Nocte:

Латинский язык; существительное; творительный падёж, единственное число от nox (ночь).

Наречие: ночью.

Произношение: Нок-тэ.

Когда-то я подумывала не писать эту историю. Она была слишком мрачной, слишком закрученной, слишком, слишком, слишком.

Очевидно, я передумала. Но переписывала её четыре раза, пытаясь сделать другой, более лёгкой, приятной, мягкой.

Не вышло.

Так что я вернулась к своей изначальной идее. Идее, которую я полюбила. К идее, о которой мечтала, которой жила и дышала, пока она не стала такой, как я хотела, такой, какой она и должна быть.

Знаю, что вы способны прочесть её. Знаю, что вы способны вновь прийти в себя, когда всё закончится. Я верю в вас.

Мрачная ли эта история?

Да.

Закрученная?

Временами.

Ошарашит ли она вас?

Безусловно.

Заставит ли она вас пролистывать страницы, пытаясь понять её, пытаясь добраться до кульминации, стараясь дышать?

Боже, я надеюсь.

Я написала эту историю так, как она должна быть написана. Я не могла приукрасить. Не могла её разбавить. Она именно такая, потому что этого требует история.

И я об этом не жалею.

Страдающие бессонницей знают, что есть что-то такое в ночи.

Тьма, энергия, тайна, которая окутывает вещи.

Она скрывает их, но вместе с тем и освещает.

И именно это то,

Что позволяет нам исследовать наши мысли

Так, как мы не можем сделать этого в течение дня,

Это то, что привносит истину и ясность.

Эта книга посвящается Тристану.

Моему сыну, которому я передала бессонницу.

Всегда доверяй своему собственному разуму.

Ведь ты знаешь его лучше всех.

Меня зовут Калла Прайс. Мне восемнадцать лет, и я одна половинка целого.

Моя другая половина — мой брат-близнец Финн, и он сумасшедший.

Я люблю его. Больше жизни. Больше всех и всего. И, хотя я боюсь, что он затянет меня за собой, лишь я могу его спасти.

Я делаю всё, что в моих силах, чтобы удержаться на плаву в море безумия, но с каждым днём всё больше и больше тону. Так что я тянусь к спасательному кругу — Деэру ДюБри.

Он мой спаситель и мой антихрист. В его руках я чувствую себя в безопасности, а также мне страшно, я ощущаю себя на своём месте и, в то же время, пропадаю. Он исцелит меня, сломает меня, будет любить меня и ненавидеть.

И у него есть власть, чтобы уничтожить меня.

Может быть, это и к лучшему. Потому что я, кажется, не могу спасти Финна и любить Деэра, не причиняя всем боли.

Почему? Из-за тайны.

Из-за тайны, которую я так сильно пытаюсь разгадать, что даже не замечаю того, что надвигается.

Так же, как и вы.

Снаружи, на фоне широко раскинутого беззвёздного ночного неба, сияет полная луна, порождающая тени. Внутри же те тени, кажется, превращаются друг в друга, создавая скрюченные руки, которые волочат своими сломанными пальцами по тёмным стенам салона.

Мама настаивает на том, чтобы называть гостиную более изящно — салоном. Она узнала этот термин, когда много лет назад была во Франции, и, употребляя его, чувствует себя утончённой. И поскольку мы живём в похоронном доме на вершине изолированной горы в штате Орегон, папа позволяет ей ощущать себя изысканной интеллектуалкой, как ей только захочется.

Хотя сегодня вечером её, утончённой, или какой она там хочет казаться, нет дома. Мама отправилась в свой книжный клуб, чтобы попить вина и посплетничать, не замечая того, что весь мой мир только что рухнул. И раз папы с братом тоже нет, я сейчас совершенно одна.

В одиночестве и с разбитым сердцем.

Хотя не совсем в одиночестве. Я здесь, в тёмном похоронном доме, с двумя трупами, находящимися внизу, в комнате отца для бальзамирования.

Как правило, это не так уж и напрягает. Когда твой отец — владелец похоронного бюро, привыкаешь спать под одной крышей с мертвецами.

Но сегодня ночью, когда из-за бури деревья гнутся и скребутся о наш дом, а электричество пропало из-за ветра, здесь страшно, мрачно и немного пугающе.

Моя нога постукивает о кресло — явный признак того, что я взволнована. Меня раздражает это волнение, но, честно говоря, моё раздражение оправдано.

Всё в моей жизни перевернулось с ног на голову.

Я перевожу взгляд в окно и пристально смотрю на скалы. Зубчатый утёс упирается прямо в небо, представляя собой захватывающую картину, но для меня это лишь напоминание, что на вершине нашей горы я полностью оторвана от мира. Кроме того, снаружи светлее, чем в доме, что само по себе нелепо.

Не знаю, почему мне страшно оставаться одной, но я боюсь. Психотерапевт сказал бы, что это из-за того, что мы с Финном близнецы, и мне никогда в жизни не приходилось оставаться одной. Мы даже в утробе матери делили пространство.

Вот почему сегодня за ужином родители сказали, что нам с Финном следует поступать в разные колледжи. И должна сказать, я с этим не согласна. На самом деле я категорически не согласна. Финн нуждается во мне, потому что он не такой, как я. Сама мысль о разлуке заставляет моё сердце учащённо биться, и я знаю, что должна попытаться поговорить об этом с мамой.

Сейчас же.

Что бы со мной ни происходило, или о чём бы ещё я сегодня вечером ни узнала, Финн всегда будет на первом месте.

Я хватаю телефон и набираю мамин номер, потому что сейчас она одна в своей машине, и её ничто не отвлекает. У неё не будет возможности сосредоточиться на чём-то ещё, кроме того, что я говорю. И, может быть, это значит, что она наконец-то меня услышит.

Раздаётся гудок, а затем она снимает трубку.

— Привет, Калла. Всё в порядке, дорогая?

После её сегодняшней ошарашивающей новости, она на удивление весела.

— Всё прекрасно. Из-за бури пропало электричество, но я в порядке. Эй, мам… Финн не может оставаться один. Ему нужно поехать со мной. Я серьёзно. Ты не понимаешь, насколько это важно. — Потому что я не могу рассказать тебе об этом по телефону.

Я поглядываю на его дневник, лежащий на соседнем столике. Если бы мама с папой хоть немного знали о том, что в нём понаписано, о странных латинских фразах, перечёркнутых словах, сумасшествии, они не стали бы так рьяно сопротивляться.

Но они не знают, потому что уважают его личную жизнь, и потому решительно настроены навязать нам независимость.

Мама вздыхает, поскольку этот спор ей уже надоел.

— Ты же знаешь, что мы об этом думаем, — твёрдо произносит она. — Я понимаю, ты хочешь защитить Финна. И мне нравится, что ты такая заботливая сестра, но, Калла, он должен научиться жить самостоятельно, так же, как и ты. У тебя должна быть собственная жизнь, без постоянного присмотра за братом. Пожалуйста, поверь нам, мы знаем, что для вас лучше.

— Но, мам, — спорю я, — после всего, что сегодня случилось с… Сегодня кое-что произошло. И я больше, чем когда-либо, знаю, что не могу оставить Финна. Я знаю его лучше всех.

— А что сегодня случилось? — тут же с любопытством интересуется мама. — Что-то случилось с…

— Ничего, о чём бы я хотела говорить по телефону, — устало перебиваю её. — Я просто… я хочу, чтобы ты пообещала мне, что подумаешь о том, чтобы позволить нам с Финном остаться вместе. Пожалуйста. Я часть его, а он — часть меня, ведь мы близнецы. Он может отличаться от меня в одном, но во всём остальном мы одинаковы. Никто не понимает его так, как я. Он нуждается во мне.

Мама снова вздыхает.

— В том-то и дело, милая, — мягко отвечает она. — В единственной разнице между вами. Вспомни тот день. День, когда мы впервые об этом узнали. Расскажи мне ещё раз, что тогда произошло.

Моя очередь вздыхать, потому что у меня болит сердце, и сейчас мне не хочется об этом говорить. Может быть, позвонить ей было плохой идеей.

— Ты знаешь, что произошло, — вяло произношу я.

— Исполни мою прихоть, — подталкивает она. Решительно.

— Мы играли в «Захвати флаг» в детском саду, — нехотя рассказываю я ей, словно читаю книгу. Если я закрою глаза, то всё ещё смогу почувствовать запах раскалённого грязного пола спортзала. — У Финна был флаг. Он бежал. — Размахивал тощими руками и ногами, волосы на лбу были влажными.

— А потом?

Мою грудь слегка сдавливает от боли.

— Потом он начал кричать. И бежать в другую сторону. Он больше не играл. Он кричал о гонящихся за ним демонах.

— И что ещё? — Мамин голос полон сочувствия, но по-прежнему твёрд.

— И моё имя. Он выкрикивал моё имя.

Я до сих пор слышу, как Финн выкрикивает моё имя, его мальчишеский голос, пронзительный и отчаянный.

Кааааааалллллаааааааа!

Но прежде чем я тогда успела что-либо сделать, он взобрался по подвесному канату до самого потолка, чтобы убежать от демонов.

Демонов.

Потребовалось четыре воспитателя, чтобы спустить его.

Финн не хотел спускаться даже ради меня.

После этого его положили в больницу на две недели и поставили неприятный диагноз — «шизоаффективное расстройство», которое является чем-то средним между шизофренией и биполярным расстройством, и правильное название которого САР[3]. С тех пор он сидит на лекарствах. И с той поры его преследуют те грёбанные демоны.

Вот почему он нуждается во мне.

— Мам, — отчаянно шепчу я, потому что знаю, к чему она ведёт. Но она непреклонна.

— Калла, он звал тебя. Потому что он всегда зовёт тебя. Знаю, это фишка близнецов, но это несправедливо по отношению к вам обоим. Ты должна иметь возможность отправиться в колледж и выяснить, кто ты, помимо того, что ты сестра Финна. Он должен сделать то же самое. Клянусь тебе, это не наказание. А потому что так лучше. Ты мне веришь?

Я молчу, в основном потому, что моё горло горит и болезненно сжимается, и просто от досады.

— Калла? Ты веришь мне?

Мама так чертовски настойчива.

— Да, — отвечаю ей. — Я тебе верю. Но, мам, это для меня не проблема. Потому что, когда Финн принимает лекарства, он почти нормальный. Он в порядке.

Почти. Было всего несколько срывов. И несколько периодов депрессии. И парочка галлюцинаций.

Но помимо этого, он в порядке.

— За исключением тех моментов, когда он не в порядке, — отвечает мама.

— Но…

— Никаких «но», Калла, — ей быстро удаётся заставить меня замолчать. — Милая, мы уже много раз обсуждали это. Так что я кладу трубку. Я забыла очки для чтения, и сейчас возвращаюсь домой за ними. Дождь сильный, и мне нужно сосредоточиться на дороге…

Её предложение обрывается криком.

Резким, громким, пронзительным криком. Он почти разрывает мои барабанные перепонки своей интенсивностью, и, прежде чем я успеваю что-либо понять, обрывается на середине. И я осознаю, что слышала кое-что ещё на заднем фоне.

Звуки металла и стекла, скрипящих и разбивающихся.

А затем тишина.

— Мам?

Ответа нет, только гнетущая тишина.

Мои руки трясутся, пока я жду, кажется, вечность, хотя в действительности прошла всего лишь секунда.

— Мам? — испуганно зову я.

По-прежнему тишина.

По спине пробегает озноб, а руки покрываются гусиной кожей, потому что я каким-то образом знаю, что она не ответит.

И оказываюсь права.

Мама умерла в тот момент, когда кричала, когда скрипел металл и билось стекло. Так сказали фельдшеры скорой помощи, и, когда они нашли её на дне оврага, телефон всё ещё был зажат в её руке.

Астория пахнет смертью.

По крайней мере, для меня.

Бальзамирующие химические вещества. Гвоздики. Розы. Лилии. Все эти запахи смешиваются с морским бризом и ароматом сосен, проникающим через открытые окна, и образуют обонятельный коктейль, который пахнет для меня похоронами. Что, наверно, логично, поскольку я живу в похоронном доме. И у меня недавно умерла мама.

Всё напоминает мне о похоронах, ибо я окружена смертью.

Или «mortem», как сказал бы Финн. Он одержим изучением латыни, и так последние два года. Не знаю для чего, учитывая, что это мёртвый язык. Но, думаю, в этом есть какой-то сакральный смысл.

С другой стороны, моего брата вообще редко удаётся понять. Мы должны заниматься подготовкой к поступлению в колледж, но всё, чем он интересуется, — писаниной в своём дневнике, изучением латинского языка и выискиванием жутких фактов о смерти.

Его дневник.

Одна лишь мысль о потрёпанной кожаной книжке вызывает у меня озноб по всему позвоночнику. Он — осязаемое доказательство того, насколько сумасшедшими могут быть его мысли, так что я не заглядываю в него, ну, и ещё, конечно же, из-за того, что пообещала этого не делать.

Никогда больше.

Он слишком сильно меня пугает.

Со вздохом я наблюдаю за Финном из окна своей спальни, откуда открывается вид на лужайки похоронного дома. С этого места я могу видеть, как они с отцом трудятся над благоустройством территории. Согнувшись под ранним утренним солнцем Орегона, они выдёргивают сорняки с клумб, которые окружают наш дом.

У Финна бледная кожа и худые руки. Он дёргает корни, а затем бросает пыльные сорняки в кучу увядшей зелени. С минуту я наблюдаю за ним, но не глазами сестры, а беспристрастным взглядом того, кто мог бы видеть его впервые.

Мой брат стройный и привлекательный, с копной растрепавшихся песчано-каштановых кудрей, образующих на голове ореол. У него бледно-голубые глаза и широкая яркая улыбка. И он красив некоей богемной красотой.

Он как те творческие представители, которые настолько увлечены своей работой, что забывают поесть, и потому они стройные и жилистые — только кожа да кости. Несмотря на это, Финн красив, мил и необычен.

И я говорю это не просто потому, что мы близнецы.

Мы совсем не похожи. Единственное, что у нас общего, — это кремовая кожа и прямой с горбинкой нос, слегка вздёрнутый на кончике. Во всём остальном я похожа на нашу маму, у которой были зелёные глаза и тёмно-рыжие волосы.

Наша мама.

Я не обращаю внимания на комок, образующийся в горле всегда, когда думаю о ней, и отчаянно пытаюсь выбросить её из головы. Немедленно. Потому что всякий раз при мысли о ней, я могу думать лишь о том, что неосознанно стала причиной той автокатастрофы. Если бы я не позвонила ей… если бы она не ответила… она до сих пор была бы рядом.

Живая.

Но её нет.

Эта тяжесть грозит раздавить мне грудь, и поэтому, вместо того, чтобы погрузиться в ослепляющее чувство вины, я пытаюсь сосредоточиться на переодевании. Потому что сосредоточенность на чём-то и концентрация на монотонных действиях иногда отвлекает меня от горя.

Иногда.

Я набрасываю на себя одежду, собираю волосы в конский хвост и громко спускаюсь по сверкающим ступеням из красного дерева, которые, кстати, точно такого же оттенка, что и мамин гроб.

Боже, Калла! Почему каждая долбаная деталь должна снова напоминать об этом?

Я стискиваю зубы и принуждаю свой упрямый мозг подумать о чём-то другом, но в похоронном доме это сложно. Особенно когда я выхожу из частной зоны дома в места, отведённые для посетителей.

Всё, что я могу сделать, — это стараться смотреть только вперёд.

И хотя сегодня ещё никто не приходил, у нас имеются две смотровые комнаты, находящиеся по обе стороны от этого коридора. И в каждой из них — тело, лежащее во всей своей красе для того, чтобы любой знакомый при желании мог его навестить.

Они, конечно же, мертвы, несмотря на пластиковые шипованные диски внутри век, держащие их закрытыми, и толстый слой макияжа, нанесённый на их лица, чтобы придать им некое подобие живого оттенка. Это, кстати, самое ужасное.

Мертвецы не выглядят спящими, как все любят говорить. Они выглядят мёртвыми, потому что они мертвы. Бедняги. Я предпочитаю не смотреть на них. Смерть лишает человека достоинства, и, слава богу, мне не приходится иметь дело с мертвецами.

Двенадцать шагов — и я уже за дверью и делаю глубокий вдох, заменяя сильные запахи похоронного дома свежим воздухом улицы. Ещё два шага — и я иду по росистой траве. Отец с Финном прерывают свою работу, когда видят, что я проснулась.

— Доброе утро, парни! — кричу я с наигранной весёлостью. Потому что пытаюсь соблюдать мамино правило: «Притворяйся, пока это не станет реальностью». Если не чувствуешь себя хорошо, то хотя бы сделай вид, потому что в конечном итоге так и будет. Ещё ни разу не подействовало, но я по-прежнему питаю надежду.

Финн улыбается, и на его левой щеке появляется ямочка. Я знаю, он тоже притворяется, так как в последнее время никому из нас не хочется по-настоящему улыбаться.

— Доброе, Лежебока.

Я ухмыляюсь (фальшиво).

— Суровая жизнь — спать до десяти, но кто-то ведь должен это делать. Ребята, хотите, я съезжу в кафе и куплю кофе?

Отец качает головой.

— Те, кто встал в обычное время, уже заправились кофеином.

Я закатываю глаза.

— Что ж, хочешь, чтобы я отвезла Финна в группу, дабы компенсировать свою лень?

Он снова качает головой и улыбается, но улыбка не касается глаз. Потому что она тоже фальшивая. Так же, как и моя. Так же, как и Финна. Потому что мы все притворщики.

— Вообще-то, — он глядит на меня, оценивая моё настроение, — это было бы здорово. Ко мне сегодня кое-кто приедет, и я буду занят работой.

Под «кое-кем» он подразумевает тело для бальзамирования, а под «сегодня», должно быть, что это произойдёт довольно скоро, потому что он уже встаёт и вытирает руки.

Я быстро киваю, готовая сделать что угодно, лишь бы выбраться отсюда.

Годы наблюдения за прибывающими и отбывающими телами накладывает свой отпечаток на нервную систему. Я видела всех: жертв ДТП, пожилых людей, мертворождённых, детей. Детей видеть тяжелее всего, но, в конце концов, всё это невыносимо. Смерть — это не то, о чём все хотят думать, и уж тем более никто не хочет всё время быть ею окружён.

Может, мой отец и сам выбирал профессию, но я-то точно нет.

Вот почему я в любой день могу отвезти Финна на лечение.

Раньше этим занималась мама. Она всегда настаивала на том, чтобы с ним в это время кто-то был, если вдруг ему захочется «поговорить» по дороге домой. Чего он никогда не делает, и поэтому я считаю, что она просто хотела убедиться, что Финн посещает группу. Как бы то ни было, мы продолжаем следовать этой традиции.

Потому что традиции успокаивают, когда всё остальное катится к чёрту.

— Конечно, я могу поехать. — Бросаю взгляд на Финна. — Но я за рулём.

Финн ангельски мне улыбается.

— Я забил это место, когда ты была ещё в постели. Такова цена лени. Извини.

Его ухмылка определённо говорит «я не извиняюсь». И на сей раз она настоящая.

— Без разницы. Хочешь принять душ?

Он качает головой.

— Я только сбегаю переодеться. Дай мне минутку.

Он уходит быстрым шагом, а я смотрю ему вслед, в сотый раз подмечая, насколько он похож на нашего отца. Тот же рост, то же телосложение, тот же цвет кожи. Наш отец больше подходит на роль его близнеца, чем я.

Папа наблюдает за тем, как он уходит, а потом переводит взгляд на меня.

— Спасибо, милая. Как у тебя сегодня дела?

Он больше интересуется не тем, как у меня дела, а как я себя чувствую. Я знаю это, и поэтому пожимаю плечами.

— Хорошо, наверное.

За исключением долбаного комка, который никак не исчезнет из горла. За исключением того, что, глядя на себя в зеркало, я каждый раз вижу маму, и мне приходится бороться с желанием сорвать их все со стен и сбросить со скалы. За исключением всего этого, я в порядке.

Я смотрю на папу.

— Может, нам следует стать евреями, чтобы мы могли сидеть шиву[4] и не беспокоиться ни о чём другом?

Папа минуту выглядит ошеломлённым, а затем слегка улыбается.

— Ну, шива длится всего лишь неделю. Так что нам это особо не поможет.

Нам ничего здесь особо не поможет. Но я не произношу этого вслух.

— Ну, тогда я не стану завешивать зеркала. — К сожалению.

Отец улыбается, и мне кажется, его улыбка действительно может быть немного настоящей.

— Ага. И тебе всё равно придётся продолжать принимать душ. — Он замолкает. — Знаешь, есть группа поддержки для тех, кто потерял близких, которая так же собирается в больнице. Можешь заглянуть туда, пока будешь ждать Финна.

Я тут же качаю головой. К чёрту это. Он должен прекратить попытки заставить меня пойти в одну из этих групп поддержки. Единственное, что хуже, чем тонуть в горе, — это делить спасательную шлюпку с другими тонущими. К тому же, если кому и нужна групповая поддержка, так это ему.

— Думаю, я — пас, — говорю ему в который раз. — Но если вдруг я передумаю, то загляну туда.

— Хорошо, — легко соглашается он, как и всегда. — Я понимаю, наверное. Я тоже не хочу об этом говорить. Но, может, когда-нибудь…

Его голос умолкает, и я знаю, что он сохраняет это в папке под названием «Когда-нибудь» в своей голове вместе с миллионом других вещей. Таких, как освободить мамин гардероб, забрать её грязную одежду из их ванной комнаты, убрать её обувь и куртку и тому подобное.

Прошло уже шесть недель с тех пор, как умерла мама, но отец оставил её вещи нетронутыми, словно ждёт, что она в любую минуту вернётся домой. Он знает, что этого не случится, потому что сам забальзамировал мамино тело, и мы похоронили её в сверкающем гробу из красного дерева, но с моей стороны было бы бесчувственно указывать на это.

Вместо этого я его обнимаю.

— Люблю тебя, пап.

— Я тоже люблю тебя, Кэл.

Мой взгляд застывает поверх его плеча на небольшом, заросшем плющом кирпичном сооружении, к которому вниз от главного дома ведёт тропинка. Я пристально гляжу на него в течение минуты, прежде чем отстраниться от папы.

— Ты уже решил что-нибудь по поводу гостевого домика?

В прошлом году они с мамой переделали его в полноценное жильё в качестве инвестиционного вложения, но мама погибла в самый разгар попыток найти арендатора. Мы с Финном пытались уговорить папу позволить одному из нас жить в нём.

Он качает головой.

— Ты знаешь, что не совсем справедливо отдавать его одному из вас. Я всё же собираюсь сдавать его в аренду.

Я смотрю на него, будто у него только что выросла вторая голова.

— В самом деле? Но…

Какая пустая трата красивого отремонтированного здания.

Отец остаётся невозмутим.

— Вы с Финном всё равно собираетесь осенью в колледж. А это будет дополнительный доход. Во всяком случае, таков был первоначальный план.

Я всё ещё ошеломлена.

— Что ж, удачи в поисках того, кто захочет здесь жить.

По соседству с похоронным домом и крематорием.

— Если у тебя есть на примете кто-нибудь, дай знать, — продолжает папа, не обращая внимания на мой пессимизм. Мне становится смешно.

— Ты же знаешь, у меня нет таких знакомых. — Я не упоминаю удручающее состояние своей социальной жизни, которой не существует и никогда не существовало. Это всегда волновало родителей, хотя нас с Финном не особо заботило. Ведь мы всегда есть друг у друга.

Финн с мокрыми волосами сбегает вниз по лестнице и прерывает наш разговор.

— Так как от меня воняло, как от потных ног, я принял самый быстрый душ в мире, — объявляет он, промчавшись мимо нас. — Всегда пожалуйста.

— Езжайте осторожно! — кричит нам вдогонку отец, направляясь в дом. Поскольку мама умерла, окружённая покорёженным металлом и дымящейся резиной, отцу даже не хочется видеть нас в машине, но он знает, что это жизненная необходимость.

И всё же он не хочет смотреть.

Это нормально. У нас у всех есть маленькие хитрости, которыми мы обманываем свой разум, чтобы сделать жизнь терпимей.

Я плюхаюсь на пассажирское сидение автомобиля, который принадлежит нам обоим, и пристально смотрю на Финна.

— Как спалось?

Потому что обычно он не спит.

Он страдает невыносимой бессонницей. Его разум от рождения более активен ночью, чем у обычного человека. К сожалению, он не знает, как его отключить. И когда Финну всё-таки удаётся заснуть, ему снятся настолько явственные кошмары, что он встаёт и заползает в мою постель.

Потому что я единственная, к кому он приходит, когда ему страшно.

Это фишка близнецов. Хотя уверена, что детишки, которые раньше дразнили нас за странность, захотели бы узнать эту маленькую пикантную подробность. Калла и Финн иногда спят в одной постели, разве это не извращение?! Им ни за что не понять, что мы находим утешение, просто находясь рядом друг с другом. И теперь уж точно не важно, что они думают. Мы, вероятно, никогда снова не увидим этих засранцев.

— Я спал хреново. А ты?

— Так же, — шепчу я. Потому что это правда. Я не страдаю бессонницей, но меня мучают кошмары. Яркие. И в них всегда крик мамы, битое стекло и мобильник, зажатый в её руке. В каждом сне я слышу свой собственный голос, зовущий её, но она никогда не отвечает.

И это меня выматывает.

Мы с Финном погружаемся в молчание, и я прижимаюсь лбом к стеклу и, пока он ведёт машину, разглядываю пейзажи за окном, которыми окружена с самого рождения.

Несмотря на мои внутренние мучения, должна признать, что наша гора прекрасна.

Нас окружает всё зеленое и живое: сосновые деревья, папоротники и пышная зелень лесов. Ярко-зелёный цвет простирается по обширным лужайкам через цветущие сады и продолжается вплоть до скал, где он заканчивается и резко переходит в красноватый и глинистый.

Полагаю, это довольно символично. Зелёный означает «живой», а красный — «опасность». Красный — это острые скалы, сигнальные огни, брызги крови. А вот зелёный… зелёный — это деревья, яблоки и клевер.

— Как сказать «зелёный» на латыни? — рассеянно спрашиваю я.

— Viridem, — отвечает он. — А что?

— Просто так. — Я поглядываю в зеркало бокового вида на дом, который постепенно исчезает вдали позади нас.

Огромный, в викторианском стиле, он гордо возвышается на вершине горы, расположившись на краю скалы со шпилями, пронизывающими облака. Он великолепный и изящный, но в то же время мрачный и готический. Ведь как иначе, это же похоронный дом в конце горной дороги. Он будто из фильма ужасов, словно только и ждёт своего часа.

Последний похоронный дом слева.

Папе потребуется чудо, чтобы сдать в аренду крошечный гостевой домик, и я чувствую лёгкий укол вины. Может быть, ему действительно нужны деньги, а я давлю на него, заставляя отдать домик Финну или мне.

Я отвожу взгляд от дома, подавляя чувство вины, и устремляю его на океан. Огромный и серый, его воды обрушиваются на прибрежные скалы, разбиваясь о них снова и снова. От воды поднимается дымка, образуя туман вдоль пляжа. Красивое, но жуткое место, навевающее тревогу, но, в то же время, умиротворяющее.

Однако это также и тюрьма, удерживающая меня здесь под покровом низко висящих облаков.

— Ты когда-нибудь хотел, чтобы мы переехали? Куда-нибудь далеко отсюда? — размышляю я вслух.

Финн поглядывает на меня.

— Бёркли недостаточно далеко для тебя?

Я пожимаю плечами.

— Не знаю. Я говорю о таком месте, которое по-настоящему далеко. Как Италия. Или Шотландия. Думаю, было бы неплохо убраться подальше отсюда. От всего, что мы знаем.

От воспоминаний.

От людей, считающих нас странными.

От всего.

Лицо Финна остаётся бесстрастным.

— Кэл, тебе не нужно объезжать весь мир, чтобы снова стать собой, если это то, к чему ты стремишься. Ты можешь сделать это и в Калифорнии. Но тебе вообще не нужно меняться. Ты и так прекрасна.

Ну да. Быть известной всем как девушка из похоронного дома — это же прекрасно. Но он прав. Никто не будет знать этого в Калифорнии. Я и там смогу начать всё сначала. Меня не будут окружать мертвецы, и люди не будут постоянно интересоваться, как я себя чувствую.

Мы погружаемся в тишину, и я продолжаю смотреть в окно, думая о колледже и о том, какой может быть моя новая жизнь. И поскольку отец согласился, что мы с Финном должны оставаться вместе, в этом нет ничего пугающего. Просто захватывающе. И эта новая жизнь будет включать в себя кучу дорогой обуви и пашминов[5]. Я еду не совсем туда, где нужны пашмины, но благодаря своему изысканному названию они непременно мне нужны.

— Ну?

Настойчивый тон Финна выдёргивает меня из размышлений. Он явно ожидает какого-то ответа.

— Что «ну»?

— Что папа решил по поводу гостевого домика? Знаешь, мы ведь могли бы просто жить там вместе. Мне надоело всё время пахнуть формальдегидом.

Правда. Не могу даже сосчитать, сколько раз я слышала в школе от ехидных девочек старые избитые шуточки вроде «я чувствую запах мертвецов». Мне всегда хотелось сказать им, чтобы они прекратили цитировать старые фильмы и придумали что-то пооригинальней, но, конечно же, я никогда такого не говорила. Для них я девушка из похоронного дома. Чтобы не доставлять им удовольствия, я никогда не показывала, насколько больно меня ранили их слова.

— Мы не пахнем формальдегидом, — уверяю Финна. — Мы пахнем цветами. Похоронными цветами. Хотя это не намного лучше.

— Говори за себя, — ворчит он. — Так что?

Я пожимаю плечами.

— Видимо, папа всё-таки собирается сдать его в аренду.

Финн секунду смотрит на меня, прежде чем вновь перевести взгляд на дорогу.

— Серьёзно? Не знал, что мы так сильно нуждаемся в средствах. У нас есть деньги с маминой страховки и выручка от похоронного бюро.

— Колледж обходится дорого, — шепчу я. Потому что это единственное объяснение, которое приходит мне в голову, не считая того, что, возможно, папа просто хочет довести до конца их с мамой план. Финн кивает, поскольку это приемлемый ответ. Понятно, что учёба двоих детей обойдётся дорого.

Остаток пути мы едем молча, и так же молча идём по стерильным коридорам больницы, лишь кеды скрипят по вощёному полу.

— Встретимся здесь через час, — буднично говорит мне Финн, словно отправляется за покупками, а не чтобы поговорить о своём психическом заболевании с другими психически нездоровыми людьми. Финн всегда несёт свой крест как чемпион.

Я киваю.

— Буду ждать здесь.

Потому что я всегда здесь.

Он уходит не оглядываясь, исчезая в терапевтической комнате. Смотря ему вслед, не могу удержаться от мысли, в миллионный раз приходящей мне в голову, что я тоже легко могла родиться с САР. Это и пугает меня, и заставляет чувствовать себя виноватой. Пугает, потому что иногда я беспокоюсь, что это расстройство может совершенно неожиданно проявиться и у меня. А виноватой — потому что именно я должна была родиться с этим. Ведь Финн несомненно лучше меня.

Я появилась на свет первой и была крупнее и сильнее, несмотря на то, что в действительности Финн лучше. Он умный, забавный и остроумный, а его душа всё такая же добрая, какой наделяют нас свыше. Он заслуживает быть здоровым.

Не я. Я язвительная, саркастичная.

Матушка-природа иногда такая стерва.

В крытом дворике с застеклённой крышей я нахожу ближайшую скамейку и, свернувшись калачиком под абстрактной картиной птицы, достаю книгу. Погружаясь в чтение, я убиваю сразу двух зайцев. Во-первых, это даёт людям понять, что я не в настроении разговаривать. Честно говоря, оно у меня бывает редко. Во-вторых, чтение убивает скуку во время ожидания.

По мере того, как я погружаюсь в блаженный вымысел литературы, звуки больницы постепенно превращаются в гудящий фон. Фантазия сама по себе помогает лучше всего. Именно так я пережила свои школьные годы, читая за обедом и на трудных уроках, когда никто со мной не общался, а теперь художественная литература помогает мне пережить долгие часы ожидания Финна в психиатрическом крыле больницы. Благодаря ей я могу игнорировать пронзительные, многоголосые крики, раздающиеся в коридорах. Потому что, если честно, я не хочу знать, о чём они кричат.

Я пребываю в своём воображаемом мире бог знает сколько времени, пока не чувствую, что кто-то пристально смотрит на меня.

Под «чувствую» я в буквальном смысле подразумеваю, что ощущаю это, словно кто-то протягивает руку и пальцами касается моего лица.

Подняв взгляд, я глубоко вдыхаю, когда встречаю тёмные глаза, прикованные к моим. Они настолько тёмные, почти чёрные, а энергии в них достаточно, чтобы заморозить меня на месте.

К тёмному взгляду прилагается парень.

Мужчина.

Ему, вероятно, не больше двадцати или двадцати одного, но всё в нём словно кричит, что он именно мужчина. В нём нет ничего мальчишеского. Абсолютно. Я вижу это в его глазах, в том, как он держит себя, в проницательной манере, с которой он подмечает своё окружение, а потом изучает меня с особой сосредоточенностью, как будто мы каким-то образом связаны узами. В его глазах миллион противоречий… отчуждённость, теплота, таинственность, очарование и что-то ещё, чего я не могу определить.

Он мускулистый, высокий и одет в поношенную чёрную толстовку с надписью «Тебе не понять всей иронии» оранжевыми буквами. Его тёмные джинсы опоясывает чёрный кожаный ремень, а средний палец обхватывает простое серебряное кольцо.

Тёмные волосы падают ему на лицо, и рука с длинными пальцами нетерпеливо откидывает их назад, и всё это время его глаза не покидают меня. Его челюсть сильная и мужественная, с едва заметным намёком на щетину.

Его взгляд по-прежнему прикован ко мне, подобно молнии или проводу под напряжением. Я чувствую заряд, пробегающий по коже, словно меня касается миллион крошечных пальцев, заливая румянцем мои щёки. Лёгкие трепещут, и я с трудом сглатываю.

А затем он улыбается мне.

Мне.

А всё потому, что мы незнакомы, и он ничего не знает обо мне.

— Кэл, ты готова?

Голос Финна нарушает мою концентрацию, а вместе с ней и момент. Я почти в замешательстве смотрю на брата и понимаю, что он ждёт меня. Час уже прошёл, а я даже не заметила. С трудом встаю, ощущая сильное волнение, но не понимая причины.

Хотя понимаю.

Уходя с Финном, я оглядываюсь через плечо.

Сексуальный незнакомец с тёмным-тёмным взглядом исчез.

ДаПошёлТы. ТыНичегоНеМожешьСделать. ПричиниМнеБольТвоюМать. ТыНичегоНеМожешьСделать. ТыТакВлип. СделайМнеБольно. СделайМнеБольно. СделайЕйБольно. НичегоНеМогуСделать. УбейтеМеня.

Я, как обычно, игнорирую их… голоса в моей голове, которые постоянно что-то нашёптывают и мерзко шипят. Они всегда на заднем фоне звучат в ушах. Их несколько: в основном женские, но есть и мужские. Последние игнорировать труднее всего, поскольку иногда они похожи на мой собственный.

А свой собственный голос очень трудно игнорировать.

И хотя большую часть времени я могу отодвинуть их на задворки сознания, я не в силах заставить их уйти насовсем. Даже разноцветные таблетки, которые я принимал каждый день, не могли заставить их замолчать, не всегда.

Всё равно они не помогали, и меня от них тошнило, поэтому на днях я добавил ещё одну рутинную обязанность к своему списку дел. Она легкая: вычёркивать задания из списка.

Перестать принимать таблетки.

Не говорить Калле или папе.

Я представляю себе свой мысленный список с идеальной чёткостью, потому что только такой уровень сосредоточенности заглушает голоса хоть ненадолго. Мой список на белом тетрадном листе в голубую полоску с вертикальной розовой линией с левой стороны. Выполнив задание, я мысленно провожу линию, зачёркивая пункт. Это помогает хоть иногда чувствовать себя состоявшимся.

Без своего списка я не смогу продержаться и дня. Слишком тяжело без него думать, слишком трудно сосредоточиться. Без него я не могу даже казаться нормальным. На данный момент он мне необходим — ещё одна деталь, которая делает меня чокнутым.

Но никто, кроме Каллы и папы, не знает, насколько я сумасшедший. И даже они не понимают всей степени.

Они понятия не имеют, как я просыпаюсь по ночам и вынужден заставлять себя оставаться в постели, потому что голоса говорят мне сброситься со скалы. Чтобы остановить себя, я всегда ныряю в кровать к сестре, потому что, по неизвестной причине, она их успокаивает. Но Калла не может находиться со мной каждую минуту.

Она не всегда бывает рядом в течение дня, когда мои пальцы так и чешутся расцарапать кожу, выдернуть ногти, спуститься к подножию горы и с криком броситься под движущийся транспорт.

Почему мне захочется так сделать?

Из-за грёбаных голосов.

Они не замолкают.

Доходит до того, что я больше не знаю, что реально, а что нет, и это до чёртиков меня пугает. Но особенно сильно меня страшит то, что нас с Каллой вскоре разделят. Она думает, что мы собираемся в один и тот же колледж, и что я согласился учиться в Бёркли вместе с ней. Но я не могу. Не могу тянуть её вниз за собой. Я буду худшим человеком в мире, если поступлю так.

Так что скоро я буду в МТИ[6], а она — в Бёркли. И что тогда?

С ней всё будет хорошо, ведь она нормальная. Но что станет со мной?

Выйдя из комнаты психотерапии, я наклоняюсь и жадно пью воду из фонтана. Несколько капель ледяной воды сбегают вниз по шее, и голоса мгновенно реагируют.

Соскреби её.

Моя рука уже прижимается к горлу, прежде чем я осознаю, что делаю. Раздосадованный, я заставляю руку опуститься.

Я не причиню себе вреда.

Иисус.

Я должен оставаться в здравом уме.

Как можно скорее нахожу Каллу, свернувшейся на своей излюбленной скамейке и уставившейся вдаль. За двенадцать широких шагов я преодолеваю расстояние между нами.

— Кэл, ты готова?

Калла смотрит на меня как на незнакомца, но затем её лицо озаряется узнаванием, и она улыбается.

— Ты в порядке?

Голос Каллы обволакивает меня, словно одеяло.

Она помогает мне оставаться в здравом уме.

Так было всегда. И, кто знает, возможно, это началось ещё в утробе матери.

Не дай ей узнать Не дай ей узнать Не дай ей узнать.

Не дать ей узнать.

Я улыбаюсь совершенно нормальной улыбкой.

— Perfectus. — Совершенно. — Ты готова?

— Ага.

Мы выходим из больницы на полуденный солнечный свет и садимся в машину. Я завожу двигатель и трясущимися руками выруливаю со стоянки.

Вести себя нормально.

Калла поворачивается ко мне, её зелёные глаза прикованы к моим.

— Хочешь о чём-нибудь поговорить?

Я отрицательно качаю головой.

— Разве я когда-нибудь хочу?

Она улыбается.

— Нет. Но знай, что можешь. Если захочешь.

— Знаю. — И я действительно знаю. — А знала ли ты, что древние египтяне сбривали брови, чтобы оплакать смерть своих кошек?

Я меняю тему, и Калла смеётся, отбрасывая с глаз тонкими пальцами свои длинные рыжие волосы. Эти глупые факты о смерти — наша фишка. Моя фишка, по правде говоря. Даже не знаю почему. Но предполагаю, что это из-за стольких прожитых лет в дурацком похоронном доме. Мой способ показать смерти средний палец. Кроме того, сосредоточившись на фактах о смерти, изучая латынь и составляя свои глупые мысленные списки, я нахожу тем самым то, на чём могу сконцентрироваться. А сильная концентрация помогает мне заглушать голоса.

И поверьте мне, ради этого я сделаю всё, что угодно.

— Не знала, но, слава богу, теперь знаю, — отвечает Калла. — А что бы ты сбрил ради меня, если бы я умерла?

Я бы погрузился на дно океана ради тебя. Я бы прочесал его в поисках раковин и сделал тебе ожерелье, а затем повесился бы на нём. Потому что, если тебя не будет рядом, я тоже не хочу жить.

Я не могу показать ей, насколько мысль об этом меня пугает. Так что всего лишь пожимаю плечами.

— Лучше не давай мне такого повода.

Она выглядит испуганной, когда понимает, что сказала, учитывая недавнюю смерть мамы.

— Я не хотела… — начинает объяснять она, а потом замолкает. — Извини. Это было глупо.

Мы с Каллой близнецы. Глубину нашей связи не могут понять те, у кого её нет. Я знаю, что она имеет в виду, даже когда до неё самой не доходит смысл сказанного. Её вопрос вырвался прежде, чем она вспомнила о маме. Звучит глупо, но иногда на секунду мы можем забыть о наших потерях. На одну блаженную секунду.

— Не волнуйся об этом, — говорю ей, когда сворачиваю на шоссе.

Да пошла она. Она не имеет права.

Такие громкие голоса.

Слишком громкие.

Я закрываю глаза и крепко зажмуриваюсь, стараясь не слушать их.

Но голоса по-прежнему не умолкают, становясь всё настойчивее.

Она не заслуживает тебя. Убей её, ты, чёртова тряпка, убей сейчас же. Столкни её с обрыва. Обглодай её кости. Обглодай её кости. Обглодай её кости.

Я сжимаю руль с такой силой, что белеют костяшки пальцев, в попытке заставить голоса уйти.

Обглодай её кости, высоси её мозг, покажи ей покажи ей покажи ей.

Сегодня голоса звучат реальнее, хотя я знаю, что это не так. Это не мой голос, всего лишь имитация, страшная маска, самозванцы. Они не настоящие.

Лишь мой голос настоящий.

А эти голоса — нет.

Но становится всё труднее и труднее различать их.

Летом у нашей горы появляется странная особенность: время словно замедляется, почти останавливается, и дни сливаются друг с другом. Один день перетекает в другой, затем в следующий, и вот я уже обнаруживаю, что снова еду на групповую психотерапию.

Однако на сей раз я достаточно быстрая, и забиваю право вести машину. Я игнорирую возмущённый взгляд Финна, когда мы садимся в автомобиль и, отъезжая от дома, самодовольно ему улыбаюсь (по-настоящему, а не фальшиво).

Мы съезжаем вниз по крутым склонам горы, и шины скрипят по мокрому от дождя гравию. Финн смотрит в окно, погрузившись в свои мысли, когда мы проезжаем «то место». Место, где разбилась и погибла наша мама.

К ближайшему дереву привязаны яркие цветные ленты, и рядом стоит маленький простенький крест. Здесь одиноко, благоговейно и тихо. Обычно я стараюсь игнорировать это место, потому что иначе оно слишком сильно заставляет болеть моё сердце.

Неожиданно Финн поднимает голову.

— Можешь остановиться?

Вздрогнув, я притормаживаю и съезжаю на обочину.

— Что случилось?

Он отрицательно качает головой.

— Ничего. Мне просто нужно побыть здесь немного.

Финн выходит, и дверь с его стороны скрипит, когда он её закрывает. Я следую за ним, чувствуя себя не по себе, потому что мы никогда не останавливались здесь раньше — ни разу с тех пор, как повесили ленточки и воткнули в землю белый крест. Это священная земля, но также она наполнена эмоциями. А для Финна опасно ступать на эмоциональную почву.

— Что делаешь? — интересуюсь я как можно небрежнее, следуя за ним в сторону крутого склона — туда, где мама сорвалась с обрыва, когда разговаривала со мной по телефону. Балансируя на краю пропасти, мы всё ещё можем видеть, где были сбиты и повреждены деревья из-за столкновения с маминым автомобилем. К горлу подкатывает тошнота.

— Как думаешь, она умерла до того, как приземлилась? — спрашивает Финн бесцветным голосом. Моё сердце сжимается в груди.

— Не знаю.

Я, конечно же, размышляла над этим, но мне ничего об этом неизвестно. Папа не рассказал нам всего, а мне трудно заставить себя спросить.

— А как насчёт другой машины? — интересуется Финн, его взгляд устремлён в овраг, старательно избегая меня. Я делаю вдох, а затем — выдох, отталкивая чувство вины подальше от себя: через гору, через скалы, прямиком в воду.

— Не знаю, — честно отвечаю я.

И это правда, потому что папа не рассказал нам, что впоследствии случилось с пассажирами другой машины. Кто они, сколько их было. Он считал, что я и так слишком сильно испытываю необоснованное чувство вины, и с меня достаточно боли и страданий. Он не стал говорить об этом и на несколько недель запретил включать телевизор — на всякий случай, если вдруг это событие осветят в новостях. Можно подумать, что он обезумел, но в то время я была настолько погружена в скорбь, что почти этого не замечала.

Проблема в том, что это не ослабило чувство вины.

Потому что я убила людей.

Выбоины, вырезанные на деревьях металлом столкнувшихся машин, поломанный лес — всё это свидетельства той аварии. В кого бы ни врезалась мама, он мёртв. Это очевидно.

И это моя вина. Я убила их, как убила и её.

Единственный наболевший вопрос: сколько их было в машине? Был ли это один человек? А может, пара? Целая семья?

— Как думаешь, там были дети? — тихо спрашиваю я, поскольку одна лишь мысль об этом… Боже. Это невыносимо. Я представляю испуганных маленьких детей, пристёгнутых к автомобильным креслам, все в крови и с искривлёнными от ужаса лицами. Я зажмуриваюсь, отталкивая воображаемую картину.

— Не знаю, — так же тихо отвечает Финн. — Если хочешь, можем это выяснить. Поискать в газетных статьях. Если, конечно, считаешь, что знание лучше незнания.

С минуту я размышляю, потому что это заманчиво, так заманчиво. А потом отрицательно мотаю головой.

— Если папа не рассказал нам, то всё действительно было ужасно, — наконец решаю я. — И значит, мне лучше не знать.

Финн кивает и молча разглядывает деревья.

А потом произносит:

— Но что на этой горе делала другая машина? Мы единственные, кто тут живёт. Больше ни у кого не было повода приезжать сюда поздно ночью. Дом был закрыт.

Этот вопрос я задавала себе с тех пор, как это произошло. Выходя из поворота, мама ехала посередине дороги, потому что не ожидала, что кто-то ещё поедет навстречу.

Но кто-то ехал.

И они столкнулись лоб в лоб.

— Не знаю, — отвечаю я, чувствуя, как леденеет в груди, словно её заморозили и сейчас разобьют. — Может, они заблудились.

Финн кивает, потому что это, скорее всего, единственная возможная причина, имеющая логическое объяснение. Затем хватает меня за руку и крепко сжимает.

— Это не твоя вина.

Его слова просты, но тон серьёзен.

В горле образуется комок, застряв где-то посередине в горле, и его нельзя ни проглотить, ни избавиться.

— Моя. — Мои слова так же просты. — Почему ты не злишься на меня?

Когда Финн наконец-то смотрит на меня, в его синих, как небо, глазах мука.

— Потому что это нельзя изменить. Потому что ты для меня самый важный человек. Вот почему.

Я киваю, теперь зная правду. Он не злится на меня не из-за того, что считает невиновной. Понятно же, что я виновата. Он не злится, потому что я — всё, что у него есть.

— Нам нужно ехать, а то я опоздаю.

Я киваю, соглашаясь, и мы отходим от края. Бросив последний взгляд на печальный овраг, мы забираемся обратно в машину, мокрые от мелкого дождика и собственных слёз, и молча направляемся в больницу.

Уже в здании Финн поворачивается ко мне, прежде чем проскользнуть в комнату психотерапии:

— Там группа поддержки для людей, потерявших родных. Тебе стоит туда заглянуть.

— Теперь ты говоришь, как папа, — с досадой отвечаю я. — Мне не нужно с ними беседовать. Ведь есть ты. А лучше тебя меня никто не поймёт.

Финн кивает, потому что никто не понимает лучше него. А затем исчезает там, откуда черпает свои силы среди людей, которые страдают так же, как и он.

Я стараюсь не чувствовать себя ущербной из-за того, что они помогают ему так, как никогда не удастся мне.

Вместо этого сворачиваюсь калачиком на своей скамейке под абстракцией птицы. Вставляю наушники и закрываю глаза. Я забыла книгу, так что сегодня надеюсь раствориться в музыке.

Я скорее концентрируюсь на ощущении музыки, чем на её прослушивании. Я чувствую вибрации, слова. Чувствую ритм. Голоса. Я чувствую эмоции.

Это всегда здорово — испытывать чужие эмоции, не свои.

Минуты тянутся одна за другой.

А потом, спустя двадцать минут, приходит он.

Он.

Сексуальный незнакомец с чёрными, как ночь, глазами.

Даже с сомкнутыми веками я чувствую его приближение. Не спрашивайте меня, откуда я знаю, что это он. Просто знаю. Не спрашивайте, что он делает здесь снова, потому что меня это не интересует.

Меня волнует только его присутствие.

Подняв веки, я замечаю, что он наблюдает за мной, его глаза всё такие же напряжённые, как и в прошлый раз. Такие же тёмные, такие же бездонные.

Его взгляд встречается с моим, приковывает к себе и удерживает.

Мы связаны.

Приближаясь, он не отрывает взгляда.

На нём та же самая толстовка, что и вчера. «Тебе не понять всей иронии». Тёмные джинсы, чёрные ботинки, а средний палец всё так же обхватывает серебряное кольцо. Он рокер. Или художник. Или писатель. Кто-то безнадёжно стильный, невероятно романтичный.

Нас разделяют двадцать шагов.

Пятнадцать.

Десять.

Пять.

Уголок его рта приподнимается, когда он проходит мимо, и продолжает смотреть на меня боковым взглядом. Его плечи покачиваются, бёдра стройные. А потом он уходит, отдаляясь от меня.

Пять метров.

Десять.

Двадцать.

Он исчезает.

Я разочарована тем, что он не остановился. Потому что мне бы этого хотелось. Потому что в нём есть нечто такое, что я хотела бы узнать.

Я делаю глубокий вдох и закрываю глаза, снова погружаясь в музыку.

Темноволосый незнакомец больше не возвращается.

Временами Орегон серый и мрачный, но когда идёт дождь, он полностью преображается. Шум барабанящих по стеклу капель убаюкивает, и мне хочется, укутавшись в свитер, свернуться калачиком с книгой у окна. По ночам в такие пасмурные и дождливые дни я грежу. Не знаю, почему так происходит. Возможно, мой разум начинает творить, только когда в небе сверкают разряды молний и слышатся раскаты грома.

Сегодня, когда я наконец засыпаю, мне снится он.

Темноглазый незнакомец.

Он сидит на берегу океана, и лёгкий бриз треплет его волосы. Он поднимает руку, чтобы убрать их с глаз, и серебряное кольцо сверкает на солнце.

Его взгляд встречается с моим, и разряд, сильнее миллионов молний, соединяет нас.

Когда он улыбается, в уголках его глаз собираются лёгкие морщинки.

И эта знакомая сексуальная улыбка предназначена мне. Он протягивает руку, точно зная, где дотронуться, его пальцы — знающие и умелые — воспламеняют мою кожу.

Я неожиданно просыпаюсь, резко садясь в постели и прижимая одеяло к груди.

Лунный свет, освещающий мою кровать, кажется синим. Я бросаю взгляд на часы.

Три часа ночи.

Это просто сон.

Снова свернувшись калачиком, я продолжаю думать о незнакомце, а затем, опомнившись, ругаю себя за безрассудство. Ради всего святого, я ведь его даже не знаю. Глупо так на нём зацикливаться.

Но это не мешает ему вновь появляться в моих снах. И они всегда разные: вот он плывёт под парусом, купается, пьёт кофе. И в каждом сне его серебряное кольцо сверкает на солнце, а тёмные глаза пронзают мою душу таким красноречивым взглядом, словно он знает меня. Словно он знает обо мне всё. И каждый раз я просыпаюсь, судорожно глотая воздух.

Это слегка нервирует.

И немного возбуждает.

После двух подобных ночей беспокойного сна, дождя и странных сновидений, мы с Финном стоим на коленях перед пластиковыми ящиками для хранения, сортируя вещи из моего шкафа. Кипы сложенной одежды на полу, словно горы, окружают нас. За окном дождь всё так же барабанит по стеклу, утреннее небо всё такое же тёмное и серое.

Я поднимаю белый кардиган.

— Мне вряд ли понадобится много тёплой одежды в Калифорнии, верно?

Финн качает головой.

— Верно. Но на всякий случай захвати парочку.

Я швыряю его в стопку «оставить» и замечаю, что пальцы Финна дрожат.

— Почему у тебя трясутся руки?

Я пристально смотрю на него. Он пожимает плечами.

— Не знаю.

Я поглядываю на него с сомнением, потому что привыкла выискивать в нём любой признак, предвещающий возникновение беды.

— Ты уверен?

Он кивает.

— Вполне.

Мне становится не по себе, но я воздерживаюсь от дальнейших разговоров на эту тему. Если бы я не защищала Финна от страданий, у него давно мог бы случиться приступ. Безусловно, я не смогла оградить его от потери мамы, но сделаю всё возможное, чтобы уберечь от всего остального. Это тяжёлая ноша, но если у Финна получается нести свой крест, то и я наверняка смогу. Я разворачиваю ещё один свитер и бросаю его в стопку для «Гудвилла»[7].

— После моего гардероба мы займёмся твоим, — говорю я. Он кивает.

— Да, а потом, возможно, нам следует перебрать мамин.

Я тяжело вздыхаю. Как бы мне этого ни хотелось, хотя бы просто чтобы двигаться дальше, но это невозможно.

— Папа нас убьёт, — отвергаю я эту идею.

— Верно, — признаёт Финн, протягивая мне футболку с длинным рукавом для стопки «оставить». — Но, может, его следует подтолкнуть? Прошло уже два месяца. Ей больше не нужны туфли, стоящие у задней двери.

Он прав. Они ей не нужны. Точно так же, как и не нужна косметика, лежащая у раковины там, где она сама её положила, или её последняя книга, оставленная раскрытой рядом со стулом для чтения. Мама никогда не дочитает её. Но, если честно, я, как и папа, не смогла бы сейчас выбросить её вещи.

— И всё же, — отвечаю я, — это его дом, и ему решать, когда придёт время. Не нам. Скоро мы уедем. Он один остаётся здесь, наедине с воспоминаниями. Не мы.

— Именно поэтому я и беспокоюсь, — говорит мне Финн. — Он останется один в этом огромном доме. Ну, не совсем один. В окружении мертвецов и воспоминаний о маме. Это ещё хуже.

Я содрогаюсь, вспоминая, как ненавижу находиться в одиночестве и особенно оставаться одна в нашем большом доме.

— Может, поэтому он хочет сдать в аренду гостевой домик, — предполагаю я. — Так ему будет не настолько одиноко.

— Может быть.

Протянув руку, Финн включает музыку, и я позволяю басам заполнить тишину, пока мы перебираем мою одежду. Обычно наше молчание комфортное, и нам нет нужды его чем-то заполнять. Но сегодня я чувствую себя обеспокоенной. Встревоженной. Напряжённой.

— Ты пишешь в последнее время? — спрашиваю я, лишь бы прервать молчание. Финн всё время что-то строчит в своём дневнике, но никогда не даёт мне его прочитать, хотя именно я подарила его ему на Рождество пару лет назад. А всё потому, что однажды он показал мне свои записи, а я переволновалась.

— Конечно.

Конечно. Ведь это примерно всё, чем он занимается. Стихи, латинский, бредни — называйте, как хотите.

— Могу я прочесть что-нибудь?

— Нет.

Его ответ однозначный и не подлежащий обсуждению.

— Ладно. — Когда он говорит таким тоном, я не спорю, к тому же, честно говоря, меня немного пугает то, что я могу там увидеть. Вдруг Финн останавливается и поворачивается ко мне.

— Я никогда не благодарил тебя за то, что не побежала тогда к маме с папой. Я про тот единственный раз, когда ты прочла его. Пойми, это всего лишь моя отдушина, Кэл, и ничего больше.

Его голубые глаза пронзают меня прямо в душу. От осознания, что мне, вероятно, всё же следовало пойти к ним, сжимается сердце. Если бы мама была ещё жива, я, возможно, так бы и поступила. Но я не сделала этого, и с тех пор всё было просто прекрасно.

Прекрасно. Если я достаточно часто буду так думать, то когда-нибудь, надеюсь, это окажется правдой.

— Пожалуйста, — тихо произношу, стараясь не думать о том бреде, что я прочла, страшных словах, пугающих мыслях, написанных и зачёркнутых, и снова написанных. Снова и снова. Но больше всего меня напугала одна фраза. Не странные наброски людей с выцарапанными глазами, ртами и лицами, не странные и мрачные стихи, а одна лишь фраза.

Избавь меня от страданий.

Нацарапанная снова и снова, она заполнила целых две страницы. С тех пор я, словно ястреб, наблюдаю за Финном. Сейчас он улыбается, заставляя меня забыть об этом и всем своим видом внушая, что дневник ничего не значит. Теперь-то с ним всё хорошо. Он в порядке. И если бы дневник вела я, то непременно исписала бы этим все страницы, лишь бы три заветных слова стали правдой.

— Эй, я сегодня собираюсь посетить группу. Хочешь тоже поехать? Если нет, то ничего страшного, я могу съездить и один.

Его слова заставляют меня вздрогнуть. Обычно он посещает её только два раза в неделю. Я что-то упустила? Ему хуже? Он срывается? Я изо всех сил стараюсь, чтобы голос не выдал мою тревогу.

— Опять? Почему?

Он пожимает плечами так, будто ничего страшного не случилось, но его руки по-прежнему предательски дрожат.

— Не знаю. Думаю, что происходящие перемены действуют на меня не лучшим образом. Я становлюсь беспокойным.

И из-за них ты дрожишь? Но я не произношу этого вслух, а всего лишь киваю, пытаясь не показать, что взволнована.

— Конечно, я поеду.

Естественно, ведь он так нуждается во мне.

Спустя час мы идём по коридорам, завешанным мамиными фотографиями, мимо её спальни, где шкафы заполнены её одеждой, и отправляемся в город на машине, которую она нам купила. Мы оба демонстративно не смотрим на то место, откуда она сорвалась со склона горы. Нам не нужно видеть этого снова.

Наша мама всё ещё с нами. Повсюду. И, в то же время, нигде. Этого достаточно, чтобы свести с ума даже самого здравомыслящего человека. Неудивительно, что Финн нуждается в дополнительной терапии.

Я оставляю его перед дверью кабинета группы и наблюдаю, как он исчезает за ней.

Сегодня я прихватила книгу, чтобы почитать в кафе за чашкой кофе. Прожив всю жизнь в Астории, я уже привыкла к тому, что в дождливые дни становлюсь сонливой и вялой, а кофеин является эффективным решением этой проблемы.

Я забираю чашку с кофе и направляюсь к удалённой кабинке, плюхаясь за столик и готовясь с головой погрузиться в книгу.

Но только успеваю открыть первую страницу, как ощущаю его.

Я чувствую его.

В который раз.

Ещё не подняв глаза, я уже знаю, что это он. Узнаю ощущения — эту ярко выраженную энергетику. То же самое я чувствовала во сне, это невозможное притяжение. Какого чёрта? Почему я постоянно с ним сталкиваюсь?

Подняв голову, я обнаруживаю, что он тоже меня заметил.

Его глаза, такие тёмные и такие бездонные, застывают на мне, пока он ждёт своей очереди возле кассы. Эта энергия между нами… не знаю даже, как её назвать. Влечение? Химия? Единственное, что я знаю: у меня перехватывает дыхание и учащается сердцебиение. А его вторжения в мои сны заставляют жаждать этого чувства ещё сильнее. Они вырывают меня из реальности и переносят во что-то новое и захватывающее, туда, где есть надежда и жизнь.

Я наблюдаю, как он оплачивает кофе и сладкую булочку, а затем сопровождаю взглядом каждый его шаг, ведущий прямиком к моей кабинке. Вокруг десятки свободных столиков, но он выбирает мой.

Его чёрные ботинки останавливаются возле меня, и я скольжу взглядом по его облачённым в джинсы ногам, вверх по бёдрам до поразительно красивого лица. Похоже, он так и не побрился, потому что сегодня его щетина выражена ещё ярче, что придаёт ему более зрелый и мужественный вид.

Я не могу не отметить, как нежно-голубого цвета рубашка облегает его твёрдую грудь и, заправленная в джинсы, выразительно подчёркивает талию. Он выглядит худощавым, сильным и гибким. Ох! Я отрываю взгляд от его тела и встречаюсь с ним глазами, замечая в них веселье.

— Это место занято?

Боже милостивый. У него британский акцент. Во всём мире нет ничего сексуальнее, поэтому ему простительна даже эта избитая реплика «съёма». С бешено колотящимся сердцем я улыбаюсь ему.

— Нет.

Он не двигается.

— Тогда могу я его занять? Взамен я поделюсь с тобой своим завтраком.

Он слега машет липкой булочкой, посыпанной орехом пекан.

— Конечно, — небрежно отвечаю я, умело скрывая, что моё часто бьющееся сердце может вот-вот разорваться. — Но вынуждена отказаться от завтрака — у меня аллергия на орехи.

— В таком случае мне больше достанется, — усмехается он, проскальзывая в кабинку напротив меня с такой непринуждённостью, словно только и делает, что всё время сидит с незнакомыми девушками в больницах. И я снова замечаю насколько тёмные у него глаза, что кажутся почти чёрными.

— Часто здесь бываешь? — шутит он, развалившись на диванчике. Меня разбирает смех, потому что теперь он просто пошёл по списку избитых реплик, и все они звучат восхитительно, слетая с его британских губ.

— Часто, — киваю я. — А ты?

— У них лучший кофе в округе, — отвечает он, как будто это и есть ответ. — Только давай никому об этом не скажем, иначе они начнут присваивать кофе непроизносимые названия, а очереди станут огромными.

Я качаю головой и не могу сдержать улыбку.

— Отлично. Это будет нашей тайной.

Он пристально смотрит на меня, и его тёмные глаза поблёскивают.

— Хорошо. Я люблю тайны. Они есть у всех.

От его откровенной очаровательности у меня перехватывает дыхание. Я заворожена блеском его почти чёрных глаз, его произношением и тем, что он кажется таким знакомым благодаря тому, что поселился в моих интимных снах.

— И какие твои? — спрашиваю я, не задумываясь. — Твои тайны, я имею в виду.

Он усмехается.

— Тебе бы хотелось узнать?

О да.

— Меня зовут Калла, — быстро начинаю я.

Он улыбается.

— Калла? Как похоронные лилии?

— Они самые, — вздыхаю. — И живу я в похоронном доме. Так что, как видишь, иронию я понимаю.

Секунду он выглядит сбитым с толку, а затем я вижу, как его осеняет.

— Ты вчера заметила мою толстовку, — мягко отмечает он, вытягивая руки вдоль спинки потрескавшейся кабинки. Он даже не обратил внимания на мои слова о том, что я живу в доме с мертвецами. Обычно люди мгновенно замолкают, когда узнают об этом, тут же причисляя меня к странным или ненормальным. Но не он.

Я коротко киваю.

— Даже не знаю почему. Она просто бросилась в глаза.

Или потому, что ты выделялся.

Уголок его рта слегка дёргается, словно он собирался улыбнуться, но потом передумал.

— Я Адэр ДюБри, — говорит он с таким видом, будто преподносит мне подарок или оказывает честь. — Но все зовут меня Деэр.

Я никогда не видела, чтобы имя так кому-то подходило. Такое французское и такое утончённое, хотя и с британским налётом. Он — загадка. Загадка, чьи глаза сверкают, словно призывая: «Брось мне вызов»[8]. Я судорожно сглатываю.

— Приятно познакомиться, — отвечаю я, и это правда. — Почему ты здесь, в больнице? Уж точно не из-за кофе.

— Знаешь, в какую игру я люблю играть? — спрашивает Деэр, полностью меняя тему разговора. Чувствую, как от удивления мой рот немного приоткрывается, но всё же умудряюсь ответить.

— Нет, в какую?

— В «Двадцать вопросов». Так я могу быть уверен в том, что после игры мне не будут их задавать.

Я улыбаюсь, хотя его ответ должен бы раздражать.

— Так ты не любишь говорить о себе.

Он усмехается.

— Это моя самая нелюбимая тема.

Но она должна быть очень интересной.

— Итак, ты говоришь, что я могу задать тебе только двадцать вопросов?

Деэр кивает.

— Рад, что ты всё поняла.

— Отлично. Я использую свой первый вопрос, чтобы узнать, что ты здесь делаешь. — Я поднимаю подбородок и пристально смотрю ему в глаза.

Его рот снова чуть дёргается.

— Навещаю. Разве не это люди обычно делают в больницах?

Я краснею. Ничего не могу с собой поделать. Это же очевидно. Как и то, что я с ним точно не в одной лиге. Этот парень мог бы съесть меня на завтрак, если б захотел, и, судя по блеску в его глазах, я не уверена, что он этого не хочет.

Я осторожно делаю глоток кофе, стараясь не разлить его на рубашку. Моё сердце так бешено колотится, что возможно всё.

— А ты? Почему ты здесь? — спрашивает Деэр.

— Это твой первый вопрос? Будет честно задавать их по очереди.

Деэр широко улыбается, искренне позабавленный.

— Конечно. Я воспользуюсь вопросом.

— Я привезла сюда своего брата. Он здесь на… групповой терапии.

Мне вдруг становится неловко произносить это вслух, потому что мои слова звучат так, словно Финн недостаточно хорош. Но это не так. Он лучше большинства людей, более мягкий и чистый сердцем. Но незнакомым людям это неизвестно, поэтому они просто повесят на него ярлык «сумасшедшего» и не будут разбираться. Я борюсь с желанием всё объяснить, и мне каким-то образом это удаётся. Это совершенно его не касается.

А Деэр и не расспрашивает. Он просто кивает, словно посещение групповой терапии — это самое обычное дело.

Он делает глоток кофе.

— В любом случае, думаю, это, вероятно, кисмет[9], что мы оказались здесь в одно и то же время.

— Кисмет? — Я приподнимаю бровь.

— То есть судьба, Калла, — объясняет он, и я закатываю глаза.

— Я знаю, что это значит. Может, я и поступаю в государственный колледж, но я не глупая.

Он улыбается, и его улыбка настолько белоснежная и очаровательная, что у меня перехватывает дыхание.

— Интересные подробности. Так, значит, ты студентка, Калла?

Я не хочу говорить об этом. Я хочу поговорить о том, почему ты считаешь, что это кисмет. Но лишь киваю.

— Да, и осенью уезжаю в Бёркли.

— Хороший выбор. — Он делает ещё один глоток. — Но, похоже, в кисмет всё же закралась ошибка. Ведь ты уезжаешь, а я пробуду здесь ещё некоторое время. Естественно, только после того, как найду хорошую квартиру, а здесь это не так-то просто.

Он настолько уверен в себе, настолько открыт. И мне даже не кажется странным, что абсолютно незнакомый человек рассказывает мне всё это ни с того ни с сего. Возникает чувство, будто я знаю его уже очень давно.

Я пристально смотрю на него.

— Квартиру?

Он встречается со мной взглядом.

— Да, ту, что арендуют. Знаешь, там ещё обычно есть душ и спальня.

Я краснею.

— Знаю. Просто, возможно, это всё же кисмет, потому что я могу помочь тебе с жильём. Мой отец собирается сдавать в аренду наш гостевой домик. Скорее всего.

И если я не могу жить в нём, то он определённо должен достаться кому-то вроде Деэра. От одной этой мысли у меня сжимается сердце.

— Хм. А вот это уже интересно, — говорит мне Деэр. — Кажется, в очередной раз всё решает кисмет. И я так полагаю, гостевой домик соседствует с похоронным домом? Нужно обладать стальными яйцами, чтобы жить там.

Я быстро достаю клочок бумаги и записываю на нём номер телефона отца.

— Именно так. Если тебе интересно и если ты уверен, что у тебя есть яйца, то можешь позвонить папе и договориться.

Глядя ему в глаза, я пододвигаю бумагу через стол, будто бросаю ему вызов. Деэр никак не может знать, что в этот момент я пытаюсь замедлить ритм биения своего сердца, прежде чем оно взорвётся, но, судя по понимающей улыбке, медленно растягивающей его губы, ему прекрасно об этом известно.

— О, у меня есть яйца, — подтверждает он, и я снова замечаю этот блеск в его глазах.

Брось мне вызов.

Я с трудом сглатываю.

— Я готова задать свой второй вопрос, — говорю ему. Он приподнимает бровь.

— Уже? Он, случайно, не о моих яйцах?

Я краснею и отрицательно качаю головой.

— Что ты тогда подразумевал? — медленно спрашиваю его, не прерывая зрительного контакта. — Почему ты считаешь, что это именно кисмет?

В уголках его глаз появляются лёгкие морщинки, когда он в очередной раз улыбается мне. И снова его улыбка изумляет. Она неподдельная, не та фальшивая, что я привыкла видеть дома.

— Может, потому, что ты кажешься той, кого мне бы захотелось узнать поближе. Это странно?

Нет, потому что я тоже хочу тебя узнать.

— Возможно, — вместо этого отвечаю ему. — Не странно ли, что у меня чувство, будто я уже знаю тебя?

Ибо я знаю. В его таких бездонных и тёмных глазах есть что-то знакомое. С другой стороны, они же снятся мне вот уже несколько дней.

Деэр приподнимает бровь.

— Может быть, у меня такой тип лица.

Я с трудом сдерживаю фырканье. Вряд ли.

Он пристально смотрит на меня.

— Так или иначе, всегда всё решает кисмет.

Я качаю головой и улыбаюсь. Настоящей улыбкой.

— Присяжные ещё не вынесли вердикт.

Деэр делает последний глоток кофе, и его взгляд по-прежнему прикован к моим глазам, когда он с глухим стуком опускает чашку на стол и встаёт.

— Дай мне знать, что решат присяжные.

А затем уходит.

Я так ошеломлена его внезапным уходом, что мне требуется несколько минут, чтобы осознать, что всегда всё решает кисмет, и что, возможно, Деэру хотелось бы меня узнать.

Он ушёл, забрав с собой номер телефона папы.

— Привет, братец. — Калла заходит в мою комнату неожиданно, без предупреждения, и я мгновенно закрываю дневник, пряча свои мысли за его коричневым кожаным переплётом. — Как дела?

Я улыбаюсь, проглатывая панику и тщательно маскируя её.

— Не очень. А у тебя?

— Да тоже не очень. Просто неспокойно как-то.

Она запрыгивает на мою кровать, садясь рядом со мной, и её пальцы тут же обводят буквы на обложке дневника. Она знает достаточно, чтобы не открывать его.

Я пожимаю плечами.

— Нам стоит чем-нибудь заняться.

Веди себя нормально.

Она кивает.

— Хорошо, только чем именно? Хочешь поехать на пляж Уоррентон?

Чтобы посмотреть на старые обломки судна «Айрдейл»? Мы видели их миллион раз, но сейчас это неважно.

— Конечно, — просто соглашаюсь я. Ведь иногда чем меньше говоришь, тем легче скрыть безумие.

Мы слезаем с кровати, и Калла поворачивается ко мне, хватая меня за локоть.

— Эй, Финн?

Я останавливаюсь, глядя на неё сверху вниз.

— Да?

— Ты… словно был не в себе всю эту неделю. Я думала, дополнительное посещение группы поможет тебе, но ты до сих пор кажешься странным. Если что-то будет не так, ты же скажешь мне, правда?

ТынеможешьТынеможешьТынеможешьТынеможешь. Тычокнутыйчокнутый чокнутыйчокнутый. НеРассказывайЕйСвоюТайнуТайнуТайну.

Я загоняю голоса подальше.

Веди себя нормально.

— Со мной всё в порядке, — вру я. Блаженная ложь, чтобы избавить её от беспокойства, пощадить мою гордость и избежать унизительной изоляции в обитой войлоком палате, там, где выбрасываются ключи и забываются сумасшедшие, которые давно уже превратились лишь в оболочки, напичканные лекарствами.

— Обещаешь? — колеблется Калла. Её рыжие волосы, словно пламя, выделяются на фоне моих белых штор. Она почти всегда верит мне на слово, но на сей раз её не провести. Она знает, что я лгу.

— Repromissionem[10], — заверяю её. Она закатывает глаза.

— Знаешь, иногда латынь только всё усложняет. Тебе понадобилось пять слогов, чтобы произнести то, что ты мог сказать в четыре.

Я улыбаюсь и пожимаю плечами.

— Это величественный язык. У него есть характер.

— Если под «величественным» ты подразумеваешь «мёртвый», то да.

Она смеётся, и я притворяюсь, что мне тоже весело, потому что, честно говоря, мы всё равно только оболочки, напичканные лекарствами или нет. Мы не те, какими были раньше. Лишь внешность осталась прежней.

Мы шумно спускаемся по скрипучим ступенькам нашего дома, препираясь между собой и изо всех сил стараясь казаться нормальными, потому что мама всегда говорила: «Притворяйся, пока это не станет реальностью». И мы отлично справляемся со своей ролью.

Когда мы сворачиваем за угол и проходим в огромное изысканное фойе, безмятежную атмосферу похоронного дома разрывает отчётливый рёв мотоцикла. Этот звук заставляет нас переглянуться.

К нам высоко в горы обычно не заявляются на мотоциклах скорбящие родственники усопших.

Папа проходит мимо нас, с любопытством поглядывая на Каллу.

— Спасибо, что пригласила желающего снять гостевой домик. Честно говоря, я не ожидал твоей помощи, учитывая, как сильно ты хотела его заполучить.

Калла останавливается, застыв на месте и глядя на папу.

— Он позвонил?

Он?

Её голос полон волнения, счастья и надежды. Я пристально смотрю на неё. Это ещё что за чёрт?

Папа кивает.

— Да, сегодня утром. Должно быть, это как раз он приехал, чтобы взглянуть на жильё.

Калла оборачивается и смотрит в окно, а я поглядываю через её плечо.

На круговой подъездной дорожке припаркован чёрный, агрессивный мотоцикл «Триумф», и перед ним стоит высокий темноволосый парень, снимающий с себя чёрный шлем.

Калла настолько поглощена созерцанием, что не осознает, насколько внимательно я наблюдаю за ней.

На её губах появляется блаженная улыбка.

— Прошло несколько дней с тех пор, как я рассказала ему о домике. Я думала, он даже не заинтересовался.

Папа поднимает бровь.

— Он всё ещё может отказаться. Этот парень здесь лишь для того, чтобы взглянуть на наш домик. А теперь быстро рассказывай, как вы с ним познакомились.

Помедлив, Калла отвечает:

— Я встретилась с ним на днях в кафе при больнице, а до этого натыкалась на него пару раз, когда он там кого-то навещал. Мне он показался милым.

Милым.

Папа не старается узнать подробности, потому что парень уже поднимается по ступеням крыльца.

— С вашего позволения, я пойду и покажу ему окрестности.

Я не утруждаю себя вопросом, кто, чёрт возьми, этот парень или почему она решила пригласить его в нашу жизнь, предложив ему в аренду домик, который мы хотели для себя. Мне и не нужно спрашивать, я и так вижу. Всё написано у неё на лице.

Она светится, когда смотрит на него, а я никогда не видел подобного выражения на её лице. Она увлечена им. Сильно увлечена.

Внутри зарождается дурное предчувствие, пока я наблюдаю, как отец пожимает ему руку и как они бок о бок идут к гостевому домику.

Парень выглядит вполне приличным, но с ним что-то не так. В нём есть что-то тревожащее, даже если не брать во внимание то, как восхищённо смотрит на него сестра.

ИзбавьсяОтНегоИзбавьсяОтНегоИзбавьсяОтНего.

Я игнорирую голоса и наблюдаю, как за этим парнем и папой закрывается дверь домика.

Вокруг меня оседает какая-то тяжесть, что-то мрачное и гнетущее, потому что, несмотря на желание спасти от себя сестру, я не знаю, готов ли к этому.

Я улыбаюсь Калле.

— Готова ехать?

Она медлит с ответом, оглядывая улицу и нерешительно посматривая на закрытую дверь гостевого домика.

— М-мм… давай в другой раз, хорошо?

Я глубоко вдыхаю, поражённый, что она предпочла кинуть меня ради этого парня. Мне следовало догадаться, как только я увидел это новое выражение на её лице. Этот опьянённый взгляд. И я до сих пор не могу отойти от шока, впервые получив от неё такую пощёчину.

У неё есть интерес помимо меня. Который встал между нами. А ведь это всего лишь незначительный случай… просто глупая поездка на пляж.

Я хочу быть бескорыстным, но не знаю, смогу ли с этим справиться.

В детстве и в средней школе мы оставались аутсайдерами. И хотя это было ужасно, я видел в этом скрытое благословение, поскольку был для Каллы всем, и всё её внимание доставалось мне. Мы были всем друг для друга.

К горлу подкатывает желчь, пока я наблюдаю, как она спускается с крыльца и идёт по лужайке — подбородок поднят, а руки зарываются в волосы, перекидывая их через плечо.

Она нужна мне. Мне необходимо, чтобы всё оставалось как прежде. Но я не могу рисковать ею. Не могу затянуть за собой. Не могу позволить своему безумию поглотить её, а потом выплюнуть. Но она нужна мне.

Мои мысли противоречат друг другу, путаясь и кружась в сознании, и я едва могу сосредоточиться. Пошатываясь, бреду к окну и смотрю вниз, прижавшись лбом к стеклу и пытаясь перевести дух.

Serva me, servabo te.

Спаси меня, и я спасу тебя.

Вспоминая уверенную походку темноволосого парня, я вдруг осознаю, что не смогу спасти её от него.

Но жребий уже брошен.

И теперь я это понимаю.

Он приехал.

Я словно в трансе застываю рядом с домом, стараясь делать вид, что просто сижу за маленьким столом на заднем крыльце, а вовсе не жду, затаив дыхание, появления папы и Деэра.

Не могу поверить, что он здесь.

С тех пор как Деэр взял папин номер телефона, я каждый день ждала от него звонка, но он всё не звонил. Я уже начала думать, что он и не собирался этого делать, что я лишь нафантазировала возникшие между нами влечение и связь. Возможно даже, что я и его выдумала.

Но он снова и снова являлся мне во снах. Улыбался, смотрел на меня, был со мной. Моё подсознание явно пыталось подтолкнуть меня к нему, возможно, даже к новой жизни, не знаю.

Мне ясно лишь одно: сегодня он появился здесь, как гром среди ясного неба, с тёмными глазами и британским акцентом, и верхом на байке — ни больше ни меньше.

Всегда всё решает кисмет.

Мои лёгкие трепещут наряду с сердцем и остальными органами. Внутри всё дрожит, словно трясущаяся нелепая масса. Такое чувство, что так и должно быть, потому что я постоянно натыкаюсь на него, грежу о нём, и теперь он здесь, в моей жизни.

У меня перехватывает дыхание.

Это чувство только обостряется, когда дверь гостевого домика наконец открывается, и отец с Деэром выходят наружу. Они пожимают друг другу руки, и мой отец сразу же идёт обратно в сторону дома с едва заметной улыбкой на губах. На середине лужайки папа меняет курс и направляется ко мне.

Остановившись передо мной, он смотрит себе под ноги.

— Последние несколько недель были тяжёлыми. Слишком тяжёлыми. Я не собираюсь делать вид, будто знаю, через что тебе приходится проходить, потому что наши пути не похожи, и мы по-разному переживаем потери. Я только хочу сказать — будь осторожна, ведь ты ещё наивна и так невинна. Твоя мама смогла бы в подобную минуту подобрать правильные слова, но не я. Это первый раз за последние несколько недель, когда ты чем-то заинтересовалась. Поэтому, главное, будь осторожна. Хорошо?

Я совершенно теряю дар речи, поскольку выражение папиного лица сейчас такое понимающее, словно он заглянул внутрь моей головы и увидел связь, которую я чувствую с Деэром, мой интерес, заинтригованность. Он переживает за меня, но всё же готов сдать Деэру гостевой домик, потому что нуждается в деньгах. И потому что считает, будто Деэр отвлечёт меня от горя.

— Хорошо, — киваю я.

Папа кивает в ответ, а затем заходит в дом, не сказав больше ни слова. Готова поклясться, что спиной ощущаю пристальный взгляд Финна, пронзающий меня из окна между лопатками, но я отмахиваюсь от него. Я не делаю ничего плохого.

Или делаю?

Ведь когда Деэр поднимает глаза и встречается со мной взглядом, на его губах появляется озорная улыбка, которая заставляет меня сомневаться в своих поступках.

Брось мне вызов.

Какой? Этот вопрос вызывает у меня мурашки.

Деэр медленно направляется через двор и указывает на кресло напротив меня.

— Это место занято?

Я закатываю глаза.

— Снова эта игра?

— Нет.

Деэр не спрашивает, он просто садится, вытягивая длинные ноги и скрещивая их в лодыжках, и пристально смотрит на меня, словно только и делал, что всю жизнь сидел в этом кресле. Я вопросительно приподнимаю бровь, но он по-прежнему молчит.

— Итак, у тебя британский акцент, но твоя фамилия ДюБри. Как же так вышло? — наконец спрашиваю я, отчаянно пытаясь заставить его прекратить на меня пялиться. Уголок его рта дёргается.

— Это твой третий вопрос?

Во мне растёт досада, даже несмотря на то, как мило у него получается это сказать.

— То есть мне стоит считать все вопросы, которые я задаю? Я всего лишь веду светскую беседу.

Он качает головой и слегка улыбается.

— Отлично. Я отвечу тебе на этот вопрос во имя светской беседы. Мой отец был французом, и он умер, когда я был ещё младенцем. А у мамы английские корни, поэтому мы и переехали в Англию. Я прожил там всю свою жизнь, отсюда и акцент.

Его прекрасный, прекрасный акцент. Я киваю.

— Сожалею о твоём отце.

Он пожимает плечами.

— Он был хорошим человеком, но это случилось давно.

Меня так и подмывает спросить, сколько ему лет, но я сопротивляюсь этому желанию. Не хотелось бы тратить ещё один вопрос. Кроме того, я бы поставила деньги на то, что ему двадцать один. Или около того.

— Ты говоришь по-французски? — с надеждой спрашиваю я, ибо, господи помилуй, это было бы сексуально.

— Qui, mademoiselle, — спокойно отвечает он. — Un peu. Немного.

Успокойся, моё долбаное сердце. Очарованная, я смотрю на него во все глаза.

— Итак, — наконец произносит он, меняя тему разговора настолько небрежно, словно не он самый классный, самый сексуальный мужчина на всём белом свете. — Как тебе не страшно жить в похоронном доме? Когда-нибудь видела привидение?

Я игнорирую своё ускоренное сердцебиение и приподнимаю бровь.

— Если я правильно поняла, этот вопрос означает, что у тебя всё же есть яйца, чтобы арендовать гостевой домик?

Он усмехается, и этот скрипучий, хриплый звук отдаётся вибрацией в моём животе.

— То, что у меня стальные яйца, теперь бесспорно, — с усмешкой заявляет он. — И я никогда не нервничаю. Даже если это касается призраков. Кроме того, раз уж я ответил на один твой вопрос, было бы честно поменяться местами, не так ли? Так что… ты когда-нибудь видела привидение?

Нет, не видела, однако призрак моей мамы здесь… присутствует в каждой фотографии, стопке одежды и в воспоминаниях этого дома.

Но, конечно же, я этого не говорю и просто пожимаю плечами.

— Не встречала ни одного. И, насколько мне известно, их не существует.

— Правда? — спрашивает он с сомнением. — Это печально.

— Ты всё равно будешь жить в гостевом домике, — говорю я ему. — А там нет никаких мертвецов. Ведь ты же собираешься его арендовать, так ведь?

Пожалуйста, скажи, что так.

Он кивает.

— Да. Спасибо, что рассказала о нём. Это именно то, что я так долго искал. Миленькое местечко с великолепным пейзажем.

Когда он произносит «великолепный пейзаж», то намеренно смотрит прямо на меня.

Я его великолепный пейзаж. Внезапно мне не хватает воздуха, чтобы даже попытаться спросить, почему ему так хочется остаться в Астории.

— Кисмет, — удаётся выдавить мне.

Он кивает.

— Кисмет.

Деэр смотрит на меня — долго, тяжело и мрачно, — и мне всё же удаётся сделать глубокий вдох, затем другой.

— Значит, увидимся, — говорит он, вставая и резко завершая наш разговор.

— Когда ты переезжаешь? — спрашиваю я, вдруг запаниковав при мысли о его уходе. Он приносит с собой атмосферу уюта, радости и чего-то насыщенного, опасного и нового. Я не хочу это просто так отпускать.

Он усмехается.

— Прямо сейчас. Я захватил свою сумку.

Сумку? Я взглядом следую за его жестом и вижу большую спортивную сумку, привязанную к задней части мотоцикла. Одна сумка.

— И это всё?

— Я путешествую налегке, — отвечает он, направляясь обратно к гостевому домику. К его домику, который теперь всего в тридцати метрах от моего дома.

— Полагаю, что так, — бормочу я, наблюдая за его покачивающимися широкими плечами и развевающимися тёмными волосами. Он хватает сумку и ныряет в свой новый дом, а я вдруг осознаю, что забыла спросить у него кое о чём.

Как долго он здесь пробудет?

Ужин этим вечером кажется немного другим, а всё потому, что Деэр находится всего в тридцати метрах от нас.

Я подаю на стол спагетти — самое простое в приготовлении блюдо на планете — с чесночным хлебом и кукурузой. Отец ест с удовольствием, в отличие от Финна, который, как обычно, ковыряется в тарелке. Из-за лекарств он потерял аппетит.

Мы ужинаем поздно, потому что отец работал допоздна.

При мысли о папиной «работе» я не могу удержаться от взгляда на его руки. Знаю, он вымыл их несколько раз, когда поднимался наверх, но одна лишь мысль о том, что он ими делал и что трогал, вызывает отвращение. Мне прекрасно известно, что какой-то час назад или около того он вводил иглу в шею мертвеца и полностью заменил его кровь химической жидкостью.

А теперь он ест этими же руками.

Это отвратительно, и меня мутит от вида кроваво-красного соуса для спагетти.

— Ну, как прошёл твой день? — интересуюсь я у Финна, отчаянно пытаясь думать о чём-нибудь другом. Я не видела его с самого утра. На что он пожимает плечами.

— Хорошо, наверное. Я закончил перебирать свой гардероб. И пап, у меня набралось несколько коробок для «Гудвилла».

Папа кивает, но я замечаю, как на лице Финна что-то мелькает, и у меня расширяются глаза. Не делай этого, пытаюсь я передать ему телепатически, не упоминай мамины вещи. Не надо.

И он не упоминает. Вместо этого Финн смотрит на меня.

— На самом деле, я кое-что хочу сказать вам, ребята.

Мы с папой выжидающе смотрим на него. От его серьёзного вида у меня перехватывает дыхание.

Какого чёрта?

Я вижу, как он с трудом сглатывает. Плохой знак.

— Я всё-таки решил поступать в МТИ.

Моё сердце уходит в пятки, а в комнате повисает тяжёлое молчание. Мы с папой переглядываемся, а затем оба поворачиваемся к Финну, и я пытаюсь подобрать слова, чтобы начать спор.

— Нет, — наконец выдавливаю я. — Ты не можешь поехать один. Финн.

Он чувствует мольбу в моих глазах, поэтому отводит взгляд в сторону, разглядывая стены и окна.

— Пожалуйста, не пытайтесь меня отговорить, — произносит он, обращаясь в основном ко мне. — Кэл, я хочу поехать с тобой. Правда хочу. Но так будет лучше. Я должен это сделать. Мне нужно понять, смогу ли я остаться в здравом уме, находясь в одиночестве. Понимаешь?

Нет. Тысячу раз «нет». Миллион раз «НЕТ».

Я качаю головой, но папа наклоняется ко мне и кладёт руку на моё плечо, жестом предупреждая сохранять молчание. Я беспомощно оглядываюсь на него.

— Думаю, так действительно будет лучше, — говорит отец. — Мы с вашей мамой… — Его голос срывается, словно ему больно продолжать, и он на секунду замолкает. — Мы с вашей мамой считали, что так будет правильно. Небольшая разлука поможет вам развиваться самостоятельно.

Папа будто гордится им. Он говорит так, словно Финн совершает что-то героическое, как если брат спасает ребёнка из пожара или убирает черепаху с автострады. Но это не героизм, а самоубийство. Я вижу это по его глазам и по тому, как он держит плечи и не смотрит в мою сторону.

Избавь меня от страданий.

Когда я смотрю на него, то вижу лишь слова из его дневника.

Но когда Финн снова переводит взгляд на меня, его глаза наполнены чем-то ещё. Мольбой.

Позволь мне это сделать. Отпусти меня.

Позволить ему сделать что?

Научиться жить одному? Справляться со всем в одиночку? Под пристальным взглядом Финна я судорожно вздыхаю. А он всё смотрит. И смотрит. И смотрит. И, наконец, я ломаюсь под натиском бледно-голубых глаз.

— Ладно, — выдыхаю я.

Финн приподнимает бровь.

— Ладно? И никакого скандала или криков?

Я качаю головой.

— Нет, если ты уверен в своём решении. Я уже спорила с мамой и папой из-за этого, но не собираюсь спорить и с тобой.

Я ощущаю подавленность, грусть и панику, а ещё нарастающее чувство одиночества. Но что я могу сделать? Это выбор Финна. Его взгляд смягчается.

— Ты не споришь со мной, — отмечает он. — Потому что и сама знаешь, что я должен это сделать.

Нет, не знаю. На самом деле я думаю совсем иначе.

Но опять же, что я могу сделать? Он уже всё решил.

Не в силах что-либо сказать, я лишь молча киваю.

Я размазываю еду по тарелке, потому что при попытке её проглотить она прилипает к горлу, будто какая-то студенистая жижа. Папа с Финном продолжают наблюдать за мной, ожидая, что я начну протестовать, или спорить, или закачу истерику. Но я не собираюсь этого делать. Вопреки себе, я каким-то образом остаюсь спокойной, невозмутимой и очень собранной ровно до той минуты, когда после извинений мне удаётся сбежать.

Я выбегаю на улицу, не обращая внимания на кричащего мне вслед Финна. Несусь через двор и, хватая ртом воздух, бегу вниз по тропинке, ведущей к пляжу. В сумрачном лунном свете тропинка похожа на серебристую ленту, извивающуюся и виляющую через влажный зелёный подлесок и мерцающие тёмные скалы.

Деревья образуют полог над тропой, и в темноте и одиночестве это действует на нервы. От вида теней у меня пробегают мурашки по коже, ведь неизвестно, что они в себе таят. Но несмотря на луну, проглядывающую сквозь верхушки деревьев, и ветер, завывающий сквозь сосновые иголки, я всё равно признательна за возможность находиться именно здесь, а не в нашей столовой.

Я подгоняю себя вперёд, подальше от разрушительного пути, на котором, кажется, настаивает Финн, и направляюсь ближе к океану.

Когда я выхожу на пляж, мои пятки тут же погружаются во влажный песок. Хорошо, что сейчас отлив, и мои ноги не промокнут. Я добираюсь до скал за несколько минут, и как только подхожу к ним, от валунов отделяется чья-то тень.

Высокая и совершенно неожиданная, потому что никто и никогда сюда не приходит.

Тень останавливается, и я судорожно вдыхаю.

А затем она ступает под лунный свет, и я понимаю, кто это.

Деэр.

Ведь он теперь живёт здесь.

— Привет, — здоровается он хриплым мягким голосом всё с тем же британским акцентом. Его глаза, в которых читается приветствие и искреннее одобрение моего внешнего вида, жадно скользят по мне. К моим щекам и груди приливает кровь. Ему нравится то, что он видит.

Я с трудом сглатываю.

— С тобой всё в порядке? — спрашивает Деэр, склонив голову набок и сверкая глазами в лунном свете. — Я не мог не заметить, как ты сбегала вниз с горы.

Боже, мне хочется провалиться в песок. Должно быть, сейчас я похожа на сумасшедшую.

— Я в порядке, — говорю ему. — Просто… меня расстроил брат, и мне нужна была минутка, чтобы успокоиться.

— И когда ты расстроена, то бежишь на пляж в темноте? Одна? — Деэр снова склоняет голову, и мне непонятно, осуждает ли он меня. Я отвожу взгляд.

— Нет. Просто… здесь моё любимое место. Я часто прихожу сюда. И не только когда расстроена.

— Покажи мне. — Голос Деэра хриплый и мягкий, и это не просьба. — Я имею в виду, твоё любимое место.

Я не колеблюсь ни секунды. Не знаю, почему. Может, в этом виноваты мои сны, которые он так часто посещал, что теперь мне кажется, будто я знаю его уже очень давно.

— Ладно.

Я веду его вдоль пляжа примерно метров тридцать через скалы в уединённую бухту. Скрытая ночью бухточка в форме подковы ждёт нас в темноте.

— Смотри, куда ступаешь, — говорю я ему, хотя знаю, что сейчас трудно что-либо разглядеть. — Эта бухта покрыта озёрцами, оставленными приливами. А лучше подожди-ка здесь немного.

Я неохотно отпускаю его руку и отправляюсь на поиски нескольких небольших коряг. Перетаскиваю их обратно к бухточке и ищу холщовый мешок, который держу здесь как раз для таких случаев. Его не оказывается на привычном месте, под камнем, и некоторое время я обыскиваю всё вокруг, пока меня не окликает Деэр.

— Не это ищешь? — Он поднимает его вверх. Я киваю, забирая у него мешок.

— Ага, спасибо. — Вытащив из него зажигалку, поджигаю дрова.

Пламя мгновенно освещает бухточку неземным фиолетовым светом.

Деэр завороженно смотрит на него.

— Он пурпурный.

— Это океанская соль, — объясняю я. — Она придаёт огню синий и фиолетовый цвет. Но не вдыхай дым. Он великолепен, но токсичен.

— Значит, смотреть, но не вдыхать? — Деэр кажется удивлённым.

Я киваю.

— Именно. Вместо того чтобы дышать дымом, почему бы тебе не повернуться и не посмотреть на бухту?

Он делает как я прошу, и по его лицу я замечаю, что он впечатлён. Вокруг нас разбросаны небольшие озёрца, в каждом из которых обитают морские жители: растения и моллюски, крабы и водоросли. Вокруг всё кажется волшебным, когда ночь озаряется фиолетовым светом.

— Во время прилива они затопляются. Фактически, нельзя добраться до задней части бухты. Но во время отлива уровень воды понижается, и уже можно зайти туда и увидеть всё, что прячется под водой.

— Это невероятно, — заключает Деэр, обходя и осматривая окрестности. — Неудивительно, что это твоё любимое место. — Он двигается мягко и непринуждённо. Легко.

На самом деле, с ним легко. С каждой проведённой с ним минутой я чувствую, что паника и страх за Финна отступают, а на смену им приходит спокойствие.

Несмотря на всю его утончённость, с ним так же комфортно, как и в своих любимых джинсах. Деэр не осуждает меня. Не высмеивает. Он просто принимает то, что я ему предлагаю, не настаивая на большем.

Пока он стоит на коленях, осматривая озерце, я изучаю его. Сегодня вечером он одет во всё чёрное: чёрную толстовку и такого же цвета джинсы. Грациозность его движений заставляет даже толстовку выглядеть элегантной. Он изящный и утончённый — не то что мальчишки в школе.

И это так необычно, что невольно подкашиваются коленки.

Он поворачивается ко мне, его взгляд тёмный и любопытный.

— Чем тебя расстроил брат?

Меня снова охватывает паника, и какое-то время я смотрю мимо Деэра на океан.

— Мы близнецы. Финн хочет поступать в другой колледж, а я не согласна. Он нуждается во мне.

Деэр разглядывает меня, словно пытается понять. Я даже слышу, как в его голове крутятся шестерёнки. Он открывает рот, но прежде чем успевает что-нибудь сказать, я его перебиваю:

— Ты не понимаешь, — предупреждаю я. — У моего брата проблемы. Психические проблемы. Даже принимая лекарства, он продолжает во мне нуждаться.

И если я хотела его напугать, то у меня ничего не выходит. Деэр всего лишь невозмутимо кивает.

— Это похвально, — говорит он, — что ты так сильно о нём заботишься.

Я вскидываю голову.

— Конечно забочусь, — резко отвечаю я. — А как иначе? Он же мой брат.

Деэр улыбается и примирительно поднимает руки.

— Успокойся, — мягко говорит он. — Я просто высказал наблюдение. Не каждый будет так заботиться о человеке, и неважно, член семьи он или нет.

Я сверлю его взглядом.

— Удручающие мысли. Почему ты вообще здесь? В темноте? Один? — Я бросаю ему его же ранее сказанные слова в попытке сменить тему. Он улыбается в знак признательности за мои усилия.

— Мне было скучно. И я подумал, что отсюда смогу лучше увидеть звёзды.

Он прав. Отсюда действительно можно увидеть звёзды, а на вершине горы их загораживают деревья.

Ему, что же, нравятся звёзды? Может ли он быть ещё совершеннее?

Деэр указывает наверх.

— Вот Пояс Ориона. А вон там… Андромеда. Жаль, что сегодняшней ночью не видно Персея. — Он замолкает и смотрит на меня. — Ты же знаешь их миф?

Слушая успокаивающий ровный голос Деэра, я позволяю себе отгородиться от насущных проблем и сосредоточиться лишь на его тёмных глазах, полных губах и длинных руках.

Я киваю, вспоминая, что узнала об Андромеде на уроке астрологии в прошлом году.

— Да. Мать Андромеды оскорбила Посейдона, и девушка была приговорена к смерти от морского чудовища, но Персей спас её и женился на ней.

Он кивает, довольный моим ответом.

— Да, и теперь они обитают на небе, чтобы напоминать юным влюблённым о ценностях вечной любви.

Я фыркаю.

— Ага. А потом о них сняли банальный фильм, в котором удалось исказить сразу несколько греческих мифов.

Губы Деэра подрагивают.

— Пожалуй. Или, быть может, мы просто не разглядели лежащую в основе идею о вечной любви. — У него забавное выражение лица, и я не могу понять, говорит ли он серьёзно или просто пытается иронизировать, потому что «тебе не понять всей иронии».

— Знаешь, это чушь, — говорю ему я, представляя, как бросаю воображаемые кости. — Я про вечную любовь. Ничто не вечно. Любовь увядает, или влечение, или, быть может, умирают сами люди. В любом случае, любовь в конце концов всегда умирает.

Кому, как не мне, об этом знать. Ведь я же Девушка из похоронного дома. Я вижу это каждый день.

Деэр недоверчиво смотрит на меня.

— Если ты действительно в это веришь, то веришь и в то, что смерть управляет нами, а может, и обстоятельства. Звучит удручающе, Калла. Мы сами хозяева своей жизни.

Кажется, Деэра по-настоящему волнует этот вопрос, и я смотрю на него, вдруг испугавшись разочаровать его, хоть и убеждена в своей правоте.

В конечном счёте, именно я всё время окружена смертью и печальными обстоятельствами. Именно я только что потеряла мать, хотя понимаю, что Земля продолжает вращаться, будто ничего не случилось.

— Я не очень-то верю, что смерть управляет нами, — осторожно поправляюсь я. — Но и ты не можешь отрицать, что в итоге она побеждает. Всё время. Потому что все мы умрём, Деэр. Так что победа за смертью, а не за любовью.

Он фыркает.

— Скажи это бессмертным Персею и Андромеде, поселившимся на небесах.

Я фыркаю в ответ.

— Они вымышленные.

Деэр пристально смотрит на меня, взглядом убеждая принять его точку зрения, и внезапно я с удивлением осознаю, что мы начали говорить о любви, а закончили о смерти. Если дать мне волю, все разговоры будут только на эту тему.

— Извини, — говорю я. — Похоже, рискованно жить там, где живу я. В моём доме всегда присутствует смерть.

— Смерть имеет огромное значение, — признаёт Деэр. — Но есть вещи и поважнее. Если же это не так, то мы впустую тратим время. В этом случае жизнь ничего не стоит. Рискни и прерви её. Ведь всё это значительное «кое-что» — ерунда, если в итоге оно может просто взять и исчезнуть.

Я пожимаю плечами и отвожу взгляд.

— Извини, просто я верю лишь в то, что происходит здесь и сейчас. Это единственное, о чём мы знаем и на что можем рассчитывать. А я не люблю думать о конце.

Деэр снова вглядывается в небо, но он по-прежнему задумчив.

— Сегодня ты кажешься довольно пессимистичной, Калла-Лилия.

Я с трудом сглатываю, понимая, что говорю, как мегера. Измученная, гадкая и озлобленная личность.

— Несколько недель назад погибла моя мама, — говорю я, и слова оставляют царапины на моём сердце. — И мне всё ещё тяжело об этом говорить.

Он замирает, а затем кивает, как будто теперь всё сказанное обретает смысл, и ему очень жаль, ведь в таких случаях полагается сочувствовать.

— О, понятно. Мне жаль. Я не хотел потревожить твою рану.

Я отрицательно мотаю головой и отвожу взгляд, поскольку глаза тут же наполняются слезами, и мне становится неловко. Боже, я когда-нибудь смогу думать об этом без слёз?

— Всё нормально. Ты же не знал, — отвечаю я. — И ты прав. Я, наверное, устала от того, что меня постоянно окружает смерть. Подозреваю, это и сделало меня мерзкой.

Деэр внимательно изучает меня, его глаза сверкают в свете костра, отражая фиолетовое пламя в этих чёрных бездонных глубинах.

— Ты не мерзкая, — произносит он своим ох настолько красивым голосом. — Нисколько.

Его слова заставляют меня потерять нить моих мыслей. И он смотрит на меня так… словно я прекрасна, и он хорошо меня знает. Только я всего лишь Калла, и всё совсем не так.

— Прости, я сегодня такая эмоциональная, — говорю ему. — Обычно я себя так не веду. Просто… столько всего происходит в последнее время.

— Понимаю, — спокойно отвечает он. — Могу ли я что-нибудь для тебя сделать?

Ты можешь снова назвать меня Каллой-Лилией. Ведь это звучит так интимно и знакомо, и заставляет меня чувствовать себя лучше.

Но я лишь качаю головой:

— Сожалею, но нет.

Он улыбается.

— Ладно. Могу я хотя бы проводить тебя до дома?

Моё сердце на секунду ёкает, но идея столкнуться прямо сейчас лицом к лицу с Финном не особо воодушевляет. Поэтому я отрицательно мотаю головой.

— Я пока не готова вернуться, — с сожалением говорю ему. И это чистая правда.

Он пожимает плечами.

— Хорошо, тогда я подожду.

Стук моего сердца отдаётся в ушах, пока я старательно делаю вид, что его слова не вызывают во мне волну трепета. Мы сидим на песке так близко, что я ощущаю тепло, исходящее от его тела, так близко, что всякий раз, когда он шевелится, наши плечи соприкасаются. Я не должна получать столько удовольствия от ощущения его тепла и этих случайных прикосновений.

Но я получаю.

Мы сидим так около часа.

В молчании.

Глядя на океан, небо и звёзды.

Никогда и ни с кем раньше я не чувствовала себя так спокойно, не испытывая неловкости в тишине. Ни с кем, кроме Финна. До этого момента.

— А ты знал, что Леонарда Чианчулли, серийный убийца из Италии, славилась тем, что готовила из своих жертв булочки к чаю и подавала их гостям? — всё ещё глядя на воду, рассеянно спрашиваю я.

Деэр даже бровью не ведёт.

— Нет, потому что странно такое знать.

Внутри меня поднимается смех, готовый вырваться наружу.

— Согласна, так и есть. — Этим знанием вчера поделился со мной Финн.

Деэр улыбается.

— Я обязательно расскажу об этом на следующей же вечеринке.

Теперь уже я не могу сдержать улыбку.

— Уверена, всем понравится.

Он усмехается.

— Ну, как начало беседы — наверняка.

Я не двигаюсь, отчасти потому, что хочу остаться здесь навсегда, невзирая на сырость песка, просочившуюся сквозь мои джинсы, отчего у меня уже мокрая попа.

Но даже несмотря на то, что я не хочу, чтобы это закончилось, темнота вокруг нас стоит такая непроглядная, что поглощает нас. Становится поздно.

Я вздыхаю.

— Мне пора возвращаться.

— Хорошо, — отвечает Деэр низким голосом, и если бы я не знала его лучше, то решила бы, что в нём промелькнуло сожаление. Может, он тоже хочет остаться здесь подольше?

Деэр помогает мне встать на ноги, а затем придерживает за локоть, когда мы переступаем через коряги и озёрца и поднимаемся по тропинке. Так поступает настоящий мужчина, когда провожает женщину до её комнаты. Благородно и по-джентельменски, и это так интимно, знакомо и сексуально, что я в любой момент готова вспыхнуть.

Когда мы подходим к дому, он убирает руку, и я тут же ощущаю потерю его тепла.

Он смотрит на меня сверху вниз, и в его глазах миллион эмоций, которые я не могу распознать, но очень хочу.

— Спокойной ночи, Калла. Надеюсь, тебе стало лучше.

— Да, — шепчу я.

И поднимаясь вверх по лестнице, я понимаю, что на самом деле чувствую себя лучше.

Впервые за шесть недель.

ПрыгайПрыгайПрыгайПрыгайПрыгайПрыгайПрыгайТыГрёбаныйТрусПрыгай.

— Привет, — доносится мягкий голос Каллы с порога моей комнаты.

Я отскакиваю от открытого окна спальни, словно подоконник вдруг охватило огнём. Я видел, как Калла прогуливалась с ним по тропинке, но понятия не имел, что она уже вернулась в дом.

— Привет, — запинаюсь я, отодвигаясь подальше от окна и пытаясь заглушить долбаные голоса, насмехающиеся надо мной. — По поводу недавнего разговора. Ты злишься?

Калла опускается на мою кровать, усаживаясь на ладони. Она в нерешительности смотрит на меня.

— Нет. Я просто волнуюсь. И ты знаешь почему.

Знаю. Всё из-за моего дневника. Мне так же известно, что Калла до сих пор не настучала на меня папе. Потому что знает мой самый большой страх… оказаться запертым.

ТыЗаслужилЦепиЦепиЦепиЦепи.

Я стискиваю зубы.

— Не волнуйся, Кэл. Я понял.

Она так судорожно вздыхает, что я слышу даже со своего места.

— В этом-то и дело. Я не рассказала папе о том, что прочла, поскольку хотела сама убедиться, что с тобой всё в порядке. Что ты в безопасности. Что тебе станет лучше. Если меня вдруг не будет рядом, когда с тобой что-то случится, виновата в этом буду я. А я не хочу жить с чувством вины из-за этого. На мне и так её уже достаточно.

Видя её уязвимость, на сердце становится тяжело.

— Калла, мамина авария произошла не по твоей вине, и ты это знаешь.

Её взгляд такой мрачный, когда она смотрит на меня в ответ.

— Неужели?

— Мы уже сто раз тебе это говорили, Кэл. Ты позвонила ей. Но маме не нужно было брать трубку. Шёл сильный дождь. Ей следовало позволить звонку перейти на голосовую почту. То был её выбор. Не твой. Это она пересекла центральную линию. Не ты.

Калла закрывает глаза.

— В любом случае, я не вынесу, если с тобой что-то случится. Ты понимаешь?

Я с трудом сглатываю.

— Да. Но я обещаю, со мной всё будет нормально.

Она приподнимает бровь.

— Обещаешь?

— Repromissionem, — уверяю её, прекрасно осознавая, что это ложь. Хорошо, что это звучит как правда, потому что я не знаю, как ответить на этот вопрос честно.

Веди себя как нормальный.

Она закатывает глаза.

— Ну вот опять. Легче же произнести всего четыре слога.

Я улыбаюсь.

— Так что ты хотела?

Её глаза расширяются, а затем прищуриваются.

— Я просто хотела тебя проведать. Ненавижу, когда ты сам не свой. От этого я нервничаю.

— Так и не надо нервничать, — говорю я ей. — Всё нормально.

Она кивает.

— Хорошо.

Но Калла не выглядит убеждённой, и я ничего не могу с этим поделать. Уверен, она не верит мне, ведь я знаю её как свои пять пальцев.

— Просто хотела пожелать тебе спокойной ночи, — помолчав, произносит она. — И сказать, что люблю тебя. И если ты вдруг передумаешь, даже в последнюю минуту, то это нормально. Финн, мне ненавистна даже сама мысль о разлуке. Но ещё больше я хочу, чтобы с тобой всё было в порядке. И если это то, в чём ты нуждаешься, я постараюсь смириться.

Глаза Каллы наполняются слезами, и она отводит взгляд, но я протягиваю руку и накрываю её ладонь своей. Она смотрит на меня, её подбородок дрожит.

— Всё будет хорошо. — Мой голос звучит уверенно. Убедительно. — Со мной всё будет хорошо.

Она кивает.

— Reprommissionem? — Её голос по-прежнему дрожит.

— Обещаю.

Солги.

Океанский бриз развевает его волосы, и Деэр улыбается в лучах солнца. Его улыбка сверкает, и я хихикаю над тем, что он сказал.

Я тянусь к нему, и он сгребает меня в охапку, прижимая ближе.

— Ты меня в могилу сведёшь, — произносит он, припадая к моей шее и губами касаясь кожи.

— Почему? — удаётся выдохнуть мне, мои ладони прижаты к его груди. От него пахнет лесом.

— Потому что ты гораздо лучше, чем я того заслуживаю.

Я просыпаюсь с чувством изумления, потому что «алло!» Я совсем не лучше, чем он того заслуживает. Должно быть, моё подсознание под влиянием транквилизаторов, но, несмотря на это, мои сны просто райские.

Я принимаю душ и спускаюсь вниз на поздний завтрак — ранний обед. Выбор продуктов в кладовой невелик.

— У нас закончились лимоны для приготовления лимонада, — сообщаю я папе, пока мы уминаем хлопья. — А также мясо для сэндвичей, соус для спагетти, хлеб, молоко… в сущности всё, из чего можно приготовить ужин. — Он равнодушно кивает, и я вздыхаю.

У меня такое чувство, что он ускользает. Словно с каждым днём его всё меньше и меньше заботят реальные жизненные вопросы, и он всё больше погружается в скорбь о маме. Разумеется, его волнует работа. Но это не новость. Он всегда был трудоголиком. По правде говоря, этим он и был занят в ночь смерти мамы. Забирал тело из города.

Я заставляю себя переключить внимание на что-то другое — что угодно, кроме этого.

— Я сегодня собираюсь в магазин, — сообщаю ему, вставая и потягиваясь. — Ты не знаешь, где Финн?

Папа продолжает сидеть, уткнувшись в газету, но всё же достаёт бумажник и протягивает его мне.

— Нет.

Я снова вздыхаю.

— Ладно. Что ж, если увидишь, передай ему, что я вернусь позже.

Я подхватываю его кошелёк и выскальзываю за дверь, благодарная за возможность оказаться подальше от его пустого выражения лица. Знаю, мы все справляемся по-разному, но, боже…

Полуденное солнце поблёскивает на мокрой дороге, когда я съезжаю на машине вниз с горы. На деревьях щебечут птицы, и я опускаю окна, чтобы впустить свежий воздух. Делаю глубокий вдох и пританцовываю на месте, когда по радио начинает играть весёлая песня.

«Спасибо, господи», — шепчу я про себя. В последние дни я совсем не чувствую себя счастливой, поэтому стараюсь извлекать радость отовсюду, откуда только могу. Нагнувшись, я прибавляю громкость, и музыка заполняет собой автомобиль, и всё, что я слышу и чувствую, — это счастье.

Я отвожу взгляд от дороги всего лишь на секунду.

На один краткий миг.

И когда снова смотрю вперёд, на середине дороги сидит крошечный зверёк. Всё происходит так быстро, что я вижу только два смотрящих на меня зелёных глаза и серый мех, и сильно дёргаю руль, чтобы избежать столкновения.

Автомобиль с грохотом съезжает с дороги, и я ударяю по тормозам, колёса скользят по грязному гравию обочины.

Я резко торможу, заскользив в шаге от края, но продолжаю сидеть, охваченная ужасом и оцепенением. Я не могу дышать, неподвижно сидя и разглядывая край обрыва, и вдруг мне мерещится, что он очень близко. Словно я могла бы сорваться со склона, совсем как мама.

Ко мне возвращается способность дышать, и я судорожно хватаю ртом воздух, сердце трепещет в груди, я слышу её крики и звуки визжащих шин, вижу дождь той ночи и пар, поднимающийся от дороги. Эти картины кружатся вокруг меня, словно заезженные фрагменты из фильма, повторяющиеся вновь и вновь, и я не могу их остановить. Я зажимаю уши руками, пытаясь заглушить крики, а моя грудь всё сжимается и сжимается.

У меня сердечный приступ.

Но нет.

Должно быть, это паническая атака.

Я паникую.

Не могу дышать.

Я распахиваю дверь автомобиля, и раздаётся громкий рёв. Выкарабкиваюсь из машины и сгибаюсь, стараясь дышать изо всех сил, и терплю неудачу: мои руки на коленях, рот открыт в безуспешной попытке вдохнуть.

— Встань, — быстро произносит спокойный голос. — Если не можешь дышать — встань.

Я встаю, выгибая спину и уперев руки в бёдра, лицо обращено вверх к солнцу.

Один.

Два.

Три.

Четыре.

На счёт «пять» я могу сделать небольшой вдох.

На шестой глубоко вдыхаю.

На седьмой я в состоянии повернуть голову, чтобы посмотреть, кто рядом со мной.

Передо мной стоит Деэр, в его тёмных глазах читается беспокойство, его гибкая фигура застыла возле моей машины. Как будто он боится подойти ко мне, словно я дикое животное, готовое атаковать.

— Извини, — говорю я ему, а мои лёгкие всё ещё трепещут. — Я не знаю, что произошло.

Он делает шаг вперёд, его глаза настороженны и обеспокоены.

— Ты в порядке?

В порядке ли я?

Я оглядываюсь вокруг: на свою машину, на открытую дверь автомобиля, на то, как только что потеряла самообладание прямо посреди улицы. Но киваю, потому что не могу сделать ничего другого.

— Да. Я просто… на дороге кто-то был. Я чуть его не сбила. Думаю, это мог быть котёнок. Может быть, я его всё-таки сбила. Всё произошло так быстро, я не знаю.

Я снова сгибаюсь, и Деэр тянет меня вверх.

— Встань, — напоминает он. — Такое положение раскрывает твою диафрагму.

Верно. Потому что я теряю самообладание и не могу дышать. И в эту минуту я осознаю: вот так, должно быть, Финн всё время себя чувствует. Таким сумасшедшим, таким беспомощным.

— Прости, — бормочу я, моя рука тянется обратно к крылу автомобиля в поисках опоры. Деэр склоняет голову набок, он так спокоен, несмотря на мою панику.

— За что?

— За то, что разваливаюсь на части, — шепчу я. — Не знаю, что со мной не так.

Он невозмутим.

— Расскажи мне, что случилось, — мягко предлагает он, теперь его рука покоится на моей спине, слегка растирая место между лопаток и напоминая мне дышать.

— Я же сказала… Я ехала вниз с горы и свернула в сторону из-за кошки. Я… не знаю, почему запаниковала.

— Может, потому что твоя мама недавно погибла в автокатастрофе? — мягко подсказывает Деэр, мягче, чем я ожидала от него. — Может быть, именно это тебя испугало?

— Не знаю, — признаюсь. — Я просто постоянно слышу её крик. Она… я разговаривала с ней по телефону, когда она умерла.

Я шепчу это как признание, поскольку знаю, что я и есть причина её смерти. Деэр не опускает взгляд и в очередной раз не осуждает.

— Это ужасно.

Я киваю.

— Да.

Внезапно я осознаю, что рёв, который я слышала минуту назад, исходил, конечно же, не от двери автомобиля. Это был мотоцикл Деэра.

— Ты собирался в город? — интересуюсь я, отчасти из вежливости, отчасти из подлинного любопытства, но в основном просто чтобы сменить тему.

Он качает головой.

— Нет. Я ехал обратно. Возвращал книгу в библиотеку.

Не уверена, на что я больше обратила внимание: на тот факт, что он читает, или что он поднимался вверх по холму, а я ехала вниз, прямо как в ночь смерти мамы.

Она поднималась вверх, а кто-то съезжал вниз.

— Мы могли столкнуться, — осознаю я, и по спине пробегает холодок.

Деэр выглядит сбитым с толку, его полные губы приоткрываются.

— Что?

Я качаю головой.

— Извини. Я просто… я счастлива, что вырулила на обочину, а не на середину дороги. Иначе ты мог бы в меня врезаться.

Это нездоровая мысль; что, чёрт возьми, со мной не так?

Деэр пристально смотрит на меня, вероятно, беспокоясь, что находится рядом с какой-то психопаткой, но хорошо это скрывает.

— Но не врезался, — подмечает он. — С нами обоими всё хорошо.

А так ли это?

— Да ты дрожишь, — просто говорит он. И с этими словами растирает мои руки, и, не знаю каким образом, я оказываюсь в его объятиях. И это ощущается таким правильным, нормальным и настолько чертовски прекрасным, словно я очутилась в одном из своих снов.

На секунду он замирает, а затем позволяет мне стоять так, прижавшись лбом к его рубашке, в то время как он поглаживает мою спину. Его аромат такой успокаивающий… такой древесный, мужской и совершенный. Он пахнет точно так, как я и мечтала. Я вдыхаю аромат, а затем всхлипываю и только тогда понимаю, что плачу.

Я сегодня совершенно разбита.

Должно быть, он считает меня сумасшедшей.

— Мне так жаль, — наконец извиняюсь я, отходя от него. — Не знаю, что со мной такое.

— Тебе многое пришлось пережить, — понимающе говорит он. — Это любого выбило бы из колеи.

А у любого тоже был бы приступ панической атаки посреди дороги, плакал бы он в объятиях красивого парня, с которым только познакомился?

Я смотрю на него.

— Ты, должно быть, думаешь, что я чокнутая.

Он мрачно качает головой.

— Нет.

— Потому что это не так, — настаиваю я.

Его рот подрагивает.

— Конечно нет.

Теперь уже я посмеиваюсь над нелепостью этой ситуации.

Я смотрю на него, и почему-то он кажется настолько не к месту здесь, среди природы, с его стройным, точёным телом и чёрными глазами.

— Ты видел котёнка? — меняю я тему.

Он отрицательно качает головой.

— Я видел только пыль от твоих шин на обочине.

Теперь я обеспокоена, потому что не хочу быть ещё и убийцей кошек вдобавок ко всему прочему. Деэр замечает выражение моего лица и спешит меня обнадёжить, вероятно, потому, что не хочет, чтобы я снова на нём плакала.

— Пойду поищу его, — быстро говорит он мне. — Почему бы тебе не поехать домой, чтобы не стоять на обочине?

Я колеблюсь.

— Мне следует подождать тебя. Ты же делаешь это ради меня, в конце концов.

Он улыбается широкой, яркой улыбкой.

— Ты можешь отплатить мне в другой раз. А сейчас тебе следует убраться с дороги.

— А как же продукты? — шепчу я, уже направляясь обратно к машине.

— Мы купим их позже.

Мы.

Немного потрясённая, я завожу машину, разворачиваюсь в три приёма и направляюсь обратно к дому. Я всё ещё испытываю растерянность, когда пересекаю двор и опускаюсь в кресло в ожидании Деэра.

Двадцать минут спустя на подъездную дорожку возвращается мотоцикл Деэра.

Он с пустыми руками.

— Я не смог ничего найти, — кричит он, слезая с мотоцикла и лениво приближаясь ко мне. — Мне кажется, ты видела енота или другое животное.

Я медлю, пытаясь представить животное, которое видела.

— Он казался слишком маленьким для енота, — возражаю я.

— Может, это был детёныш, — предполагает он.

Или, может, я просто спятила, и там вообще никого не было. Но, конечно же, я этого не говорю.

— Спасибо, что поискал, — наконец произношу я, опуская взгляд к его ногам. Его ботинки покрыты росой и крошечными обрывками листьев. Он действительно забрался на гору, чтобы посмотреть.

— Хочешь прямо сейчас съездить за продуктами?

Я неохотно киваю, почему-то страшась идеи снова съезжать вниз с горы.

Деэр смотрит на меня.

— Хочешь, я тебя подвезу?

Я резко вскидываю голову.

— Хочешь поехать со мной?

Он улыбается.

— Мне нужен шампунь. Буду рад подвезти, если хочешь.

— А разве ты не хотел почитать или что-то ещё?

Он закатывает глаза.

— Я читаю по ночам, когда пытаюсь заснуть. В данный момент я совершенно свободен. По правде говоря, сегодня вечером я тоже буду свободен.

От одной только мысли о Деэре, лежащем в своей постели, растянувшись во весь рост, обнажённом, с мерцающими в лунном свете мышцами, к моим щекам приливает жар. Я резко перевожу взгляд на Деэра, сосредотачиваясь на реальности, а не на Деэре и его постели.

Он ухмыляется. Брось мне вызов.

— Возможно, нам следует сосредоточиться на настоящем, — беспечно предлагает он, словно зная, что только что разделся в моём воображении. Я внутренне вспыхиваю, а затем киваю.

— Да. Пожалуй, мне лучше купить кое-какие продукты.

Я бросаю ему ключи, и мы едем вниз с горы.

Мы.

Деэр и я.

Это волнующая мысль, которая на мгновение отвлекает меня от грусти.

Что само по себе чудо.

ТыЖалкоеЖалкоеЖалкоеОправдание, шипят голоса, и я стискиваю зубы и обвожу слова, рисуя лица, а потом перечёркиваю их каждый раз, когда голос что-то говорит. Вскоре страница заполнена каракулями.

Калла ушла, и я не знаю, где она, и впервые за несколько недель остаюсь один.

Мне это не нравится.

Мне это не нравится.

Во дворе раздаётся рёв мотора, и я подхожу к окну, выглядывая вниз. На краю лужайки стоит парень. Калла пристально смотрит на него снизу вверх, её рука так близко к его груди.

ПрочьОтНеё.

Прочь.

Поражённый и в ужасе, я смотрю, как моя сестра улыбается.

Как будто она его знает. Словно ей там самое место, улыбаясь вместе с ним.

Я один, а она там.

Это неправильно.

Это неправильно.

Я снова стискиваю зубы, потому что это не так. Моя сестра взрослая и может делать то, что хочет, и, очевидно, для неё это нормально — улыбаться парню.

Но не ему, протестуют голоса, и их так много, что я их даже не различаю. Есть в нём что-то такое, что-то неправильное, что-то, что он скрывает.

Он скрывает.

ТыНеМожешьРассказатьЕйОнаТебеНеПоверит. Впервые я с ними согласен. Калла ни за что не поверит мне, если я озвучу своё подозрение, потому что у меня нет никаких доказательств.

У меня есть только ощущения.

А все мы знаем, что я сумасшедший.

Я перебираю миллион различных видов соусов для пасты и останавливаю выбор на одном, перед тем как обнаруживаю Деэра в отделе шампуней.

Уже на полдороге к нему, мой взгляд падает на «Dove», марку шампуня, которым пользовалась моя мама. Я почти ощущаю запах её волос в тот момент, когда она обнимала меня, и моё горло сжимается. Я демонстративно отворачиваюсь, поскольку именно так мне приходится поступать, когда что-то вызывает у меня воспоминания. Мне приходится их игнорировать и оставлять на потом. Потому что я не могу иметь с ними дело прямо сейчас.

— Готов? — спрашиваю я Деэра. Он кивает, а затем оглядывает мою нагруженную тележку.

— Хорошо, что мы взяли твою машину, а не мой мотоцикл, — замечает он. Мне бы следовало рассмеяться, но я не хочу объяснять, как ускользает мой отец и что в нашем доме закончились все мыслимые продукты. Поэтому я не смеюсь.

Вместо этого мы расплачиваемся на кассе, загружаем покупки в багажник и отправляемся домой.

Но как только мы выезжаем на дорогу, Деэр поворачивается ко мне.

— Я бы с удовольствием выпил. А ты?

Мне кружит голову тот факт, что он считает меня достаточно взрослой для выпивки, но я отрицательно мотаю головой.

— Мне нет двадцати одного, — робко отвечаю ему, но, по правде говоря, почему я смущаюсь? Мой возраст — не моя вина.

Деэр непринуждённо улыбается.

— Я имел в виду содовую, малолетка.

— О. Ну, я знаю одну кофейню. И у них есть газировка.

— Так тому и быть, — театрально заявляет он, словно он у штурвала межгалактического космического корабля «Энтерпрайз»[11].

— Ты же не трекки[12], правда? — спрашиваю я, испугавшись, что наконец-то, возможно, нашла изъян в этом, казалось бы, идеальном парне, когда сворачиваю вниз по узкой уличке города. Он искоса поглядывает на меня.

— Что это такое?

— Ты же из Англии, а не с Марса, верно? — уточняю я. — Трекки. Тот, кто устраивает марафон из просмотра «Звёздного пути» и ходит на их съезды, одетый в эвока. Ты же не такой. Надеюсь.

— Я ведь могу и обидеться, — серьёзно говорит он. — Во-первых, эвок из «Звёздных войн», а не из «Звёздного пути». Любой настоящий трекки знал бы это.

Он замолкает, и я потрясена, потому что, божечки, этого не может быть.

— А ещё, оказывается, ты не такого уж высокого мнения обо мне. Я не трекки, а ярый ктовиан[13]. Не думаю, что могу быть и тем и другим.

«Доктор Кто», Англия, ну конечно. Я криво улыбаюсь и заезжаю на парковку.

— Я только что сознался в своём тайном увлечении, — говорит он, положив руку на ручку двери. — Теперь твоя очередь. Какое увлечение у тебя?

Честно говоря, я не думала ни о каких увлечениях в течение шести недель.

— Хм. — Мечтать о тебе. — Мне нравятся «Арктик Манкис».

Он издаёт громкий смешок, когда я называю британскую группу, и вылезает из машины, обходя вокруг, чтобы открыть дверь с моей стороны, пока я всё ещё вожусь с ремнём безопасности. Я поднимаю на него глаза, очарованная его манерами.

— Я постараюсь не обращать на это внимания, — официально заявляет он, когда я проскальзываю мимо него, по пути вдыхая запах его одеколона.

Он также открывает для меня дверь в кофейню, где мы ждём своей очереди на новомодном конвейере. Он смотрит на меня.

— Это и есть то, во что, я боюсь, превратится больничное кафе, — спокойно произносит он, словно делясь секретом. Я киваю совершенно серьёзно.

— Да. Повод для беспокойства действительно есть.

Я представляю стерильную больничную обстановку, окутанную криками из психиатрического отделения, и хихикаю.

— Очень большой повод.

Деэр приподнимает брови.

— Рад, что мы сходимся во мнениях.

Мы покупаем содовую, но, вместо того чтобы направиться к машине, Деэр идёт к столику.

— Не возражаешь, если мы присядем ненадолго? Уверен, за несколько минут с нашими продуктами в машине ничего не случится.

— Хорошо.

Я сижу напротив него, играя соломинкой, и мы пристально рассматриваем друг друга. Через минуту он улыбается, и я решаю, что его улыбка может стать моим новым любимым пунктиком.

А потом сразу же чувствую вину за то, что у меня есть что-то любимое.

Моя мама мертва, и это я её убила. Мне больше не позволено наслаждаться жизнью.

Я поглядываю на него со старательно скучающим видом, не обращая внимания на то, как маленькие пальчики скручивают мой живот, заставляя его снова и снова переворачиваться, в то время как Деэр смотрит на меня, а его серебряное кольцо поблёскивает в лучах солнца.

Что такого в этом одном движении, в этой одной маленьком вещице, что напрочь засела в моей голове? Это так нелепо. Такая глупость, чтобы на ней зацикливаться.

— Задавай уже свой вопрос, — наконец-то говорит Деэр, нарушая молчание. — Я знаю, ты хочешь.

— Нет, не хочу, — невозмутимо отвечаю я.

— Врёшь.

Я вздыхаю.

— Возможно.

Его лукавой ухмылки достаточно, чтобы послать через меня нервную дрожь.

— Ну же, спрашивай.

— Хм, дай-ка подумать. Как долго ты здесь пробудешь? — непринуждённо спрашиваю, словно не я умираю от желания узнать ответ.

Он пожимает плечами.

— Пока не уверен.

Я пристально смотрю на него.

— Это не ответ.

— Ответ, поскольку это правда.

— Но порой правда бывает обманчива, — бросаю я, и его это буквально отрезвляет.

— Что ты хочешь этим сказать? — спрашивает он несколько оборонительно. Хм-м. Интересная реакция.

— Я просто имела в виду, что временами правда настолько безумна, что не кажется реальной. Как, например, твоё заявление, что ты не знаешь, как долго здесь пробудешь. Ты должен это знать.

Теперь он смотрит на меня с весельем.

— Но я не знаю.

— Ты меня разочаровываешь, — говорю я ему. Он усмехается. — Тогда хотя бы приблизительно.

— Прекрасно, — произносит он, выглядя довольным. — Раз ты беспокоишься о моём отъезде, я сделаю предположение. Полагаю… я пробуду здесь столько, сколько потребуется.

— Столько, сколько потребуется? — переспрашиваю я.

Он пожимает плечами.

И мне хочется вцепиться ему в горло.

— Ты и вправду разочаровываешь, — отвечаю я.

Он смеётся.

— Я слышал это и раньше, — признаётся он.

— Готова поспорить, — ворчу я.

Он смеётся, и звук его смеха отдаётся в моих рёбрах, наполняя живот теплом. Теплом, которого я не заслуживаю чувствовать. Я пытаюсь отмести чувство вины, затолкать его подальше, но оно продолжает возвращаться, присутствовать во всём, что я делаю.

Не имеет значения, что именно.

И абсолютно точно я не должна сидеть здесь, наслаждаться жизнью.

Я не должна фантазировать об этом сексуальном мужчине, мечтать о нём, желать быть с ним. Я этого не заслуживаю. Я крепко зажмуриваюсь, а когда открываю глаза, то замечаю что-то на ботинках Деэра, смешанное с травой со склона горы.

Кровь.

— Э-э. Что это? — натянуто спрашиваю я, потому что уже знаю ответ.

Его взгляд следует за моим указательным пальцем, а затем встречается с моими глазами.

— Это кровь. Я и не знал, что испачкался.

— Чья она? — Мои слова звучат спокойно, гораздо спокойнее, чем моё бешено колотящееся сердце.

— Енота, — вздыхает Деэр.

Мои глаза встречаются с его глазами.

— Я его сбила, не так ли?

Он медленно кивает.

— И убила?

Он снова кивает.

— Он мёртв.

— Почему ты не сказал мне раньше? — Теперь мой голос дрожит, и я изо всех сил стараюсь его контролировать.

Его тёмный взгляд не дрогнет.

— Потому что мы ничего не можем с этим поделать. Он мёртв, и я уверен, что смерть была мгновенной. Он не страдал, да и мне не хотелось, чтобы ты из-за этого переживала. Прости. Мне следовало просто рассказать тебе.

О боже. Я угроза для общества. Знаю, это всего лишь енот, но у него была жизнь, а потом он столкнулся со мной, и теперь он мёртв.

— Нам пора, — тихо говорю я, отодвигаясь от стола и направляясь к двери, не дожидаясь его ответа. Но Деэр следует за мной, и когда мы доходим до машины, оборачивается и смотрит на меня в замешательстве.

— Я что-то сделал не так?

— Конечно нет, — устало отвечаю я. — Совсем ничего. Мне просто нужно возвращаться. Уверена, мой брат гадает, где я пропала.

Я никогда не оставляла его одного на столь длительное время.

На сей раз машину веду я, поскольку должна вести себя как обычно. Мне следует выкинуть из головы то, что случилось этим утром. Падаешь с лошади — забираешься на неё обратно. Твоя мама погибает в аварии — тебе снова придётся сесть за руль.

Когда мы оказываемся напротив похоронного дома, я заглушаю мотор, и Деэр выпрыгивает из авто, хватая восемь пакетов с продуктами, в то время как я несу четыре.

— Тебе не обязательно заносить их в дом, — говорю я ему, когда мы вваливаемся через заднюю дверь. Он не отвечает, а просто направляется прямиком в кухню, как будто это его дом, словно он бывал здесь раньше.

Я с любопытством следую за ним, наблюдая, как он начинает разгружать пакеты, ставит молоко в холодильник и шагает прямо туда, где обычно находится сахар, выкладывая его на место.

— Откуда ты знаешь, куда всё складывать? — глупо спрашиваю я, наблюдая, как он убирает хлеб. — Ты не похож на человека, который хорошо ориентируется на чьей-либо кухне, не говоря уж о моей.

Деэр останавливается, приподняв бровь.

— Здесь написано «хлебница», — показывает он.

Я вспыхиваю.

— А остальное — здравый смысл, — добавляет он, открывая шкафчик над плитой и убирая соль.

И всё же. Он передвигается с такой осведомлённостью.

Я… выдумываю невесть что, решаю я. Конечно же, выдумываю.

Когда всё расставлено по местам, Деэр облокачивается о стойку.

— Сегодня было весело, — говорит он мне, его глаза сверкают, а тело вытянуто во весь рост.

Я киваю.

— Спасибо, что свозил меня в город.

Он улыбается.

— Обращайся в любое время.

Деэр направляется к двери, а затем останавливается и оборачивается.

— Я серьёзно, — добавляет он. — Мне бы хотелось сделать это снова. Съездить и выпить с тобой содовой, я имею в виду.

Он так красив, вот так стоя в моих дверях и омываемый лучами солнечного света. Я с трудом сглатываю, пытаясь проглотить комок вины в горле. Всем своим существом мне хочется сказать «да».

Но я не могу.

— Я… э-э… — Я этого не заслуживаю. — Не знаю, смогу ли. Я нужна брату.

Я отворачиваюсь, потому что мои глаза наполняются слезами и горят, да и веду я себя нелепо, и мне не хочется, чтобы Деэр снова увидел меня плачущей.

Голос Деэра раздаётся прямо позади меня, на расстоянии полушага:

— Калла, посмотри на меня.

Я демонстративно пялюсь на ореховые шкафчики, стараясь не позволить пролиться горячим слезам, поскольку, как бы сильно я ни старалась их сдержать, слёзы всё продолжают наворачиваться на глаза.

Одна капля срывается, стекая вниз по щеке.

Деэр разворачивает меня к себе, а затем опускает руку и всматривается мне в глаза. Он настолько полон решимости, настолько серьёзен. Большим пальцем он вытирает мои слёзы.

— Ты тоже заслуживаешь жить, — говорит Деэр ровным голосом. — Ты можешь заботиться о Финне и при этом не забывать о себе.

Я этого не заслуживаю.

— Ты не понимаешь, — начинаю я, а потом решаю, что покажусь чокнутой, если попытаюсь объяснить. — Ты не можешь так говорить, потому что не знаешь меня, — вместо этого произношу я резким и натянутым голосом.

Деэр проводит рукой по волосам, и его глаза сверкают подобно обсидиану.

— Думаю, так и есть.

А затем он резко разворачивается и выходит, его плечи широко расправлены, когда он большими шагами пересекает лужайку, уходя подальше от меня.

Что-то беспокоит меня, пока я вытираю столешницы, и только когда выключаю свет и вхожу в большую залу, я понимаю, что именно.

Он ведёт себя так, словно я его разочаровала.

Хотя понятия не имею чем.

Я не видела Деэра несколько дней, что странно, поскольку теперь он живёт здесь. Но не настолько странно, учитывая, что я каким-то образом разочаровала его.

Я слышала рёв его мотоцикла по утрам, а затем поздней ночью, когда он возвращался домой, но сама не видела Деэра в течение семидесяти двух долгих часов.

— Интересно, куда он уезжает каждый день? — размышляет Финн за завтраком, когда мы слышим рёв спускающегося с горы мотоцикла.

Отец пожимает плечами.

— Не знаю. Да мне это и не важно. Он оплатил аренду за три месяца вперёд, поэтому, что касается меня, то этот парень мне не интересен до сентября.

За три месяца вперёд? Это интересно. Я жую печенье, обдумывая полученную информацию. Именно на такое время он здесь остаётся?

Я чувствую, как Финн наблюдает за мной, ожидая моей реакции, но я и ухом не веду. По какой-то причине я не хочу, чтобы он знал, сколько времени я провожу в мечтах о Деэре ДюБри, и как в течение трёх ночей лежала в постели, одержимая его голосом и тем, на что бы это было похоже, если бы он нашёптывал в моё ухо в темноте.

— Хочешь чем-нибудь заняться сегодня? — спрашивает Финн, сделав глоток апельсинового сока. Я пожимаю плечами.

— Конечно. Например, чем?

Он смотрит на меня поверх кромки стакана.

— Может, мы могли бы сходить на кладбище?

И с этими простыми словами возникает ощущение, что он наступил мне на солнечное сплетение, выдавливая весь, до последней крупицы, кислород.

— И зачем бы нам делать это сегодня? — удаётся выдавить мне сквозь сжатое горло. Наш отец необычайно молчалив, наблюдая за нашим диалогом.

Финн поднимает взгляд на меня.

— Потому что мы ещё там не были. Я не хочу, чтобы мама думала, будто мы её забыли.

Поперхнувшись, папа подхватывает свою тарелку (которая, кстати, является одной из набора шестнадцати идеальных фарфоровых тарелок с их свадьбы), прежде чем броситься вон из кухни. Я свирепо смотрю на брата.

— Мама мертва. Она ни о чём не думает.

Взгляд Финна не дрогнет.

— Ты этого не знаешь. Ты понятия не имеешь, что она видит или не видит. Ну так как, ты хочешь навестить её сегодня?

В его голосе слышатся суровые нотки, что-то строгое и осуждающее. Я с трудом сглатываю, поскольку совсем к этому не готова.

— Я не могу… пока, — наконец-то тихо выдаю я. И хотя его голубые глаза смягчаются, он не отводит взгляда.

— Не думаю, что со временем станет легче, — отвечает он.

Я отрицательно качаю головой.

— Я на это и не надеюсь. Просто… я не готова. Ещё нет.

— Ладно, — сдаётся Финн. — Чем ещё ты бы хотела сегодня заняться?

Я смотрю в окно, мой взгляд мгновенно устремляется к воде.

— Я соскучилась по крабовым ножкам.

Финн улыбается, той ленивой улыбкой, которую я так люблю.

— Тогда — ловля крабов.

Так что я сваливаю посуду на кухне и поднимаюсь наверх, чтобы переодеться в старую поношенную одежду и шляпу для защиты своей белоснежной кожи от солнца. С Финном я встречаюсь в фойе.

— У тебя есть солнцезащитный крем в той штуковине? — Финн поглядывает на мою гигантскую пляжную сумку.

Я киваю.

— Конечно.

Мы направляемся к тропе, ведущей к пляжу, затем перелезаем через камни и заросли водорослей, чтобы добраться до шаткого пирса. Наша маленькая лодка плавно покачивается на привязи, её сереющие бока выцвели на солнце.

Когда мы ступаем на борт, я слизываю солёный воздух со своих губ, а лёгкий ветерок отбрасывает волосы с лица. В грузовой отсек уже загружены ловушки для крабов, и Финн поднимает якорь, чтобы мы могли отплыть в бухту.

Солнце проникает сквозь тонкий материал моего рукава, и я представляю, что даже сейчас образуется ещё больше веснушек, но меня это не волнует. Всё, о чём я забочусь, — движение по воде через водную зыбь и дальше в океан.

Финн наклоняется и хватает дырявый котелок, выбрасывая его за борт. Оранжевый буй покачивается на волнах, помечая нужный участок, а мы двигаемся к следующему и сбрасываем ещё один. В общей сложности мы опускаем пять котелков, а потом дрейфуем дальше по течению в море и расслабленно лежим на корпусе лодки, загорая на солнце.

Я смотрю на небо, на его синеву и наблюдаю, как белоснежные облака резвятся друг с другом, подпрыгивая, растягиваясь и паря в воздушном пространстве. Это заставляет меня задуматься, а там ли рай? И существует ли он вообще? Такие мысли приходят мне в голову, разумеется, из-за мамы. Потому что она всегда присутствует в глубине моего сознания. И потому что этим утром Финн сорвал пластырь с этой раны.

— Может быть, рай — это другое измерение, — размышляю я вслух. — Может быть, люди существуют там прямо сейчас, ходят и разговаривают рядом с нами, а мы просто не можем их видеть. И, возможно, они так же не могут видеть нас.

Финн лежит на спине, руки сложены за головой, глаза закрыты.

— Я думаю, они нас видят.

— То есть ты, безусловно, считаешь, что рай существует? — с сомнением спрашиваю я. — Как ты можешь быть в этом уверен?

— Я и не уверен, — отвечает он. — Но я в это верю. И мама верила.

Это привлекает моё внимание, и я пристально смотрю на него.

— Откуда ты знаешь?

Он не обращает внимания на мой встревоженный тон.

— Потому что как-то раз она сама мне рассказала. Мама любила книги из серии «Куриный бульон для души», помнишь?

Конечно же, я помню.

— В прошлом году она купила мне «Куриный бульон для души подростка»[14] и положила её в мой рождественский чулок.

А я хотела подарочную карту iTunes.

Финн улыбается, не открывая глаз.

— Ну, она положила «Куриный бульон для скорбящей души» в фойе зала ожидания. Я прочёл её однажды, когда мне было скучно, и она застукала меня за этим.

Я хихикаю, поскольку могу только вообразить, какой счастливой она, вероятно, была… думая, что наконец повлияла на литературный вкус Финна. Она обожала эти чёртовы книги.

— Одна из историй была о загробной жизни. Что-то такое. Она была её любимой.

Финн замолкает, и я жду.

И жду.

— И? — подсказываю я. Он открывает один глаз.

— И? О, ты хочешь услышать историю?

Я закатываю глаза.

— Естественно.

— Отлично. — Финну явно это скучно, но он уступает мне. — Давным-давно жила-была колония водяных жуков. Они были замкнутой колонией, семьёй. Куда шёл один, туда же отправлялись и остальные. Но время от времени кто-то один отбивался от толпы, заползал на кувшинку водяной лилии и никогда больше не возвращался. Это была великая тайна для семейства водяных жуков. Они не могли понять, что случалось с членами их семьи или почему те исчезали. Они часто говорили об этом и беспокоились, но никак не могли разгадать эту загадку.

Финн открывает глаза и смотрит на воду, мимо меня, мимо волн в самую глубь горизонта. Он устремляет взгляд вдаль, в сторону красного маяка, пеликанов, ныряющих за своим ужином вокруг него, и волн, разбивающихся о скалы.

— Ну так вот, однажды очередной водяной жук взобрался на лилию, привлечённый туда неведомыми силами внутри него, силами, которые он не понимал и не мог контролировать. И, сидя там, на солнце, он превратился в прекрасную стрекозу. Сбросил свою кожу водяного жука и расправил радужные крылья, которые поблёскивали в лучах солнечного света. Крылья настолько большие и сильные, что он мог летать в воздухе, делая петли в небе.

— Новоиспечённая стрекоза была в восторге от своего нового тела и думала про себя: «Мне нужно вернуться и рассказать остальным. Они должны узнать о том, что происходит, и перестать бояться этого». Поэтому она полетела вниз и спикировала в воздухе прямо к воде. Но, к сожалению, не могла опуститься ниже поверхности воды, туда, где плавали водяные жуки. В своём новом обличии стрекоза больше не могла общаться со своей семьёй. Однако она оставалась спокойной, поскольку знала, что однажды вся её семья тоже преобразится и они снова будут вместе.

Финн замолкает и смотрит на меня.

— То же и с раем. Люди умирают, отправляются в другое место, лучшее место, но больше не могут с нами общаться, поскольку пребывают в другой форме. Но это не значит, что такого не бывает. И что однажды мы сами не узнаем об этом.

Моё горло сжимается, и я откашливаюсь.

— И мама в это верила?

Финн кивает.

— Да. Это она мне рассказала.

Прекрасная история, которая навевает желание плакать, а ещё она заставляет меня совсем чуть-чуть обижаться на Финна за то, что он разделил этот момент с мамой, а я — нет. Но я отталкиваю эти иррациональные мысли. Достаточно и того, что теперь я знаю.

Некоторое время мы плывём в тишине, и я вожу пальцами по воде.

Проходит, по меньшей мере, час, прежде чем Финн снова заговаривает:

— Нам нужно сходить на кладбище, ты же знаешь.

Я киваю.

— Хорошо.

Он приподнимает бровь.

— Хорошо?

Я снова киваю.

— Ага. В ближайшее время.

Финн улыбается, настоящей улыбкой, и мы плаваем ещё час без какой-либо цели, прежде чем он наконец направляет штурвал в сторону первой ловушки для крабов. Когда мы приближаемся, я перегибаюсь через борт и затаскиваю котелок, втягивая мокрую цепь в лодку. Ловушка для крабов пуста. Но не следующая, так же, как и последующая. В конечном итоге мы поймали пять крабов — хороший улов за день.

В животе урчит при одной только мысли, как я макаю ножку в сливочное масло и отправляю её в рот.

Мы плывём вглубь материка, и Финн направляет лодку в слип[15], в то время как я запихиваю свою шляпу под скамью, а затем перекладываю крабов в ведро. Их лапки издают скребущие звуки, скользя по пластику, и я всего на один короткий момент позволяю себе почувствовать себя виноватой, поскольку позже собираюсь бросить их в кипящую воду.

— Какого чёрта? — бормочет Финн, уставившись вперёд, мимо тропинки, за макушки деревьев на поляну позади гостевого домика. Я прослеживаю за его взглядом и чуть слышно вскрикиваю, когда вижу Деэра.

Он уже вернулся из города, и на нём спортивная одежда — шорты и обрезанная потрёпанная футболка. Он монотонно ударяет кулаком по стене дровяного сарая.

Снова, и снова, и снова.

Стук. Стук. Стук. Стук.

Будто мачете, или молотилка, или поршень.

По его лицу стекает пот, и кровь капает с руки, пока он бьёт по древесине, ударяя по ней, словно робот.

— Какого чёрта, — повторяю я эхом слова Финна, прежде чем сунуть ведро с крабами ему в руки и побежать вверх по тропе к Деэру. Финн протестует позади меня, но я не останавливаюсь и не замедляю шага.

На полной скорости я резко останавливаюсь рядом с Деэром и тяну его за локоть. Он весь пропах потом, поэтому я даже представить не могу, как давно он здесь себя калечит.

— Деэр, остановись, — говорю ему я. — У тебя идёт кровь.

Он стряхивает мою руку, не глядя на меня, и снова бьёт.

Кровь брызжет на землю и попадает на мои босые ноги.

— Деэр.

Стук.

— Деэр. — Теперь мой голос звучит куда холоднее, как лёд, и, наконец, он останавливается, его руки плетьми повисают по бокам. Он не смотрит на меня, но часто и тяжело дышит. Я жду, и в конце концов судорожные вдохи замедляются до неглубокого, ровного дыхания.

— Что случилось? — спрашиваю его. — Почему ты… в чём дело?

Я жду.

Он молчит. Наконец он перекатывается на пятки и опускается коленями на землю.

— Ничего не случилось, — наконец говорит он деревянным голосом.

— Ничего? — Мне трудно в это поверить. — Тогда почему ты ломаешь себе руки?

Я опускаюсь на колени перед ним, подняв его ладонь, чтобы получше рассмотреть её. Костяшки пальцев нельзя назвать поцарапанными или порезанными. Они представляют собой сплошное месиво. Просто кровавую массу.

— Думаю, ты и вправду мог её сломать.

Он вырывает ладонь из моих рук.

— Нет.

— Ладно.

Я настороженно поглядываю на него. Если и есть что-то, в чём я преуспела, так это в улаживании сумасшедших ситуаций.

— Могу я помочь тебе обработать раны?

Я затаиваю дыхание до тех пор, пока он не поднимается на ноги.

— Я сам справлюсь. — Его голос резкий и пренебрежительный, и он поворачивается с намерением уйти. Какого чёрта? Где тот обворожительный, обаятельный парень? По-видимому, его подменили этим холодным незнакомцем со склонностью травмировать самого себя.

Я хватаю его за локоть. И краем глаза замечаю Финна, стоящего на расстоянии и наблюдающего за нами. В ожидании.

— Всё хорошо, — кричу я брату. — Тебе нет нужды ждать.

Финн качает головой, но и я качаю головой в ответ.

— Иди, — прошу я. — Я скоро буду.

Он нехотя уходит, прихватив крабов, и Деэр смотрит на меня.

— Тебе не нужно оставаться. Я не нуждаюсь в помощи.

— Нет, нуждаешься, — спорю я. — Ты просто этого не осознаёшь.

— А ты осознаёшь?

— Да.

Деэр смотрит на меня сверху вниз, его взгляд холоден.

— Нет, не осознаёшь. Поскольку ты чётко дала понять, что не знаешь меня. А теперь отпусти мой локоть.

Мои пальцы соскальзывают, я сбита с толку его холодностью, его словами, но он всё же следует за мной в гостевой домик и проходит в маленькую кухню.

И пока мы идём, я не могу не обратить внимания, в какой чистоте он содержит гостевой домик. Кровать заправлена, столешницы протёрты, на полу нет сваленной в кучу грязной одежды. Впечатляюще для одинокого молодого парня.

Я включаю воду, ожидая, когда она согреется, прежде чем засунуть под струю его руку. Деэр шумно втягивает воздух, но ничего не говорит. Я хватаю чистое кухонное полотенце и оборачиваю его вокруг рук Деэра, в то время как он опирается о столешницу. И в этот момент его футболка немного задирается, обнажая плоскую полоску кожи его живота.

Кожа выглядит мягкой, словно бархат, хотя мышцы кажутся твёрдыми, как сталь. Меня так и подмывает провести по ней пальцем, прикоснуться и узнать наверняка.

Но, конечно же, я этого не делаю, поскольку это не совсем прилично.

— Почему ты так расстроен? — вместо этого интересуюсь я, открывая его морозильную камеру. Я вытаскиваю лёд и бросаю его в два мешочка, по одному для каждой руки.

Деэр не открывает глаза.

— Я не расстроен.

— Ты лжёшь.

И это утверждение, а не вопрос.

Он вздыхает.

— Может быть.

Я толкаю его на кухонный стул и прикладываю лёд к его рукам.

— Определённо.

Наконец он открывает глаза.

— Знаешь ли ты, каково это — быть не в состоянии что-то изменить?

Я с неверием смотрю на него. Серьёзно?

— Мой брат — сумасшедший, а мама погибла в автокатастрофе, — говорю ему я. — Конечно же, я знаю, каково это.

Деэр вздыхает и отводит взгляд, как будто я банальна и просто не понимаю.

— Твой брат не кажется сумасшедшим, — отвечает он. — Ну, судя по тому, как ты о нём говоришь.

— Это правда, — осторожно говорю я. — Но только потому, что мы не можем чего-то увидеть, не значит, что этого нет.

Деэр смотрит на меня глазами тёмными, как ночь.

— Верно.

Он встаёт и стягивает футболку, слегка поморщившись при движении рук. Он швыряет забрызганную кровью одежду в раковину, и я с трудом могу дышать, глядя на его брюшной пресс. Рельефный, как стиральная доска, он зависает перед моим лицом, и мне хочется провести по этим кубикам пальцами, последовать за тонкой тёмной «счастливой дорожкой» за край его шортов, чтобы увидеть, куда она ведёт.

Но я и так знаю, куда она ведёт.

Мои щёки вспыхивают.

— Как вы здесь живёте? — тихо спрашивает Деэр, и я поднимаю глаза, чтобы проследить за его взглядом. Он пристально смотрит в окно на чёрный дым, который валит из труб крематория. И я едва не съёживаюсь от одного факта, что он понял, что это за дым. Горящие тела.

Я пожимаю плечами.

— Я к этому привыкла. Есть и более жуткие места.

Он смотрит на меня с сомнением.

— О, правда?

Я киваю.

— Да. Я знаю одно такое, оставленное без присмотра.

— Мне бы хотелось как-нибудь там побывать, — говорит он мне. — Или я в это не поверю.

Я улыбаюсь.

— Договорились. Только если расскажешь, что с тобой. Почему ты наказываешь свои руки? В чём они провинились?

— Мне действительно не хочется сейчас об этом говорить, — отвечает Деэр, снова опираясь о столешницу настолько небрежно, что аж больно. — Конечно, если ты не используешь один из своих вопросов — тогда я буду обязан ответить.

Я не колеблюсь.

— Я использую вопрос.

Он вздыхает, поскольку видел, что к этому шло, и я едва не падаю в черноту его глаз, потому что они как два бездонных колодца.

— Я злюсь на себя, — наконец говорит он, словно это и есть ответ.

— Это очевидно, — с иронией отвечаю я. — Но вопрос… почему?

Теперь Деэр смотрит на меня взглядом полным боли и чего-то настолько несчастного и ужасного, что у меня в животе всё переворачивается.

— Потому что я не могу кое-что изменить. И потому что позволил этому затронуть себя, — наконец отвечает он. — Кое-что, что я не могу контролировать. Это глупо. И это выводит меня из себя.

— Тебя раздражают эмоции? — приподняв бровь, спрашиваю я.

Теперь он ухмыляется, и тяжесть исчезает.

— Так бывает, когда они глупые.

Он поворачивается, собираясь выйти из кухни, и я с трудом втягиваю воздух.

На верхней части его спины, поперёк лопаток, набито тату.

«Живи свободно».

Я никогда не видела такой подходящей татуировки для парня со столь подходящим именем. Если кто и живёт свободно, так это Деэр.

— Мне нравится твоя татуировка, — кричу я ему, когда он проходит из кухни в спальню, исчезая из поля моего зрения.

— Свобода — это иллюзия, — отзывается он.

Мне хочется спросить его почему, но я не хочу использовать вопрос, поэтому воздерживаюсь от дальнейших расспросов. Пока что.

Минуту спустя он появляется в чистой рубашке.

— У нас в доме есть марля и бинты, — говорю ему. — Пойдёшь со мной, чтобы я перевязала твои раны? Мы с Финном сегодня поймали крабов. Поужинаем вместе.

Я не прошу. Это требование. И, к моему удивлению, Деэр кивает.

— Хорошо.

Я приподнимаю бровь.

— Хорошо?

Он улыбается, и тот Деэр, которого я знаю, — очаровательный и дружелюбный — возвращается.

— Да. Хочу посмотреть, действительно ли они кричат, когда опускаешь их в кастрюлю.

Я, должно быть, слегка отшатнулась, потому что он усмехается.

— Я шучу. Это же миф, верно?

Я киваю.

— У них нет голосовых связок. Но иногда они издают звук, похожий на крик, когда воздух пузырьками поднимается из их желудков.

— Приятная мысль, — с иронией произносит Деэр.

— Я просто не думаю об этом, — пожимаю я плечами. — Потому что они вкусные.

— Садистка, но при этом практичная, — подмечает Деэр, придерживая для меня дверь.

Я улыбаюсь.

— Это моя гамартия[16].

Деэр качает головой.

— Я не верю в фатальные ошибки.

Я замираю, глядя на него.

— В самом деле? Тогда что, скажи на милость, станет твоей погибелью?

Деэр тоже останавливается, опустив руки по бокам и изучающе глядя на меня.

— Есть очень большая вероятность, что моей погибелью станешь ты.

— Как ты можешь такое говорить? — заикаюсь я. — Мы же познакомились совсем недавно.

Губа Деэра подрагивает, и он начинает идти в сторону моего дома.

— Я очень интуитивный парень, Калла-Лилия. Полагаю, это можно назвать просто предчувствием.

Пока мы идём к моему дому, меня не покидает ощущение, словно я шагаю в облаке замешательства. И едва сталкиваюсь с Финном, когда мы заходим внутрь, как он тут же понимает, что что-то не так, хотя и не пытается узнать подробности. Вместо этого он лишь спокойно оценивает меня.

— Всё в порядке? — Его голос тихий и ровный, и я киваю.

— Да.

Он тоже кивает.

— Отлично. Я нехорошо себя чувствую, так что поем в своей комнате.

Финн поворачивается и исчезает в дальнем коридоре прежде, чем я успеваю что-то сказать. Подозреваю, его отсутствие связано больше с присутствием Деэра, чем с плохим самочувствием. Я вздыхаю, когда через кухонную дверь выходит мой отец.

Он бросает взгляд на Деэра.

— Хочешь чего-нибудь выпить?

— Конечно. Я буду всё, что вы предложите, — отвечает Деэр.

Отец уходит и через минуту возвращается с пивом.

— Выглядишь так, словно выпил бы чего-нибудь покрепче лимонада.

Деэр с едва видимым облегчением делает большой глоток.

— Спасибо.

Когда Деэр вытирает рот одной из разбитых рук, отец разглядывает раны, но ничего не говорит.

Странно, как всё прилично и приемлемо, несмотря на то, что руки Деэра покалечены, и все игнорируют этот факт.

— Давай найдём аптечку, — говорю я Деэру. Он кивает и ставит своё пиво, а папа направляется в кухню.

— Крабы будут готовы через пять минут, — кричит он через плечо.

— Нам лучше поторопиться, — шепчу я Деэру, ведя его через коридоры. Мы проходим смотровые комнаты и большую залу, и Деэр ни разу и словом не упоминает о запахе похоронного дома.

После того как мы спокойно проходим по коридорам, ведущим в подвал, я мягко усаживаю его в кресло перед отцовской комнатой для бальзамирования.

— Сейчас вернусь, — говорю ему я.

Я распахиваю дверь и не обращаю внимания на мгновенное изменение температуры воздуха, которое посылает мурашки по моим рукам и ногам. Я так же игнорирую причину, по которой здесь должно быть так холодно. Холод = Смерть. Это уравнение давно отпечаталось в моём сознании. Это одна из причин, по которой я хотела бы переехать куда-нибудь в тропики. Потому что Тепло = Жизнь.

Я роюсь в шкафу в поисках марли и медицинского пластыря, шурша так громко, что не слышу, как в комнату заходит Деэр. И только когда он заговаривает из-за моей спины, я подпрыгиваю.

— Что ж, здесь не так уж и страшно, — отмечает он, его тихий голос громок в тишине.

Я резко оборачиваюсь с бешено колотящимся сердцем.

— Извини, — быстро говорит он, подняв руку. — Я не хотел тебя напугать.

— Всё в порядке, — отвечаю я. — Я просто не ожидала услышать чей-то голос.

Он кивает, его губа подрагивает.

— Да, полагаю, в большинстве случаев здесь это было бы не очень хорошо.

Я киваю, всё ещё приказывая своему сердцу биться медленнее, пока хватаю нужные мне предметы.

Деэр медленно оглядывает периметр, изучая стены холодильных камер, металлические столы с поддонами для стока в середине, стерильные стены, лекарственный запах.

— Жуткая комната, — заявляет он, уставившись на поддоны для стока. — Не понимаю, как твой папа может заниматься тем, чем занимается.

— Я тоже, — соглашаюсь я, увлекая его из комнаты. — Ненавижу здесь бывать. Последний раз я заходила сюда, когда привезли маму.

Она была в мешке, полностью закрытая чёрным полотном. Я думала, ей нужно, чтобы я находилась рядом с ней, держала её за руку, чтобы она не оставалась одна. Но продержалась лишь до тех пор, пока застёжка-молния не достигла её груди, и я не увидела её жёлтую блузку, ставшую красной от крови. После чего я пулей выбежала отсюда.

Я смачиваю длинным тампоном с йодом костяшки его пальцев, и Деэр даже не вздрагивает.

— Разумеется, твой папа не… твою маму… — Его голос стихает, когда он понимает, насколько щепетилен данный вопрос.

Я с трудом сглатываю.

— На самом деле, да. Не представляю как. Но он сказал, что не может никому доверить заботу о ней. Не понимаю, зачем он вообще беспокоился. Всё равно гроб был закрытым.

Моя грудь сжимается, и я продолжаю смазывать, смазывать, смазывать порезы Деэра, а затем обматываю его руки марлей и заклеиваю пластырем.

Он смотрит в мои глаза долгим, неторопливым взглядом.

— Прости. Это было опрометчиво с моей стороны. Обычно я не настолько неуклюж со словами.

Я качаю головой.

— Всё нормально.

Он рассматривает мои руки, ловко двигающиеся во время перевязки.

— Я не стану спрашивать, как ты научилась так хорошо это делать.

Я не могу удержаться от улыбки.

— Умно. Хотя, должна сказать, приятно обрабатывать кого-то живого.

Я издаю смешок, когда до Деэра доходит.

— Шучу. Я не обрабатываю тела. Вообще.

Он выдыхает, и я смеюсь, а затем убираю аптечку. А когда оборачиваюсь обратно, то вижу, как Деэр проводит пальцем по одной из дверец холодильной камеры из нержавеющей стали.

— Там есть… я имею в виду, здесь кто-нибудь есть? — В его голосе нет даже намёка на нервозность.

Я киваю.

— Да. Думаю, одно тело.

Деэр приподнимает бровь.

— И тебя в самом деле не беспокоит то, что тебе приходится спать с ними под одной крышей?

Я пожимаю плечами.

— Я никогда не знала ничего другого. Мой отец был владельцем похоронного бюро всю мою жизнь. В школе надо мной смеялись. Девушка из похоронного дома. Вот как они меня называли.

Не знаю, зачем я это сказала, и, по-видимому, Деэр тоже, поскольку сейчас он изучающе смотрит на меня.

— Зачем им это делать? Ты ведь не выбирала профессию своего отца.

— Я это понимаю. Кто знает, почему дети делают то, что делают? Они могут быть жестокими. Но я выжила. И Финн тоже. Они дразнили его за то, что он сумасшедший.

Глаза Деэра тёмные, когда он смотрит в мои глаза.

— Потому вы и были почти всем друг для друга, пока росли, — медленно говорит он. — Неудивительно, что вы близки.

Я киваю.

— Да. Так и есть.

— Так вот почему ты была расстроена в тот вечер на пляже. Потому что не хочешь разлучаться с Финном. — Голос Деэра такой спокойный, такой тихий и ровный. Я киваю, затянутая в водоворот этого комфорта.

— Да.

Он кивает.

— Я могу это понять. А что не так с твоим братом? Ты сказала, что он…

— Сумасшедший, — вставляю я. — Я не должна его так называть. Он не сумасшедший. У него просто проблемы с психикой. Хотя его пичкают лекарствами.

Я улавливаю зажатость в своём голосе и передёргиваюсь. Мой брат скорее более, чем менее.

— Он безобиден, — добавляю я. — Поверь мне.

— Да, — отвечает Деэр, сверкая глазами. — В смысле, я тебе верю.

От его ответа моё сердце начинает биться чаще. Не знаю почему. Не то чтобы другие мне не верили. Папа, Финн. Мама раньше. Но слышать, что Деэр доверяет мне — это так интимно, ведь слова, которые слетают с его уст, предназначены только мне. Это не может не нравиться.

— Готов поесть? — удаётся мне спросить небрежно. Деэр кивает, и мы поднимаемся по лестнице в столовую. А когда он выдвигает для меня стул, я даже умудряюсь не упасть в обморок.

Воздух заполняют звуки разламывающихся крабьих ножек вместе с запахом рыбного мяса. От этого мой желудок урчит в своего рода реакции Павлова на топлёное масло. Напротив меня Деэр ест, как профи.

Он явно делал это раньше. Я наблюдаю, как он умело разламывает ножку, затем одним ловким движением выбирает оттуда мясо. Большинство людей совершенно всё портят.

— Так откуда ты, Деэр? — небрежно интересуется отец, откусывая печенье, однако его тон далеко не небрежен. Я это знаю, и Финн это знает, но, к счастью, Деэр не знает его достаточно хорошо, чтобы понять, что мой отец выуживает из него информацию.

— Моя семья живёт за пределами Кента, в английской сельской местности Сассекса, — так же легко отвечает Деэр. Возможно, я фантазирую, но его глаза кажутся настороженными.

— Да? — Мой отец приподнимает бровь. — Не может быть. Тогда ты далеко забрался от дома, молодой человек. Что привело тебя на тихоокеанский северо-запад?

Теперь, конечно же, я вся во внимании. Это замечательно, что мой отец задаёт ему эти вопросы, и мне самой не придётся об этом спрашивать. Ведь каждый мой вопрос пронумерован и очень ценен.

Деэр вежливо улыбается.

— Я здесь просто гощу. Америка — красивая страна, а особенно эти края. — Он умело обходит настоящий вопрос, что все мы прекрасно понимаем. Однако никак не можем вежливо попросить ответить конкретнее.

Треск. Отец разламывает ещё одну крабовую ножку.

— Полагаю, ты привык к дождю, приехав из Сассекса. Моя жена выросла в Англии. Именно поэтому её никогда не беспокоили местные дожди.

Деэр кивает.

— Да, я к ним привык.

Мы замолкаем и продолжаем есть, и я практически вижу, как отцу хочется задать больше вопросов.

— Тебе же есть двадцать один, верно? — спрашивает он, когда Деэр делает большой глоток пива. — Я не хочу способствовать правонарушению несовершеннолетнего. — Отец говорит в шутку, но подразумевает именно это.

Деэр улыбается.

— Мне ровно двадцать один.

Я это знала. Он определённо больше мужчина, чем мальчик. Даже больше, чем гласит календарь. Его глаза выглядят старше, чем глаза двадцатиоднолетнего мужчины. Он многое повидал. Могу сказать это с уверенностью. Хотя, как много — это уже вопрос.

Пока мы едим, я наблюдаю, как легко он расправляется с крабьими ножками и ест не запачкавшись. Он съедает четыре за то время, пока я съедаю две.

— Ты любишь лобстеров? — спрашиваю я через несколько минут. — Тебе, кажется, нравятся крабы.

Деэр улыбается ослепительно белоснежной улыбкой.

— Обожаю. Почти всех моллюсков, по правде говоря.

— Я тоже, — говорю я.

Мы продолжаем есть в окружении звуков разламывания, макания и жевания.

Наконец я бросаю взгляд на отца.

— С Финном всё в порядке?

Отец медленно кивает.

— Да. Я уверен.

Внезапно тишина этого дома, который на самом деле является мавзолеем, напряжённость отца, странное отсутствие Финна… всё это душит меня, и я делаю глубокий вдох.

Деэр поглядывает на меня, его глаза чертовски тёмные.

— Ты в порядке?

Я киваю.

— Да. Просто я… перенапряжена. Помнишь, как ты не поверил, что я знаю место более жуткое, чем этот дом?

Он медленно кивает, заинтересованно сверкая глазами.

— Да.

Я улыбаюсь.

— Хочешь увидеть его сегодня вечером?

Мой папа слегка покашливает.

— Калла, я не уверен, что сегодня лучший вечер для этого. Уже темно, вы можете пораниться.

Я закатываю глаза.

— Пап, мы с Финном были там сотни раз за эти годы. Всё будет хорошо.

Я смотрю на Деэра.

— Ну так как, ты в деле?

Он усмехается.

— Я никогда не отказываюсь от приключений.

Из своего окна я наблюдаю, как они уходят, и тьма снаружи, кажется, просачивается в мою комнату, в моё сердце, в мою кровь.

ОтпустиЕёОтпустиЕёОтпустиЕё.

Я проглатываю ненавистные слова, наблюдая, как моя сестра садится с ним в машину. В горле поднимается желчь, потому что сестра принадлежит мне, и самое последнее, чего бы мне хотелось, — это держаться от неё подальше, но, в то же время, это единственное, что я могу сделать.

СделайТоЧтоПравильно.

Это мой голос. Наконец-то. Прорвавшийся сквозь безумие, сквозь голоса, сквозь слова.

Я должен сделать то, что правильно.

То, что правильно.

То, что правильно.

ЗащитиСвойСекрет.

Другие голоса вернулись, шипя, напоминая.

Мой секрет.

Вот к чему теперь всё возвращается.

Всегда.

Несмотря ни на что.

Деэр вытягивается на пассажирском сиденье, занимая каждый сантиметр свободного пространства, пока я осторожно веду машину вниз с горы. Я даже не смотрю в сторону маминого креста, когда мы проезжаем мимо, и, хотя я уверена, что Деэр увидел и заинтересовался им, он не заговаривает об этом.

— Так куда именно мы направляемся? — спрашивает он со своим чертовски сексуальным акцентом, когда мы сворачиваем на шоссе у подножья горы.

Я поглядываю на него и улыбаюсь.

— Страшно?

Он качает головой, закатывая тёмные глаза.

— Ничуть. Если что, ты меня защитишь.

Я смеюсь, ибо сама идея, как маленькая я защищаю такого огромного его, просто смешна. Но затем качаю головой.

— Тебе придётся подождать.

И он ждёт, пока я веду автомобиль. Вечером, по тихому шоссе, пока не сворачиваем и не направляемся в тихую часть города, затем выезжаем на окраину, где уже стемнело и лишь несколько городских огней мерцают в ночи.

Мы проезжаем под старой выгоревшей вывеской, слова которой образуют покосившуюся неоновую арку блёклого фиолетового цвета и созданную тогда, когда ещё неоновые вывески были самым современным достижением. Лампочки уже давно разбиты — яркое напоминание о том, что это унылое и заброшенное место.

«Страна радости», — гласит надпись.

Даже буквы выглядят жутко, все потемневшие и оборванные. В этом месте больше нет ничего радостного, помимо воспоминаний: воспоминаний о катании с Финном на старинном поезде, о нашем с ним смехе на электромобильчиках, о забеге через дом с привидениями. Но, конечно же, всё это было до того, как это место закрыли. Позднее мы с Финном приходили сюда, чтобы побыть в одиночестве, прижаться друг к другу и поболтать среди жутких строений, поскольку находили забавным пугать самих себя. Но мы не были здесь с тех пор, как умерла мама. Полагаю, из-за того, что жизнь и так достаточно пугающая.

Я въезжаю на заброшенную парковку, останавливаясь между выцветшими оранжевыми линиями среди моря других пустующих парковочных мест.

— Мои родители привозили нас сюда с Финном, когда мы были маленькими, — рассказываю я. — Но у хозяина, видимо, возникли проблемы с налогами, и это место внезапно оказалось закрыто и заброшено.

Деэр оглядывается вокруг: мрачная автостоянка, потемневшие ворота и шаткое колесо обозрения, возвышающееся над огороженным горизонтом, его длинные и тонкие перекладины призрачно белеют на фоне черноты ночи.

— И что, вы просто приходите сюда и сидите на стоянке, или что? — размышляет он с отсутствующим выражением лица.

Я издаю смешок.

— Нет. Мы давным-давно выяснили, как пробраться внутрь.

Деэр ухмыляется, его лицо озаряется осознанием.

— О-о-о. Проникновение со взломом. Вечно излюбленный способ толпы.

Я снова издаю смешок.

— Почему-то мне кажется, что для тебя это будет впервые.

Я открываю дверь, и скрип эхом разносится в ночи, поскольку здесь нет других звуков, чтобы заглушить его. Такое чувство, что мы на краю света, совершенно одни, и если сделаем один неверный шаг, то перевалимся через край.

— Всё в порядке, — говорю я через плечо, направляясь к парку. — Владелец давно исчез. Мы слышали, он сейчас за границей, так что, уверена, ему наплевать, кто шастает в округе. Не мы первые и не мы последние.

Я ощущаю Деэра позади себя настолько близко, что могу чувствовать запах его одеколона, пока веду его вдоль забора. Наконец я вижу то, что ищу… зазубренное отверстие, которое кто-то вырезал много лет назад. Оно как раз размером с человека — и этого достаточно, чтобы пролезть внутрь.

Я ныряю через лаз, и Деэр без колебаний следует за мной. При мысли о том, что он доверяет мне достаточно, чтобы следовать без вопросов, у меня в животе теплеет. Он же едва меня знает.

Но когда я поворачиваюсь и останавливаюсь, глядя в его красивое лицо, от выражения его глаз все мои внутренности тают. Потому что он хочет меня узнать. Это достаточно ясно.

Я с трудом сглатываю и отворачиваюсь, внимательно осматривая пейзаж перед собой.

Парк развлечений пуст, совершенно заброшен и тёмен, словно из фильма ужасов. Сами аттракционы располагаются в ряд с каждой стороны: тут и гротескные лица клоунов, и облезлые гоночные автомобили, а так же сверкающее краской забрало, наблюдающее за мной издалека.

Ветер подхватывает мусор, словно бумажное перекати-поле, а на нескольких зданиях красуются граффити — доказательство того, что мы, естественно, здесь не первые. «Поворачивай назад», — виртуозно написано красным и чёрным. «Отвали», — нарисовано под первой надписью светящимся оранжевым цветом. А потом в самом низу, раскрашенное в жуткий отвратительно белый: «Смерть приходит ко всем». И я не собираюсь упоминать, что последнюю надпись сделал мой брат.

— Любопытно, — медленно произносит Деэр, поворачиваясь по кругу. — Но я бы не сказал, что это более жуткое место, чем похоронный дом.

— Потому что это не то, что я хочу тебе показать, — лукаво говорю я.

Он поглядывает на меня.

— Ну, я всегда готов, — заявляет он. — Веди.

Я хихикаю над его официальным тоном, который по-прежнему так же сексуален с его акцентом, и, не задумываясь, тянусь назад и в темноте хватаю его за руку. Я чуть не вздрагиваю от контакта, от ощущения его тёплых пальцев и сильных рук. Он удивлён, но не отдёргивает руку. Вместо этого он крепко, но всё же нежно сжимает мою ладонь, и я тяну его за собой, наслаждаясь самой идеей, что прикасаюсь к нему прямо сейчас.

Я держусь за руки с Деэром ДюБри.

Мы проходим через безжизненный центр парка, мимо лодочного аттракциона «Старая мельница» с его гниющими лодками, раскачивающимися в мутном рву, мимо подвесных качелей, чьи цепи скрипят, покачиваясь на ветру, и мимо электромобильчиков с неработающими машинками, столкнувшимися все вместе в середине.

Я останавливаюсь перед «Ноктэ», версией дома ужасов «Страны радости».

Деэр читает мрачный знак, с чёрных букв которого, кажется, капает кровь.

— «Ноктэ», да?

Я киваю.

— На латыни это означает «ночью». Финн любил это место. И думаю, что с него и началась его любовь к латыни.

Я не упоминаю о своей теории, что Финн любил это место потому, что гротескный ужас этого дома даже его заставлял почувствовать себя в здравом уме. Вот почему он всё ещё приходит сюда — потому что оно по-прежнему оказывает тот же эффект, а может, даже больший. Атмосфера заброшенности усиливает ужас, каким-то образом заставляя это место казаться реальнее. Поэтому, когда брат проходится по нему, — он самый адекватный в помещении. Ну, помимо меня.

Мы с Деэром стоим, уставившись вверх на извилистую дорожку, ведущую к заброшенному особняку, который, кажется, зловеще смотрит на нас сверху; некоторые из его окон выбиты и словно подмигивают нам. Вдоль дорожки тянутся растения, а плакучие деревья образуют свод, создавая тенистую аллею.

Деэр переводит взгляд на меня.

— Ладно. Это жутко.

Я улыбаюсь, даже когда озноб пробегает вдоль моего позвоночника.

— Ты ещё ничего не видел.

Я тяну его за руку, и мы поднимаемся по дорожке.

— Когда парк аттракционов ещё работал, здесь также имелись призраки и зомби, которые выпрыгивали по дороге, пугая и веля поворачивать назад. — Я останавливаюсь, глядя на него. — Хочешь повернуть назад, Деэр?

В моём голосе слышится кокетливый вызов, и он его улавливает. Улыбаясь, Деэр поворачивается ко мне.

— Ни за что в жизни. — Лунный свет падает на него сверху, освещая чёрную щетину, тянущуюся по подбородку, и отражаясь от кончиков его волос. На мгновение кажется, что Деэр сияет, и мне хочется протянуть руку и коснуться его лица.

Но я этого не делаю.

Вместо этого я лишь улыбаюсь.

— Тогда давай сделаем это.

Мы поднимаемся по скрипучим ступенькам крыльца, пересекаем скрежещущие доски, а затем поворачиваем медную ручку двери. Деэр бесстрашно переступает через порог.

— В какую сторону?

Он поворачивается ко мне. Я вытаскиваю фонарик и свечу им по знакомому фойе. Со стен свисает красный бархат, зловеще напоминая кровь. Стоит запах плесени и старья, а сам воздух спёртый и пыльный.

— Туда, — указываю направо, в сторону коридора, который, как я знаю, ведёт в спальни.

Потому что внезапно мне просто необходимо быть рядом с ним. Это нужда, а не желание. Бессознательное влечение, зов, на который я отчаянно хочу ответить.

Мы медленно идём по коридору, каждый наш шаг сопровождается скрипом, и я замечаю, как Деэр несколько раз оглядывается назад.

— Страшно? — нахально спрашиваю я.

— Вовсе нет, — спокойно отвечает он, обходя манекен, лежащий в луже искусственной крови. Создаётся ощущение, что манекен смотрит прямо на меня своими безжизненными глазами — глазами, которые кажутся слишком понимающими, чтобы быть стеклянными, и слишком реальными, чтобы быть фальшивыми. Это и есть притягательная часть данного места. Жутко реальное. И теперь, когда оно заброшено и погружено во тьму, оно страшнее, чем когда-либо задумывалось.

Пока мы идём, я не глядя знаю, где находится Деэр. Словно я планета, а он — моя ось… или моё солнце. Я чувствую его тепло, ощущаю его присутствие и жажду опереться на него, завернуться в него, впитать его силу.

Это внезапное желание, и я поражена его интенсивностью.

Я поражена, потому что никогда не испытывала такого раньше, не так как сейчас. Этого достаточно, чтобы заставить меня почувствовать себя виноватой, поскольку оно отвлекает меня от других чувств, что переполняли меня в последнее время… от ослепляющего горя.

Я с трудом сглатываю, ведя его в первую спальню.

Шагнув внутрь, я освещаю фонариком комнату, манекен, лежащий на кровати с верёвкой на шее и с ножом в груди. Он смотрит на меня с укоризной со спутанными светлыми волосами, словно хочет знать, какого чёрта мы делаем, зачем вторгаемся.

Я не знаю, что делаю.

И это правда. Всё, что я знаю, — мне нравится, как я чувствую себя рядом с Деэром. Мне нравится, что что-то отвлекает меня от боли. Нравится, как моё сердце трепещет, а живот переворачивается всякий раз, когда он поблизости. Вот что я знаю.

Я перевожу взгляд с манекена на окружающую обстановку. Простыни на кровати в пятнах «крови», а по стене стекают слова: «Хорошие умирают здесь», написанные зловещим красным цветом, якобы пальцем убийцы, смоченным в крови своей жертвы.

— Что насчёт тебя? — спрашиваю я с ухмылкой Деэра. — Ты хороший, я имею в виду?

Он резко оборачивается ко мне, а потом его рот изгибается в улыбке.

— Пока что никто не жаловался.

Я качаю головой, поскольку ясно, что это не то, что я подразумевала, но это смешно, так что я всё равно смеюсь.

— Хм. Тогда мы можем оказаться в опасности. Если ты хороший, я имею в виду.

Я быстро приближаюсь к нему и неожиданно оказываюсь в его личном пространстве. Я прижимаюсь к его груди, и меня удивляет её каменная твёрдость. Он гибкий и стройный, так что я не ожидала, что он будет таким… непоколебимым, настолько мускулистым и твёрдым.

Я делаю глубокий вдох, вдыхая его мужской запах, и пристально смотрю на него снизу вверх.

Он смотрит на меня, его взгляд прикован к моим глазам, точно как в первый день, когда я его встретила. Но на сей раз в его глазах есть что-то, чего не было раньше, выражение, которое я видела только в своих снах. Желание. Меня. Оно потрясает меня до глубины души, заставляя моё дыхание замереть на губах.

Я дотрагиваюсь до его лица, мои пальцы слегка касаются его челюсти, его щетина покалывает кончики моих пальцев.

— Я готова задать свой четвёртый вопрос, — говорю ему, мой голос слегка дрожит. От его близости у меня кружится голова.

— Тогда спрашивай, — отвечает он, его голос как всегда спокоен.

— У тебя дома есть подружка?

Мои слова звучат почти по-детски. Потому что слово «подружка» кажется таким ребяческим. А мои чувства представляются огромными и взрослыми.

Деэр шумно втягивает воздух и протягивает руку, чтобы заключить мои пальцы в свои ладони, удерживая их на месте, останавливая меня от дальнейшего исследования остальной части его лица. Он смотрит в мои глаза, и сейчас я не могу его прочесть.

— Нет.

Он прикладывает мою руку к своей груди, и я чувствую, как под моей ладонью бьётся его сердце.

Тук. Тук. Тук.

В тишине этот звук кажется очень громким.

Влечение между нами достаточно ощутимо, чтобы прикоснуться, сплетающееся вокруг нас, притягивающее нас друг к другу, воздух потрескивает от своей наэлектризованности.

Но он не двигается.

И я тоже.

Мне хочется, чтобы он меня поцеловал. Я представляю, как бы ощущались его полные губы — упругими, но в то же время мягкими. Представляю, как ощущались бы его руки на моей спине, притягивающие меня ближе, ближе, ближе.

Но он не двигается, и я тоже.

А потом внезапно Деэр отпускает мою руку и делает шаг назад.

— И это всё, что у тебя есть? — спрашивает он, и сейчас его тон поддразнивающий. Сексуальное напряжение, к сожалению, улетучилось.

Хотя я не могу удержаться от улыбки. По той простой причине, что оно вообще было.

— Да. Полагаю, твои стальные яйца сегодня тебя спасли, — говорю я. Он снова усмехается, а затем мы продвигаемся обратно в сторону фойе. Но когда мы пересекаем гостиную, я вижу кое-что интересное и останавливаюсь рядом с дверной аркой.

«ДД и КП» вырезано внутри сердца. Банально и мило. Я провожу пальцем по буквам.

— Какое совпадение, — шепчу я, по какой-то причине переживая и одновременно страстно желая быть той КП, а Деэру быть тем ДД. Потому что, банально или нет, это настолько интимно, настолько душераздирающе лично. Это попахивает первой любовью влюблённых старшеклассников, тем, что считается нормальным.

Моя рука соскальзывает, и я продолжаю идти… ибо мы — не те инициалы, и моя жизнь — не нормальная.

Когда мы выходим наружу, я делаю глубокий вдох свежего воздуха, вдыхая луну, и звёзды, и сосны.

— Там было ещё, на что можно посмотреть, — тихо говорю ему на краю тёмной дорожки. Уголок его рта изгибается.

— Давай оставим это на другой раз, — предлагает он, пока мы прогуливаемся.

Я киваю, потому что наше мгновение там, в «Ноктэ», не было фантазией. Может быть, это напугало его, как отчасти испугало и меня, и именно поэтому сейчас мы бежим от него.

Поскольку это было неожиданно, жарко и ослепительно… как падающая звезда.

Когда мы возвращаемся в машину и едем к дому, я поглядываю на него.

— Может быть, как-нибудь прокатишь меня на своём мотоцикле? Я на нём никогда не ездила.

Деэр кивает:

— Может быть.

Он смотрит в окно, стараясь оставаться на своей половине. Секунду я размышляю о его поведении, однако отказываюсь на этом зацикливаться. Но я настолько погружена в себя, сосредоточившись на этой мысли, что то, что говорит Деэр пять минут спустя, кажется, исходит откуда-то издалека:

— Я готов задать тебе вопрос, — мягко произносит он, его голос хриплый и пронизан ночью.

Я приподнимаю бровь.

— Хорошо. Выкладывай.

Я ожидаю, что он спросит о бойфренде, или истории моих свиданий, или даже сколько мне лет. Но он спрашивает не об этом. Его вопрос фактически обрушивается на меня с силой товарного поезда, возвращая меня к реальности.

— Можешь рассказать мне о своей маме?

Следует долгий удар сердца, прежде чем я могу заставить себя говорить.

— Зачем? — удаётся прохрипеть мне; я всё ещё ошарашена.

Деэр пожимает плечами, но выражение его лица нежное, а тёмные глаза влажные.

— Не знаю. Это всего лишь способ узнать тебя получше.

Этот ответ, конечно, растопил моё сердце, и я расслабляюсь, припадая поясницей к спинке сиденья.

Я делаю глубокий вдох и так крепко сжимаю руль, что белеют костяшки пальцев.

— Что ты хочешь знать?

Он секунду пристально смотрит на меня, прежде чем протянуть руку и ослабить мою хватку на руле. Его пальцы сухие и тёплые, тогда как мои — холодные и липкие.

— Всё, что ты захочешь мне рассказать. Например… ты как она? Похожа ли ты на неё?

Я улыбаюсь.

— Хотелось бы мне быть похожей на неё. Она была артистичной и удивительной. А вот я… нет. Но я действительно похожа на неё внешне. На самом деле я выгляжу в точности как она, из-за чего, наверное, папе сейчас тяжело. Финн пошёл в него.

— Значит, она родилась в Англии? Почему она переехала в Америку?

Теперь моя очередь пожимать плечами.

— Мама родилась в Англии. Но я не знаю, почему она уехала. Мама говорила, что не очень хорошо ладила с родителями. Она не разговаривала с ними годами, да и я никогда с ними не встречалась.

— Хм. Интересно, — бормочет Деэр. — Думаю, хорошо, что ты можешь о ней говорить. Когда умерла моя мама, я почти год и слова не мог о ней сказать.

До меня только сейчас доходит смысл сказанного им.

— Твоя мама тоже умерла? Раньше ты упоминал только своего отца. Мне так жаль! Что произошло?

Деэр пристально смотрит в лобовое стекло, в ночь. Могу с уверенностью сказать, что на самом деле сейчас он ничего не видит.

— Она погибла в результате несчастного случая вместе с моим отчимом.

От его слов мой живот скручивается в узел, потому что, боже, я знаю: это горе, это внезапное, шокирующее, уничтожающее горе. Я бы никому такого не пожелала.

— Мне очень жаль, — тихо говорю я.

Он кивает.

— Да, это отстой. Но зато, по крайней мере, я знаю, как ты сейчас себя чувствуешь. Я осознал, после того как умерла мама, что всегда помогает, когда кто-то знает, каково это.

Он прав. Это очень утешает.

— Это трудно, — признаюсь я ему. — Особенно тяжело потому, что в её гибели виновата я. Я позвонила ей ночью, когда шёл дождь. Если бы я этого не сделала, она бы всё ещё была жива.

Деэр резко смотрит на меня.

— Ты не можешь в это верить. Что это ты виновата, я имею в виду.

Я отвожу взгляд.

— Конечно могу. Это правда.

— Ничего подобного, — спорит он. — Я считаю, если ты обречён на смерть, значит, обречён. Конечно же, живя в похоронном доме всю свою жизнь, ты тоже так считаешь. Иногда для чего-то нет объяснения.

— А иногда есть. В данном случае объяснение — телефонный звонок.

Деэр качает головой.

— Придётся потрудиться, чтобы убедить тебя, что ты неправа. В чём лично я уверен.

— Ты можешь попробовать, — решительно заявляю ему я. — Но если Финн с отцом не могут этого сделать, сомневаюсь, что тебе удастся.

— Вызов принят, — серьёзно говорит он, и от выражения в его глазах у меня перехватывает дыхание.

— Почему тебе не всё равно? — неожиданно спрашиваю я. — Ты едва меня знаешь.

Деэр секунду молчит, играя с серебряным кольцом на своём среднем пальце. Когда он снова поднимает глаза, то его взгляд полон тысячи эмоций, которые я не могу идентифицировать.

— Потому что у меня такое чувство, как будто я тебя знаю. Потому что во многих отношениях мы очень похожи. Потому что я знаю, как это ужасно — потерять мать. Могу только представить, насколько тяжело думать, что это твоя вина.

Да, соглашаюсь я про себя. Почти слишком невыносимо.

— Это трудно, — признаюсь я. — Но иногда, когда меньше всего этого ожидаешь, кто-то бросает тебе спасательный круг.

Его глаза встречаются с моими глазами, и я вижу, что он точно знает, о чём я говорю. Что он может быть моим спасательным кругом. Хотя за этим не следует никакой реакции, только молчаливое признание и, может быть, искра удовлетворения.

Мы замолкаем, товарищи в этом особом клубе потерявших своих матерей. Это не тот клуб, где кто-то получает удовольствие от принадлежности к нему, но знаю, что теперь я чувствую себя к нему ещё ближе.

После нескольких минут я больше не могу выносить молчания.

— Тебе бы лучше быть поосторожнее с этими вопросами, — говорю ему я, изображая улыбку. — У тебя их осталось всего восемнадцать.

Моя тайна съедает меня живьём, вгрызаясь в кожу, пытаясь выбраться. Но я не могу, не могу, не могу.

ТыСумасшедшийСумасшедшийСумасшедшийИВсеЭтоЗнают.

Я пристально смотрю на свой дневник, на коричневый кожаный переплёт, а затем хватаю его и швыряю через всю комнату. Он ударяется о стену, а затем невредимый приземляется на пол. Я бросаюсь к нему, прижимаю к своей груди и раскачиваюсь с ним в обнимку на полу.

Через минуту мне кое-что приходит в голову.

Конечно же.

Я не могу сказать Калле, но могу рассказать своему дневнику, как выкладываю и всё остальное из своей жизни на его страницах.

Я хватаю ручку и так сильно нажимаю на неё, что она почти продавливает страницу, словно моя тайна не может дождаться, когда слова хлынут через чернила.

Как только моя тайна оказывается в дневнике, я чувствую себя лучше, спокойнее, будто доверился старому другу. Закрываю переплёт и оставляю его на подоконнике. Выключая свет и, проходя через дверь, едва не пропускаю шипящий шёпот в своей голове… резкий женский голос, от которого не могу просто так сбежать.

Трус.

Я делаю глубокий вдох и тянусь вверх, занимаясь утренней йогой на краю скалы. Отсюда я могу видеть до самого края горизонта, где вода встречается с небом.

— Почему ты занимаешься этим здесь? — раздаётся с тропы голос Финна, мягкий в утреннем воздухе. — Ты же знаешь, это опасно.

Я подавляю улыбку.

— Ты же знаешь, я недостаточно близко к краю, чтобы было о чём волноваться. — Я упираюсь ладонями о землю, а затем принимаю позу «наклон вперёд». После тянусь к ступням, чувствуя каждое сухожилие, каждую мышцу и вытянутые связки, перекатываясь на пальцы ног.

— Почему ты так рано встал? — спрашиваю я, не открывая глаз. Я считаю, потягиваясь.

Пять.

Шесть.

Семь.

— Не знаю. Не мог спать, — вздыхает Финн.

Восемь.

Девять.

Десять.

Я, наконец, оборачиваюсь и замечаю, что лицо брата усталое и бледное. Это меня пугает.

— Тебе так и не стало лучше?

— Нет. — Он качает головой.

Меня пронзает волна паники, и я изо всех сил стараюсь её подавить. Ради бога, это всего лишь бессонница. А не мгновенный сигнал тревоги.

— Ты же принимаешь лекарства, верно?

Кажется, Финн колеблется, перед тем как ответить:

— Да.

Я приподнимаю бровь.

— Да?

Он кивает.

— Тебя нужно отвезти сегодня в группу?

Он вновь медлит.

— Может быть. Хотя я собираюсь ненадолго прилечь. Возможно, поеду на дневной сеанс.

— Ладно. — Я отчаянно пытаюсь скрыть своё беспокойство, поскольку знаю: он не хочет, чтобы я с ним носилась. Он хочет обрести независимость, а не стать ещё больше ко мне привязанным. И это больно. Очень. Но ему не нужно этого знать. — Позови меня, когда будешь готов.

Финн кивает и направляется в сторону дома, но останавливается, дойдя до края тропы. Я волнуюсь, потому что он начинает много времени проводить в одиночестве в своей комнате. Очень много времени.

Его плечи выглядят такими тощими, когда он обращается ко мне:

— Калла?

— Да?

Он улыбается жалкой улыбкой:

— А ты знала, что королева Виктория так сильно любила Альберта, что настояла на том, чтобы её похоронили в его парадном одеянии, держа гипсовый слепок его руки?

Я качаю головой, закатывая глаза.

— Ты такой странный и говоришь невпопад, братишка.

Финн усмехается, как будто всё хорошо, словно он снова стал нормальным.

— Знаю.

А затем он исчезает внизу тропы.

Я вновь сажусь на красноватую землю, проводя по ней пальцем. И прежде чем осознаю, я пишу имя Деэра, с завитушкой на конце буквы «р». С завитушкой в форме сердца.

— Пенни за твои мысли?

Позади меня раздаётся насмешливый голос Деэра, и я поёживаюсь, потому что сегодня, видимо, тропа, ведущая к этим скалам, превратилась в центральный вокзал. И я чувствую себя униженной, поскольку, очевидно же, что я думаю о нём. Я краснею, жар разливается от груди к лицу, и мне не хочется оборачиваться.

Но приходится.

Красивое лицо Деэра выражает веселье и немного высокомерия. На нём одежда для бега, хотя он не потный, из чего можно предположить, что он начал не так давно.

— Мои мысли стоят дороже, — заявляю я.

Он только шире улыбается.

— Уверен в этом. Кстати, нам ещё осталось обсудить то небольшое дельце с тайнами.

Это озадачивает меня.

— Тайнами?

Его глаза встречаются с моими глазами, сверкая чернотой эбенового дерева.

— Да. Они есть у всех, помнишь?

Ах, да. Это именно то, что он сказал, когда мы впервые встретились.

— Может быть. Но не у меня.

Деэр закатывает глаза.

— Почему-то я в этом сомневаюсь. В твоём рукаве было припрятано «Ноктэ», помнишь?

Я улыбаюсь в ответ.

— Да. И мы не пробыли там достаточно долго, чтобы всё посмотреть.

— В другой раз, — быстро отвечает Деэр.

Я киваю.

— Непременно.

Хотя он, кажется, не в восторге от этой идеи, и меня это беспокоит. Вчера вечером он казался взволнованным. Деэр — загадка, противоречие. Его эмоции меняются день ото дня. То он холодный и отчуждённый. То почти сдержанный или нерешительный. Это так странно.

— Увидимся позже, Калла, — спокойно произносит Деэр, прежде чем возобновить пробежку размашистым шагом.

И в этот момент моё сердце чуть не останавливается. Из-за того, что его шаги такие широкие, он на раз-два оказывается на опасной территории.

— Стой! — кричу я, мой голос пронзает небо, словно ножом. Деэр замирает, повернувшись ко мне с недоумением в широко распахнутых глазах.

Я уже на ногах, сердце колотится в горле.

— Осторожно сделай шаг назад, — говорю я. — Немедленно.

Его лицо озаряется осознанием, когда крошечные шарики гравия и грязи начинают уходить из-под его ног. Он быстро отскакивает в мою сторону, бросаясь наземь прямо перед тем, как огромный кусок земли откалывается, падая более чем на тридцать метров вниз и исчезая в океане.

Деэр неподвижно лежит у моих ног, и моё сердце грохочет, когда я смотрю на него.

— Нельзя стоять так близко к краю, — запоздало произношу я, моё горло всё ещё горит и сжимается.

Он смотрит через плечо на выступ, а затем замечает небольшой жёлтый предупреждающий знак справа от нас. Этот знак должен быть больше и красного цвета, ярко-красного, достаточно ярким, чтобы его можно было заметить издалека.

Он смотрит на меня, а потом качает головой.

— Мне следовало знать.

Я киваю.

— Ты никак не мог этого знать. Выступ действительно тонкий и не выдерживает большого веса. Мне следовало сказать тебе, когда ты только приехал, но я не подумала об этом.

Потому что я не привыкла, что кто-то ещё, кроме моей семьи, проживает здесь.

Потому что он взволновал меня своей татуировкой «Живи свободно» и своими противоречиями.

Он улыбается слабой, но не искренней улыбкой. Она натянутая, фальшивая. Это его фирменная улыбка, которая означает, что у нас у всех есть фальшивые фирменные улыбки. Весь мир — сцена, и все мы на ней притворно улыбаемся.

— Ну, я бы сказал, ты компенсировала это, когда спасла мне жизнь.

Хотя, честно говоря, он не выглядит счастливым. Его глаза стали такими грустными, такими отчуждёнными и блестящими…

Разве ты не счастлив остаться живым?

Мне хотелось задать ему этот вопрос. Меня так и подмывало, искушение было слишком велико. У него есть всё, чего желает большинство людей. Привлекательная внешность, остроумие, обаяние. Но он, кажется, не счастлив. Это из-за того, что теперь он сирота?

— Почему ты выглядишь таким печальным? — выпаливаю я, не в силах себя остановить.

Деэр изучающе смотрит на меня, обдумывая мои слова. Он приподнимает бровь.

— Это официальный вопрос?

Я молча киваю. Да. Официальный вопрос.

Деэр вздыхает, и звук этот теряется в пространстве, уплывая за край, а затем он смотрит на океан.

— Потому что я потерял всё.

Теперь я молчу, ибо тяжело переварить боль в его голосе, эмоции, которые он не может до конца скрыть. Деэр удивляет меня, добавляя ещё кое-что, кое-что настолько поразительно личное, что у меня перехватывает дыхание.

— И я не уверен, что смогу найти себя.

Он смотрит на меня глазами настолько чёрными, чернее чёрного, чернее ночи.

— Это намёк на то, что потерян ты. А не что ты потерял всё, — замечаю я, стараясь не говорить это как вопрос.

Он сухо кивает:

— Может, так и есть. — Его голос как острие скальпеля.

Он потерян.

— И если я потерян, как я смогу найти кого-то ещё? — продолжает Деэр.

Он сбивает меня с толку своими туманными словами.

— Ты кого-то ищешь?

— А разве мы все не ищем? — Его взгляд пронзает меня, и у меня ноет сердце из-за выражения его лица — уязвимого и сломленного.

А затем это выражение резко исчезает, так же быстро, как и появилось. Он снова смотрит на меня, теперь его глаза ясные, отчуждённые, яркие. Он снова предстаёт дерзким и высокомерным и одаривает меня своей фирменной улыбкой.

— Прости. Это выглядело драматично. Спиши это на мой предсмертный опыт.

Я улыбаюсь в ответ, мрачно и спокойно.

— У меня тоже однажды был предсмертный опыт. На самом деле это был смертельный опыт, когда в четвёртом классе я съела орехи. После чего полторы минуты была мертва.

Деэр пристально смотрит на меня.

— Как это было?

Какой странный вопрос.

— Непримечательно, — признаюсь я.

— Ну, как-то очень скучно, — признаёт он. И от того, что он настолько пресыщен смертью, я смеюсь, а потом мы оба стоим на краю отвесной скалы, смеясь в лицо смерти.

Это кажется правильным.

Когда мы вновь замолкаем, он разглядывает меня.

— Почему ты сидишь здесь, на краю пустоты? — спрашивает он.

Я приподнимаю бровь.

— Это официальный вопрос?

Он смеётся и закатывает глаза.

— Боже, нет. Я просто подумал, что ты можешь ответить на него в качестве бонуса.

Я тоже закатываю глаза.

— Можешь не ждать. Говорить о себе — моя наименее любимая тема.

Он с минуту улыбается, ведь я бросила ему в лицо его же слова, но затем становится серьёзным, глядя глубоко в мои глаза, заглядывая в мою душу.

— Думаю, тебе бы понравилось, — спокойно говорит он. — Это такая интересная тема.

И этого достаточно, чтобы моё сердце громко забилось и затрепетало, а живот принялся переворачиваться снова, и снова, и снова. Есть в его голосе что-то такое возбуждающее, что-то настолько привлекающее и реальное.

Живи, Калла, шепчет Вселенная.

— Рада, что ты так считаешь, — наконец отвечаю я, стараясь жить, и говорю это совершенно непринуждённо.

— Так и есть. Не то чтобы это что-то значило, — медленно кивает он.

Это значит всё.

Но я, конечно же, этого не говорю. Вместо этого я начинаю идти, и Деэр идёт следом за мной, вместо того чтобы продолжить свою пробежку. В какой-то момент он подхватывает меня под локоть и помогает перешагнуть через гниющее бревно. Когда он убирает свою руку, я тут же ощущаю её отсутствие. Его прикосновение было обжигающе горячим.

Или я себе так вообразила.

Всю обратную дорогу мы идём молча, но воздух полон напряжения.

Мы останавливаемся у гостевого домика.

— Ещё раз спасибо, — говорит он хриплым и тихим голосом.

— Всегда пожалуйста, — киваю я.

Деэр улыбается, на этот раз настоящей улыбкой, и я добавляю эту улыбку в свою коллекцию, пряча в куртку, чтобы приберечь её на потом.

Затем он заходит внутрь, покачивая плечами, и солнце тут же меркнет на заднем фоне, ибо есть в нём что-то такое, что сияет намного ярче.

Я опускаюсь в кресло на заднем крыльце, думая о Деэре, о его сложности, загадочности, о его бесконечных противоречиях. Достаю его улыбку из кармана и изучаю её, поскольку она прекрасна и реальна, и мне хочется удержать её навсегда.

Весь день я больше не вижу Деэра, но когда вечером возвращаюсь в свою комнату, то нахожу на своей кровати букет калл.

А также записку, написанную небрежным почерком, которая гласит: «Ещё раз спасибо».

От одной только мысли, что Деэру каким-то образом удалось проникнуть в мою комнату и стоять так близко к моей кровати, в моём животе начинают порхать бабочки. Они кружатся, и кружатся, и летают в грудной клетке, когда я падаю на постель.

Я засыпаю с цветами в руке и с мыслями о Деэре в голове.

Его улыбка — последнее, о чём я думаю, прежде чем провалиться в забвение, и она снова и снова появляется в моих снах.

Я резко просыпаюсь от кошмаров о разбитом стекле и горящем металле.

ЭтоРеальноРеальноРеальноРеально. Она мертваааааааааа. Шепчущие голоса шипят и смеются.

Я судорожно хватаю ртом воздух, крепко сжимая простыни, сражаясь с лавиной замешательства, паники и страха.

Не раздумывая, я пересекаю коридор в направлении комнаты Каллы и забираюсь на пустующую сторону её кровати. Что-то вонзается мне в спину, и я вытаскиваю букет цветов. Секунду я озадаченно таращусь на них. А затем понимаю… должно быть, это Деэр подарил. Сверх меры раздражённый, я вылезаю из постели и растаптываю их.

Я хочу, чтобы она была счастлива, правда.

Правда хочу.

Но… не сейчас. Пока я просто не могу без неё.

Калла усмиряет голоса.

Она единственная, кто на это способен.

Я заползаю обратно к ней, свернувшись возле неё калачиком, а потом сражаюсь за сон, жажду его, молю о нём. И наконец, наконец, наконец, приходит темнота, укутывая меня, как одеяло, и скрывая моё безумие.

На время.

Я резко просыпаюсь.

Сегодня мне снились странные сны.

В них, безусловно, присутствовал Деэр, но вместо приятных образов, которые мне обычно снятся, этот был скорее кошмаром. Деэр рассказывал мне что-то ужасное, что-то, чего не совсем могла разобрать я, но могло почувствовать моё сердце. Это было что-то мрачное. Я могла видеть, как шевелятся его губы, но с них не слетало ни звука. Пока он не сказал мне, что уйдёт, если я этого захочу.

И в этом-то и состояла вся загвоздка.

Я проснулась в холодном поту, потому что сон это или нет, я не хочу, чтобы Деэр уходил.

Похоже, теперь во мне пробудился очень реальный страх потери.

Я ворочаюсь, пытаясь снова заснуть, но, поскольку в моей кровати Финн и меня одолевают беспокойные мысли, мне это не удаётся.

Поэтому я спускаюсь вниз и выхожу на боковое крыльцо, где сворачиваюсь калачиком в кресле и смотрю на горный склон, на шелестящие деревья и чёрный горизонт.

Воздух свежий и чистый, и на грани холода. Дрожа на ветру, я привычно бросаю взгляд на гостевой домик.

В его окнах горит свет — тёплый и мягкий.

Деэр не спит. Уже середина ночи, а он не спит.

Даже не задумываясь о своих действиях, я поднимаюсь и иду в том направлении. А затем обнаруживаю, что стою возле его передних окон и заглядываю внутрь, не замечая, что на мне лишь ночная рубашка.

Деэр сидит за столом в гостиной, всецело сосредоточившись на бумаге перед собой. Он склоняется над ней, усердно работая, и мне остаётся только гадать, над чем он так старательно трудится.

Свет внутри тёплый и манящий, но я, разумеется, не могу постучаться. Сейчас три часа ночи, поэтому я наблюдаю из тени ещё немного, и, как раз тогда, когда я уже готова развернуться и отправиться домой, Деэр встаёт и идёт в кухню.

Меня так и разбирает любопытство, поэтому я бросаюсь за угол дома, к окнам на другой стороне гостиной. С этого ракурса мне открывается прекрасный вид на его рабочий стол. И вглядевшись внутрь, я ахаю.

Когда я впервые увидела Деэра, то была права. Он творческая натура. Он художник.

И он работает над удивительно красивым рисунком — моим портретом.

У меня перехватывает дыхание, когда я вглядываюсь получше и, прислонившись лбом к стеклу, изучаю картину.

Его мастерство поражает. И то, как он меня нарисовал, — будоражит.

На рисунке я удаляюсь от него совершенно обнажённая, если не считать туфель на высоком каблуке.

Затаив дыхание, я изучаю рисунок… зачарованная тем, какой он меня представляет. Я стройная и бледная, но бледная в прекрасном смысле, неземном. Мои волосы более длинные и пышные, мышцы соблазнительные и идеальные. В его глазах я женственная, изящная и совершенная.

Я внимательно разглядываю рисунок целиком, и мои щёки начинают гореть от одной только мысли, что он представляет меня вот так… что он воображает меня обнажённой.

А затем моё сердце запинается и замирает в груди, когда я кое-что замечаю.

Родимое пятно на боку.

Размером с четвертак, цвета кофе со сливками.

Вздрогнув, я неосознанно прохожусь пальцами по своему боку, чтобы нащупать то место, где находится очень реальная, очень интимная родинка.

Но как Деэр узнал?

Он никак не мог увидеть эту родинку, если только не подсматривал за мной во время принятия душа или переодевания.

Он, должно быть, наблюдает за мной.

Какого чёрта?

Я настолько погружена в свои мысли, что забываю отойти от окна, и Деэр до чёртиков пугает меня, появляясь прямо передо мной, его удивлённое лицо предстаёт напротив моего.

Я отшатываюсь назад, и Деэр делает то же самое, а затем прищуривает глаза, всматриваясь в темноту.

На меня.

Я отступаю и бросаюсь по тропинке в сторону своего дома; по многим причинам. Потому что мне стыдно, что он поймал меня, когда я шпионила за ним, потому что я нервничаю и смущена его рисунком, и потому что, несмотря ни на что, я польщена и взволнованна тем, что он вообще меня рисовал.

Однако я не пробегаю и двадцати метров, прежде чем Деэр дёргает меня за локоть.

— Калла, что ты делаешь на улице в такое позднее время?

Его тёмные брови сдвинуты, когда он вглядывается в моё лицо.

Я останавливаюсь и смотрю вверх, в его тёмные глаза, а затем, без какого-либо на то приглашения, в моей голове всплывает образ прекрасного портрета, который он нарисовал собственными руками. Настолько он был любовно изображён, настолько прекрасно нарисован…

— Ты рисовал меня, — просто говорю я, мои руки падают вдоль тела. Не знаю, что я чувствую, кроме смущения.

Он кажется сильно взволнованным.

— Да. Я… это просто хобби.

— А ты действительно хорош в рисовании, — говорю ему я. — Настолько хорош, что смог нарисовать родимое пятно, которое никогда раньше не видел.

Следует долгая пауза.

— Что ты под этим подразумеваешь? — наконец вздыхает Деэр.

Я вздыхаю в ответ.

— Родинка на моём боку. Ты никогда её не видел, так как же ты её нарисовал? Следил за мной? И если да, то зачем?

Ещё одна длинная пауза.

— Э-э, я не шпионю за тобой, если ты на это намекаешь, — наконец отвечает Деэр. — Иногда я сижу во дворе, а ты часто выходишь на улицу. Так на днях ты возвращалась после плавания, и на тебе почти не было одежды. Тогда я её и заметил.

О. Это же очевидно.

— Я идиотка, — вздыхаю я. — Прости.

Он качает головой.

— Не беспокойся. Я могу понять, как ты могла прийти к такому заключению.

Ага, потому что я ненормальная.

Он снова поглядывает на меня.

— Я должен извиниться перед тобой. За то, что нарисовал тебя в такой… интимной манере. Прости. Надеюсь, я не заставил тебя почувствовать себя неловко.

Если под «неловко» он подразумевает невероятно польщённой — то да. Заставил.

— Всё нормально, — быстро отвечаю ему я. — Ты изобразил меня красивой. Как можно злиться на такое?

— Ты действительно красива, — произносит он ровным голосом, а в его глазах мелькают миллионы различных чувств. Воздух пронизан напряжением, наполнен чем-то волнующим, и мне очень хочется приподняться на цыпочках и поцеловать его.

— Ты так и не ответила, что делаешь так поздно на улице, — напоминает мне Деэр, прерывая искушающие мысли.

Я оглядываюсь по сторонам в поисках правдоподобного ответа, но тихий лес не наводит ни на одну толковую мысль.

— Я просто не могла уснуть. И увидела у тебя свет…

— Я тоже не мог уснуть, — признаётся Деэр. — Я рисую, когда такое происходит.

— Ты рисуешь меня, — медленно проговариваю я. — Почему я?

Из всех людей в мире, почему я?

Он усмехается, ленивой, непристойной усмешкой, от которой у меня реально поджимаются пальцы ног.

— Я рисую не только тебя, Калла-Лилия. Я рисую всё, что нахожу интересным.

Он находит меня интересной. Моё сердце учащённо бьётся, и я забываю, что несколько минут назад думала, что он, возможно, сталкер.

— Правда?

— Правда, — кивает он.

Я начинаю дрожать от ночного ветерка, и Деэр это замечает.

— Возвращайся в постель, Калла, — советует он. — Здесь холодно.

Я молча киваю.

— Хорошо. Спокойной ночи, Деэр.

— Спокойной ночи.

Я несусь по тропинке, и всю дорогу Деэр наблюдает за мной. Я это чувствую. Но когда оборачиваюсь на верхних ступенях крыльца, его нигде нет.

Я чувствую себя опьянённо, восхитительно и прекрасно до тех пор, пока не возвращаюсь к своей кровати и не вспоминаю, что в ней Финн. Рядом с постелью валяются мои цветы, поломанные, предположительно Финном.

Все мои удивительные чувства резко угасают, когда я понимаю, что не могу чувствовать себя замечательно из-за Деэра. Я не могу ощущать себя замечательно ни из-за чего, пока мой брат серьёзно болен.

Я засыпаю, а вокруг меня нависают тёмные тучи и поглощают мою радость.

На берег обрушиваются океанские волны, орошая меня мелкими брызгами, пока я стою, прислонившись к одному из камней в небольшой бухте. Сейчас время отлива, поэтому я могу задержаться здесь на несколько часов, прежде чем начнётся прилив и покроет все открытые озёрца.

Всё, чего мне хочется, — это мечтать о Деэре. Сосредоточиться на том, что он фантазирует обо мне обнажённой.

Но я не могу. Не прямо сейчас. Поскольку в кармане куртки мои пальцы прижаты к изношенному кожаному переплёту дневника Финна. Поняв прошлой ночью, что Финн ещё более не в себе, чем я предполагала, я поняла, что должна выяснить причину.

Поэтому, когда они с отцом ушли работать над забором, я взяла его дневник. Мне пришлось это сделать, потому что сам Финн явно не собирается мне обо всём рассказывать. Он решит, что потерял его… и мне придётся с этим согласиться. От этой лжи я чувствую себя мерзко и ужасно, ведь знаю, как много значат для него его записи.

Но ему просто придётся писать где-то ещё.

Я должна сделать всё возможное, чтобы защитить его от самого себя.

Задержав дыхание, я вытаскиваю дневник. Потому что в последний раз, когда я его прочла, то была напугана несколько недель.

Его потаённые мысли приводили меня в ужас тогда и они ужасают меня сейчас.

Несмотря на это, я дрожащими пальцами раскрываю переплёт.

А затем застываю.

Полностью и совершенно неподвижно.

Внутри, под обложкой, лежит сложенный лист бумаги, но я уже вижу, что это.

Рисунок Деэра с моим изображением.

Когда Финн его достал? Посреди ночи?

Не в силах дышать, не в состоянии чувствовать, я аккуратно разворачиваю листок, и у меня сжимается сердце.

«МОЯ», — нацарапано на красивом эскизе. Повсюду. Большими буквами, маленькими буквами, с интервалом между буквами. Каракули, начертанные жирным шрифтом.

Я не могу дышать.

Не могу думать.

Всё, что я знаю, — мои пальцы дрожат, и сердце сжимается. Что, чёрт возьми, происходит?

Финн выбрался из постели, спустился к домику Деэра и украл этот рисунок посреди ночи. Чёрт, он даже, возможно, наблюдал за мной всё это время и именно так узнал о его существовании.

По спине пробегает озноб, и меня бросает в дрожь, дрожь, дрожь.

Почему?

Что не так с моим братом?

Заставляя себя сосредоточиться, я перелистываю страницы его дневника, потому что именно здесь найду ответы. Между листами спрятана карта Таро, что странно, но я вкладываю её обратно и перелистываю страницы, пока не дохожу до того места, где остановилась в прошлый раз, когда его читала. Манера письма чёткая и жёсткая, и это странно, поскольку пальцы и руки Финна лёгкие, как пёрышко, тощие и худые.

В груди сдавливает, когда я читаю его слова. Все буквы разного размера, нацарапанные и неразборчивые — каракули сумасшедшего.

Всю страницу занимает одно и то же — отчаянные латинские фразы и бессвязные слова. И, конечно же, странные символы. Я даже не пытаюсь их растолковать. Мой брат обожает загадочные символы и пишет их повсюду. Я даже не моргаю, пока не дохожу до нижней части страницы, где нарисованы человечки с выцарапанными лицами. Двое: мужчина и женщина. У женщины огненно-рыжие волосы.

Я.

Я с трудом сглатываю и захлопываю дневник, глядя на море, приказывая своему разуму забыть то, что я только что прочитала.

От чего его нужно спасти?

От безумия?

Спаси меня, и я спасу тебя. От чего?

Меня тоже нужно спасти? Поэтому он выцарапал мне глаза?

В горле образуется ком — тяжёлый, горячий и едкий.

Я не могу этого сделать. Я знала, что в его дневнике будет безумие, вот только понятия не имела, насколько сильное. И я просто… не могу сделать это сегодня. Мне нужен перерыв от сумасшествия.

Потому что мой брат забрался в мою кровать и настрочил «МОЯ» на интимном, обнажённом наброске моего портрета. Если бы кто-то ещё увидел его, то подумал бы, что Финн действительно болен, возможно, даже сексуально извращён. Но это совсем не так. Я знаю, потому что мы — две половинки целого. Мы связаны, и потому он чувствует, будто владеет мной. Будто я — его. Так же, как и он — мой.

Мои мысли перемешиваются, и ничто не имеет смысла, и я не знаю, что делать.

Я не могу думать об этом прямо сейчас.

Это чересчур.

Это чересчур.

Я вынимаю небольшой пакетик с зажигалкой, а затем поджигаю рисунок, потому что никто и никогда не должен его увидеть. Если это произойдёт, то Финна запрут подальше, ибо они не поймут.

А я не могу этого допустить.

Я наблюдаю, как он горит, как сворачиваются и чернеют уголки, и позволяю ему сгореть в пламени, а пеплу развеяться над океаном.

А потом я прячу дневник в карман и иду под дождём — когда он начался? — к дому. Камни на тропе мокрые, и я несколько раз поскальзываюсь, расцарапав руки, но по-прежнему не спешу.

Дождь очищает.

Может быть, он смоет безумие.

Потому что я больше не знаю, что с этим делать.

Возможно, Финн дошёл до точки, где я уже не в силах ему помочь.

Мысль ужасает, парализует, и я обнаруживаю, что стою у гостевого домика как вкопанная, мои ноги увязли в земле, не в состоянии двигаться, не в силах перенести меня на ещё один шаг вперёд.

Дождь промочил меня насквозь, и с моих волос капает. Зубы начинают стучать, но я по-прежнему не могу пошевелиться. Паника, желание убежать подальше от дома приковали меня к земле. Это безумие, но я всё ещё не могу двигаться. Мои ноги как камни — слишком тяжёлые, чтобы их поднять.

Неожиданно передняя дверь гостевого домика распахивается, и из неё выскакивает Деэр и бежит вниз по каменистой тропинке.

Не говоря ни слова, он накрывает мою голову курткой и заводит меня в свой дом. Его футболка чёрная, шорты чёрные, его глаза чёрные, в то время как он растирает мою руку полотенцем, усаживая меня в кресло в гостиной.

— Что ты делаешь на улице в дождь, Калла? — спрашивает он, массируя мои плечи через махровую ткань. Я опираюсь на него, прижимаюсь лбом к его мышцам, его твёрдости.

Я обожаю его твёрдость.

Он сильный и настоящий, непоколебимый.

— Не знаю, — шепчу я. — Я просто… думаю, мне не хотелось идти домой.

Деэр останавливается, глядя на меня, и в его глазах проносятся сотни эмоций.

— На то есть причина?

Я пожимаю плечами.

— Не знаю. Просто я так чувствую.

Внезапное всепоглощающее чувство. Похоронный дом показался зловещим и огромным, и я не могла пойти туда, не тогда, когда над моей головой нависают проблемы Финна, а мама ушла навеки.

— Мы тебя искали, — продолжает он, разглядывая меня и растирая, прогоняя холод с моей кожи.

— Правда? — в замешательстве спрашиваю я. — Но я не очень долго отсутствовала.

Деэр замолкает, и мне кажется, я вижу беспокойство в его глазах, но он быстро его прячет.

— Тебя не было с самого утра, — спокойно говорит он.

А разве ещё не утро?

Я смотрю на настенные часы.

Шесть вечера.

Моё сердце учащённо бьётся, громко и тяжело, когда я смотрю вновь.

Всё так же шесть часов вечера.

Как такое возможно? Я настолько была погружена в беспокойство о Финне, что потеряла счёт времени?

— Мне кажется, я схожу с ума, как мой брат, — выпаливаю я, хватаясь холодными пальцами за тёплые руки Деэра. Его взгляд смягчается, и он останавливается, его ладони такие тёплые, сухие и сильные.

— Ты не сходишь с ума, — уверяет он меня. — Просто тебе слишком со многим пришлось иметь дело. Любой на твоём месте справлялся бы с трудом. Поверь мне.

Любой бы потерял несколько часов своего времени и даже не понял этого?

— А ты? — требую я ответа. — Когда твои родители умерли, сам-то ты с трудом справлялся?

— Конечно, — уверяет меня Деэр, обхватывая мои ладони своими руками. — Как и любой другой. И на твою долю выпало больше, чем обычному человеку. Здесь ты окружена смертью, Калла. Похоронный дом, твоя мама… это тяжело. Давай назовём это так.

Он сидит рядом со мной, и я вдыхаю его, вдыхаю запах мужчины, дождя, безопасности и желания.

Я хочу его.

Вот что я знаю.

Чем больше я нахожусь рядом с ним, тем больше хочу его. Я хочу его уверенность, сексуальность, его плечи, бёдра. Я хочу его поддержки, хочу его голос, я хочу его всего.

Больше всего, чего я когда-либо хотела.

Я протягиваю холодную ладонь, снова проводя по его подбородку, как уже делала в одну из ночей. Хотя на сей раз он не останавливает мою руку. Он не мешает моим пальцам пробегать по его губам, ощущать их мягкость.

Такое чувство, что сейчас в воздухе затрещит электричество и поразит меня своей интенсивностью, но этого не происходит. Оно просто создаёт ток, который бежит от меня к Деэру и обратно, зажигая меня, заставляя испытывать покалывание в тех местах, которые я никогда не ощущала раньше.

Я с трудом сглатываю.

— Поцелуй меня, — шепчу я, жадно глядя в его глаза. Он моргает, потом пристально смотрит на меня и поджимает губы.

— Мне не следует, — тихо и с хрипотцой отвечает он.

— Всё равно поцелуй, — отвечаю я, надеясь, молясь и затаив дыхание.

И он целует.

Он склоняет своё красивое лицо, и его губы опускаются к моим — мягкие, упругие, настоящие. Я вздыхаю в его рот, в мятное дыхание, которое поглощает моё собственное, в поцелуй, который я жаждала в течение многих недель.

Поцелуй кажется настолько утешающим, настолько волнующим, настолько естественным для меня. Целовать его — всё равно что дышать. Поцелуй дарует мне жизнь.

Однако Деэр резко отстраняется, оставляя меня с бешено колотящимся сердцем и прерывистым дыханием, а затем встаёт.

— Мне не следовало этого делать, — бормочет он, унося полотенце в кухню. Я вскакиваю на ноги и бегу за ним.

— Почему нет? — требую я ответа. — Мне восемнадцать, и я точно знаю, чего хочу.

Я хочу тебя.

Но он уже качает головой.

— Ты не знаешь, о чём говоришь, — с сожалением произносит он. — Ты расстроена, и тебе пришлось иметь дело с куда большим, чем многие люди вообще могут справиться. Сейчас не самое подходящее время для этого. Нечестно с моей стороны воспользоваться тобой.

— Ты не… — начинаю я, но он прижимает длинный палец к моим губам.

— Да, — твёрдо произносит он. — Я не могу этого сделать. Не сегодня.

Но он не говорит «никогда».

Я стою неподвижно, моё дыхание прерывистое и неровное. Затем я поворачиваюсь и ухожу, униженная отказом, но так же им и приободрённая.

Потому что он не сказал «никогда».

Он не сказал «никогда», потому что рисует меня по ночам, и поэтому я знаю: он тоже думает обо мне.

Я выхожу за дверь в дождь, не обращая внимания на то, как он окликает меня. Я прямиком иду к дому, сразу проходя в свою комнату, и, после того как сбрасываю одежду вместе с дневником Финна на пол, отправляюсь в душ.

Горячая вода заполняет мои чувства, блокируя воспоминания о его запахе.

Я представляю, как он держит меня за руки, и сильно зажмуриваю глаза.

Он считает себя не тем, что мне нужно, однако нужен мне именно он.

Он отвлекает меня от моей боли. От беспокойства. От страха.

Но даже тогда, когда я размышляю об этом, на меня обрушивается правда того, что он сказал.

Сейчас не самое подходящее время.

Неподходящее время, потому что он не хочет быть отвлекающим фактором.

Он заслуживает быть центром внимания.

В моём нынешнем состоянии я не могу ни на чём сосредоточиться, кроме, быть может, спасения брата от безумия. Деэр заслуживает большего.

Но моя эгоистичная сторона всё равно хочет его.

Я сползаю на пол и закрываю глаза, позволяя воде смыть слёзы.

Не знаю, сколько времени я провела в душе, или как долго просидела, свернувшись калачиком на подоконнике в своей комнате. Всё, что я знаю, — отец с Финном вернулись домой и Финн исчез в своей комнате. Я слышала, как он всюду там обшаривал.

Слышала, как он с грохотом спускался по лестнице, громко звал меня, звал папу.

А теперь он возвращается наверх, сердито топая, и врывается в мою комнату.

— Где мой дневник? — требует он, его бледно-голубые глаза словно ледяные сосульки, тонкие руки сжаты по бокам в кулаки.

Впервые в жизни я лгу своему брату.

Прямо в лицо.

— Не знаю, — просто отвечаю я, пристально глядя на него и не моргая. Я не отвожу взгляда, поскольку не хочу ненароком посмотреть на нижний ящик своего стола, куда спрятала его дневник.

— Знаешь, — сердито говорит он. — Он был в моей комнате, а теперь его нет.

— У меня его нет, Финн, — снова повторяю я. — К чему так расстраиваться? Он найдётся.

После того, как у меня появится возможность его прочитать.

Лицо Финна напряжено и встревожено, и я чувствую себя виноватой за причинённые ему страдания. Я знаю, что происходит, когда он расстраивается, но должна пойти на этот риск. Я не смогу ему помочь, пока не буду знать, что в действительности его беспокоит. И это единственный способ выяснить правду.

— Если найдёшь, — обессиленно говорит он, поворачиваясь с намерением уйти, — не читай его, Калла.

Я не отвечаю, поэтому он останавливается на месте, оглядываясь на меня, и его отчаянный взгляд встречается с моим.

— Ты не можешь его прочесть, Кэл.

Я не могу отвести взгляда от его глаз, зачарованная полнейшей опустошённостью, которую в них нахожу. Уровень его отчаяния из-за какой-то книжечки ошеломляет.

— Почему ты так сильно из-за него переживаешь, Финн?

Мой вопрос очень простой.

Но его ответ — нет. Он снова поворачивается ко мне, его лицо сморщивается, и он плачет.

— Потому что всё должно идти своим чередом, Калла. Должно. Своим чередом. Разве ты не понимаешь? Разве?

Его тощие плечи сотрясаются, и я обнимаю его, мои руки поглаживают его по спине, он тяжело дышит, прислонившись ко мне, его грудь вздымается и опадает напротив моей груди.

— Понимаю, — в очередной раз лгу я, потому что нет, я не понимаю.

Проходит несколько минут, прежде чем он отходит от меня, прежде чем берёт себя в руки и покидает мою спальню. Но когда он выходит и закрывает за собой дверь, взгляд на его лице загнанный, и последнее, что я вижу, — это отчаяние.

Господи, как больно.

Но я его защитница. Если я этого не сделаю, не сделает никто.

А иногда нам приходится делать то, чем мы не гордимся, чтобы защитить тех, кого любим.

Поэтому я запираю дверь, вытаскиваю его дневник и снова сворачиваюсь калачиком на подоконнике, чтобы вторгнуться в его личную жизнь.

Из окна я вижу, как Финн выходит на улицу и выносит топор. Он вымещает свою агрессию на древесине, разрубая полено за поленом, хотя на дворе лето и нам они не понадобятся ещё в течение нескольких месяцев. В действительности, нас даже здесь не будет, когда похолодает. Но будет отец.

Финн рубит дрова для нашего отца, а я переключаю своё внимание на его дневник.

Содержащееся в нём сумасшествие извивается и перескакивает на странице, и я обнаруживаю, что затаиваю дыхание, читая его.

Я отрываю взгляд от болезненных слов, отводя глаза в сторону, потому что вновь, так же, как и всегда, Финн зовёт меня, когда он напуган.

Даже в написанных на страницах его дневника словах.

Он думает, что я единственная, кто может его спасти, и мне приходится с ним согласиться.

Но также он считает, что сам должен спасти меня, что немного смешно.

Я единственная, кто понимает. Единственная, кто знает. И я не могу никому рассказать, потому что, если я это сделаю, у моего отца не будет другого выбора, кроме как отправить Финна в психиатрическую больницу, и я прекрасно осознаю, что оттуда ему никогда не выбраться. Они попросту его не выпустят.

Так что мне придётся спасти его, не рассказав никому.

И единственный способ сделать это — прочитать его сокровенные мысли. Все без исключения.

Я перевожу взгляд в окно, вглядываясь сквозь дождь, и с удивлением обнаруживаю, что Финн исчез, а его место занял Деэр. Пробегаясь трусцой по тропинке вверх от пляжа, он шагает уверенно и не обращает внимания на ливень.

Более того, когда он оказывается на краю лужайки перед моим окном, то резко останавливается.

А затем его прекрасное лицо приподнимается, и его глаза встречаются с моими глазами.

Я перестаю дышать.

Перестаю думать.

Я поднимаю руку, прижав её к стеклу, как будто ладонь Деэра находится напротив моей. Дождь ручейками стекает вниз по оконному стеклу вокруг моих пальцев, словно слёзы, и взгляд Деэра смягчается. Не говоря ни слова, он поднимает руку в ответ.

Он держит её так, будто прикасается ко мне. Словно утешает меня от того, о чём не знает.

Но что знаю я, так это то, что он утешает меня.

Его присутствие успокаивает меня.

И он это знает. Вот почему он стоит под дождём ещё несколько минут, так долго, пока не промокает до нитки, пока наконец, наконец не опускает руку и продолжает свой бег сквозь дождь к тропинке.

Он скрывается под кронами деревьев, а затем исчезает.

Исчезает от меня.

И я кое-что осознаю, пока сижу с безумными мыслями Финна на коленях.

Ещё никогда в жизни я не чувствовала себя такой одинокой.

К утру мне каким-то образом удаётся взять себя в руки, хоть я и потеряла несколько часов сна, пока всё время ворочалась и паниковала. Но теперь я уже спокойна.

Мне приходится быть спокойной.

Я не могу позволить себе развалиться на части, потому как собирать Финна придётся мне.

Однако за завтраком у Финна вполне нормальный вид, и он даже улыбается мне поверх порции хлопьев.

— Извини, что вчера вечером расклеился, — говорит он мне, как бы невзначай, отложив ложку и откусывая рогалик. У него есть аппетит. Это хорошо.

Я нерешительно улыбаюсь:

— Всё нормально. Я поищу твой дневник, Финн. Он найдётся, обещаю.

Он ангельски улыбается:

— Я знаю.

Его спокойное поведение почти пугает меня, словно он в курсе, что дневник у меня. Но это не может быть правдой. Если бы он знал, то взбесился бы и перевернул всю комнату в его поисках.

— Хочешь, займёмся чем-нибудь сегодня? — предлагаю я, наливая себе апельсиновый сок.

— Не могу, — бубнит он с полным ртом. — Я собираюсь перебрать свои вещи и уложить их.

— Хочешь, помогу? — Чувствую, как мои брови сдвигаются. Он ведёт себя так отчуждённо.

Финн качает головой:

— Нет. Я всё ещё не очень хорошо себя чувствую. Тебе лучше заняться чем-нибудь с Деэром.

При этих словах я резко вскидываю голову. Он хочет, чтобы я занялась чем-нибудь с Деэром? Какого чёрта?

Финн пожимает плечами, затем посмеивается при виде моего столь очевидного удивления.

— Что? Ты же уезжаешь в конце лета. У тебя должно быть летнее увлечение. Этот пункт есть в предсмертном списке[17] каждой девушки, верно?

Я закатываю глаза, хотя у меня внутри всё переворачивается. Он ведь не пытается заставить меня чувствовать себя виноватой за проведённое время с Деэром? Как будто небеса разверзлись, и сверху мне улыбается сам Господь Бог.

— Не знаю, — отвечаю я. — Я слишком молода, чтобы беспокоиться о предсмертном списке.

— Просто иди, — говорит он, отодвигаясь от стола. — Прошлым вечером Деэр интересовался у папы, как добраться до Уоррентона. Тебе следует самой отвезти его.

Тот факт, что я была там уже миллион раз, не имеет значения, потому что я никогда не была там с Деэром.

— Я вернусь вовремя, чтобы поужинать с тобой! — кричу брату. На что он, не оглядываясь, машет мне поверх плеча.

Меня отпустили.

Внезапно я ощущаю себя так, словно вырвалась из тюрьмы, будто я свободна и мне следует поторопиться и как можно быстрее скрыться. Я едва не бегу к гостевому домику и с трудом дышу, когда стучу в его дверь.

И практически задыхаюсь, когда Деэр открывает.

Потому что на нём нет рубашки.

В действительности, похоже, что он только вышел из душа, поскольку его волосы влажные. И грудь обнажена. Я не могу заставить себя не пялиться на его обнажённую кожу, мускулистый живот, гибкий торс и идеальную, чёткую линию в форме «V», исчезающую под поясом его джинсов. Серебряная пряжка в виде черепа расположена идеально по центру в нескольких сантиметрах ниже пупка.

Я с трудом сглатываю, а затем сглатываю ещё раз.

Уголок рта Деэра подрагивает.

— Да? — интересуется он, а уголок его губ изгибается. Он должен знать, какой эффект оказывает на меня. Вероятно, такой эффект он оказывает на всех.

Клянусь богом, в мои намерения входило лишь просить его поехать на Уоррентонский пляж. Но у моего языка свой собственный разум.

— Нарисуй меня, — выдыхаю я, удивляя и себя, и его. Его глаза расширяются, и он пристально смотрит на меня.

— Нарисовать тебя, — повторяет Деэр медленно, нерешительно, его глаза не отрываются от моих.

Я киваю.

— Ты рисовал меня из своего воображения, но разве рисовать с натуры не лучше?

Не дожидаясь ответа и пока не передумала, я протискиваюсь мимо него и захожу в небольшой домик. Он пристально смотрит на меня, его глаза словно чёрная расплавленная лава, и, я уверена, он пытается понять, что со мной делать. Поэтому, прежде чем он успевает что-нибудь сказать, я поворачиваюсь к нему, выдавливая уверенную улыбку:

— Так где ты хочешь меня нарисовать?

Не отвергай меня. Это всё, о чём я могу думать, глядя в его прекрасное лицо, и я, должно быть, сумасшедшая, ведь он ни за что не пойдёт на это.

— Калла, — хрипло произносит он, облизнув полную нижнюю губу.

— Не надо, — прерываю я его до того, как он успевает меня прогнать. — Нарисуй меня, Деэр. Я хочу, чтобы ты меня нарисовал.

Он стоит неподвижно, как статуя, изучая меня, его тело такое вытянутое и худощавое.

— Пожалуйста, — наконец добавляю я хриплым шёпотом. — Где ты хочешь меня нарисовать?

Я считаю удары сердца, пока он смотрит на меня и обдумывает.

Один.

Два.

Три.

Четыре.

Пя…

— Одну минуту, — наконец отвечает он, прерывая мой внутренний счёт, его глаза в этот момент чёрные, как ночь.

Он пересекает комнату и перетаскивает шезлонг на середину гостиной.

— Можешь сесть тут.

Деэр переходит на профессиональный тон. Я делаю, как он просит, и усаживаюсь на край сиденья; по коже танцуют мурашки, и во мне пульсирует неверие.

Он собирается сделать это. Он собирается сделать это.

— Опусти жалюзи, — тихо говорю я, расстёгивая рубашку.

Не могу поверить, что я делаю это.

Не могу поверить, что он мне позволяет.

Я наблюдаю, как он с трудом сглатывает, его адамово яблоко перекатывается в горле, когда он исполняет мою просьбу. Когда в комнате становится темнее, он пододвигает стул напротив меня, держа в руке альбом.

— Готова? — спрашивает Деэр, его голос ровный. Он не сводит глаз с моего лица.

Я отрицательно мотаю головой:

— Ещё нет.

А затем снимаю бюстгальтер.

Деэр прочищает горло и открывает свой этюдник — само воплощение профессионализма, — и, клянусь, я чувствую, как моё тело охватывает десять тысяч огоньков, как вспыхивает каждый сантиметр.

Я встаю и сбрасываю шорты на пол.

Деэр не двигается. Не похоже даже, что он дышит.

Его глаза застывают на мне, и в них вспыхивает одобрение, а затем он смотрит мне в глаза проникновенным и тёмным взглядом.

— Калла, — снова повторяет он и начинает двигаться, намереваясь встать.

— Не надо, — резко говорю я. — Пожалуйста. Мне это нужно. Я хочу… отвлечься.

Деэр изучает меня, теперь его глаза кажутся настороженными, и он всё равно поднимается с места. Подходит к шкафу и возвращается с одной из своих рубашек. Белой, с пуговицами по всей длине. И протягивает её мне.

— Надень, — говорит он. — Но оставь расстёгнутой.

Моё сердце бешено колотится, когда я исполняю его просьбу.

Деэр ждёт, когда я закончу, затем поправляет рубашку, прижимая ткань к моей коже, чтобы были видны только верхние изгибы груди. Он застёгивает одну пуговицу, а потом распахивает полы рубашки, оставляя обнажёнными пупок и бёдра.

Затем усаживается обратно на стул.

— Значит, я — отвлечение? — небрежно бросает он, поднося карандаш к странице и рисуя плавную линию — начало моего бедра.

Я вспыхиваю.

— Ты не просто отвлечение. Но сегодня… мне необходимо отвлечься. — Я сглатываю, и его глаза встречаются с моими, а затем он отводит взгляд.

— Откинься назад, — резко говорит он.

Деэр встаёт и подходит ко мне, наклоняется и перекидывает мои волосы через плечо. Его рука слегка касается моей кожи, и во мне вспыхивает пламя, жар, жидкая бушующая лава, вспенивающаяся в животе, и мне до боли хочется, чтобы он прилёг со мной рядом и подарил мне возможность почувствовать его близость.

Но Деэр этого не делает. Он пристально смотрит, изучая меня.

— Выгни немного спину, — говорит он. Что я и делаю. Он просовывает под меня подушку.

— Закуси губу, — добавляет Деэр. — Не сильно. Просто чтобы выглядело так, словно ты о чём-то думаешь. Мечтаешь, может быть.

Боже. Уж это я точно могу сделать.

Он слегка улыбается и возвращается на своё место.

Его руки движутся по странице, быстро, затем медленно. Он поднимает на меня взгляд, его глаза неимоверно тёмные, а затем возвращает внимание к странице.

Комнату заполняет напряжение. Оно реальное. Удушающее. Волнующее. Я не могу дышать.

Деэр встречает мой взгляд.

— Ты в порядке?

— Сейчас — да, — киваю я.

Теперь, когда я здесь. Теперь, когда ты не отвергаешь меня. Теперь, когда ты видишь меня.

Уголок его губ приподнимается, он опускает руку, затем сосредоточенно склоняет голову.

— Так что же вызвало эту сцену из «Титаника»? — буднично спрашивает Деэр, поглядывая на меня поверх листа. Я чувствую, как ото лба к груди разливается румянец, и отвожу взгляд.

— Я не… это не так, — практически заикаюсь я. Над телом проносится прохладный воздух, образуя повсюду гусиную кожу.

Деэр делает паузу.

— Нет?

Я отрицательно мотаю головой.

— Нет. Мне просто хотелось… почувствовать что-то другое.

— Что-то, кроме…? — Деэр ждёт ответа.

— Того, что я чувствую, — поясняю я. — Безумие. Печаль. Мне просто хочется хотя бы на минутку побыть кем-то другим.

Деэр разглядывает рисунок, затем снова некоторое время просто сидит в кресле.

— Почему ты хочешь быть кем-то другим? — мягко спрашивает он. — Калла Прайс удивительная.

Он встаёт и подходит ко мне, уставившись сверху. Выражение его лица настороженное и напряжённое, и он возвышается надо мной. Его тёмные глаза скользят по контуру моего обнажённого бедра, по изгибу ноги, а затем неожиданно Деэр следует пальцем за своим взглядом. Он легонько проводит им от моего колена до бедра, и кончик его пальца кажется мне обжигающе горячим.

— Ты хочешь меня, не так ли? — шепчу я, слова пронизаны сомнением и страхом, надеждой и тревогой.

Его глаза горят, когда он отвечает:

— Я всегда хотел тебя.

Все слова, которые я могла бы произнести в ответ, застыли в горле, сдавили язык, и поэтому всё, что я могу делать, — это двигаться. Я поворачиваюсь, чтобы предоставить ему лучший доступ: чтобы он мог прикоснуться ко мне, чтобы мог двигать своими пальцами и крепче схватить меня, и засунуть язык мне в горло, и… затем он убирает палец и предлагает мне руку.

Я в замешательстве смотрю на его протянутую ладонь, но позволяю ему поднять меня на ноги.

Я стою с ним нос к носу, моя обнажённая грудь почти прижимается к его телу. Если я хотя бы покачнусь немного вперёд, его бёдра окажутся прижатыми к моим, и…

Он приподнимает бровь:

— Хочешь его увидеть?

Его. Рисунок. Я совсем забыла.

Я киваю, с трудом сглатывая.

Деэр протягивает мне рисунок, и он прекрасен.

Я выгляжу словно модель, небрежно задрапированная на шезлонге. Деэр нарисовал развевающиеся позади меня занавески и создал вид на океан через окно. Проникающий свет подсвечивает моё тело, и я кажусь неземным созданием, чем-то потусторонним.

— Он прекрасен, — выдыхаю я.

— Ты прекрасна, — соглашается он. Деэр протягивает мне мою рубашку, и я колеблюсь.

Мне не хочется надевать её. Я хочу… я хочу… я хочу… Деэра.

Но выражение его лица серьёзное и профессиональное, и он больше не прикасается ко мне.

Сейчас не время.

Я переодеваюсь в свою одежду и прижимаю рисунок к груди.

— Можно мне его оставить?

— Конечно.

Он поворачивается, чтобы отодвинуть шезлонг на место, и я замираю.

— Я тут подумала… — начинаю я, — что мне бы хотелось съездить сегодня на Уоррентонский пляж. Не хочешь составить мне компанию?

Деэр прищуривает глаза, но в них искрится смех.

— Это ты так пытаешься получить ещё и поездку на мотоцикле в дополнение к портрету?

Я тоже прищуриваюсь.

— Это ты так предлагаешь мне прокатиться?

Деэр колеблется, и в его глазах отражается какое-то беспокойство, неуверенность, но, наконец, он пожимает плечами:

— Почему бы и нет. Не похоже, что будет дождь.

Он направляется в свою спальню.

— Я захвачу рубашку.

Если это так необходимо.

— Если посмотришь в ящике у двери, то найдёшь там запасной шлем, — кричит он.

Я открываю ящик — и точно, там лежит шлем.

— Зачем тебе ещё один шлем? — спрашиваю я, вытаскивая его и закрывая дверцу.

— Потому что ты говорила, что, возможно, захочешь прокатиться, — отвечает он, выходя из комнаты с рубашкой в руке. — Безопасность превыше всего, и всё такое.

Он натягивает рубашку через голову, и я не уверена, чем покорена больше. Его рельефным брюшным прессом или тем, что он купил мне шлем.

Специально для меня.

Этого достаточно, чтобы мой желудок сделал сальто.

— Спасибо, — бормочу я.

Он бросает взгляд в мою сторону, который можно классифицировать как обжигающий. Его почти чёрные глаза искрятся жаром, и этого достаточно, чтобы воспламенить мои нервные окончания.

Я сглатываю.

— Готова ехать прямо сейчас? — спрашивает меня Деэр. — Можешь оставить рисунок здесь.

Я пожимаю плечами, стараясь вести себя непринуждённо.

— Сейчас такое же подходящее время, как и любое другое.

Он улыбается.

— Так и есть, Калла-Лилия.

Мы стоим перед мотоциклом Деэра, чёрным блестящим «триумфом», он выглядит агрессивным и пугающим, и вдруг я начинаю нервничать.

Деэр поглядывает на меня.

— Нет яиц?

Я откидываю волосы назад и смеюсь.

— Думаю, мы только что выяснили, что у меня яиц нет. Верно?

Я могла бы поклясться, что он покраснел, качая головой.

— И то правда. Я только что сам в этом убедился.

Теперь уже я заливаюсь румянцем, видя своё отражение в его тёмных глазах и вспоминая, как только что лежала перед ним полуголая.

Деэр жестом показывает мне залезть на мотоцикл позади него, что я и делаю.

— Держись крепче, Калла-Лилия.

Не волнуйся.

Через несколько мгновений мы скользим вниз по горной дороге, мои руки обхватывают Деэра, и нервозность исчезает.

Потому что моё место здесь, рядом с ним.

Примостившись позади него и прижавшись к его спине своей грудью, — это и есть моё место. Искры пронизывают все мои нервные окончания. В меня проникает его тепло, его сила, и мне хочется всё это впитать в себя.

Щекой прислоняюсь к его плечу и лениво наблюдаю, как размываются пейзажи, когда мы пролетаем через город, а затем через мост Янг-Бэй. Тяжёлый мотоцикл вибрирует между ног, и я неожиданно понимаю притягательность данного вида транспортного средства и открытой дороги. Неудивительно, что у Деэра на спине есть татуировка «Живи свободно».

Ведь нет ничего более свободнее.

Мы наслаждаемся дорогой и ветром, бьющим в наши лица, однако поездка слишком быстро заканчивается.

Деэр заводит мотоцикл на парковку, и мы спешиваемся. Мне требуется пара секунд, прежде чем ноги привыкают к земле, и Деэр улыбается, поддерживая меня под локоть. Его прикосновения возбуждающие, и я жажду их. Хотя даже думать не в состоянии, поскольку нахождение перед ним в полуголом виде спутало все мои мысли.

— Ну?

Мне требуется минута, чтобы осознать, что он говорит о поездке на мотоцикле.

— Мне очень понравилось, — объявляю я. — Давай сделаем это снова.

Он подмигивает мне:

— Ну, нам же придётся как-то добираться домой. Но сначала давай взглянем на эти обломки кораблекрушения, согласна?

Я улыбаюсь и тяну его к пляжу, туда, где из тумана поднимается остов старого разбитого судна. Его обветренные останки выглядят призрачными и внушительными, но в то же время скелетообразными и причудливыми.

Проходят минуты, и меня выносит из заряженной сексуальной энергией атмосферы его домика в бодрящий морской воздух данного момента.

— «Айрдейл» сел на мель в тысяча девятьсот шестом году, — рассказываю я ему, пока мы прогуливаемся. — Слава богу, никто не погиб. Им пришлось ждать несколько недель, пока погода прояснится настолько, что можно было отбуксировать его обратно в море, но корабль настолько застрял в песке, что сделать это так и не удалось. И с тех самых пор он здесь.

И вот теперь мы стоим перед ним, его мачты и борта торчат из песка и вздымаются к небу. Деэр протягивает руку и проводит ладонью вдоль его борта той же рукой, что скользил по моему обнажённому бедру, и тем же самым движением — спокойным и благоговейным.

Я с трудом сглатываю.

— Это место очень популярно в округе, — говорю я. — Сюда частенько приезжают с друзьями прогуливать школу.

Только у меня никогда не было друзей, кроме Финна.

— Так вы с Финном часто здесь бывали? — спрашивает Деэр, словно читая мои мысли, и его вопрос не снисходительный, ему просто любопытно.

Я киваю:

— Да. Нам нравится приезжать сюда, чтобы выпить кофе и посидеть. Это хороший способ убить время.

— Так покажи мне, — тихо говорит Деэр, беря меня за руку и потянув внутрь разломанного корпуса судна. Мы садимся на мокрый песок и смотрим сквозь останки корабля в сторону океана, где вздымаются и опадают волны и кружат морские чайки.

— Наверное, здорово было здесь вырасти, — размышляет Деэр, всматриваясь в горизонт.

Я киваю:

— Да. Не могу пожаловаться. Свежий воздух, открытый океан… Думаю, единственное, что могло быть лучше, это если бы я не жила в похоронном доме.

Я смеюсь, но Деэр резко оглядывается на меня.

— Было очень тяжело? — интересуется он, отчасти обеспокоенно, отчасти с любопытством.

Я задумываюсь. А так ли это? Сделало ли мою жизнь трудной то, что я жила в похоронном доме, или то, что мой брат сумасшедший, и мы стали изгоями?

Я пожимаю плечами:

— Не знаю. Думаю, на это повлияло много факторов.

Деэр кивает, принимая этот ответ, ибо иногда такова жизнь. Пазл, составленный из миллиона кусочков, и когда один кусочек не совсем подходит, он сводит на нет всё остальное.

Как сейчас, например. Совсем недавно я лежала перед ним обнажённая, а теперь мы ведём себя так, будто ничего не случилось.

— Ты когда-нибудь задумывалась о том, чтобы уехать? — спрашивает он через несколько минут. — Я имею в виду, особенно сейчас, возможно, передышка от… смерти могла бы быть полезна.

Я с трудом сглатываю, поскольку, очевидно, в течение многих лет это было моей извечной фантазией. Я бредила жизнью где-нибудь в другом месте, подальше от похоронного дома. Но есть Финн, и поэтому, конечно же, я не уехала отсюда раньше. А теперь ещё и колледж, и мой брат хочет отправиться туда один.

— Осенью я уезжаю в колледж, — напоминаю я, не упомянув всего остального.

— Ах, верно, — говорит он, откидываясь на песок, его спина упирается в разломанный край судна. — Чувствуешь в себе силы это сделать? Я имею в виду, после всего.

После того, как умерла твоя мама, хочет он сказать.

— У меня должны быть силы, — отвечаю я. — Жизнь не останавливается только потому, что кто-то умер. Вот чему меня научила жизнь в похоронном доме. — И тому, что мама умерла, а Земля продолжает вращаться.

Он снова кивает:

— Да, наверное, так и есть. Но иногда хочется, чтобы жизнь могла остановиться. Я хочу сказать, мне так хотелось. Казалось несправедливым, что мама только что ушла, а все продолжают вести себя так, будто ничего не изменилось. Магазины держали свои двери открытыми и продавали повседневные товары, самолёты продолжали летать, корабли — плавать… как будто я оказался единственным, кого заботило, что мир потерял удивительного человека, — говорит он, показывая мне свою ранимость, и она глубоко трогает меня за душу, за место, о существовании которого я не подозревала.

Я поворачиваюсь к нему, тоже желая разделить с ним какое-то воспоминание. Ведь это справедливо. Ты показываешь мне своё, а я покажу тебе моё.

— Какое-то время я злилась на стариков, — смущённо признаюсь я. — Знаю, это глупо, но всякий раз, когда видела пожилого человека с ходунками и кислородным баллоном, я была в ярости, ведь смерть решила забрать не их, а мою маму.

Деэр улыбается улыбкой, освещающей весь пляж.

— Я считаю твоё поведение оправданным, — говорит он мне. — Это не глупо. Твоя мама была слишком молода. Говорят, гнев — одна из стадий горя.

— Но не злость на первых встречных стариков, — подмечаю я с кривой усмешкой.

Деэр смеётся вместе со мной, и это так здорово, поскольку он смеётся не надо мной, а смеётся со мной, и в этом есть разница.

— Здесь здорово, — наконец признаюсь я, играя с песком. Деэр поглядывает на меня.

— Думаю, тебе почаще нужно выбираться со своего холма, — замечает он. — В реальность. Изолированная жизнь в похоронном доме — это не здорово, Калла.

Внезапно я осознаю, что защищаюсь.

— Я не изолирована, — спорю я. — У меня есть Финн и папа. А теперь и ты.

Деэр моргает.

— Да, полагаю, и я тоже.

— И прямо сейчас мы не в похоронном доме, — так же подчёркиваю я. Мы замолкаем и любуемся широким, бескрайним океаном, поскольку его огромная серость вдохновляет и, в то же время, заставляет меня чувствовать себя маленькой.

— Ты права, — уступает Деэр. — Мы не в похоронном доме. — Он проводит пальцем по песку, рисуя линию, затем пересекает её другой. — Нам следует делать это чаще.

Эти последние слова пронзают меня, и я замираю.

Он говорит о том, о чём я думаю?

— Ты хочешь чаще бывать на пляже? — нерешительно спрашиваю я.

Деэр улыбается.

— Нет. Я говорю, что нам следует почаще выбираться. Вместе.

Вот об этом я и думала.

Моё сердце бешено стучит, и я киваю:

— Конечно. Это было бы замечательно. Не возражаешь, если иногда Финн тоже будет с нами? — Потому что я чувствую себя слишком виноватой, всё время оставляя его одного.

Деэр кивает:

— Конечно нет. Я хочу проводить с тобой столько времени, сколько ты сможешь мне дать.

Деэр улыбается мне той чёртовой «брось мне вызов» улыбкой, и я знаю, что пропала. С каждым днём я всё больше и больше влюбляюсь в него, и ничего не могу с этим поделать. На самом деле нет ничего, что бы я хотела с этим поделать. Ибо это потрясающе.

От «Айрдейла» осталась лишь оболочка от корабля, поэтому ветер хлещет по нам, и Деэр убирает волосы со своего лица. Его кольцо переливается приглушённым солнечным светом. Меня переполняет внезапное чувство дежавю, словно раньше я уже наблюдала, как его кольцо блестит на солнце, и мы были здесь раньше, на этом корабле, вместе.

Мы были здесь раньше, в том же месте и в то же время.

Это всё, о чём я могу думать, глядя на него, наблюдая, как мерцает на свету его кольцо, как ветер раздувает его волосы.

Деэр опускает руку, и это чувство исчезает, но всё же его отголоски задерживаются, словно тонкие щупальца воспоминаний или сна.

Я неуверенно смотрю на него, потому что ощущение было таким всепоглощающим.

Деэр отодвигается и пристально смотрит на меня.

— Ты в порядке?

Я киваю, потому что, боже, это всего лишь дежавю, Калла. Такое бывает.

Но оно казалось таким реальным. Я мотаю головой, чтобы стряхнуть наваждение. Я не могу ускользать от реальности, не могу стать как Финн. Боже.

Рука Деэра накрывает мою ладонь, и мы смотрим на океан ещё нескольких минут.

Его ладонь тёплая и сильная, и я наслаждаюсь этим ощущением. Получаю удовольствие от того, как он кладёт её мне на спину, пока мы прогуливаемся по пляжу в сторону его мотоцикла. И наслаждаюсь тем, как обнимаю его, когда мы едем домой. Я наслаждаюсь всем этим, поскольку это потрясающе. Неважно, что происходит вокруг, это потрясающе.

У меня чувство, словно я парю, когда соскальзываю с мотоцикла и встаю перед ним.

Мы тянем время, как будто никто из нас не хочет заканчивать этот день.

Наконец Деэр улыбается медленной улыбкой, настоящей улыбкой, от которой появляются морщинки в уголках его тёмных «брось мне вызов» глаз. Он протягивает руку и убирает выбившуюся прядь волос мне за ухо, и, клянусь богом, мне приходится заставлять себя не прижаться к его ладони.

— Подожди здесь, — говорит он и исчезает в своём домике, но тут же возвращается с рисунком. И вкладывает его в мою руку.

— Скоро увидимся, Калла-Лилия, — обещает он хрипло. Я киваю и наблюдаю, как он поворачивается и уходит.

Боже, он хорош и со спины.

А потом я в эйфории плыву наверх, в свою комнату.

Но когда смотрю из окна своей спальни и вижу Финна, то с грохотом несусь вниз.

Финн стоит на улице, на опушке деревьев.

И он весь в крови.

Сбегая вниз по лестнице и спеша к брату, всё, что я вижу перед глазами, — это кровь.

Что он натворил?

Я выскакиваю на улицу, но, когда добегаю до того места, где стоял Финн, его там уже нет. Верчусь, озираясь по сторонам, но его и след простыл.

И тут боковым зрением я замечаю вспышку зелёного — точь-в-точь цвет его рубашки.

Viridem.

Финн направляется к пляжу, и я бросаюсь в ту сторону, как ракета, ломая папоротники, о которые спотыкаюсь по дороге к берегу. Я поскальзываюсь на камнях, глине и грязи, и когда достигаю подножья — он уже там.

Просто стоит у кромки воды и ждёт меня, словно был там всё время.

Он стоит неподвижно, руки свисают по бокам, и с них стекает кровь от локтей к ладоням.

— Какого чёрта? — кричу я, бросаясь к нему, хватаю его за руки и осматриваю их. — Что ты сделал?

По всей длине предплечья тянутся длинные царапины, достаточно глубокие, чтобы кровоточить, возможно, даже достаточно глубокие, чтобы оставить шрамы. Но не настолько, чтобы нанести непоправимый ущерб или же чтобы было необходимо накладывать швы.

Спасибо тебе, господи.

Я поднимаю яростный взгляд: Финн смотрит на меня сверху вниз, его бледно-голубые глаза пугающе спокойны.

— Зачем ты это сделал? — спрашиваю я, мой голос дрожит. — Ты расстроился из-за того, что я уехала с Деэром? Но ведь ты сам отправил меня к нему.

— Я не нарочно, — вяло отвечает он. — Я был в лесу. Ветки… — Его голос затихает, и он действительно думает, что убедит меня в том, что ветки порезали ему руки?

Я недоверчиво смотрю на него.

— У меня стресс, — бормочет он. — Возможно, это был несчастный случай.

Я открываю рот, но он протестующе поднимает руку.

— Калла, я не хочу спорить. И нет, конечно же, я на тебя не обижен из-за того, что ты уехала с Деэром. Я хочу, чтобы ты проводила с ним время. Хочу, чтобы ты была независимой. Разве ты этого не видишь? Я пытаюсь показать тебе.

На его лице проступает страдание, но он всё ещё красив и спокоен. Он всё ещё мой Финн.

— Я не знаю, чего ты хочешь, — мягко признаюсь я. — Я не хочу чувствовать себя виноватой, когда делаю что-то без тебя, но, когда такое случается, боюсь, что ты будешь реагировать… таким вот образом.

Я намеренно не смотрю на его руки, на кровь, стекающую на песок и окрашивающую его в багряный цвет.

— Что нам делать, Финн? — тихо спрашиваю я. — Мы должны с этим разобраться.

В ответ он мило улыбается, демонстрируя идеально белые и ровные зубы.

— Ты произносишь слово «мы» так, будто это твоя забота, Кэл. Полагаю, в этом и есть твоя проблема. Ты всё время взваливаешь на себя мои проблемы, как свои собственные. Но они не твои. Вот в чём различие. Ты здорова, Кэл. Так что веди себя соответственно. Пора бы уже.

Его голос твёрдый, тон напористый, он редко так со мной разговаривает, и я стою в шоке, завороженная этой его новой стороной.

— Я не понимаю, — мягко говорю ему я. — Чего ты хочешь?

Он снова улыбается, и в сумерках его улыбка выглядит жуткой. Жуткой в своём спокойствии, жуткой в своём знании.

— Мне хочется, чтобы ты отпустила, — просто отвечает он. — Совсем чуть-чуть. Тебе придётся.

Я мотаю головой, поскольку в груди поднимается отчаяние и грозит захлестнуть меня с головой. Но он поднимает руку, останавливая меня.

— Давай не будем спорить, — предлагает он. — Я пойду приведу себя в порядок.

И мне остаётся только следовать за ним, обратно по тропе в дом, где Финн умывается и перевязывает руки. Он даже не вздрагивает, когда я обрабатываю его спреем для первой медицинской помощи, хотя знаю, что тот жжёт. Он не вздрагивает, когда я говорю ему, что ему следует быть более осторожным. Он просто продолжает оставаться спокойным.

И этого достаточно, чтобы напугать меня.

Поскольку достоверно о моём брате можно сказать только одно — он никогда не бывает спокойным. Это не его фишка.

Однако не сегодня.

Мы сворачиваемся калачиком в моей комнате и слушаем музыку — старые альбомы, которые любила мама… «The Beatles», «The Cure», «U2». Начинается дождь, стекая по стеклу, словно реки, и Финн наконец поворачивается ко мне.

— Я сделал это не нарочно.

— Хорошо.

— Я устал, Кэл.

Он и выглядит очень усталым. Слишком бледным и тощим. Я судорожно вдыхаю, поскольку кажется, что он распадается на моих глазах. А папа настолько погружён в своё горе о маме, что даже не замечает этого.

Лишь я одна.

Как всегда.

— Ты должен начать лучше питаться, — говорю я.

— Знаю.

— Давай поспим, Финн, — предлагаю ему. Он кивает и забирается в мою кровать. Я накрываю его одеялом, прежде чем свернуться калачиком рядом с ним. Он быстро засыпает и даже не шевелится.

Под ним, между матрацами, лежит его дневник. И я знаю, что должна заставить себя прочитать больше, как бы сильно это меня ни пугало, потому что мне нужно добраться до правды.

Что-то его беспокоит, что-то гложет, и, мало-помалу, это вконец сведёт его с ума… если я ему не помогу.

Я не могу спать. В этом-то и проблема. Теперь я редко сплю, и покрасневшие глаза доводят меня до грани. Они всё горят и горят, и всё равно сон не идёт.

Даже сейчас я чувствую, как Калла наблюдает за мной, ждёт, когда я стану нормальным, ждёт, когда я усну, так что я притворяюсь. Делаю вид, что вижу сон.

Но я обманщик.

Вместо того, чтобы спать, я лежу, слушая треклятые голоса.

ОнаТебяНеЗаслуживаетОнаНеЗаслуживаетНетНет. РазвеТыНеВидишь? ТЫНеМожешь? НеМожешь? ОнаНеЗнает. Онанезнает. Онанезнает.

Они шипят, и шепчут, и визжат, и кричат, и я борюсь с желанием вздрогнуть, почесаться, завопить. Но, несмотря на это, я лежу неподвижно, как труп, и тихо, как призрак.

Serva me, serva bo te. Serva me. Serva me. Serva me.

Спаси меня, и я спасу тебя.

Я спасу её. Спасу спасу спасу.

А это уже мой голос, возвышающийся над остальными, раздающийся громко, ясно и значимо. Я могу отбиться от них на некоторое время, на достаточно долгое время, чтобы сделать это. На достаточно долгое время, чтобы спасти её.

Моя тайна раскроется. Но сначала я спасу её.

Спасу.

Я сплю до самого утра, а когда просыпаюсь — Финна рядом нет. Это первое, что я замечаю.

Открываю глаза, и моя рука пробегает по прохладной гладкой простыни вдоль пустого края кровати.

Второе, на что я обращаю внимание, — это звуки фортепиано.

И это очень странно, поскольку я знаю, что на сегодня не назначено никаких похорон. А мама была единственной в нашей семье, кто умел играть.

Я вылезаю из кровати и спускаюсь по лестнице, медленно продвигаясь к похоронному залу, не зная, что ожидаю увидеть. Но ничто не подготавливает меня к тому, что оказывается в действительности.

За фортепиано сидит Деэр, солнечный свет льётся из окон выше и отражается от его тёмных волос, словно он был избран самим Господом. Его глаза закрыты в сосредоточенности, и он играет так, будто музыка течёт через него, словно кровь или воздух, будто он должен играть, чтобы жить.

Я прислоняюсь к двери и наблюдаю, как его пальцы порхают по клавишам, извлекая из них музыку со всем изяществом превосходного пианиста. Я не узнаю произведения, но оно прекрасное, чарующее и грустное.

Очень подходящее для этого места.

И хотя Деэр одет в тёмные джинсы и обтягивающую чёрную рубашку, а на среднем пальце модное серебряное кольцо, он тоже подходит этому месту.

Потому что он играет на фортепиано так, как и должно быть сыграно.

С благоговением.

Здесь, в этой часовне, исключительно правильно чтить своих близких, а тихое умиротворение этого помещения предназначено для того, чтобы отдавать дань уважения умершим.

Я на минуту закрываю глаза, не в силах удержаться от мысли, на что бы это было похоже, если бы его руки боготворили моё тело точно так же, как они боготворят клавиши. Мои сны словно явились прелюдией, ведь в них он прикасается ко мне каждую ночь. Он заявляет права на моё тело, и каждую ночь я наслаждаюсь этим. И вот теперь я вспоминаю эти сны, и мои щёки заливает румянец, когда я представляю его пальцы, скользящие по моему бедру до живота и задерживающиеся у груди. Губы покалывает от желания поцеловать его. Дыхание прерывается, язык выскальзывает изо рта, облизывая губы, лицо слегка бросает в жар.

И только потом я осознаю, что музыка стихла.

Открываю глаза и вижу, что Деэр повернулся ко мне и наблюдает. В его глазах искрится веселье, словно он точно знает, о чём я замечталась.

Если я когда и желала, чтобы пол разверзся и поглотил меня, то сейчас самое время.

— Привет, — здоровается он. — Надеюсь, я тебя не разбудил. Твой отец сказал, что я могу зайти и угоститься апельсиновым соком. Но тут я увидел фортепиано и… ну и вторгся. Извини.

Его акцент лишь добавляет ему привлекательности. Как и то, что он играет на фортепиано. Более того, это делает его самым сексуальным мужчиной на свете.

— Ты не вторженец, — говорю я. А даже если и так, то желанный. — Ты прекрасно играешь.

Он пожимает плечами.

— Это было одно из правил отчима. Каждый в его семье должен был уметь играть, поскольку это подобает благородным людям. — Похоже, ему уже наскучила сентиментальность, и он закрывает крышку пианино.

Я приподнимаю бровь.

— Неужели? Хочешь сказать, ты благородный?

Потому что его татуировка «Живи свободно» говорит об обратном.

Он улыбается.

— Боюсь, я немного своенравный.

А я нет. В смысле, не боюсь.

— Твой папа просил передать, что ему пришлось уехать в город, — продолжает он, вставая и грациозно приближаясь ко мне. И я не могу не провести параллель… между Деэром и изящной лесной кошкой. Вытянутый, гибкий, стройный, сильный. Мы с ним словно связаны невидимой лентой, и он сгибает эту ленту, шагая по проходу часовни, прежде чем остановиться напротив меня, словно пантера.

Я его добыча?

Боже, надеюсь, что да.

При свете дня его глаза отливают золотом, и я ловлю себя на том, что не могу отвести от них взгляд.

— Спасибо, — говорю ему. — Держу пари, мой брат поехал с ним. — Я не упоминаю, что этой ночью мой брат спал в моей постели, поскольку это прозвучит странно. Как всегда, мне приходится скрывать определённые вещи.

— Не знаю, — отвечает Деэр. — Я не видел сегодня Финна.

— Должно быть, он тоже поехал, — шепчу я. На самом деле отец, вероятно, повёз Финна на занятие. И я могу полностью сосредоточиться на том, кто стоит передо мной.

На Деэре ДюБри.

Его улыбка светится.

— У меня к тебе есть ещё один вопрос, — говорит он с самодовольным выражением, изогнувшим его губы.

Я приподнимаю бровь.

— Как, уже? Ты же только недавно задавал.

Деэр смеётся.

— Да. Но не здесь. Я хочу спросить об этом в другом месте.

Я жду.

И жду.

— И… где же? — нетерпеливо спрашиваю я.

Он улыбается.

— На воде.

Я медлю.

— На воде? Как, например, на нашей лодке?

— Ты не против? — кивает он.

Конечно же нет.

— Это просто маленькая лодчонка, — предупреждаю его. — Ничего особенного.

— Прекрасно, — отвечает он. — Потому что я тоже ничего особенного собой не представляю.

Au contraire[18]. Но, конечно же, я этого не говорю. Хорошо, что я спала в одежде, ведь благодаря этому мы можем отправиться туда сразу, без промедления. Но, конечно же, этого я тоже не говорю.

Вместо этого я просто иду на улицу, направляясь к пляжу, и без колебаний выхожу под дождь.

— Мы всё ещё можем выйти в море, — говорю я ему. — Это просто небольшой дождь, волны не поднимутся.

— А я и не волнуюсь, — усмехается он. — Я привык к дождю.

— Верно, — отвечаю я, жестом приглашая его подняться на борт. — Я забыла.

Он заступает на лодку, а я отвязываю её от причала и бросаю ему канат. После чего запрыгиваю следом, прежде чем лодка успевает отплыть, и бесцеремонно приземляюсь рядом с ним.

Деэр растягивается у корпуса, пока я вывожу лодку через залив, и тут вдруг дождь резко прекращается, так же внезапно, как и начался. Тучи рассеиваются, над нами проглядывает солнце, и я поднимаю лицо к теплу.

Я живу ради таких моментов, как эти, когда печаль отступает на достаточно долгое время, чтобы успеть чем-то насладиться.

И должна признаться, что наслаждаюсь подобными мгновениями всё чаще и чаще с тех пор, как Деэр приехал на наш холм.

— Из-за тебя я чувствую себя виноватой, — тихо говорю я ему, открывая глаза. Деэр сидит, вытянувшись, его ноги упираются в скамью. Он поглядывает на меня, нахмурив лоб.

— Почему же, Калла-Лилия?

От этого прозвища мои губы расплываются в улыбке.

— Потому что ты заставляешь меня забыть, что мне грустно, — просто отвечаю я.

На минуту в глазах Деэра мелькает нежность, прежде чем они обратно превращаются в обсидиан.

— Ты не должна из-за этого чувствовать себя виноватой, — говорит он. — На самом деле это делает меня счастливым. Мне не нравится мысль, что тебе грустно. Сядь ближе ко мне.

Он раскрывает объятия, и я сажусь рядом с ним, прислонившись к его твёрдой груди и прильнув к его бьющемуся сердцу. Он обнимает меня, и впервые в жизни я сижу, расслабившись, в объятиях парня. И не просто какого-то парня. А Деэра ДюБри, который, как я предполагаю, может заполучить любую девушку, стоит ему лишь захотеть.

И прямо сейчас, в эту минуту, он хочет меня.

Это непостижимо.

Стоит идеальная температура, мы дрейфуем на солнце, и тепло просачивается сквозь мою рубашку, впитываясь в кожу. Я опускаю руку за борт, позволяя ей плыть по поверхности воды, и прислушиваюсь к сердцебиению Деэра.

Оно сильное и громкое возле моего уха.

Стук. Стук. Стук.

Ритмичное звучание напоминает мне день, когда он бил по сараю кулаками.

Я смотрю на него, не желая поднимать эту тему, но в то же время желая знать ответ.

— В тот день на улице, — начинаю я, — когда ты колотил по сараю. Что именно тебя так расстроило?

Он чуть вздрагивает, но не двигается. Его руки продолжают крепко обнимать меня за плечи, а тёмные глаза остаются закрытыми.

— Почему мы должны говорить об этом? — спрашивает он, его голос расслабленный и хриплый. — Я думал, ты хотела услышать мой вопрос?

— Да, — быстро отвечаю я. — Но сперва я хочу услышать ответ на свой. Ты сказал мне, что был зол на самого себя, что позволил чему-то затронуть тебя. Что это было?

Потому что мне надо знать.

Он вздыхает, а затем открывает свои великолепные глаза.

— Ты, — мягко отвечает он, и это слово трогает моё сердце. — Я позволяю тебе добраться до меня.

Я втягиваю воздух и отодвигаюсь, пытаясь увидеть его лицо, пытаясь понять его ответ.

— Почему тебя это так злит? — неуверенно спрашиваю я. — Я девушка, ты — парень, и, по-моему, это совершено нормально.

Он снова закрывает глаза, но его руки по-прежнему обнимают меня. Слава богу.

— Да. Но ты не в лучшем положении, и полагаю, я был зол на Везение за не совсем подходящее время.

Я молчу, поскольку не знаю, что сказать, и Деэр приоткрывает один глаз.

— Дома девушки часто хотели встречаться со мной из-за родственников отчима, потому что у них много денег. Я ненавижу это, но особенно ненавижу то, что не знаю, когда кто-то искренен и хочет быть ближе ко мне только из-за того, что я — это я.

Он на минуту замолкает.

— Ты понятия не имеешь, кто я, но я всё равно тебе нравлюсь.

Теперь я безнадёжно запуталась.

— И это плохо?

Он качает головой, открывает глаза и смотрит на воду.

— Нет, сейчас просто неподходящее время. Ты не готова для кого-то вроде меня. Ты не в лучшем положении.

Это злит меня, и я стряхиваю его руки.

— Не в лучшем положении? Моя мать только что умерла. Я с трудом балансирую на грани или вроде того. Люди умирают, и это ужасно, но это не значит, что я хрупкий маленький цветок.

Он поднимает на меня взгляд, его глаза чёрные, как ночь.

— Может, и так, — уступает он. — Но ты до сих пор скорбишь. И мы не можем начать что-то прекрасное, пока нас окружает столько боли.

Ошеломлённая, опечаленная и молчаливая, я отворачиваюсь от него и смотрю в противоположную сторону лодки. Я нравлюсь ему, но он не может быть со мной. И как, чёрт возьми, это понимать?

Через минуту Деэр разворачивает мой подбородок большим пальцем, заставляя меня посмотреть на него. Я не хочу, но в то же время хочу. Потому что даже когда он раздражает меня, он прекрасен.

— Спроси, что у меня за вопрос, — велит он.

Я вскидываю подбородок.

Нет.

— Ну же, — уговаривает он. — Спроси меня.

Я хочу знать. Хочу знать, почему он пожелал оказаться со мной здесь, посреди воды, чтобы задать его. Я хочу знать, что это за вопрос. Хочу знать, что это могло бы быть. И я спрашиваю:

— Какой у тебя вопрос?

Деэр улыбается, и, я клянусь, его улыбка ярче солнца.

— Калла, я хочу тебя.

У меня перехватывает дыхание. Я жду, и жду, и жду вопроса, пока его глаза проникают в мою душу.

— Я просыпаюсь ночами, желая тебя. Ты мне снишься. Но прямо сейчас тебя связывает слишком много боли и трудностей. И мне нужно убедиться, что тебя не просто влечёт ко мне из-за того, что ты в замешательстве. Я хочу убедиться, что ты действительно хочешь меня. Я готов быть терпеливым и выяснить это. Итак, мой вопрос: сможешь ли ты тоже быть терпеливой и подождать?

Он хочет быть со мной? Это всё, о чём я могу думать, и неважно, что он хочет подождать, пока мой разум не прояснится. Конечно же, я подожду.

Я начинаю кивать и спрашивать, как долго, но Деэр перебивает:

— Ты сможешь подождать, что бы ни случилось?

Я медлю, поскольку это странный вопрос. Должно быть, я выгляжу настолько же озадаченной, насколько себя и чувствую, потому что Деэр протягивает палец и касается моих губ.

— Не спрашивай, потому что я не могу рассказать тебе прямо сейчас. У всех есть тайны, Калла, даже у меня. Но ты можешь подождать, пока наши шансы не окажутся равными, несмотря на секреты?

Боже, как я устала от тайн.

Но боже, Деэра я хочу ещё больше.

— При одном условии, — неожиданно для себя говорю я. Деэр удивлённо поднимает голову.

— И каком же?

— У меня нет большого опыта с парнями вроде тебя, — говорю я ему. Или с парнями в принципе. — Но я хочу тебя. Ты — всё, о чём я думаю.

Губы Деэра изгибаются.

— Я испытываю то же самое.

— Поэтому я не знаю, как ты можешь просить меня подождать. У меня есть только это лето, Деэр. А потом я уезжаю в колледж. — Я замолкаю, и моё сердце трепещет. — Но если для тебя это важно, я подожду немного. Совсем немного. Но только если ты для меня кое-что сделаешь.

Он ждёт, его тёмный взгляд становится задумчивым.

— Дай мне повод.

Слова вылетают раньше, чем я успеваю их обдумать и забрать обратно.

Его взгляд затуманиваются, и, прежде чем я успеваю моргнуть, снова оказываюсь в его объятиях, прижатой к его груди, и его рот обрушивается на мои губы. Его губы, сильные, но мягкие, прижимаются к моим, захватывая их, сминая, лаская.

Его поцелуй — это всё, о чём я думала.

Я со стоном выдыхаю в его рот, и он ловит ртом мой стон. Его руки прослеживают контуры моих лопаток, а затем скользят вниз по моей спине к бёдрам. И они оказываются такими, как я и представляла — сильными, но нежными.

Он притягивает меня к себе, и мои бёдра встречают внезапную твёрдость — явный признак его желания. Сначала эта твёрдость смущает меня. Но потом она разжигает во мне пожар, желание, которое мчится по моим венам, пульсируя в сердце. Я горю, потому что он твёрдый из-за меня.

Он хочет меня.

Мой язык кружит вокруг его языка, прежде чем я прикусываю его губы. Он стонет, когда я крепче прижимаюсь к нему, вжимаясь между его ног, перехватывая его дыхание. Его руки поднимаются к моей груди, касаясь большими пальцами моих затвердевших сосков. Он задерживается там на мгновение, превращая мои мысли в тлен, и ласкает мягкость моей шеи, где его губы оставляют пылающий след.

Наконец, он отрывается от меня, его дыхание неровное, словно он горит от желания. И я предполагаю, что так оно и есть. Со мной происходит то же самое. Влечение между нами — ослепляюще жаркое.

Деэр удерживает меня на расстоянии вытянутой руки, восстанавливая самообладание.

А затем он смотрит на меня и улыбается самой дьявольской улыбкой.

— Это то, что нужно?

Его вопрос лёгкий и игривый, но только не вложенный в него смысл.

Поскольку он в самом деле хочет знать… достаточно ли этого на сегодня? Хватит ли мне, чтобы продержаться? Достаточно, чтобы заставить меня подождать?

И ответ… я не знаю.

Не знаю, потому что если он будет ждать, пока не пройдёт самое тяжёлое моё горе, потребуется некоторое время. Горе — штука непредсказуемая, и, честно говоря, я не думаю, что оно когда-либо пройдёт по-настоящему. Полагаю, мы просто учимся с ним справляться.

И возможно, это действительно то, чего он ждёт. Чтобы я справилась с ним… со своим горем, с жизнью, с Финном. Так много всего, с чем нужно справиться. Так много препятствий.

Но когда я смотрю на него, на то, как свет превращает его тёмные глаза в янтарные, на то, как солнце заливает его золотистым светом, а связь между нами — обжигающе жаркая и опасная, я знаю одно.

Он стоит того ожидания.

Несмотря на все наши тайны.

А может, как раз благодаря им.

Я сворачиваюсь калачиком на полу своей комнаты, где в углах залегла пыль, а дождь в очередной раз заливает подоконник. Мне следует встать и закрыть окно, но я не делаю этого.

ТыНеМожешьТыНеМожешьТыНеМожешь.

Голос истошно вопит в ушах, и я прикладываю к ним ладони и крепко сжимаю, пытаясь заглушить их, что, естественно, не срабатывает. Потому что голоса доносятся изнутри.

Я слышу, как Калла заходит в дом, слышу, как она напевает в душе, счастливая от того, что я ничего не знаю, но я-то знаю.

Я знаю, это Деэр делает её счастливой.

Он даёт ей надежду, тогда как всё, что даю ей я, — отчаяние.

Я роняю голову на руки.

Ещё немного.

Ещёчутьчутьчутьчуть.

ОнаНеСтоитТойБолиНеСтоитЕёНеСтоитЕё.

Голоса настойчивы, но я знаю, что они лгут. Она стоит того. Я могу с этим справиться ради неё. Я должен, потому что она этого заслуживает.

Вести себя нормально.

Я сажусь, убирая с лица влажные волосы.

Ещё совсем немного.

Я могу это сделать. Я могу притворяться.

Ещё

Немного.

Я наблюдаю, как кружатся пылинки в лучах умирающего света, и прихлопываю их, прежде чем свернуться в клубок.

Ради Каллы.

Я сижу, уютно устроившись в кресле на заднем крыльце. Отсюда мне открывается отличный панорамный вид на океан, скалы и каскадный склон.

Я наблюдаю за тем, как Финн снова рубит дрова, его бледная кожа блестит от пота в лучах утреннего солнца. Он не ночевал со мной прошлой ночью — по-видимому, его не мучили кошмары. Но когда я встала, он рубил дрова, так что его явно что-то гложет. Финн сказал мне однажды, что это успокаивает нервы, а в последнее время он нарубил целые горы дров. Так что его нервы, должно быть, действительно расшатаны.

Помешивая кофе, я делаю глоток, а затем глубоко вдыхаю чистый горный воздух. Крематорий отца сегодня не горит, и нет никакого сизого дыма, загрязняющего воздух.

— Составить тебе компанию?

Голос Деэра раздаётся тихо с края крыльца, и он медлит на верхней ступеньке. Моё сердце совершает кульбит, как и всякий раз, когда я вижу его.

Я киваю, улыбаясь.

— Конечно. — Я выдвигаю ногой из-за стола соседний стул. — Сегодня прекрасное утро.

Он соглашается и садится, держа в руке чашку кофе.

И пока он занят разглядыванием гор, я запихиваю дневник Финна поглубже в карман. Я собиралась почитать этим утром побольше, поскольку в нашем доме редко выпадает время для уединения. Но я смогу сделать это позже. Никогда не откажусь провести время наедине с Деэром, не теперь, когда он решил, что нам следует подождать.

Уф-ф.

Я вымученно улыбаюсь, потому что эта мысль портит мне настроение.

— Ты рано, — подмечаю я.

Деэр улыбается в ответ, его глаза заспанные.

— Я не очень хорошо спал, — признаётся он. — Вот и встал пораньше на пробежку. У меня всё ещё кружится голова, и я решил зайти за кофе. Твой папа разрешил мне совершать набеги на вашу кухню.

На секунду я задумываюсь об этом. Обычно мой отец не очень общительный, несмотря на то, что ему приходится делать в силу специфики работы. Он стал профи в общении со скорбящими людьми, будучи адекватным и добрым. Но в свободное время папа, как правило, не очень социален.

— Должно быть, ты ему нравишься, — резюмирую я.

— Тебя, кажется, это удивляет, — улыбается Деэр. — Я нравлюсь людям, ты же знаешь.

— Ты говорил, что нравишься людям из-за денег отчима, — припоминаю я. — Мой папа ничего об этом не знает.

Его губы подрагивают.

— Ну, я тоже, на самом деле, могу нравиться людям. Не уверен, но думаю, я довольно-таки симпатичный.

Весьма симпатичный.

Я вспоминаю, как его бёдра прижимались к моим, и заливаюсь румянцем.

— Ты хорошенькая, когда краснеешь, — как ни в чём не бывало замечает Деэр и поглядывает на меня поверх края кружки. Я краснею ещё гуще, а он усмехается. — Хотя ты всегда хорошенькая, — поправляется он, после чего, конечно же, мои щёки начинают просто пылать.

— Ты сейчас пытаешься заставить меня краснеть, — обвиняюще говорю я. Он опять усмехается, ни капли не сожалея.

— Правда? — спрашивает он без тени раскаяния.

Я рассеяно киваю, наблюдая за Финном поверх плеча Деэра. Мой брат с удвоенной силой атакует древесину.

— Эй, — произносит Деэр, возвращая моё внимание обратно к нему. — Я хотел бы задать ещё один вопрос.

Я жду.

Он улыбается.

— Скажи мне, а почему у тебя не было парня?

Это замечание, а не вопрос. И оно, естественно, снова заставляет меня краснеть, густо малиновым цветом, который разливается подобно пламени к моей груди. Деэр качает головой.

— Не смущайся. Мне это нравится, правда. Просто мне любопытно, как ты осталась нераскрытым сокровищем.

Боже, я обожаю, как он говорит — так по-британски и так утончённо.

Я пожимаю плечами.

— Я всегда была Девушкой из похоронного дома, помнишь? Никто и никогда не хотел сблизиться достаточно, чтобы узнать меня. Самого факта, что я живу в похоронном доме с сумасшедшим братом, хватало, чтобы всех отпугнуть.

— Не может быть, — не соглашается Деэр. — Ты красивая. Мальчишки-подростки никогда не рассуждают логически. Они думают промежностью в своих штанах, а их промежности отреагировали бы на тебя. Уж поверь мне.

Ох, я верю. Особенно когда вспоминаю, как его промежность реагировала на меня вчера. Внезапно меня, словно волной, накрывает потоком женского могущества и неимоверного желания, и мне хочется вздыматься на ней вечно. Но я не делаю этого. Взамен я переключаю внимание обратно на Деэра и снова пожимаю плечами.

— Полагаю, они очень хорошо это скрывали, поскольку я была почти изгоем. Но всё нормально. Не беспокойся обо мне. Я уезжаю, помнишь? Мне никогда не придётся видеть их снова, как и моему брату.

Мой брат.

Я бросаю взгляд в сторону дровяного сарая и с удивлением обнаруживаю, что Финн ушёл. Внимательно осматриваю тропинку и пляж, но и там его не вижу. Может быть, он отправился в душ?

Я перевожу взгляд на Деэра.

— А как насчёт тебя? Были какие-нибудь серьёзные увлечения?

Безусловно, были.

Он пожимает плечами, преуменьшая любую роль, которую они, возможно, сыграли в его жизни.

— О, девушки были, — признаётся он.

Я приподнимаю бровь.

— Так ты игрок?

Деэр смеётся.

— Я взываю к пятой поправке[19].

Я пристально смотрю на него.

— Ты не американец. Не думаю, что наша Конституция применима к тебе.

Он снова смеётся.

— Какой твой любимый цвет? — спрашивает он вместо ответа.

— Viridem, — тут же отвечаю я. — Зелёный. Он означает жизнь. И мне это нравится.

Деэр кивает.

— Мне тоже нравится. А ещё мне нравится, что ты знаешь латынь.

От обоюдных уколов и словесных баталий я улыбаюсь.

— Финн знает латынь, — поправляю я Деэра. — Я всего лишь нахваталась несколько словечек от него.

— Почему он так любит латынь?

Я озираюсь по сторонам, снова проверяя тропу в поисках Финна, но его там нет.

— Он хочет стать врачом. Психологом, вообще-то. Латинский язык — основа медицинской терминологии, так что, думаю, он понимает, что ему нужно быстро стартануть.

— Умно, — кивает Деэр.

Я вынуждена согласиться.

— Финн восхитительный, — говорю я ему. — Серьёзно.

— А не говоришь ли ты это только потому, что вы близнецы? — дразнит Деэр.

Я отрицательно мотаю головой.

— Не-е-т. Он намного умнее меня.

— Сомневаюсь, — парирует он. — Ты и сама кажешься довольно восхитительной.

— Но недостаточно, чтобы держаться от тебя подальше, — не задумываясь отвечаю я.

Деэр резко вскидывает голову от удивления.

— Откуда такие мысли? — Он смотрит на меня круглыми глазами.

Если честно, я и сама не знаю.

— Полагаю, я просто разочарована твоим «подождём и увидим» суждением, — бормочу я.

Деэр склоняет голову.

— Терпение не входит в перечень твоих добродетелей?

Я качаю головой.

— К сожалению, нет.

— Но всё хорошее приходит к тем, кто ждёт, — подмечает Деэр.

— Я не кетчуп, — подкалываю я в ответ.

Он смотрит на меня в замешательстве.

— Это старый рекламный лозунг кетчупа.

Он качает головой.

— Американцы. Вы обожаете свои соусы.

Я слышу, как по гравию подъездной дорожки скрипят автомобильные покрышки, выглядываю из-за Деэра и вижу подъезжающий катафалк отца.

— Уф-ф. Сегодня похороны. Ты, возможно, пожелаешь уехать отсюда, если не хочешь оказаться окружён плачущими людьми.

Деэр выглядит равнодушным, делая глоток кофе.

— Хочешь провести для меня экскурсию по Астории? — небрежно спрашивает он, вставая и потягиваясь. Я снова отвлекаюсь на полоску гладкой кожи его живота, которая показывается, когда приподнимается его рубашка. Он ловит мой взгляд и улыбается. — Мой брюшной пресс тоже поедет, — заносчиво добавляет он.

Я закатываю глаза.

— Ты пытаешься меня подкупить?

Его тёмные глаза встречаются с моими.

— Я сделаю всё, что потребуется. Если хочешь, могу даже поехать без рубашки.

Моё сердце вряд ли сумеет это вынести.

Вдруг становится трудно глотать, и мне необходимо отвлечься. Мне нужно убраться подальше от предстоящих похорон.

— Хорошо, — соглашаюсь я. — Поехали. Но только если ты повезёшь. И в рубашке.

— Договорились, — говорит он ликующе.

Только именно я ликую спустя несколько минут, когда обхватываю руками его талию, и мы скользим вниз с горы. Моя грудь прижимается к его спине, и мы подходим друг другу подобно идеально сложенным кусочкам пазла.

Сначала я веду его в свою любимую кофейню, где мы усаживаемся снаружи и недолго потягиваем эспрессо. Мы сидим в тени, и дует очень прохладный утренний ветерок, поэтому, когда Деэр замечает мою дрожь, он кладёт руку на спинку моего стула, и я прижимаюсь к ней.

Мне хочется оставаться в этом положений весь остаток дня, или, возможно, даже вечность, но через двадцать минут Деэр поглядывает на меня.

— Что дальше, гид?

Я вздыхаю.

— А из тебя начальник — сущее наказание.

Но и в этот раз, сидя на мотоцикле и обхватив его руками, я едва ли могу назвать это наказанием.

— Я хочу увидеть школу, в которую ты ходила, — говорит Деэр, перекрикивая шум ветра. И я направляю его к школе Астории. Он останавливается перед зданием, и я сожалею лишь о том, что здесь нет никого из моих одноклассников, чтобы стать свидетелями, как Калла Прайс едет на мотоцикле позади Деэра ДюБри. Это стало бы моей победой, потому что он намного сексуальнее, чем любой из них мог только мечтать.

Но сейчас лето, так что здесь нет никого, кто бы мог нас увидеть.

Деэр отходит от мотоцикла и стягивает шлем, лёгкий ветерок развевает его тёмные волосы. Он до нелепости красив, когда оценивает школу, прикрыв ладонью глаза от солнца.

— Так это и есть легендарное место пыток?

Я киваю.

— К сожалению.

Деэр бросает на меня взгляд.

— Это всего лишь здание, Калла. Оно не может причинить тебе боли.

— Но люди внутри него — могут, — замечаю я, шрамы от их слов надолго отпечатались в моей памяти. — Слова могут ранить людей так же сильно, как и оружие.

Он кивает.

— Знаю. Но, становясь старше, начинаешь понимать, что люди в школе не имели для тебя абсолютно никакого значения. Они всего лишь глупые, ничего не понимающие дети. Ты пойдёшь дальше и будешь совершать великие дела, а они останутся здесь, в этом маленьком городке и так ничего и не сделают. А ты достигнешь многого.

Я таращусь на него.

— И откуда именно ты это знаешь?

Он пожимает плечами.

— Простая математика. Однажды я читал исследование, в котором говорилось, что больше половины населения никогда не переедет дальше двадцати километров от родного города. Здесь, полагаю, не так уж много блестящих возможностей. Так что твои одноклассники, которые останутся здесь, никогда не спасут мир или ещё что-нибудь.

— А я спасу? — Мой голос звучит резко.

Деэр не дрогнет.

— Ты изменишь чей-то мир. Я уверен в этом.

Низ моего живота наполняется теплом, поскольку я решаю, что он имеет в виду себя. Но затем моя кровь леденеет от осознания. Если я и изменю чей-то мир, то это будет мир Финна, и я сомневаюсь, что у меня останется время изменить и мир Деэра. Я недостаточно талантлива, чтобы изменить миры обоих.

И это удручает меня. Я оборачиваюсь и смотрю на выцветший красный кирпич здания школы, на двери, через которые боялась проходить каждое утро в течение четырёх лет.

Я вздрагиваю, когда эти двери распахиваются, и из них выходит директор.

Он тоже вздрагивает, увидев меня.

— Мисс Прайс, — быстро говорит он и пересекает дорожку в направлении меня. Я не привыкла видеть его в повседневной одежде, поэтому его шорты и футболка-поло сбивают меня с толку.

— Здравствуйте, мистер Пейн. — Я осознаю всю иронию его фамилии[20].

— Как поживаешь? — интересуется он, его тон тёплый и, в то же время, нервный. Я понимаю. Никто не знает, что сказать человеку, который недавно потерял близкого. Это всегда непростая ситуация. — В последнее время я часто о тебе думаю, Калла. Моя жена несколько раз спрашивала, знаю ли я, как у тебя дела.

— Я в порядке, — вру я. — Мы держимся.

— А твой отец? — спрашивает он.

— У него всё хорошо, спасибо, — говорю ему. — Я передам отцу, что вы о нём спрашивали.

— Ну, у нас небольшой город, Калла. Все были сильно потрясены, узнав о вашей потере. Если тебе что-нибудь понадобится для колледжа или для чего-нибудь ещё, то просто дай мне знать.

Я киваю, и он спешит прочь к своей машине, словно за ним гонятся.

— Уф-ф, — качаю я головой. — Сейчас он предлагает помощь, но ни разу палец о палец не ударил, когда в первом классе Финна заталкивали в шкафчики члены футбольной команды. Или когда они оставили его без брюк в седьмом. Или всё остальное время. И даже сейчас он не может заставить себя спросить о нём. Все думают, что он сумасшедший и не стоит их времени. Меня тошнит от этого. Весь этот город мне противен.

Я разворачиваюсь к мотоциклу, но Деэр хватает меня за руку, вынуждая остановиться.

— Я понимаю твой гнев, Калла. Но сделай мне одолжение, ладно? Самое прекрасное в тебе — это твой дух. Он как капля свежего воздуха… для меня, и любого, кто его видит. Так что не позволяй ничему обезобразить тебя, хорошо?

Его слова настолько искренни, что я застываю на месте, и они заставляют меня кое-что осознать. Я не могу позволить им сделать меня такой же уродливой, как и они.

Я медленно киваю.

— Наверное, ты прав. Я не могу прокачать их мелкие умишки. Но и не могу позволить им повлиять на меня.

Деэр кивает.

— Именно. Хочешь убраться отсюда?

— Да, — отвечаю я незамедлительно.

Мы забираемся на мотоцикл и мчимся по дороге, и я изо всех сил стараюсь оставить свою горечь в школе, там, где ей и место.

Мы проезжаем прибрежной дорогой до Кэннон-Бич. Затем пешком спускаемся к скале Хейстак-Рок, где, прислонившись к камням, любуемся океаном. Нас завораживает, насколько он огромен по сравнению с нами.

На краю горизонта по воде скользит парусник, его белые паруса вздымаются к небу подобно облакам.

Мы наблюдаем за ним, пока он не исчезает из виду. Наконец Деэр поворачивается ко мне.

— После маминой смерти один человек дал мне прочитать стихотворение, и оно действительно помогло.

Я с сомнением смотрю на него.

— Стихотворение?

Он ухмыляется.

— Знаю. Но да, оно помогло. Стихотворение было о корабле и о том, как он не теряет своей ценности или полезности, или сущности просто потому, что уплывает за горизонт. Он по-прежнему большой и ценный, и он всё ещё существует, даже если мы его не видим. Так что, в каком-то смысле, смерть — это корабль, который уплывает ради другой цели.

Я смотрю на него, и между нами есть нечто большее, недосказанное, но всё же большее.

— Я читала его, — говорю я. Живя в похоронном доме, я прочла все стихи о смерти. — Хорошее стихотворение. Оно, вероятно, даже лучше той истории о стрекозе, которую рассказал мне Финн.

Деэр улыбается едва заметной улыбкой, но не просит рассказать историю, зато на обратном пути к мотоциклу он берёт меня за руку и не отпускает. Я не отстраняюсь и просто наслаждаюсь ощущением его длинных пальцев, переплетённых с моими.

Мы минут сорок едем обратно в Асторию, я чувствую вкус моря на губах и грудь Деэра под своими пальцами. Замечательная поездка, и мне грустно осознавать, что она подходит к концу, когда мы медленно проезжаем по улицам Астории.

И особенно мне становится невыносимо, когда мы медленно приближаемся к кладбищу Оушен-Вью.

Я отвожу взгляд от его кованых ворот и кирпичных колонн, от деревьев, плачущих вдоль тенистых дорожек внутри. Поскольку знаю, что в задней части аккуратно выстроившихся участков стоит огромный белый ангел, возвышающийся на белом мраморном камне. Там, внизу, покоится Лаура Прайс, навеки уснувшая, навсегда меня покинувшая.

Я зажмуриваюсь, и, должно быть, сильно стискиваю Деэра, потому что он оборачивается.

— Ты в порядке?

Я киваю за его спиной.

— Ага.

Ложь.

Деэр замечает кладбище, и я чувствую, как он немного напрягается.

— Ты окружена здесь ею, — говорит он, и его голос кажется необычайно мягким и тихим. — Чтобы двигаться вперёд, тебе нужно уехать.

Я киваю, потому что знаю это.

Повернув голову, я открываю глаза и кое-что замечаю.

Финн.

Он стоит в воротах кладбища и наблюдает, как мы уезжаем.

Он не окликает, не пытается догнать меня, он даже не выглядит сердитым. Но это выражение до сих пор на его лице… выражение, которое говорит о том, что я подвела его. Я сказала, что пойду с ним навестить маму, и не сделала этого. И поэтому он отправился туда один.

Я снова закрываю глаза.

Пора.

Голоса настойчивы, больше обычного, больше чем когда-либо.

ПораПораПора.

Пора для чего?

Я бормочу под нос, возвращаясь с кладбища и поднимаясь в гору к дому, где останавливаюсь посреди деревьев и наблюдаю, как сестра прощается с Деэром, а затем остаётся на крыльце, поджидая меня. Я знаю, она ждёт меня, потому что она всегда так делает.

И если я что-то не предприму, то так это и будет продолжаться.

СделайЭтоСделайЭтоСделайЭто.

И внезапно я понимаю, что нужно сделать, и направляюсь по тропинке к пирсу. Не имеет значения, что она не пошла на кладбище вместе со мной, потому что я знаю: она бы попыталась, если бы я настоял. Она бы попыталась и была бы несчастна, поскольку ещё не готова. Я не могу насильно подготовить её. Всё должно происходить по порядку.

Это должно произойти по порядку.

Есть порядок.

Это

Должно

Происходить

По

Порядку.

Уплывай и не возвращайся, шипит голос. ЗаставьЕёУвидетьПорядок.

Не надо, возражает другой. ЭтоЕёВинаЭтоЕёВина.

Голоса спорят, и я не обращаю на них внимания, продолжая идти под морским бризом в сторону лодки. А затем забираюсь внутрь и поднимаю якорь.

Когда мы возвращаемся домой, я провожаю Деэра к его домику.

— Спасибо за сегодняшний день, — тихо благодарю я. — Мне нужно было убраться отсюда.

— Нужно было, — соглашается он со мной. — И всё ещё нужно.

Я с трудом сглатываю, потому что он прав. Мне действительно необходимо уехать — подальше от смерти, и Астории, и этого дома. Но я всё отчётливее понимаю, что не могу. Я никогда по-настоящему не смогу уехать, потому что не могу оставить Финна. Даже если последую за ним в МТИ, я по-прежнему буду постоянно окружена всем этим.

Но, конечно же, вслух я этого не произношу, поскольку эти слова наводят тоску, и Деэр тут же начнёт спорить.

Вместо этого я просто наклоняюсь и целую Деэра в идеально точёную скулу, от всего сердца желая, чтобы у меня была возможность завернуться в его объятия, и он мог бы утешать меня, и целовать, и обнимать вечно.

Но я не могу, потому что мы ждём.

Ждём, когда я разберусь с тем, с чем разобраться нельзя.

Деэр исчезает в доме, а я остаюсь ждать на крыльце брата.

Моя попа уже окостенела от жёстких досок, и я успела прихлопнуть сотню комаров, когда, наконец, выходит отец и протягивает мне стакан лимонада.

— Что ты здесь делаешь? — спрашивает он, пока я потягиваю терпкий напиток.

— Жду Финна, — отвечаю я. — Я видела его на кладбище. Он отправился туда один. Когда он вернётся, ему нужно будет поговорить об этом.

Папа выглядит огорчённым, и я знаю, это потому что сам он там тоже ещё не был.

— Не вини себя, пап, — быстро добавляю я. — На самом деле я тоже ещё там не была. Просто проезжала мимо. Но не смогла заставить себя войти.

Он медленно кивает.

— Когда-нибудь, — начинает он, а затем умолкает. И я знаю, это отошло в папку «Когда-нибудь» в его голове.

Я улыбаюсь и притворяюсь, что он на самом деле это сделает.

Папа оставляет меня одну, и на секунду я жалею об этом, потому что мне одиноко, и я не отказалась бы от компании, пока жду. Время от времени я думаю, что вижу, как колышутся занавески на окнах Деэра, будто он внимательно наблюдает за мной, но, возможно, мне это только кажется.

Лимонад наконец-то проходит через мой организм, и я ныряю в дом, чтобы воспользоваться уборной. И когда уже мою руки, моё внимание привлекает блеск серебра на столешнице.

Медальон Финна с изображением святого Михаила.

Это маленький серебристый диск в честь святого Михаила, который мама купила Финну на Рождество в прошлом году. Мы не католики, но маме понравилась идея, что он должен придавать мужество и оберегать владельца от опасности. Она знала, что Финн нуждается в такой защите. И Финн никогда его не снимает. Он даже спит в нём.

Но вот он лежит на столешнице в ванной.

Дрожащими пальцами я поднимаю медальон.

Где он?

Я стремглав выбегаю из дома, намереваясь просить Деэра отвезти меня обратно в город, чтобы поискать брата, но, когда бросаю взгляд в сторону пляжа, вижу, что наша лодка исчезла со слипа.

И поскольку папа в доме, а Деэр в коттедже, остаётся только один человек, который мог её взять.

Финн.

Я сбегаю вниз по тропинке к пляжу и сажусь на пирс, свесив ноги. Потому что остаётся только одно.

Ждать.

И я жду, пока моё тело не деревенеет, солнце опускается низко к горизонту, а Финн по-прежнему отсутствует. Меня всерьёз начинает бесить эта ситуация, ведь он же должен понимать, что я буду волноваться.

Он делает это нарочно, решаю я. Чтобы преподать мне урок.

От злости во мне закипает кровь, и я топаю обратно в дом, где на кухне шлёпаю на стол продукты, чтобы сделать папе бутерброд.

Отец удивлённо смотрит на меня.

— Что с тобой?

— Финн вышел на лодке в одиночку, — огрызаюсь я. — Он явно на меня злится.

Папа похлопывает меня по плечу.

— Он плавает так же долго, как и ты. С ним всё в порядке, — только и говорит он. Мне хочется схватить его за руку и сломать её, потому что он настолько погрузился в свою скорбь, что не видит никого больше.

— Ты не знаешь этого, — снова рявкаю я.

— Знаю, — уверенно отвечает он. — С ним всё будет в порядке.

Мне невыносима сама мысль о том, чтобы остаться и поесть вместе с отцом, поэтому я ухожу, хлопнув дверью, но по дороге мне в голову приходит одна идея, кое-что, о чём я прежде даже не задумывалась.

Я останавливаюсь у папиного бара.

И хватаю бутылку джина — любимый напиток отца.

Он определённо много пил в эти последние недели, пытаясь забыть свою боль и проблемы. Я тоже так могу. Если это помогает ему, то поможет и мне. Я сжимаю в пальцах прохладную бутылку и сбегаю вниз по ступенькам крыльца.

Думаю, я вижу, как колышутся шторки на окнах гостевого домика, и даже ощущаю пристальный взгляд Деэра через стекло, но не останавливаюсь. И не собираюсь возвращать бутылку на место. Все они могут осуждать меня. Мне плевать.

Я заслуживаю передышки от реальности.

Я спускаюсь вниз по тропе, прохожу по влажному песку и сажусь на пирс с бутылкой джина. Спустя некоторое время открываю её и делаю глоток.

И почти сразу же, кашляя, выплёвываю мерзкую жидкость, когда огненное пойло проходит через горло в желудок. Я чувствую его жар, сдирающий ткани пищевода, и мне хочется швырнуть остатки бутылки в море.

Отвратительно. Как можно охотно это пить?

Но, подождав несколько минут, потом час, а затем два, снова поднимаю бутылку.

Я вглядываюсь в пустой горизонт и делаю глоток, проглатывая через силу. Смотрю на звёзды, на долбанную Андромеду и её глупую историю любви и снова делаю глоток. И вскоре, после пятнадцати глотков, в животе теплеет, а воспоминания кажутся смутными.

Меня окутывает блаженное чувство туманной отрешённости, и я больше не чувствую обожжённого горла или вкуса отвратительного пойла. Я пью всё больше и больше, пока не падаю спиной на пирс и смотрю на небо, наслаждаясь тем, как кружатся и вращаются звёзды вокруг меня, словно я на карусели, а они мелькают в зеркалах.

На минуту закрываю глаза, и мои веки тоже вращаются круг за кругом до тех пор, пока я на самом деле не начинаю ощущать головокружение.

Открываю глаза: надо мной стоит Деэр, склонившись над краем горизонтальной периферии.

Я улыбаюсь. Или мне так кажется.

Он улыбается в ответ.

— Сколько ты уже выпила? — с сочувствием спрашивает он, поднимая бутылку и разглядывая её. Там осталось на донышке, и я благосклонно машу рукой.

— Можешь допить, — говорю я так, будто делаю подарок.

Мои слова совершенно невнятны, язык — одеревеневший и тяжёлый, и хотя именно это я и собиралась сказать, вышла тарабарщина. Поэтому я пытаюсь ещё раз.

И снова тарабарщина.

Я беспомощно глазею на него, и он посмеивается.

— Так много?

Деэр наклоняется и предлагает мне руку. Я мотаю головой.

— Я должна дождаться Финна.

Что звучит скорее как: «Айда попвим».

Деэр качает головой.

— Я не хочу плавать, спасибо. Нужно доставить тебя домой, пока ты не отключилась.

Я знаю, что должна остаться на пирсе и дождаться Финна. Знаю, что должна больше беспокоиться за брата, потому что уже темно и он один, а он никогда не оставался на улице так поздно в одиночку, но джин достиг одной цели, помимо того, что вывел из строя мышцы моего языка.

Он сделал меня беззаботной.

Прямо сейчас мне совершенно всё равно, а это блаженный, изумительный дар. Неудивительно, что папа любит эту дрянь.

Я позволяю Деэру поднять меня, а затем стремительно падаю на него, когда ноги отказываются слушаться.

— Привет, — говорю я ему в грудь. Его изумительную, потрясающую, сексуальную грудь.

— Привет, — говорит та в ответ. — Пойдём, Кэл.

Ладони Деэра подтягивают меня за подмышки, а затем неожиданно я оказываюсь у него на руках, прижатой к его груди, словно ребёнок, пока он шагает к тропинке.

— Я слишком тяжёлая, — бормочу я в его рубашку.

— Нет, — отзывается его рубашка.

Деэр не оступается, не спотыкается, он просто крепче сжимает меня и поднимается. И у него даже не сбилось дыхание, хотя мы уже почти добрались до вершины.

Я открываю глаза и вижу над собой три размытых очертания похоронного дома, зубчатые края крыши которого вонзаются в ночь. Картинка сливается вместе, затем снова расходится, а потом снова сливается. Я закрываю глаза при виде этого зрелища.

— Я не хочу туда, — умудряюсь я чётко произнести.

Деэр смотрит на меня, и, клянусь, я вижу в его глазах сочувствие.

— Не надо меня жалеть, — вспыхиваю я.

Он не отвечает. И уносит меня по тропинке к гостевому домику.

Деэр бережно опускает меня на диван и оставляет на мгновение одну, а потом возвращается с большим стаканом воды и аспирином.

— Прими это, — твёрдо наставляет он. — А затем выпей всю воду. Поверь мне, утром ты будешь мне благодарна.

Я делаю, как он говорит, а потом вытираю рот тыльной стороной ладони, прежде чем притянуть его к себе на диван.

— Как думаешь, куда отправился Финн? — с беспокойством спрашиваю я, хотя джин парализовал большую часть мышц, отвечающих за волнение. Деэр пристально смотрит на меня.

— С ним всё будет в порядке. А вот тебя завтра ожидает сильное похмелье. Ты вообще что-нибудь пила раньше?

Я качаю головой, и он вздыхает.

— Ну, ты определённо решила начать стремительно. Джин очень крепкий, что аж волосы на груди встают.

— Мне нравится моя грудь такой, какая она есть, — пытаюсь выговорить я. И мне, должно быть, удаётся, поскольку глаза Деэра поблёскивают.

— Мне тоже, — мягко признаётся он. Я хватаю его за руку и тяну к себе, скользя ею вдоль моего бока, где он смыкает пальцы.

— Поцелуешь меня? — спрашиваю я. — Мне понравилось, когда ты меня целовал.

Он снова вздыхает.

— И мне тоже. Но ты пьяна.

— Я пьяна, — резко отвечаю я, — а не мертва.

Это заявление имеет очень мало смысла, но я не оставляю себе времени для сомнений. Обхватываю лицо Деэра и притягиваю его к своему, мои губы страстно припадают к его губам. На вкус он как мята, а у меня во рту привкус джина. Опьяняющее сочетание, и я онемевшими пальцами поглаживаю его щетинистый подбородок.

С минуту он ничего не предпринимает, но затем наконец отстраняется.

— Ты пьяна, — повторяет он.

— Верно. — Я льну к нему, уткнувшись лицом в его плечо.

Я беру его руку и кладу себе на поясницу.

— Мне нравится быть здесь с тобой, — говорю я. — Мне нравится, как ты пахнешь. Нравится, как ты целуешься. И мне нравится, что ты такой красивый.

Деэр смотрит на меня, в его глазах мерцает веселье.

— Так значит, я красивый?

— Не напрашивайся на комплименты, — бормочу я. — Ты в них не нуждаешься.

Он ухмыляется.

— Неужели?

— Я хочу, чтобы ты снова меня поцеловал, — заявляю я, выпрямляясь. Или мне только так кажется.

— Не могу, — твёрдо отвечает он. — Ты пьяна.

— Да, — соглашаюсь я. — Разве мы не выяснили это раньше?

Комната слегка вращается, но затем приходит в норму, и я решаю взять дело в свои руки. Я бросаюсь на него, моя грудь ударяется о его грудь, когда я целую его.

В сущности, я поглощаю его.

Я страстно целую Деэра, моя потребность в нём подавляет всё остальное. Его рот горячий, и сначала он колеблется, а затем целует в ответ, его язык погружается в мой рот. Неуклюже я провожу руками по его груди к бёдрам и останавливаюсь там, где его твёрдая выпуклость прижимается ко мне. Мои пальцы касаются этого места, и Деэр втягивает воздух, ловя ртом мой вздох. А потом он резко отстраняется.

— Господи, Калла, — прерывисто дыша, выдавливает Деэр хриплым голосом. Он удерживает меня на расстоянии, когда я пытаюсь придвинуться ближе. — Серьёзно. Я окуну тебя в ледяную воду.

Я застываю, внезапно испугавшись чего-то.

— Ты не хочешь меня, да?

Деэр возводит глаза к потолку, очевидно, изо всех сил стараясь быть терпеливым.

Подняв мою руку, Деэр кладёт её прямо на свои колени, где прижимает к промежности джинсов — пульсирующей и твёрдой.

— Похоже, что я тебя не хочу? — мягко спрашивает он, убирая мою руку, хотя я отчаянно желаю оставить её там. — Я забочусь о тебе, даже если ты этого не хочешь.

— Я не хочу, чтобы ты заботился обо мне, — соглашаюсь я. — Я просто хочу тебя.

Деэр снова поднимает глаза к потолку, но я замечаю лёгкий румянец на его скулах. И понимаю, что он изо всех сил старается сохранить самообладание. Эта мысль вызывает у меня улыбку, но потом комната снова начинает вращаться, на сей раз быстрее.

Я резко падаю на Деэра, он поднимает меня, но я тут же плюхаюсь обратно.

— Мне нравится быть пьяной, — бормочу я ему в рубашку. — Я ничего не чувствую.

— Утром почувствуешь, — уверяет он меня.

И почему-то я знаю, что он прав, поскольку комната вращается и вращается, и мой рот внезапно наполняется слюной.

— Меня сейчас стошнит, — понимаю я. Деэр поднимает меня и затаскивает в ванную. Я падаю на колени перед унитазом и меня тошнит, тошнит и тошнит.

Джин, если такое возможно, по вкусу сейчас даже хуже, чем когда я его пила.

А это о чём-то да говорит.

Прохладные руки убирают волосы с моего лица, пока меня выворачивает, и удерживают их на затылке. Я пытаюсь отмахнуться.

— Уходи, — бормочу я между приступами тошноты.

— Всё в порядке, — успокаивает Деэр, поглаживая меня по спине одной рукой, а другой — придерживая мои волосы. — Всё в порядке.

Я не в порядке. Я умираю. Меня тошнит всей той едой, которую я съела за последние четыре года. В этом я уверена. И меня всё ещё выворачивает. До тех пор, пока не остаётся ничего, а потом тошнит снова.

Наконец, я сворачиваюсь калачиком на полу, прижавшись лицом к прохладной плитке.

Ничто не может быть прекраснее, решаю я, обожая все до единой прохладные кафельные плитки с ослепляющей персональной страстью.

Я закрываю глаза и не открываю их, даже когда чувствую, как меня поднимают. Мои штаны оказываются стянутыми, хотя рубашка остаётся на месте, и мною вертят как тряпичной куклой. Хотя так даже лучше, ведь сейчас мне на всё наплевать.

Меня заворачивают в прохладные простыни, но я не удосуживаюсь открыть глаза. Единственное, что я знаю: простыни пахнут Деэром… лесом и мужчиной. И в данный момент это всё, что имеет значение.

Когда я снова открываю глаза, мне требуется минута, чтобы сориентироваться, но потом я вижу лунный свет, сияющий напротив стены. Сейчас середина ночи.

Во рту сухо, словно он забит древесиной или опилками, и я с трудом сглатываю.

Я в постели Деэра.

В постели. Деэра. ДюБри.

Целую минуту я осознаю эту мысль, а потом так же отмечаю, что, к сожалению, самого Деэра ДюБри в постели нет.

Я внимательно осматриваю комнату и понимаю, что его вообще здесь нет.

Поэтому я встаю, заворачиваюсь в простыню и топаю в его гостиную. Деэр растянулся на диване, полностью одетый, и крепко спит.

Его лицо залито лунным светом и во сне выглядит уязвимым. Я долго разглядываю его, потому что, когда он проснётся, у меня не будет такой роскоши. Я отворачиваюсь, только когда вновь начинаю чувствовать головокружение, когда в голове начинает стучать и стучать, и я наконец-то осознаю, что он подразумевал, когда сказал, что я почувствую это завтра.

Завтра ещё не наступило, но я определённо уже это чувствую.

Я пересекаю комнату, в затылке уже стучит, словно отбойным молотком, и копаюсь в шкафчике над плитой в поисках аспирина. Нахожу таблетки, беру несколько штук и, пошатываясь, возвращаюсь в гостиную.

Я стою над Деэром, снова любуясь им, когда он открывает глаза.

Прекрасные ониксовые глаза.

— Не хочу оставаться одна, — шепчу я.

Он без слов раскрывает объятия.

Я ложусь перед ним, и он обнимает меня, защищая от ночи. Так и засыпаю, прижавшись к его груди и слушая биение его сердца.

Утром меня будит солнце, пока Деэр всё ещё спит.

Мне требуется пара секунд, чтобы вспомнить, где я нахожусь, как напилась вчера вечером, набросилась на Деэра, а потом меня стошнило в его присутствии.

Я сгораю от унижения, обводя глазами окна, дверь, а затем замираю.

В окно заглядывает Финн с выражением ужаса на уставшем лице. На нём до сих пор вчерашняя одежда, из-за чего я предполагаю, что вернулся он только сейчас.

Я лежу в объятьях Деэра, завёрнутая в простыню, и понимаю, как это выглядит со стороны.

У Финна совершенно неверное представление.

Я вскакиваю с кровати с намерением всё объяснить ему, распахиваю дверь, но он уже ушёл.

Я бегу за Финном до своей комнаты, где он уже ждёт меня, спокойно сидя на моей кровати, его обувь покрыта грязью с пляжа.

— Это совсем не то, о чём ты подумал, — быстро говорю я, хотя простыня Деэра до сих пор обёрнута вокруг моей талии, поскольку шорты остались в его спальне.

Финн качает головой и смотрит в окно.

— Мне всё равно, чем ты с ним занимаешься, Кэл. Это не моё дело. Я твой брат, а не сторож.

— Но я твой сторож, — огрызаюсь я в ответ. — И ты вчера ушёл один. Что, чёрт возьми, ты делаешь?

— Мне нужно было какое-то время побыть одному, — тихо отвечает он, всё ещё глядя в окно. — После кладбища.

Это заставляет меня замолкнуть, что и входило в его намерения.

— Прости, — глухо говорю я, всё ещё сжимая руками простыню. — Я должна была быть там с тобой. Но отпустила тебя одного. Мне очень жаль, Финн.

Он пожимает тощими плечами, его руки выглядят бледными в утреннем свете.

— Всё хорошо, Калла. Ты ещё не готова. Я понимаю.

— Но мне всё же следовало пойти ради тебя, — возражаю я. — Прости. Хочешь сегодня снова туда вернуться? Я пойду. Если тебе нужно ещё раз сходить, я пойду.

Финн печально смотрит на меня.

— Тебе нужно пойти ради себя, Кэл. Но ты ещё не готова. Всё произойдёт постепенно… по порядку. Обещаю.

Он несёт чушь, и меня это беспокоит.

— Ты же принимаешь свои лекарства, да? — с тревогой спрашиваю я.

Он кивает.

— Пожалуйста, перестань беспокоиться обо мне, Кэл. Я в порядке.

— Это не так. — Я не могу не заметить его мятую одежду, бледную кожу, тёмные круги под глазами. — Ты снова не спишь. У тебя трясутся руки. Мы должны помочь тебе. Я поговорю с папой.

Финн хватает меня за руку быстрее, чем я успеваю моргнуть.

— Не надо, — быстро говорит он. — Пожалуйста. Мы сами с этим справимся, Калла. Ты и я, как и всегда.

И мне хочется сказать ему, что это не честно по отношению ко мне, что этот груз слишком тяжёлый, что это слишком большая ответственность, но, конечно же, я не говорю. Ибо мы Калла-и-Финн, так это было и будет всегда.

В конце концов я просто киваю.

— Хорошо. Я не стану ему рассказывать.

Я снова оглядываю его и вспоминаю, что на нём нет медальона святого Михаила.

— Ты снял свой кулон, — говорю я, стараясь подавить обвинительные нотки в голосе. Он отводит взгляд и пожимает плечами.

— Я решил, что он мне больше не нужен. Можешь забрать его, если хочешь.

Я таращусь на него с открытым ртом.

— Ты не снимал его с тех самых пор, как получил, потому что маме нравилась мысль, что ты защищён, пока он на тебе.

Его взгляд льдисто-голубых глаз пронзает меня насквозь.

— Мамы здесь больше нет, Калла.

Я сглатываю, и это причиняет боль.

— Знаю, — хрипло отвечаю я.

Он кивает.

— Хорошо. Так что можешь оставить его себе, если хочешь.

Он устало поднимается на ноги, и моё сердце разбивается на мелкие осколки.

— Мне нужно принять душ, — тихо говорит он и уходит, не сказав больше ни слова.

Я молчу, глядя в окно на океан. Вдалеке на горизонте скользят лодки, и мне отчаянно хочется оказаться на одной из них и плыть далеко-далеко отсюда.

Но если бы это было так, то я бы уплывала от Деэра. А я не могу этого сделать. Не сейчас.

Я принимаю душ и чищу зубы, затем запираю дверь спальни, прежде чем достать дневник Финна. Свернувшись калачиком у окна, заставляю себя прочитать слова, потому что до сих пор откладывала, а тянуть больше нельзя. Рассеяно вертя в пальцах таинственную карту Таро, я разглядываю другие странные символы Финна и читаю слова.

Я вздрагиваю, читая нацарапанные слова, чернила вдавились в бумагу, словно Финн использовал все свои силы. Что ему нужно начать?

Новое начало?

Или смерть?

Сердце колотится в груди, когда я отмечаю страницу картой Таро, а затем втискиваю дневник обратно между матрацами, прежде чем с грохотом спуститься по ступенькам.

— Ты не видел Финна? — спрашиваю я отца, когда встречаю его на лестнице.

— Нет, — отвечает он. — Ты в порядке?

— Да, — вздыхаю я, поскольку меня уже тошнит от его вопросов. — Мне просто нужно найти Финна.

Я нахожу его там, где и всегда в последнее время — у дровяного сарая за рубкой дров. Ещё больше дров, хотя у нас уже и так пятнадцать поленниц.

— Почему ты продолжаешь этим заниматься? — нерешительно спрашиваю его. Я медленно подхожу к нему, чтобы не испугать, поскольку, в конце концов, у него в руках топор.

Финн смотрит на меня, и в его бледно-голубых глазах вспыхивает огонёк.

— Физический труд снимает стресс.

— Ладно, — отвечаю я. — Финн, ты ведь скажешь мне, если почувствуешь себя плохо? Например, если захочешь совершить какую-нибудь глупость?

Он хмурит лоб и облокачивается на рукоять топора.

— Какую глупость, Кэл? О чём ты говоришь?

Я вздыхаю, потому что он знает, о чём я говорю, и просто пытается заставить меня произнести это вслух.

— Ты ведь не станешь причинять себе боль, правда?

У этих слов ненавистный и ужасный привкус, но я всё равно их произношу.

Финн серьёзно смотрит на меня.

— Калла, если бы я захотел причинить себе боль, то не стал бы пытаться. Я бы просто сделал это. — Но когда я начинаю громко протестовать, он торопливо продолжает: — Но нет. Я не хочу причинять себе боль.

Я пристально смотрю на него, отчаянно желая поверить, но абсолютно уверенная, что он лжёт.

— Думаю, тебе следует посетить сегодня группу, — медленно говорю ему я, оценивая его реакцию.

Он пожимает плечами.

— Ладно. Я в любом случае собирался.

— Да? — Я приподнимаю бровь.

— Да, — твёрдо отвечает он. — Только сперва закончу здесь и приму душ.

Он разрубает ещё одно полено и бросает его в новую кучу. Я качаю головой и иду к дому. Папе хватит дров, чтобы продержаться пять зим.

Я останавливаюсь на крыльце, раздумывая, не пойти ли поговорить с Деэром, но, пока стою и пытаюсь решить, вижу, как он расхаживает взад-вперёд позади коттеджа, оживлённо разговаривая по мобильному телефону. Он проходит вперёд, размахивая руками, его лицо в этот момент словно высечено из камня, а затем отходит назад, проделывая то же самое.

Деэр поднимает взгляд и видит меня, и его тёмные глаза на мгновение задерживаются на моих — чёрные, чёрные, чёрные, как ночь, а затем он поворачивается спиной и шагает прочь.

С кем он так напряжённо разговаривает?

Вопросы вихрем кружатся в голове, когда я возвращаюсь в свою комнату, чтобы сложить простыню Деэра и позже отнести ему. Так с кем же он разговаривает? Если уж на то пошло, и я начала вдруг задаваться вопросами, то кого здесь навещает Деэр? Он сказал, что навещал кого-то в больнице. Но не сказал кого именно, и ни разу не упоминал, почему захотел снять здесь жильё, когда сам живёт в Англии. Я так сильно была погружена в свои собственные проблемы и свою увлечённость Деэром, что ни разу не спросила его об этом.

И сегодня этому будет положен конец.

Я терпеливо жду полчаса, поскольку этого времени должно быть достаточно, чтобы закончить разговор.

Затем беру простыню и стучусь в дверь Деэра.

Он тотчас же её открывает и выглядит убийственно красивым в облегающей тёмной рубашке, которая подчёркивает его тёмные глаза.

— Привет, — здоровается он. — Похоже, тебе лучше.

— Спасибо за заботу прошлой ночью, — говорю я, слегка краснея. Мне стыдно, что он видел, как меня выворачивало. — Мне немного неудобно перед тобой.

— Не стоит, — вежливо произносит он, странно официально, учитывая, что я всю ночь спала в его объятиях. Он не делает никаких попыток пригласить меня в дом и вместо этого стоит как вкопанный посреди проёма.

— Ну, мне действительно неудобно, — отвечаю я в замешательстве. — Что-то не так? Я не могу не заметить, что мы всё ещё стоим на крыльце.

Он качает головой:

— Конечно нет. Просто в данный момент я немного занят.

Он такой холодный и отстранённый, и даже равнодушный. Я смотрю на него, не зная, что сказать.

— Тебе что-нибудь нужно? — поторапливает он, его глаза сверкают на свету.

— Я… да, — запинаюсь я. И протягиваю ему простыню. — Я просто пришла, чтобы вернуть тебе это. И забрать свои шорты.

— Конечно. Подожди.

И, клянусь богом, он закрывает дверь прямо перед моим носом. Я всё ещё нахожусь в изумлении, когда он вновь появляется спустя несколько минут с моими шортами.

— Вот, держи, — Деэр протягивает их мне.

Я глазею на него, ведь никогда прежде не испытывала такого смущения.

— Ты уверен, что ничего не случилось?

Его лицо, кажется, смягчается на мгновение, но потом снова становится непроницаемой маской.

— Да, уверен. Я просто занят. Извини.

— Всё в порядке, — медленно произношу я. — Поговорим позже. — Я поворачиваюсь с намерением уйти, но на полпути останавливаюсь.

— Эй, ты так и не сказал, к кому приехал в Асторию, — медленно говорю я, наблюдая за его реакцией. — Ты говорил, что навещал кого-то в больнице, но так и не сказал кого именно.

Деэр и бровью не ведёт. Он просто кивает:

— Не сказал, правда?

И сейчас он тоже не собирается отвечать.

Я жду, но он молчит. А затем просто отступает в дом.

— Поговорим позже, Калла.

А потом Деэр закрывает дверь.

А я, застыв на дорожке, так и остаюсь в абсолютном потрясении таращиться на лес.

У всех есть секреты, Калла. Вот что он мне сказал, и, полагаю, это правдивее, чем я осознавала. Вопрос в том, важны ли его тайны? Должны ли они меня заботить? Потому что мне и так есть о чём беспокоиться.

Но меня смущают его противоречия. Смущают его желание и отчуждённость. Его горячая кровь и холодное отношение. Всю прошедшую неделю он держал меня словно якорь посреди всего этого безумия. Возможно ли, что Деэр просто больше не хочет быть этим якорем?

В моей груди немеет при этой мысли, ибо каким-то образом я уже стала от него зависеть. Я полагаюсь на его способность вызвать у меня улыбку, способность поднять меня из этой трясины в мир, где живёт надежда.

Но он только что закрыл дверь перед моим носом, и я не могу не задаться вопросом, было ли это метафорой чего-то большего?

Я пытаюсь выбросить эти мысли из головы, ожидая Финна, а затем отвожу его в группу. Всё, что я могу сейчас делать, — это продолжать выполнять привычные действия и не вешать нос.

Деэр не определяет меня.

Это должно стать моей новой мантрой.

Я засыпаю с этой мыслью, с самыми лучшими намерениями. Но просыпаюсь в три часа ночи.

Тихо играет фортепьянная музыка, просачиваясь через стены дома.

Вздрогнув от неожиданности, я сажусь в кровати и снова смотрю на часы.

Так и есть, сейчас середина ночи.

И нет, пианино не должно сейчас играть.

Я тихо спускаюсь по лестнице к часовне, и с каждым шагом нежная музыка становится чуть громче. Но когда достигаю нижней ступеньки, музыка прекращается. Тишина, кажется, громко отдаётся эхом в ушах, когда я мчусь по коридору и поворачиваю за угол в комнату.

Сиденье для фортепиано пустое.

Изумлённая, я растерянно прохожу вперёд, проводя пальцем вдоль пустой скамьи.

Знаю, оно играло. Знаю, именно это разбудило меня. Клавиатурная крышка открыта, что странно. Обычно она опущена, когда фортепиано не используется.

А потом я чувствую запах.

Едва уловимый аромат одеколона Деэра.

С замиранием сердца я выглядываю в окно и вижу, что в его коттедже горит свет.

Он всё ещё не спит. И он был здесь.

И мне почему-то становится понятно без лишних слов, что Деэр всё ещё хочет меня так же, как я хочу его, невзирая на то, как холодно он вёл себя ранее. Я не знаю его причин и не знаю его секретов.

Но, падая на сиденье фортепиано, я знаю одно.

Несмотря на все его попытки, Деэр не смог держаться от меня подальше.

На следующее утро мне очень хочется увидеться с Деэром. Но в то же время я не хочу показаться отчаявшейся. И у меня нет желания играть в игры.

И только воспоминание о его фортепианной музыке, раздающейся по дому прошлой ночью, удерживает меня от паники.

Деэр пытается поступить благородно. Я это чувствую. И точно так же ощущаю с ним связь, сильную и прочную, всё тянущую и тянущую меня к нему. Я знаю, он тоже её чувствует. И именно поэтому не могу позволить себе волноваться.

Всё разрешится. Должно разрешиться.

Бросив последний раз взгляд через плечо, я отхожу от его двери, уверенная, что увижу его скорее раньше, чем позже.

Солнечные лучи согревают мои плечи, и я решаю прогуляться.

Я оставляю позади одну тропу за другой, поднимаясь вверх в сторону скал, а не вниз, к морю.

Добравшись до вершины, с удивлением обнаруживаю там Финна, сидящего слишком близко к краю.

Вздрогнув от неожиданности, я останавливаюсь, мои розовые кеды прирастают к земле.

В то время как чёрные кеды Финна свисают с края скалы, и он беззаботно болтает ногами, ничуть не обеспокоенный тем, что в любой момент может сорваться.

— Финн, — медленно произношу я, стараясь его не спугнуть, — отойди от края.

Он невозмутимо оборачивается через плечо.

— Привет, Кэл. А ты знала, что мускатный орех смертелен, если его вколоть в кровь?

Эти слова ещё больше заставляют меня насторожиться.

— Ты ведь знаешь это не по собственному опыту?

Я пристально смотрю на него, разглядывая его руки в поисках следов от инъекций. Он закатывает глаза.

— Ты же знаешь, я ненавижу мускатный орех.

Мне становится трудно дышать.

— А ещё я знаю, что ты сидишь слишком близко к краю. Отодвинься. Только осторожно.

Но он даже не шевелится, и я замечаю, как вокруг него собираются крошечные шарики глины и скатываются с обрыва. Моё сердце грохочет в ушах.

— Хочешь сегодня пойти к маяку? — спрашивает он, будто не слыша меня. Он смотрит поверх воды в сторону маяка, наблюдая за летающими вокруг него чайками.

— Да, — быстро отвечаю я. — Давай прямо сейчас.

Ещё раз пожав плечами, Финн неуклюже поднимается на ноги, и в этот момент под его ботинком отламывается кусок скалы. Осколок срывается вниз, но Финн даже не замечает. Он просто подходит ко мне, будто сидение на скале — самое естественное занятие в мире, словно он совершенно не замечает опасности.

Я обнимаю его и крепко сжимаю.

— Да что с тобой? — шепчу я в его шею, вдыхая запах его потной кожи. — Зачем ты это делаешь?

— Делаю что? — невинно спрашивает он. — Мне просто хотелось полюбоваться хорошим видом.

— Ты же знаешь, это опасно. — Я отстраняюсь и заглядываю ему в глаза. — Ты же знаешь это.

— И ты знаешь, что я находился достаточно далеко и был в безопасности.

Он повторил мои же слова, что я сказала ему на днях, только в его случае это не так.

— Ты был на самой грани, — говорю я дрожащим голосом.

На что Финн пожимает плечами.

— Я всё ещё там.

А затем он уходит вниз по тропе, насвистывая мелодию, от которой у меня мурашки бегут по позвоночнику. Мелодию, которую играл Деэр на фортепиано прошлой ночью.

Финн слышал её. Он знает, что Деэр находился в доме, и его это расстроило. Вот, должно быть, из-за чего всё это.

Я сбегаю по тропе, догоняя его.

— Ты расстроен потому, что сейчас я близка с Деэром? Ты же должен понимать, что для меня самое главное в жизни — это ты, Финн. Ты всегда будешь для меня на первом месте. Несмотря ни на что.

Он останавливается и смотрит на меня.

— Калла, ты слишком заморачиваешься. Со мной всё в порядке. Я не сержусь на тебя.

А затем продолжает спускаться.

Я иду рядом с ним, стараясь сохранять спокойствие, и даже неплохо справляюсь, но только до тех пор, пока мы не проходим половину пляжа и я не замечаю что-то серебряное, сверкающее в песке. Пробежав вперёд, я наклоняюсь и поднимаю медальон Финна со святым Михаилом.

Онемев, я наблюдаю, как он раскачивается в моих пальцах. Меня нагоняет Финн.

— Почему ты выбросил медальон? — требую я от него ответа. — Я понимаю, ты не хочешь носить его сейчас, но это мамин подарок. Она дала его тебе, Финн. Ты не можешь просто выбросить его.

Он пожимает плечами, и я уже начинаю уставать от этих его пожиманий.

— Если хочешь, можешь забрать его себе, — говорит он небрежно, и мне хочется кричать.

— Не хочу. Мне хочется, чтобы ты хотел его носить. Он твой. Наша покойная мать подарила этот медальон тебе. Это ты должен его хотеть.

Я уже практически кричу, но Финн даже не вздрагивает и вообще никак не реагирует. Он просто смотрит на меня своими бледно-голубыми глазами, того же цвета, что и небо.

— Но я не хочу, — беспечно отвечает он. Я застываю на месте, сжимая кулон в руке, а Финн сходит на каменистую дорожку и садится, уставившись на воду. Он спокоен, задумчив, и с ним определённо что-то не так.

Я чувствую это своим нутром, сердцем, тем скрытым и защищённым от света местом, которым знают близнецы.

Поэтому делаю единственное, что могу.

Я должна обратиться за помощью к профессионалу, к тому, кому Финн расскажет то, что не расскажет мне.

Я спешу к дому и сажусь в машину. Съезжаю вниз с горы и еду через городок, направляясь к больнице. Добравшись до места, я засовываю медальон в карман. Бог свидетель, я не могу вернуть его Финну. Он, скорее всего, выбросит медальон, и я больше никогда его не увижу.

Погружённая в раздумья, я прохожу коридоры, минуя картину с абстрактной птицей, и захожу в комнату, где собирается группа. Мой приход прерывает сеанс, и все оборачиваются, с любопытством разглядывая меня. Джейсон, психотерапевт, поднимается со своего места и пересекает комнату. Он невысокий и светловолосый, и у него широкий шаг. Он быстро оказывается возле меня.

— Калла, — говорит он, вглядываясь в моё лицо. — Всё в порядке?

Положив руку мне на локоть, он выводит меня в коридор, чтобы я не вселяла панику в его драгоценных пациентов.

— Что-то не так с Финном, — без обиняков начинаю я. — Не могу понять, что именно, а сам он мне не скажет. Может, вы знаете?

Джейсон пристально смотрит на меня, ладонью поглаживая мою спину, словно пытаясь понять, как успокоить обезумевшую женщину. Это выводит меня из себя, поскольку точно так же, как и мой отец справляется со своими скорбящими клиентами, Джейсон должен знать, как обращаться с расстроенными людьми. Ради бога, он же психотерапевт.

Наконец он качает головой:

— Я не знаю, Калла. Он ничего мне не говорил. Но если бы даже и сказал, ты же знаешь, я не могу поделиться этим с тобой. Это конфиденциальная информация.

— Даже если он представляет опасность для самого себя? — не сдаюсь я. — Сегодня утром он сидел на краю утёса. А затем сказал, что он на грани, и это была не метафора, Джейсон. Финн в большой беде. У него трясутся руки, и боюсь, он перестал принимать лекарства. Он вам ничего не говорил?

Джейсон мнётся, а потом серьёзно смотрит мне в глаза.

— Этого я не могу сказать. Но могу сообщить, что Финн не появлялся в группе несколько недель.

Эти слова обрушиваются на меня с силой товарного поезда, и я беспомощно стою перед терапевтом.

— Недель? — Слова царапают лёгкие. — Это невозможно. Я сама привозила его.

Джейсон с сожалением качает головой.

— Может, ты и привозила его, но он не заходил. Мне жаль, Калла.

Ему жаль. Мой брат теряет контроль, а его психотерапевту жаль.

Моя кровь закипает, и я резко разворачиваюсь.

— Почему вы никому не сказали?! — задаю я вопрос, прежде чем уйти. — Ради бога, вы же должны были помогать ему!

Неудивительно, что Финн всегда взывает ко мне. Ведь я единственная, на кого он может рассчитывать.

Я пулей вылетаю из больницы и хлопаю дверцей автомобиля с такой силой, что полуопущенное стекло с водительской стороны разбивается.

Я сижу, сгорбившись над рулём, вся покрытая кусочками безосколочного стекла.

Perfectus[21].

И в довершении ко всему, поскольку это Орегон, по пути домой начинается дождь. Я как можно дальше отодвигаюсь от окна, когда осадки обрушиваются внутрь машины. Но за время поездки всё равно успеваю промокнуть насквозь.

Я снова со всей силой хлопаю дверью машины.

Звук эхом разносится по двору, или мне только так кажется.

Я перескакиваю через три ступеньки и вскоре снова оказываюсь перед своим отцом. Его ошарашивает мой внешний вид, напоминающий утонувшую крысу.

— Я только что из больницы, — порывисто начинаю я. — Финн не посещал группу. Так что, если ты не волновался раньше, то сейчас самое время начать.

Мой отец непонимающе смотрит на меня, и это приводит меня в бешенство.

— Пап, ты должен жить настоящим. Я знаю, тебе грустно. Как знаю и то, что у тебя джин в той кофейной чашке. — Он смотрит на свою кружку, а затем поднимает на меня виноватый взгляд. — Ты не задумывался, куда исчезла твоя открытая бутылка виски прошлой ночью? Я её выпила, а ты даже не заметил! И Деэр привёл меня в чувства и позаботился обо мне, а не ты!

Отец в ужасе смотрит на меня, но я не останавливаюсь.

— Финн нуждается в тебе. Ты нужен ему прямо сейчас.

Голова отца опускается, и он смотрит на свои руки, на кружку в ладонях.

— Извини, Калла. Мне жаль, что ты решила, будто я выпал из реальности. Это не так. Я люблю тебя и люблю Финна.

Моё сердце смягчается при виде его сломленного выражения лица.

— Знаю, — тихо отвечаю я. — Прости, что сорвалась. Просто… Финн. Я беспокоюсь о Финне.

— Я знаю, — говорит он мне. — Мы что-нибудь придумаем. Обещаю.

— А ты знаешь, где он сейчас? — спрашиваю я, направляясь к лестнице.

— Нет.

И я, не оборачиваясь, взбегаю вверх по лестнице. Но Финна там нет. Его нет ни в своей спальне, ни в моей, ни в одной из комнат верхнего этажа. Я снова спускаюсь вниз и обыскиваю каждое помещение, даже комнаты посещения. Но его нигде нет.

И пока я стою на кухне, пытаясь понять, куда он мог пойти, моё внимание неожиданно привлекает лист бумаги, лежащий на столешнице.

На нём нацарапано всего одно слово — снова и снова.

И я понимаю, куда должна отправиться.

Я с грохотом спускаюсь по ступенькам крыльца, как раз вовремя, чтобы заметить, как из коттеджа выходит Деэр.

На нём, как всегда, облегающие тёмные джинсы и футболка. Он направляется к своему мотоциклу, и, похоже, собирается уезжать, пока не замечает выражение моего лица. Его глаза сужаются, когда он видит, в каком я состоянии. Он тут же меняет направление и подходит ко мне.

— Что случилось? — обеспокоено спрашивает он, протягивая ко мне руку.

Я отстраняюсь.

— О, теперь ты беспокоишься? — вырывается у меня. Эмоции угрожают захлестнуть меня.

Он качает головой.

— Не делай этого. Я уже объяснил. Ты только всё усложняешь.

Я с трудом сглатываю.

— Финн пропал. Я не могу его найти. Думаю, он отправился в «Ноктэ».

Деэр без колебаний кивает в сторону своего байка.

— Тогда поехали.

Мы натягиваем шлемы и уже через минуту мчимся по дороге. Мои руки обхватывают его за талию, словно там им и место, и вдруг я понимаю, что так оно и есть. Мои руки созданы, чтобы обнимать этого мужчину, несмотря ни на что. Неважно, какие у него секреты, или что происходит со мной.

Когда я расстроена, он успокаивает меня. Когда я задыхаюсь, он даёт мне воздух. Когда мне грустно, он поддерживает меня. Вот и всё, что имеет значение, верно?

Я решаю, что в скором времени сяду и расскажу ему обо всём.

Но не прямо сейчас. Потому что сейчас я должна найти Финна.

Мы останавливаемся прямо у дыры в заборе, а затем ныряем в неё.

Я срываюсь с места и бегу через парк, направляясь прямиком к старому дому ужасов. Деэр бежит рядом, легко поддерживая мой темп.

— Здесь нет его машины, — подмечает он на бегу. Наши мокрые ботинки скрипят на аллее.

Понимаю, в его замечании есть смысл, но я сердцем чувствую, что Финн здесь.

Знаю, как может знать сестра, как может знать близнец.

Не меняя курса, уже через пару минут я стою на крыльце «Ноктэ», согнувшись пополам и пытаясь отдышаться.

Деэр проводит рукой по моей спине вверх и вниз, расслабляя мышцы, пока мои лёгкие наполняются воздухом. Он — мой воздух. Я бросаю на него благодарный взгляд, затем прохожу вперёд, открываю дверь и переступаю порог заброшенного дома.

На этот раз я не подумала захватить с собой фонарик, но, к счастью, через грязные окна проникает достаточно света, чтобы можно было видеть, куда мы направляемся.

— Финн! — громко окликаю я, мчась по коридору, перескакивая через электрические шнуры и заглядывая во все комнаты. — Где ты?

Ответа нет. Но я всё ещё ощущаю его присутствие.

— Он здесь, — бросаю я Деэру через плечо. — Я знаю. Мы должны найти его, прежде чем он навредит себе.

Деэр кивает, и мы устремляемся вдоль затенённых проходов, в ту часть дома, которую я раньше не показывала ему.

Я останавливаюсь посреди пыльной гостиной. С люстры, покачиваясь, свисает пустая петля, а со стороны камина ухмыляются морды горгулий. Меня мгновенно накрывает облегчение, что Финн не висит на этой верёвке. Дрожа, я внимательно осматриваюсь. Было время, когда через эту комнату проходил «гниющий» дворецкий, пугая посетителей, когда те шли мимо. Теперь же комната пуста.

— Его здесь нет, — констатирует очевидное Деэр.

Мои плечи опускаются, я выдыхаю и падаю на пыльный бархатный диван.

— Где же он? — Мой голос слабый и вот-вот сломается.

Деэр садится рядом, обнимает меня за плечи, и я утыкаюсь ему в грудь, потому что внезапно не могу сохранить самообладание. Слишком многое произошло.

Все волнения, которые я испытала за последнее время, обрушиваются на меня разом. Отчаянное желание помочь брату, отказ Деэра, гнев по отношению к отцу. Эмоции вихрем накрывают меня, их слишком много, чтобы вынести, и я рыдаю в рубашку Деэра.

Он утешает меня, поглаживая по спине и лаская плечо своими широкими ладонями.

В его объятиях я чувствую себя так уютно, как никогда раньше.

Он мой. Что бы ни случилось, я не могу его потерять.

Страх перед этой потерей, пусть даже и воображаемой, захлёстывает меня, и я сжимаю его крепче.

— Я не могу потерять и тебя тоже, — говорю я ему по-прежнему напряжённым голосом. — Мне жаль, что я не могу держать себя в руках. Обещаю, я справлюсь со всем. Если ты пообещаешь остаться. — Я замолкаю и смотрю на него. — Обещай мне, Деэр.

Он странно смотрит на меня и целует в лоб.

— Обещаю.

Его голос настолько хриплый, что звук ласкает мою кожу. Но этого недостаточно. Дрожащими руками я тянусь к нему, притягиваю к себе, и его рот, горячий и с мятным привкусом, накрывает мой.

Он целует меня так самозабвенно, будто не боится последствий, будто есть только он и я, и вокруг нас нет ничего больше. Нет ни Финна, ни похоронного дома, ни печали.

Есть только Деэр и Калла.

И я вдыхаю это чувство, проскальзывающее через горло, и запираю глубоко внутри сердца.

Деэр начинает отстраняться, но я шёпотом останавливаю его:

— Пожалуйста, не надо. Ты мне нужен. Сделай так, чтобы всё стало хорошо. Пожалуйста. Сделай так, чтобы всё стало хорошо.

Мой шёпот прерывистый и отчаянный, но мне всё равно. Поскольку он помогает мне добиться желаемого. Деэр прижимает меня к себе, его руки ласкают меня повсюду, задерживаясь на бёдрах, руках, рёбрах, груди.

Мои бёдра приподнимаются ему навстречу, сильно вжимаясь в его таз. Но это восхитительное давление, и что-то начинает нарастать и нарастать внутри меня, моля об извержении, крича об освобождении.

— Пожалуйста, — шепчу я ещё раз.

Деэр стонет и снова касается меня, его пальцы находят меня в темноте — длинные, гладкие и прохладные. Я вцепляюсь в его плечи, пытаясь стать всё ближе и ближе, но знаю, что никогда не буду достаточно близко. Даже когда он наконец окажется внутри моего тела, этого будет недостаточно. Потому что я хочу его всего.

Сию же минуту.

Я дёргаю за пуговицу на его джинсах, на рубашке, на манжетах.

И он почти позволяет мне.

Почти.

Но затем, прерывисто вздохнув, он отстраняется.

Я тянусь за ним, но Деэр стряхивает мою руку.

— Дай мне минутку, Кэл.

Я сижу, пытаясь выровнять дыхание, пока он занят тем же самым.

Всё, что я слышу, — лишь наше прерывистое дыхание, пока, наконец, Деэр снова не поглядывает на меня.

— Извини за это.

Я с неверием смотрю на него.

— За что? За то, что потакаешь моим желаниям?

Он качает головой.

— Неужели ты не понимаешь? Ты совершенно вне себя от беспокойства за брата. Ты действительно хочешь заняться сексом в доме ужасов, в то время как переживаешь за Финна?

— Разве это не мне решать? — задаю я вопрос дрожащим голосом, снова пытаясь дотянуться до него, поскольку он нужен мне. Однако он мне не позволяет.

— Нет, — наконец отвечает Деэр. — Не сегодня. Ты не ясно мыслишь.

— Я мыслю достаточно ясно, — твёрдо отвечаю я, но больше не делаю попыток придвинуться к нему. Его лицо полно решимости и непреклонности.

— К чему тебе быть таким джентльменом? — требую я ответа. — Или это британская особенность?

Он посмеивается, находя в себе силы смеяться в такой момент.

— Полагаю, это просто особенность Деэра.

Я закатываю глаза и потираю руки, прогоняя холод.

Он внимательно смотрит на меня.

— Калла, когда мы… это произойдёт не в доме ужасов. Это будет чем-то запоминающимся.

Раздосадованная, я отвожу взгляд.

— Разве не мне выбирать?

Он улыбается, стараясь успокоить меня.

— Я пытаюсь помочь тебе сделать правильный выбор, Кэл. Так пойди же мне навстречу.

Я тоже не могу удержаться от смеха, потому что он пытается мне помочь, несмотря на мои же протесты.

— Большинство парней не упустили бы шанс, несмотря ни на что, — язвительно говорю я, когда мы поднимаемся на ноги.

Деэр медлит, его глаза ох какие тёмные.

— Но эти парни не любят тебя. А я люблю.

Я неподвижно застываю, когда до меня доходит смысл его слов.

— Любишь? — выдыхаю я.

Он кивает.

— И с каждым днём всё больше. Ты не похожа ни на кого из встреченных мною людей. Мы не будем с этим спешить, Кэл. Всё хорошее приходит к тем, кто ждёт, помнишь?

И с этими простыми словами все мои проблемы улетучиваются — долой с моих плеч, прочь из груди. Я даже не закатываю глаза на отсылку к кетчупу.

Деэр любит Каллу.

Это невозможно. Но это правда.

Я чувствую лёгкость в сердце и в ногах, когда мы идём обратно к двери, и только когда мы выходим на свет, я замечаю кое-что, что трепещет у перил крыльца.

Красный билет.

Я наклоняюсь и с любопытством хватаю его.

«Quid Quo Pro».

— Это любимая группа Финна, — говорю я Деэру. — Он был на их концерте в ночь смерти мамы.

Я оборачиваюсь и гляжу на него, по мне волной проносится замешательство. Замешательство, а затем понимание.

— И всё-таки он был здесь.

Деэр тянет меня за локоть к ступенькам.

— Ну, сейчас-то его здесь нет.

С этим не поспоришь.

Я засовываю билет в карман, и мы направляемся домой.

Холодный дождь хлещет по мне на берегу океана, и ветер дует в лицо.

ИгнорируйИгнорируй.

Так я и делаю. А ещё стараюсь игнорировать голоса. Такова история моей жизни.

Они разбудили меня от короткого сна, и я понял, что должен сделать.

ВремяПочтиПришлоПочтиПораПочтиПочтиПочти.

Да, вынужден согласиться. Время почти пришло.

Я так долго скрывал эту тайну, что она съедает меня живьём, скребётся, стремясь выбраться наружу, и у меня почти не осталось сил сдерживать её.

Крепко сжимаю в руке медальон cвятого Михаила и решительно захожу в воду.

СделайЭтоСделайЭтоСделайЭтоСделайЭтоСделайЭто.

Сделать это.

Я ныряю под воду и плыву вниз. Моя цель на глубине около шести метров, и вода становится мутной, прежде чем я замечаю выцветшую красную краску автомобиля. Я подплываю к нему, кислород уже начинает заканчиваться, и просовываю голову через открытую пассажирскую дверь.

Протянув руку, я вешаю кулон на зеркало заднего вида. Он закручивается в воде, изгибаясь и вращаясь во мгле.

Лицо святого Михаила, кажется, насмехается надо мной.

Защищает меня? Не думаю.

Мои лёгкие начинают гореть и раздуваться, я отталкиваюсь от машины и выныриваю на поверхность. Откашливаюсь, солнце светит в лицо, будто я никуда и не плавал.

Дышать.

Я дышу. Делаю глубокие судорожные вдохи и выхожу из воды на влажный песок пляжа. Оглядываюсь на покрытую зыбью поверхность.

Никто и никогда не узнает, что покоится под водой.

Никто этого не видит.

Но я-то знаю.

Знаю.

Знаю.

Знаю.

А Калла — нет.

Когда мы возвращаемся домой, Финн уже в постели. Около минуты я стою в дверях и наблюдаю за ним, как он беспокойно ворочается во сне и постанывает, а по его щеке размазана грязь.

Чем он занимался?

С волнением я вдруг понимаю, как это выяснить.

Я сворачиваюсь калачиком в своей комнате и просматриваю страницы его дневника. По неведомой причине я не могу заставиться себя прочесть много за один раз. Слова давят на меня, душат, ведь это такое вопиющее доказательство того, во что превратился разум Финна.

Почерк становится неровным, так же, как и его мыслительные процессы, закручиваясь спиралью. Неразборчивые нацарапанные слова тянутся вдоль страниц и больше не имеют никакого смысла.

Я с трудом сглатываю, сдерживая беспомощные слёзы, и пролистываю вперёд несколько страниц бессмыслицы. Но потом я вижу одну фразу. Фразу, от которой мои слёзы высыхают, а дыхание застывает на губах.

Тайны. Они есть у всех.

Я практически слышу эти слова из уст Деэра. Но почему он сказал это Финну?

Если бы на часах было не так поздно, я бы ворвалась к нему домой прямо сейчас и спросила. Но мне остаётся только ждать.

Я засыпаю с этой мыслью, затем принимаю душ и снова думаю об этом. Однако до сих пор не могу успокоиться. Поскольку здесь что-то не так.

Как только наступает подходящий час для визитов, я направляюсь к коттеджу Деэра. Когда он открывает дверь, на нём нет рубашки, и мне требуются огромные усилия, чтобы игнорировать это.

— Ты разговаривал с Финном в последнее время? — спрашиваю я без приветствия, не сводя с него глаз и не опуская их ниже его подбородка.

Он странно на меня смотрит.

— Нет, а что?

— Вчера вечером я читала его дневник, и он написал кое-что из того, что ты говорил. Дословно, Деэр.

Он приподнимает бровь.

— И что же это за мудрость?

— Я не шучу, — отрезаю я. — Он написал: «Тайны. Они есть у всех». Именно так ты мне сказал. Зачем бы тебе говорить с Финном о тайнах? Он рассказал тебе, что с ним происходит?

Деэр, кажется, совершенно сбит с толку и жестом приглашает меня войти. Я колеблюсь.

— Пожалуйста, — просит он. — Мне нужно надеть рубашку.

Я следую за ним в дом и жду на диване, пока он одевается. Когда он возвращается, то садится рядом со мной и берёт меня за руку.

— Ответ на твой вопрос — нет. Я не говорил с Финном ни о каких тайнах. Может, он подслушал наш разговор? По-моему, как-то раз мы обсуждали здесь тайны.

Возможно.

Что на самом деле имеет смысл. Финн умеет тихо и незаметно передвигаться.

Я расслабляюсь, плечи опускаются. Деэр пристально смотрит на меня.

— Ты действительно считаешь, что Финн вступил бы со мной в содержательную беседу? — Он глядит на меня с сомнением.

Я пожимаю плечами.

— Нет. Полагаю, нет. Я просто… расстроена. Он что-то скрывает. Ему становится хуже, но он не хочет обсуждать это со мной. В таком случае Финн никогда не сможет поехать в колледж один.

А это означает, что я тоже не смогу.

Из-за чего я чувствую панику, вину и подавленность одновременно.

— Я думал, ты этого хочешь, — напоминает Деэр. — Думал, ты хочешь поехать с ним.

— Хочу, — быстро отвечаю я, слишком быстро. — То есть, да, я хочу. Но в то же время, думаю, мне начала нравиться идея, что Финн хочет небольшой разлуки. Посчитала, что это даст мне шанс, быть может, на личную жизнь. С тобой, например.

Теперь я чувствую неловкость, смущение, стыд. Какая же я после этого сестра?

Деэр пальцем поднимает мой подбородок.

— Не вини себя за это, — говорит он мне. — У тебя тоже есть право на личную жизнь, ты же знаешь. И это не делает тебя плохим человеком.

Я киваю, не воспринимая его слова всерьёз.

Он смотрит на меня с улыбкой, и на секунду, всего на одну секунду, я чувствую, что всё хорошо.

— Давай сегодня выберемся отсюда.

Я тут же киваю.

— Хорошо. Куда?

Деэр глядит в окно в сторону океана.

— Туда. Где нас ничего не держит.

«Живи свободно».

— Хорошо, — соглашаюсь я.

Через пять минут мы уже сидим в лодке. Я — в коротком сарафане и обмазанная солнцезащитным кремом, а Деэр в тёмных джинсах и совсем без крема.

— Ты заработаешь рак кожи. — Я смотрю на него.

— Нет, — отвечает он.

Я не спорю, поскольку мне нравится вид его обнажённой груди и то, как перекатываются мышцы по его плечам при каждом движении. Я медлю по дороге к штурвалу, чтобы пробежаться пальцами по буквам его татуировки. Его кожа горячая под моими пальцами, и от этого трения я стискиваю зубы.

— Я хочу показать тебе новое место, — сообщаю ему, направляя лодку из залива в сторону небольшого каменного пирса вниз по пляжу. Чтобы добраться туда, требуется всего десять минут, и я подгоняю лодку к берегу, дабы мы могли сойти на сушу.

Я протягиваю руку Деэру, и он берет её, спускаясь рядом со мной. Мы прогуливаемся до края суши в форме пальца и останавливаемся там, где находился бы ноготь.

Деэр присаживается, я сажусь возле него, и мы вытягиваем ноги перед собой на камнях.

Нас окружают только вода и воздух. Мы здесь совершенно одни, нет никого, кто мог бы подслушать или наблюдать за нами, как за рыбками в аквариуме.

Солёный бриз раздувает волосы Деэра вокруг его лица, и я поворачиваюсь к нему.

— Я готова задать ещё один вопрос, — говорю я.

Он усмехается.

— Так скоро? Прошло всего несколько дней с момента последнего вопроса.

Я игнорирую его слова.

— Почему ты такой джентльмен?

В смысле, почему ты так решительно настроен сохранять дистанцию до тех пор, пока я не разберусь со своими проблемами?

Деэр смещает вес и скрещивает ноги в лодыжках.

— Так ты заметила.

Его тон насмешливый. Я закатываю глаза.

— Серьёзно. Почему ты пытаешься заставить меня делать что-то для моего же блага, хотя я этого делать не хочу? Всё ради того, чтобы оставаться джентльменом? Может, джентльменство слишком переоценено и давно устарело.

Он смеётся, прикрывая глаза от солнца длинными пальцами одной руки. Я смотрю на его серебряное кольцо, поблёскивающее на свету.

— Это не так, поверь мне. — Он произносит это так многозначительно, так странно.

Я приподнимаю бровь, и он вздыхает.

— Мой отчим, несмотря на всю свою утончённость и богатство, не был джентльменом за закрытыми дверями. Уже с самого раннего детства я решил, что всегда буду его противоположностью. Мама часто давала мне уроки о том, как должен вести себя джентльмен. Она говорила об этих качествах с таким… благоговением, что я знал, кем хочу быть. — Он замолкает. — Теперь ты будешь надо мной смеяться?

Он пристально смотрит на меня, линии его челюсти в этот момент такие застывшие, а глаза настороженные. И я ловлю себя на том, что мне хочется протянуть руку и погладить шероховатость его щетины.

— Нет, — отвечаю ему я. — Вовсе нет.

Потому что он заставил ту скрытую часть меня сострадать — материнское место, место, которое хочет защитить его от всего, даже если и от меня тоже.

— Что сделал твой отчим?

Мой вопрос скромен в своей простоте, и Деэр снова вздыхает.

— А ты сегодня действительно прожигаешь насквозь своими вопросами.

Я киваю, но не отступаю.

— Мой отчим, к сожалению, был очень похож на свою мать. Очень расчётливую контролирующую особу. Всё должно было быть именно так, как сказал он, а те, кто не подчинялся, подвергались жестокому наказанию.

Я с трудом сглатываю от вида замкнутого выражения на красивом лице Деэра.

— Насколько жестокому?

Он поворачивается и смотрит на меня, его чёрные глаза заглядывают в мою душу.

— Очень жестокому.

Моё сердце сжимается от боли в глазах Деэра. Он думает, что скрывает её, но это не так.

— И поскольку ты был непослушным, предположу, что тебя часто наказывали.

Он кивает и смотрит на море, а я беру его за руку и кручу его кольцо вокруг пальца.

— И никто не вмешивался? Ни твоя мама, ни бабушка?

Деэр удивлённо смотрит на меня.

— Она мне не родная бабушка. И, конечно же, она не стала бы вмешиваться. Она всегда была мной недовольна. И считала, я заслужил всё, что получил и даже больше. А моя мать… она не могла остановить его. Не могла противостоять им обоим. Они были неодолимой силой.

— Почему твоя мама не ушла от него? Если он был таким плохим? — нерешительно спрашиваю я.

— Это не всегда так просто, — устало отвечает он. — Куда бы она пошла? Ей некуда было идти.

Этот разговор становился мрачным, зловещим и пугающим. Я изучаю его лицо, все линии и углы, и крепче сжимаю его руку.

— Ну, теперь, когда твоя мама умерла, ты разорвал отношения с семьёй отчима. И слава богу. Сейчас ты здесь, в Америке, и они больше не могут причинить тебе вред.

Он прерывисто вздыхает, его тонкие пальцы переплетаются с моими.

— Разве?

Я начинаю отвечать, но он перебивает:

— Ты потратила большую часть своих вопросов, Кэл. Мне кажется, у тебя осталась всего парочка.

Я киваю, потому что он прав.

— У меня остался только один вопрос на сегодня, а последний приберегу на потом.

Волнение заставляет моё сердце биться быстрее, адреналин бурлит, бурлит и бурлит в венах, когда я смотрю на него, Адониса, сидящего рядом со мной. Сделай это. Сделай это. Всё в нём трогает моё сердце… его голос, его история, его уязвимость, которую он так старательно пытается скрыть. Всё это. Я хочу его. Всего его.

— Ты был таким джентльменом, — начинаю я прежде, чем теряю присутствие духа. — И это чертовски сексуально, признаю. Ты сексуальный. И красивый. И я хочу стать ближе к тебе, Деэр. Хочу этого больше всего на свете.

Деэр сглатывает. Я вижу, как движется его горло, вижу, как он сжимает ногу длинными пальцами.

— И? — нерешительно спрашивает он. — Какой у тебя вопрос? — Он вновь сглатывает.

— Будь со мной, — прошу я его. — Сегодня. Прямо сейчас. Здесь, где только мы вдвоём. Пожалуйста.

Деэр закрывает глаза, и его лицо заливают солнечные лучи.

— Это не вопрос, — мягко говорит он. Но его руки так крепко сжимают ноги, что белеют костяшки пальцев.

Я придвигаюсь ближе, ближе и ближе. Пока моё бедро не прижимается к его, и я расцепляю его пальцы, сжимающие голень. Опершись на наши переплетённые руки, целую его в шею, начиная от основания, и медленно и нежно прокладываю дорожку к его уху.

— Ты будешь со мной? Сегодня? — шепчу я ему на ухо. На этом последнем хриплом слове я отпускаю его руку и скольжу ладонью вдоль внутренней поверхности его бедра. Чувствую, как он твердеет под моими пальцами, пульсирует сквозь джинсы.

Он закрывает глаза, и я крепче сжимаю пальцы, усиливая хватку.

— Не надо, — шепчет Деэр. Его голос хриплый и такой сексуальный.

— Это не ответ, — говорю я, поглаживая его через джинсы. Волна женской энергии пронзает меня, приподнимая, толкая вперёд, пока мои собственные гормоны не взрываются и затуманивают мысли.

— Я хочу тебя, Деэр, — страстно говорю я ему, и вся логика и разум покидают меня. А потом целую его, прижимаясь к нему всем телом и погружая язык в его горячий рот. Деэр вытягивает руки и приподнимает меня, пока я не оказываюсь верхом на нём, и я чувствую его твёрдость, его упругость, прижимающуюся между моих ног.

Он твёрдый из-за меня.

Я с трудом сглатываю, вбирая его стон и проглатывая.

— Ты не знаешь, чего хочешь, — шепчет он в мою шею.

— Знаю, — тихо настаиваю я, покачиваясь на его коленях, прижимаясь своими бёдрами к его, создавая острое, восхитительное трение. — Я всегда хотела тебя.

Деэр отстраняется, его тёмные глаза из полуопущенных век горят желанием. Тепло наполняет меня, увлажняя мои трусики, и я теснее прижимаюсь к нему.

— Ты уверена?

— Да. — Мой ответ прост.

Зарычав, Деэр сгребает меня в охапку и уносит вниз по полуострову, туда, где мягкая почва. Он укладывает меня на землю, становясь на колени передо мной, великолепно освещённый со спины.

— Я не должен, — колеблется он.

— Должен, — говорю я, хватая и привлекая его к себе.

Его вес ощущается восхитительно и идеально, и его тело сливается с моим, будто мы одно целое, и мы переплетаемся вместе, отчаянно стремясь стать ближе.

Его язык находит мой, а пальцы исследуют моё тело, каждый сантиметр, каждое укромное местечко. Я выгибаюсь навстречу ему, когда он дотрагивается до меня там, где я жажду его больше всего.

— Пожалуйста, — тихо прошу я со срывающимся вздохом. Деэр улыбается мне в губы, зная, какое воздействие оказывает на меня, зная и обожая это.

Он наклоняется вперёд и прижимается лбом к моему лбу, и мы настолько близки, что я чувствую, как его дыхание смешивается с моим, а его руки творят абсолютное волшебство. Наслаждение накатывает на меня, подобно волнам на берег, и я лишаюсь всех осознанных мыслей, и инстинкт берёт верх.

Я дёргаю его джинсы, расстёгивая и стаскивая их, и вот он уже ничем не прикрытый в моей руке, длинный, толстый и обнажённый.

Я не могу дышать.

Не могу думать.

Я могу только двигаться.

Я скольжу рукой вдоль его длины, мягко, нежно, потом всё жёстче и жёстче.

Он толкается в меня, его глаза крепко зажмурены.

— Я ждал этого, — шепчет Деэр в мою шею, просовывая свою упругость между моих бёдер, всё ближе и ближе. — Так долго.

— Пожалуйста, — повторяю я, моя рука обхватывает Деэра за шею, притягивая его рот ближе, чтобы я могла вкусить его, вдохнуть. Он стягивает мой сарафан и смотрит на меня в лучах солнечного света, который выставляет напоказ каждый уголок моего тела его ищущим глазам.

— Ты прекрасна, — шепчет он, его глаза блестят на солнце. — Ты гораздо лучше, чем я того заслуживаю.

Деэр молча отстраняется на мгновение, и я протестую, но затем слышу шуршание обёртки, и он возвращается, погружаясь в меня, и я больше не могу думать.

Движения становятся размытыми очертаниями, очертания превращаются в краски, и всё, на что я способна, — это чувствовать.

Его руки, его рот, его кожу. Как он входит и выходит из меня, трение возносит меня на гребень волны, его пальцы быстрее приводят к наивысшей точке.

— Я… ты… боже, — с трудом выговариваю я, поскольку в этот момент в голову больше ничего не приходит.

Деэр слегка улыбается и скользит обратно в меня, простонав моё имя.

— Я хочу, чтобы ты узнала меня, — произносит он хриплой молитвой. — Хочу, чтобы ты узнала меня.

Теперь я знаю его так, как давно хотела. Близко и интимно, и я не могу поверить, что это наконец-то происходит, не могу поверить, что это настолько удивительно, что я не могу сосредоточиться, не могу сосредоточиться, не могу сосредоточиться.

Свет, солнце, море, запах Деэра, его пальцы, его руки.

Я крепко сжимаю его спину, где выведены слова «Живи свободно», и я никогда не чувствовала себя более свободной за всю свою жизнь.

А потом мой мир взрывается калейдоскопом цветов и огней.

Я обессилено цепляюсь за него, когда он наконец выгибается надо мной, стонет и произносит моё имя прерывистым шёпотом, прежде чем рухнуть на меня, его голова падает на мою грудь, а прекрасные руки ближе прижимают меня к себе.

Я даже не могу ответить. Ноги ватные, а голова идёт кругом. Но когда прихожу в себя, когда снова могу связно мыслить, а солнце тяжело повисает в небе, отбрасывая оранжевые и красные блики на воде, я кое-что вспоминаю. Нечто, что Деэр сказал в запале, те самые слова, которые я уже слышала в своих снах.

«Ты гораздо лучше, чем я того заслуживаю».

Мои припухшие губы приоткрываются, и я в изумлении смотрю на него, на лицо, которое так люблю, на губы, которые только что произнесли слова из моего сна.

Это невозможно.

И всё же это так.

— Ты… что-то, — мой голос срывается, и Деэр вопросительно смотрит на меня, улыбка всё ещё играет на его губах, как отголосок чего-то прекрасного.

Того, что теперь запятнано уродством.

Замешательством.

— Ты сказал, что я лучше, чем ты заслуживаешь, — дрожащим голосом начинаю я, не желая говорить правду, ибо правда прозвучит безумно. — Почему ты это сказал?

Он пожимает плечами.

— Потому что ты нежная, честная и красивая. Ты лучше, чем я того заслуживаю.

— Но почему? — настойчиво требую я ответа. — У тебя должна быть причина.

Он отрицательно мотает головой, всё ещё непонимающе глядя на меня.

— Это не имеет смысла, — говорю я ему.

— Иногда жизнь бессмысленна, Кэл, — это всё, что он говорит. Деэр убирает руку, и тепло покидает меня, пальцы мгновенно холодеют от морского бриза.

Теперь его черёд рассматривать меня, изучать на лёгком ветерке.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — нерешительно спрашивает он. — Ты… ты… ты кажешься другой.

Я качаю головой.

— Я всё та же. Просто… эти слова как-то выделяются для меня, как будто я слышала их раньше, словно ты говорил их раньше.

Если бы я не знала его лучше, то решила бы, что он побледнел. Деэр медленно качает головой с каким-то непонятным выражением на лице.

— А ты знаешь почему? — как-то странно спрашивает он, в его глазах необычный блеск, красивые губы плотно сжаты.

— Нет. А ты?

Он бросает на меня насмешливый взгляд.

— Откуда мне знать, что у тебя на уме? — уклончиво спрашивает он, но его выражение лица говорит о другом, и меня это нервирует.

— Как загадочно, — бормочу я.

Он снова качает головой.

— Я не пытаюсь казаться загадочным. Просто… я подумал… неважно. Тебе и так есть о чём беспокоиться.

— У всех есть тайны, — невыразительно произношу я, моё сердце цепенеет.

Он кивает.

— Да. Полагаю, так и есть.

Моя кровь превращается в лёд, на сердце тяжелеет, всё моё существо овладевает ужасом и предчувствием, когда всего какое-то мгновение назад переполняло восхитительной принадлежностью. Теперь это чувство разбито вдребезги от одного выражения на лице Деэра.

— И какие у тебя? — ровно спрашиваю я. — Тайны, я имею в виду. Какие они, Деэр? Ты что-то скрываешь, и я это знаю. Просто скажи мне.

Он печально отводит глаза, и это пугает меня ещё больше. Я жду, моё сердце учащённо бьётся в груди, отдаваясь в висках.

Он что-то скрывает.

— Я не могу тебе рассказать. Не сейчас. Сейчас неподходящее время. — Его голос бесстрастный, серьёзный.

— А настанет ли когда-нибудь подходящее время? — спрашиваю я.

Деэр пожимает плечами.

— Не знаю. Надеюсь.

Мне не нравится этот ответ.

— Мы только что… я… я доверилась тебе, — беспомощно говорю ему. — И знаю, что ты хранишь тайну, знаю, что она имеет отношение ко мне. Я не могу… не могу.

Я медленно спускаюсь по скользким камням и молча бреду обратно к лодке. В последнее время мне всё больше и больше кажется, что я сумасшедшая, словно схожу с ума, будто весь мир состоит из тайн, и я не имею ни малейшего понятия, как их разгадать.

Деэр следует за мной и поддерживает меня под руку, чтобы помочь забраться в лодку.

Между нами повисает напряжённая и гнетущая тишина, и я не знаю почему. Не знаю, почему у меня такое чувство, будто я стою на краю пропасти и если сделаю один шаг, то упаду.

Когда мы пересекаем середину залива, Деэр выпрямляется.

— Поплыли в твою маленькую бухту, — мягко предлагает он.

Он сидит на корпусе лодки, его обнажённая грудь мерцает в лучах гаснущего света, а глаза наполнены надеждой и уязвимостью, и я не могу сказать «нет».

Вместо этого я молча направляю руль в сторону бухты и сажаю лодку на песок. Не знаю почему, но я не хочу здесь оставаться. Мне нужно двигаться. Нужно подумать. Я должна постараться остаться в здравом уме, потому что чувствую, как распадаюсь на части.

Не знаю почему.

Всё, что я знаю… я внезапно чувствую себя потерянной.

Деэр держит меня за руку, пока мы идём по воде к защищённому маленькому морскому заливу, который я так люблю. Не говоря ни слова, я достаю небольшой мешочек с зажигалкой и развожу маленький костёр из прибитых к берегу поленьев.

Мы сидим друг напротив друга над озерцом прилива, окружённые фиолетовым свечением. Луна поднимается над кромкой воды, и это место кажется неземным, мирным и бесконечным.

— Ты мне доверяешь? — серьёзно спрашивает Деэр, его глаза в этот момент такие тёмные. Он убирает прядь волос мне за ухо. — Я имею в виду, по-настоящему доверяешь?

Меня озадачивает его неуверенность.

Пугает скрытый смысл слов.

Я протягиваю руку и прослеживаю контуры его лица, ямочку на подбородке, сильную челюсть, лоб.

— С чего бы мне не доверять? — наконец спрашиваю я. — Есть какая-то причина, по которой мне не следует этого делать?

— Это не ответ, — отзывается он.

— Тогда — да, — быстро говорю ему. — Я тебе доверяю.

Разве нет?

Он заглядывает в мои глаза, положив руки мне на колени.

— Ты бы всё ещё доверяла мне, если б я сказал, что хочу тебе всё рассказать. Что хочу раскрыть все свои секреты, всё, о чём ты размышляла… но не могу?

В его голосе слышится неподдельна тревога, лицо искажено болью, и я не могу понять причину этого.

— Ты серийный убийца? — спрашиваю я, пытаясь разрядить обстановку, но это не помогает. Выражение его лица не меняется.

— Нет. Но есть кое-что… что мне хочется рассказать, но я не могу.

Я опускаю руку, ошарашенная его взглядом.

— И что же это? — прямо спрашиваю я. — Просто расскажи мне. Расскажи мне всё, Деэр.

Но он не обращает внимания на мои слова.

— Ты веришь, когда я говорю, что люблю тебя? — вместо этого спрашивает он, проводя пальцем по моей щеке.

— Не знаю почему, но да. Я тебе верю.

Деэр выглядит удивлённым.

— Почему ты решила, что я могу не любить тебя?

Я пожимаю плечами. Потому что меня никто и никогда не любил.

Кроме родителей и Финна.

Но я этого не говорю.

Вместо этого я прямо смотрю ему в лицо.

— Ты пугаешь меня. Если ты меня любишь, то не должен бояться рассказать правду… какой бы она ни была. Скажи мне, Деэр.

Медля, он пристально смотрит на меня.

— Не могу. Она обо мне… о том, кто я. Ты не поймёшь.

Я пристально смотрю на него, моя спина в этот момент прямая, как сталь.

— А ты попробуй.

Он решительно качает головой.

— Не могу.

Отчаяние, какого я никогда раньше не испытывала, окутывает меня, будто облако. Я считала его своим якорем, но если он не может доверять мне достаточно, чтобы даже рассказать кто он такой, то я не могу доверить ему своё сердце.

Даже я понимаю, что моё сердце сейчас слишком хрупкое для такого.

— Этого недостаточно, — медленно говорю я, каждое слово даётся мне с трудом. Мне не хочется произносить это, но приходится. Я должна.

Я должна сделать то, что лучше для меня. Что разумно для меня.

— Для меня и так достаточно тайн… что бы там Финн ни скрывал. И его драмы. Я не могу принять того же и от тебя, Деэр. Просто не могу. Если ты не можешь рассказать мне, что с тобой происходит… то… — мой голос надламывается от боли, а глаза наполняются слезами.

Деэр не сдаётся. Он просто смотрит на меня, побуждая произнести это вслух. Брось мне вызов.

— Если я не могу рассказать тебе, что происходит, то что? — подталкивает он.

— То я не могу быть с тобой. Не могу, если ты недостаточно мне доверяешь, чтобы открыться мне.

Деэр вздыхает и берёт мою руку, его большой палец поглаживает мой, но я вырываю ладонь.

— Я серьёзно.

— Ты не понимаешь, — говорит мне Деэр резким голосом. — Я делаю это ради тебя. Чтобы защитить. Есть вещи, о которых ты не знаешь. Не можешь знать, не прямо сейчас. Я люблю тебя, Калла. Правда. Но ты должна доверять мне.

— Я доверяю только тем, кто честен со мной, — спокойно отвечаю я. — А ты не честен.

Как бы ни старалась, я не понимаю, как мы пришли от того удивительного дня к этому моменту всего за одно мгновение. Деэр выглядит таким же озадаченным, потрясённым и не уверенным, что делать дальше.

— Боже, я хочу быть честным с тобой, — говорит он мне, его голос острый, как лезвие. — Однако я не в лучшем положении, Калла. Ты не понимаешь.

— Я понимаю только одно, — отвечаю ему я, и моё сердце готово разорваться, — что я не могу сделать это прямо сейчас. Если ты когда-нибудь решишь, что готов на что-то большее со мной, что ты хочешь повзрослеть и быть честным, — приходи. А до тех пор оставь меня в покое.

Я встаю и иду вдоль пляжа, с каждым шагом борясь с желанием упасть на землю. Что я сейчас сделала? Я сошла с ума? Чувствую, что Деэр наблюдает за мной, чувствую его взгляд и против воли оглядываюсь.

Он не отрываясь смотрит на меня, и его взгляд разрывает меня на части. В его глазах боль, неприкрытая искренняя боль, и это всё, что я вижу. Она кружится в водовороте, а затем начинают вращаться звёзды, и вдруг уже завертелся весь мир.

Этого слишком много, чтобы я могла с ним справиться.

Любой бы сломался.

Сломалась и я.

Я лежу в своей постели.

Солнечный свет пробивается сквозь окна, заливая комнату светом. Я открываю глаза и вижу Финна, сидящего рядом с кроватью.

— Не слишком ли драматично? — спрашивает он, приподнимая бровь.

Я оглядываю комнату и обнаруживаю, что она пуста, за исключением меня и брата.

— Где Деэр? — быстро спрашиваю я. Финн отворачивается, пряча от меня свои мысли.

— Уехал, — просто отвечает он.

Уехал? Не сказав ни слова? И даже не объяснившись? Или что-то ещё? Знаю, я сама велела ему уйти, но всё же. Боже.

Мой живот скручивается в узел, будто зажатый в тиски.

— Папа внизу, готовит тебе завтрак.

— Я не хочу есть, — обижено говорю я, глядя в окно. Небо по-прежнему голубое, солнце по-прежнему светит… несмотря на то, что Деэр уехал.

— Ты в порядке? — наконец спрашивает Финн. — Ты потеряла сознание на пляже. Деэр принес тебя сюда, но как только папа узнал, что ты расстроилась во время вашей ссоры, заставил его уехать. Что случилось?

— Ничего, — бурчу я. — Я всего лишь окружена тайнами и безумием и не могу позволить и Деэру хранить секреты. Я хочу, чтобы он был здесь, хочу быть с ним, но я сойду с ума, если люди в моей жизни не начнут быть откровенными со мной.

Финн удивлённо смотрит на меня.

— Что ты хочешь этим сказать?

Я не моргаю.

— Думаю, ты знаешь.

Но прежде чем он успевает ответить, нас прерывает отец.

Он влетает в дверь, неся тосты и сок, как будто этот день не отличается от череды других.

— Доброе утро! — восклицает он, ставя поднос на мою подставку. — Рад, что ты проснулась.

Я холодно взираю на него.

— Ты прогнал Деэра.

Отец смотрит на меня, не двигаясь с места.

— Ты буквально потеряла сознание на пляже, — коротко отвечает мне папа. — Во время ссоры с ним.

— Моя личная жизнь — это моё дело, — напоминаю я ему. — Мне решать, кого прогонять. Не тебе.

Отец качает головой.

— Я решаю, кто может остаться в моём доме, — говорит он. — А у тебя и так достаточно поводов для стресса. Деэр понял. Он даже сам с этим согласился.

— Деэр согласился с тем, что ему не следует быть со мной? — с сомнением спрашиваю я. Выражение папиного лица слегка меняется.

— Не совсем. Он просто согласился, что ему не следовало находиться здесь прошлой ночью. Я позволю тебе самой решать, когда ты захочешь с ним поговорить в следующий раз. Но когда соберёшься, то должна убедиться, что готова. Эмоциональная связь с кем-то — это очень серьёзно, милая. Особенно когда твои эмоции такие хрупкие.

Я пропускаю мимо ушей его последние слова.

— Куда он отправился?

— Не знаю, — твёрдо отвечает отец, направляясь к двери. Он уходит, и я пялюсь в стену, борясь со жгучими слезами, навернувшимися на глаза.

— Я прогнала его, а он был единственным, помимо тебя и отца, кто когда-либо любил меня, — говорю я Финну, не глядя на него. Брат выглядит взволнованным, испуганным и грустным.

— Ещё была мама, — нерешительно вставляет он.

— Она мертва, — говорю я ледяным тоном.

Он не может с этим поспорить.

— Я хочу побыть одна, — наконец говорю я. Наедине со своими мыслями, наедине со своей болью. Потому что я отдала ему себя, а он покинул меня. Я прогнала его, а он принял это и ушёл.

Финн вздрагивает и удивлённо смотрит на меня. Потому что раньше у меня никогда не возникало желания побыть одной.

— Ты уверена?

Я киваю.

— Хорошо, — наконец соглашается он. — Но если я тебе понадоблюсь, то я прямо по коридору.

Он неохотно выскальзывает за дверь, напоследок бросив взгляд через плечо, но я не зову его обратно. Вместо этого повыше натягиваю одеяло и смотрю на океан, на лодки на горизонте. Хотела бы я, чтобы одна из них могла забрать меня и отвезти к Деэру.

Может, он и скрывает что-то от меня, но боль на его лице была неподдельной.

Он любит меня.

Я должна верить в это, несмотря ни на что.

Это то, что «якорит» меня.

Я закрываю глаза и засыпаю.

А когда просыпаюсь, то обнаруживаю медальон Финна со святым Михаилом на ночном столике. Он оставил его мне, поскольку, очевидно, именно я нуждаюсь в нём. Кроме того, я осознаю, что уже вечер. Я проспала весь день.

Нерешительно свешиваю ноги с кровати и сажусь за рабочий стол, открывая ноутбук.

И набираю в поисковике «Адэр ДюБри».

Я несколько удивлена, так как, во-первых, появляется тонна результатов, и во-вторых, я делаю это только сейчас.

Нерешительно прокручиваю результаты.

Похоже, его семья, или вернее, его приёмная семья, в Англии очень богата. Она принадлежит к потомственной денежной аристократии, и все Сэвиджи[22] (это их фамилия) поступают в Кембриджский университет. Деэр сам там учился и окончил в прошлом году.

Здесь куча его фотографий… с различных вечеринок, с разными женщинами под ручку с ним. Статьи называют его разочарованием для главы семейства Сэвиджей из-за своего распущенного поведения, неспособности остепениться, отказа подчиняться правилам. А размах его вечеринок сравним с вечеринками принца Гарри.

Это что, шутка?

Из какой же он семьи, если сайты со светской хроникой настолько заинтересованы им?

Он живёт в каком-то имении под названием «Уитли» со своей бабушкой.

Элеонор Сэвидж.

Вдова, у неё было двое детей — Лаура Сэвидж и Ричард Сэвидж Второй, оба покойные.

Ещё у неё трое внуков, но упомянут только один. Приёмный внук Адэр ДюБри.

Я рассматриваю фотографию Элеонор. Даже на фото её губы плотно сжаты в неодобрении, будто она всё время чем-то недовольна, и ей ничем нельзя угодить. Неудивительно, что Деэр её не любит. Неудивительно, что он самопровозглашённый изгой.

Я читаю статью с его интервью после того, как он с отличием окончил Кембридж. В нём Деэр сказал, что уезжает в Америку на какое-то время. Это было в начале года, осенью.

Так что получается, он был здесь с осени, и только сейчас, встретившись со мной, начал искать жильё?

Как странно.

Я снова просматриваю его фотографии. Деэр окружён пьяными женщинами, красивыми женщинами. Все с длинными загорелыми ногами и белокурыми волосами. На одной из них он обнимает девушку, держа бокал в руке и легкомысленно поднимая его в сторону камеры. Его глаза смотрят в объектив… чёрные, чёрные, чёрные, как ночь.

Чёрные, как всё, что я когда-либо видела.

Чернее моей печали.

Я сдерживаю слёзы, потому что уже скучаю по нему. Потому что отдала ему своё тело. Потому что не хочу, чтобы он фотографировался с какой-то блондинкой, потому что он мой. Потому что он что-то скрывает от меня, и я всё равно хочу его. Значит ли это, что я слабая?

Я подавляю крик и поднимаю телефон.

Быстро пишу ему сообщение, хотя до этого никогда не писала. Раньше у меня не было в этом нужды… он жил в тридцати метрах от моего дома. Но теперь он уехал.

Я скучаю по тебе. Даже если у тебя есть тайны.

Кладу телефон на стол и залезаю обратно в кровать.

Не знаю, как долго я сплю, знаю только, что, когда открываю глаза, снова рассвело. Финн сидит в моём кресле и с беспокойством наблюдает за мной. Он бледен, его тощие руку сцеплены на коленях.

— Тебе нужно поесть, — говорит он.

Я отворачиваюсь.

— Мне не хочется.

— Ты проспала два дня, — отмечает он. Это удивляет меня, но я не подаю виду. — Хотя бы попей.

Финн протягивает мне стакан воды. Я тянусь за ним, делаю два глотка, а затем ложусь обратно.

— Уходи, Финн.

Он изучает меня, его голубые глаза смотрят оценивающе.

— Знаешь, если ты пытаешься продемонстрировать папе, что он прав, то это верный способ, — замечает он. — Ты ведёшь себя как сумасшедшая… на лицо все признаки глубокой депрессии. Этого ты добиваешься?

— Надо быть сумасшедшим, чтобы знать, что такое сумасшествие, — бормочу я и чувствую себя виноватой, когда Финн вздрагивает. Меня пронзает боль раскаяния.

— Прости, — быстро говорю я. — Я не это имела в виду.

Он пожимает плечами, делая вид, что эти слова не причинили ему боль.

— Всё в порядке. Это всего лишь правда. Прямо сейчас ты ведёшь себя как сумасшедшая. Если папа ошибается, и тебе действительно будет лучше с Деэром, то вставай с постели и действуй. Покажи им, Калла.

Он грустно и с вызовом смотрит на меня, и в этот момент я ненавижу его за то, что он такой логичный.

За то, что он абсолютно прав.

— Я всё ещё чувствую усталость, — жалобно отвечаю я. Мне хочется остаться здесь, где не имеет значения, что я одинока. Где меня ничто не трогает. Ни смерть мамы, ни безумие Финна, и больше всего — отсутствие Деэра.

Финн качает головой.

— Я загляну к тебе позже.

Я смотрю ему вслед, а затем хватаю телефон.

Новых сообщений нет.

Деэр так и не ответил.

Я закрываю глаза.

— Вставай.

Открываю глаза, и снова темно.

Понятия не имею, как долго я пробыла в постели, но предполагаю, прошёл ещё день. Или двенадцать часов. Или двенадцать лет. Кто знает и кого это волнует?

Я смотрю на Финна.

— Хватит, Калла. Ты сильнее этого. Может, тебе плевать, но мне — нет. Ты нужна мне. Мне нужно, чтобы ты встала, нужно, чтобы ты была сильной. Можешь поспать ночь, если хочешь, но утром мне нужно, чтобы ты вытащила свою задницу из постели и перестала себя жалеть.

Он суровый, решительный и по-братски заботливый.

Мои глаза наполняются слезами, и я закрываю их.

Слышу, как он, вздыхая, уходит и закрывает за собой дверь.

Я сижу в кресле в комнате сестры и наблюдаю, как она спит. Смотрю на слёзы, струящиеся по её лицу, на её мокрые и спутанные волосы.

Жалкое зрелище.

Её боль причиняет боль мне.

ИсправьЭтоИсправьЭтоИсправьЭто, твердят голоса.

Не могу. В этом-то всё и дело. Я не могу это исправить.

Она хрупкая, напуганная и одинокая, а теперь ещё и сломленная.

Он сломал её.

Нахмурившись, я поднимаю её телефон, чтобы убедиться, что он ей больше не писал. Я уже удалил его предыдущее сообщение: жалкое «я тоже по тебе скучаю».

Да пошёл он.

Пошли они все, кто хочет причинить ей боль.

Я не могу спасти её, если она продолжит страдать.

Но таков мир. Он безобразен и жесток, и вот как я это исправлю. Ответ приходит ко мне совершенно отчётливо. Мир слишком болезненный. Есть только один способ остановить это: исправить.

Исправь это.

Так я и сделаю.

Так я и сделаю.

Исправлю.

Считайте, что уже исправил.

Я говорю это голосам, и, кажется, их это успокаивает, потому что они замолкают на какое-то время, когда я склоняюсь и целую сестру в лоб, а затем заползаю в кровать позади неё.

Есть способ. Только один Только один Только один.

Исправить это.

Комнату заливает солнечный свет, и я просыпаюсь, чувствуя себя… снова живой.

Не знаю, по какой причине.

Может, из-за негодования Финна, его мольбы, требований вытащить утром мою задницу из кровати.

Не знаю, что именно помогло, что пробилось сквозь мою жалость к себе, но вот я сижу на краю постели.

Сейчас время обеда, и я встаю.

По дому разносится запах еды, прохожу по коридору и нахожу отца с Финном на кухне.

Сажусь за стол, не говоря ни слова. Я не расчесала волосы и не оделась. Но они оба делают вид, что ничего не замечают.

Финн накладывает мне тарелку и пододвигает её через стол.

— Тебе лучше? — осторожно интересуется он.

Я киваю, глядя на еду, и закидываю в рот ложку.

— Ты пробыла в постели четыре дня, — добавляет он, не сводя с меня глаз.

— Четыре? — Я поднимаю глаза и встречаюсь с ним взглядом, а затем поворачиваюсь к отцу. Папа кивает, старательно сохраняя бесстрастное выражение.

Я снова опускаю глаза.

— Я сильно устала. — И замолкаю, замечая, насколько бескровными выглядят мои руки, держащие вилку. Бледные, тощие, вялые. Мне действительно нужно взбодриться. Подышать свежим воздухом. Перестать быть жалкой. Но сначала…

— Деэр звонил? — Я не могу не спросить.

Они молчат, потом папа кивает.

— И? — Я слышу надежду в своём голосе и ненавижу это.

— И ничего, — твёрдо отвечает он. — Просто интересовался, как у тебя дела. Ты не готова к встрече с ним, Калла. За последнюю пару месяцев ты через многое прошла. Тебе нужно сосредоточиться на себе, а не на Деэре.

Меня пронзает боль, и я отворачиваюсь, смотрю в окно, на пустой гостевой домик Деэра.

Они не понимают. Именно он держал мою голову на плаву эти последние несколько недель. Не знаю, почему я так сильно от него завишу, но я просто завишу. Вот только я прогнала его, поскольку, очевидно, я сумасшедшая.

Я отправляю в рот вторую ложку.

— Спасибо за еду, — говорю Финну. Он кивает.

Я жую и глотаю, стараясь не смотреть на отца. Всё ещё злюсь на него.

Я настолько зла, что лёгкие горят, а горло сжимается.

В рот отправляется третья ложка. Когда я жую, мне кажется, что во рту опилки, и мне ни за что не удастся их проглотить, потому что горло слишком сильно горит, а я не могу дышать.

Какого чёрта?

В замешательстве я смотрю на тарелку. Польская колбаска, квашеная капуста, яблоки… и орехи пекан.

Орехи пекан.

Мои руки тотчас подлетают к горлу, поскольку после трёх ложек оно уже отекло и не пропускает воздух.

Я хриплю, пытаясь вдохнуть. В груди распространяется жар, а все сосуды в лёгких начинают расширяться. Я чувствую, как каждый из них пульсирует в моей грудной клетке, растягивается, набухает.

— Пап, — удаётся прохрипеть мне, вставая со стула. Он бросается вперёд, чтобы подхватить меня, и я падаю в его объятия, пытаясь дышать онемевшими лёгкими.

Я втягиваю воздух, но он не проходит. Воздух не может попасть в отёкшие ткани моего горла. Будто тиски, стягивающиеся и сжимающиеся.

Я — рыба, выброшенная из воды, и всё вокруг превращается в шум, но я не могу разобрать слов. Свет размывается в одно огромное пятно, и в голову пробивается одна единственная мысль, прежде чем всё исчезает.

Кто-то только что меня отравил.

Ещё даже не открыв глаза, я уже знаю, где нахожусь. И знаю почему.

Кто-то накормил меня орехами.

Кто-то.

Финн.

Это знание ошеломляет меня, и поэтому я просто сосредотачиваюсь на том, где нахожусь.

Я узнаю стерильный медицинский запах больницы. Прислушиваюсь с закрытыми глазами, различая резиновый скрип обуви медсестёр, гудки аппаратов, тихое бормотание в коридоре.

У меня в носу трубка. Кислород. Комната вращается, и я фокусируюсь на ней.

Сосредоточься, Калла.

Открываю глаза, и комната вращается. Я снова фокусирую взгляд.

— Калла?

Папин голос тихий и спокойный. Не поворачивая головы, нахожу его глазами сидящим в углу на стуле и с беспокойством наблюдающим за мной.

— Я не умерла?

Он улыбается.

— Нет. Слава богу.

Мои воспоминания смутные.

— Там были орехи, — припоминаю я, — в моей тарелке.

Отец съёживается.

— Да. Прости, Калла. Я не заметил…

— Как давно я здесь? — спрашиваю я. Мой голос скрипучий, в горле саднит. По опыту знаю, что им, скорее всего, пришлось запихивать мне дыхательную трубку.

— Около четырёх часов. Мы вызвали «скорую». Ты всё время пробыла без сознания. Теперь с тобой всё будет хорошо. К завтрашнему дню ты будешь как новенькая, но врачи хотят оставить тебя на ночь, чтобы понаблюдать.

Я киваю.

Чувствую тяжесть, сонливость, заторможенность.

— Что со мной не так? — медленно выговариваю я.

— Тебе дали успокоительное, — нерешительно отвечает отец. Его взгляд сосредоточен на моём лице, словно он боится, что я сорвусь с катушек. Такое уже было?

— Где Финн?

Отец отводит глаза.

— Он не может здесь находиться, дорогая.

— Почему?

Отец вздыхает и снова переводит взгляд на меня.

— Ты знаешь почему, Калла.

Я закрываю глаза. Потому что Финн знает о моей аллергии на орехи. Он знал и всё равно дал их мне.

Это его вариант моего спасения? Спасения от чего? Печали? Сначала он хотел убить меня, а потом себя?

Боль проходит через меня, медленно, а потом быстрее, а потом невыносимо, словно волна.

— Мне нужно его увидеть, — говорю я, слова вызывают резь в лёгких.

— Нет. — Голос отца твёрд.

Я сворачиваюсь калачиком на боку, глядя вдаль, на облака, проплывающие над парковкой.

— Где он? — спрашиваю, не глядя на отца. Он не отвечает, и у меня мурашки бегут по спине.

— Это я виновата, — говорю я и поворачиваюсь так, чтобы смотреть ему в глаза. — Не Финн. Это всё моя вина. Я читала его дневник, знала, что он ускользает, и мне следовало рассказать тебе, но я не сделала этого. Он хочет спасти меня от боли, пап. Он не пытался причинить мне вред. Это не его вина, а моя.

Мой голос приобретает неровные, отчаянные нотки, и папа поглаживает мою руку.

— Успокойся, милая. Всё будет хорошо.

— Нет, — настаиваю я пронзительным голосом. — Не наказывай Финна. Не клади его в больницу, пап. Это я виновата. А не он. Не он.

Я уже практически кричу, извиваясь на кровати и пытаясь встать, но папа, умоляя, удерживает меня на месте. Прежде чем я осознаю, входят медсёстры, по двое с каждой стороны. Одна из них вводит что-то в капельницу, и всё моё беспокойство ускользает. Мой гнев затухает, исчезает разочарование.

— Пожалуйста, позвони Деэру, — шепчу я. — Пожалуйста.

А затем проваливаюсь в темноту.

— Отпустите меня! — кричу я, извиваясь, чтобы увернуться от медсестёр. — Я не причинял ей вреда! Нет! Я просто должен был ей помочь. Разве вы не понимаете?

Никто не понимает и никому нет дела. Они просто обматывают мои запястья резиновыми лентами и прикрепляют их к кровати.

Я всхлипываю в подушку, а затем кусаю её. Я бы никогда не навредил Калле.

Никогда.

Я делаю всё это ради неё.

— Отпустите меня, — умоляю. — Я не могу оставить её одну. Пожалуйста. Я буду хорошо себя вести. Я буду хорошо себя вести!

Но они не обращают на меня внимания, и, когда я поднимаю глаза, то вижу папино лицо, прильнувшее к стеклу.

Я зову его, но он не отвечает. В действительности, его лицо ускользает и не возвращается.

— Вернись, — шепчу я.

Но он не возвращается.

На моих глазах выступают горячие слёзы, когда я думаю о сестре, свернувшейся калачиком где-то в этой больнице, одинокой, напуганной и считающей, что я пытался убить её.

Я бы никогда. Так ведь?

ТыПыталсяТыПыталсяТыПытался. РазвеНеПомнишь? Голоса хохочут надо мной, шипят и визжат. ТыПыталсяТыПытался.

Нет.

Я не мог.

Но мои руки привязаны к кровати, и с этим не поспоришь.

Я накормил её орехами. И этого так же не опровергнешь.

Я закрываю глаза, чтобы не слышать причитаний в своей голове, пытаясь отгородиться от них.

СестроубийцаСестроубийцаСестробийца. ТыНастоящийМонстр. Монстр. МыКонтролируемТебя МыКонтролируемТебя.

Монстр.

Когда я открываю глаза, то мой взгляд тут же наталкивается на Деэра, сидящего возле меня.

Он развалился в кресле, глаза закрыты, а руки вцепились в подлокотники. Он высокий, стройный и гибкий. Он красив и мрачен, и он здесь.

Деэр здесь.

Я делаю глубокий вдох и моргаю, чтобы убедиться, что мне не померещилось.

Он всё ещё тут.

— Деэр. — Мой шёпот хриплый и болезненный. Я понимаю, что он не услышит меня, но он слышит. Его глаза распахиваются, и взгляд встречается с моим.

А затем он соскакивает со стула и становится на колени возле моей кровати, его лоб прижимается к моему.

— Кэл, — произносит Деэр, его губы слегка касаются моей кожи. — Слава богу.

— Как ты здесь оказался? — в замешательстве спрашиваю я. — Неужели папа…

Деэр кивает.

— Ты попросила его позвонить мне, и он это сделал.

Хвала ему. Меня захлёстывает волна благодарности.

— Где он? С Финном?

— Не знаю, — отвечает Деэр. — Я сказал ему, что посижу с тобой, пока он не вернётся.

Я закрываю глаза и вдыхаю его мускусный запах.

— Не оставляй меня, — говорю ему. — Пожалуйста. Ты пообещал однажды, помнишь?

Деэр кивает.

— Да. И я не оставлю. Не прогоняй меня снова.

Я киваю. Не буду.

Он поглаживает мою руку, его пальцы гладкие.

— Что ты помнишь, Кэл?

— Финн наложил мне тарелку еды, — говорю я. — Я съела три ложки, а затем поняла, что там были орехи. Орехи пекан.

Деэр зажмуривается.

— Тебе повезло оказаться здесь, — говорит он не открывая глаз. — Твой папа сказал, что даже один орешек мог убить тебя. Ты едва дотянула до реанимации.

— Но я же дотянула, — напоминаю ему. — Сейчас я здесь. Пожалуйста, не позволяй им запереть Финна. Он не хотел мне навредить. Я знаю, он не хотел. Он бы никогда…

Но Деэр выпрямляется и принимается раскачиваться на пятках.

— Я не знаю, что они собираются делать, — неопределённо говорит он. — Это не мне решать.

Я закрываю глаза, грудь раздирает боль.

— Может, ты был прав. Может, мне действительно нужно уехать отсюда. Быть может, я для него опора… или, возможно, наоборот, лишь причина беспокойства. Финн ненавидит, что я грущу о маме. Возможно, он просто хотел положить конец моему горю. Если я уеду, то он сможет сосредоточиться на себе… а не на мне.

— А ты бы могла сосредоточиться на себе, — добавляет Деэр.

Я открываю глаза и смотрю на его лицо, такое уставшее, такое осунувшееся. Протягиваю руку и касаюсь его, мой синий больничный браслет сползает на предплечье. Когда я так похудела? Мои руки такие тощие.

— Я доверяю тебе, — неожиданно выпаливаю я. — Я верю, что ты расскажешь мне о себе, когда будешь готов.

Деэр вздрагивает.

— Дело не в моей готовности. Просто… я не могу добавить ещё к твоему бремени, Кэл. После этого, разве ты не видишь?

Это. Моё бремя. Мой брат пытается меня убить.

Неужели это никогда не кончится?

— Прости меня за всё это, — тихо говорю я, глядя в его усталое лицо. — Мне жаль, что моя жизнь — сплошное безумие.

Он обводит комнату взглядом и содрогается.

— Ты чуть не умерла, Калла.

— Я справляюсь, — встаю я на защиту себя и Финна. — Я нужна Финну. И я с этим справляюсь.

— Правда? — Деэр приподнимает бровь. Я отвожу взгляд.

— Его дневник лежит в моей спальне. И как только выберусь отсюда, я должна дочитать его. Я просто чувствую, что это ключ. Я должна прочитать его до конца.

Деэр смотрит на меня тёмным, как ночь, взглядом.

— Ты уверена?

Я киваю.

— Абсолютно. Я читала его отрывками, но пришло время его закончить. Не знаешь, когда меня отпустят?

Деэр качает головой.

— Понятия не имею. Кажется, они сказали, возможно, утром. В зависимости от того, как ты будешь себя чувствовать. Вчера вечером ты была очень расстроена.

— Конечно, я была расстроена! — вскидываюсь я. — Они собираются запереть моего брата.

Деэр смотрит на меня с сочувствием.

— Делай сегодня то, что они говорят, и я уверен, утром тебя отпустят.

Я киваю, и он берёт меня за руку.

— А что, если я решу, что хочу пораньше уехать в Бёркли? — спрашиваю его, прежде чем заснуть.

Он сжимает мои пальцы.

— Тогда я поеду с тобой.

— А если я захочу остаться здесь?

— Тогда я останусь с тобой.

— Несмотря ни на что?

— Несмотря ни на что.

Это всё, что мне нужно услышать. Меня наполняет спокойствие, и я засыпаю. А утром меня отпускают домой.

— Я хочу поехать с Деэром, — говорю я отцу.

Папа смотрит на меня печальным взглядом, но в то же время и смиренным.

— Хорошо.

— И если Деэр вновь захочет арендовать гостевой домик, я хочу, чтобы ты ему позволил.

Он кивает.

— Что-нибудь ещё? — Его голос надламывается.

— Да. Я люблю тебя. — Я обнимаю его за шею, потому что, хоть он и вмешался туда, куда не должен был, он сделал это из-за любви ко мне. Когда он отстраняется, его глаза затуманены слезами.

— Тогда езжайте. Я буду дома чуть позже.

— Могу я перед отъездом увидеться с Финном?

Он смотрит на меня с сожалением.

— Боюсь, что нет.

Я киваю, в горле образуется ком.

— Ты приедешь домой с ним?

— Постараюсь, — обещает он.

Для меня этого достаточно.

Деэр провожает меня из больницы к своему байку и вручает мне мой шлем. Я обхватываю его за талию, и мы едем с ветерком.

Свобода никогда ещё не ощущалась настолько прекрасно.

«Живи свободно». Теперь я понимаю эту фразу лучше, чем когда-либо.

Когда мы приезжаем домой, Деэр медлит.

— Я хочу остаться рядом с тобой, пока ты будешь читать дневник. Ты не против?

Он выглядит таким нерешительным и милым, мешкая на нижней ступеньке крыльца. Мне неловко, что он считает меня настолько хрупкой, но всё же киваю.

— Не против.

Он следует за мной в мою комнату и садится за стол, а я сворачиваюсь калачиком на кровати.

— Просто представь, что меня здесь нет, — советует он.

Я качаю головой, но именно так и поступаю.

Я игнорирую сексуального британского сердцееда, сидящего в полуметре от меня, и вместо этого сосредотачиваюсь на спасении брата.

Для этого я погружаюсь в его дневник. Мне осталось прочитать всего четверть. Я начинаю бегло просматривать страницы, и слова извиваются туда и обратно между здравомыслием и безумием.

Этот бред продолжается несколько листов, с картинками, фразами и словами, пока я не натыкаюсь на одну единственную страницу. На ней мы с Финном сидим на вершине утёса. Финн швыряет свой медальон за обрыв.

— Защити её от меня, — шепчу я, и по моим венам струится ледяная вода. — Финн знал, что сделает что-то со мной. И боялся этого. Он всё время пытался отдать мне свой медальон со святым Михаилом, чтобы защитить меня. А я постоянно возвращала его обратно.

Смотрю на Деэра, и чувствую слабость и шок.

— Он знал, что причинит мне боль. Но ничего не мог с собой поделать.

Во взгляде Деэра отражается буря эмоций.

— Поэтому он дал тебе орехи, чтобы защитить?

Я киваю, и это знание пронзает в самое сердце.

— Финн никогда бы не причинил мне вреда. Он всего лишь хотел мне помочь. И это, похоже, единственное, что пришло ему на ум.

— Ты разгадала его тайну? — Деэр задаёт вопрос с волнением.

Я качаю головой.

— Нет. Финн продолжает ссылаться на неё. Он пишет: «я должен защитить свою тайну». Но не говорит, что это.

Деэр открывает рот, чтобы заговорить, но его перебивает громкий, яростный голос Финна, раздающийся от двери:

— Что ты делаешь с моим дневником? — требует он, его кожа бледная, а голубые глаза ещё больше потускнели. Однако выражение лица яростное, взбешённое. — Ты сказала, что не смогла найти мой дневник, Калла. Он всё это время был у тебя? Ты прятала его от меня?

Я начинаю заикаться, пытаясь придумать ответ, но он не даёт мне сказать.

— Это чушь собачья, Калла! — рявкает Финн. — Я убивался от чувства вины и пытался выяснить, как помочь тебе, а ты всё это время действовала за моей спиной!

Он стоит неподвижно, такой разъярённый, что его трясёт.

— Хочешь узнать мой секрет? — спрашивает Финн уже с ледяным спокойствием.

Я испугано киваю.

— Тогда иди и выясни.

Он резко разворачивается и вылетает из комнаты, проносится вниз по лестнице и выбегает за дверь. Мгновение я испытываю замешательство, а затем вскакиваю на ноги. И слышу, как Деэр следует за мной по пятам, когда спешу за братом.

Я несусь по тропинкам, карабкаюсь вверх по дорожке, чувствуя сестру прямо позади себя. И не останавливаюсь, пока не добираюсь до скал, потому что — боже! — я должен положить этому конец. Я больше не могу это делать. Не могу скрывать. Она должна знать Она должна знать Она должна знать.

Я больше не могу это выносить.

Она должна знать.

— Финн! — зовёт Калла. Медленно оборачиваюсь и с трудом выдерживаю выражение лица Каллы. В нём столько боли, и я тому причина.

Это я виноват.

Это я виноват.

Это я виноват.

— Я не хотел причинить тебе боль, Кэл, — тихо говорю я, и каждое слово болью отдаётся в сердце. — Я просто больше не могу это выносить. Голоса… они звучат громче моего собственного. Они говорят мне, что делать, и я не могу заглушить их. Я не хочу, чтобы тебе было больно. И не хочу, чтобы было больно мне. Ты часть меня, а я — часть тебя, и мы не должны страдать.

Калла замирает, подняв руку, потому что слышит отчаяние в моём голосе.

— Эта тайна убивает меня, Кэл, — говорю ей. Мой голос отчаянный, ломкий и жалкий. — Я не могу этого вынести. Это нечестно по отношению к тебе, и это несправедливо по отношению ко мне.

— Какая у тебя тайна, Финн? — осторожно спрашивает она, стараясь не приближаться ко мне. — Ты можешь отойти от края и рассказать мне?

Я смеюсь истерическим смехом, словно обезумевшая гиена.

Я помешался помешался помешался.

Я стал помешанным.

— Ты ещё не устала повторять мне, чтобы я отошёл от обрыва? — вопрошаю я. — Нет? Разве ты ещё не устала балансировать на этих скалах и бояться, что мы перевалимся через край. Потому что я устал. Это не жизнь, Калла. Это не жизнь. Любовь сильнее смерти, Кэл, а это не жизнь.

Она шумно дышит, и я слышу, как Деэр подходит к ней сзади, но он следует её примеру и не произносит ни слова.

— Это и есть жизнь, — говорит она. — Это жизнь, ведь я люблю тебя. Ради тебя я сделаю всё что угодно. Ты часть меня, а я — часть тебя, и именно так и должно быть. Пожалуйста, боже, пожалуйста… не делай этого, Финн! Не делай этого!

Она начинает плакать, дрожа на ветру от слёз, но я ощущаю такое облегчение, какое не испытывал целую вечность. Недели. Месяцы.

— Всё будет хорошо, Калла, — уверяю её. — Скоро всё закончится.

Я улыбаюсь и поднимаю лицо к небу.

Солнце приятно согревает кожу.

Тепло = Жизнь.

— Нет! — кричит Калла, бросаясь ко мне, но я делаю шаг назад.

— Не приближайся, — велю ей. — Или я сделаю это прямо сейчас.

— Зачем ты это делаешь? — всхлипывает она, её огненно-рыжие волосы развеваются на ветру. — Почему, Финн?

— Потому что всё должно происходить по порядку, — отвечаю ей как можно спокойнее, но получается, будто я кричу. — Ты двигалась в неправильной последовательности. Мне пришлось заставить тебя. Вот как я заставляю тебя. Моя тайна. Я помогаю тебе, ты просто этого не видишь.

— Какая у тебя тайна? — кричит она, слёзы капают ей на нос, рот, рубашку. — Расскажи мне, и я помогу тебе, Финн. Спаси меня, и я спасу тебя, помнишь? Позволь мне спасти тебя!

Она рыдает, и я вместе с ней, и я уже больше не могу отличить нас друг от друга.

СделайЭтоСделайЭтоСделайЭто! — напевают голоса. — ПрыгайПрыгайПрыгайПрыгай. Покажи ей покажи ей покажи ей.

— Заткнитесь! — кричу я, закрывая уши. — Я пытался, Калла. Я пытался. Но больше не могу. Даже ради тебя.

Я мысленно представляю свой список, поскольку это единственное, что заглушает голоса. Это чистая страница, без единого пятнышка или помарки. Я старательно записываю в уме слова, а затем зачёркиваю их, потому что собираюсь выполнить этот пункт. Наконец-то.

Закончить всё сейчас.

— Я люблю тебя, — говорю я сестре. И делаю шаг назад.

— Нее-е-т!

Резкий крик прорывается сквозь мою сосредоточенность, и я замираю на краю, ветер обдувает меня со всех сторон, поскольку голос принадлежит не Калле. А Деэру.

В замешательстве я поднимаю глаза и вижу Деэра, стоящего как раз на том месте, где только что находилась Калла.

Вокруг моих плеч развеваются рыжие волосы, а края обуви балансируют на краю.

Розовые кеды.

Они же должны быть чёрными.

— Калла, отойди от края, — умоляет Деэр. — Пожалуйста.

Калла, отойди от края.

Какого чёрта?

Я таращусь на Деэра, с трудом удерживая равновесие, и в безумных обрывках мыслей пытаюсь разобраться в происходящем. Кусочки разлетаются, кружатся и снова сходятся вместе, образуя частично связанные мысли. Но даже несмотря на всё это, мне становится ясно одно.

Финна здесь нет.

Я стою на краю, где только что был Финн. В панике и замешательстве я резко разворачиваюсь, ища глазами брата, но уже в глубине души кое-что понимая.

Я наконец-то знаю тайну Финна.

Его здесь нет.

И никогда не было.

Растерянная и напуганная, я в панике смотрю на Деэра, ветер треплет мои волосы вокруг лица.

Нет. Это неправильно. Этого не может быть.

Образы, воспоминания и картинки проносятся в моей голове с молниеносной скоростью, складываясь вместе, распадаясь, образуя коллаж, а потом ещё один, и ещё.

Воспоминания.

Моя жизнь.

Всё.

Я изо всех сил пытаюсь подобрать слова, но не могу и вместо этого начинаю рыдать, отступая от края и опускаясь на землю. Деэр обнимает меня за плечи и тянет в безопасное место.

— Я сумасшедшая, — слышу я свой плачущий голос, цепляясь за Деэра.

Его голос хриплый и спокойный.

— Нет, — не соглашается он. — Ты не сумасшедшая.

— Где Финн? — мой голос срывается, поскольку в глубине души я знаю, где Финн. Знаю сердцем, знаю это в душе. Всё это время я скрывала от себя.

Деэр остаётся молчаливым, его большие руки поглаживают меня по спине, призывая успокоиться.

Я должна знать. Должна увидеть.

Вырвавшись из объятий Деэра, я вскакиваю на ноги и бросаюсь к дому. Распахиваю двери и бегу по тёмному дому, перепрыгивая через две ступени за раз, пока не оказываюсь перед дверью спальни Финна.

Я смотрю на деревянную поверхность, на её текстуру, на углубления, на ручку. Мне не хочется открывать её, потому что я знаю, что за ней найду.

Но я должна. Должна это увидеть.

Наклонившись, я поворачиваю ручку.

Дверь со скрипом отворяется, открывая взору то, что сердцем знала, я найду.

Пустую комнату.

Кровать стоит всё там же, аккуратно застелённая. Постеры Финна по-прежнему висят на стене — группы «Quid Quo Pro» и «The Cure». Его чёрные конверсы стоят возле двери, будто он собирается их снова надеть, но это не так. Грязное бельё всё ещё лежит в корзине. Книги расставлены на полках. Любимая подушка всё так же ждёт Финна, его компакт-диски, телефон. Все его вещи.

Но он не вернётся.

Рука Деэра ложится мне на спину, утешая. Я ничего не чувствую.

Я вхожу и сажусь на кровать, прислушиваясь к брату.

Ни звука.

Я обхватываю руками колени, и волна за волной ко мне возвращаются воспоминания.

Моя реальность не была реальной.

— Финн погиб вместе с мамой, — вслух произношу я, и от боли переворачиваются сердце, кости, душа. Мысленно я вижу образы, мелькающие вместе, образуя сцены.

Я вижу, как он садится в свой красный автомобиль. Машину, которую мы никогда не делили, ведь у каждого из нас была своя.

— Финн собирался на концерт «Quid Pro Quo». Он спускался с горы, направляясь туда, когда я позвонила маме. Она как раз пересекла центральную линию на пути в гору. Мама спешила, потому что опаздывала, и столкнулась с ним лоб в лоб на повороте.

Я не могу вынести боли.

Она ослепляет меня, оглушает, превращая всё в рёв.

Я не могу слышать. Не могу видеть.

— Мама ехала слишком быстро, — безжизненным голосом продолжаю я, а мои воспоминания, словно фильм, разворачиваются в голове. — Она отвлеклась, потому что разговаривала со мной по телефону. Я убила маму и брата. Финна. Боже.

Моя голова падает на руки.

Эта боль сильнее, чем я ожидала, сильнее, чем я когда-либо думала, что смогу вынести. В голове проносятся вспышки образов Финна… когда мы были маленькими. Как резвились в океане. Как Финн звал меня, когда мы играли в прятки, как он звал меня, когда был напуган. И как той ночью, когда он заглянул в гостиную перед уходом… последний раз, когда я видела его живым.

Увидимся позже, Кэл. Ты уверена, что не хочешь пойти?

— Я не пошла с ним, — шепчу я, слова режут горло. — Он собирался идти с другом из его группы, а я не поехала с ним. Потому что хотела… я хотела… тебя.

Я знала Деэра ещё тогда.

Знала его много месяцев. Этого не может быть. Что происходит? Я сошла с ума? Неужели я лишилась рассудка?

Деэр крепко держит меня, давая мне выплакаться, отчаянно пытаясь оградить меня от боли.

Он не может.

Он больше не может оградить меня от боли.

— Я хотел остаться в похоронном доме, чтобы ты могла видеться со мной, чтобы мы могли побыть наедине.

Моё сердце бешено колотится, когда образ Деэра мелькает в воспоминаниях. Его улыбка, его лицо, его руки. Я смотрю на его руки, на серебряное кольцо.

— Это я подарила тебе это кольцо на День святого Валентина, — вспоминаю я.

Он кивает.

— Ты… я… мы были вместе некоторое время. Мы были… той ночью… я отпустила брата на концерт одного, потому что хотела побыть с тобой наедине.

Боже, я чудовище.

Боже, я сумасшедшая.

Я смотрю на него.

— Что со мной происходит?

Чувствую себя ошеломлённой, растерянной, потерянной.

Деэр сглатывает.

— Твой разум пытался защитить себя. Ты испытала огромную потерю. Чувствовала себя виноватой, когда на самом деле это было не так. Всё это оказалось слишком для тебя. На следующий день после их гибели ты проснулась и подумала, что Финн всё ещё жив; на самом деле были моменты, когда ты считала себя Финном. Врачи сказали, что тебе нужно выйти из этого состояния самостоятельно, что попытки вернуть тебя в реальность сделают только хуже.

— Значит, все согласились, — с ужасом осознаю я. — Я сумасшедшая. Я сошла с ума и даже не поняла этого.

Тёмные глаза Деэра встречаются с моими.

— Нет, ты не сумасшедшая, — твёрдо и решительно говорит он. — У тебя было психическое расстройство, потому что твоя реальность оказалась слишком невыносимой. Они назвали это ПТСР[23] и диссоциативной амнезией. Ты не сумасшедшая.

— Вот почему ты не мог быть со мной, — медленно осознаю я, складывая все кусочки воедино. — Потому что я сумасшедшая и не помнила тебя. Как же я могла забыть такой большой отрезок своей жизни? Не понимаю, почему ты остался со мной. Ведь я настолько чокнутая.

Я вновь плачу, или всё ещё, поскольку, может быть, я никогда не переставала, а Деэр крепко прижимает меня к своей груди.

— Я люблю тебя, Калла. Ты забыла меня, потому что чувствовала себя слишком виноватой. Потому что считала, что это твоя вина. И думала, что не заслуживаешь чего-то хорошего.

— Может быть, я и не заслуживаю, — горько плачу я, зажмуриваясь, но когда я это делаю, то вижу только лицо брата.

— Заслуживаешь, — твёрдо говорит Деэр. Я открываю глаза и смотрю на него. — Ты любишь меня, Калла. А я люблю тебя.

Я помню, когда он впервые сказал мне эти слова — несколько месяцев назад, но воспоминания смутные. Они неясные и далёкие, словно я пытаюсь выудить их из мутной воды.

— Я не могу вспомнить всего, — говорю я в отчаянии. — Мои воспоминания о тебе… их не так много.

Деэр кивает.

— Врачи сказали, они будут возвращаться в несколько этапов. Сначала я… пытался держаться подальше, но это было слишком трудно, да и ты не делала никаких успехов. Мы решили, что я повторно войду в твою жизнь как незнакомец, чтобы понаблюдать, пробудит ли это твою память.

Я чувствую себя такой глупой… такой сумасшедшей.

— Ты инсценировал нашу первую встречу? В больнице?

Деэр пристально смотрит на меня, его взгляд совершенно невозмутимый.

— Ага.

— Вот почему было такое чувство, будто я тебя знаю, — медленно осознаю я. — Вот почему ты показался мне знакомым, и почему меня тянуло к тебе с самого начала. — Дежавю, сны.

— Ты даже не представляешь, как это было тяжело, — говорит он мне. — Притворяться, что я тебя не знаю.

Я тяжело сглатываю, потому что могу только вообразить, и потому что всё это, вся эта сложная схема — моя вина. И тут мне приходит в голову нечто ужасное.

— Орехи пекан, — выдыхаю я, широко раскрыв глаза от ужаса. — Финн не скармливал их мне. Я накормила ими себя сама. Больница… я была там не для того, чтобы навестить Финна… я была там из-за себя. Они наблюдали за мной… чтобы узнать, не попытаюсь ли я снова навредить себе.

Деэр ничего не говорит, но его молчание говорит само за себя.

Я оглядываю комнату — пустую, пустую комнату.

— Мой брат умер. — Слова горчат на языке.

Деэр молчит, лишь крепче прижимает меня к себе.

— Ты всё это время знал. — Мои слова резкие.

Деэр смотрит на меня.

— Я не мог тебе рассказать. Врачи говорили, что ты должна сама вспомнить.

— Я такая глупая. — Слёзы текут по моим щекам, и я вытираю их, не обращая внимания на колотящееся сердце, потому что оно слишком сильно болит. — Я сошла с ума.

— Нет.

— Ты пытаешься убедить себя или меня? — с болью спрашиваю я.

— Тебя, — решительно отвечает он.

Я смотрю в окна: на дождь, на скалы. Ветер, дождь, глина… картинка размывается из-за моих слёз, и всё становится красным, потому что красный = опасность.

Моя потеря огромна.

Мой брат.

Боль.

Всё красное.

— С момента нашего рождения мы были Калла и Финн, — безучастно говорю я Деэру. — Кто я теперь?

Деэр прижимает меня к себе, не обращая внимания на погоду, не обращая внимания ни на что, кроме меня.

— Я — одна половинка целого. Финн — моя другая половинка. Что мне теперь делать без него?

Рыдания царапают рёбра, разрезая их, заставляя кровоточить, потому что я теперь красная. И никогда не стану снова зелёной.

— Я не знаю, — беспомощно признаётся Деэр. — Мне хочется сказать тебе, что всё будет хорошо. Я могу сказать тебе, что сделаю всё, что в моих силах. Но, думаю… только время…

— Не говори мне, что время залечит все раны, — резко перебиваю я. — Это ложь.

— Знаю, — легко соглашается он. — Но со временем ты сможешь с этим справиться. Вот и всё. Боль уменьшится, и твои воспоминания будут держать тебя на плаву. Вот что я знаю.

— Он хотел спасения… от собственного разума, я имею в виду. — Я пытаюсь заставить своё сердце онеметь, но знаю, что сейчас это опасно. Я больше не могу прятаться. Я должна это прочувствовать, несмотря на всю ужасную боль. — В своём дневнике… он снова и снова просил его спасти. Он просил меня спасти его. — Я заглядываю в глаза Деэра. — Я не смогла спасти его, Деэр.

Деэр не отводит взгляда.

— Не в твоих силах было спасти его, Калла. Он умер не от психического заболевания. Он погиб в автомобильной аварии. Ты ничего не могла сделать, чтобы спасти его.

— За исключением того, что мне не следовало звонить маме во время грозы. Это спасло бы их обоих.

Деэр хватает меня за руки, заставляя посмотреть на него.

— Что просто неправда, и ты это знаешь. Когда приходит время, оно просто приходит. Не мы решаем. Решает Господь.

Я опустошена внутри. Я слышу слова Деэра, но не могу их прочувствовать.

— Мне нужно отдохнуть, — решаю я, сворачиваясь калачиком на кровати брата. Закрываю глаза, отгораживаясь от реальности, ища утешения в темноте. Деэр не спорит. Он просто ложится позади меня, крепко обнимая.

— Тебе не обязательно оставаться.

— Обязательно. — Его слова решительны. — Твоего папы здесь нет, и я не оставлю тебя одну. Я не оставлю тебя снова, и точка.

Слёзы струятся по моим щекам, и я продолжаю зажмуриваться.

Я поворачиваюсь к Деэру, вдыхая его запах, слушая, как бьётся его сердце, — сильное, громкое и настоящее. Он жив, и я тоже.

А Финн — нет.

— Не знаю, как переживу это, — шепчу я.

Деэр целует меня в макушку, его дыхание не громче шёпота.

— День за днём.

Я смотрю на него воспалёнными красными глазами.

— С тобой?

Он кивает.

— Со мной.

Меня переполняет боль, и я делаю единственное, что в моих силах.

Я засыпаю.

И вижу сны.

Потому что всё это время мои сны были воспоминаниями.

— Он умер, милая.

Я пялюсь в стену, сжимая в руке телефон. Я всё ждала и ждала звонка Финна, ожидая услышать его голос, ожидая, что с ним всё будет в порядке. Деэр обнимает меня за плечи, поддерживая.

Папа смотрит на меня, в его бледно-голубых глазах, в точности как у Финна, потрясение.

— Калла?

Я поворачиваю к нему голову, но один лишь его вид заставляет всё казаться слишком реальным, поэтому я просто закрываю глаза.

Я не могу это сделать.

— Калла, они нашли машину. В бухте. Он сорвался с обрыва… твою маму обнаружили в овраге, но автомобиль Финна слетел в противоположном направлении. Вниз со скалы в воду.

Нет.

Он не мог.

— Нет, — уверенно произношу я, потерянно глядя на отца. — На нём был его медальон. Он был под защитой.

Мой отец, самый сильный из известных мне людей, отворачивается, и его плечи сотрясаются. Через несколько минут он поворачивается обратно.

— Я хочу посмотреть, — опустошённо говорю я. — Если это правда, мне нужно увидеть.

Папа тут же качает головой, положив руку мне на плечо.

— Нет.

— Да.

Я не жду, когда он согласится, просто выскакиваю из дома, сбегаю вниз по ступенькам и спускаюсь по дорожкам к пляжу. Я слышу за спиной голос Деэра, но не останавливаюсь. Повсюду пожарные, полицейские, полицейские ограждения и врачи скорой помощи, и один из них пытается остановить меня.

— Мисс, нет, — говорит он, его голос серьёзен, на лице ужас. — Вам туда нельзя.

Но я вырываюсь, потому что вижу Финна.

Я вижу его красный разбитый автомобиль, который они уже достали из воды.

Я вижу кого-то, распростёртого на песке, кого-то, накрытого простынёй.

Я спокойно иду в сторону этого «кого-то», поскольку, хотя это и автомобиль Финна, это не может быть он. Не может быть, потому что Финн мой близнец и потому что я не почувствовала, что это произошло. Я бы знала, так ведь?

Деэр зовёт меня сквозь густой туман, но я не отвечаю.

Я делаю шаг.

Потом ещё один.

Потом ещё.

А затем я опускаюсь на колени на песок возле простыни.

Мои пальцы дрожат.

Сердце трепещет.

И я отдёргиваю белую ткань.

Он одет в джинсы и рубашку на пуговицах — одежду для концерта. Он бледный, он худой, он длинный. Он хрупкий, он холодный, он мёртвый.

Он — это Финн.

Я не могу дышать, держа его влажную руку, склоняясь над ним и плача, пытаясь дышать и говорить.

Совсем не похоже, что он попал в аварию. У него синяк на лбу, и на этом всё. Просто он такой бледный, очень-очень бледный.

— Пожалуйста, — умоляю его. — Нет. Не сегодня. Нет.

Я раскачиваюсь и чувствую на себе чьи-то руки, но стряхиваю их, потому что это же Финн. А мы — Калла и Финн. Он — часть меня, а я — часть его, и это не может происходить на самом деле.

Я так сильно плачу, что начинает болеть в груди, а в горле саднить, и я задыхаюсь.

— Я люблю тебя, — говорю ему, когда снова обретаю способность дышать. — Прости, что меня не было с тобой рядом. Прости, что не смогла спасти тебя. Прости. Прости.

Я всё ещё плачу, когда чьи-то большие руки обхватывают мои плечи и приподнимают с земли, привлекая в сильные объятия.

— Тише, Калла, — бормочет папа. — Всё будет хорошо. Он знал, что ты любила его.

— Знал? — резко спрашиваю я, отстраняясь, чтобы посмотреть на отца. — Финн хотел, чтобы я поехала с ним, а я заставила его идти одного. А теперь он мёртв. Я позвонила маме, и они оба мертвы.

Папа снова привлекает меня в свои объятия и похлопывает по спине с нежностью, о существовании которой я даже не подозревала.

— Это не твоя вина, — говорит он между моими рыданиями. — Он знал, что ты любила его, милая. Все знали. И твоя мама тоже.

Мама. Я подавляю очередной всхлип.

Этого не может происходить.

Этого не может происходить.

Это не моя жизнь.

Я стряхиваю отцовские руки и безжизненно плетусь обратно по тропинкам, мимо спасателей, мимо полиции, мимо всех, чей пристальный взгляд провожает меня. Я иду прямиком в комнату Финна и падаю на его кровать.

Краешком глаза я замечаю его дневник.

Я беру его, читаю знакомый почерк, написанный руками, которые я так люблю.

Хорошо.

Хорошо, Финн.

Я закрываю глаза, потому что завтра, когда проснусь, я обнаружу, что это был всего лишь сон. Просто кошмар. Так и будет.

Сон приходит быстро, и когда я проснусь, то спасу Финна.

Я резко просыпаюсь, воспоминания о той ночи настолько яркие, настолько ужасные, настолько парализующие.

Мою комнату заливает солнечный свет, делая видимым каждый угол, каждый пустой угол.

По мне проходит дрожь, и я вылезаю из постели, выглядывая в окно. Деэр с отцом сидят внизу на крыльце, о чём-то серьёзно беседуя.

Я набрасываю одежду, выскальзываю через заднюю дверь и шагаю в сторону дороги. Когда начинается дождь, я натягиваю капюшон, но продолжаю идти.

Мне нужно кое-куда попасть.

Я ускоряю шаг до бега, пока не добираюсь до креста и лент.

Задыхаясь, я стою на обочине, глядя вниз в овраг, на сломанные деревья, на чёрные отметины и изогнутые ветки.

Здесь умерла моя мама.

Но я всегда это знала.

Повернувшись, перехожу на другую сторону дороги с видом на океан.

Всё живое на этой стороне тоже сломано. Папоротники, кусты и деревья. Они изломаны и согнуты, но всё ещё живы. Они буйно растут на склоне горы, возвращаясь из края пропасти.

Viridem.

Зелёный.

Он по-прежнему здесь, а Финн — нет.

Его автомобиль слетел вниз со склона этой горы и упал в воду.

Глядя вниз, на зеркальную поверхность, никогда не подумаешь, что там погиб Финн. Но я знаю. Теперь я это знаю.

И это слишком для меня.

Это слишком.

Я опускаюсь на землю и подтягиваю колени к груди, закрыв глаза и чувствуя, как под веками собираются горячие слёзы. Сосредоточившись изо всех сил, я представляю лицо Финна. Представляю, как он сидит рядом со мной прямо сейчас.

— Привет, Кэл, — сказал бы он. — А ты знаешь, что из-за неразборчивого почерка врачей каждый год погибают более двух тысяч человек, и всё потому, что покупают не те лекарства?

Я печально качаю головой.

— Нет.

Он самодовольно кивает, чувствуя превосходство из-за знания странных фактов о смерти.

— Это правда.

— Но тебя убило не это.

Мой голос безжизненный, и я понимаю, что говорю вслух. Но мне плевать.

Воображаемый Финн пожимает плечами.

— Нет. Но все одинаково мертвы, независимо от причины.

— Я не готова, Финн, — еле слышно говорю я. — Ты не можешь уйти.

Моё тело подобно льду, а нервы — словно дерево. Он улыбается мне, той прежней улыбкой, которую я так люблю, от которой загораются его бледно-голубые глаза.

— Я ничего не мог поделать, Кэл, — серьёзно говорит он. — Но тебе придётся смириться с этим. Ты должна двигаться дальше.

— Куда? — просто спрашиваю его. — Я не могу никуда уехать без тебя.

Боль в моём голосе, словно острый скальпель, пронзает меня насквозь.

— Тебе придётся, — отвечает Финн. — У тебя нет выбора, Калла. Ты должна.

— Калла?

Голос раздаётся позади меня со стороны дороги. Через минуту рядом садится Деэр и смотрит на море.

— С кем ты разговаривала? — спрашивает он, изо всех сил стараясь скрыть беспокойство.

— С Финном, — честно отвечаю ему. — Но не волнуйся. Я знаю, что он ненастоящий. Просто… ты не понимаешь, каково это. Он часть меня, Деэр. И его просто не стало. Даже не представляю, как мне с этим жить.

Мой голос срывается, и я плачу и чувствую себя слабой. Но ничего не могу с этим поделать. Слёзы просто текут, и текут, и текут.

Деэр привлекает меня к своей груди и бережно прижимает, защищая от мира, от моей собственной печали.

— Давай вернёмся в дом, — предлагает он. — Тебе не нужно здесь находиться.

Здесь, где погиб мой брат.

Я киваю, соглашаясь, уступая, поскольку правда заключается в том, что я не знаю, где должна быть. Больше не знаю.

Я позволяю Деэру отвести меня домой и приготовить для меня обед, и сидеть со мной на крыльце, пока не приходит время для ужина. И именно так проходит моя жизнь следующие несколько дней.

Я всё делаю на автомате и ощущаю себя деревом, а Деэр с отцом ждут, когда я вновь вернусь в мир живых.

На четвёртый день я снова вижу сон.

Мне снится, что мы с Финном гуляем по тропинкам, занимаемся йогой на скалах, плаваем в океане, ловим крабов. Эти сны всегда о нас с Финном, ведь его больше нет в моей реальности. Он умер. Но в моих снах он жив.

В моих снах он всегда рядом со мной.

А потом, когда я просыпаюсь, когда оглядываю все те места, где мы с ним были, его нигде нет.

Он умер.

Сегодня, когда я просыпаюсь, в кресле Финна меня ждёт Деэр. Сейчас только утро, но он выглядит невероятно элегантным и повседневным в облегающей одежде, вытянувшись на солнце.

— Не думаю, что смогу остаться здесь, — говорю я, мой голос хриплый со сна и резкий от воспоминаний. — Куда бы я ни пошла… всё напоминает.

Деэр кивает.

— Понимаю.

— Что мне делать? — шепчу я.

Он качает головой.

— Я не могу решать за тебя.

— Я не хочу оставлять Финна, — произношу дрожащим голосом. Но Деэр снова качает головой.

— Финна здесь нет, Калла-Лилия.

Я сглатываю, потому что его действительно нет.

— Это так странно, — задумчиво размышляю я. — Я всё время думала, что Финн пытается убедить меня сходить на кладбище, чтобы попрощаться с мамой. Но в действительности это мой собственный разум пытался заставить меня увидеть реальность, не так ли?

Деэр смотрит на меня с сочувствием.

— Не знаю. Может быть.

— Мне нужно попрощаться с ними обоими, — говорю ему. — Но сегодня я не могу. Мне нужна хотя бы минута, чтобы всё обдумать.

— Бери столько времени, сколько нужно, — понимающе говорит Деэр. — Не спеши. Мы будем двигаться так медленно, как ты захочешь.

Он притягивает меня к себе, и я прижимаюсь лбом к его груди, а он поглаживает меня по спине.

Мои ладони горят, и я отстраняюсь, рассматривая их.

На них волдыри, красноватые и шелушащиеся, уже на стадии заживления. Я даже не замечала их до сих пор, хотя очевидно, что они у меня уже давно.

— Ты колола дрова, — поясняет Деэр, и я съёживаюсь. Съёживаюсь, ведь я знаю почему.

— Это была работа Финна, — вслух произношу я. — Должно быть… я считала себя Финном. И что папе понадобятся дрова, когда мы уедем в колледж.

Деэр согласно кивает, и я до сих пор не могу понять, почему он остался со мной. В моей голове полнейший сумбур.

— Как будто мой разум был канатом, который распадался и распускался, пока не остался висеть лишь на одном волоске.

Деэр качает головой и снова привлекает меня к себе.

— Тебе нужно было время, чтобы осознать случившееся. Вот и всё.

— Я всё ещё не готова. — Мой голос срывается при мысли о том, что мне придётся жить дальше без Финна.

— Я знаю.

Проходит ещё четыре дня, прежде чем я снова поднимаю эту тему. Четыре дня отец с Деэром наблюдают за мной, ища признаки, что я тронулась умом; четыре дня дождя, сна и тишины.

Четыре дня траура.

Четыре дня это висело надо мной, пока однажды утром я не дошла до предела.

— Я должна сделать это сегодня, — решаю я за завтраком. Деэр тут же поднимается.

— Хорошо.

По дороге на кладбище я еду на заднем сиденье его байка, прижавшись лицом к его сильной спине. Я закрываю глаза и вдыхаю свежий воздух, впитывая солнечный свет, ощущая тепло.

Тепло = Жизнь.

Мы останавливаемся возле ворот, и Деэр заглушает мотор в знак уважения к священному месту захоронения.

— Так странно, — говорю я ему, пока мы бредём по ухоженной территории, обходя надгробные камни. — Я помнила мамины похороны, но совсем ничего о похоронах Финна. Они проходили одновременно, но мой разум заблокировал всё, что связано с Финном. Но теперь я вспомнила. Ты был там. Я видела. Ты стоял позади всех.

В тот момент я даже не помнила его. Боже.

Деэр сжимает мою руку, и мы направляемся прямо в конец кладбища, прямиком к белым мраморным надгробиям, расчерчивающим границы земли.

Сначала я смотрю на мамин камень, поскольку хоть это и мучительно, но всё же проще.

Лаура Прайс. Опускаясь на колени, я прослеживаю пальцем контуры её имени.

— Прости, мам, — шепчу я. — Мне очень жаль, что я позвонила. Мне так жаль, что ты ответила. Пожалуйста, прости меня. Я люблю тебя. Я люблю тебя.

Я оставляю на пальцах поцелуй и прижимаю их к камню, а потом делаю самое трудное, что мне когда-либо приходилось делать.

Я поворачиваюсь и прощаюсь с братом.

Моим Финном.

Мемориальный камень Финна белый и светится в лучах послеполуденного солнца. Надпись на нём вызывает у меня слёзы, потому что я сразу же узнаю её… она очень похожа на ту, что вырезал Марк Твен на надгробии своей дочери.

Слова на камне Финна размываются, когда на глаза снова наворачиваются слёзы, а может, они и не переставали идти.

Спокойной ночи, милый Финн. Спокойной ночи, спокойной ночи.

Я плачу по тысяче причин, и одна из них — мой папа. Должно быть, он всё же обращал на меня внимание все эти годы, потому что однажды я поделилась с ним, какой душераздирающей и прекрасной мне кажется эта эпитафия. И когда пришло время выбирать надгробный камень для Финна, я не была в состоянии помочь.

Но папа помнил, и это прекрасно.

Это именно то, что выбрала бы для брата я.

Я опускаюсь на землю, не заботясь о том, что она грязная и мокрая, и провожу пальцами по строчкам.

Спокойной ночи, милый Финн.

Он был милым. И хорошим, и добрым, и смешным. Он был блестящим, остроумным и проницательным. Он был моим братом, лучшим другом, половинкой моей души. Он был всем этим и даже больше. Он был больше, чем другие когда-либо знали или когда-нибудь узнали бы. Потому что лишь мне одной посчастливилось по-настоящему узнать его.

— Я скучаю по тебе, — шепчу я. — Боже, я так по тебе скучаю.

Я припадаю к прохладному мрамору и говорю с братом. Я разговариваю с ним так, будто он сидит прямо здесь рядом со мной. Я рассказываю ему об отце, Деэре и своём душевном расстройстве.

— Как видишь, я тоже сумасшедшая, — говорю ему. — А я всегда считала, что должна беспокоиться о тебе.

Чувствую, как Деэр вздыхает позади меня, потому что знаю: он хочет мне сказать, что я не сумасшедшая, но не прерывает. Деэр просто стоит в стороне и даёт мне сделать то, что необходимо.

— Думаю, мне придётся уехать, — сообщаю Финну. — Мне не хочется оставлять тебя, но на самом деле тебя здесь нет, и я не могу остаться. Не сейчас. Это слишком тяжело. Понимаешь?

Его холодный мраморный камень остаётся безмолвным, и я прижимаюсь к нему щекой, отчаянно желая, чтобы Финн оказался здесь.

Но его нет.

Я вытираю слёзы, как вдруг вижу это.

Я вздрагиваю, напрягаюсь и наблюдаю.

Неподалёку парит стрекоза.

Большая и блестящая, зеленовато-голубые крылья которой переливаются в лучах заходящего солнца. Она бесстрашно наблюдает за мной, повиснув в воздухе, её великолепные крылья часто трепещут. Кажется, она здесь ради меня, поскольку она не делает попыток улететь. Просто ждёт, наблюдая за мной.

Моё сердце грохочет, и я потрясённо застываю.

— Финн, — выдыхаю.

Я не настолько безумна, чтобы поверить, будто это насекомое — Финн. Однако я достаточно чокнутая, чтобы думать, будто Финн где-то здесь, и что он послал стрекозу как знак.

С ним всё хорошо.

Меня вдруг окутывает странным покоем, чем-то эфемерным и потусторонним, и, по ощущениям, всё же реальным.

Финн приносит мне утешение, как и всегда.

— Я люблю тебя, — шепчу. — Я всегда буду любить тебя.

Солнечный свет падает на стрекозу, и становится похоже, будто она мне подмигивает. Я улыбаюсь сквозь слёзы, и стрекоза улетает. Я наблюдаю, как она летит, и покой, который окутал меня, распространяется внутрь — к сердцу.

Мне всё ещё больно, но впервые за неделю я ощущаю умиротворение, спокойствие, надежду.

Воздух вокруг меня кажется каким-то благоговейным и даже священным, и я не решаюсь пошевелиться, подняться, сделать шаг. Но я должна, потому что знаю: это самое важное. В этом и смысл, именно ради этого Финн был здесь.

Чтобы заставить меня двигаться вперёд.

Чтобы показать мне, что с ним всё хорошо, что со мной всё хорошо, и дальше мне нужно идти без него.

Это страшно, ведь я никогда раньше не жила без него. Но в то же время я знаю, что не одинока.

Я поднимаю взгляд на Деэра.

— Это было по-настоящему, правда?

Он смотрит на меня в замешательстве.

— Стрекоза. Ты её видел?

Он кивает.

— Да, а что?

— Всё дело в… истории. — И я рассказываю ему историю, которую, как мне казалось, мне рассказал Финн, ту самую, что на самом деле я прочла в его дневнике. О стрекозе. И рае. И мире.

Когда я заканчиваю, глаза Деэра расширяются.

— Думаешь, это был Финн? — серьёзно спрашиваю я.

Деэр качает головой.

— Не знаю. Но это был знак. От Бога ли, от Финна, или твоей мамы. Но это был знак. Я верю в это, Калла.

Я не сумасшедшая.

Я улыбаюсь и закрываю глаза, впитывая тепло.

Именно здесь, на солнце я против воли впервые после смерти Финна чувствую себя спокойно. Это удивительное чувство, и я боюсь пошевелиться, опасаясь, что оно исчезнет.

Но когда вновь открываю глаза, оно всё ещё здесь.

Я всё ещё тёплая.

Я всё ещё живая.

И со мной Деэр. Он улыбается и протягивает руку, чтобы помочь мне встать. Я поднимаюсь на ноги, а потом снова смотрю на имя брата.

Спокойной ночи, милый Финн.

— Я люблю тебя, Финн, — говорю ему, наклоняясь и целуя вершину камня. — До свидания.

Мы проходим через кладбищенские арки, но прежде чем снова забраться на мотоцикл, я останавливаюсь, глядя на самое красивое лицо в мире.

— Это был ты, — тихо говорю ему. — Ты вернул меня. Ты дал мне реальность. Ты привязал меня, вдохновил, любил. Я думала, ты сломаешь меня, но это только потому, что я не понимала. Всё это время ты пытался мне помочь.

Деэр притягивает меня к себе и нежно целует.

— Я люблю тебя, Калла.

— Знаю. — И я действительно знаю. Впервые за многие месяцы. Я вижу это. И я этому верю.

Я забираюсь на мотоцикл позади Деэра, прижимаясь щекой к его спине.

Под моими ладонями бьётся его сердце, трепещущее, сильное и живое.

Я тоже должна жить.

У меня есть причина, и эта причина — тёплая, живая и она сидит прямо передо мной.

Мы поднимаемся в гору, и солнце согревает мне спину.

Я сижу с дневником брата на коленях, свернувшись калачиком на его кровати. Именно здесь я чувствую его сильнее всего — здесь, среди его вещей. Это приносит мне утешение.

Я раскрываю потрёпанную книгу и перелистываю страницы, пока не нахожу то, что ищу… несколько последних записей. У меня кровь стынет в жилах, когда я смотрю на слова… сумасшедший, безумный бред заполняет страницы.

Почерк мой.

— Я думала, что я — это он, — бормочу. — Но вот тут в самом конце его дневник стал моим.

Деэр сидит рядом со мной, с трепетом относясь к пространству брата. Он знает, для меня оно священно, особенно сейчас.

— Человеческий организм — удивительная штука, — произносит он вместо объяснения. — Разум знает, как оградить себя от слишком сильной боли.

Я провожу пальцем по неровным краям карты Таро, держа её в руке.

— Интересно, что она означает? — шепчу я. — Не знала, что Финн умел читать карты.

Деэр молчит, потому что, естественно, мы никогда не узнаем ответа.

Дневник выскальзывает из моих рук, и я наблюдаю, как раскрываются страницы во время падения.

Упав, переплёт закрывается… метафора жизни Финна.

История окончена.

Я сглатываю.

— Ему нравились хорошие метафоры, — говорю я вслух.

— Что это значит? — Деэр наклоняется ближе.

Я качаю головой.

— Ничего.

— Давай прогуляемся по пляжу, — предлагает Деэр с лёгкой улыбкой. — Нам нужно подышать свежим воздухом.

Мы спускаемся по тропинкам, и я съёживаюсь, когда мы проходим мимо часовни, поскольку теперь я помню похороны. Я съёживаюсь, когда мы проходим мимо дровяного сарая, потому что помню, как Финн рубил дрова. И я съёживаюсь, когда мы проходим мимо пирса, потому что мы с Финном так часто выходили на лодке.

— Той ночью… когда я напилась. Я всё ждала и ждала, когда Финн вернётся с лодкой. Но это всё время была я. Я выходила в море.

Деэр глядит на воду.

— Я наблюдал за тобой, и когда ты ступила на пирс, то сразу же понял, что ты пьяна.

Я крепче сжимаю его руку, но отворачиваюсь в сторону. Боже, как же неловко. От всей этой ситуации.

— И «Ноктэ», — бормочу я. — Эти инициалы наши. Мы уже были там прежде несколько раз.

— Да. Ты и я. А также ты, я и Финн.

Я пристально смотрю на него. Я настолько погрузилась в собственную боль, что даже не подумала о Деэре. А ведь они с Финном дружили.

— Ты помогал Финну с научным проектом, — припоминаю я. Внезапно всплывает воспоминание о Финне и Деэре, склонившихся над кухонным столом с пробирками.

Деэр улыбается.

— Да. Без присмотра он, вероятно, взорвал бы дом.

У меня невольно вырывается смех.

— Наверняка.

Я поглядываю на него.

— Я не спросила, как ты.

Деэр смотрит на меня.

— Сейчас уже лучше. Какое-то время я думал, что потерял вас обоих.

Я с трудом сглатываю, вспоминая тот день, когда обнаружила его колотящим дровяной сарай.

— Должно быть, ты был сильно расстроен.

— Ты даже не представляешь.

Но я представляю.

— По крайней мере, у тебя всё ещё остались воспоминания. А мой мозг подобен швейцарскому сыру.

На секунду я прикусываю губу.

— Тот рисунок, что ты нарисовал. На нём я была обнажённой и на высоких каблуках…

Взгляд Деэра опускается на меня.

— Ты помнишь день, на котором основан тот рисунок?

О да. Теперь я определённо помню. Это был день перед самым окончанием школы, и это было удивительно.

— Помню. Но… я нашла этот рисунок в дневнике Финна. Он написал «МОЯ» на весь лист. Но это сделал не Финн. Думаю, это была я.

Деэр вздыхает.

— Ты попросила у меня рисунок в ту ночь, когда поймала за его созданием.

Я потрясённо смотрю на него.

— Правда? Не припоминаю.

Я совершенно не помню этого. Зачем мне что-то писать на собственном изображении?

Потому что я считала себя Финном. Потому что подсознательно не могла отпустить Финна.

Я качаю головой и отворачиваюсь.

— Это сводит с ума. Я помню некоторые события, но остальное… особенно, когда дело касается тебя, воспоминания до сих пор расплывчатые.

Он бросает на меня мрачный взгляд.

— Может быть, твой разум всё ещё пытается защитить тебя.

От этих слов я замираю на месте, ноги утопают во влажном песке.

— От чего он должен меня защищать?

Деэр пожимает плечами, на его лице застывает ничего не выражающая маска.

— Ты же знаешь, я не могу сказать.

От разочарования мне хочется кричать.

— Врачи сказали, что я должна вспомнить сама, — резко отвечаю ему. — Но они не говорили, что ты не можешь дать мне подсказку.

Он качает головой.

— Ты вспомнишь. Просто знай, я никогда тебя не обижу. Не сознательно.

— Всё дело в твоём прошлом, — уверенно произношу я. — Откуда ты приехал. Я в этом уверена. Поскольку именно эта часть воспоминаний нечёткая. Как мы познакомились. Но я искала информацию о тебе в интернете. Ничего необычного.

За исключением того, что он богаче Бога и у него было миллион блондинок-подружек. Я рассеяно накручиваю на палец прядь своих длинных рыжих волос, ведь сама я далеко не блондинка.

Наконец мы сидим на пляже, смотрим на воду и слушаем, как она разбивается о скалы.

Я кладу голову на плечо Деэра.

— Твоё прошлое не может быть настолько плохим. Что бы там ни было, у меня не было проблем с этим раньше. Я знаю это, ведь мы всё ещё были вместе, когда… это случилось.

Когда я потеряла всё.

Деэр хватает меня за руку, его большой палец играет с моим. Единственный звук здесь — звук воды, обрушивающейся на берег, а затем отступающей обратно в океан. Назад и вперёд. Убаюкивающий, успокаивающий звук.

— Я выясню это, — тихо говорю, больше не беспокоясь.

— Да, выяснишь. — В голосе Деэра слышится лёгкая дрожь.

Несколько дней я думаю об этом.

Несколько дней ничего не приходит на ум.

Деэр, словно рыцарь, всё время находится рядом со мной. Он каждый день приходит ко мне домой. Сидит со мной, рассматривает фотографии, играет для меня на фортепияно.

Каждый день я вспоминаю, за что люблю его.

С каждым днём я люблю его всё больше.

И вот однажды вечером я сворачиваюсь калачиком на диване Деэра, положив голову на его колени, пока он читает.

— Я люблю тебя, — легко и совершенно неожиданно признаюсь, мои слова прорезают тишину.

Деэр поднимает глаза от книги, его тёмный взгляд тлеет.

— Ты уверена?

Я улыбаюсь.

— Конечно. Как можно не любить?

Он поднимает меня, книга падает на пол, когда я прижимаюсь к его груди, а его руки надавливают, тянут, ощупывают.

Тепло от его рук проникает в меня, овладевая мной, и впервые за много дней оно воспламеняется внутри, заставляя желать большего.

— Спасибо, что остался со мной, — шепчу я. — Ты был не обязан.

Я замолкаю, а затем целую его.

Его губы тёплые и твёрдые, и они разжигают пламя у меня внутри, пламя, о существовании которого я и забыла. Оно на мгновение гасит мою печаль, и я выгибаюсь ему навстречу, привлекая его ближе.

В этом так много знакомого… так много желанного.

Его руки скользят по моей ключице вниз по рукам и воспламеняя мои нервные окончания. Они вспыхивают, сжигая всё, кроме желания быть с ним прямо здесь и сейчас.

— Ты думаешь, что не заслуживаешь меня, — шепчу я ему в шею. — Но это неправда. Я… я не заслуживаю тебя.

Я снова целую его, и он стонет мне в рот, и этот звук доводит меня до грани, поскольку я знаю, что он тоже хочет меня.

— Ты хочешь меня, — настойчиво говорю ему, притягивая. — Знаю, что хочешь.

— Я всегда хотел тебя, — резко отвечает он.

— Сейчас только ты и я, — говорю я. — Ты и я. Это всё, что имеет значение.

Заставь меня почувствовать что-то помимо боли.

Я вновь целую его, и его ладони обхватывают мои бёдра, располагая меня так, чтобы я прижалась к его твёрдости. Я делаю глубокий вдох и смотрю в его глаза, глаза, которые хранят тысячи секретов, но глаза, которые я люблю.

Я люблю его.

— Несмотря ни на что, — шепчу я. Он перестаёт целовать мою шею и вопросительно смотрит на меня, поднимая руку, чтобы откинуть мои волосы назад. Свет отражается от его кольца, и я застываю.

Потому что в голове пролетают фрагменты. Фрагменты воспоминаний. То же самое выражение лица, его кольцо, поблёскивающее в лунном свете, когда он что-то говорит мне. Это признание, и он встревожен, расстроен, обеспокоен.

В ночь аварии. До момента аварии. Я вижу, как шевелятся его губы, но слов не слышу. Словно он в аэродинамической трубе, слова статичны, и я уже видела эту сцену во сне.

Я напрягаюсь, пытаясь расслышать слова из своего воспоминания.

— Что случилось? — спрашивает Деэр, снова опустив голову, скользя тёплыми губами по моей шее и откидывая меня назад.

Именно в этот неподходящий момент, когда прикосновения Деэра обжигают мою кожу, фрагменты, наконец встают на свои места. Кусочки пазла соединяются вместе. Наконец-то.

Воспоминание приобретает форму, и я в ужасе втягиваю воздух, отпрянув от него.

— Я помню, — шепчу я. Деэр останавливается в мрачном предчувствии, его ониксовые глаза сверкают, ладони застыли на моих руках. — Ты… ты всё это время был здесь ради меня. Ты приехал сюда за мной.

Его глаза закрываются, как занавес, и я знаю, что права.

Его дыхание прерывисто, руки дрожат, когда он прикасается ко мне, даже сейчас отказываясь отстраниться.

— У тебя остался всего один вопрос, Калла, — мрачно напоминает он мне. — Спрашивай.

Итак, со страхом в сердце и со льдом в жилах… я задаю вопрос.

Пожалуйста, перейдите к следующей странице, поскольку теперь, когда эта история закончилась, есть кое-что, что вы должны знать.

Есть кое-что, что вы должны знать.

Кортни Коул — автор нескольких бестселлеров, в том числе бестселлера The New York Times и USA Today серии «Beautifully Broken». Она родилась и выросла в Канзас-Сити, но с тех пор переехала во Флориду, где пишет под пальмами. Чтобы узнать о ней больше, пожалуйста, посетите её сайт www.courtneycolewrites.com.

Эта книга предназначена только для предварительного ознакомления и не несёт в себе никакой материальной выгоды. Любое копирование и размещение материала без указания группы и людей, которые работали над книгой, ЗАПРЕЩЕНО! Давайте уважать и ценить чужой труд!

Prologus (лат.) — пролог.

Unum (лат.) — один. Здесь и далее — отсчёт глав.

САР — сокращение от «сезонное аффективное расстройство».

Шива — у евреев период траура, первая неделя после похорон родителей, супруга, брата или ребёнка. В это время скорбящий «выключен» из нормального жизненного цикла: он не занимается никакой деятельностью, сидит дома и полностью погружён в траур.

Пашмина — шерстяная ткань высокого качества из пуха гималайского горного козла.

МТИ (Массачусетский технологический институт) — университет и исследовательский центр, расположенный в Кембридже, штат Массачусетс, США. Одно из самых престижных технических учебных заведений США и мира.

Гудвилл (англ. Goodwill, что переводится как «добрая воля») — волонтёрская организация.

Игра слов. Dare (Деэр) переводится как «бросать вызов, осмелиться, дерзать» и т. д.

Кисмет (араб.) — судьба, рок, неизбежность, предопределение.

Repromissionem (лат.) — обещаю.

«Энтерпрайз» — космический корабль из сериала «Star Trek» — «Звёздный путь».

Трекки — фанат сериала «Звёздный путь».

Ктовиан — фанат сериала «Доктор Кто».

«Куриный бульон для души подростка» (англ. Chicken Soup for the Teenage Soul) — книга, в которую входят 15 коротких историй на разные темы — о жизненных трудностях, про учёбу, первую любовь и т. д. — из жизни подростков в США.

Слип — наклонная береговая площадка для спуска судов со стапеля на воду или подъёма из воды.

Гамартия (греч.) — недостаток, погрешность, ошибка.

Предсмертный список — список целей, которые надо достигнуть при жизни.

Au contraire (фр.) — наоборот.

Пятая поправка — Пятая поправка к Конституции США даёт право лицам, подвергаемым допросу, не отвечать на вопросы, если ответы могут быть использованы против них. Ссылка на пятую поправку к Конституции равносильна отказу давать показания против себя.

Фамилия «Пейн» (Payne) созвучна со словом «pain», что переводится как «боль».

Perfectus (лат.) — прекрасно, идеально.

Сэвидж (англ. «savage») переводится как «жестокий», «злой».

ПТСР — посттравматическое стрессовое расстройство.