Вера жила в Брюсселе уже три дня. Свободная молодая женщина в большом пустом доме в районе старого центра. Здесь все было новым для нее, приветливым, а май выдался бурный, радостный, светлый. Пусть ветер совершает ежедневные бандитские налеты, обрушивая на свежую зелень скверов косые ливни. Пусть банковская карточка не сулит разгула закупочных страстей, пусть вообще не все так уж гладко сложилось в ее жизни, но есть это ярко-синее, беспокойное небо с летучей армией лохматых туч, есть жадные глаза, спешащие все заметить, «припрятать» на память. Есть, в конце концов, стройные тридцатишестилетние стремительные ноги и вполне симпатичная физиономия. А впереди две недели интересной работы, шатания по улицам, глазения и притом — полная независимость. От чего? Господи… От неуверенности, неустроенности, от постоянного досадного чувства, что главная линия судьбы давно надломилась, срослась неверно, и теперь, что ни делай, все идет вкривь и вкось. Но это там, в Москве. Здесь она беспечная, праздно прогуливающаяся гостья, из любопытства завернувшая на расположенную по соседству «Площадь мяча». Давным-давно никто не забавляется здесь спортивными играми. Да кому бы вздумалось заниматься этим на барахолке? Ведь Жужа — так бельгийцы называют небольшую площадь среди старых переулочков — «блошиный рынок», весьма, впрочем, популярный.

На Жужу попадает все, что завалялось от старых времен и не нашло применения в дне сегодняшнем независимо от статуса и ранга ценности. Антикварная лавка, барахолка, вернисаж, толкучка — в одном флаконе. И люди сюда приходят разные — ловцы раритетов, любители поглазеть, отовариться уцененным барахлишком или приобрести по дешевке нечто впечатляющее, совершенно эксклюзивное.

Уличные актеры — парень и девушка в черных трико мимов, с набеленными лицами и трагически вычерченными ртами — пристроились у афишной тумбы. Высокими голосами, как полагалось бы петь под шарманку, они дуэтом выводят старый вальсовый романс на мелодию «Сказок Венского леса».

Парень нежно затянул, пиликая на скрипке:

— отвечала девушка, потом взялась за флейту, извлекая переливчатые птичьи трели.

Они обнялись и подхватили в унисон:

«Наверняка студенты музыкального отделения откуда-то из Германии или Австрии. Вечером они будут сидеть в прокуренном подвальчике молодежного кабачка и спорить о Шнитке», — решила Вера и словно невзначай опустила монетку в атласный театральный цилиндр, стоящий у потрепанных кроссовок мима.

«Почему мне всегда кажется, что я кого-то обижаю, отдавая деньги за нечто приятное — песню, картину, вышитый платочек? Может, эти вещи вообще оценить нельзя? Или я жадничаю и стесняюсь мизерной платы?» Отойдя от певцов, Вера влилась в людской поток, так и не дослушав романс, обещавший, судя по рыданию скрипки, трагический поворот сюжета.

Пестрая, озабоченно растерянная толпа текла между торговых рядов непрекращающимся потоком. Джо Дассен, безупречно элегантный, вероятно, даже на небесах, вновь пел о любви на песчаном пляже из магнитофона, выставленного на продажу с кордебалетом разнокалиберных ангелочков. На площадке, среди развала всевозможного барахла, образовался островок неожиданного комфорта: расположившись на диване и велюровых креслах, здоровенные негры смотрели по цветному телевизору футбол и пили баночное пиво. На всех вещах висели ценники, и было похоже, что они продаются вместе с парнями, проходящими по африканской классификации как «телефоно». «Телефоно» — лилово-черный негр, по-нашему скорее «баклажано», а «чоколадо» — это уже посветлее и не так страшно. Жгучевосточный тип, по всем приметам, включая феску, турок, в смоляной бороде от самых воровских глаз, восседал на падишахском троне, густо облепленном самоварным золотом и самоцветами. В ярких лучах отчаянно пробивавшегося сквозь разрывы туч солнца сказочно сверкали выставленные у подножия трона латунные чайники, кальяны и котелки, рябило в глазах от изобилия помоечных сокровищ — каких-то ручек, замков, подстаканников. Слегка раскачиваясь, турок вещал напевной скороговоркой:

— Имеются магнитофонные кассеты со всей хорошей музыкой. Битлы и прочий Азнавур. Оригинальные подставки для обуви безногих инвалидов — корабельная латунь, авангардный дизайн. Каждая вещь с мостовой не больше одного евро. Прошу сюда всех знатоков оружия — в ассортименте шпаги из Эфеса. Выставочные экземпляры — только сегодня и только для настоящих ценителей! Позвольте, мсье, если сомневаетесь, я рассеку вот этим клинком ваш волос на лету и потом проглочу. Я не глотаю волосы. Я глотаю шпаги. Внимание, все сюда. Господа, смертельный трюк совершенно бесплатно!

Вера рванулась в сторону — она с детства боялась всяких опасных цирковых номеров и однажды разревелась прямо во время представления, когда упавший клоун с жутким хлопком раздавил большой надувной шар. А глотание шпаг — вообще зрелище не для слабонервных.

Вот тут уже было поинтереснее. Араб с лотком, обвешанным всевозможными украшениями, вдохновенно работал с женщинами:

— Ну почему, раз красиво и совсем почти задаром, обязательно фальшивка? Дивная бирюза — пальчики оближешь. Из дворца Саддама Хусейна. Родной брат сам принес. Не сомневайтесь, дама! У меня, знаете, кто покупает золото? Знаменитого русского магната Березовского знаете? Так его супруга регулярно приходит: «Ахмет-оглы, все торгуешь?» Роскошная дама с потрясающим вкусом.

Вера изумленно замерла: среди горы ярких украшений скромно лежал гранатовый браслет — старый, простой работы, в окантовке потемневшего серебра. Но она готова была поклясться, что именно эту вещицу подарил влюбленный телеграфист Желтков княгине Вере в печальной повести Куприна.

— Поздравляю, мадемуазель! — обратил к ней сверкающую улыбку веселый араб. — Настоящие гранаты в серебре. Смотрите сюда — видите: два зеленых! Конечно, немного надо реставрировать — так ведь сколько ему лет! Редкая вещица! Меня не обманешь, вы дама с большим пониманием. Примерьте браслетик — прямо по вашей ручке. Не меньше трех сотен. Хорошо, уговорили — только для вас, ради вкуса и красоты — дарю! Всего за сто евро.

Вера отрицательно покачала головой, вернула браслет и отошла к прилавку, заваленному рамками с фото, открытками, альбомами. Хозяйка прилавка — грузная круглощекая тетка, отличающаяся от наших деревенских толстух спортивной стрижкой и блузоном авангардной расцветки, обольщала солидного покупателя:

— Это же девятнадцатый век, мсье! Такие веселенькие рисунки. Вон сидят, голубки, прижавшись, у нее, сами видите, пеньюарчик — чистый газ, а за ширмой муж глазищи таращит! Конфуз, ничего не скажешь! На этой гравюрке вообще сплошной гламур! Кавалер — молоденький пострел, заглядывает даме под юбку. Солидной, я вам скажу, дамочке, в телесах. Ишь как распалился, бесстыдник! А как же — ножку увидал! Тогда это, знаете ли, считалось весьма фривольным. Галантность нравов… Нет, на выбор не продаю. Что вы! Разбивать коллекцию? Берите весь альбом.

Налетевшая туча вмиг спрятала солнце и посыпала частым дождем.

Солидный покупатель, интересовавшийся альбомом, поспешил открыть зонт, толкнул Веру, задержавшуюся под навесом, при этом буркнул лишь невнятное «пардон…». Но если бы даже мсье рассыпался в самых изысканных извинениях, Вера не услышала бы ни слова.

Она стояла под дождем, не замечая, как стекают по волосам капли, падают с длинной светлой челки прямо на кончик носа. Новенькие босоножки мокли в луже, больше смахивая на затопленные суда, чем на модельную обувь. Но и этого не замечала остолбеневшая дама. Словно загипнотизированная, она смотрела на портрет, выставленный на прилавке толстухи. Овальная деревянная рама мягко окантовывала старое фото, словно оберегая от ярких красок дня теплую коричневую гамму, переливы теней, игру световых пятен на мерцающем фоне. Лицо молодой женщины из давних дней озаряло рыночную суету сияющей радостью. А глаза смотрели на Веру с улыбкой старой знакомой и будто говорили: «Привет! Вот мы и встретились с тобой, дорогая»…

— Дама с челкой! Вы же вся промокнете! — окликнула Веру толстуха. — Идите сюда, под мой навес. Вон как полило! Сегодня уже третий раз товар мочит. Не завидую парням в бархатных креслах. Развалились на площади, словно в салоне, — здесь им не Африка… А этим что дождь, что снег. Глядите, целым табуном скачут! — Торговка хмуро разглядывала вереницу кришнаитов в оранжевых балахонах. Пританцовывая, звеня колокольчиками и напевая «Харе, Кришна, Харе, Рама!», они тянулись между рядов. — Весело живут, пташки небесные. А чего здесь надрываться, если тебя другая жизнь ожидает. Да идите, идите сюда, вон сухого места полно, — снова окликнула Веру сердобольная женщина.

— Спасибо. Я засмотрелась. — Вера подошла к прилавку, стряхивая с волос воду.

— Ясное дело, — с пониманием кивнула толстуха, — она влюблена, эта бедняжка на фото. Безумно влюблена. Сразу видно. Я иногда думаю, разве это так заметно, когда мы теряем голову? И разве наши маленькие безумства стоят всех бед?

— Бед? Вы знаете эту женщину? Фото старое. Наверное, она уже бабушка.

— Она плохо кончила, это точно. Подробнее не скажу — врать не стану. Я ведь перекупаю товар у разных людей. На рю де Валлен, это совсем рядом с центром, у меня антикварный магазинчик. Спросите «Пыль веков» мадам Переньи — все знают. А насчет возраста дамочки я вам сейчас точно скажу — здесь была дата… — Она перевернула портрет. — Вот, смотрите, печать «Мастерская Мишеля Тисо». И дата — май, 1944.

— Даже моей мамы еще на свете не было… А кажется… Кажется, что мы где-то встречались.

— Так частенько бывает, особенно когда работаешь со старьем, — глядишь на какую-то вещицу как на давнюю знакомую. Вроде виделись, а где и как — не вспомнить. Жизнь-то позади большая. Это я не про вас, само собой.

— Мне приходится иметь дело с вещами, имевшими большую судьбу… — Вера смотрела на выставленные безделушки. — И каждая помнит свою историю… Иногда так хочется, чтобы они заговорили. Но они молчат. Вот как этот фарфоровый Пьеро или девушка на портрете. Правда, я работаю с предметами неразговорчивыми — со шкафами и сундуками. Снимаю старую краску и разрисовываю их в духе примитивных картинок позапрошлого века.

— Это сейчас хорошо идет. Вы художница, я сразу поняла. Юбка из ручного батика, и пальчики не холеные.

Вера машинально спрятала руки:

— Маникюр отсутствует. А пластиковые ногти я носить не умею… — Она снова посмотрела на портрет. — У нее цветок в волосах. Это дикая роза. Знаете, такие белые, пахучие, а листва мелкая, темная, глянцевая. И на кусте всегда масса бутонов и пчел…

— Господи, даже розу разглядели! А знаете, что я вам скажу… Ой, да присмотритесь сами, вы ж с нею — одно лицо! Конечно, прическа не та, глаза… другое выражение. Но вообще… Прямо удивительно даже!

— Хороший портрет. Я бы его купила.

— Фото само по себе — вещь стоящая. Но главное — рамка. Нюхайте — настоящий сандал. Полвека прошло — а он пахнет. И какая дивная работа. Похоже, Тунис.

— Так портрет из Туниса?

— Вряд ли. Мне принес эту вещицу господин Перцваль. Живет рядом с магазином, вот и таскает всякую рухлядь. Развернет сумку с каким-то мусором и радуется: «Антиквариат, антиквариат!» Он вообще немного того — с приветом. У нас так говорят, если голова не в порядке. Вы ведь не бельгийка? И не полька? Мадам славянка?

— Русская. Пару лет жила во Франции. Здесь ненадолго. Мои друзья предложили расписать стену в их квартире, пока они гостят в Скандинавии. И подобрать кое-что из вещей. Знаете — богема с фантазиями.

— Вот и купите портрет. Дорого, конечно, но для людей понимающих хорошее приобретение. Пятьсот евро, и учтите — это здесь, на распродаже. Если он будет выставлен в моем салоне — в два раза дороже…

— У меня сегодня… Я не захватила деньги, собиралась просто погулять, присмотреться. — Вера рассеянно потерла лоб, с трудом отрывая взгляд от портрета, и внезапно заторопилась: — Простите, мне пора. Приду в следующий раз… Всего доброго.

Она быстро зашагала под дождем, не обращая внимания на трусившего следом араба со своим пестрым прилавком:

— Куда же вы, мадам? Ваш браслет! Забыли покупку. Я уже уложил его в коробочку. Посмотрите, настоящий сафьян! Причем коробочка вообще бесплатно.

— Извините, спешу, — пробормотала Вера, прибавляя шаг.

«Делаю глупость, делаю глупость, делаю глупость…» — твердила она себе, стоя на сумрачной лестничной площадке перед высокой дверью красного дерева с потемневшей латунной табличкой: «Персела Самандрос. Потомственная гадалка». Под табличкой имелась пространная надпись с перечнем предлагаемых гадалкой услуг.

Вера читать не стала, но и вниз по лестнице не побежала. Отступать было поздно — рука нажала блестящую кнопку звонка.

Через несколько секунд дверь со скрипом отворилась.

— Прошу вас. — Нарочито экстравагантная женщина преклонных лет в демоническом макияже и смоляном парике сделала величественный жест, приглашая Веру войти. Из тесноты сумрачной комнаты пахнуло восточными благовониями, ароматизированным воском и запахом лекарств.

— Осторожно, у меня много мебели, — предупредила гадалка низким хрипловатым голосом. — Сейчас я зажгу свечи. Заходите без церемоний, мадемуазель…

— Вера. Зовите меня просто Вера.

— Персела. Я из рода Самандросов. Древнее греческое имя. Да вы уже видели на моей табличке. Все виды магической помощи. Садитесь сюда. В этом кресле каждый чувствует себя наедине с судьбой.

Двигаясь с торжественной неторопливостью, она зажгла свечи, поправила на столе магические атрибуты — большой прозрачный шар, вереницу разнокалиберных, играющих гранями кристаллов. Затем тяжело опустилась в обитое потертым лиловым бархатом кресло и взяла в руки карты Таро. Поверх кружевных черных перчаток сверкали массивные мрачные перстни.

— Рассказывайте, дорогая. Можете начинать с чего угодно.

— Извините, мадам Самандрос, я пришла по другому поводу. Не для гаданья. Я ищу господина Перцваля — вашего соседа. Он снабжает антикварную лавку вещами.

— Вещами?! Хламом! Бедняга пьет. Не смог пережить потрясения оккупации. Некоторые так и не справились. Старик видит только то, давнее, вот и заливает глаза. Если бы не я — спустил последнее. Недавно тайком продал портрет Анны Грас. А ведь она для него что-то значила, уж поверьте.

— Фотопортрет в сандаловой рамке? Так ее звали Анна? — Голос Веры дрогнул. Она сама не знала, зачем стремилась выяснить происхождение портрета и что хотела узнать. Но почему ее так потрясло простое имя? Полвека назад в мастерской некоего Тисо фотографировалась какая-то Анна. Анна Грас…

«Немедленно попрощаться, уйти и забыть обо всем этом!» — приказала себе Вера, но голос гадалки остановил ее.

— Сейчас я вам станцую, — предложила женщина настолько неожиданно, что Вера молча застыла в кресле. Мадам Самандрос с трудом поднялась, открыла старый патефон, поставила пластинку.

— Прошу вас, не надо! — Вера вскочила. — Я ведь только хотела узнать…

— Сядьте, некуда вам торопиться. — Персела включила патефон. С шуршанием и легким скрежетом в комнату залетели порхающие завитки вальса. — «Сказки Венского леса», — объявила мадам Самандрос и опустила темные веки.

Высокая, худая как жердь, обвешанная темными шелками женщина танцевала упоенно, то обнимая воображаемого кавалера, то кружа в полном самозабвении.

— На что это было похоже? — Она внезапно остановилась, тяжело дыша, и выключила патефон. — Только не говорите мне, милая, про театр абсурда. И не надо так испуганно смотреть. Понимаю, что не Майя Плисецкая. Но и вы — не скептическая злючка. Запомните: совершенно недопустимо скрывать подлинные чувства под неуклюжей иронией. Мы не должны бояться пафоса откровения. Что вы вспомнили, когда смотрели танец?

— Ну… был старый американский фильм про Иоганна Штрауса. Я видела его девчонкой. Помню вальс в темном парке, звенящий от счастья голос красавицы… Звезда оперы Карла Доннер, возлюбленная Короля вальсов… Помню локоны трубочками, усики страстно глядящего на нее Шани… — Вера не заметила, как увлеклась рассказом. — Как она пела! Летела, откинувшись в его объятиях, и разливалась серебряной трелью. А все кружило и ликовало вместе с ними: летняя ночь, фонарики в темной листве, широченный подол ее дивного платья… Кружиться и петь под музыку любимого, написанную для тебя… Тогда я думала, что это самое лучшее. Прекраснейшее из того, что может происходить между мужчиной и женщиной.

— Хм… С вами бы многие поспорили, детка… Насчет мужчины и женщины. Но именно так, именно так было с Анной! Милая моя, я ведь сразу догадалась, что вы пришли из-за нее. — Опустив подбородок, Персела ловко сняла смоляной парик, явив редкую поросль седого завитка на крупном черепе. — Магии тут нет — вы очень похожи. — Она отклеила накладные ресницы, а затем принялась старательно стирать салфеткой грим. Вера с удивлением наблюдала за процессом преображения — вместо нелепо раскрашенной пожилой женщины на нее смотрело суровое, почти мужское лицо. — Не спорьте! Я сейчас объясню. Дело не в форме носа или подбородка. Нас роднит совсем другое. Особый тип связи с бытием. Большинство людей, особенно прагматичных мужчин, движутся по жизни на манер курьерского поезда — известный маршрут, стандартное расписание, перед глазами только рельсы, как стрела, уходящая к конечному пункту.

— Не заметил, как пролетел от станции «Рождение» до остановки «Вечный покой». Мне часто видятся эти убегающие рельсы и слышится стук колес: «Ста-ре-ешь, Ве-ра!»… — Она следила, как колебалось от ее дыхания пламя свечи.

— О милая! Вы совсем иной породы. Совсем, совсем иной! Вы — странница, всегда стоящая на перепутье. И дорог перед вами множество — и в небо, и в пропасть, и напрямик, и по окружному, и даже в прошлое. Реальное, придуманное, мечты и действительность — одинаково манят и притягивают. А как завораживают иллюзии!

— Очарованный странник. Так назвал своего героя один русский писатель.

— Вернее сказать — Зачарованный… Именно — зачарованные странники! Это избранные, подчиненные каким-то высшим, таинственным законам. Они, как правило, очень несчастны. По обычным житейским меркам. Но Боже мой! Как же они несказанно богаты. У вас есть семья? Молчите. Не отвечайте — я знаю. У вас нет мужа, никто не сумел стать вашей парой. Вам нужна не просто пара — вторая половинка. Потому что самая большая загадка и самая большая ценность в вашем мире — Великая любовь. Та, что способна победить одиночество.

— Я в разводе уже семь лет. Но у меня много друзей. Очень хороших друзей. — Вера опустила глаза, ощутив фальшь излишней бодрости в собственном голосе.

— Это ведь совсем не то, правда? Давайте я раскину карты, и мы заглянем в будущее?

— Нет! Пожалуйста… Не надо заглядывать. Не хочется терять надежды.

— Тогда посмотрим прошлое. — Персела выдвинула ящик стола и вынула помятую конфетную коробку. — Вот. Интересно, что они сразу нашлись. Это письма Анны. Они хранились за портретом, я спрятала их в бонбоньерку. Берите. Письма для вас.

— Для меня? Но почему? Вообще-то… Только не надо дарить. Я заплачу вам.

— Они не продаются. За ними должны были прийти. Вы пришли.

— Но я никогда не знала Анну. Сегодня на рынке впервые увидела ее портрет! Сама не понимаю, зачем пришла сюда…

— Верно. Вы и не думали, что пришли за этими письмами. Вы чувствовали, что должны сделать это. Вас вела судьба, Зачарованная странница.

— Судьба — слишком многозначительное, а в сущности — мистическое понятие. Реальность проще: меня привлек тот портрет на Жуже. Захотелось понять — почему. Я попыталась найти старика Перцваля, продавшего портрет мадам антикварше… Вероятно, он смог бы что-то рассказать…

— Рассказать могу я. Дело в том, что Анне повезло. С ней случилось то, что выпадает избранным: ей выпала Великая любовь. — Гадалка сладко зевнула. — Судьба Анны в заговоре с вашей… А это может значить очень много… Очень… Письма ждали вас, именно вас, — я редко ошибаюсь. — Она снова не смогла сдержать зевок. — Извините. В последнее время я быстро устаю. Выход найдете сами. Дверь не заперта. Я жду визита. В это время ко мне приходит самый загадочный и самый интересный гость… — Она странно улыбнулась впалыми бледными губами. — Сон. О, это лучшие свидания в моей жизни. Ступайте же… Но помните — для странников пространство не преграда. И даже время… Время чрезвычайно хитрая вещь. Об этом вы узнаете сами…

Вера посмотрела на уснувшую женщину, на часы с маятником, строго чеканившие ритм, задула свечи и осторожно покинула комнату.

Кривая улочка вымощена брусчаткой, по обе стороны узкие трех-четырехэтажные домики, тесно прильнувшие друг к другу. Фасад к фасаду. Каждый не шире шести метров, они уходят в глубь, в тыл улицы, где пестреют цветники крошечных садиков. Столетние старички, а какие крепенькие и ладные — чугунные решетки, балконы, лепнина, островерхие крыши! Почему всегда кажется, что в старину жили уютнее, спокойнее, правильнее? Из-за этих витражей, кованых решеток, каминных труб и вертлявых флюгеров? Из-за чинных надгробий на тихих кладбищах?

«С экологией было лучше, хотя климат ругали всегда. Совестью кривили, но боялись. Все торопились, но жили медленно… — ответила себе Вера, открывая собственное парадное ключом. — Да и вообще — все было совершенно иначе!» Она вприпрыжку поднялась по деревянной лестнице на второй этаж, где на улицу выходила большая гостиная, а во дворик — некая комната, условно называемая «кабинетом», которую ей предстояло оформить к возвращению хозяев.

Изабель, приятельница Веры еще по парижской жизни, вышла замуж за чиновника Евросовета, они спешно приобрели этот дом в Брюсселе и умчались проводить свадебный отпуск в экзотические края. Вера же, всегда поражавшая Изабель своими художественными хитростями, была приглашена на должность дизайнера и в качестве подруги, получившей возможность отдохнуть и подработать.

Огромное окно «кабинета» с витражом в верхней овальной части рамы выходило во внутренний дворик, где поднимал великолепные свечи цветущий каштан. А в свечах, непривычно крупных и розовых, с раннего утра гудел и хлопотал пчелиный рой.

— Привет, ребята! — сказала Вера пчелам по-русски. — Пора по домам. Солнце садится, заблудитесь, трудяги.

Вдохнув сладкий аромат, она облокотилась на подоконник, оглядывая соседние дома и садики. Уютно, тихо, чистенько, как в деревне, а ведь совсем рядом центр. И совершенно не хочется думать, что в Москве ничего подобного ее не ждет. Прожив с супругом в Париже два года, Вера вернулась на родину одинокой. За это время она поняла, что более чужого человека, чем этот дипломатический чиновник, трудно было найти. Мелочный, с упоением пересчитывающий драгоценную валюту, он был способен затеять склоку по любому пустяку. Имел хронически уставшее выражение лица и совершенно не умел радоваться. В Москве она поселилась в квартире, опустевшей после смерти родителей. А вскоре с треском развелся многодетный брат, оставил бывшей семье жилплощадь и подселился к Вере. Совсем скоро Петр привел в дом другую, беременную, женщину. Вера обещала к сентябрю — к рождению ребенка — квартиру освободить. Ведь не затевать же жилищные свары, тем более что Петр и не сомневался, что уйдет сестра жить не куда-нибудь, а в хоромы «к своему Феликсу». Ох, ну разве ему объяснишь…

Ну зачем об этом вспоминать сейчас — в розовый майский вечер, когда впереди еще столько дней на раздумья и столько интересной работы, способной плотно загрузить мозги! И еще нечто будоражащее, как ожидание подарка…

Вера прошлась по комнате, хранившей запах недавнего ремонта. В углу громоздились старые вещи — ветхая рухлядь, она же — ценный антиквариат. Как посмотреть и как приласкать. Фортепиано, накрытое плюшевой скатертью с кистями, капризно изогнутая козетка в обрывках сине-золотого штофа, кресла и шкафчики ушедшей эпохи, ждущие возрождения. На голой побеленной стене остались следы Вериного рисунка, торопливо замазанного краской. У окна висело зеркало в потемневшей бронзовой раме и темными паутинками в глубине стекла. Зеркало — главный предмет обстановки в комнате молодой женщины. Только оно вправе наблюдать за ней и давать советы. У стены на газетах выстроились банки с красками и кистями, словно ожидающая команды бригада.

— Работать подано, маэстро! — сказала себе Вера, стараясь сосредоточиться над композицией будущего панно. Да вот она — композиция, — прямо тут, за окном! Вскипятив чайник, Вера села за стол возле приоткрытого окна и, предвкушая пиршество, распаковала коробку чипсов. Тонкие, золотистые, с тонким налетом сыра, они лежали ровной стопочкой, обещая запретное удовольствие. Дома жевать эту соблазнительную пакость нельзя, как и делать многое другое — приятное, но вредное. Здесь можно и даже нужно — здесь же не обязаловка перед кем-то и чем-то, а сплошной расслабон. И наговориться можно вволю, причем без всяких подружек, только и ждущих момента, чтобы загрузить тебя собственными проблемами. Вера вытащила из сумочки диктофон. Несколько месяцев подарок Феликса скучал, невостребованный, а потом оказалось, что лучшего собеседника по интимным вопросам и не найти. Куда там старомодному дневнику или болтушке Кэт, считавшейся самой надежной хранительницей тайн! Вера нажала клавишу, и малыш замигал зеленым глазком, рапортуя о готовности выслушать любое откровение, ни разу не ввернув идиотский комментарий.

— Итак… Сегодня 13 мая 2005 года. Рю де Коперник. Ароматный брюссельский вечер, многообещающий и нежный, как всегда после дождя. Под моим окном огромный старый каштан, весь в цвету, — неужели для меня такое великолепие? А еще для воркующих на карнизе горлиц и супружеской пары на соседнем балконе. Они пьют свой вечерний чай, любуются каштаном и друг другом. Мадам делает укладку у парикмахера, а мсье любит тенниски молодежной расцветки. Странно как-то… Разве можно быть счастливым в таком возрасте, совсем на краю…

Монолог прервал соловей. Вера выключила диктофон.

К телефонному звонку, как его ни подстраивай под соловьиные трели, привыкнуть трудно. Вот он сладостно запел, а в глубине души гадко екнуло. Дабы подсластить вынужденное общение, Вера сунула в рот целую горсточку чипсов.

— Детка, где ты там? Я что, не вовремя? — раздался вкрадчивый баритон, так хорошо звучавший с телеэкрана.

— Привет, — беспечно отозвалась Вера. Пусть не бухтит, что она уехала зря, сделала очередную глупость в духе своего непредсказуемого характера. Ему-то глупости вовсе не свойственны. Они вместе уже три года, и Вера ни разу не заметила проявлений легкомыслия или стихийности своего аккуратного до педантизма бойфренда Феликса, тележурналиста. Лежит сейчас в широченной кровати из мореного дуба. На коврике аккуратно стоят тапки, на тумбочке — бокал минералки без газа, пшикалка для укрепления десен и упаковка «Фестала». И все в этой огромной квартире, отделанной по стандарту высшей категории — аккуратно и правильно. Только в одной сфере он допускал стихийность, азарт, даже вопиющую неряшливость — в любимой работе. Можно было не сомневаться, что на одеяле, коврике и тумбочке валяются кипы листов, газет, распечаток. И даже сейчас наверняка Бобров говорил в трубку, просматривая какой-нибудь текст.

— «Привет», и все? Не слишком пылко звучит после недельной разлуки. Чем ты там занята, Верунчик, что это у тебя хрустит?

— Кости. Я сижу в позе лотоса. А что у тебя шуршит? Изучаешь компроматы?

— Как всегда, иначе не уснуть. Без тебя, без компроматов… Ты ужинаешь?

— Смотрю в окно и думаю. Думаю, как расписать стены. Свечки каштанов и горлицы. Непременно должны быть горлицы. Послушай, что они твердят! — Она высунула телефон в окно, давая собеседнику возможность насладиться воркованием птиц. — Крупные такие, важные голуби и все время что-то просят. Заметил по интонации? Что они бубнят?

— Сразу же понятно: «Читайте прессу! Читайте прессу!..» Я угадал? Разумеется — мимо. Ты же обязательно придумаешь нечто свое. А сейчас вот попаду в точку: ты грызешь чипсы с сыром! Что означает очередной приступ лирической меланхолии, а в результате — гастрита. Слушай, бросай все и возвращайся в Москву. Не слишком, по-моему, удачна твоя идея с заработком в Европе.

— Ты же знаешь, я освободила квартиру брату. С сентября придется снимать что-нибудь скромное. А это уже — жуткие бабки. И вообще, надо ведь на что-то жить.

— Живи на мои. Я же много раз предлагал. Переселяйся хоть завтра, жилплощадь холостяка Боброва допускает даже некоторую автономию. Спальня общая, но зато у каждого свой кабинет!

— Мне нужна мастерская — с красками, досками, холстами и… заказами.

— Плюнь на заказы. Имеешь право немного расслабиться. В конце концов, я выбью тебе мастерскую. А пока испытаем себя в совместном быту. Может, мне наконец удастся раскрыть во всей полноте блестящие качества своей одаренной натуры? Я умею быть вежливым, аккуратным и даже способен обеспечить женщину.

— Обеспечить или обесчестить?

— Разрезвилась! Дегустируешь бельгийское пиво? Может, мне все же приехать?

— Ты не сможешь. Скандальный журналист Бобров нарасхват.

— Кстати, во вторник запустили мой фильм «В тени рубиновых звезд».

— Чудесно. Прости, я зевнула. Очередное расследование отчаянного журналиста?

— Ты нарочно зевнула. Причем совершенно неестественно. А я так одинок без тебя, детка…

— Ты никогда не бываешь один даже в постели. Тебе никогда не бывает скучно. И одолевают тебя не лирические мечты, а сюжеты новых разоблачений. Коррупция, бесконечные разборки с ГБ, тайная жизнь политиков.

— Фу, какой примитивный мужик тебе достался, дорогая.

— Мне достался Брюссель, этот вечер и, кажется, еще нечто совершенно особенное. Знаешь, сегодня мне подарили чужие письма.

— Тебе?! Ты же не станешь читать их! Моя чрезвычайно нравственная девочка совершенно не способна на столь аморальный поступок. Понял!

Слушай, скорее всего документы передали именно для меня!

— Увы, ты здесь ни при чем. Письма о любви, им шестьдесят лет, и уже давным-давно никого на этом свете нет — ни того, кто писал, ни того, кто так и не получил их. Я думаю… А что, если судьба… Да, именно судьба предназначала их мне и так хитро все закрутила… Чтобы… чтобы наконец… Эй, ты где?

— Извини, это я зевнул. Челюсть опять хрустит. Сегодня перенапрягся — кормил у грузинов одного нужного малого. Дивная бастурма. Пожалуй, в самом деле малость перенапрягся.

— Отлично. Глотай двойной «Фестал» и гаси свет. У тебя ж там уже час ночи.

В трубке было слышно, как Феликс проглотил таблетки.

— Выпил… А почему ты не ревнуешь? Вдруг я хитрый обманщик. Принял не «Фестал», а какую-нибудь «Виагру». И вокруг — двое, нет, трое таких кисок… Одна мулаточка… мм…

— Не сомневаюсь — хитрый обманщик. Но не ревную.

— Ты умница, детка. Я молод, успешен, честен и одинок. А ты грузись чипсами, медитируй, думай про скучного обманщика Фелю и качалку перед телевизором. Мы ждем тебя.) Страстный поцелуй.

— Чао. — Вера отключила телефон. И почему-то ясно представила, как из ванной Феликса, обернувшись пушистым полотенцем, появилось длинноногое юное создание с раскосыми южными глазами.

— Ну с кем ты так долго треплешься, Фил? — капризно прогундосило создание, приподнимая край одеяла, скрывающего совершенно обнаженные телеса скандального журналиста.

— Редактор «Рубиновых лучей». Такая зануда! — Феликс стряхнул с кровати свои бумаги и заключил в объятия благоухающее кокосовой пеной юное существо…

В руке Веры хрустнул карандаш, она швырнула в окно обломки. Вот манера — навоображать черт знает что и психовать на пустом месте. А собственно, разве ей не безразлично то, что происходит сейчас в Москве?

Некоторое время Вера смотрела на угасающий за окном вечер и снова включила диктофон:

— Сегодня продавщица на Жуже угадала во мне художницу. Иногда меня называют писательницей, дамочкой, девушкой и даже леди. А в последнее время часто стали величать «душенька», «милая», «моя дорогая»… И так давно… Очень, очень давно никто не шептал мне «любимая». Впрочем, я удачно делаю вид, что мне этого вовсе не надо. Или все же неудачно? Если старуха, изображающая гадалку, сразу назвала меня Зачарованной странницей. Странницей во времени и пространстве. Бедолагой, путающей фантазии и мечты, обиды и радости, находки и потери, свою и чужую жизнь. Странницей, постоянно ждущей… Ждущей, когда тот — Единственный — шепнет ей: «Любимая».

Сегодня эта чужая история незнакомой женщины врезалась в мою спокойную брюссельскую жизнь, как айсберг в несчастный «Титаник». Да почему?! Из-за схожести улыбки, прически? Или потому, что из всех цветов я больше всего люблю именно эту пахучую белую дикую розу? Зачем мне чужие, почти истлевшие письма?…

Вера достала коробку, полученную от гадалки, развязала стягивавшую листки ленту. И тут же отдернула руку — кончики пальцев набухли знакомым покалыванием, предвосхищающим близость «бури».

«Эй, Верунчик, стоп! Что за улеты в четвертое измерение? Достаточно было намеков болтливой антикварши и мистического тумана чокнутой гадалки, чтобы воображение набросилось на тебя, как санитары психушки на буйно помешанного. И потянуло, потянуло в иной, неведомый пока мир. Вот… зазвенело в висках… Руки холодеют… Сейчас, сейчас налетит ветер, и эта история откроется передо мой, как распахнутое окно…»

Вера вздрогнула — порыв ветра с грохотом распахнул рамы, вспорхнули и разлетелись по комнате листки чужих писем. По карнизу застучал дождь, зашуршал в листьях каштана. В сумерки погрузился притихший садик, уже глянцево заблестевший от дождя. Где-то там, в глубине свежего вечера, в этом ли городе или далеком, тихо пел девичий голос: «Обещала нам весна, что не кончится она. Обещала нам счастье весна…»

…На улицы Брюсселя пришла ранняя весна. А значит, появились дамы в шляпках под шутливым названием «менингитки»: крошечная фетровая нашлепка на темени, над ней — букет цветов или излом полей, как парус бригантины. Ватные подплечники, придававшие строгим женским пиджакам военизированный вид, становились все мягче, а фасоны юбок — кокетливее. В том, 1944 году.

Бравый немецкий офицер, сопровождавший хорошенькую девушку в весеннем сером костюме, остановился у дома с вывеской «Фотоателье Мишеля Тисо» и отворил звякнувшую колокольчиком дверь. Скоро они уже сидели в студии на бархатном диванчике с золотыми кистями, в теплом свете софитов и нелепом напряжении, возникающем перед оком объектива.

— Внимание, один момент полной неподвижности, господа! — весело предупредил некто, согнувшийся за фотокамерой, и набросил на себя светонепроницаемую попонку. — Раз, два…

В это мгновение порыв ветра распахнул окно мастерской, плотно задернутое черной шторой. Ткань взвилась, выбросив в прорвавшийся солнечный луч пыльную метель. Фотограф мгновенно восстановил порядок и занял место за камерой.

— Извините, господа, такой ветреный март в этом году! На небе — сафари! Облака несутся, как стадо перепуганных бизонов. — Он посмотрел в объектив. — Мадемуазель, пожалуйста, придвиньтесь немного ближе к кавалеру. Так, теперь хорошо. Приготовились. Еще раз считаю до трех. Дабы запечатлеть для потомков майора Вернера с очаровательной невестой. Раз…

— С очаровательной Анной Грас, — строго поправила девушка.

— Пожалуй, мне лучше сняться стоя. — Вернер встал за спинкой дивана в парадной позе. Светлые, слегка выпуклые глаза не выражали ничего, кроме подобающей офицеру строгости. Тонкое лицо с аккуратными светлыми усиками сохраняло ледяное спокойствие.

— А мадемуазель Грас хорошо бы улыбнуться. Право, отличный повод — весна, птички поют. Знаете, что кричат эти ворчливые горлицы с раннего утра? «Смешной фотограф, смешной фотограф…» И верно, взгляните — какой-то нескладный чудак залез под черную попонку, выпятив зад… В цирке клоуны подобным образом изображают слонов… Извините, мадемуазель Грас, я в самом деле неудачно шучу. Нет ни малейшего повода для улыбки. Ладно, оставим аплодисменты клоунам, а улыбки кокеткам. Мечтательное настроение вам к лицу. Раз, два, три!.. Момент… И вы свободны, господа. Фото будут готовы через неделю.

Господин Тисо что-то чиркнул в книге и отдал Анне квитанцию.

— Так они встретились — Анна Грас и Мишель Тисо. — Вера сидела перед распахнутым потемневшим окном, вглядываясь в картины, только что промелькнувшие в ее воображении. — Ты бы сказал, Феликс, что я все придумала и моя выдумка не имеет никакого отношения к реальности. В этом наше главное отличие — ты ищешь правду в документах, записках, протоколах. Мне приносит открытия дуновение свежего воздуха, идущего… Откуда, откуда, в самом деле, приходит это ощущение подлинности, очевидности? Издавна считалось, что откровения смертным приносит Святой Дух. Касается легонько лба, словно ветерок, — и ты вдруг прозреваешь! Воображаю твою брезгливую мину и обвинение в бабском мистицизме. Умолкни и скройся. Моя история уже набирает ход…

Вера налила в чашку кофе, разбавила молоком, высыпала на блюдечко остатки чипсов и прищурилась, теребя волосы. Диктофон нетерпеливо подмигивал, свидетельствуя о желании поскорее услышать продолжение.

— Итак, весна 44-го… Не дождавшись срока исполнения заказа, Анна пришла в фотоателье Тисо. Строгая девочка в светлом пыльнике и строгими глазами под прямой челкой. На шее — воздушный газовый шарфик, примета тайного кокетства. Почему-то ей вовсе не хотелось разубеждать фотографа, назвавшего ее очаровательной.

В салоне фотоателье в этот утренний час клиенты не толпились. В клетке заливалась канарейка, подставлял солнцу жирные глянцевые листы экзотический фикус. А со стен улыбались, смотрели строго, важничали, заигрывали, дурачились, обольщали десятки запечатленных на фотобумаге лиц. За столом с книгой оформления заказов сидел сам хозяин мастерской Мишель Тисо: шерстяной альпийский жилет поверх белой сорочки с узлом аккуратного галстука, темная прядь, упавшая на лоб. Тренькнул звонок в дверях, Тисо оторвал взгляд от книги и увидел ту самую девушку, что два дня назад приходила фотографироваться с немецким офицером. Она старалась казаться старше, хмуря брови и с вызовом вздергивая подбородок. Немного смешной была и шляпка, похожая на однокрылого фетрового жука.

— Добрый день, мсье Тисо. Я хотела узнать, возможно, фото, что заказывал майор Вернер, уже готовы? — Она протянула квитанцию.

— Но я обещал сделать заказ к среде. Хотя… Постойте, постойте, мадемуазель, мне понятно ваше нетерпение. Скажу прямо: вы восхитительно фотогеничны. Я поторопился напечатать ваше милое личико. Вот: «Мадемуазель Анна Грас». — Господин Тисо протянул девушке жесткий конверт со снимками. — Взгляните сами.

Она взяла конверт и, продолжая смотреть на фотографа с насмешливым вызовом, изорвала бумагу на мелкие куски и выкинула обрывки в корзину.

— Спасибо. Вы очень любезны. Заказ оплачен. — С гордо поднятой головой Анна направилась к выходу.

— Погодите, я верну вам деньги, — окликнул капризную клиентку фотограф. — Или… или давайте сделаем вот как — я сфотографирую вас одну. Но в двух видах — на ту же сумму. Идет? Я немного психолог и понял, что мадемуазель не привыкла сниматься вдвоем. И кроме того, я ведь неплохой мастер, а? — Он подошел к стене с выставкой парадных фото. — Как вам моя галерея?

— Впечатляет! О, какие важные люди! Бургомистр с супругой. Комендант немецкого гарнизона. А господа офицеры в орденах — сплошное великолепие. Усы! Вот это усы! — Анна фыркнула. — Этот генерал-артиллерист похож на моржа. Вы разве не заметили — вылитый морж!

— Я бы сказал — на Вильгельма Второго, — сдержанно уточнил Тисо. — А вы, оказывается, насмешница. И легкомысленная девчонка.

— Ну, уж не старуха, как эти ваши… клиентки. — Анна сморщила носик у портрета блондинки с кукольными ресницами.

— Прошу прощения за «девчонку», мадемуазель. И умоляю вас — скорее к камере, она жаждет запечатлеть это насмешливое лицо.

— Ваша камера жаждет запечатлеть навитые букли, шикарную чернобурку на плече, бриллианты и взгляд порочного ангела — Греты Гарбо. Мой дивный, но не такой изысканный образ померкнет в соседстве с этими перезрелыми красавицами и вон тем грозным господином.

— Это начальник противовоздушной обороны оккупационных войск. Вам явно не нравится компания. А ведь среди моих клиентов весьма известные и уважаемые особы. Вот, например, вполне интеллигентное и приятное лицо. Владелец писчебумажной фирмы Жако Буссен. Мой большой приятель.

Анна придирчиво разглядывала портрет солидного господина:

— Буссен ничего. Только, похоже, пьяница. А вы хвастун — развесили здесь дружков и приятелей.

— Да — приятелей! Зачастую у меня с высокопоставленными клиентами складываются добрые отношения. Не скрываю — я горжусь этим.

— Хотите честно? — Анна посмотрела на мэтра фотографии с вызовом. — Вы ужасно скучно фотографируете. Как будто думаете о том, что ваше фото будет помещено на кладбищенском памятнике.

— Видите ли, мадемуазель, желание клиентов для меня закон. Жанр парадного портрета всегда востребован, — строго отчитался Тисо. — Но… — он неожиданно подмигнул, — у меня имеется собрание моих тайных увлечений, этакий пикантный альбомчик. Взгляните и убедитесь — в душе я вдохновенный художник, покоренный свободой чувств и молодостью.

Он достал из ящика шкафа альбом и с улыбкой положил его перед Анной.

— Удачного дня, господин вдохновенный художник, — отшатнулась Анна. Живо представив, какие гнусности может таить этот «пикантный альбомчик», она рванулась к двери. Тисо преградил ей путь, распахнув под самым носом альбом.

Анна была вынуждена взглянуть на снимки.

— Кто это? — прыснула она, разглядывая фото.

— Бурундук. У него черно-белый полосатый хвост, как шлагбаум, а выражение лица…

— Как у бургомистра! — Она стала переворачивать листы. — Это же целая беличья семья!

Они сели за стол рядом, рассматривая снимки.

— Как вам удалось застать белок врасплох?

— Секреты мастерства, милая леди. Я ведь заядлый охотник и знаю повадки зверьков.

— Ненавижу охотников. Не понимаю, как можно отнять у кого-то жизнь и радоваться.

— Клянусь вам, объектив моего аппарата не выстрелил еще ни разу. Он лишь подсматривает и запечатлевает. Похоже, многим это процедура даже нравится. Смотрите — павлин позирует не хуже красотки на светском рауте.

— А медвежата барахтаются со щенками! Ворон с башенки смотрит на них с таким удивлением!

— Эти снимки сделаны в зоопарке. Вообще я предпочитаю дикую природу. А знаете что — я ведь ваш должник. Приглашаю составить мне компанию. В пятницу я отправляюсь на охоту. Помилуйте, что за испуганное лицо?! У вас, между прочим, испорченное воображение, мадемуазель. Заметьте, все мои предложения вы воспринимаете в штыки. Вначале приняли за порнографа, потом за душегуба, а теперь — за гнусного соблазнителя. Не надо так хмуриться — возьмите с собой подругу, приятеля, маман, в конце концов. Капитан Вернер, как я понял, вам не совсем по душе.

— Ненавижу, — прошептала Анна и поднялась. — Я буду у парка…

— В восемь утра не рано? Да, непременно наденьте боты и что-нибудь более существенное. — Он кончиками пальцев коснулся ее легкого шарфика. — Букли и чернобурка пока не понадобятся.

Они встретились у входа в парк, потом долго шли по тропинкам, невзначай касаясь друг друга рукавами и пугливо отшатываясь. Что за напасть для влюбленных — «краснеть удушливой волной»! Они «заболели» друг другом с первого взгляда. Анна частенько отворачивалась, скрывая вспыхнувший румянец. Лес ждал их, подготовив все уловки весенней ворожбы, — клейкие листочки, россыпи подснежников на полянах, торопливую рябь прозрачных теней, снежно-медовый запах проснувшейся земли. Сладкая западня…

Мишель был одет по-охотничьи: в прилично потертую бурую замшевую куртку, длинные сапоги, только вместо ружья на его плече висел фотоаппарат. Анна постаралась одеться туристкой — шерстяной лыжный костюм бутылочного цвета, резиновые ботики и белый беретик, косо сидевший на ее гладких, подстриженных до мочек ушей волосах. Но шифоновый шарфик, так подходящий к разным весенним нежностям, все же не был забыт. В погоне за интересным кадром они забрались в чащу. Анна то копалась в траве, то пробиралась через бурелом, выискивая нечто забавное и трогательное — жучков, паучков, пробивающиеся сквозь прелую листву ростки, и даже пробовала снимать сама.

— Ой! Оно же совсем гнилое! — Анна покачнулась, стоя на толстом стволе поваленного дерева, ветка под ее ногами хрустнула, еще секунда — и ее ждало позорное падение в глинистую, смачно блестевшую проталину. Но рука Мишеля оказалась рядом.

— Держитесь, мадемуазель! — Он изобразил стойку кавалера, приглашающего на танец. Прочно ухватившись за рукав, Анна посмотрела на него удивленно и немного испуганно.

— Что-то не так? У меня на носу паучок? — Мишель обмахнул ладонью лицо.

— В этом свитере вы другой.

— Хуже или лучше?

— Моложе. Вы ведь совсем нестарый.

— Какое великодушие! Благодарю, мадемуазель. Я хорошо помню, что в двадцать все тридцатилетние мне казались стариками. А Мишелю Тисо — мастеру фотодела скоро стукнет сорок. Сорок! Никак не пойму, как такое могло случиться со мной…

— Это еще не страшно. У нас в университете был профессор химии сорока пяти лет! Чеканный профиль, черные кудри, такие, знаете, живописные, поэтические… Отвернется к доске писать формулы — в аудитории сплошные томные вздохи. У нас, на медицинском, было много девиц. В Анри Дебера были влюблены абсолютно все! — Анна сидела на пне, разглаживая на коленях клетчатую юбку, и старательно делала вид, что болтает о пустяках.

— Вы тоже? Тоже влюбились в этого престарелого Анри?

— Немножко. — Она досадливо пожала плечами. — Немножко не считается. Я думаю, что это была совсем даже не любовь. Обыкновенное увлечение. Любовь — это когда можно умереть от счастья. От восторга, от того, что это невероятное чудо случилось с тобой… Наверное, такое вообще невозможно перенести…

— А вы ведь в самом деле совсем девчонка. И весьма романтичная, — почему-то вздохнул Тисо. — От счастья не умирают, поверьте старику. — Голос Мишеля, прозвучал строго и печально. — Если любовь настоящая, умирать очень страшно. Потому что невозможно расстаться. И каждое расставание — как разлука навсегда. Как маленькая смерть.

Словно смутившись своей откровенности, он пошел к освещённой солнцем поляне. Анна двинулась следом.

— Вы слышите писк? — насторожилась она. — Вон там, под деревом! — Анна кинулась к едва опушенному акварельной листвой ясеню и присела в траву. — Галчонок! Совсем махонький. Выпал из гнезда. Боже, как он меня боится, дурашка!

Мишель осторожно ухватил отчаянно верещавшего птенца:

— Шустряк желторотый. А вот и семейство обеспокоилось. Ишь, целый табор собрался — засели в сторонке и галдят.

— У них там гнездо! Вон, — придерживая берет, Анна задрала голову, — на самой верхотуре.

— Держите. — Мишель повесил фотоаппарат на ее плечо, засунул галчонка за пазуху и начал взбираться на дерево. — Надеюсь, я не перепутаю квартиру.

— Не надо! Вы же свалитесь! — крикнула Анна, засунув постоянно сваливавшийся берет в карман.

— Я и в самом деле выгляжу таким дряхлым? Обратите внимание — ловок, спортивен, милосерден. — Добравшись до верхушки дерева, Мишель опустил птенца в гнездо. — А ну, живее домой, гуляка. И впредь будь поосторожнее. — Раскачавшись на толстой ветке, он спрыгнул на землю. — Ой…

— Нога? — подбежала Анна.

— Радикулит… Все, теперь до осени не разогнусь. Придется постоянно стоять за камерой. Крючком. И даже ходить с ней. Под попонкой не видно страдания на лице. Хохочете? А знаете, девочка моя, это вовсе не смешно. Я растеряю всех клиентов. На меня перестанут заглядываться женщины и вообще… Ой! Жутко болит вот здесь… — Застонав, он сел на поваленное дерево.

— Я делаю прекрасный массаж. Нас учили. Применю специальную методу для мужчин среднего возраста, не желающих терять поклонниц. Только больше никогда не называйте меня «моя девочка». Вы ведь называете так всех своих… пассий. Поясницу придется обнажить.

Мишель застонал, подставив спину рукам Анны.

— А вы сильная! Ну зачем так хватать! Больно же!

— Довольно с вас. — Анна легонько пошлепала поясницу больного. Он поднялся, медленно выпрямляя спину.

— Вроде порядок… Немного перекосило влево, но это не беда для пожилого донжуана. Пожалуй, даже лучше, чем было. Да вы волшебница, мадемуазель. Кстати, своих пассий я так и называю — «моя пассия». А вы — девочка. Но не моя. Так что замечание принято, Анна.

— У вас приятный характер: вы не очень скучный.

— Потрясающий успех — вам понравился мой характер и свитер! Что же будет, когда я напечатаю эту пленку…

— Букашки, листочки, цветочки. Я еще хотела жука! Глянцевого, с блестящими глазками!

— Увы, «охота» на сегодня закончена. Жуки могут отдыхать. А больному придется опереться на вашу руку, доктор. Умилительная картинка — заботливая дочь ведет парализованного отца.

— Ну, на отца вы не тянете. Держитесь крепче. — Анна положила его руку на свое плечо. — Хотя по весу — вполне. Жаль все же, что я не прихватила подругу. Она у меня силачка.

У Мишеля Тисо был старенький «ситроен» с клаксоном. Он часто возил Анну по окрестностям, учил обращаться с фотоаппаратом, выбирать натуру. Конечно же, это были не уроки, а свидания, лишь слегка закамуфлированные под обучение. Все чаще сквозь чинное общение прорывалась безалаберная эйфория влюбленности.

Они ходили на «охоту» каждую неделю, гуляли по городу и с шиком, клаксоня кидавшимся врассыпную гусям, гоняли по проселочным дорогам. Они уже знали друг о друге почти все. Мишель приехал в Брюссель из Остенде еще до немецкой оккупации, после того, как похоронил погибших в автокатастрофе родителей. Продал унаследованную от отца фотомастерскую и перебрался в столицу, хотя имел высшее юридическое образование.

— Я решил, что абсолютный неудачник. — Руки Мишеля неподвижно лежали на руле. Автомобиль ждал зеленого сигнала светофора у железнодорожного переезда. — Девушка, которую я считал своей невестой, укатила на каникулы в Филадельфию, дабы стажироваться на кинооператора. И вышла там замуж за своего учителя. Я немного поколебался, не впасть ли в черную меланхолию… — И он глянул на Анну уголком глаза и улыбнулся, как бы приглашая додумать финал самой.

— Но в меланхолию не впал, выбрал роль шутника и насмешника. Вроде как бы перестал принимать жизнь всерьез. Попробовал плыть по течению и относиться ко всему невозмутимо, — подхватила рассказ Анна, уже знавшая, как часто совпадают их поступки и мысли. — Я тоже осталась одна в большой профессорской квартире. Мама умерла, когда мне было пять. Отец — германист, профессор истории в университете, был великолепен! Этакий римлянин с чеканным профилем и командорской осанкой. Думаю, немало женщин мечтало стать моей мачехой. Но жениться отец не спешил. Он решился вступить в новый брак, лишь когда я уже кончала гимназию. Майя Розеншпиль — специалист по римскому праву — прелесть! Строгие очки в золотой оправе и невероятная смешливость. Мы подружились, у нас даже появились от главы семейства маленькие женские секреты — новые платья в шкафу, любовные дамские романы. Она так здорово смеялась, эта рыжая Майя… Но она была еврейкой, а в 1939 году оказалось, что быть еврейкой при нацистах категорически не следует. Отца пригласили читать лекции в Аргентину. И супруги уехали, оставив меня здесь до окончания университета.

— Завидное легкомыслие в рядах мыслящей интеллигенции, — нахмурился Мишель, направив автомобиль под взлетевший шлагбаум.

— Почему-то мы не думали, что все это так серьезно, — помрачнела Анна. — Я получила диплом доктора медицины и вместо того, чтобы умчать в Аргентину, осталась дома. Подвернулась интересная работа. Тот самый обольстительный профессор химии, читавший курс в университете, пригласил бывшую ученицу-отличницу в свою научную лабораторию. Там занимались исследованиями раковых опухолей. Представляешь? Да это мечта всякого медика — найти средство от рака!

— К тому же кумир был рядом. — Мишель припарковал автомобиль у тихого сквера и повернулся к Анне, изучая ее лицо насмешливым взглядом. — Но студенческая влюбленность не переросла в любовь…

— Эх… Не успела. Не успела перерасти. Анри был женат, имел двух сыновей… Несколько торопливых гостиничных свиданий, оставляющих горечь и стыд, — вот и весь мой роман. А тоска! Господи, какая была тоска… — Анна все еще старалась выдержать шутливый тон, но в серых глазах блеснули слезы незабытой обиды. И она отвернулась к окну.

— За романтическими кудрями Анри Дебера скрывался мелочный и трусливый буржуа. История вечная, как Эмма Бовари. — Он осторожно взял ее руку.

— Верно! Я перечитала роман Флобера и решила последовать примеру героини — отравиться от глобального разочарования.

— Дурочка моя! Ты выбрала яд… — Он сжал ее пальцы.

Анна смахнула слезы рукавом плаща и рассмеялась:

— Очень придирчиво выбирала, оценивая симптомы. Но богатое воображение помешало — я слишком хорошо представляла, как в больнице станут спасать несчастную дуру, прочищая желудок сифонной клизмой… Немного поколебалась — не стать ли легкомысленной прожигательницей ненужной совсем жизни? Но в результате первых попыток прожигания впала в серую меланхолию. Такую привязчивую, как зубная боль. Она отравляла все вокруг, как осколок чертова зеркала, попавший в глаз андерсеновскому Каю.

— Бедняга видел только червя, пожиравшего розу… Его сердце стало ледяным. Знаешь, иногда я боюсь стать Каем. Боюсь разучиться радоваться, утонуть в черноте. — Он замолчал, глядя перед собой невидящим взглядом. Только сильнее сжались челюсти и побледнели сжатые губы. В тихий переулок с грохотом въехали немецкие мотоциклисты, пронеслись, спугнув стайку голубей и толстую няню с детской коляской, пустившейся во всю прыть под зеленеющую сень сквера.

— Ни за что! Никакого зловредного червя и агрессивной черноты допускать нельзя! Врач должен верить в то, что он может спасти. Иначе… Иначе у него ничего не выйдет. Но… — Анна с тревогой заглянула в глаза Мишеля, — иногда я думаю: а вдруг я не храбрая Герда? Вдруг не умею спасать?

— Ты храбрая. Ты умелая. И мсье Тисо вовсе не нытик. Ну, посмотрите на меня хорошенько, доктор, разве я похож на меланхолика? У меня другая болезнь… — Его лицо оказалось совсем близко. А глаза больше не смеялись. Они молили.

Анну бросило в жар, и только одна мысль билась во всем ее существе: «Нужен, нужен! Господи, как он мне нужен!»

— Ты похож… Ты похож на… — пролепетала она пересохшими губами. — Скажи: «моя девочка»…

Он обнял ее так, словно встретились они только что на перроне после долгой разлуки, истосковавшиеся, измученные одиночеством.

— Девочка моя… Моя девочка. Радость моя… Свет. Моя жизнь, — быстро твердили его губы, обжигая быстрыми поцелуями.

В комнате с каштаном под раскрытым окном сидела Вера, отхлебывая горячий кофе и кидая на подоконник кусочки круассана для оживленно завтракающих горлиц. Некоторые, самые бойкие особи, даже заглядывали в комнату, вытягивая сизые шеи и проверяя блестящим глазом наличие следующей порции угощения. Рядом с пакетом молока лежал в боевой готовности диктофон, фиксируя тихий рассказ:

— …Анне и Мишелю несказанно повезло — нашлись две половинки и составили единое существо, совершенно неразделимое. Разлука ввергает таких людей в предкоматозное состояние. Им трудно дышать, и туман бессилия застилает глаза. А стоит сойтись вместе — аж дух занимается от щедрости дара и хочется выложить про себя все самое главное…

— Так, так, так… — Припрыгивая от азарта затеянной игры, Анна продолжала перечислять: — Фиалки, Эдит Пиаф, Моцарта. А еще я люблю вокзалы, Матисса, жареные каштаны, Верди, тигров, те места, где я не была. Море и попугаев! Люблю закаты — такой особый яркий косой свет, печальный и торжественный одновременно. Кажется, что солнце прощается навсегда и потому так ласкает все — деревья, букашек, заборы, крыши, каждую былинку… Все-все. Хочется плакать от умиления и жалости. Но в глубине души знаешь: утром оно опять взойдет, чтобы одарить радостью весь мир. И так будет бесконечно. И все мы, как и солнце, бессмертны… — Закружившись, она навзничь упала на траву, глядя в высокое небо с флотилией облаков, торопливо проплывавшей над верхушками темных елей.

Мишель сел рядом, тоже поднял лицо к небу, словно ожидая от него подсказки.

— А я люблю зимнее море, безлюдные рестораны, пустые церкви, жалкий вид клиента перед объективом. Еще грозовую ночь, призраков, Джека Лондона. Вишню в цвету… Спаниелей… Тебя. Тебя, тебя и еще раз — тебя! — Он склонился над ней, заглядывая в глубину зрачков. Поцелуй досказал невысказанное. Голова Анны лежала на коленях Мишеля, а над ними поднимал колючие темные ветки куст дикой розы, сплошь осыпанный пышными белыми цветами. Такими изысканными и нежными, что мысль о щедром Творце, в порыве доброты сочинившем это чудо, приходила сама собой.

— Пахнет как в раю. И пчелы жужжат так умилительно… Трудятся, малышки. А эти цветы… не знаю, но мне хочется плакать. Ну почему, почему мне все время хочется реветь? — Анна села, отерев ладонью щеки. — Я ведь вовсе не плакса!

— Это оттого, что красоту невозможно присвоить. Но мы присвоим. Я непременно посажу такой куст под твоим окном.

— В нашем доме будут большущие окна.

— В огороде полно всякой зелени — морковь, лук и, что самое главное, кориандр. Не спорь — обожаю кориандр. Вечером ты будешь поливать огород из шланга, гоняя струей вислоухого щенка… А пацан — копия ты — будет прыгать и визжать от радости. Чумазый такой, глазастый. — Мишель перебирал волосы Анны.

— И девочка! Застенчивая, с тонкими светлыми косичками. Ты не станешь говорить, что дочка слишком инфантильна, когда она удерет со школьных танцев, потому что кавалер, прыщавый восьмиклассник, опустил руку значительно ниже ее талии.

— Она будет жуткой кокеткой и коварной обольстительницей. — Рука Мишеля забралась под блузку.

— Твоя копия. Ты самый коварный обольститель, Мишель. — Вынырнув из поцелуя, Анна строго заглянула в его глаза: — Ты точно знаешь — так будет? Пообещай сейчас же! Поклянись!..

Изобразив присягу, Мишель прижал ее голову к своей груди. Теплая влага ее слез, проникшая сквозь рубашку, переполнила его сердце любовью и умилением.

— Хочешь признание? Странное!.. — тихо сказала Анна, шмыгнув носом. — Я подумала обо всем этом, как только увидела тебя — в твоем ателье, темном, как пещера. Ты так комично ловил штору, а потом бубнил что-то, спрятавшись под попонкой. Мне стоило большого труда не расхохотаться. И вдруг показалось: а что, если этот смешной фотограф будет со мной всегда? «Будет! Будет!» — отвечал всеведущий голос. Где-то в самой глубине памяти я уже, наверное, знала про нас все-все. До последнего кориандра. Только не могла хорошенько вспомнить.

— Как сон, который спрятался в ночном забытьи… А я мучился и мучаюсь до сих пор — где, где я мог тебя видеть? У меня ведь фо-то-гра-фическая память. Я не умею забывать лица!

— Это же так понятно! Ты видел меня в будущем. Вот в этом самом дне. Смотри! — Вскочив, Анна сорвала полураспустившуюся розу, воткнула в спутавшиеся волосы, обеими руками подняла их к затылку. — Теперь вспомнил?

— Точно! Воспоминания о будущем — обычное же дело! Иди, иди сюда, девочка. — Он осторожно развернул ее, всматриваясь, как падает на лицо освещение. — Стоп! Только не шевелись. Пожалуйста… — Мишель открыл фотоаппарат, навел объектив. — Смотри на меня. Вот так. И слушай. Лю-би-мая…

…Как черна брюссельская ночь, если смотреть не в сторону освещенной улицы, а в сонный скверик за домом.

Свечи каштана, белые, невесомые, пахли в темноте особенно сладко.

Вера сорвала соцветие и погрузила в него лицо. «В конце-то концов, ты можешь рассчитывать на нечто более существенное, чем фантазии», — сказала она настороженно ждущему диктофону. Вскрыла новую упаковку чипсов и, прихватив бутылку вишневого пива, с ногами устроилась в кресле.

— Анну Грас и Мишеля Тисо посетила та самая колдунья, что редко приходит к смертным, — Великая любовь. Боже, как пафосно и даже фальшиво звучит. Она такая разная, эта любовь. Только вот со званием Великой как-то страшновато. А если никакая не вечная, не верная, не настоящая? Так — любовишка завалящая. Стыдно. Мне бывает стыдно за свою совершенно идиотскую историю. Идиотскую — это точно. Вот только надо понять — бывает ли идиотское великим? Сейчас расскажу все честно-честно, а потом решу…

…Это случилось в 1985 году. Я заканчивала выпускной класс французской спецшколы, а Рита Вишнякова — моя кузина — писала кандидатскую диссертацию по оздоровительному влиянию спортивной гимнастики в начальной школе. На зимние каникулы предки расщедрились — купили нам страшно дорогие путевки на престижный горнолыжный курорт в Домбае. Моя мама считала, что бледненькая девочка нуждается в спортивно-оздоровительном отдыхе. Но под присмотром старшего товарища. Меня, как девицу неопытную, пустили только из-за доверия к самостоятельной, исключительно правильной Рите. Комсомолка, спортсменка… Она и плаваньем, и горными лыжами увлекалась, и ляжки у нее были как каменные — я щупала. А лыжный костюм — люминесцентно-алый — ей папаня из загранкомандировки привез. Экипировочка, конечно, не как сейчас, но для тех времен — полный атас. Не то, что у меня — китайский лыжный костюм с начесом, в котором я была похожа на пингвина. У нас был прелестный пансиончик под названием «Вираж» — в три этажа, всего на десяток номеров, а вокруг — мамочки мои! Как же я их боялась — гор этих! Ночами, а у меня была отдельная крохотная комната, мне казалось, что они подступают совсем близко и наше ущелье захлопнется, как уроненная книга. Захлопнется и спрессует нас всех снежными страницами вроде веточек гербария.

Однажды и впрямь началось — завертелась жуткая метель и оборвала электролинию. Все погрузилось во тьму. Риты не было, я отложила роман Франсуазы Саган и постаралась не смотреть в окно, за которым крутила и завывала мгла… В доме было тихо, словно все вымерли. Я уже решила спуститься вниз, но тут в коридоре раздались мягкие крадущиеся звуки — шаги! Я нырнула под одеяло с головой. И в этот самый момент…

Вера вздрогнула, уронив с колен диктофон. Заливался соловьем, сбив воспоминания, маленький, но такой наглый мобильник.

В трубке прозвучал встревоженный девичий голос:

— Алло, ты меня слышишь?

— Привет, заяц!

— Ты как там? Не простудилась? Тебя не сбил велосипедист? Честно?

— Все прекрасно! Отдыхаю, гуляю, рисую. Деньги зарабатываю.

— Ты вообще-то сейчас где? Голос какой-то таинственный.

— Как — где? Ну не в больнице же. По месту работы. Размечталась немного. Здесь такая ночь!

— Фу, слава Богу! Я жутко волновалась. Ты ж у меня как маленькая. Честное слово, иногда кажется, что я старше. Правда, ничего плохого?

— Плохого — ничего. Скорее хорошее.

— Влюбилась?

— У тебя одно на уме. Я поняла, что хочу и могу интересно работать. И вообще… В голове ветер перемен.

— Значит, сочиняешь. Ладно, я обожаю, когда ты в творческом экстазе. Даже не замечаешь, что я на мороз выхожу без головного убора, а загораю без бюстгальтера.

— Впадаю в творческий транс. Само собой — «подсела на иглу». В Москве придется худеть.

— Понятно, чипсовая диета. С завтрашнего дня перейдешь на горячие обеды! Забыла, что у тебя гастрит?

— Никакого гастрита. Здорова, молода, полна сил. Сегодня чуть не купила на блошинке гранатовый браслет. Точно тот — купринский. Дорогой. Но потом пожадничала. Ведь нам придется снимать квартиру.

— Ты всегда экономила на себе, чтобы ни в чем мне не отказывать. Чтобы я выросла вот такая длинная, умная и бодрая. Теперь будет по-другому. У меня с сентября отличный контракт в Москве! Пожалуйста, купи тот браслет. Вообще — не очень-то надрывайся с заработком. Теперь главный финансист у нас в семье — я! Как только приеду в Москву, сниму квартирку — маленькую, уютную-преуютную. У самого метро. И буду тебя ждать. Испеку торт с орехами.

— Лучше свари борщ. Хочу горячего борща. С чесноком и «Бородинским» хлебом.

— Ну, ясненько, сидишь голодная. Чтобы каждый день ела суп! Обещаешь? Проверю. Вообще скажу Феликсу, чтобы он тебя одну больше никуда не пускал.

— Феликсу ничего говорить не надо. Совсем. Ладно?

— Поняла… В принципе — согласна.

— Ты мне очень, очень нужна, заяц… Я жутко соскучилась.

— А уж как я! Маленький мой, чудесный мамульчик.

— Все! Целую-целую-целую…

Вера чмокнула мобильник, загрузила рот чипсами и, включив диктофон, объявила:

— Домбай. Давным-давно. Жуткая история… Дело в том, что Маргошка Вишнякова оказалась вовсе не таким образцом добродетели, как полагали мои родители, наставляя: «Слушайся Риточку!» В самолете выяснилось, что Ритка вообще махнула в Домбай из-за своего хахаля…

Отель «Вираж» тонул в искрящихся сугробах и заснеженных елках. Справа и слева от него стояли такие же домики с большими деревянными террасами. Интерес представлял лишь левый домик «Русская изба», в котором проживали интуристы, в том числе группа гэдээрошных немцев под предводительством волновавшего Маргошку гида. Вот они высыпали на солнышко — четырнадцать подопечных Риткиного кавалера и он сам — рослый, широкоплечий, без головного убора, с отливавшими золотом есенинскими волосами. Развернулся, устремив к «Виражу» ищущий взгляд, где под песни Челентано, несущиеся из магнитолы, отдыхали на широкой веранде две чувихи: импозантная Марго и ее нестоящая описания подружка. Подружка рисовала в школьном альбоме что-то с натуры. Марго курила, завершая лирическое признание.

— Вот и вся моя тайна, Верунчик. Жуткая лавстори. Только бы не залететь! Тьфу-тьфу! Если бы не Майкл — парилась бы я тут! Махнула бы лучше в Гагры. Там наш турлагерь открылся.

— Я-то вообще лыжи не очень. У меня щиколотки слабые. А снег и в Москве надоел. Платьице хочется натянуть легонькое и туфельки… Вот такое. — Я показала завершенный рисунок. На листке плескалось море, и под пальмами лежали в шезлонгах две девицы в мини — высокая и мелковатая.

— Тебе как раз активный отдых показан, — отшвырнула Марго мой рисунок. — Засиделась по библиотекам, девушка. На золотую медаль тянешь. Так и в доктора наук в двадцать пять можно загреметь. Вот ужас-то! Пожизненное научное заключение.

— Если честно, меня наука мало колышет.

— Ты ж по живописи с детсада отличалась. Уж лучше бы шуровала в этом направлении. По крайней мере приятное вращение в кругу художественного бомонда, да и клиентуру можно солидную поиметь. Если, конечно, как Глазунов, руку на портретах набить.

— Не поступать в статистический институт, как решили предки? Рисовать? Да это для них… уфф…

— Ладно, не форсируй события. Жизнь сама за тебя распорядится, раз уж ты не в состоянии взять в свои руки управление собственной судьбой. Пока дыши глубже, бледная немочь, и потихоньку разминайся. Между прочим, твой тренер — очень даже ничего. Тотто Кутуньо, если приодеть поэффектнее.

— Марго, ты думаешь, судьба в самом деле есть? — с детской канючащей интонацией спросила я. Потому что наличие судьбы было совершенно необходимо. Ведь если она есть, то уж непременно благосклонная. А за что ей меня мучить? Не курю и целовалась только раз. Без всякого удовольствия. А какой дивный характер и терпение!

— Еще как есть! Только важно разобраться, кто кем управляет — ты ею или она тобой. Моя судьба вон в том отеле для интуристов своих немчиков выгуливает.

— Что-то он к тебе не рвется.

— Майкл руководитель тургруппы, балда! Это дикая карьера для студента Института восточных языков. У его папаши в Интуристе «рука». Мальчик должен стараться — сутками своих иностранных баранов пасти.

— А как же тогда… Как вы будете видеться?

— Ночами, разумеется. Только это тоже жутко опасно. — Она понизила голос: — Представляешь — кто-то из его немчуры шпион или вообще антисоветчик. Ночью начнет вредить — канатную дорогу подпиливать или наших девушек соблазнять… — Глянув в мои округлившиеся глаза, Маргошка расхохоталась. — Обожаю романтичность! Почему я за отдельный номер доплатила, теперь усекла?

— А говорила, чтобы мне отдыхалось спокойнее.

— А как иначе? Больше есть и меньше двигаться. Ты предкам должна румянец полноценный представить и три кг женственности. Я обещала.

— Смотри, смотри! Это он! — Марго подняла руку в алой варежке. — Специально мимо свой детсад прогуливает. Руками машет, словно ландшафт показывает. А это он мне воздушные поцелуи посылает! Конспиратор мой… Штирлиц…

— То Майкл, то Штирлиц. Или их уже двое? — съязвила я от зависти.

— Их — один. С фамилией Майков. И при этом вылитый Майкл Дуглас, ты заметила?

— То, что ты Дугласа обожаешь, заметила. А вот Штирлица внизу хорошенько не разглядела. В общих чертах все в порядке — рослый, плечистый.

— А какой страстный! Способен ради своей Марго на всяческие безумства. Представляешь, приобрел где-то на грузинском рынке старинный серебряный перстень. Страшный такой. Простое кольцо. И сам выцарапал внутри мои инициалы — М и В. Теперь вообще с пальца не снимает. Говорит, окольцован на всю жизнь. Вот такой романтик.

…Я притихла, скрывая разыгравшуюся зависть, ранее посещавшую меня чрезвычайно редко. Ведь противно же сознавать, что и мои инициалы «В» и «М» — Вера Михайлова. Но почему-то в мою честь никто не жег руки, не высекал камни и даже не корябал стену в подъезде. Разве не завидно? Хоть чуточку? А когда он внизу стоял — загорелый, светловолосый — и руками махал, перстень, значит, этот показывал и воздушные поцелуи посылал, так и хотелось вскочить и послать поцелуй в ответ… Рассмотреть мне его толком не удалось, но впечатление осталось волнующее. Наверное, потому, что в те дни я особенно много думала о всяческих амурных историях.

Вы же представляете себе обстановку курорта? Народ целовался за каждой елкой, насыщенность воздуха страстными флюидами была такая, что стоило бы надевать респиратор, чтобы не заразиться. Я не предохранялась и словила вирус. Вирус чужой страсти. Надо сказать, тренер Аслан, великолепный экземпляр жиголо, так профессионально и мощно обжимал меня, показывая правильную стойку на лыжах, что я даже размечталась по поводу его мужественной персоны. Но Аслан, как назло, утратил интерес к финансово скромной и не способной на безумства ученице. Я видела его вечером танцующим в ресторане ламбаду с такой мощной красоткой… Вообразила, какая их ждала ночь. И Франсуаза Саган писала о том же…

Но если бы только юные искушения соблазна… Нет. Тогдашнюю Верочку мог только капитан Грей умчать к великой любви. Кроме домбайского разгула плоти, было и нечто другое, смутное, как сон, и неотвратимое, как предначертание. Лес в юном оперении, дальний вальсок и насмешливый мужчина с печальными глазами и зорким фотоаппаратом. Была наша любовь такая, что ввек не разлучить. А разлучила смерть. Однажды я умерла на его руках. И было это так необъяснимо больно и прекрасно одновременно, что я постаралась спрятать видение в самый дальний уголок памяти.

Завывание метели и тьма за окнами уносили меня в какую-то иную реальность, все вокруг неузнаваемо менялось, и я становилась не я. Именно в ту ночь, когда порвались электропровода и лагерь погрузился в таинственную, грешную тьму, пугливая Верочка превратилась…

— … Эй! Чего замигал? — Вера потрясла диктофон. — Не вздумай портиться. Впереди самое интересное.

Сменив батарейки, она с минуту молчала, сосредоточившись. Первое, что услышал диктофон, был глубокий вздох, предвосхищавший печальное повествование.

— В тот вечер Ритка вырядилась как на показательное выступление и умчалась к своему Штирлицу — у его группы намечался прощальный ужин в ресторане. Потом завертелась метель, погас свет. Стало совсем тихо, а метель завыла еще сильнее. Укрывшись с головой одеялом, я думала о Марго с Майклом и тех, кто остался вдвоем в темноте. Что они делают сейчас? Наверное, танцуют при свечах и целуются втихаря, думала я, чтобы уцепиться за кончик ускользающей от меня в кромешную тьму реальности. А в ней, как на проявляющейся пленке, снова всплывал залитый солнцем майский день и двое под щедрым цветением дикой розы. Двое, предназначенные друг для друга. И вдруг… Шаги! Кто-то остановился у моей двери…

Но не испугалась замершая под одеялом девчонка, потому что была уже там, в далеком весеннем лесу, — шальная, святая и грешная возлюбленная. Дверь тихо открылась, и вместе с опьяняющим парфюмерным букетом талого снега и хвойной свежести кто-то вошел. Сел на коврик у кровати, прижал голову к моим ногам… К ударам моего пустившегося вскачь сердца присоединился шепот, как шелест листьев к перестуку дождя:

— Прости, прости… завтра я должен уехать. Я обязательно найду тебя.

Его рука сдернула одеяло с моего свернувшегося калачиком тела, а губы… Господи! Губы прильнули к щиколотке! До чего ж они были горячие. Ожог. Это был ожог. Пятой степени — когда во всем существе не остается ни единой капельки здравого смысла…

Я вскрикнула, испугавшись своих ощущений.

— Рита? Это ты? — Он слегка отстранился.

— Да… — ответила я немного удивившись, что он не назвал меня Анной.

Когда он коснулся моих губ, я знала, что он целовал Анну и что мы наконец нашли друг друга после долгой, очень долгой разлуки… Он ушел затемно. Я никогда больше не видела своего первого мужчину. Но твердо знала — именно его буду искать всю жизнь, пытаясь узнать в каждом новом увлечении. Заведомо осознавая ошибку и предчувствуя разочарование. Кстати, увлечений было совсем немного. К Рите Майкл не вернулся. Свою дочку я назвала Машей.

Машка — мое счастье. Да, идиотские истории бывают Великими.

Загородный ресторанчик в пригороде Брюсселя на берегу озера в то лето 1944-го выглядел почти так же, как и сегодня. Деревянная терраса над водой, столики на открытой веранде и на траве. А вокруг — мирный комариный вечер. Закатное солнце заливало окрестности идиллическим бронзовым светом. Анна и Мишель, одетые празднично, стояли у парапета, глядя на тихую воду.

— Озеро покрылось бронзовой чешуей. И все вокруг словно отлито из тепла и милосердия. Это твой любимый цвет — прощальный и торжественный. Наполненный верой и обещанием счастья. Если изъясняться высоким стилем. — Мишель щелкнул аппаратом.

— Именно! Очень-очень высоким! В эти часы на меня находит что-то такое… Такое огромное, важное. Я могу запеть, читать стихи или просто разреветься. Словно прикасаюсь к чему-то самому главному. Как в церкви. Вот сейчас — смотри… — Она раскинула руки и зажмурилась. — Море любви, и мы в нем… Все едино, и все — любовь. Чувствуешь, чувствуешь, как щекочет в носу?… Я смешная?

— Ты — чудесная, живая, настоящая, — обняв ее, зашептал Мишель в пахнущую ландышем шею, в шелковистые теплые волосы. — Я тоже хочу быть таким. Но получается редко. Только я знаю наверняка: есть мгновения, когда мы можем, нет, должны быть, обязательно должны быть до конца честными. Честными в своей любви к миру. Ведь он так предан нам и так беззащитен.

— Беззащитен… Как эта чудесная шоколадница, что доверчиво сидит у твоей руки. Будто знает, что эта рука не убьет ее — хрупкую, беззащитную. Все по-настоящему прекрасное беззащитно. Перед пошлостью, ложью, злобой. — Мишель подставил лицо солнечным лучам и величественно забронзовел.

— Все краски мира беззащитны перед чернотой. Все живое — эти камыши, бабочки, травинки — беззащитно перед разрушением. — Анна встала рядом. — Но ведь тьма отступает, когда приходит солнце. И краски вновь загораются. Господи, сколько же Ты подарил нам красок! А какой цвет больше всего любишь ты, мастер остановившегося мгновения?

— Пожалуй… все оттенки между черным и белым. Как на фотографиях. Они пробуждают фантазию и тоску по цвету. Поэтому всегда немного печальны и задумчивы. Их огромное множество, но это и есть правда. Понимаешь, девочка моя… Нет абсолютно белого и абсолютно черного цвета. Как нет абсолютного добра и зла. — Он притянул ее к себе.

— Ты думаешь, что даже убийцы… даже эти проклятые фашисты могут быть добрыми — любить Моцарта, детишек, собак? — Вырвавшись из оцепления его рук, Анна отступила. — И вот за эти крупицы человечности их можно простить?

— Все очень сложно… Забудем о них хоть на этот вечер. Представим, что их вообще нет. Нет и не было! — Взяв в ладони ее лицо, Мишель попросил: — Только мы, ладно?

— Не выйдет, к нам кто-то идет!

Из двери ресторанчика вышел щуплый паренек лет семнадцати, повязанный длинным белым фартуком. И приветливо замахал Мишелю.

— Это внук моего друга — хозяина ресторанчика. Его зовут Поль. У него врожденный дефект речи. Отличный парень. И знаешь — смельчак!

— Вот з-з-дорово! — Поль пожал руку Мишеля. — Давно не заходили к нам, мсье Тисо. Жаль, д-д-деда нет. Сегодня здесь пусто, он и решил отлежаться со своей п-п-подагрой. Порадовался бы, что вы пришли. Тем более с такой оч-оч-чаровательной дамой.

— Это моя Анна. Как, на твой взгляд, она похожа?

— На кого?

— На мою Анну. Мою.

— Уж тут не з-з-засомневаешься. — Парень коснулся губами руки Анны. — Я к вашим услугам. Г-г-глядите, как здорово! Никого нет! Никого! Будто вы сняли всю веранду. Сегодня у бошей какой-то праздник. Веселятся в городе. А для местных еще рановато.

— Нация великих завоевателей отмечает успехи в наступательных операциях… А мы хотим запомнить этот вечер другим. Мирным, пахучим, нашим… — Заняв места за столиком у воды, Мишель потер руки: — Аппетит зверский! Тащи жареное мясо в горшочках и побольше зелени. Да тебе объяснять не надо.

— Как же — кориандр положу в тройном размере. Для мадемуазель розовое вино и клубнику на десерт.

— Все точно, — улыбнулась Анна. — И еще одно пикантное пожелание… Видите ли, Поль, у меня сегодня новое, совершенно изумительное платье. Солнце-клеш из трофейного крепдешина. А это значит… — Она сделала интригующую паузу. — Поль, у вас можно потанцевать? Вальс.

— Ха! Да это моя слабость — глядеть, как танцуют вальс. Сам-то я по этому делу не мастак…

Вскоре он вынес патефон, покрутил ручку, поставил пластинку и объявил:

— «Сказки Венского леса». Иоганн Штраус.

Мишель поднялся, церемонно приглашая Анну:

— Разрешите на тур вальса, леди…

— Вот мы и в Венском лесу. У меня шикарное длинное платье, летящее в вихре танца, и огромная шляпа, как у Карлы Доннер… А у Штрауса пикантные усики… — Она изящно закинула руку на его плечо и выгнула стан.

— Отпущу к концу ужина. Это кино на все времена. «Большой вальс»… Венский лес снимали в Голливуде. Красавицу Милицу Корьюс, исполнительницу главной роли, сопровождал на все репетиции и съемки муж, германский барон. Он настоял, чтобы примадонна снималась в собственных натуральных бриллиантах. Студии «Голден Мейер» пришлось выставлять полицейский кордон, поскольку драгоценности звезды стоили больше самого фильма. Но бедняжка все равно пострадала. Мне кажется, партнер не умел танцевать и здорово оттоптал ей ноги. — Мишель споткнулся, наступив Анне на ногу. — Вот таким образом.

— Ерунда! В танце главное взгляд. Когда ты смотришь на меня так, я могу перенести даже ампутацию без анестезии.

— Извини… Вообще-то я хорошо вальсирую. Но с тобой… Парализован силой чувств…

— И так будет всегда… Нет. Еще лучше. Прогрессирующий паралич нежных чувств. Ты сказал — сегодня особый день.

— Особый. Не поверишь — за все сорок лет я ни разу никого не просил стать моей женой.

— Какая скука! Надеюсь, следующее сорокалетие пройдет повеселее.

— Вот как раз об этом я и хотел тебя просить…

И они закружили по веранде… Нет! Они кружили над озером, над замершими камышами, над цветущим лугом и были самыми счастливыми людьми в мире.

Хоровое пение, особенно в исполнении изрядно подгулявших офицеров, не способно заглушить никакие вальсовые трели. На террасу ввалилась празднично настроенная группа немецких офицеров, братски обнимавших друг друга за плечи и певших нечто оптимистическое — с присвистом и притопом. Один из них, пучеглазый и толстогубый, остановил хор взмахом руки, попытался вывести соло и замер, сбитый звуками вальса. Хористы развеселились. Увидев патефон, пучеглазый набычился, наливаясь кровью, и яростно, одним ударом кулака сшиб его на пол.

— Вот этого нам не надо! Нам надо другое… — И офицер запел марш, подбадривая горланящую компанию. — А почему поют не все? — заметил он сидевшую за угловым столиком пару. — Эй, господа лягушатники, мы позволяем вам принять участие в веселье. Пойте с нами — хозяевами Европы!

Анна и Мишель окаменели.

Один из офицеров, отделившись от группы, подошел к их столику.

— Вот так встреча! Да это моя знакомая мадемуазель! Но не невеста. — Вернер, так неудачно снявшийся с Анной в мастерской Тисо, зло расхохотался, обращаясь к своим друзьям: — Обратите внимание, господа, — не невеста! Будешь петь с нами — Неневеста! — Вернер схватил Анну за руку, пытаясь вытащить из-за столика.

Мишель вскочил, но вышедший с подносом Поль, тесня его в сторону, любезно обратился к немцам:

— М-м-моя гостья — п-подружка вон того мсье. Он п-прекрасный фотограф. Сейчас сделает ваш снимок. В такой п-праздник, господа офицеры, надо сделать ф-фото на память! У девушки болит голова, и они решили провести вечер на свежем воздухе…

Один из подгулявших офицеров, с красными кулаками мясника, схватил парня за плечи:

— А у тебя что болит, урод? Горло? Башка? Кричи: «Да здравствует победа!» Громче и без этих твоих кривляний. Смотри не намочи штаны от страха. А то выкину в озеро — нам не нужны дрожащие вонючки. Ну! «Зиг хайль!» — Встряхнув парня, немец поволок его к парапету.

Анна кинулась наперерез:

— Не трогайте его, он же болен!

Поль изо всех сил попытался заорать «Зиг хайль», но на звуке «х» его заклинило, из открытого рта вырывалось лишь хриплое шипение. Он закашлялся, сплевывая слюну. Немец стиснул кулаки:

— Нарочно устраиваешь цирк, сволочь! Сейчас будешь харкать кровью по-настоящему! — И удар в лицо свалил парня с ног. Анна бросилась к нему, зажимая платком струящуюся из разбитого носа кровь.

— Отпустите его! — крикнула она немцам побелевшими губами. — Вы все… Вы — мерзавцы!

Но последнее слово немцы, ржавшие от удовольствия, доставленного забавной сценой, не услышали. Мишель успел закрыть Анне рот ладонью и усадить на стул. Заслонив ее спиной, галантно обратился к офицерам:

— Тысяча извинений, господа, мадемуазель слишком много выпила. Зиг хайль! Позвольте сделать памятное фото? — Он открыл объектив.

— Уже сделал, ублюдок. — Вернер вырвал у Мишеля фотоаппарат и швырнул о камни. С жалобным звоном разлетелись, сверкнув в косых лучах солнца, осколки умного объектива.

Анна жила в большой квартире, принадлежавшей некогда ее отцу — профессору-германисту Брюссельского университета. Старый дом, большие сумрачные комнаты, из которых Анна больше всего любила кабинет отца, еще пахнувший дымом его сигар. Книжные полки, поднимавшиеся до самого потолка, хранили тьму интереснейших книг, темная резьба на старинном бюро была знакома с детства, как и напольные часы, чинно качавшие тяжелый, отливавший золотом маятник.

Свернувшись калачиком в углу зеленого плюшевого дивана, Анна упорно следила за движением латунного диска и совершенно не замечала мечущегося из угла в угол Мишеля.

— Только посмотри на меня! Пожалуйста, посмотри! — молил он.

— Уходи. — Анна даже не повернула головы.

— Ты все равно не помогла бы Полю. Ты не убедила бы этих людей. На их стороне сила, пойми! Если бы они вздумали арестовать тебя, я не смог бы помочь тебе.

— Понимаю: ты — трус. Уходи.

— Если я сейчас уйду, мы никогда больше не увидимся. Ты твердо решила, что так надо, что все было обманом?

— Все было ошибкой. — Анна села, натянув на колени плед. — Страшной ошибкой. Я не могу любить труса. Ты же боялся за себя! Я видела: ты боялся их! — Она разрыдалась, с болью выкрикнув последнее: — Уходи!

— Да, боялся! — Мишель стоял рядом, не решаясь утешить ее.

— Вот из-за таких маленьких людишек и плодится большое зло. Я ненавижу фашистов! Ненавижу! — Маленькие кулачки заколотили по гобеленовой подушке. Мишель поймал их и крепко сжал в своих сильных руках.

— Пусти, мне больно!

— Вначале послушай меня. — Он сел рядом. — Я тоже ненавижу. Когда делаю их портреты, воображаю, что работаю для надгробия. Просто сатанею! Но я хочу жить. Должен жить. Именно потому, что ненавижу и не хочу, чтобы плодилось зло. Твоя ненависть сильнее разума. Я не могу позволить им уничтожить меня. Я сильный, я должен бороться.

Анна долго смотрела в его глаза, открывая то, что всегда пряталось в их глубине.

— Ты… ты не просто фотограф. Ты в Сопротивлении? Скажи, скажи, что так!

— Клянусь, я сделал бы все, чтобы задавить их. Но я не могу больше ничего рассказывать о себе. Особенно тем, за кого больше всего боюсь. Если со мной что-то случится, они схватят тебя и… И тогда я действительно могу оказаться трусом.

Анна бросилась к нему на шею:

— Прости! Прости меня… Мы будем осторожны, очень осторожны. Ведь они не сумеют победить всех? Всех, кто ненавидит и проклинает их?

Мишель посмотрел на Анну в упор и проговорил веско и твердо:

— Надеюсь, когда-нибудь они сумеют победить свою болезнь сами.

Анна отвернулась и спрятала лицо в ладонях.

— Я сейчас скажу одну вещь, и ты меня бросишь… Я должна, должна сказать… Нет, не скажу!

— Анна, пожалуйста, не мучай себя. Я давно догадался обо всем. Ты даже не представляешь, как это глупо — судить о человеке по его национальности… По цвету кожи, форме черепа…

— Это мерзость, варварство!

— Это психоз. Целая нация заразилась опасной болезнью — фашизмом.

— И весь мир ненавидит нас! — В глазах Анны сверкнула ярость. — Ненавидит немцев! Господи, как же мне стыдно!

— Но ведь болезни проходят. Вы же сами знаете это, доктор. — Глаза Мишеля грустно улыбнулись.

— Иногда эпидемии уносят миллионы жертв, а вирус затаится и дремлет. Я видела, как прячутся, а потом ураганно размножаются раковые клетки… Это страшно, Мишель.

— Но ведь можно сопротивляться, верно? Мы будем бороться и обязательно победим. Я обещаю. Наша роза и чумазый пацан в огороде будут жить в свободной и справедливой стране. — Мишель обнял ее, укачивая, как ребенка. — А у меня есть кое-что для тебя. Зажмурься и не смотри.

Он сходил в прихожую и принес нечто большое, завернутое в шуршащую бумагу.

— Алле! — И бумага слетела. Из овальной рамы смотрело лицо Анны, светящееся радостью. — Это мое лучшее творение.

— Неужели я такая? Такая красавица? И роза в волосах! А рама? Откуда ты взял это великолепие? — Она погладила тонкую резьбу.

— С рамой вышла удивительная история. Однажды мне пришлось побывать на Тибете. Случилось так, что я спас жизнь тамошнему монаху высокого сана. Он сказал, что для меня — человека светского, европейца — у него имеется особое благословение. Хитро так сказал и преподнес эту рамку. Как она благоухала — это же сандал! Старик предупредил: «Это земная вещь и небесное посвящение одновременно. Береги ее до особого случая. Поймешь сам, когда он придет». Я понял совершенно точно: он пришел, тот самый, совершенно исключительный случай.

В открытое окно ворвалась бравая строевая песня. Марширующие немецкие солдаты чеканили шаг по брюссельской улице. Пальцы Анны, сжимавшие рамку портрета, побелели. Закусив губу, она смотрела на Мишеля. Он бросился к фортепиано и сильно ударил по клавишам. Венский вальс не ласкал слух, он бушевал, заполняя собой стены комнаты, весь летний день, созданный для мира и радости. Он объявлял войну.

В загородном ресторанчике на озере под вечер всегда много туристов. Длинноногий гид, возвышавшийся на целую голову над своей группой, вещал столпившимся возле него людям солидного возраста в молодежных «бермудах» и панамках:

— Озеро, на берегу которого мы находимся, — одно из живописнейших мест в пригороде бельгийской столицы. По берегам расположены отели и виллы, принадлежащие состоятельным горожанам. Во время оккупации их занимали высшие чины нацистских властей…

Завершив пить кофе с круассаном, Вера еще раз огляделась. Именно так она и представляла себе этот ресторанчик, где заика Поль бросился защищать Мишеля и Анну.

— Желаете что-нибудь еще, мадемуазель? — осведомилась подошедшая к ней официантка.

— Нет, спасибо. — Вера поколебалась. — Я ищу господина по имени Поль. Это пожилой человек, повар или владелец ресторана. Фамилии, к сожалению, не знаю. Да! Он немного заикается.

— Может, Поль Бусилен? — сообразила девушка. — Прекрасный кондитер. Только он совсем не старый. Ему не больше сорока. Но заикается прямо классно!

— Сорок? Не подойдет. Извините, я спрошу в другом месте. — Вера взяла сумочку, намереваясь подняться, и едва не столкнулась с подошедшим к ее столику мужчиной. Светлый беж легкой куртки и брюк подчеркивали крепкий загар, а тот, в свою очередь, — белозубую улыбку удачливого донжуана.

— Простите, мадемуазель, у вас свободно? Я слышал, вы интересовались поваром. Могу дать эксклюзивную справку. Здешний маэстро славится куропатками с рыжиками. Правда, одну мою деловую знакомую, отведавшую деликатес, тошнило два дня. А потом…

— Весьма сожалею, что не смогу выслушать ваш рассказ. — Вера решительно поднялась. — Мой обед завершен и, можете не волноваться, я не ела куропаток. — Она взглянула в серые насмешливые глаза донжуана. — Приятного аппетита.

Она отошла к деревянному парапету у озера и стала бросать крошки печенья выводку утят. При этом выглядела совершенно умиротворенной, но как кипело внутри возмущение! «Сбежала! Значит, этот ценитель рыжиков понравился тебе, странница! Комплекс той самой «идиотской истории» засел в башке, словно обломок снаряда после тяжкого ранения. Решила ведь, что глупости, от которых получаются такие девчонки, как Машуля, — самые умные глупости, а испугалась. — Все оттого, что тайком мечтаешь однажды столкнуться с ним. И на каждого широкоплечего обаяшку смотришь с надеждой — а вдруг? До чего же противно ошибаться. И больно… И стыдно, и страшно. Страшно снова потерять…»

К ресторанчику с треском подкатили мотоциклисты, заполнив вечернюю тишину лязгом и грохотом тяжелого рока. Бритоголовые парни в черной коже по-хозяйски вступили на заставленную столиками площадку.

«Хайль Гитлер!» — отсалютовал присутствующим один из парней. Никто из посетителей не ответил. Подтянулись остальные мотоциклисты и принялись за дело — расшвыривали стулья, подтаскивали лавки, устраивая большой помост. Кто-то из «кожаных» задел сидящую за столиком женщину. Ее спутник решил вступиться за честь своей дамы. Но едва он успел подняться, «кожаный» схватил смельчака за рубашку и гаркнул нечто устрашающее. Мужчина, рассказывавший Вере про отравление рябчиками, в одно мгновение оказался на месте конфликта и, ловко вывернув бритоголовому руку, уложил его в траву. Но тут на помощь поверженному дружку подоспела остальная команда. Посетители ринулись врассыпную. Загремела рассыпавшаяся с перевернутых столиков посуда, послышались вопли и крики: «Полиция!»

Вера отвернулась и пошла вдоль озера.

«Интересно, это тот ресторанчик, где танцевали Мишель с Анной? Конечно, нет. Их тут десятки. И вообще!

Танцевали-то они в моем воображении! Стоп! Они танцевали. Танцевали! И я буду думать, что именно здесь. Да, да — здесь!» — твердо решила она.

— Они разбили мой фотоаппарат! — кричал кто-то на веранде ресторана. — Держите вон того, бритого…

Свистели полицейские, бушевал популярный у левых экстремистов ансамбль «Раммштайн», а мирный закат так любовно окрашивал всякую былинку, всякий размахнувшийся кулак. Сияли золотом железки брошенных мотоциклов…

Вера прибавила шаг.

Разлука казалась Анне бесконечной. Мишеля не было уже три дня. На стене над диваном висел портрет в сандаловой рамке. Теперь они были вдвоем — растерянная Анна и ее счастливый двойник из недавнего прошлого. Из окна доносилось пение уличных музыкантов — старый романс, казавшийся раньше таким милым. А теперь озноб пробирал от наивной грусти, казавшейся пророческой.

Обещала нам весна, Что не кончится она: Будут птицы веселиться, Навсегда умчатся прочь Снег, и град, и злая ночь. Обещала нам счастье весна… — бодро пели два тонких голоса.

А потом, проиграв нечто печальное на аккордеоне, перешли в другую тональность:

Анна закрыла окно, задернула бархатные шторы, подтянула в часах опустившуюся гирю и упорно уставилась на маятник. Казалось, он устал ходить из стороны в сторону, а стрелки и вовсе застыли. Не выдержав бесконечного ожидания, Анна вскочила, взяла тетрадку и стала быстро писать:

В дверях задребезжал звонок. Анна впустила в кабинет немецкого офицера и только тут узнала его. Казалось, Вернер тоже был удивлен встрече.

— Добрый день, мадемуазель… У вас не заперта дверь, но я на всякий случай позвонил. Собственно, я по объявлению насчет «Истории франко-прусской войны» в пяти томах. Указан этот адрес. Вот уж не ожидал увидать вас вместо уважаемого научного старикана! Приятнейшая встреча…

— Объявление дала я. Приходится понемногу распродавать книги моего отца. Он был профессором истории в университете.

— Так Руперт Грас — ваш отец? Известный в Европе специалист, гордость германской науки. У фройляйн отличная наследственность.

— Присядьте, я принесу книги.

Она вышла, и быстрый взгляд Вернера нескромно пробежал оставленное на столе письмо.

— Цена, я думаю, не слишком высока. — Анна положила перед покупателем принесенные тома.

Вернер с видом знатока просмотрел титульные листы.

— Полагаете, профессор не вернется на родину? Разумеется, ему не по душе новая власть. Не спорьте! Нам прекрасно известны настроения местной интеллигенции. Взять хотя бы вашего близкого, как я понял, знакомого мсье Тисо.

— Мишеля? Я не знаю человека, более равнодушного к политике. Его интересуют лишь бизнес и фотография. Он ведь отличный мастер.

Вернер усмехнулся:

— Отличный! Но мне почему-то кажется, что портреты высокопоставленных лиц, сделанные господином Тисо, имеют погребальное выражение. Ну, как бы смотрят на нас с памятника.

— Какие мрачные фантазии для офицера победоносной армии.

— Скажу вам даже больше: некоторые из клиентов Тисо, снятые, скажем так, в погребальной манере, действительно отправились в мир иной. Причем не самым приятным образом. Генерал Зоннигер застрелен вместе с шофером во время загородной инспекции. Штабс-капитан Оттман задохнулся от утечки газа в собственной постели, а Гартмана — вояку и силача — зарезали воришки! И ведь все эти люди не только были клиентами Тисо, они имели определенную причастность к некой важной военной операции. Операция провалилась.

Заметив потрясение Анны, Вернер громко расхохотался:

— Напугал! Напугал! Ведь подумали сейчас, милая моя, что и ваш труп найдут с перерезанным горлом, а милого Мишеля объявят Джеком Потрошителем. Это моя месть за измену, Неневеста!

— Не знала, что вы такой шутник. — Анна отвернулась к полкам с книгами, скрывая смятение.

— Ах, сам не разберу, когда шучу, а когда говорю правду… В сложное время живем. Забудем неудачный инцидент, фройляйн Грас. Книги я беру, и более того — намерен продолжить свои ухаживания, милая Анна. Если, разумеется, вы пошлете к чертям своего фотографа. А знаете что? Лучше я его арестую, чтобы не путался под ногами!

— Простите, у меня болит голова. На сегодня я устала от вашего юмора, капитан. На мой взгляд, он годен только для цирковых реприз. — Анне удалось скрыть испуг, а злость все же прорвалась.

— Намек понял — визит затянулся. Так оставьте книги за мной, я зайду за ними на днях. И подумайте о нашем будущем. Ведь все может измениться, если хорошенько подумать, правда? — И, щелкнув каблуком, Вернер удалился.

Перечитав свою записку, Анна спрятала ее за рамку портрета. Потом снова свернулась в углу дивана, растворяясь в мерном ходе часов.

Было уже совсем темно, когда в комнату вошел Мишель, усталый, грязный, с фотоаппаратом на плече.

— Господи! Ты! — Анна бросилась ему на шею, и они долго стояли обнявшись. — Боже, прошла сотня лет. Посмотри, я поседела! Я стала старухой! Я пережила все-все самое страшное — тебя схватили, тебя мучают, убивают… Ты уехал от меня и больше никогда не вернешься. Я оставила открытой дверь… — горячо шептала Анна ему в шею.

— Девочка моя… Глупышка. У меня было серьезное дело. Я не могу ничего объяснять тебе. Видишь — я приобрел новый аппарат, «Лейка» — прекрасная немецкая техника. Почти новенький. Мы снова будем «охотиться».

— Разве ты был в лесу? Без меня?

— Не надо задавать вопросов, на которые я не могу ответить. Не имею права. Забудь, пожалуйста, и никогда больше не тревожься, если меня нет.

— Ты опять уедешь?!

— Время от времени мне надо навещать больную тетю в Брюгге.

Анна заглянула ему в глаза:

— Я поняла. Так надо думать. Так надо говорить всем… Сегодня сюда приходил Вернер и вел себя странно, очень странно… Я должна тебе рассказать.

— Тсс… Дома мы будем говорить только о приятном. Свои страхи и сны ты поведаешь мне в лесу. Только в лесу.

Вера бережно разгладила помятый листок.

«…Надо только научиться ждать и быть сильной…» — писала Анна, и лиловые чернила расплылись от падавших на листок слез.

— Не думаю, что даже в лесу Мишель рассказал ей всю правду — не мог.

Михаил Кириллович Левашов был советским разведчиком, давно работавшим в Европе. До начала Второй мировой войны он собирал информацию о распространении фашистских настроений и организаций в странах Западной Европы. Теперь он выполнял важные поручения Центра, собирая сведения об ответственных лицах оккупационных войск и снабжая организацию Красный Крест фотодокументами, свидетельствующими о преступлениях фашистов против мирного населения.

У него было много влиятельных клиентов, и он частенько уезжал куда-то со своим новеньким фотоаппаратом. Уезжал, не предупредив Анну. Она ждала, обмирая от мысли, что однажды так и не дождется его.

А он, играя со смертью, упорно думал о домике с огородом в одной очень справедливой и очень счастливой стране с молоткастым и серпастым гербом… Знал ли он правду о своей родине? Верил ли в магическую власть Сталина? Трудно сказать. Только не сомневаюсь, этот человек должен был верить в счастливое будущее своей земли, с ее домиками, яблонями, луком и укропом. И твердо знал, что будет сражаться за это будущее до последнего вздоха. А еще он знал, что товарищи по оружию не предадут его.

Резидент советской разведки в Бельгии Жако Буссен занимал респектабельную квартиру, соответствующую положению преуспевающего фабриканта. Стол, накрытый на две персоны, изобиловал деликатесами, из патефона доносился приятный французский шансон. А милые безделушки свидетельствовали о том, что холостяку свойственны гедонистические настроения.

Теплым августовским днем 1944 года Николай Гаврилович Косых, изображающий по легенде бельгийского бизнесмена Жако Буссена, обедал с Мишелем Тисо — Михаилом Кирилловичем Левашовым.

— Ну что ни говори, Миш, гадость это их эскарго. Улитка она улитка и есть — только чеснок зря переводят. Дурацкая вообще заморочка. Хлопот полон рот, а еды пшик — козявка засушенная. — Он выковырнул из раковины специальной вилочкой темную закорючку и с удовольствием отправил ее в рот. — Великое дело — убежденность. Столько лет живу по легенде — совсем, как видишь, обуржуазился. Жако Буссен — хозяин крупной писчебумажной фирмы: квартирка по чину, обеды для приятеля-фотографа из отличного ресторана заказываю, прислуга имеется. Крикни мне в спину: «Товарищ полковник!» — не обернусь. А в душе — Колька Косой. Меня так в разведотделе прозвали.

Отбросив маску весельчака, он уставился на гостя тяжелым взглядом.

— В душе, говорю. А где она — душа?

— Древние утверждали, что в основании черепа у каждого из нас находится некая туго скрученная спираль — совестливая, как Святой Дух, и мудрая, как змея. Она-то и определяет все — кто ты, зачем, с кем и как… Вроде категорического императива Канта. Нравственный кодекс и все, что к нему прилагается, — пространно объяснил Михаил, не торопясь переходить на территорию опасных откровений.

— А вот научные изыскания эти мистические теории опровергают… С точки зрения материализма. Магнитное поле есть, электрическое — есть! Селезенки, печенки всякие — никто не спорит, имеются. А души-то, говорят, и нет — вот какое дело, Михайло! А если она есть — душа эта мудреная, то каково ей с Колькой Косым уживаться? Не уживется… Либо Колька, либо душа… А поскольку я вот тут перед тобой в материальном воплощении предстаю, то о душе и поминать не стоит. — Он явно направлял разговор в заранее подготовленное русло.

Михаил упорно продолжал беседу в шутливом тоне:

— Пахнет эскарго, не скрою, приятно. Но я уж лучше, Николай Гаврилович, по ветчинке ударю. И стопочку — имею право? Имею я право выпить, товарищ начальник?

— Ты сегодня, считай, именинник, Михаил Кириллович. Поздравление из Центра с удачным осуществлением операции — дело серьезное. Твои сведения здорово помогли армии, капитан.

— Я ведь тоже в свою шкуру изрядно вжился. Ночью разбуди — бельгиец Мишель Тисо и по-русски ни бум-бум. А вот сижу здесь с вами, мсье Жако Буссеном — французом, нацистом по убеждению, и шпарю на родном, да еще и начальником своим, Николаем Гавриловичем Косых прямо так запросто величаю. Сам черт ногу сломит. Театр, право, театр!

— Отличный ты профи, Михаил. Артист по рождению, борец по призванию. Ценят тебя наши товарищи. Могли бы, думаю, и к награде представить. Только вот одна заковырка имеется. Противная такая заковырочка. Думал я, думал… И, честное слово, не знаю, что делать. Ну, за тебя! — Косых осушил рюмку.

— Выкладывайте свою заковырочку, товарищ полковник. — Михаил вздохнул, понимая, что оттягивать то, ради чего его пригласил на обед резидент, больше нельзя. — Спасибо, пока курением не увлекся. — Он отклонил предложенную сигарету.

— Рассуди сам. — Николай Гаврилович закурил. — Все мы живые люди. У всех у нас в длительных командировках были подруги на местах, жены даже. В мирной стране — разведчику мирное житье, шпионь себе на здоровье. Но сейчас — время военное. У меня, холостяка по легенде, не скрою, имеются связи. И сплетен, как и полагается для удачливого жизнелюба, уйма — то певичка, то модистка, то француженка, то венгерка. Но ничего же серьезного — сплошной водевиль и отдохновение телес. А ты что творишь? Ты ж не мужской репутацией, не карьерой рискуешь, ты в тылу врага свой смертельный трюк показываешь.

— Вы про Анну, Николай Гаврилович? Она человек полностью надежный и в мои дела не посвящена. А у меня пока что — тьфу-тьфу, — у меня все чисто. Фотомастер Тисо вне подозрений.

— А недавний инцидент в ресторане на озере? Повел подружку нашему связному показывать? Не удержался? А там ее бывший хахаль Вернер гуляет — как тебе известно, офицер, штабист. Поль наш — мальчишка, вдобавок больной, едва не погорел от твоего ухарства… Ему же никак светиться нельзя. Страшно подумать, чем это все могло бы кончиться.

— Вернер к Анне отношения не имеет. Случайный знакомый. Он после ранения в госпитале подлечивался. Там Анна вела раковых больных. Он и приударил за хорошенькой девушкой.

— Михаил Кириллович, эх, Михаил Кириллович! То, что сейчас слышу от вас, — высшая степень недопустимой, преступной беспечности! Да не бывает у разведчиков случайных знакомых. И случайных инцидентов в конспиративном ресторанчике не бывает! Тем более если твоя девушка — немка!

— Но не фашистка! — Михаил решил идти до конца. — Вообще я вот что думаю… Я ведь и по легенде, и по правде — холостяк. Засиделся. Пора жениться.

— Что? Да ты хоть сам соображаешь, что такое говоришь? — Николай Гаврилович вскочил от возмущения. — Вот так капитан! Вот так конспиратор! Пригреть под боком врага! В военное время! Уму непостижимо, на что ты рассчитываешь?! — Косых сел, стараясь взять себя в руки. — Ладно, я постараюсь замять это дело. Ну, приударил за бабешкой, чего не бывает. Но только уж, Михаил Кириллович, будьте любезны, чтобы духу ее больше не было! В 24 часа! — Кулак саданул по столу. — По совести, мне тебя от дела отстранить надо. Так ведь люди все наперечет! На Михаиле Левашове, по существу, вся здешняя разведсеть держится.

Мишель молчал, сжав ладонями голову, потом выдавил:

— Я не могу бросить ее.

— Тебя что, учить надо? Учить, как от опасных связей отделываться?

— Это не связь. Это моя жизнь.

— Тогда иди и застрелись. Потому что такой разведчик гроша ломаного не стоит. Тебе напомнить, кто она? Не-м-ка!

— Она наша! Целиком наша! Головой отвечаю!

— Идиот! «Ваша» она в постели. И это, уж извини, во вторую очередь. А в первую и по существу — враг! Враг номер один! И никаких «но»! — Косых заметался по комнате, расшвыривая вазочки, кружевные салфетки, статуэтки. — Как здесь душу-то уберечь?! Мешают. Сопляки влюбленные и дело изгадят, и тебя в кровищи вымажут, не отмоешься… Не стану я тебе, капитан, мораль читать про то, что важнее — женщина или Родина. Сам сообрази.

— Я спрячу ее.

— Не-ет, дорогой! Ее спрячем мы. Тебе не надо знать, где будет скрываться эта женщина. Это не дружеский совет. Это приказ.

Прошла неделя, а на Жуже ничего не изменилось. Те же негры, но на других креслах, смотрели футбол по телевизору, распивая пиво. Араб с лотком «драгоценностей» предлагал крупной жилистой даме с мужской стрижкой длинную нить кораллов, подставляя зеркальце. Черные глаза смотрели на покупательницу с профессионально выраженным восторгом.

— Ой, королева, красавица, одалиска! Вы еще бирюзу примерьте! Постойте… Куда делась бирюза, что чернявая девчонка примеряла и пошла подружке показывать? Ну и осел ты, Ахмет! — Он сильно ударил себя ладонью по лбу. — Такой доверчивый стал! Сплошные убытки.

— Одно ворье вокруг, — согласилась толстуха, наблюдавшая от своего прилавка эту сцену. — Работать стало невозможно. Вчера Леду с лебедем стащили! Килограммов шесть. Муранское стекло!

Обойдя навязчивого араба, Вера подошла к продавщице:

— Добрый день, мадам Переньи.

— Добрый! Я вас узнала. В прошлое воскресенье мы беседовали под дождем. Знаете, я ведь специально берегу для вас этот старинный валлийский лубок. Смотрите, какие синие лебеди и зеленые русалки! Красотища сказочная! — представила она деревяшку, разрисованную в стиле российских лебединых ковриков.

— Спасибо. Но меня интересует портрет… — Вера огляделась, ища глазами овальную рамку. — В сандаловой рамке. Помните?

— Его купили. В тот же вечер. Мсье солидный такой очень заинтересовался рамкой. Я же говорила — уникальная резьба. Не огорчайтесь, милая, я обязательно подберу для вас что-нибудь подобное. Вы ведь пока не собираетесь уезжать? Я могла бы позвонить вам, как только появится интересная вещица. Оставьте свой номер, мадемуазель! Да куда же вы!.. Вот припустилась.

— А ты проверь, все ли на месте, — посоветовал толстухе араб.

К вечеру, разумеется, пошел дождь. Вылезать из квартиры вовсе не хотелось. Но обещание, данное дочери, погнало Веру в кафе, расположенное за углом. Она заказала томатный суп и не без удовольствия наполняла густой пряной жидкостью поднывавший желудок. По окнам кафе бежали струйки, мокрый асфальт отражал огни витрин. Парочка мимов, певших на Жуже о Венском лесе, стояла под навесом обувного магазина в прозрачных целлофановых плащах — как куклы в упаковке, споря о приглянувшейся паре обуви. Они еще не сняли грим и, видимо, не завершили рабочий день, но погода требовала сухой обуви. Люди под зонтами торопливо шли мимо, кто-то выбегал из дверей магазинов прямо к собственным авто и спешил удалиться в теплые, полные семейного уюта дома. Зябко кутаясь в вязаную шаль, Вера остро ощущала сырость, неустроенность, собственное одиночество. Может, и впрямь все это чушь. Расписать стену по-быстрому и рвануть в Москву под надежный бок Феликса?

— Извините, такой ливень. Придется переждать за чашечкой кофе. Позволите? — К ней, не дождавшись разрешения, подсел мужчина с большой дымящейся чашкой, распространявшей приятный кофейный аромат. У донжуана, как она прозвала незнакомца на озере Женваль, темнел под глазом приличный синяк.

— А, это опять вы, любитель рыжиков и приключений. Что это там под глазом? Дрались? — Вера отлично помнила, как схватился донжуан с «кожаным».

— Ненавижу ублюдков! Черт знает, откуда это у меня, — как услышу немецкий марш, кулаки чешутся. А ведь в Германии частенько бываю и друзей хороших имею. Прекрасных, уверяю вас, людей! А тут — завелся как мальчишка. Вломил пацану по-крупному. Ну и меня, чертяки озверелые, задели…

— Полагаю, отвели душу, размялись. Драки я, увы, не застала.

— А вот я вас — застал. Новая встреча на новом месте. Случайность ли, а?

— Разумеется, нет. Вы намерены поведать мне очередной ресторанный анекдот. Только из меня плохая слушательница. Извините, мне хочется побыть одной.

— Понял, открываю карты — дело не в дожде и не в случайной встрече. Дело в вас. Только не уходите! — торопливо выпалил он. — Я заметил, как вы смотрели на портрет. Там, на рынке. Женское лицо в сандаловой рамке.

— Смотрела. Интересное лицо. — Вера насторожилась, точно услышала тайный пароль.

— И дикая роза в волосах. Белая, с глянцевыми бутонами. Мишель Тисо сфотографировал Анну Грас в лесу. Вас притягивал портрет. Да и понятно: ведь вы смотрели в зеркало…

— Откуда… откуда вы все это взяли?… Кто вы?

— Охотник за необычными впечатлениями.

— Я ем горячий томатный суп. Так велела моя дочь. У меня гастрит, сегодня я плохо спала и выгляжу безобразно. Это вы называете интересными впечатлениями? — Вера пыталась скрыть охватившее ее волнение.

— Отнюдь. Несколько забавных фактов. Первый — мы сограждане. Я русский. Второй — я тоже, знаете ли, отчасти сочинитель, или… как вы это сформулировали — «зачарованный странник».

— Понятно, были у гадалки на рю Вермель. Узнаю ее терминологию. Что вам от меня надо?

— Я знаю, что Персела Самандрос отдала вам некие письма.

— Интересуетесь письмами Анны? Вот что, господин «зачарованный», давайте начистоту: на кого вы работаете? Ведь если вы россиянин и гоняетесь за необычными, как изволили выразиться, впечатлениями, значит, за эти впечатления хорошо платят. Я знаю одного такого «охотника».

— Согласен с ходом мысли. За нужную информацию платят. Покоем, совестью, иногда жизнью.

— Что вы имеете в виду? — Вера давно забыла про суп. А сердце стучало так, что его удары мог услышать странный собеседник. Что-то надвигалось — что-то чрезвычайно важное.

— Декабрь 1944 года. Анна и Мишель… Вы думаете, они догадывались, чем все это кончится? — спросил мужчина, не пытаясь больше отшучиваться.

— Я не совсем понимаю…

Мужчина достал из сумки фотоаппарат.

— «Лейка» 1943 года выпуска. Приобрел в антикварном магазине. Отличная немецкая камера, с него скопировали наш незабываемый «Зоркий». Уверены, что этот предмет вам ни о чем не говорит?

— Уверена, что суп я уже не доем. Пойдемте. Я живу за углом. Временно. Такое впечатление, что разговор затянется. Как и дождь.

Они вышли на улицу.

— У меня есть зонт. А вы, похоже, зонтами пренебрегаете. Кстати, меня зовут Глеб. — Донжуан раскрыл зонтик над головой Анны.

— Только не обольщайтесь — грабить у меня нечего.

Вера зажгла кривоногий дряхлый торшер, включила чайник и доложила нерешительно остановившемуся в дверях гостю:

— Я здесь не живу. Я здесь работаю. Продаю настенное вдохновение. Кофе у меня растворимый, чай в пакетиках. Как видите, обстановка творческая. Можете сесть вон на ту козетку — она драная, но крепкая. Кресло совсем старенькое, вас не выдержит.

— Сесть на это? Попытаюсь. — Глеб с сомнением пододвинул к столу изящно изогнутый диванчик, осторожно сел, осмотрелся:

— Н-да… Пустовато…

— Что вы имеете в виду?

— Обычно напряженность творческого процесса определяется количеством пустых бутылок… Боже избавь! На вас я не намекаю. Видно же, что вы трезвенница. Вернее — не злоупотребляете. Я, знаете, тоже, пью только по случаю.

Вера разлила в чашки кипяток.

— Творческий процесс пока не идет, вы верно заметили. А пью я в основном чай. Вам кофе? Мы играем на моем поле, и первый вопрос мой. — Откуда вам так много известно? Ведь я это все придумала! Их встречи, их любовь, даже белый шиповник. Вы нашли способ проникать в чужие мысли или в мое отсутствие стащили записи из диктофона? Впрочем, если вы оттуда, я имею в виду «контору», то возможно все.

— Похоже, «греческая» гадалка не рассказала вам про реинкарнацию.

— Об этих буддийских и индуистских заморочках я достаточно знаю сама. А что, теперь у сотрудников ФСБ в моде такие аргументы, как переселение души в кармическом цикле?

— Я не разведчик… По профессии. — Он взял упаковку с чаем. — Можно мне положить три пакета?

— На гостях не экономлю.

— Но меня лично весьма интригует версия реинкарнации. Забавно воображать, что уже был когда-то, кем-то. Даже «воспоминания» какие-то вдруг прорезываются. Галчонок, упавший в траву… Вальсок. Вот этот… — Сорвав с пианино скатерть, он стоя наиграл «Сказки Венского леса».

Из рук Веры выскользнула чашка.

— Разбилась! Это к счастью. Не обожглись? — Глеб нагнулся за осколками и вдруг застонал: — Черт! Радикулит прихватил, теперь не разогнусь…

— А вот массаж я делать не умею, — с вызовом улыбнулась Вера. — И мазей разогревающих у меня нет. И вообще — я вовсе не жалостливая. Вы меня с кем-то путаете. Стойте кочергой, если нравится.

— Невинная шутка! — Глеб быстро разогнулся.

— С большим намеком?

— Ну как же! Вы жалостливая, милосердная. Я ни с кем вас не путаю. Не могу! Не могу!

Повернувшись к стене, он осатанело замолотил кулаками. Потом затих, тихо стукаясь о стену лбом. Видимо, напряженно думал и наконец решился! Вернулся к столу, сел напротив Веры.

— Хорошо. Выкладываю все начистоту. Только не перебивайте, только не перебивайте вы, ради Бога! Исповедь странника… Бред идиота. Господи, с чего начать? Сколько раз я представлял этот разговор и теперь растерялся, как прогульщик на экзамене. Не смотрите на меня так… Я не преступник. Не аферист. Хотя… Решайте сами! — Он нахмурился, закрыл ладонью глаза и заговорил, словно сам с собой: — Бывает так, что события нагромождаются в некий хаос. Ну знаете, когда проявляется фото, то сначала выступают наиболее затемненные детали. И ничего понять невозможно. Изображение проступает медленно, позволяя постепенно угадывать знакомые черты… Вначале я не понимал ничего. Потом приехал в Брюссель и нашел вас. Понимаете?

— Нет, — чистосердечно призналась Вера. — С какой стати вас заинтересовала моя персона?

— Не торопите меня, умоляю… Я и так запутался. Дело в том, что некий Феликс Бобров, небрежно порывшись в лубянских досье, оболгал моего деда. Он предъявил ему самое страшное обвинение — в предательстве. Я решил выследить вас — женщину Феликса… И купить или украсть добытые вами для него документы. Документы по этому делу.

— Документы для Феликса?! Я ничего для него не добывала! Никогда!

— А письма Анны, хранившиеся за портретом? Я поселился над вашей головой — да-да, в мансарде этого дома. И мое распахнутое окно расположено как раз над вашим. Здесь тихие ночи, а русский язык звучит так загадочно. Никто не поймет — можно говорить не таясь. Вы не боялись чужих ушей.

— Подслушивали… Подслушивали то, что я сочиняла про Анну… Как гадко. Я-то думала, что на чердаке ремонтируют крышу, когда слышала шаги… Вы шпионили за мой.

— Не только. Не мог же я сутками караулить у окна ваше летучее воображение. У вас приятнейшая манера не запирать двери комнаты.

— Ага! Вот, значит, как… Вы воровски пробирались сюда? И включали мой диктофон… Отвратительно! — Вера еле сдерживалась, чтобы немедля не выгнать этого распоясавшегося наглеца. — Вы нечистоплотны.

— Согласен. Ради торжества истины я способен на многое. Кажется, ваш Феликс тоже не стесняется в средствах — какие-то сведения купит, какие-то украдет, а что-то и присочинит.

— Я пустила вас сюда не для того, чтобы обсуждать моего друга.

— Справедливое замечание. Прошу прощения. Постараюсь не отклоняться от нашего дела. Итак, я попытался собрать информацию по «Делу Тисо» — назовем его так. И самое странное, что она фантастическим образом совпала с вашим вымыслом! Совпала! Отчасти понятно, ведь вы «сочиняли» на основе подлинных документов. Описывали их историю, прочитав письма…

Вера достала пачку листков и положила перед своим гостем.

Глеб в недоумении перебрал бумаги:

— Что это?

— То, что вы назвали «письмами Анны». Здесь только одна записка, написанная в ожидании Мишеля. Он часто уезжал на задания, и Анна старалась подавить тревогу.

— «Тебя нет, тебя нет, тебя нет…» — прочел Глеб. — Нечто лирическое. И куча листков с цитатами из Библии! Откуда они? Объясните, если вы уж такая ясновидящая.

— Представьте поздний дождливый вечер. Брюссель, осень 1944-го. Дождливая, страшная ночь. Анна ждет. Она не имеет права доверять свои чувства бумаге. Она открывает Евангелие…

Она взяла том Библии, раскрыла наугад, шевеля губами, прочла нечто ее взволновавшее, села к письменному столу отца и начала быстро писать, макая перо в серебряную чернильницу: «Любовь никогда не перестанет, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знания упразднятся…» Апостол Павел. «Любовь никогда не перестанет… — прошептала она, задумчиво промокая написанное качалкой пресс-папье. — Кабы так, кабы так…»

В дверях раздался тихий стук, и она помчалась открывать. На пороге стоял Поль. Вымокший до нитки, с темными прямыми прядями, прилипшими ко лбу. Дрожащие губы улыбались.

— Что случилось, что? — Анна впустила его, пугаясь этой улыбки.

— Мишель п-п-просил п-передать, что его не будет в Брюсселе несколько дней. Тетушка в Брюгге при смерти, — еле выговорил он, заикаясь больше обычного.

— При смерти? Что это значит? С Мишелем что-то случилось? — еще больше испугалась Анна.

— Нет! Не волнуйтесь вы так: с ним все в порядке. Просто надо быть осторожнее.

— «Осторожнее», а сам разгуливаешь в комендантский час.

— Я здесь все подворотни знаю.

— Господи, да ты же промок насквозь! Марш в ванну, я дам тебе вещи отца. Живо переоденься, а я пока разогрею суп. С фасолью — сегодня сварила. Да, да, мсье Поль, я вас никуда не отпущу.

Отправив парня в ванную, она сложила листок с цитатой апостола Павла и спрятала его за портрет, достала тарелки, поставила чашки.

Поль, одетый в мешковатый альпийский свитер и длинные брюки профессора, выглядел нелепо и был смущен этим.

— У-у-у-ужасно… — Опустив руки по швам, он смотрел на Анну с тихой влюбленностью.

— Живо за стол! Вначале суп, потом чай с малиновым джемом. И булка свежая. Не стесняйся, я вовсе не голодаю.

— Ого! — Поль замер, увидав портрет. — Прекрасное фото… Все бы время смотреть и смотреть… Может, тогда…

— Что? Что тогда? — Анна намазала булку джемом погуще. — Ешь!

— Я ведь родился с травмой. — Он жадно принялся за суп. — Меня в школе дразнили, я учиться не хотел, чуть в озере не утопился… Так мне дед одну историю рассказал. Говорит: ты как принц заколдованный. Однажды встретишь такую женщину… С таким особенным взглядом… Она посмотрит — и расколдует. Заикаться не будешь.

— Волшебницу?

— Нет, настоящую, только очень красивую и добрую. Как вы.

— Ты непременно встретишь свою фею. Вы полюбите друг друга, это и есть главное колдовство. Потому что все плохое отступится.

— Это правда, что тех, кто сильно любит, Бог хранит?

— Так должно быть. Я думаю, я верю…

— А вот и нет. У нас человек один был — на передатчике работал. Жену и маленького сына страшно любил. Его фрицы поймали, железом жгли, иголки под ногти загоняли — мучили. Чтобы он остальных выдал. Он умер. Любовь не спасла.

— А может, спасла, послав смерть? Он ушел из этого мира, не став предателем. Он спас других.

— И меня в том числе… А вот если бы меня пытали… Что бы я тогда?… Как?

Анна посмотрела на свои дрожащие пальцы.

— Я думала об этом. Думала — смогу ли перенести муку… Ради важного, самого важного…

— И что?

Анна опустила глаза. Встала, подошла к окну.

— Лучше умереть сразу. Мишель не сказал, когда вернется?…

— Он только просил передать, чтобы вы в эти дни ни с кем из дома не выходили. Ни с кем. Даже если это будет друг. Что понадобится, принесу я.

— Анна боролась со страхом, переписывая отрывки из Евангелия. Вот, собственно, и вся информация, которой я на сегодняшний день располагаю, сочиняя эту историю. — Вера собрала листки и спрятала их в коробку.

— Значит, вы в самом деле придумали про этих двоих… И не знаете развязки… Постойте, тогда откуда вы вообще взяли, что Михаил был советским разведчиком?

— Из воздуха!..

— А! Понял! Вы видели материалы Феликса. Из них узнали и про моего деда, и про Михаила.

— Я никогда не смотрю его материалы. Поверьте на слово. И я совершенно не представляю, кто ваш дед и что с ним произошло. Поведайте, если это не семейный секрет.

Глеб глубоко вдохнул и медленно выпустил воздух.

— Можно, я закурю у окна? Спасибо. — Он сел на подоконник и с удовольствием затянулся.

— Николай Гаврилович Косых работал здесь в годы оккупации под именем Жако Буссена.

— Начальник Мишеля…

— Давайте попробуем «сочинять» вместе? — предложил Глеб. — Остановите меня, если ошибусь. Я вижу комнату Анны. Поздний вечер. Торжественно накрыт стол… Это прощальный ужин на двоих. Мишель принес огромный букет алых роз, великолепный и печальный. И вальс — вы слышите вальс?

…В гостиной дома Грас, как в дни былых торжеств, сверкала хрустальная люстра, ниспадал торжественными фалдами вишневый бархат портьер. На столе выстроились бокалы, оплывали свечи в серебряных жирандолях, терпко благоухал огромный букет алых и белых роз. Анна и Мишель сидели друг против друга и молча смотрели в глаза.

— Нас словно заколдовали. И медленный сон на цыпочках заходит в комнату… — проговорила Анна, не отрывая глаз от Мишеля.

— Ровно в 21 час сюда войдет мой товарищ.

— Чтобы забрать меня. Но ведь мы расстанемся ненадолго. Иного выхода нет… Ведь нет, правда? — Ее движения были быстры, голос особенно звонок, и вся она напоминала маленькую встревоженную птичку.

— Это не разлука, это короткая отсрочка, — упорно «не замечал» ее тревоги Мишель. И собственной наигранной рассудительности. — А за разлукой…

— Будет ждать наш дом, и сад, и долгая, долгая жизнь. За нас! — Бокал Анны чокнулся с бокалом Мишеля. Они выпили шампанское стоя и, не сговариваясь, разбили бокалы об пол.

Анна завела патефон и поставила пластинку.

— Наш вальс! Будем танцевать! Ну, иди же, медведь! — Она медленно приблизилась к Мишелю. — Ты лучший танцор в мире.

— Я, кажется, научился не наступать тебе на ноги. — Они стояли в обнимку, не замечая кружения вальса.

— Мы будем танцевать очень часто, все, что попало, — полечку, краковяк, румбу. Даже когда станем старенькими. Тебе нравится румба? Смотри! — Анна попыталась изобразить сложные па и свалилась на диван, заливаясь смехом.

Она не заметила, как в комнате появился представительный мужчина в темном плаще и посмотрел на часы:

— Извините, господа, чуть поторопился.

— Жако Буссен. Тот самый, с портрета, — представил Мишель гостя Анне. — Он позаботится о тебе.

— Приятно, что обошлось без слез, мадемуазель Грас. Молодость, знаете ли, — это всегда прекрасно, даже во время войны. А смех — первейшее средство от всяческих неприятностей. Жако Буссен — к вашим услугам. В дорогу?

— В дорогу… Я быстро. Вещи уже собраны. — Анна торопливо вышла из комнаты.

— Значит, другого выхода нет, — проговорил Мишель.

— Ты должен понять, ситуация крайне обострилась. Нас преследуют провалы. Пока мне удалось скрыть информацию от Центра. Мы ж друзья, Миша. Но я вынужден пойти на крайние меры — немедля увезти Анну. Таков приказ. — Полковник посмотрел на Тисо с особым значением. — Не пытайся ее искать. Я коммунист и поступлю по совести. Пока еще… пока вопрос о душе остается открытым.

— По совести… — Мишель пристально вгляделся в тяжелые, непроницаемые глаза, полуприкрытые веками. — Надеюсь, я правильно понял?

— Анна будет под моей защитой. Ты не станешь пытаться встретиться с ней, писать. Столько времени, сколько понадобится. Все очень серьезно.

В дверях появился Поль и бодро доложил:

— Т-т-там все спокойно. Я наблюдал за улицей. На всякий случай проведу мадемуазель Анну через подвал.

— Ну вот — я готова. — Анна с чемоданом, в плаще и беретике старалась казаться бодрой, словно отправлялась в веселый круиз. — Присядем на дорогу?

Жако Буссен слегка обнял ее за плечи:

— Не стоит затягивать прощание. Хорошо еще, что у меня есть возможность вам помочь. Идемте, дорогая.

Анна пошла за ним, ощущая спиной, каким страшным усилием воли сдерживает себя Мишель, чтобы не попытаться удержать живую ниточку, связывающую их. Чувствует, как истончается она, вот-вот оборвется, но не двигается, стоит возле часов и смотрит вслед. А что думает? Что он думает сейчас?…

— Нет! Не могу… — Уже от двери Анна бросилась к нему, сомкнула на шее руки, не расцепить. — Не оставляй меня! И тогда ничего плохого вообще не произойдет.

— Там ты будешь в безопасности. Ты сильная. — Мишель осторожно разжал ее пальцы и поцеловал их. —.

' Ты умеешь ждать.

— Мы теряем время, господа, — тихо, но настойчиво напомнил Буссен. И в подтверждение его слов торжественно, рассыпая звуки в знакомых аккордах, забили часы.

— Жако Буссен, то есть Николай Косых, увел Анну, чтобы спрятать ее в надежном месте. Часы прощались с ней, — сказала Вера, завершив рассказ. Глеб вскочил, сжал кулаки, грозя кому-то на потолке.

— Выходит, что он никого не убивал! Хорош ваш Бобров! По его версии, в доме Анны после визита Косых осталось два трупа. Ну и сука-журналюка!

— А вы никакой не странник. Вы дурак или лгун. Скорее, лгун.

— Ну почему вам так трудно врать? — Словно сдаваясь, он поднял руки.

— Потому что я знаю правду. Я знаю конец этой истории. И вы ведь тоже знаете. Может, расскажете сами?

— Хорошо. Обещаю ничего не утаивать, раз уж на то пошло, — согласился Глеб. — Но пожалуйста, расскажите прежде сами. Мне необходима ваша версия. Подробная. Это очень важно.

Вера сжала ладонями виски, стараясь сосредоточиться. С минуту молчала и качнула головой:

— Не могу. Ничего не вижу. Какое-то помутнение… Всю ночь просидела опустошенная, малевала вот стену. Даже, знаете, бутылку вина приобрела. Не помогло. Я словно наткнулась на непроницаемую завесу. С тоски пошла в кафе подкрепиться супом. Тут явились вы…

— Подождите! — воскликнул Глеб, срываясь с места. — Идиот! Одно мгновение!

По деревянной лестнице загрохотали его шаги: сначала вверх, потом вниз. Через пару минут он стоял в дверях, держа перед собой портрет.

— Так вам будет легче вернуться к той истории. — Глаза Глеба возбужденно сверкали. — Теперь вы понимаете, как похожи на нее? И вспоминаете? Вспоминаете декабрьский вечер 1944-го?…

Вера осторожно притронулась к рамке.

— Мне страшно.

Кутаясь в теплую шаль, она подошла к стене, обмакнула кисть в красную краску и медленно вывела: «20 декабря 1944». Бросила кисть, опустилась на диван и просительно взглянула на Глеба:

— Вы… вы не смогли бы сесть рядом? Ничего, если я возьму вас за руку?

Глеб опустился у ее ног, обхватив укутанные шалью колени.

— Мы заглянем в прошлое вместе. И что бы там ни случилось… Вы ведь заметили, что я здорово умею драться? А к тому ж, как и Мишель, не боюсь привидений.

Вот что примерещилось им за той непроницаемой дымкой запрета, которой ограждает необратимое время прошедшее. Гадалка Персела предупредила: «Время — хитрая штука…» Для безумцев, именующих себя «странниками», дверца приоткрывается, позволяя заглянуть в неведомое.

…Ненастный декабрьский вечер 1944 года. Метет мокрый снег, покрывая тонким, быстро тающим покровом черную землю полей, колючий ельник. По загородному шоссе несется автомобиль, рискуя нырнуть в кювет на каждом крутом повороте. Машину ведет Мишель, рядом, вжавшись в кресло, застыл Поль.

— О-о-о-осторожно! — Поль закрыл лицо руками, обмирая от противного визга тормозов.

— Этого не может быть, не может, не может! — Резко затормозив, Мишель остановил машину, схватил Поля за грудки и сильно встряхнул. — Ты все выдумал, парень! Тебе померещилось! Ты же родился чокнутым!

Поль закашлялся, размазывая по лицу слезы.

— Я слышал! Он объяснял какому-то мужику, где и к-к-ак… Я слышал сам! Черт побери эти мои уши! Почему я не родился глухим? — Он сильно ударил ладонями по ушам.

— Ладно. Прости. — Нажав на газ, Мишель повторил спокойно, с протокольной четкостью: — Ты слышал, как Буссен приказал неизвестному сбить мотоциклом… Сбить молодую женщину в светлом пальто… У поворота на Боре… Ровно в семь часов двадцать минут. — Он взглянул на часы, показывающие 6.45. — Ерунда, бред… Ты сошел с ума, парень!

— И еще сказал ему: «Попридержи душу в пятках, если она у тебя есть». Он показал ему фото. Такое, как в резной рамке. Фото Анны!

Я видел, видел сам! Я вижу хорошо. Зачем я вижу хорошо?! Зачем я не родился слепым? Зачем я вообще родился?

Достав из ящичка пистолет, Мишель положил его в карман. Его глаза смотрели прямо сквозь белую муть, мчащуюся в свете фар.

А губы шептали:

— Мы все приходим на свет, чтобы уйти. Но умоляю, не забирай ее сейчас, Господи!

…Ему казалось, что он сошел с ума. Картина мира — привычная, добротная — разлетелась на куски, образуя хаос. И вдруг все прояснилось. Множество разрозненных деталей — фактов, догадок, слухов, как осколки мозаики, сложились в единое целое. Родная партия — та, которой он присягал в верности всей своей кровью, которая руководила его поступками и помыслами, была его честью и совестью, — открыла свое подлинное лицо. Кровожадная фурия, пожирающая своих детей.

Часы показывали ровно семь, когда «ситроен» Мишеля приблизился к роковому повороту. Через двадцать минут по указанию дьявольского режиссера здесь должна произойти трагедия. Мишель припарковался под прикрытием ельника. Машину не будет видно для того, кто примчится с другой стороны. Для мотоциклиста-убийцы…

— Жди нас здесь, — сказал Мишель Полю и взялся за ручку дверцы.

Тут он увидел идущую по другой стороне шоссе женщину. Знакомое пальто, белый берет на светлых волосах! Она шагает против ветра, прикрывая лицо от метели деревенским пуховым платком. Черные ботики с кнопочками — Анна! Сам Бог прислал ее сюда раньше. Прислал, чтобы спасти! Мишель бросился навстречу, но успел сделать лишь пару шагов. Из-за поворота выскочил мотоциклист, промчался мимо Анны и мгновенно исчез. Маленькая фигурка осталась лежать на припорошенном снегом асфальте.

— Анна, Анна, я здесь! — кричал Мишель, подбегая к ней. — Я с тобой, с тобой, маленькая моя…

Опустившись на колени, он приподнял ее голову. Мокрые от снега волосы закрывали лицо. Мишель отстранил их, вглядываясь в любимые черты. Веки приподнялись, и невыразимое счастье брызнуло из потемневших глаз.

— Ты… Наконец-то!.. Я шла на станцию… Это письмо тебе. — Она разжала руку, уронив конверт. Бумага разбухла от крови. Кровь пропитывала и снег, и деревенский платок. — Теперь все будет хорошо… Только не выпускай меня. Не выпускай никогда… Миша…

— Быстро уходи! Уходи к своим, я приказываю! — крикнул Мишель застывшему рядом Полю. Подняв Анну, он понес ее к машине. — Здесь должна быть больница! Тебя спасут, тебя непременно спасут, девочка…

Окровавленный конверт, оставшийся на дороге, старательно забеливал снег…

— Больница была уже не нужна. Анна не дышала. — Вера с трудом вынырнула из тяжкой мглы своего видения.

Глеб молча выпил стакан вина и долго молчал, обхватив руками голову. Заговорил он глухим, блеклым голосом:

— Михаил поехал к Николаю Гавриловичу. С мертвой Анной на заднем сиденье. Ему уже нечего было бояться. Ему нечего было терять…

— Он торопился уйти. Уйти к ней, — тихо произнесла Вера.

…Николай Гаврилович, он же — Жако Буссен, в шелковом халате и удобных меховых шлепанцах, слушал по радио джаз и выпивал в одиночестве свой любимый коньяк. Мирный отдых уставшего буржуа, если бы не поминутное поглядывание на часы и опасный блеск в бегающих глазах. Когда стрелки показали 7 часов 30 минут, раздался наконец долгожданный звонок.

Мсье Буссен сорвал трубку:

— Что? Ну что, говори скорей, черт побери! Все получилось? Сделка состоялась?

— Еще как! Порядок. Точно по расписанию, — прозвучал в трубке спокойный голос.

— Уверен? Смотри, если… — все еще нервничал Жако Буссен.

— В таких делах я не ошибаюсь. Гонорар получил. Мы в расчете, шеф. Имейте меня в виду, когда загуляет следующая куколка.

Николай Гаврилович бросил на рычаг трубку, брезгливо отер о халат руку, снова опустился в кресло, прислушался. Ждать пришлось недолго. В тишину квартиры ворвался звонок.

Николай Гаврилович не спеша вышел в переднюю и вскоре вернулся в комнату с Мишелем. Несколько секунд мужчины смотрели друг на друга молча. Пистолет Мишеля был направлен в грудь резидента.

— А как, как я должен был поступить? — вспыхнул поддельной яростью Николай Гаврилович. — Вернер пытался завербовать ее! Я что, должен был ждать, пока немцы возьмут ее и заставят работать на своих? А это значит — погубить тебя и всю сеть! Да, жестоко! Жестоко! А разве мы играем в невинные игры? Война — гнусная и кровавая штука. — Он налил коньяк в две рюмки. — Выпей и успокойся, Миша. Да опусти пушку, дружище! И подумай, чего ты бесишься? Она же немка! Сколько наших баб и детей уничтожили ее родственнички, ты прикинул? Мы живем по законам военного времени: зуб за зуб, кровь за кровь! Я действовал ради великих целей. Я защищаю мир, Родину, добро! Я в ответе за наше дело!

— Ты в ответе за свою душу, — четко проговорил Михаил запекшимися губами. — Ты до сих пор не понял, что без души твое дело гиблое. Пропащее твое подлое дело! Сейчас ты думаешь, как убрать меня. Убрать, спасая гиблое дело. Тебя надули, Колька Косой. И меня, и всех нас, преданных делу. Я не буду стрелять в тебя, ты и так мертвец.

Опустив пистолет, Михаил пошел к выходу.

А за спиной раздался смех — такой знакомый, заливистый смех Кольки Косого.

— Но я чертовски ловок для мертвеца! Я ждал тебя, потому что просчитал все точно. Знал, что заика тут же выложит тебе информацию и ты помчишься спасать ее, а потом явишься за мной! Знал с точностью до минуты — ведь ты опоздал! Опоздал на поворот, потому что я назвал мотоциклисту другое время. Потом, когда Поль ушел.

— Сатана…

— Да стреляй же, несчастный! Вот он я! — Косых даже распахнул на груди халат.

Отвернувшись, Михаил пошел к двери.

— Миша! — окликнул его Николай Гаврилович. А когда тот обернулся, выстрелил в него в упор.

Вера стояла, прислонившись лицом к стене. Рядом с надписью «20 декабря 1944» она вывела кистью два креста, и от них побежали вниз красные капли.

— Михаил не выстрелил в Косых. Он хотел увезти тело Анны в лес, на их поляну с кустом шиповника, и там… Там убить себя. Ведь он обещал никогда не покидать ее. Ни-ко-гда… Вот и все… — Она обернулась и стала медленно сползать по стене на пол.

Глеб подхватил ее на руки.

— Здесь есть врач?

— Пустяки. Отпустите меня, — проговорила Вера. — Закружилась голова… Всего лишь буйная фантазия. Но вы, вы, Глеб, мы же вспоминали это вместе!

— Мистика какая-то… я просто держал вашу руку, и она вела меня в мои воспоминания!

— Похоже, мы оба немного больны.

Она взяла тряпку и стала яростно стирать с рук красную краску.

Глеб выпил залпом стакан воды.

— Я встречался со стариком Перцвалем. Тем самым, что продал портрет Анны Толстухе…

Уличное кафе ранним утром, пустые столики, дождь. За столиком под навесом привычно устроился с бутылкой вина опустившийся старик. Он еще не успел опохмелиться и смотрит на подходящего к нему мужчину с тупой враждебностью.

— Эй, мсье, е-е-если вы решили, что старый Перцваль будет лакать это п-п-пойло чуть свет с вами… — Он демонстративно отвернулся.

Глеб, а это был он, достал из кармана бутылку:

— Виски подойдет? Отлично, я так и знал. Гарсон! Еще бокал.

Торопливо выпив, старик оживился:

— Вас интересует а-а-антиквариат?

— Портрет в овальной сандаловой рамке, — уточнил Глеб.

— Портрет… Черт! На прошлой неделе отнес его Генриетте. Это толстуха, что содержит «Пыль веков». Жадная стерва. Заплатила копейки. А ведь какая работа! Работа Мишеля Тисо — это понимать надо! Может, он еще у нее? Если продала, не переживай, парень… Подыщу тебе что-нибудь получше.

— Вы знаете, кто изображен на портрете?

— Еще бы… Каждую ночь снится. Считай, шесть десятков лет! Не забывает Поля Перцваля!

— Поля?… — Глеб присвистнул. Картина сразу прояснилась. — У вашего деда был ресторанчик на берегу озера?

— Ну…

— Вы были знакомы с Мишелем Тисо?

— Ты, парень, от кого? От которых — от наших или от тех?

— Я от Анны, — сказал Глеб, опустив глаза.

— Так она жива? Живая осталась? А газеты писали: жертва маньяка погибла на месте… Мотоцикл… Он сбил ее, словно куклу… Я видел. Объясни, парень, ты учился, ты умный: почему человек такой слабый? Мотоцикл, железка — отобрал жизнь… Почему? — По морщинистым щекам потекли слезы, но старик даже не пытался утереть их. Лишь шмыгал носом в затертый рукав.

— Успокойся, отец. Давай лучше выпьем. — Глеб наполнил стаканы.

— Оно лучше, и вправду — лучше. Набираюсь с утра — благослови Бог того, кто придумал эту штуку. — Старик чмокнул бутылку. — Перцваль — пьяница. А почему? — Поманив пальцем Глеба, он придвинулся поближе и зашептал: — Потому что его нет. Смотри сюда… Развернувшись спиной, Перцваль задрал свитер, обнажив узкую, как у подростка, сутулую спину. — Вон там, между лопатками… Видишь, торчит? Игла толщенная, словно штык… И болит, знаешь — все годы болит. У мертвого, и болит! — Он снова перешел на тихий шепот: — Вот я и думаю: может, мы уже в аду, парень?

— Поль был связным в Сопротивлении. За бутылкой виски он рассказал мне про последний день Анны… О смерти Михаила поведали вы. — Глеб встал, подошел к окну. — Вот такая сложилась картина. Но ведь это не вся правда. Я не был документалистом, добывавшим факты, я был там, на зимнем шоссе… Я поднял тебя на руки, и эта беззащитная шея, которую я так любил целовать… Алая, такая алая кровь на волосах… — Он посмотрел на свои руки. Вера встряхнула головой, отгоняя наваждение, и заговорила спокойным голосом:

— Понимаю, вы взволнованы, вам тяжело было слышать про своего деда. Простите, я не придумывала… Да какое, собственно, это теперь имеет значение, когда мы знаем так много страшного… Забудьте. Считайте меня психопаткой, Боброва мерзавцем, а деда — невинно оболганным. Рассказ старика алкоголика Перцваля можно не принимать всерьез. Ваше видение — разыгравшаяся фантазия… А других доказательств нет. — От усталости Вера едва держалась на ногах, глаза слипались.

— Знаете, Вера, что в этой истории самое странное? Я! Те ступеньки, по которым я карабкался в поисках истины. — Он хмыкнул и достал газетную вырезку. — Феликсу я верить не хотел. Вот что он написал: «…и тогда Николай Гаврилович Косых, полковник, офицер советской разведки, выполнил приказ Центра — он совершил двойное убийство. Жестокой была борьба за счастье Родины…» Как же я осатанел! Даже ходил на могилу деда — Героя Советского Союза — и клялся там восстановить справедливость… Примчался сюда, выследил вас, купил портрет… Подслушивал, ловчил… А потом этот состарившийся Поль что-то лепетал, заливаясь пьяными слезами. «Бред», — решил я. Но ведь не успокоился, не вернулся в Москву. Воровским образом прослушал ваш диктофон… Психовал, проклинал все на свете, ненавидел себя. Но на последней ступеньке восхождения к истине случилось нечто… Нечто несовместимое с моими убеждениями… Невероятное…

— Вы стали странником.

— История Анны и Мишеля, рассказанная вами, стала подлинным фактом моего сознания — неопровержимым документом… Я уже и сам начал видеть прошлое! Я предчувствовал финал. Но сопротивлялся изо всех сил. Простите, что так резко отзывался о Феликсе… И вообще — простите. За деда, за все…

— Сожалею, что так получилось. Дети не ответственны за грехи родителей. Но… послушайте, мы ведь взрослые люди. А вдруг, вдруг я в самом деле ошибаюсь? Вдруг мы оба немного…

— Свихнулись? Но ваш рассказ… Это не фантазия, не бред. Все было так, Вера! Косых был опытным чекистом. Он заранее готовил пути к устранению Михаила, подбрасывая полиции компрометирующие факты на некоего маньяка-убийцу. На его счет можно было списать много жертв.

Феликс по сути прав. Мне горько, но я сам искал правду. И сейчас я должен навсегда исчезнуть из вашей жизни. Должен! Непременно должен!.. Но именно этого я сделать не могу! Не могу!.. Оказывается, я искал не только доказательства невиновности деда. Я искал вас.

Вера молча смотрела на него, не понимая, послышались ли ей последние слова или прозвучали в самом деле. Слишком многое запуталось, и вовсе не осталось сил развязывать затянутые судьбой узлы.

— Простите, уже очень поздно… Был нелегкий день. Мне надо отдохнуть. — Она направилась в другую комнату.

— Постойте! Сядьте и молчите. — Взяв ее руки, Глеб усадил Веру в кресло. — Я должен договорить главное, иначе не решусь… — Он отвернулся, мучительно задумался и наконец решился: — Я не совершал бы всех этих подвигов во имя спасения чести далеко не безгрешного разведчика, если бы однажды… Однажды в моей недопроявленной картинке возникли новые детали.

Мне позвонила некая женщина, с которой я не виделся много лет. Вы давно не общались со своей двоюродной сестрой Маргаритой Вишняковой?

— Рита защитилась и сразу вышла замуж за японца. Они познакомились на каких-то спортивных соревнованиях. Мы ведь с ней не очень дружили после одного… глупого случая.

— Недавно она развелась, вернулась в Москву и разыскала меня. Мы выпили, простили друг другу прошлое… Я узнал, что Ритина кузина Вера живет с неким известным журналистом. Тем самым Феликсом… Вот тут я взбесился по-настоящему. Будто меня молнией шарахнуло! И надо же было, чтобы Верочка любила именно его! Моя Верочка! — Он рванул воротничок рубашки и схватился за сердце.

— Может, нам выпить немного вина или… я не знаю… Что-то от давления? — предложила Вера.

— С головой у меня все в порядке. Но выпью с удовольствием, — перевел дух Глеб.

Вера достала початую бутылку бордо.

— Вот, я лишь немного отпила.

— Сойдет.

Они выпили молча, боясь взглянуть друг на друга.

— Но… но почему… почему вы сказали «моя Верочка»?…

Он с трудом снял с безымянного пальца серебряное кольцо и протянул Вере.

— Это о чем-то говорит вам?

— Здесь инициалы Маргариты Вишняковой.

— И дата — 1985.

— Декабрь 1985-го… Иногда все кажется каким-то странным. Между бредом и… и мечтой…

Распахнув окно, она облокотилась на подоконник, вдыхая ночной воздух.

— Тебе плохо? — не на шутку испугался Глеб. — Где здесь кровать? Где в этом доме кровать, черт побери! Тебе надо прилечь.

Вера послушно прилегла на козетку.

— Мы на ты?

Глеб вздохнул:

— Как-то старомодно «выкать» матери собственной дочери.

…Дождь все сыпал по веткам каштана, отбивал чечетку на жестяном подоконнике. В комнате было тихо и как никогда — покойно. Никто не спал, но и разговоры иссякли. Мысли накапливали силу, чтобы прорваться неудержимым потоком. У ног Веры сидел Глеб, не выпуская ее руку.

— Я арестована? — Вера пошевелила рукой. — Пожизненное заключение.

— Вцепился намертво — боюсь упустить. Мне ведь тогда все время мерещилось, что я не туда попал — не в свои сани, не в свою жизнь. Маргарита — такая активная, обволакивающая. А рядом с ней — смешной пингвиненок в черно-сером неуклюжем лыжном костюме. Ты не заметила — однажды мы почти столкнулись в библиотеке.

— Я брала Франсуазу Саган.

— Ты листала книгу, и отсвет от бумаги ложился на твое лицо. Я аж задохнулся — таким родным показалось мне оно… И затаился, заслонившись пудовым словарем. Но было поздно — вспомнила тебя душа моя. Тогда еще вспомнила смутно, но все перевернулось, все пошло не так. Марго стала совсем чужой. Когда вы с ней стояли на веранде, я посылал воздушные поцелуи тебе. Тебе. Думал, а вдруг каким-то чудом догадается? И выцарапал на кольце твои инициалы, словно заклинал судьбу.

— Когда ты пришел в метель… Ты знал заранее?

— Я в самом деле ошибся дверью. Но не ногой! Когда поцеловал твою щиколотку, нежную, тонкую, пахнущую чем-то невинным — бисквитом или цветами…

— Детский крем от воспалений. Лыжные ботинки были похожи на «испанские сапоги». Для меня — пытка, натирались водянки…

— Пойми, я не мог уйти! Я точно знал, что нашел тебя. Я был уверен, что мы никогда не расстанемся. Я найду тебя! Но… пф… На следующее утро наша группа улетала, а в Шереметьево на таможне в моем багаже нашли валюту. Следствие тянулось долго. Потом выяснилось, что ее подбросил мне некий штази, числившийся в тургруппе банковским служащим. Ну, там была особая история, идущая от деда… Я потерял тебя.

— Мои родители пришли в ужас, когда я сообщила им, что беременна и не собираюсь делать аборт. Жду ребенка невесть от кого, с пузом явлюсь на выпускные экзамены! Как же я злилась на себя! Как ненавидела свои идиотские мечты, наивные фантазии… Оттого и резко поумнела: едва закончив школу, вышла замуж за папиного аспиранта, командированного в Париж. Там училась живописи и растила Машку. Потом началась перестройка… Я постаралась стать образцовой супругой скучного человека и забыть о том, каким странным образом появилась на свет моя дочь.

— А я гонялся за каждой миниатюрной блондинкой, надеясь узнать тебя в чертах чужого лица. Пробовал и ошибался не раз… И тут Марго говорит, что Верочка в Брюсселе! Здесь, на месте этой давней истории, — все сошлось! Я как с цепи сорвался. Ходил за тобой, глаз не спускал. И все не решался… Чуть не забыл — вот. Эта вещица принадлежит тебе.

Пошарив за пазухой, Глеб достал сафьяновую коробочку и положил у Верочкиной подушки.

— Ты же не только Анна Грас, ты Вера из «Гранатового браслета» и та единственная, для которой родился я. Только не смейся — во время твоего рассказа я ощущал себя Мишелем. Мишелем Тисо. Как-нибудь я напрягусь и расскажу о нем побольше.

— Гранатовый браслет… — ахнула Вера. — Выходит, круг замкнулся?

— Ты окольцована, Зачарованная. — Глеб защелкнул серебряный браслет на ее тонком запястье. — Похоже на обручение?

Вера не успела ответить — соловьиная трель мобильного телефона ворвалась в ночь.

— Мам, я уже свободна!.. Только не волнуйся — завершила работу досрочно. Правда, гонорар пока не заплатили. Ужасно хочу к тебе. Но у меня обратный рейс через неделю. Буду гулять по Нью-Йорку, глазеть и присматривать крошечные сувениры.

— Машенька… Постой, на какие деньги ты будешь жить? Где? Не надо дожидаться обратного рейса. Ты должна поменять билет, сколько бы это ни стоило. Я займу и вышлю немедленно…

Глеб взял у Веры трубку с уверенностью человека, имеющего на это полное право.

— Здравствуй… Гм… Здравствуй, Мария. Меня зовут Глеб. У тебя есть пластиковая карта? Так, диктуй… Сегодня ты получишь деньги, купишь билет на ближайший рейс в Брюссель и сообщишь матери. Да, пройдись по Пятой авеню, бери все, что тебе понравится. Мне так надо. Идет? Все поняла?

— Вы кто — мафиози или полицейский? — съязвила девушка.

— Странник. Подрабатываю волшебником.

Вера перехватила трубку:

— Детка, Глеб не волшебник. Он… Только без паники, заяц. Это твой отец. Мы ждем тебя. Ждем!

Отключив связь, она подошла к портрету.

— Ничего не понимаю… Мистика какая-то…

— Никакой мистики! Знаешь, что вырезано на этой рамке? Я ведь кончал Институт восточных языков и факультативно долбил санскрит. Санскрит, понимаешь? Кому он нужен! А тут разглядываю рамку на Жуже и вижу — в орнамент вплетены слова. На санскрите! Вот ведь тоже — случайность? Еле прочел — такая заковыристая резьба. Прочел и почесал репу: «Все сходится!» Смотри, он показал вязь, идущую по центру рамки: «Память о прошлых воплощениях всегда с нами. Она прячется глубоко внутри. Но если проявляется на поверхности — ты не должен пугаться и прогонять ее. Сумей понять: с тобой произошло чудо, странник».

Кладбище в Брюсселе не угнетает душу, скорее обнадеживает смутной перспективой на победу покоя и благодати. Пусть даже Там — по ту сторону. У могилы с надписью «Анна и Мишель Тисо. 1944» под фотографией обнявшейся пары стояли Вера и Глеб. Вера положила на черный гранит букет мелких белых роз.

— Однажды Мишель поставил камеру на автоспуск, и они сфотографировались вместе. Изобразив широченную улыбку, Мишель сказал: «Чтобы ты больше не говорила, что я делаю кладбищенские фото». Я часто думал, бывая на кладбище и рассматривая чужие лица: «Кто из нас знает, когда он сделал то самое фото? То, что будет здесь».

— К счастью, это дано знать совсем, совсем не многим. — Высокая старуха в черных шелках неслышно подошла к ним. Несмотря на густую вуаль, Вера и Глеб узнали гадалку Перселу.

— Это траур. — Она тронула черное кружево. — Вчера я похоронила отца. Он здесь, рядом. Пойдемте со мной.

Вместе они прошли к скамейке на лужайке, густо покрытой одуванчиками и желтым клевером.

— Хорошо на солнышке. — Персела тяжело опустилась на скамейку. — У отца теперь всегда будет солнце.

Присаживайтесь, мне надо поговорить с вами… Я ждала вас, даже немного ворожила на синем огне. Странники ищут друг друга, но часто путают или теряют след. Разминуться легко. Вас связал след, ведущий сюда. Думаю, моя история вас не слишком утомит…

Моя мать была из греческого семейства. Задолго до войны Самандросы выступали в цирке с магическими номерами — угадывание мыслей, гипноз, предсказания и всякая прочая магия… Мама умела угадывать будущее. Еще девочкой она повредила на арене позвоночник — все хотела стать наездницей. А стала уродом — перекошенная на один бок, иссохшая. Думаю, ей было дано нечто… Нечто большее, чем обычные знания. Во время гастролей в Испании Самандросов арестовали. Не знаю, в каком концлагере сгорели мои всезнающие предки… Но мама после войны оказалась в Европе. В каком-то лечебном санатории она встретила Поля Перцваля — заику с сильным нервным тиком. Он почти не мог говорить после перенесенной психической травмы. Мама сумела понять его, стать необходимой. Вскоре после моего рождения она умерла — она произвела меня на свет, точно зная, что заплатит за это жизнью. Она хотела, чтобы дочь помогла выжить отцу. А как? Мой старик… Поль несколько раз пытался убить себя. Я возвращала его. Зачем? Он никогда не существовал по эту сторону реальности. Блуждал где-то там, в своем прошлом, в кровавом месиве терзавших его вопросов. — Персела достала конверт. — Вот что я нашла в его вещах. Это то самое письмо Анны, которое она несла к почтовому поезду. Она каждый вечер ходила на станцию в одно и то же время — кого-то ждала. Видите коричневые пятна — ее кровь. Отец подобрал конверт на том самом месте, где ее сбил мотоциклист.

— В письме что-то важное? — нерешительно взял конверт Глеб.

— Я не читала. Возьмите. Оно ваше.

Глеб передал письмо Вере. Она достала листок и начала читать вслух:

— Это то, зачем вы пришли. — Гадалка поднялась. — Анна писала вам. Вспомните об игле, если придется туго. Так легко умертвить любовь…

На Жуже оживление. Воскресный солнечный день.

Возле прилавка толстухи толпятся кришнаиты, предлагая ей тяжелый том «Бхагавадгиты». Бритый парень в оранжевом балахоне терпеливо объясняет:

— Это должен делать каждый, кто думает о вечности. Надо просыпаться на рассвете и становиться под холодную воду. Вот так — чтобы струя падала прямо на темя. Потом сесть в позу лотоса одному в комнате и читать мантру. Несколько тысяч раз.

— Ого! И что будет? — Толстуха закрыла и отодвинула подальше пухлый том.

— Если так делать всю жизнь и поступать праведно, как завещал Кришна, вы можете достичь нирваны. Праведник умирает навсегда. И никогда больше не возвращается.

— Ну, у нас тогда тут все праведники. Никто еще, прости Господи, не вернулся. — Толстуха перекрестилась.

— Все совсем не так устроено, женщина. Ты должна читать священную книгу, и дети твои должны читать. И тогда придет понимание истины, — настаивал бритый.

— Уж больно толстая, и мороки много. — Продавщица вернула кришнаиту книгу. — Побриться наголо и мочиться холодной водой, чтобы умереть навсегда… Что-то не вдохновляет. Вот кабы наоборот… А что, я думаю, бессмертие стоит бритой головы и этих самых… мантр, — обратилась она к подошедшему покупателю и радостно заулыбалась: — Да это вы! Добрый день, мсье, как поживаете?

— Кажется… кажется — прекрасно! — Глеб положил на прилавок открытку «С праздником Великого Октября!». — Это старая почтовая поздравительная карточка, случайно в бумагах нашел. Маленький презент. Вы ведь нам очень помогли.

К ним шла Вера, картинно играя легкой восточной шалью:

— Вот какую прелесть приобрела у турка! Ведь впереди — целое лето! Добрый день, мадам Переньи.

— Вот те на! Так вы вместе! Выходит, тот портрет мсье купил для вас. А вы не знали? — Глаза толстухи перебегали с одного счастливого лица на другое.

— Мы немного растеряли друг друга, а потом нашли. — Вера набросила шаль, завязав узлом на плече.

— Хорошая вещь, — одобрила толстуха. — А ведь у меня для вас кое-что есть. Рамка, конечно, не та, что на вашем портрете, но тоже работа Мишеля Тисо. — Она перевернула портрет. — Его ателье и даже имя заказчика указано: «Мсье Жако Буссен. Май 1943».

— А ну-ка! — Схватив фото, Глеб в недоумении рассмотрел его и присвистнул: — Нет… Это не Буссен…

— Буссен — точно! — обиделась толстуха. — В конце войны он поймал маньяка, убивавшего женщин, и пристрелил его. Недавно в журнале снова ворошили эту историю и напечатали его фото. Ходили даже слухи, что маньяком оказался сам фотограф. Потом разобрались. В общем — запутанная история. Сколько лет распутывают, распутывают, а правда — где она?

— Но ведь это не Косых, Вера! — Глеб перешел на русский. — Это же не Николай Гаврилович! Выходит…

— Выходит, дед невиновен.

— Бог мой! Гора с плеч! Как же я рад, Верка!.. — Подхватив Веру, Глеб закружил ее, распугивая рыночную толпу. — А Феликс все же сволочь!

Расставив сваленную мебель в комнате, они устроили пиршество. Старый, уютный, несколько запущенный европейский дом. Милое семейное торжество.

— Как же все здорово вышло! Мы не знаем, кто ошибся, — в архивах на Лубянке что-то специально запутали или Бобров передернул факты. Главное — злодей Буссен не Косых, не твой дед. А чей-то другой… Пусть все остается как есть. Главное — мы вместе. Ты не сдашь меня в психушку, если я скажу, что узнала тебя сразу, как только ты подошел ко мне в том ресторанчике на озере? Ну, не совсем до конца узнала. Просто мне очень сильно хотелось, чтобы это оказался ты. — Она погладила серебряное кольцо. — Эту вещицу я заметила сразу.

— А я специально носил кольцо как тайный пароль и все выискивал, вынюхивал след.

— Мы нашлись — и это чудо. Давай есть и пить, словно именинники, или жених и невеста, или…

— Номинанты премии «Обыкновенное чудо». На рамке написано — не пугайтесь, произошло чудо. Пряталось, пряталось, и вот оно — явилось! Держитесь, везунчики! Вы никогда не были знакомы, ухитрились произвести на свет дочь, разлетелись в разные стороны и случайно нашли друг друга через девятнадцать лет.

Вера улыбнулась, и нечто от тайного знания гадалки Перселы появилось в ее глазах.

— Все было не случайно, Мишель. Все — с начала и до конца. Мы ведь всегда знали это, но не умели понять. Всегда знали, что будем искать друг друга.

— А моя училка в школе все злилась, что я не откликаюсь на имя Глеб, и жаловалась родителям на мою рассеянность.

— Простим ее. И всех, кто сочтет, что нас надо лечить в клинике для душевнобольных.

— Ну, если там имеются двухместные номера…

За окном раннее утро, курлычут горлицы, ветки каштана поднимают свои роскошные праздничные свечи. Вера спит, свернувшись на козетке с портретом в обнимку. В комнату тихо вошел мужчина со свертком, осторожно огляделся, долго смотрел на спящую Веру. Стараясь не разбудить ее, развернул сверток, достал из него веточку дикой белой розы, пакет с овощами и нечто свернутое в трубку. Положил цветы у лица спящей, а на полу расстелил маленький коврик изнанкой кверху. Затем на цыпочках удалился на кухню, откуда тотчас же донесся грохот посуды.

Вера проснулась, увидела розы, снова зажмурилась и открыла глаза. «Почему хороший сон никогда не возвращается? Почему вообще от меня уходит все самое дорогое?» Насторожившись, она прислушалась к звукам на кухне, резко села и позвала:

— Машка?! Машуля!

Появилась не Маша. Подвязанный полотенцем, из кухни вышел Глеб:

— А не отведать ли нам горячего борщеца, хозяйка? — Он сел у ее ног.

Вера положила руку на его голову, накрутила на палец плотную русую прядь.

— Ты не странник. Ты повар.

— Странник! Рыцарь, искавший тебя долго-долго. Я прожил жизнь Мишеля, я влюбился в Анну, я верный, преданный… И вообще — знаю нечто самое главное. Смотри… — И Глеб показал на коврик у ног.

— Ручная восточная работа, девятнадцатый век, — механически выдала характеристику Вера.

— Важно другое — мы видим здесь, на изнанке, жуткий хаос, переплетение цветных нитей, узлы — невнятную путаницу. А теперь: раз-два-три! — Глеб перевернул ковер. — Дивный узор! И как немыслимо сложно переплетаются линии и цвета, образуя красоту и гармонию. Ты поняла? Это наша жизнь, но нам дано видеть только изнанку, и мы часто плутаем в хаосе событий, задавая вопросы: зачем, за что, к чему бы все это? Лишь иногда уголок ковра заворачивается, и мы видим, какой чудный узор скрывается на его главной, лицевой, стороне, которая видна лишь Высшему наблюдателю. И нам! Эти истории — давняя и наша — переплетены, составляя единый узор. Чудесный, Вера, чудесный!

— Но ведь нашей истории не было! Ты все подслушал, выдумал, наврал…

— Не знаю… Теперь ничего не знаю… Нет, знаю! Моя правда в том, что мне жизненно необходимо, чтобы твоя история стала моей. Твои воспоминания — моими. Твоя дочь — нашей.

— Но ведь так не бывает. Нельзя прожить жизнь заново.

— Я уже прожил ее. Прожил с тобой! Что хочешь делай, хоть убей, я буду думать, что был Домбай и твою натертую ботинком щиколотку поцеловал в метель я… Что Машка — моя дочь. А это… — он посмотрел на кольцо, — это никакое не признание в любви к Б. Бардо, выжженное еще в школе. Это начало твоего имени.

— Латинское «Б».

— Нет, наше «В»! Завтра же я выжгу твои инициалы полностью. Да чего ждать! Прямо сейчас, каленым гвоздем, на руке! — Глеб выбежал на кухню, и Вера кинулась за ним — так нешуточно прозвучала угроза исполнить надпись каленым железом. Сейчас она совершенно точно понимала лишь одно — он сделает это! И видела иглу, проткнувшую тельце бабочки. «Любовь так легко убить, — сказала гадалка. — Помните об этом…»

В опустевшей комнате вновь зазвучали вокализы горлиц, не смущавшихся громких голосов и грохота посуды, доносившихся из кухни.

Стройная девушка с рюкзачком и голым животиком над отчаянно приспущенными джинсами вошла, огляделась, принюхалась…

— Ого! Здесь разлили свежий борщ. Целую кастрюлю. Какое интересное фото… — Взяв портрет, она с трудом стала читать надпись по овалу рамки: «Память о прошлом… о прошлых существованиях… Память о существованиях, которые были, находится внутри нас… Она прячется глубоко внутри. Но иногда поднимается из глубины к свету… И когда… когда это случается — ты не должен бояться. Не должен бояться и прогонять ее. Ты должен понять: с тобой произошло чудо, странник…» Староанглийский. Как раз по моей части… Гм… Все не так просто, мамульчик…

Заметив пару, выходящую из кухни, девушка спряталась за дверь.

Вера осторожно несла завернутую в полотенце руку Глеба, ухитрившись при этом нежно склонить голову к его плечу.

— Готовить ты больше не будешь, инвалид. Ошпариться борщом — это очень опасно!

— Но расписывать стены буду я. А ты слышала, что талдычат эти милые пташки? — Глеб прислушался. — Не ведаю, что означают эти птичьи воззвания на других языках, но по-русски совершенно очевидно: «Любите птицу!»

— Любить надо меня, — с полной серьезностью сказала Вера.

— Всю жизнь я страдал только по тебе! Не понимаю вообще — тебе нужен какой-то неведомый хмырь, крутивший роман с девушкой, случайно проведший ночь с ее подругой и исчезнувший! Да может он вообще… сплошной лузер или алкаш.

— Я и сама подумала — с чего бы это парню, завоевавшему Маргошку, вдруг влюбиться до смерти в ее какую-то там совершенно неизвестную подругу. И двадцать лет ходить холостым, выискивая ее след. Да этот ловкач уже раз пять был женат!

— А я не женился! Я все выискивал. Нашел. И ничего другого мне не надо. Ничего — слышишь? — Глеб взял старый фотоаппарат. — Наверное, такой был у Мишеля. А может, он самый. Главное — старикан ведь работает, а я потрясающе снимаю!

Оторвав розу от ветки, он приложил ее к волосам Веры.

— Не шевелись, здесь сложная оптика! Никакой автоматики. Черт, как его наводить?

— А я впишусь в кадр? — вышла из своего укрытия Маша и села рядом с матерью.

— Ты как раз вовремя. Я жуткая сегодня. — Обняв дочь, Верочка спрятала лицо в ее растрепанных волосах.

— Ты — единственная. Я так долго искал вас. Тебя и нашу Машку. А теперь, девочки мои родные, посмотрите сюда и послушайте хорошенько: Лю-би-мые…

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.