь и не день, серые сумерки, медленно падающие хлопья снега. Внезапно мне почудилось, что откуда-то издалека доносится монотонный гул.

– Что это? – с тревогой спросила я. – Андрей Михайлович, вы слышите?

Гул постепенно приближался. Под ногами дрогнула земля. Гул перерастал в рев, к нему добавился металлический лязг. Над деревьями взметнулось облако белесой пыли, и на равнину выехал бульдозер «Д-9». Он двигался по Торфяной дороге метрах в ста от нас, очевидно, патрулируя границу домена.

Я сама не заметила, как отскочила на обочину, в панике озираясь в поисках укрытия. Но по обе стороны шел глухой забор, а передо мной простиралась голая равнина. Оставалось только бежать назад.

Савицкий продолжал беспечно стоять посреди дороги.

– Теперь что касается мастера трех сфер, – спокойно продолжал он. – Универсального мастера, который может творить в реальном мире, который управляет иллюзией и способен создавать домены… Эшер был таким, возможно – Корин. Но они давно умерли…

Бульдозер все так же ехал по Торфяной дороге, не сбавляя скорости. Я уже начала надеяться, что он приедет мимо, когда он притормозил, круто развернулся и погромыхал через поле прямо в нашу сторону.

– Не стоит воспринимать символику Эшера буквально. В некотором смысле человек за столом – любой из нас, – громко говорил Савицкий, игнорируя бульдозер. – Все мы существуем в мире определенностей, познаем себя через иллюзии и творим собственные вселенные силой воображения…

Голос Савицкого потонул в реве двигателя. Я смотрела на приближающийся бульдозер, и не могла пошевелиться – страх сковал тело, одна только голова работала спокойно и ясно.

Бульдозер был уже в нескольких метрах от Савицкого. Тот так и стоял посреди дороги, продолжая что-то говорить – сквозь грохот я ничего не слышала, только видела, как у старика шевелятся губы.

«Ослеп он, что ли?» – ужаснулась я, глядя, как огромная машина едет прямо на него.

– Уходите! – не выдержав, заорала я. – Вы что, не…

В тот же миг бульдозер смел старика, как бумажную куклу. Секунда – Савицкий еще стоял на дороге. Следующая секунда – он уже исчез под гусеницами. Я даже зажмуриться не успела. А впрочем, ничего и не увидела.

«Д-9» переехал Савицкого с такой же легкостью, как какого-нибудь жука, и погрохотал дальше, волоча за собой пылевой шлейф. Ко мне. Бежать было поздно. Я следила за ним, не отрывая взгляда. Сейчас я точно узнаю, какой на нем датчик – движения или тепла…

На миг бульдозер занял собой все пространство. На меня пахнуло жаром двигателя, густой пылью, едким запахом смазки… Я зажмурилась, задержала дыхание и подумала: «Я – мастер иллюзий!»

Не снижая скорости, «Д-9» прогрохотал сквозь меня и поехал дальше по «пьяной дороге».

…запах сырой дорожной пыли и цветущего шиповника, прохладный влажный ветер в лицо. Я открыла глаза. Над новостройками всходило солнце, разливалось золотом в сиреневых облаках, тысячами вспышек отражалось в стеклах многоэтажек. Вдалеке на пустой Торфяной дороге мигали желтым отключенные светофоры… Просто – очень раннее утро на Комендани. Или нет? Где я – в реальности или в Пятне Страха? С неба все так же медленно падали серые хлопья, оседая на кустах шиповника, что рос вдоль дороги. Впереди маячил Савицкий, позади раздавался рев удаляющегося Д-9. Мне вдруг показалось, что шиповник, Савицкий, бульдозер, облака и новостройки состоят из одной и то же материи – легкой, прозрачной, неосязаемой. Страх пропал, стало даже смешно. Чего бояться? Подумаешь, бульдозер! Что он мне мог сделать?

Как все оказалось просто! Иллюзия или реальность – все зависит только от твоей точки зрения. От того, кто ты в данный момент. Ты можешь быть абсолютно кем угодно… когда на самом деле это поймешь.

В памяти всплыл фильм, на который меня таскала Эзергиль прошлой зимой. Когда на последних минутах Мара явился Будде в облике… его самого. И Будда сказал ему: «Проваливай отсюда, Мара, ничего не выйдет. Я – тоже иллюзия».

Таковы мастера иллюзии – надо всем смеются и ничего не боятся.

В каком-то хулиганском порыве я повернулась вслед уезжающему бульдозеру и крикнула:

– Сгинь! Исчезни!

И бульдозер дематериализовался, растворился в воздухе.

Внезапно все вернулось на свои места. Сияние утра погасло, на Комендань опустились серые сумерки. Я обнаружила, что снова нахожусь в Пятне Страха, в бетонном коридоре «пьяной дороги». Меня била дрожь. Асфальт там, где проехал бульдозер, можно было перекладывать заново. Когда пыль наконец улеглась, я перевела дыхание и отступила от стены.

За спиной раздалось довольное хихиканье. Такое знакомое… Я резко обернулась. Неужели?!

– Ну наконец-то хоть кто-то из моих учеников хоть что-то понял! – сказал Савицкий, как будто мгновение назад его не переехал бульдозер.

– А, это вы, – разочарованно сказала я. – Просто мне показалось, что здесь был и другой… призрак. Нет, бесполезно. Он никогда не вернется.

– Ты так уверена? – спросил Савицкий, и исчез. Только что он стоял рядом со мной и задавал вопросы, а через мгновение его уже не было. Вероятно, провалился в какое-нибудь неевклидово пространство.

– Спасибо, что проводили, – со вздохом сказала я, и пошла дальше.

До стройки оставалось уже совсем немного.

К утру нам удалось остановить хаос. Восстановить башню в домене не получилось, она так и осталась полуразрушенной, торчащей посреди пейзажа каменной дурой, похожей на пустые соты, навевая мне неприятные ассоциации с готическим собором из сетевого дневника Погодиной. В реальности на Комендантском, само собой, все было по-прежнему. На стройке шли работы, время от времени снизу доносился голос Артема, но все это было невероятно далеко от нас. Прямо над башней в небе, похожем на бетонный свод, появилась трещина – неровный лоскут голубого неба. У меня возникало ощущение, что мы находимся на дне сумрачного сухого колодца. Был шанс, что ближе к обеду к нам заглянет солнце. Я смотрела из окна башни на совершенно зимний, графический пейзаж – все серовато-белое, контуры мягкие. Пятно Страха обретало собственную плоть и все сильнее отдалялось от реального мира. Рано или поздно эта прозрачная стена между ним и Пятном Страха станет непрозрачной. А пока сверху было прекрасно видно, как на стройплощадке копошатся рабочие, для которых мы с Сашей оставались двумя призраками.

Несколько раз я попробовала проделать то же самое, что ночью с бульдозером на «пьяной дороге», но ничего не вышло – материя Пятна Страха мне не подчинялась. Видно, придется снова дожидаться прямой угрозы гибели, с досадой подумала я, и оставила попытки… на время.

Я рассказала Саше про Погодина и про Лесника. И что возможно, будет принято решение уничтожить домен.

Саша только кивнул, давая понять, что принял мои слова к сведению. Он ничуть не испугался, как будто и ожидал чего-то подобного. Он собирался сражаться до конца. Больше мы эту тему не обсуждали. Я пришла не для того, чтобы его переубеждать.

Время тянулось, кажется, вдесятеро медленнее, чем обычно. Никто не звонил, ничего не происходило, но с каждым часом я нервничала все сильнее. Хотя разумом я осознавала, что в оборону домена лучше не вмешиваться, что система защиты справится с агрессором гораздо лучше нас, но все равно хотелось куда-то бежать, что-то предпринимать…

Саша, наоборот, становился все спокойнее и спокойнее. В этом бесстрашии было что-то нереальное. Казалось, его душа принимает какую-то окончательную, совершенную форму, и уничтожение домена поставит в ней точку, без которой ее совершенство не будет абсолютным. Я сама не знала, чего мне хочется больше – встряхнуть его и крикнуть: «Очнись! Спасайся!», или проникнуться этой отрешенностью и погибнуть в домене вместе с ним. Я пугалась этих ощущений и одновременно упивалась ими. Мне то казалось, что я больше не высижу на стройке ни минуты, то хотелось, чтобы эта осада не заканчивалась никогда…

На часах было около одиннадцати утра. Мы сидели на крыльце башни и обсуждали все тот же насущный вопрос защиты домена.

– Ты понял принцип? Как в анекдоте про космическую станцию – главное, ничего руками не трогай! У тебя тут все отлично налажено. Я в этом не очень разбираюсь, но одно знаю точно – при существующей системе безопасности в домен ты можешь кого-то провести только сам. Как меня.

– Как вампира.

– Что?

– Чтобы вампир вошел в дом, его надо пригласить. Ха, шутка! Рассказывай дальше.

– Ну, в каждой шутке… На всякий случай ни с кем не заговаривай. Есть вероятность, что заговорив с человеком и показавшись ему, ты тем самым создаешь ему доступ в домен. Другое дело, что обычный человек этим доступом воспользоваться не сможет просто потому, что не заметит его. Как можно заметить то, о чем понятия не имеешь? Но что если это окажется замаскированный мастер из Академии?

Саша задумался.

– Вообще-то Тёме я собирался «явиться». Жрать-то надо. Ну и вообще надежный человек не помешает. Скажу ему, что хочу пожить тут пару-тройку дней во времянке. Он возражать не станет. Он все равно ничего не поймет.

«Ни в коем случае!» – хотела воскликнуть я, но сдержалась. Еще опять подумает о том, что я проявляю к его лучшему другу беспричинную враждебность…

– Не знаю… Я бы не стала.

– А я рискну. Что там еще по безопасности домена?

– Короче, сейчас в Пятно Страха реально существует только один путь, по которому может пройти посторонний человек – тайная тропа, проходящая по «пьяной дороге». Но о ней, к счастью, никто не знает, кроме тебя и меня. К тому же там бродит призрак, который кого угодно сведет с ума своими разговорами…

– Это ты о ком? – засмеялся Саша.

– О Савицком.

– Что?!

– Я его встретила по пути сюда. Он всю дорогу грузил меня устройством домена по Эшеру и неевклидовой геометрией. Сказал, что он – твоя мысль.

– А… Тогда догадываюсь. Я в самом деле думал о Савицком почти всю ночь. Вспоминал его лекции, какие-то обрывки наших разговоров… Хоть что-то полезное, чтобы бы объяснило, как контролировать материю, а не наоборот, превращать все вокруг себя в неуправляемую мешанину… Я и о тебе думал.

– Так может, я – просто твоя мысль? Эй, не дергайся, я пошутила!

– Блин, ну и шутки у тебя!

В это миг разговор был прерван. В кармане раздался звонок мобильника.

– Извини, – сказала я, вскакивая и доставая телефон.

На мониторе высветился незнакомый номер.

Я выпустила Костика вовремя. Буквально через несколько минут вдалеке показались Артем с Сашей. Артем, очевидно, убедился, что никто не грабит подотчетную территорию, и теперь шел назад. Издалека было видно, что они с Сашей о чем-то разговаривают – точнее, Артем, как всегда, солирует, а Саша терпеливо и внимательно его слушает.

«А приятно, наверно, иметь под рукой человека, который ловит каждое твое слово, как великую истину», – отметила я не без ревности. Да, Артем явно не станет возражать, если Саша захочет пожить на стройке. А как насчет меня?

Внезапно я горько пожалела, что он меня видел. Если бы не демарш Костика, Артем бы до сих пор не узнал, что я здесь. С другой стороны – если бы не Костик, я бы и не заподозрила Артема в том, что он, пусть даже теоретически, может быть тем самым хозяином Пятна Страха, которого все ищут…

Неужели он – замаскированный демиург?

Я взглянула на Артема и попыталась представить его в роли великого Темного Мастера. Ничего не получались. Темный Мастер – это ого-го! А тут – приземистый рыжеватый парень в грязной спецовке, с рябым лицом. Своими скользкими шуточками и псевдофилософскими рассуждениями он пытается производить впечатление умного, необычного человека, стоящего над обществом, хотя всем ясно, что самому обществу он абсолютно не нужен. Но что если все это – только маска?

В голове теснились все новые догадки и измышления. Допустим, Артем – демиург… Где он учился? Почему, вместо того, чтобы работать по специальности, сидит на этой убогой стройке? Прячется? Затаился, чтобы без помех создать себе домен – агрессивный, практически неуязвимый, быстро растущий? Интересно, зачем ему такой домен? Чтобы захватить мир? Фу, какая пошлость…

Но тогда зачем ему все это?!

И главное – зачем ему мой Саша?

В этот момент я заметила противоречие в своих рассуждениях. А как же демоны? Почему они нападают именно на Сашу, а не на Артема? Неужели они сами не могут разобраться, кто сотворил домен – они же превращенные учителя!

Так… а если и впрямь не понимают? Что, если Артем – если он демиург – создал такую ситуацию целенаправленно? Тогда сразу становится все понятно. Саша – его прикрытие.

А теперь, – как будто мало ему неприятностей, – Саша полностью убежден, что Пятно Страха создал он сам… Причем это я, на свою беду, его убедила.

Нет, снова противоречие! Саша на моих глазах манипулировал с материей этого мира. Как это понимать? Разве может быть в домене ДВА демиурга? Учитель и ничего не подозревающий ученик?

Тогда неудивительно, что Артем негативно отнесся к моему появлению здесь. То, что он постоянно говорит какие-то гадости о людях искусства – ну это, ясное дело, для отвода глаз…

А при чем тут его даосизм?

Если отбросить ерничанье по поводу пользы безделья, что останется?

Да ничего. Пустота. Та самая даосская пустота, в которой – смысл всего. Как сказал Артем, цитируя якобы какого-то своего приятеля – любой художник со временем приходит к тому, что на свете нет ничего лучше, совершеннее и прекраснее пустоты.

По спине пробежала дрожь…

Погруженная в свои мысли, я довольно невежливо таращилась на Артема, пока он не спросил, подойдя к времянке:

– Ангелина, ты с меня прямо глаз не сводишь. Откуда такой повышенный интерес к моей персоне?

Я покраснела и ляпнула первое, что пришло в голову:

– Да у тебя вид какой-то бледный. Как ты себя чувствуешь? Бок не болит?

Артем усмехнулся:

– Спасибо за заботу. Я страшно растроган. Вот если бы ты нам еще какой-нибудь обед состряпала…

– Не рано? – спросил Саша. – Когда у нас обеденный перерыв?

– Всегда! Так-с, где наши запасы?

Артем потянулся к ручке двери. Я даже испугаться не успела, а он уже остановился – «ах, да!», и наклонился к стоящей возле крыльца сумке.

– Батон, колбаска… Лапша быстрого приготовления… Ангелина, давай-ка, не стой как на банкете – ножик в руки, и резать бутерброды!

– Лапша не получится, – заметил Саша. – Кипятка нету.

Артем снова покосился на дверь времянки, которую я только что незаметно закрыла на засов.

– Псих-то тихо сидит. Может, повесился уже там?

– Проверить? – предложил Саша.

– Нет! – всполошилась я. – Да ну его! Молчит, и черт с ним. Давайте хоть поедим спокойно.

– Может, и его покормить? – прищурился Артем.

– Обойдется!

– Ого, какая свирепая девушка!

«Если он демиург, он должен был заметить, что кто-то вышел из домена, – подумала я. – А если Костик не вышел? Если его придавили бульдозером на границе?»

Тем временем Артему надоело меня подкалывать, он взял электрический чайник и сказал:

– Ладно, схожу к рабочим, там у них вроде была розетка…

«Ну до чего же будничная картинка, – подумала я, глядя в спину Артема. – Двое рабочих, обеденный перерыв… Кто скажет, что здесь сидят три демиурга, один из которых – темный мастер, ведущий свою игру. Только вот кто? Я даже не могу точно сказать, в осаде мы или в ловушке… И самое худшее – понимаешь, что сидеть сложа руки нельзя, время уходит, на счету каждая секунда. Что же делать, что?!»

– Кто тебе звонил? – негромко спросил Саша.

– Погодин. Сообщил, что академики решили уничтожить домен. И попрощался.

– Старая сволочь.

Никакого волнения в Сашином голосе я не заметила. Вдруг подумалось, что Погодин, чисто теоретически, мог бы стать его тестем.

– Мало ли что он сказал, – продолжал Саша. – Они там небось думают – я испугаюсь, побегу сдаваться?! Не дождутся!

– Не думаю, что это пустые угрозы.

– Геля, это блеф. Если бы академики реально могли уничтожить Пятно Страха, они бы давным-давно это сделали. Погодин звонил тебе специально, чтобы надавить на слабое звено. Посеять хаос в рядах противника. Успокойся, ничего не изменилось.

Я решила не обижаться на «слабое звено» и спросила (опять не о том, о чем думала):

– А ты заметил, что демоны пропали?

– Заметил. С позавчерашнего утра ни одного не видел.

– И не убивал больше никого?

– Естественно!

Выходит, Лесник, заявившись вчера в Академию со своими кровожадными предложениями, нарушил свое же условие. Чем же Саша его спровоцировал?

Но обсудить мы с Сашей ничего не успели – вернулся Артем с кипятком. Мы застелили газетами бетонную плиту, накрыли «стол», и уселись обедать. За чаем Артема, как всегда, потянуло на болтовню. Я решила, что этим надо воспользоваться. Хоть Артем и не приветствовал мое участие в беседе, но на этот раз у него больше не получится меня игнорировать. Мне надо его прощупать.

Где бы копнуть? Чистое Творчество? Биография? Во – образование…

– Тяжело тебе, наверно, на стройке без специального образования? – начала я атаку. – Или строительство – это твой профиль?

– Для мелкой менеджерской работы образование не нужно, – холодно ответил Артем. – Да и вообще его ценность нулевая. Тебе, конечно, известно, что почти все нынешние выпускники работают не по специальности?

– Не может быть! Вот у нас в художественном училище по специальности будут работать абсолютно все. А иначе зачем тратить пять лет впустую?

Артем поморщился, но все-таки втянулся в разговор.

– Может, у вас, художников, и так. Хотя я полагаю, что в тебе просто говорит детский оптимизм и недостаток элементарного жизненного опыта. Мы в десятом классе такие же были, – обернулся он к Саше. – Когда школу заканчивали – блин, все такие талантливые, пассионарные, у каждого какие-то великие планы на жизнь. Прошло несколько лет, и куда все делось? Технари подались в программисты, гуманитарии – в журналюги. У кого родители более-менее успешные – те взяли детей в свой бизнес. Остальные, кто без связей и особых способностей – во всякие клерки и менеджеры, кому как свезло. А некоторые, кто не желал играть по чужим правилам, не хотел становиться шестеркой на побегушках, – такие, как я, – оказались никому не нужны и выпали из жизни…

– Да что ты говоришь! А ты сам какой вуз заканчивал? – дождавшись паузы, с невинным видом спросила я.

У Артема дернулась щека.

– Это не имеет никакого значения. Я давно уже пришел к выводу, что высшее образование – для идиотов и зубрил. Умному человеку оно ни к чему. Если у человека нет своих мозгов, то они и в вузе не появятся.

И отвернулся. Я насторожилась. Почему-то этот простой вопрос вызвал такую агрессивную реакцию? Отлично, продолжим в том же духе…

– Это очень круто, сидеть на стройке в позе одинокого орла. А что ты реально сделал, чтобы не играть по чужим правилам?

Ну-ка, как ты это проглотишь?

– Сказать «нет» – это тоже действие. И порой оно требует гораздо больших усилий, чем сказать «да», – ловко ушел от ответа Артем.

– Но этого недостаточно! Как говорят у нас в училище, «чтобы стать творцом – надо творить». Бесполезно говорить – я художник, если ты ничего не рисуешь. Некоторые вещи неотделимы от действий.

– Я, будучи даосом в душе, предпочитаю недеяние. Оно, по крайней мере, дает человеку возможность оставаться самим собой.

– Так если, допустим, человек не хочет быть самим собой? Если он хочет расти, стремиться к власти, к могуществу? – тонко намекнула я.

– Тогда ему надо повышать самооценку.

С этими словами Артем, намекая, что заговор закончен, повернулся к Саше, который слушал нас с большим интересом. Однако я не собиралась отступать. Артем избежал ловушки и умело свел беседу к пустому беспредметному спору – ладно, зайдем с другой стороны…

– Нет, вот скажи – тебе уже тридцать, считай, лучшие годы позади. Неужели тебе хотелось бы провести остаток жизни на этой паршивой, никому не нужной стройке? Разве не хотелось бы занять более высокое, достойное тебя положение…

– Чем тут хуже, чем в любом другом месте? – устало спросил Артем, всем видом показывая, как его утомил наш спор. – Дао можно постичь, не выходя из своей комнаты.

– Опять ты про свое несчастное Дао. Может, его и нету, этого твоего Дао!

– Конечно, нету, – охотно подтвердил Артем. – Ведь Дао – это Пустота.

Саша усмехнулся и беззвучно изобразил, что аплодирует.

Я почувствовала, что начинаю злиться. Опять он меня сбил с толку, что за скользкий тип!

– Знаешь, если считать, что на свете нет ничего, кроме пустоты, остается только пойти и повеситься!

– Это вечный философский вопрос, – зевая, сказал Артем. – Ребята, я вообще-то не любитель пустой болтовни. Давайте поговорим о чем-нибудь более жизнерадостном… Саня, расскажи что-нибудь смешное о самураях!

– «В ситуации „или-или“ без колебаний выбирай смерть», – процитировал Саша.

– Ну спасибо, развеселил!

– Единственный выбор, который тебе доступен в этом мире – это выбрать свою смерть, – сказал Саша. – Так говорится в «Книге самурая».

– А вот и не единственный, – возразила я, вспомнив загадочные слова Лесника. – Выборов как минимум три.

– Ого! – заинтересовался Артем. – Это какие?

– Если тебе не нравится мир, можно уничтожить или себя, или его, или… – я посмотрела ему прямо в глаза, – того, кто его создал.

Это был открытый вызов, и Артем не мог этого не понимать. Его уходы от темы так меня разозлили, что я решила пойти ва-банк.

Давай, раскрывайся! Покажи свое истинное лицо!

– Чего? – Артем фыркнул и взглянул на меня как на полоумную. – Что за ахинея? Уничтожить мир и его создателя? Я не ослышался?

Я не успела ничего ответить – в кармане снова зазвонил мобильник. Очень вовремя, мне как раз не помешала бы передышка.

– Извините, одну секундочку! – я вскочила и устремилась за угол времянки.

– Гелька, привет, – раздался в динамике деловитый голос Костика. – Как ты там?

– Кошмар! – прошептала я, прикрывая трубку ладонью. – Засветилась по полной. Хорошо хоть ты успел выбраться. Как все прошло?

– Элементарно – сел на метро и уехал. Там чистый, неохраняемый выход, к сожалению, действительно односторонний…

– И не мешал никто?

– Нет.

– Отлично, значит, я отвлекла внимание на себя.

– Ты все-таки полагаешь, что демиург – Артем? – с сомнением спросил Костик. – Я сразу рассказал отцу, как ты просила…

– И что?

– Он мои слова всерьез не воспринял. Сказал, что это ложный след, попытка отвлечь внимание… Интриги Хольгера.

– Ха! Если здесь и есть интриган, так это Артем!

Костик вздохнул.

– Совет мастеров считает, что демиург – стопроцентно Хольгер. Больше некому. Артема они даже проверять не будут.

– Черт! Черт!

– Да не переживай ты так. Зато я нашел Людку!

– Где она?!

– Тут, рядом со мной.

– Я же просила заманить ее на стройку!

– А она сказала, что ни за что туда не поедет. Как только узнала, что там работает Артем…

– Да зачем же ты ей все рассказал?!

– Ох, Геля, не усложняй, Людка сама тебе все объяснит… На, поговори с ней.

Звук голоса Костика отдалился, в трубке зашуршало, и через несколько секунд я услышала Людкино мурлыкающее «алё». Я сразу так и представила ее, какой она была тогда на последнем пленэре: светлые пушистые волосы, малиновый ангорский свитер, незамутненный взгляд… Наверняка Костик на все это и купился. Как можно быть таким доверчивым?!

– Гелечка, привет! Что у вас за суета? При чем тут Тёмка?

Людкин голос был спокоен и безмятежен. Она говорила с интонациями человека, совесть которого абсолютно чиста.

– Возможно, Артема ждут крупные неприятности. – сурово сказала я. – Ты не могла бы приехать на Комендань? Если, конечно, хочешь ему помочь…

– На Комендань – это куда? На стройку, где Тёмка трудится? Ни за что!

Я растерялась. Еще раз представила похожую на мадонну Людку рядом с этим рыжим зазнайкой, и вопрос сам сорвался с губ:

– Людка, скажи честно – ты с ним встречаешься или нет?

– Ах, какой сегодня разыгрался интерес к моей личной жизни, – в голосе Людки послышался смех. – Это он сам тебе сказал?

– Нет, Костик.

– Да он ничего толком не знает! Слышал звон, теперь распускает сплетни. Ой, Костя, извини… Артем с моей старшей сестрой учился вместе, сначала за ней ухаживал, потом на меня переключился. Он уже года два в меня безнадежно влюблен.

Людка сказала это без похвальбы и без притворной застенчивости – просто как факт. Я же просто потеряла дар речи.

– Влюблен? Артем?

– Он меня и замуж звал, – добила Людка.

– А ты?

– А я не пошла. – из трубки донеслось отчетливое хихиканье. – Я его окончательно послала еще осенью, но он все равно звонит время от времени, на жизнь жалуется. Это у него такой способ обольщения – представляться несчастным, всеми обиженным, на жалость давить. Но я его давно раскусила. Еще когда он за сестрой ухлестывал… Понимаешь, я уже давно решила, что выйду замуж только за мастера Чистого Творчества. Статистически доказано: браки между коллегами по работе – самые устойчивые. Поэтому посредственность без перспектив мне не нужна…

– Людка, не так быстро! Хватит о замужестве. Что ты там сказала насчет человека своей профессии?

– Я сказала, что у Артема в Чистом Творчестве нет никаких перспектив, поскольку видела его работы, и могу сказать точно…

– Работы Артема? – я затаила дыхание. – Так он действительно мастер Чистого Творчества?

– Тёмка не мастер, – терпеливо повторила Людка. – И судя по уровню его работ, никогда им не станет. Высшее художественное образование – еще не гарант таланта…

Людкины слова отдалились и слились в неразборчивое бормотание. Мои худшие подозрения подтверждались. Артем учился в Академии! Мне вспомнилось, как тщательно он скрывал свое образование. Я почему-то считала, что он учился на философском, или историческом, или, может быть, на востоковедении… И он всегда так презрительно отзывался о художниках…

– …но, по моему глубокому убеждению, Тёмка вообще к творчеству неспособен. То есть, не технически, – с этим-то у него все в порядке, – а, как бы тебе объяснить… Вот, к примеру – ты видела когда-нибудь рисунки Гитлера?

Неожиданный вопрос Людки вернул меня к реальности.

– А? Какого Гитлера – того самого? Нет, а он разве умел рисовать?

– Он вообще-то тоже художник по образованию.

– Правда?!

– Так вот, а я видела. Гитлер рисовал, как фотографировал. Очень точно, аккуратно, деталюшки всякие… И все это – мертворожденное. Без души, без эмоций. Только холод.

– Да уж. Гитлера грело другое.

– А Тёмку вообще ничто не греет, – подхватила Людка, довольная, что я ее поняла. – Он такой… комнатной температуры. Все, что он может – сидеть на месте и болтать, как плох этот мир, как он жесток, и как его, такого прекрасного, никто не оценил. Впрочем, даже это я, возможно, смогла бы перенести, если бы, не дай Бог, в него влюбилась… Но что я абсолютно не переношу, так это стремление оплевать все, что недоступно…

А ведь у меня и прежде мелькала мысль – не послала ли Артема какая-нибудь девушка? Было в нем это – показное презрение к женскому полу, за которым чувствовалась неуверенность в себе и глубокая обида на всех девчонок, вместе взятых…

– К тому же он для меня староват, – продолжала Людка. – Все-таки, парню четвертый десяток… Не то, чтобы это было и вправду очень важно, но ведь не скажешь прямо, что он бездарное ничтожество – можно и на грубость нарваться, всегда лучше расстаться друзьями, мало ли как жизнь обернется… Я ему и сказала, когда мы окончательно объяснялись: «У нас слишком большая разница в возрасте, и через это я переступить не могу».

Теперь стало понятно и его отношение ко мне. Когда я сказала Артему, что он для меня слишком старый – с того момента он стал моим смертельным врагом. А он, судя по всему, из тех скрытных и злопамятных людей, которые обиды бережно копят и никогда не прощают.

– Поэтому я не хочу с ним больше встречаться, – закончила Людка. – Все было сказано еще осенью, и добавить мне нечего. Геля, тут Костя хочет что-то добавить…

Людкин голос отдалился и исчез, сменившись голосом Костика.

– Але, это опять я! М-да, послушал я вас тут, и сам начал сомневаться… Неужели этот Артем тоже причастен к созданию Пятна Страха? Может, они с Хольгером вместе работали?

– Да Саша тут вообще не при чем! – воскликнула я. – Четыре дня назад он даже не знал о Пятне Страха! Это все Артем устроил, неужели не ясно?

– Но академики абсолютно уверены…

– А мы их переубедим. Так, я придумала отличный ход, как выманить Артема из домена. Скажи Людке – путь позвонит ему и пригласит его на свидание…

В трубке снова зашуршало.

– Геля, – из динамика донесся голос Людки. – Я не буду в этом участвовать. Разве что мне напрямую прикажут из Академии. Я же сказала – портить с ним отношения не собираюсь. А то, в чем вы подозреваете Тёмку – полная чепуха. Сама подумай, как можно стать мастером Чистого Творчества, будучи к этому самому творчеству совершенно равнодушным?

– Не знаю. Значит, как-то можно…

Действительно – даже для таких любителей чернухи, как Катька Погодина и тот же Саша, не было ничего важнее красоты творения, они были способны страдать от ее отсутствия… А создателю Пятна Страха было наплевать на художественную ценность своего мира. Этот домен был чисто функционален.

Материя как оболочка и оружие, и только.

Похоже, я совершила открытие – новый тип демиурга. Мастер, равнодушный к своему творчеству и Чистому Творчеству в целом. Художник, способный осознанно творить уродливые, страшные вещи. Ради чего? Я не понимала. И это пугало больше всего.

– Гелька! – трубку снова взял Костик. – Людка ушла. Ты узнала, что хотела?

– Да… Вполне.

– Что ты собираешься делать дальше?

Я промолчала. На самом деле, вариантов было не слишком много. Выступать против демиурга в его собственном домене – бесполезно. Самое простое – дать событиям идти своим чередом. Академики решили уничтожить домен – флаг им в руки. И пусть Артем погибнет вместе с ним.

– Геля! Алё! Ты куда пропала?

– Пока, Костик, – сказала я, отключила телефон и пошла обратно.

С этого момента моя главная задача – убрать из Пятна Страха Сашу. А чтобы он отсюда ушел по доброй воле, надо, чтобы он узнал правду об Артеме. И самое главное – в нее поверил.

– Эй, хозяин! Выходи!!!

За ближайшим глухим забором послышались шаги. Звякнула щеколда, приоткрылась калитка, на улицу выглянула неприветливая тетка в джинсах и заляпанной красками мужской рубашке.

– Ну, я хозяйка. Чего тебе?

– Да я не к вам. Мне нужен хозяин домена. Лесни-и-к!

– Девочка, ты сумасшедшая?

– Да! Только что сбежала из дурдома! Лесни-и-ик, ау!

Калитка с лязгом захлопнулась. Я прошла еще метров пятнадцать. Глухой забор кончился, сменившись полусгнившим плетнем, который клонился частью внутрь, частью наружу, словно не зная, куда бы ему упасть. За «пьяным» плетнем буйно разрослась молодая крапива, в глубине участка темнел домишко. Кажется, не тот, что я искала. Впрочем, может, в домене дом Лесника выглядел совершенно по-другому.

– Лесник! – подсевшим голосом воззвала я.

– Хватит орать под окнами, сейчас милицию вызовем! – отозвались почему-то с противоположной стороны улицы. Я быстро убралась подальше.

Вот уже почти час я бродила по Деревне Художников в поисках дома Лесника и его семейства. Удивительно, как я вообще умудрилась отыскать в немаленьком Удельном парке этот эксцентричный райончик. Здешние обитатели жили словно не в мегаполисе, а в настоящей деревне. Богатые коттеджи вперемешку с живописными развалюхами прятались в палисадниках в отдалении друг от друга, скрытые от чужих глаз трехметровыми заборами или на худой конец нестрижеными кустами. На некоторых калитках имелись небольшие вывески, где сообщалось имя художника и дата выставки-продажи, но мне они, ясное дело, ничем помочь не могли. Я прошла мимо резной калитки в древнеславянском стиле, мимо оштукатуренного забора, покрытого фресками, мимо ветхого дачного домика, к которому вела натуральная аллея сфинксов – наверно, тут жили скульпторы. Обиталище Лесника не имело таких выразительных примет. Я запомнила всего две: забор из реек и кусты сирени. Но здесь сирень росла вокруг каждого второго дома, черт бы ее побрал!

– Ау-у-у! – снова безнадежно завела я.

Наконец впереди громко захрустели кусты. Живая изгородь расступилась, наружу высунулась исцарапанная Галушкина.

– Ты чего раскричалась? – громко прошептала она. – Жить надоело?

Я бросилась к ней.

– Наконец-то! Как хорошо, что я вас нашла! Где твой отец?

– Папа занят.

– Зови его сюда, у меня к нему срочное дело.

Галушкина укоризненно взглянула на меня.

– Ну ты совсем страх потеряла! Если так уж хочешь с ним увидеться, то заходи во двор – там, впереди, калитка. Мы как раз обедаем…

– Саша! – радостно закричала я. – Ты в порядке?!

– Геля! Куда же ты исчезла?

Я, не раздумывая, бросилась к Саше навстречу, но Лесник поймал меня за рукав и рывком вернул обратно.

Тем временем поднялся с земли Артем. Отряхнулся, посмотрел на меня, и на его лице промелькнула злая гримаса. По невзрачной фигуре Лесника Артем скользнул равнодушным взглядом. И лишь потом осознал окружающую его картину тотального разрушения.

– Это что? Откуда? – он медленно оглянулся с диким видом. – Где…?

Когда человек сталкивается с явлениями, которые не соответствуют его картине мира, он либо находит им рациональное объяснение, либо предпочитает не замечать. Не заметить рухнувший дом было сложно. Другого человека я бы пожалела, но не Артема. Он закрыл глаза, снова открыл – вероятно в надежде, что пейзаж сменится на более привычный. Надежда, увы, не осуществилась.

– Тебя интересует, что случилось с башней? Я попытался взломать центральный вход в домен, – объяснил Лесник, переводя взгляд с Артема на Сашу и обратно. – Сработал несколько грубее, чем собирался. Отдача была такая, что я едва удержал круг безопасности. Кстати, отличная система защиты, мои комплименты демиургу…

– Я тут ни при чем, – хмуро сказал Саша. – Если бы знал как, все бы устроил по-другому.

– Псих! – выкрикнул Артем, трясясь. – Вы все сумасшедшие!

– Что у вас там все-таки произошло? – спросил Лесник, с любопытством рассматривая Артема. – Я так понимаю, не битва…

– Ты кто? – довольно невежливо спросил Саша.

– Привет, Хольгер. Вот мы и познакомились. Ты наверняка слышал о Леснике?

– А, ясно… Геля, это ты его привела? Зачем?

Саша так же стоял в арке.

– Чтобы разобраться с ним, – я кивнула на встрепанного Артема. – Я думала, что он – демиург…

– Я сам с ним разобрался, – отрезал Саша. – В моем домене незваные помощники мне не нужны. Никакой Артем не демиург, и про Чистое Творчество ничего не знает.

– Но ведь Людка сказала, что он учился в Академии…

– На искусствоведении я учился! – взвыл Артем. – На искусствоведении! Как же вы меня достали со своими бреднями! Ненавижу художников! Психи! Саня, тебе лечиться надо! Совсем повернулся со своими девками и самураями. Послушай меня, ты же знаешь, я плохого не посоветую…

– Вали отсюда, – холодно сказал Саша.

Артем вдруг вскинулся:

– Сам проваливай! Все, ты уволен! Здесь ты больше не работаешь!

Мы с Лесником, не сговариваясь, расхохотались.

– Вот и делай человеку добро!

Внезапно Артем сорвался с места и кинулся бежать.

– Держите его! – вырвалось у меня. – Он притворялся!

– Спокойно, – Лесник еще крепче сжал мой рукав.

Выскочив из круга безопасности, Артем тут же угодил в облако пыли. Пошатнулся, закашлялся, однако от своего намерения не отказался, и шмыгнул в ворота.

Через мгновение с той стороны раздалось нестройное рычание, и вслед за ним – ужасный крик. В бетонном тумане замелькали тени. Мне почудилось, что Артем хотел вернуться, но что-то утащило его обратно в ворота. Я увидела, как на крыльце побледнел и напрягся Саша…

– Последняя проверка, – сказал Лесник. – То, что Артем здесь пускал пену и изображал истерику, не имеет никакого значения. Но мне очень хотелось понаблюдать, как он поведет себя, встретившись нос к носу с демонами… В принципе, все понятно…

Дикий вопль внезапно оборвался. В тишине на стройплощадку один за другим пробрались демоны. Вскоре все они скучились вокруг Лесника.

– Проверку считаем законченной, – сказал он, когда последний демон опустился возле его ног. – Методом исключения мы определили настоящего демиурга. Дальше действуем по первоначальному плану…

– Лесник, или как там тебя! – перебил его Саша. – Что тебе здесь надо?

– То же, что и всем. Я пришел, чтобы уничтожить этот домен.

– Попробуй, – хладнокровно предложил Саша. – Получишь то же, что и остальные – шиш. Сам же хвалил защиту…

– Защита отличная. Только ведь ты сам признался, что твоей заслуги в ней нет.

Лесник шагнул на крыльцо. Саша отступил и сунул руку в карман куртки.

– Приятно иметь дело с необученным демиургом, который ничего не знает о собственном домене. Даже как закрыть за собой вход.

Лесник поднялся еще на две ступеньки. По пятам за ним следовали демоны.

Саша, мгновение поколебавшись, отскочил в дверной проем и исчез в тумане. Через несколько секунд за ним последовал Лесник, за ним – демоны. И последней вошла в арку я.

– Я – демиург Пятна Страха?!

– Ага, – Лесник насмешливо улыбнулся. – Точнее, один из двух. Вы с Хольгером с самого начала работали вместе. Он – идейный вдохновитель, ты – исполнитель. Или наоборот, я уже забыл. Погодин все прекрасно замотивировал, с психологией, с фактическими доказательствами…

Моя кровь превратилась в ледяную кашу. Хорошо, что я сидела, иначе бы точно упала. Тело стало как желе. Это неправда! Скажите мне, что это неправда! Конечно, я понимала, на что иду, оставаясь с Сашей, но даже тогда меня не оставляла надежда, что в конце концов все уладится. Теперь же – конец всему…

– Сегодня утром Погодин сделал потрясающий доклад. Обнародовал результаты некоего эксперимента. По его словам, он давным-давно вышел на след Хольгера. И у него сразу возникло подозрение, что Хольгер работает не один. Хольгер был двоечником и разгильдяем – логично предположить, что ему помогал кто-то другой, более квалифицированный. Сначала за ним установили слежку, но никого не обнаружили, а домен все рос… И тогда по инициативе Погодина было проведено несколько проверок – провокаций. В одной из них ты участвовала.

– Практика? – вяло поинтересовалась я, еще не отойдя от ужасного известия.

– Нет, еще раньше.

– Тогда… зачет по пленэру?!

Лесник кивнул.

– Проверка для четырех подозреваемых, которые теоретически могли иметь отношение к Хольгеру…

– Интересно, а кто список составлял? – шок сменился злостью. – Небось, Погодин? А почему же он Катьку-то свою не включил?! Ее ж надо было бы туда вписать в первую очередь!! А Костик тут причем? А Оксана?!

– Оксана – это подкоп под меня, – сухо ответил Лесник. – Насчет остальных – не знаю, какие планы были у Погодина. Надо сказать, не всем нравились его методы. Полагаю, Погодину пришлось очень постараться, чтобы директор твоего училища дал добро на провокацию. Но когда одна из «подозреваемых» – ты, – смогла в специально подготовленном месте самостоятельно выйти к границе Пятна Страха, Погодин получил карт-бланш. Дальше он действовал, ни перед кем не отчитываясь. В рамках практики создал группу, назначил куратором своего человека…

– А откуда вы все это узнали?

– У меня свои источники в Академии. Естественно, на совет мастеров меня бы не пустили, но я попросил кое-кого держать меня в курсе дел. Так, что ребята, вы теперь оба – вне закона.

– Это все проклятый Погодин! – рявкнула я. – Он давно хотел меня погубить! Он начал лезть в Пятно еще тогда, когда оно не росло и никому вреда не причиняло! Я почти уверена, что он приказал Джефу заманить меня сюда, чтобы я там погибла!

– Не только ты, – жестко добавил Лесник. Я поняла, что он подумал о дочери.

– У вас есть доказательства? – неожиданно спросил Саша. – Только прямые, а не косвенные. Которые подействуют на ваш совет мастеров?

– Доказательства чего?

– Что Погодин готовил убийство – Саша обернулся ко мне. – Если бы это удалось доказать, тебя бы оправдали.

Я задумалась.

– Саша говорит дело, – подтвердил Лесник. – Но думаю, ничего не получится. Погодин хорошо подготовился…

– То, что Погодин пытался подстроить наше убийство в домене, – ответила я, – мог бы подтвердить только его исполнитель. То есть Джеф.

– А он захочет?

– Конечно, нет, – ответил за меня Лесник. – Зачем ему это надо? Разве что припугнуть его… Или подкупить…

– Я с ним вчера встречалась. Он поджидал меня возле дома… – я постаралась восстановить в памяти подробности нашей краткой беседы. – Жаловался, что у него гибнет домен. Про белую акулу рассказывал…

– Какую еще акулу? – удивился Саша.

Я вздохнула.

– Нет, ничего не выйдет. Джеф слишком боится Погодина, чтобы свидетельствовать против него…

Лесник подался вперед.

– Но ведь ему от тебя что-то было надо? Геля, постарайся вспомнить, что он еще говорил, о чем тебя спрашивал?

– Ну… Он вообще был на себя не похож. Нервничал. Несколько раз спросил, кто из академиков поддерживает Хольгера.

Саша расхохотался. У Лесника блеснули глаза.

– Понятно. Прикидывает, какая сторона сильнее. Это хороший знак…

Умершая было надежда снова шевельнулась.

– Надо создать впечатление, что сила на нашей стороне! – азартно предложила я.

– Для начала надо его просто найти, – заметил Саша.

Я достала телефон, нашла номер Джефа и нажала на «вызов».

– Передай Дамирову, – сказал Лесник, – чтобы приехал на Комендантский. Скажи – его последний шанс. Погодин наверняка в самом ближайшем будущем постарается от него избавиться. Передай, что я сам – гарантия его безопасности. А если он этого не сделает – тогда я очень на него обижусь…

Я прижала телефон к уху, взглянула на небо и увидела, что оно краснеет на западе.

В развалины Пятна Страха незаметно пришел вечер.

Прошла минута, вторая… В трубке раздавались только долгие гудки.

– Джеф не берет трубку, – сказала я, отключаясь. – Странно. Он сам сказал мне: «Звони в любое время, я на связи»…

– Не нравится мне это, – нахмурившись, произнес Лесник.

– Возможно, Погодин убирает свидетелей, – предположил Саша.

Я стиснула зубы и снова набрала номер Джефа… Опять никакого отклика.

Несколько минут мы сидели молча и смотрели друг на друга. Из развалин один за другим выбрались демоны и уселись вокруг нас, словно тени.

– В принципе, я могу дать вам обоим временное убежище в моем домене, – сказал наконец Лесник. – Без прямых доказательств следствие затянется очень надолго.

– А если Академия потребует нашей выдачи? – буркнул Саша.

– Не потребует. У меня с ними прекрасные отношения. Дружба, замешанная на страхе.

– Как это?

– Они опасаются меня ровно настолько, чтобы не трогать, пока я впрямую не нарушаю Кодекс. Помощи от Академии я, конечно не дождусь… но и принудить они меня ни к чему не могут.

– Неплохо, – ухмыльнулся Саша. – Такие отношения с Академией меня бы устроили…

– В твоей власти их такими выстроить – если, конечно, станешь моим учеником…

Неожиданно из моего кармана раздалась трель мобильника. Я подскочила, прижала трубку к уху, расплываясь в улыбке… Но испытала жестокое разочарование. И одновременно – глубокое удивление. Мне звонил, наверно, последний человек, кого бы я ожидала услышать. Антонина!

– Гелечка, Тасик поступит на филфак! – торжественно объявила она, не тратя времени на приветствия. – Не могу дозвониться твоему папе. Передай ему, пожалуйста, огромное спасибо от всей нашей семьи!

Голос Антонины, обычно напоминающий разъяренное карканье, волшебным образом превратился в голубиное курлыканье. Я не поняла ничего.

– Хм… Я очень рада… А при чем тут мой папа?

– Как при чем? Ты не знаешь?!

И Антонина принялась рассказывать мне совершенно поразительные вещи. Вчера вечером она весьма продуктивно побеседовала с моим папашей. Оказывается, папа был знаком с деканом филфака универа. Папа позвонил декану, и тот пообещал ему, что лично проследит, чтобы все было по-честному.

– Теперь у меня наконец развязаны руки, – удовлетворенно говорила Антонина. – Гелечка, за мной должок за Тасика. Я сегодня же поеду в Академию и официально обвиню Погодина в превышении служебных полномочий и некомпетентности. То, что творилось с вашей практикой – это форменное безобразие! Я устала с ними всеми ругаться, доказывая, что экспериментировать на детях нельзя. В конце концов, Погодин прямо пригрозил мне, что если я не заткнусь, то меня уволят, а Таське устроят «волчий билет». Ну хорошо – я заткнулась. Однако потихоньку собрала целое досье. Вся эта «практика» – вопиющий образец разгильдяйства и непрофессионализма… Не говоря о бесконтрольности, неподотчетности, отсутствии всякой техники безопасности…

– Антонина Николаевна, – умудрилась я втиснуться в краткую паузу, – а вам не приходило на ум, что Погодин просто хочет меня губить?

Наставница умолкла на полуслове.

– Знаешь, Гелечка… Иногда мне действительно казалось, будто все это безобразие творится нарочно… Но имей в виду, ты выдвигаешь очень серьезное обвинение!

Погодина надо проверить… тщательно и незаметно…

– У меня нет на это времени, – я вдруг сообразила, что Антонина, похоже, и не знает, что я сейчас в Пятне. – Если я добуду прямые доказательства – вы добавите этот пункт к вашему официальному обвинению Погодина в профнепригодности?

– Э… Ну конечно! С удовольствием! Геля, я не пойму, ты шутишь или…

– Тогда последний вопрос – вы не знаете, где сейчас Дамиров?

В разговоре возникла небольшая пауза.

– Нет. В училище он уже несколько дней не появлялся. Думаю, его надо искать в Академии…

Так я второй раз увидела, как Лесник работает с материей. Это было самое красивое и профессиональное разрушение домена, какое я только видела. Воздух наполнился шелестом, капли застучали по битому стеклу и бетону. Дождь, быстро усиливаясь, перешел в легкий теплый ливень. Вскоре заплескало в лужах. Мириады пересекающихся кругов, неевклидовых доменов, ежесекундно появлялись и исчезали на воде. Лесник смывал Пятно Страха дождем, как художник – неудачный акварельный набросок.

В плотном сумрачном небе Пятна возник серо-голубой просвет. Облака разорвались и вдруг окрасились розовым по нижней кромке. Акварельные размывы, переливы голубого в дымчато-серый, и серого – в розовый. Небо стало, как на картинах Мурильо, который один мог так собрать райские небеса из сочетаний голубого и розового, чтобы они выглядели не слащаво-приторными, а возвышенно-радостными. Просвет все расширялся, наполняясь голубым сиянием, и мне казалось, что сейчас рассвет, а не закат, и апрель, хотя на самом деле был конец июня. Развалины Пятна Страха таяли в лужах, как сахар в чае; из-за пелены дождя тенями выступали новостройки Комендантского. Над нами один за другим загорелись вечерние огни. Откуда-то с неба обрушился поток ослепительного света.

– Выходим к арке, – услышала я напряженный голос Лесника. – Давайте поскорее, мне трудно держать пространство…

Выход – уцелевший кусок стены с дверным проемом и крыльцом, – был совсем недалеко. Первыми в арку выскочили демоны. Потом на крыльцо вышла я и невольно вздрогнула от света и грохота. Рухнувшая башня была ярко освещена прожекторами, ее окружало целое полчище строительной техники. В бетонном тумане мелькали синие и оранжевые огоньки спецмашин. Вокруг стройки было черно от прибывающего народа.

Стоя в арке, я оглянулась назад. От всего пространства домена остался только темный коридор, наполненный сизой водяной дымкой, по которому к выходу отступали Саша и Лесник. Мне вдруг почудилось, что я заглядываю в сырой туннель, в конце которого… маячил огонек? Несколько мгновений я всматривалась в сумрак, не веря своим глазам, но огонек определенно становился все ярче… раздваивался… «Он приближается!» – поняла я и влетела обратно в арку.

Лесник был уже в нескольких метрах от входа. Его лоб блестел от пота, но лицо оставалось спокойным.

– Смотрите! – воскликнула я, показывая вдаль. – Там фары!

– Вижу, – сказал Лесник. – Надеюсь, он доберется сюда быстрее, чем закончится дематериализация домена… Процесс запущен, и от меня тут уже немногое зависит…

Я попыталась так же включиться в материю, как это делал Лесник, ломая вход, чтобы хоть немного задержать уничтожение… и едва удержалась на ногах от невидимого удара. Дыхание перехватило, в глазах потемнело. Противостоять дематериализации было все равно, что пытаться остановить лавину.

– Не надо, – тихо сказал Лесник, заметив мою попытку. – Он успевает.

Сквозь шум дождя послышалось урчание мотора, и на ближайший завал с трудом вполз черный джип. Выглядел он так, словно побывал в автокатастрофе с участием нескольких грузовиков. Джип сидел странно низко – очевидно, покрышки были проколоты, и он ехал на дисках. Корпус перекосило, как будто он кувыркался через крышу. Джип перевалил через завал, скатился вниз и заглох. Дверь со скрежетом распахнулась. Наружу вывалился Джеф. Мы с Сашей подбежали, помогли ему встать на ноги.

– Ну у вас тут и дурдом, – пробормотал Джеф. Его шатало, лицо было в крови. – Где Хольгер? Я прошу убежища в Пятне Страха…

– Пятна Страха больше нет, – сказал Саша.

– Что случилось? – спросила я.

– Погодин, гад… Он меня подставил… Хоразон погибает… Я вторые сутки там сижу, весь вымотался, почти ничего не могу сделать… А Погодин говорит – держись, сегодня Пятно будет уничтожено, потом все восстановишь, только продержись до вечера… Ну я и пошел, а по дороге подумал – дай загляну в «Скептик», хоть съем чего-нибудь, а то второй день во рту ни крошки. Потом возвращаюсь во двор Академии и вижу – рабочие сносят мой вагончик! Понимаете?! Погодин думал, что я в домене, и решил отрезать мне выход! И что дальше? Пятно поглощает Хоразон, потом Пятно уничтожают, и все! И ничего не доказать…

– Уходим, – перебил его Лесник. – Время вышло.

Мы с Сашей подхватили Джефа под руки и вытащили его в арку. Вслед за нами шагнул Лесник. Через мгновение арка треснула и обрушилась. Дождевой коридор растаял в бетонной пыли. Дематериализация Пятна Страха завершилась.

Мы стояли на крыльце – крошечном гладком пятачке в центре огромного завала. Я сделала шаг и тут же чуть не упала, поскользнувшись. Под ногой хрустнуло битое стекло. По развалинам башни лазали спасатели в оранжевых куртках, слышался лай собак. Возле остатков забора толпились зеваки, суетились какие-то люди в форме, должно быть, пожарные, громко спрашивая, был ли подведен к зданию ток, и находился ли кто-нибудь внутри.

Неожиданно неподалеку залаяла собака. Оранжевые куртки дружно устремились в одну точку. Через минуту они уже волокли к забору какую-то вымазанную в грязи тетку. Тетка отбивалась и верещала, но на ее сопротивление никто не обращал внимания.

– Да это же наша директорша! – присмотревшись, воскликнул Саша.

– Вместе с Пятном были уничтожены и демоны, – устало сказал Лесник. – Люди освободились…

– А ваша жена? – вспомнила я.

– Неужели ты думаешь, что она позволит вот так себя тащить? Она уже ушла отсюда, и будет ждать меня дома. Пойдем отсюда. Дамиров, вы можете идти самостоятельно?

– Ох, кажется, да…

– Хольгер, проверим, что ты помнишь из школьного курса. Можешь отвести спасателям глаза?

Как ни удивительно, кое-какие навыки иллюзиониста у Саши еще остались. Мы спокойно вышли с площадки и поднырнули под ленту, которой огородили развалины.

– Вроде как земля просела, – вокруг нас люди громко обменивались мнениями. – Незаконно строили, без документов…На лапу кому-то дали, а народ страдай…

– Много погибло-то?

– Никто не знает… Всю площадку завалило…

– Вот так у нас сейчас и строят…

– Хорошо хоть, не жилой дом…

Пробравшись сквозь толпу, мы направились к остановке. Никто не обращал на нас внимания – всех интересовала только рухнувшая высотка. Лесник и Джеф шли немного впереди и негромко беседовали.

– Вы готовы предъявить обвинение Погодину?

– Обвинителем я не буду. Жить мне надоело, что ли? А вот свидетелем – пожалуйста.

– Обвинитель уже есть, – сказала я. – Антонина.

– Видишь, как все удачно сложилось? Возможно, тебе даже удастся попасть в Академию в этом году, – сказал мне Саша.

Да, действительно. Только почему-то эта мысль не принесла мне ожидаемой радости. Я задумалась – в самом деле, а что изменилось?

Теперь, когда Джеф нашелся и готов давать показания, одному кандидату в ректоры Академии грозят крупные неприятности. При самом удачном для нас раскладе – уголовное дело и отстранение от работы в Академии, при менее удачном – просто колоссальный скандал. Джеф и Антонина станут героями-разоблачителями. Лесник, скорее всего, предпочтет скромно остаться в тени. Естественно, Погодин будет все отрицать и обвинять нас в клевете, и история может затянуться надолго, но в любом случае, он так запачкался, что в ближайшие несколько лет вообще вряд ли сможет претендовать на должность ректора. При таком варианте передо мной открываются самые радужные перспективы. Да и перед Сашей, в общем-то, тоже. Не думаю, чтобы самородку-демиургу такого уровня позволили зарыть свой дар в землю. Если бы Саша пошел со мной в Академию, через год у него, возможно, был бы новый домен. А может быть, мы создали бы домен вместе… Но ничего этого не будет – ведь Саша решил стать учеником Лесника.

Я искоса посмотрела на Сашу. У него больше нет домена. Очень может быть, что его сделают в этой истории крайним, как и предполагал Джеф. Но он не выглядит проигравшим. «Я еще возьму свое», – написано на его красивом лице. Когда-то это лицо казалось мне идеалом, эталоном совершенства в ореоле не выразимого словами волшебства.

Теперь волшебство ушло. Саша повзрослел, стал жестче, превратился в человека, который ради своих целей готов жертвовать собой и другими. Например, мной. Он ведь не может не понимать, что наши пути расходятся…

У меня, конечно, в запасе остается Рыжик. Хоть мы с ним и поссорились, но что-то мне подсказывало: я могу восстановить наши былые отношения – пусть не слишком высокие и не слишком сердечные, но все же добрые и приятные… В общем, получу все, что хотела. Все, кроме самого главного, того, что действительно имеет значение…

Мы пришли на трамвайную остановку. Лесник закончил разговор с Джефом и обернулся ко мне.

– В принципе, можешь ехать домой. Не бойся, никто тебя не обидит.

– А вы?

– Мы будем сидеть в домене и воевать с Погодиным, – сказал Джеф.

– Вы будете там сидеть, как ценный свидетель, – поправил его Лесник. – И ты, сказал он Саше, – с тебя еще обвинений никто не снял. Что касается меня, я завтра с утра поеду в Академию и кое с кем там побеседую…

Вот так, поняла я. Они продолжают борьбу, а я поеду домой?

Я посмотрела на Лесника мрачным взглядом. Пропади она пропадом, эта Академия! Я хочу остаться с Сашей! Конечно, Лесник мне ничего подобного не предложит и наверняка пошлет меня подальше, но если я сейчас промолчу, то потом буду мучиться всю жизнь…

Вдруг моей ладони коснулась Сашина рука, и я услышала его голос:

– Геля, а ты? Разве ты не с нами?