День выдался ослепительно солнечным, а без десяти десять утра раздался телефонный звонок из «Агентства Карсон». Заболел стилист, и кому-то нужно работать на съемках на побережье. Свободна ли я? Справлюсь ли? А сколько? Да, свободна. Справлюсь. И цена была названа нормальная. Сто двадцать долларов в день, плюс издержки. После того как я поработала стилистом в Нью-Йорке, удача улыбнулась мне здесь, в Калифорнии. Я сумела произвести впечатление, и мне хорошо платили. К тому же работа была нетрудной: раз или два в неделю. Вместе с алиментами нам с Самантой вполне хватало на безбедное существование. Порой работы не было несколько недель, однако мы справлялись и были счастливы.

В один серый, дождливый день мы покинули Нью-Йорк, точно пионеры-первопроходцы, когда-то отправившиеся исследовать новый мир. Мне было двадцать восемь лет, моей дочери почти пять. И наверное, страшно было нам обеим. Отважный новый мир! Итак, мы пустились в путь, в Сан-Франциско, где у нас не было ни одного знакомого человека. Но там было так красиво, что стоило попытать счастья.

Мы прожили здесь чуть менее трех месяцев до того дня, как мне позвонили из «Агентства Карсон» и предложили работу на побережье. Мы обитали в крошечной квартирке с живописным видом на залив и городок Саусалито вдали. Могли выглянуть в окно и увидеть прямо перед собой мачты многочисленных яхт, которые качались на волнах возле причала яхт-клуба. В те солнечные дни, когда у меня не было работы, мы с Сэм устраивали вылазку на пляж. Я загорала, а она носилась по песку как угорелая, иногда взлетая вверх по ступеням, чтобы выбраться на лужайку. В Нью-Йорке падал снег, а мы лежали на пляже. В общем, сделали правильный выбор. Нашли чудесное место и были счастливы. Мы были совсем одни в этом мире и еще не набрались опыта бывалых путешественников, но я знала — все будет хорошо. Смотрела на дочь — загорелую, здоровую, на себя в зеркало по утрам и понимала, что поступила правильно. Тут я выглядела лет на десять моложе и наконец снова обрела вкус к жизни. В двадцать восемь лет Джиллиан Форрестер словно заново родилась — в городе, который раскинулся на живописных холмах, подпирающих горы, чувствуя на себе дыхание близкого океана. В Сан-Франциско!

— Крис, ты часто этим занимаешься? — Солнце еще ярко сияло в небе, и мы так и лежали в бухте.

— Чем? Трахаюсь? Да… я часто этим занимаюсь.

— Нет же, самоуверенный грубиян. Я хочу сказать — вот так. Здесь, в этой бухте. С женщиной, которую даже не знаешь. — Мне было не до смеха. Все это казалось подстроенным заранее. То, что ему было известно про эту бухту, и все остальное.

— Что ты хочешь сказать? Я тебя знаю. Тебя зовут… подожди секунду, я вспомню… Тебя зовут… — Крис почесал голову с придурковатым видом, и мне захотелось его стукнуть. Но вместо этого я рассмеялась:

— Ладно. Я поняла. Не суй свой нос?

— Наверное. Я скажу тебе, когда мне начнет надоедать. Ньюйоркцы обожают задавать кучу вопросов.

— О-о, вот как?

Я понимала, что мои слова звучат нелепо, однако сознавала, что Крис прав. По сравнению с калифорнийцами, жители Нью-Йорка действительно производят много шума — по целому ряду причин. Вероятно, оттого, что привыкли жить в тесноте. Множество людей на головах друг у друга, целый мир ужасающей безымянности, поэтому, уж если вцепятся в кого-нибудь зубами, то загрызут расспросами до смерти.

— Хочешь проехаться верхом, Нью-Йорк?

— По пляжу?

Крис кивнул, копаясь в песке в поисках ракушек.

— С удовольствием. Но на сей раз сяду позади тебя.

— Ничего, если без седла?

— Наоборот. Потрясающе.

— Ты тоже потрясающая, Нью-Йорк! — прошептал Крис, когда склонился надо мной и поцеловал, поднимая меня и помогая встать. Что бы Крис ни делал, все имело особый чувственный привкус, будто он наслаждался жизнью на всю катушку. Хотя наверняка больше всего любил секс. — Смотри… Я нашел для тебя подарок. — Крис вложил в мою руку какой-то предмет, а потом направился к лошади.

Я раскрыла ладонь и посмотрела. Учитывая его чувство юмора, можно было предположить, что мне здорово повезет, если «подарок» не окажется найденной на пляже медузой. Но это была не медуза, а «песчаный доллар», странного вида плоский морской еж, похожий на древнее ископаемое, с отпечатком цветка на обеих сторонах. Такой хрупкий, тонкий, почти просвечивающий насквозь.

— Крис, он чудесный. Спасибо! — Я догнала его и поцеловала в шею, чувствуя, как снова во мне что-то перевернулось. У меня не было мужчины с тех пор, как я приехала в Калифорнию, и еще целую вечность до того. А Крис был потрясающий мужчина.

— Хватит меня целовать. Иначе возьму тебя прямо здесь, посреди пляжа.

— К чему эти пустые обещания?

Я дразнила его, и Крис это понимал. Но он схватил меня за руку, повернул лицом к себе, и не успела я опомниться, как мы уже лежали на песке и снова любили друг друга. А когда все закончилось, мы оба даже рассмеялись от восторга.

— Ты одержимый. Так и знайте, мистер Мэтьюс!

— Это ты меня вынудила, я не виноват.

— Как бы не так. И если ты пытаешься внушить мне чувство вины, то напрасно. Я очень рада.

— Я тоже. А теперь… Давай покатаемся.

Крис расстегнул подпругу, снял седло и положил его на песок. Умелой рукой погладив лошадиную морду и лоснящиеся бока, легко взлетел на спину нашей кобылки и протянул мне руку.

— Чего ждешь, Джилл? Струсила?

— Нет, не угадал. Я просто счастлива. И на тебя приятно смотреть.

Да, зрелище было поразительным — высокий парень, гордо восседавший на песочно-желтой лошади; его загорелая кожа резко выделялась на фоне ее бледного бока. И оба были так грациозны, что мне вспомнилось стихотворение, которое я читала еще в детстве. Да, Крис был очень красив.

— На тебя тоже приятно смотреть. А теперь прыгай сюда.

Он подал мне руку, и я села на лошадь, обняла его за талию и прижалась к нему. Ветер снова подул нам в лицо. Даже не помню, когда в последний раз испытывала столь восхитительные ощущения. Лошадь стремительно летела по пляжу, унося меня и мужчину, которого я любила. Любила? Криса? Да я едва знала его. Но какое мне дело? Я уже была в него влюблена. С самой первой минуты.

Мы носились галопом по пляжу до самого заката. Потом быстро искупались, прежде чем неохотно отправиться обратно.

— Хочешь проплыть с лошадью на другую сторону? — спросила я.

Я немного волновалась, потому что начинался прилив. Крис тоже заметил, что вода прибывает.

— Нет, на сей раз лучше поедем по дороге. Не так весело, зато благоразумно.

— Благоразумно? Вот, значит, как? Начинаю подозревать, что ты решил купать лошадь лишь для того, чтобы заставить меня раздеться. — Прежде мне это даже не пришло в голову.

— Ты так считаешь? — Крис обиделся, и я сразу пожалела о своих словах. — Что ж, ты угадала. — Он радостно рассмеялся, а я стояла, не в силах отвести от него глаз. Взрослый мальчишка, который забрал мое сердце под прицелом водяного пистолета. Оригинально.

— Каков будет следующий пункт в ваших планах, господин разбойник? Привяжете меня голой к столбу и оставите до утра? — На это он вполне был способен.

— Нет. Я тебя покормлю.

— Внутривенно или обычным путем?

— У тебя отвратительный юмор, Джиллиан. Обычным, разумеется. Поедем к «Уотсону», лучше в Болинасе ничего нет. Бывала там?

— Нет.

— Подожди, вот увидишь.

Мы сели на лошадь и спустились с пляжа на принадлежавшую штату территорию, медленно миновали пустую парковку и выехали на дорогу. Езды до Болинаса было пятнадцать минут, и мы добрались туда в тот момент, когда садилось солнце и, казалось, весь мир тонул в красных и золотых огнях.

Мы остановились перед маленьким обшарпанным строением в викторианском стиле, привязали лошадь, и я огляделась по сторонам. На веревке сушилось белье, снаружи стояли велосипеды и мотоциклы самого странного вида, а в траве играли две кошки и собака. Какие-то парни то входили, то выходили из дома под неброской вывеской, которая гласила: «Уотсон-Хаус», но дополнительных сведений не сообщала.

— Что это за место?

— Ресторан, глупышка. А ты что думала?

— Откуда мне знать? Крис, мне нужно позвонить соседке и сказать ей, что я опаздываю. Она присматривает за моей маленькой дочерью.

— Не беспокойся. Там есть телефон.

Он не спеша поднялся по ступеням и, не постучавшись, распахнул сетчатую дверь, защищающую дом от мух и москитов. Внутри было мило и по-домашнему уютно, и Крис Мэтьюс был тут своим.

— Привет, ребята. Как дела? — Крис прошел в кухню и сунул нос в большую кастрюлю, которая стояла на чисто вымытой плите.

В кухне находились три девушки и мужчина. У мужчины были длинные, до пояса, волосы, аккуратно забранные в хвост кожаным шнурком, и густая борода. Помимо джинсов на нем было надето нечто, напоминающее верхнюю часть пижамы. Но больше всего меня поразили его глаза — яркие и приветливые. Не шевельнув ни единым мускулом, он улыбнулся. Девушки были молоденькие, хорошенькие и одеты просто.

— Джиллиан, это Брюс… Анна, Пенни и Бет. Они тут живут. — Брюс и девушки поздоровались, и Крис провел меня в маленький зал, декорированный предметами в викторианском стиле и лампами в стиле «Тиффани».

— Что это за место, Крис? Тут очень чисто.

— Правда? Это коммуна хиппи. Но, чтобы заработать на жизнь, они держат этот ресторан, и здесь лучшая еда на этой стороне залива. Ты должна попробовать улиток.

— Так и сделаю.

Я заказала улиток, они действительно оказались превосходными. И курица в красном вине тоже. А еще домашний хлеб, салат, шоколадный мусс и пирог с клубникой! Трапеза, достойная королей. Крис был прав, еда была выше всяких похвал. Но не только это. Дружеская атмосфера заведения согревала сердце. Я не ошиблась с самого начала — здесь было ощущение настоящего домашнего очага с кучей детей. В данный момент в доме жили двадцать семь человек, и каждый принимал посильное участие в работе ресторана. Они сновали туда-сюда, пока мы сидели в мерцающем свете свечей за одним из восьми столиков. Казалось, Криса здесь знают все. Порой кто-нибудь подсаживался к нам на пару минут, а потом отправлялся в кухню или наверх.

— Ты часто тут бываешь?

— Да. Особенно летом. Снимаю лачугу в Болинасе и иногда просто прихожу сюда, чтобы поболтать с ребятами. И поесть. Но лишь в особых случаях. — Крис снова поддразнивал меня, и у него это выходило так мило. Лицо озарила улыбка, а взгляд говорил, что он вовсе не хотел задеть моих чувств. Он был человек легкий и обходительный.

— Сколько лет твоей дочери? — Крис казался безразличным, однако мне было очень приятно, что он спрашивает.

— В следующем месяце ей исполнится пять. Порой она сущий кошмар. Самое большое ее желание в жизни — стать ковбоем. Если бы она знала, что мы целый день проведем с лошадью да без нее, так не разговаривала бы со мной неделю! Наверное, моя дочь решила, будто мы переехали сюда, чтобы сделаться ковбоями.

— Давай как-нибудь возьмем ее покататься верхом? Она храбрая девочка?

— Храбрости ей не занимать. Она была бы рада. Мне было столько же, когда я начинала.

— Я догадался, но ковбойское седло с непривычки отбивает задницу. Я, кстати, заметил.

Я слегка покраснела, придумывая какую-нибудь колкость в ответ, но не выдержала и, рассмеявшись, подняла руки, признавая свое поражение.

— Ты прав.

Мы болтали о всяких пустяках, но больше всего о Калифорнии, о нашей работе и о том, как нам обоим нравится простая жизнь, когда в дом ввалилась группа людей, показавшихся мне смутно знакомыми.

— Куда ты смотришь? — Крис заметил, что я разглядываю пришедших.

— По-моему, я знаю этих ребят, но вряд ли мы знакомы. — Все они были похожи на хиппи, как Крис и обитатели дома. Наверное, распространенный здесь тип людей — вот что меня поразило.

— Ты их знаешь? — Он удивился.

— Нет.

— Что ж, давай проверим. Это любопытно. — Крис помахал им рукой, приглашая подойти.

Мне захотелось провалиться сквозь землю.

— Крис… нет… право же… послушай, я… — Но потом я сообразила, где видела их раньше. Это были помощники Криса. Он понял, что я их узнала, и рассмеялся вместе с ними. Они слышали наш обмен репликами и догадывались, что Крис снова затевает один из своих трюков.

— Ты гнусный обманщик, Крис Мэтьюс! Привет, мальчики. Рада видеть вас снова. Как там, не передрались? И не утопил кто-нибудь проверяющих из «Агентства Карсон»?

— Нет, они отчалили на джипе сразу после того, как уехали вы. А мы целый день пили вино с Джо и моделями. Им же заплатили за день, вот мы и подумали: почему бы нет? А как у вас?

Они обращались скорее к Крису, чем ко мне, и я уступила ему главную роль. Он тоже хотел знать, как прошла съемка и что они в итоге наснимали. По общему мнению, все завершилось удачно, и я от души порадовалась за Джо Трамино. Мне было бы больно думать, что Джо пострадал из-за нашей выходки. Нашей? Что ж, я умчалась с Крисом, и это очень плохо. Они никак не ожидали подобного от «стилиста из Нью-Йорка». Впрочем, я сама от себя такого не ожидала.

Вскоре мы заплатили по счету и впятером вышли на улицу, где возле нашей кобылки стояли грузовик Криса, автомобиль и трейлер для перевозки лошадей. Я была рада снова видеть нашу лошадку. Она напомнила мне о том, что произошло на пляже.

— Я возьму машину. Спасибо, что пригнали ее сюда.

Они пожелали нам доброго вечера и занялись лошадью, а мы прыгнули в автомобиль Криса, который не внушал мне особого доверия. Пока Крис возился с воздушной заслонкой, я размышляла о том, что возвращение домой по петляющей горной дороге вряд ли доставит мне удовольствие. Впрочем, в обществе Криса путь, наверное, покажется легким.

Так оно и вышло. В эту ночь тумана не было, и луна заливала дорогу нежным серебристым светом.

Я распевала знакомые с детства старинные баллады, и Крис время от времени подпевал. В лунном сиянии мы смотрели друг на друга и изредка целовались. Мы почти не разговаривали. Зачем? Нам просто было хорошо.

Мне стало грустно, когда я увидела съезд на автостраду. Жаль, что путь домой был таким недолгим. Как же не хотелось снова видеть столпотворение людей и машин. Мне так понравилась пустынная горная дорога… и наш уединенный пляж.

— Где ты живешь, Джилл? — Мы уже ехали по мосту, и было приятно видеть огни Саусалито, Тибурона и Бельведера на одной стороне залива и Сан-Франциско на противоположной. Обычно после заката опускался туман, и возможность полюбоваться видами выпадала нечасто.

— Я живу на берегу залива.

— Отлично. — Он повернул на первом же съезде, я назвала адрес, и через несколько минут была дома.

— Сюда, Крис. Мне нужно заскочить к соседке, забрать Сэм.

— Сэм? — Он удивленно приподнял бровь.

— Мою маленькую дочь.

Крис кивнул. Мне было отрадно думать, что он, может, ревновал.

— Мне подождать или не нужно?

— Было бы хорошо, если бы ты подождал. Я скоро.

Я позвонила в соседскую дверь и подняла свою полусонную дочь с кушетки. У нее закрывались глаза, но она еще не успела крепко заснуть. Я с удивлением отметила, что сейчас, оказывается, всего девять часов вечера. Поблагодарив соседей, я вышла и увидела, что Крис сидит на моем крыльце. Я приложила палец к губам и подала ему ключ, чтобы не разбудить Саманту, которая уже успела задремать у меня на руках.

Крис внимательно посмотрел на Саманту и одобрительно кивнул. Затем отвернулся, чтобы отпереть дверь. Неожиданно хриплый со сна голос девочки нарушил тишину ночи:

— Мамочка, а кто это?

Я усмехнулась, а Крис засмеялся. Он открыл дверь, и я опустила дочь на пол.

— Сэм, это Крис Мэтьюс. А это Саманта… а теперь пора спать, юная леди. Я принесу тебе пижаму, а потом ты, если захочешь, выпьешь стакан молока.

— Хорошо.

Сев в кресло, Саманта сонно разглядывала Криса, который разлегся на диване, вытянув длинные ноги. Сейчас его волосы были еще более растрепанными, чем днем после пляжа. Я взяла пижаму дочери и пошла в кухню, когда услышала, как она хриплым шепотом спрашивает:

— А ты настоящий ковбой?

В ее голосе звучало столько надежды! Мне стало интересно, что Крис ответит.

— Да. Ты не против?

— Я? Нет-нет. Я тоже хочу быть ковбоем! — сообщила дочь заговорщицким тоном.

— Правда? Здорово. Может, мы как-нибудь проедемся верхом вместе. Но сначала… знаешь, что тебе нужно сделать? — Я не видела ее лица, но могла представить, как она делает большие глаза и с нетерпением ждет, что последует дальше. — Ты должна пить много молока и сразу ложиться спать, если скажет мама. Тогда ты вырастешь большой и сильной, и из тебя получится отличный ковбой.

— Я должна пить эту гадость?

— Только если хочешь быть ковбоем, глупышка.

— Ну, ладно.

Я вошла в комнату со стаканом молока, исполненная благодарности к Крису за его слова. Впервые в жизни дочь выпила молоко, можно сказать, залпом и бросилась в кровать, на прощание помахав Крису рукой.

— Спокойной ночи, мистер… мистер Крис… увидимся на родео, — пробормотала Саманта.

Я уложила ее в постель, поцеловала на ночь и вернулась в гостиную, где обнаружила Криса, который был весьма горд собой.

— Спасибо. Ты сильно упростил мне задачу.

— Саманта молодец. Мне она понравилась. Очень милый ребенок.

— Ты не видел ее днем. Сейчас-то она была полусонная. В следующий раз ей, возможно, захочется испытать на тебе новый трюк с лассо и как следует огреть кнутом. Дочь сущий бесенок. — Но мне было приятно, что Сэм ему понравилась.

— Ты тоже сущий бесенок. И я не уверен, что следует давать тебе в руки лассо. Вдруг захочешь удушить меня? Ты же всерьез пыталась сегодня столкнуть меня с лошади, когда думала, что я тычу в тебя пистолетом. Но я этого ожидал. — Крис усмехнулся, вспоминая наши приключения.

— Тебе повезло, что ты был начеку. Я собиралась задать тебе трепку.

— Не хочешь попробовать еще раз?

Крис протянул ко мне руку. Я шагнула к нему, чувствуя, что родилась заново. Как давно никто не хотел меня как женщину! Никого-то я не интересовала. Теперь меня хотели. А безразлична я ему или нет — это выяснится позднее.

Телефон снова зазвонил в среду, в девять пятнадцать, и я разрывалась между желанием услышать голос Криса и надеждой получить новую работу. Я очень нуждалась в деньгах.

— Алло!

— Джиллиан? Это Джо.

— Привет. Потрясающая вчера была съемка.

— Да уж. Я просто подумал, что надо позвонить тебе и убедиться, что ты не держишь на меня зуб за то, что втравил в этот дурдом. И еще я хотел удостовериться, что Крис не столкнул тебя со скалы или еще что.

Держу зуб? Вот это да.

— Ничего подобного. Я отлично провела время. Самые легкие сто двадцать долларов в моей жизни. Однако Крис заставил меня поволноваться с этим своим водяным пистолетом.

— Правда? Я думал, ты знала.

— Нет, даже не догадывалась. И в результате он рисковал полететь кувырком с лошади, хотя в конце концов все обошлось.

— Рад слышать. Послушай, я звоню, чтобы кое-что спросить. Ты свободна вечером в пятницу?

Вечером в пятницу… Значит, это не работа. Свидание. А я хотела отправиться куда-нибудь с Крисом, а не с Джо.

— Это ежегодный бал арт-директоров, такая тусовка, — объяснил он. — Я подумал, что тебе может понравиться.

Ладно. Почему бы нет?

— Конечно, Джо. Буду рада пойти.

А если позвонит Крис? А если…

— Отлично. Надень что захочешь. Можно что-нибудь и вовсе чудное. Ничего официального. Вечеринка будет в бывшем портовом складе, в новом деловом центре. Необычно, да? Но, наверное, будет весело.

— Звучит заманчиво, Джо. Спасибо за приглашение.

— Всегда пожалуйста, синьорина. Рад, что ты сможешь выбраться. Я заеду за тобой в восемь. Увидимся. Пока, Джилл.

— Пока.

Мы попрощались, и я задумалась, не совершаю ли ошибки. Еще ни разу Джо никуда меня не приглашал, и мне не хотелось попасть в неприятную ситуацию с человеком, от которого зависит моя работа. Нужно быть осмотрительнее. Не сказала бы, что Джо мой тип. И что, если Крис захочет… О-о, к черту. Я решила, что он поймет. В любом случае, я уже дала согласие. Поговорю с Крисом… Я могла бы с ним договориться, если бы он позвонил.

Но получилось так, что неделя пролетела, а звонка от Криса не было. Мы с дочерью ходили на пляж. Я выкрасила пол в кухне красными, белыми и синими полосами и нарисовала на потолке звезды. Рекламное агентство «Фриман и Бартон» подкинуло мне работу — часа на два днем пятницы; только от Криса известий не было. Я могла бы позвонить ему, но не хотела. Он ушел от меня в среду, с первыми лучами солнца, и обещал позвонить. Только не уточнил, когда… Может, в следующем году? Или Крис намеренно держит паузу, не желая торопить события? Нет, на него это не похоже. Вероятно, он слишком занят… съемки и все такое. Однако сплошная работа без развлечений тоже не в стиле Криса. В общем, к вечеру пятницы, накрывая ужин для Саманты, я совсем пала духом.

— Мамочка, почему ты уходишь?

— Я подумала, что там может быть весело, а ты все равно будешь спать и тебе без меня не будет скучно. — Ради Сэм я напустила на себя беззаботный вид.

— Нет, будет! А ко мне придет няня? — Я кивнула, затем указала ей на ужин, к которому она еще не притронулась. — Может, я привяжу няню к стулу, а конец веревки подожгу. Так делают индейцы. Это называется «индейский подарок».

— Нет, «индейский подарок» — это когда что-нибудь даришь, а потом забираешь обратно. — Я вспомнила о Крисе и внутренне съежилась. — И ты не станешь привязывать няню ни к стулу, ни к чему-либо еще. Иначе, когда вернусь домой, отшлепаю тебя так, что ты запомнишь на всю жизнь. Ясно?

— Ладно, мамочка.

Саманта с обреченным видом начала пить молоко, а я пошла в свою спальню, чтобы выбрать наряд для сборища арт-директоров. Можно и вовсе что-то чудное, сказал Джо. Порывшись в шкафу, я достала цветастую цыганскую юбку, о существовании которой давно забыла, и оранжевый топ на лямках. У меня была пара новых ботинок из оранжевой замши, да еще золотые серьги-кольца, и я знала, что все вместе будет отлично смотреться… Сейчас приму ванну, и, может, мне станет полегче.

Я слышала, как дочь возится в своей комнате. Без десяти восемь я пошла взглянуть, как она там, и объявила, что пора спать.

— Ну все, Сэм. Убирай игрушки и надевай пижаму. Няня придет с минуты на минуту.

— Какая ты красивая, мама! Ты идешь с мистером Критсом?

Мое сердце сильно забилось. Я покачала головой. Нет, не с «мистером Критсом», но, боже мой, как жаль, что не с ним. Неожиданно я подумала: что, если Крис тоже будет на этой вечеринке?

В восемь часов позвонили в дверь, появился Джо Трамино, а заодно с ним и няня.

— Привет, Сэм у себя в комнате. Ей пора спать, а я уже ухожу. Привет, Джо! Доброй ночи, Барбара. Пока, Сэм! — Я послала дочери воздушный поцелуй и вышла на крыльцо вместе с Джо. Боялась, что Сэм сейчас что-нибудь ляпнет. Лучше убраться от греха подальше.

— Джилл, ты выглядишь сногсшибательно!

В глазах Джо я видела искреннее восхищение. Меня даже кольнуло чувство вины — почему я не могу искренне порадоваться предстоящей вечеринке? Может, мне все-таки удастся повеселиться?

— Вы тоже отлично смотритесь, мистер Трамино! Просто великолепно. — Джо был в замшевых брюках табачного цвета и темно-красной водолазке. Мне пришло в голову, что вместе мы смотримся странно. Наверное, это мне просто кажется из-за плохого настроения. Мы направились к машине Джо, припаркованной на обочине, и он помог мне забраться в салон. Забавно изображать «девушку» Джо, для которого я всегда старалась быть «своим парнем», но так обычно и бывает, если отправляешься на свидание с коллегой.

— По дороге мы могли бы заехать куда-нибудь и поужинать. Знаешь ресторан «Николь»?

— Нет. Я ведь недавно в городе.

— Тебе там понравится. Французская кухня. Пальчики оближешь. — Джо так старался угодить мне, что у меня защемило сердце.

Бедняга! Я знала, что в агентстве его считают завидной добычей. Он не красавец, ему тридцать шесть лет, у него отличная работа и внушительное жалованье. Отличный парень, с хорошим чувством юмора. Но Джо меня не заводил. Не заводил раньше, а теперь дело и вовсе осложнилось. Ведь он не Крис!

За ужином мы шутливо пикировались, и я усиленно делала вид, будто отношения у нас исключительно товарищеские. Однако Джо пустил в ход тяжелую артиллерию. Постоянно подливал мне густого красного вина, да и столик оказался одним из лучших в зале. И он выбрал действительно прекрасный маленький ресторан, выдержанный в стиле летнего павильона в саду. На столах были скатерти в красную и белую клетку; в зале горели свечи.

— Джо, а кто должен быть на этой вечеринке? Там будут знакомые лица? — Я старалась говорить безразличным тоном, но вопрос задала неслучайно.

— Обычная компания. Арт-директора почти всех рекламных агентств в городе, куча моделей, киношники; в общем, ничего особенного. — Но Джо был начеку. Знал, что я думала о Крисе, и теперь выжидал, что я скажу дальше.

— Ну и отлично. Подобные мероприятия случаются в Нью-Йорке каждый год, однако город такой большой, что никогда не встречаешь знакомых. Просто жуткое скопление народу, как и вообще везде в Нью-Йорке.

— Тут совсем по-другому. Масштабы не те. Сан-Франциско вообще город маленький. Все в курсе дел друг друга.

К чему он клонит?

— Вот я, например, знаю, что ты будешь страдать, если влюбишься не в того парня. Я имею в виду Криса, Джилл. — Вот он и начал разговор.

— Неужели?

— Послушай, в тот день я вовсе не собирался изображать сводника. Просто подбирал команду, чтобы выполнить работу. Если хочешь знать, у меня в списке значилась другая гримерша, но она заболела. Джилл, Крис классный парень, и я от него балдею, однако он совершенно аморальный тип. Коллекционирует женщин, и ему плевать на всех, кроме своей драгоценной особы. С ним весело. Но не вздумай в него влюбиться. Может, лезу не в свое дело, но я должен тебя предостеречь. И еще, на всякий случай. Не питай надежд, его там сегодня не будет. Крис терпеть не может подобные вечеринки. Послушай, он настоящий хиппи. А ты нормальная девушка из Нью-Йорка и, наверное, из хорошей семьи. И ты уже натерпелась бед, разведена… Не связывайся ты с ним.

Ничего себе выступление.

— Джо, мне почти нечего добавить, ты сам все сказал. Разумеется, я в него не влюблена. Я познакомилась с ним не далее как в прошлый вторник и с тех пор не видела… — Как жаль, что не видела! — И я с тобой согласна, с этим типом неплохо работать, но, наверное, отношения с ним были бы сущим кошмаром. Однако я большая девочка и сама могу о себе позаботиться. У меня нет с ним отношений…

Нет отношений? Как знать.

— Верю тебе на слово. Но мне будет очень жаль, если я услышу, что вы двое затеяли нечто серьезное. И еще буду чувствовать себя виноватым, черт возьми, и бросаться на стены в припадке ревности. Ладно, за тебя.

Джо разлил то, что еще оставалось в бутылке, мы чокнулись, и я залпом осушила бокал, желая, чтобы припадок ревности случился с ним как можно скорее.

Мы уехали из «Николь» и покатили по Бродвею в центр, мимо неонового безумия вывесок кабаре с обнаженными по пояс красотками. Затем свернули на Баттери-стрит возле въезда на Оклендский мост. Прежде эта территория являлась частью порта, и в двух кварталах отсюда еще можно было видеть причалы. В начале девятисотых здесь была свалка, и только недавно это место сделалось одним из самых модных районов города. Сюда перебрались многие рекламные агентства, а перестройка велась уже много лет. В результате уродливые складские строения перемешались с суперсовременными зданиями — сплошное стекло и кое-где кирпич.

Возле одного такого склада Джо и припарковал машину, и мы вошли внутрь. Зрелище показалось мне ошеломительным. Километры и километры блестящего зеркального пластика, свисавшего с потолка до самого пола. Пульсирующий свет, неоновые огни — помещение выглядело так, будто вот-вот разлетится миллионом сверкающих осколков. На полу высились горы целлофанового конфетти, и рок-группа психоделического толка, облаченная в джинсы и рубашки из серебряной металлизированной ткани, грохотала своей музыкой так, что закладывало уши и ухало сердце. В одном углу обустроили бар в виде айсберга, и девушка, разливавшая напитки, была обнажена до пояса. Всю ее одежду составляла юбка, сделанная из пластиковых сосулек. В центре зала и вдоль стен толпились гости. Их одежда… как раз то, что Джо назвал «чудным». Атлас цвета фуксии, зеленая замша; платья, полностью открытые спереди или сзади, кажущееся отсутствие вообще какого-нибудь платья… волосы мыслимых и немыслимых цветов и фактур, невообразимые прически. Тяжелые ботинки и голубые джинсы. Безумная обстановка, на которую может отважиться лишь артистическое сообщество, и никто больше. Я даже почувствовала себя Золушкой в своем цыганском наряде. Однако хорошо, что я его надела. В таком виде меня почти не замечали, и я могла сколько душе угодно глазеть на остальных, оставаясь тем не менее частью тусовки.

Я заметила, что одна группа гостей стоит чуть поодаль, уставившись в потолок. Джо потянул меня за руку.

— Взгляни-ка.

То, что я увидела, заставило меня рассмеяться. Под потолком, футах в двенадцати над полом, был подвешен маленький, но совершенно нормальный каток, на котором танцевала девушка в облегающем костюме. Она двигалась медленно и грациозно, повинуясь собственному ритму, а не под безумный психоделический рок. Девушка была восхитительна.

— Где они отыскали такое чудо?

— Не знаю. Посмотри вон туда.

Джо ткнул куда-то пальцем, и на сей раз я увидела балерину, которая тихо кружилась в углу, через каждые несколько минут падая замертво на пол. Потом она оживала, поднималась и начинала выписывать пируэты, прежде чем снова умереть на полу. Смотреть на нее было еще интереснее, чем на фигуристку. Я начала оглядываться по сторонам в надежде заметить очередную диковину, и не ошиблась: некий джентльмен в прекрасном костюме спокойно и чинно, точно директор преуспевающего банка, расхаживал по залу, ни с кем не заговаривая, и выдувал огромные пузыри — вероятно, предварительно затолкав себе в рот куски жвачки размером с мой кулак. Это было поразительно. Мало-помалу в результате расспросов стало ясно, что эти три персонажа, как и общий декор зала, были предоставлены компанией по устройству праздников под названием «Чудеса внаем». Ее возглавлял один молодой художник из Сан-Франциско, решивший, что это будет круто. Он не ошибся, было действительно круто, и успех вечеринки был обеспечен.

В течение вечера мы с Джо теряли и находили друг друга десятки раз. Я встретила несколько знакомых из других агентств, с кем-то танцевала — казалось, этой череде партнеров не будет конца, и все они были на одно лицо. Похожи друг на друга, как две капли воды, но никто не был похож на Криса. Никто из них не был Крисом. А вот Крис-то как раз отсутствовал. Но я находилась здесь, и мне удалось повеселиться.

Мы уехали после трех часов ночи. Вечеринка была в полном разгаре, но мы решили, что нам достаточно. Джо отвез меня в Буэна-Виста, выпить кофе по-ирландски и полюбоваться видом на залив и сверкающие огни Саусалито на противоположном берегу. Вечер удался.

Он подъехал к моему дому, и я отметила, что не горит ни одно окно. Значит, няня тоже заснула. Плохо дело.

— Спасибо, Джо. Вечер был отличный. Лучшей вечеринки я не припомню за много лет.

— А я не припомню лучшего свидания за много лет. Может, как-нибудь повторим?

— Конечно, Джо. Спасибо тебе.

Я легко поцеловала его в щеку, вставила ключ в замочную скважину и быстро открыла дверь. Когда Джо повернулся и зашагал к своему автомобилю, вздохнула с облегчением. Никаких сцен возле двери. Никакого напряга. Мир и покой.

Я разбудила няню и предложила вызвать ей такси, но она сказала, что у нее своя машина. Няня ушла через пару минут после отъезда Джо, и мы с Самантой остались одни в тишине дома.

Да, в доме было тихо, даже слишком. Няня сообщила, что за весь вечер телефон ни разу не зазвонил. Никаких сообщений. Проклятие.

Утром в субботу солнце поднялось явно раньше нас, и мы с Сэм отправились на пляж к яхт-клубу, чтобы до обеда успеть немного позагорать. Мы валялись на песке, и у нас состоялась долгая дискуссия о преимуществах жизни ковбоя, а еще я рассказала ей о вечеринке. Сэм удивилась. Балерина, фигуристка и человек, который выдувал огромные пузыри жвачки? Здорово! Да, значит, вечеринка действительно была супер. Самое забавное, что газеты так о ней и написали, примерно в тех же словах, что и Сэм.

В полдень мы сжевали по хот-догу с картофельными чипсами, сидя на каменных ступенях возле яхт и бросая кусочки булки морским чайкам.

— Мамочка, что мы сегодня будем делать?

— Ничего особенного. А почему ты спрашиваешь? — У меня не было планов, я чувствовала себя немного усталой — удалось поспать всего три часа, прежде чем меня разбудила Саманта, которая пришла получить свои кукурузные хлопья. Привилегии Спящей красавицы мне не полагалось.

— Пойдем посмотрим лошадок!

А как насчет поиграть в футбол? Боже, Сэм, ты же девочка…

— Мы можем посмотреть на лошадок в «Голден-Гейт-парк». — Особого энтузиазма я не испытывала.

— Отличная мысль, мне нравится. — Голос, который я услышала за спиной, принадлежал отнюдь не моей дочери. Это был мужской голос. Я обернулась, хотя уже знала, кого увижу. Это был Крис. — Привет, Джилл. Привет, цыпленок. Вам, девочки, дома не сидится. Я заезжал к вам дважды. Никого не было дома.

— Ты заезжал? Тогда почему не оставил записку?

— Не догадался. В любом случае я решил, что рано или поздно мы где-нибудь пересечемся.

Конечно, но, черт возьми, вышло скорее «поздно», чем «рано». Да какая разница? Главное, Крис снова появился.

— Рада тебя видеть. Как там наш ролик? Получился?

— Отлично. Трамино в нас влюбится.

В нас? Как трогательно. Но я видела, что Крис искренне гордится удачной съемкой.

— Однако не будем говорить о работе. По-моему, вы собирались смотреть лошадей в парке? Можно мне с вами?

Я не видела Криса целых три дня. Теперь я пригласила бы его даже к зубному врачу, если бы он согласился. Эти три дня показались мне вечностью.

— Пойдем с нами, мистер Крис, пожалуйста! — Сэм умоляюще протянула к нему ладонь.

— В самом деле, Крис, почему нет?

— Благодарю, дамы. Только не называй меня «мистер Крис», юная леди. Иначе я начну звать тебя Самантой. Как тебе это понравится?

— Бррррр. — В подтверждение своих слов дочь скорчила такую гримасу, что мы с Крисом расхохотались.

— Значит, зови меня Крисом. Просто Крис, и все. Договорились? — Дочь собиралась разразиться потоком восторженных воплей, но я покачала головой, и Крис вопросительно повел бровью. — Не пойдет? Да ладно, Джилл, не будь такой занудой. — Он от души забавлялся, и мне тоже стало легче. Порой правила, усвоенные в детстве, вылезают из меня в самый неподходящий момент.

— Пусть так! — Я благосклонно кивнула, и воцарился мир.

— Ладно, Сэм. Называй меня дядя Крис. Как тебе такой вариант?

— Это мне нравится больше. Дядя Крис. Хорошо. — Саманта улыбнулась и протянула ему последний ломтик жареного картофеля.

— Спасибо, Сэм. Хочешь прокатиться на закорках? Потом посажу тебя в грузовик.

— Да! Да! — Она вкарабкалась Крису на спину и обняла его за шею.

Я несла пляжные полотенца и собственное счастливое сердце. Впереди нас ожидал веселый день.

Мы зашли ненадолго домой, чтобы скормить Крису бутерброд с тунцом, отправить Сэм в туалет, привести в порядок мои волосы и прихватить корзинку с разными вещами, вроде плюшевого медведя Саманты и бутылки красного вина, чтобы выпить на природе. В парке мы смогли прокатиться на паре изрядно уставших гнедых. Саманта сидела с Крисом, и он коротко поведал ей о том, как мы катались верхом на пляже в день съемок и переплыли с одного берега на другой вместе с лошадью. На девочку его рассказ произвел сильное впечатление. На меня тоже.

Вскоре мы посетили японский чайный дом, где жевали странные маленькие пирожные и пили чай. А потом до пяти часов валялись на траве в ботаническом саду. Сэм играла с плющевым мишкой, мы с Крисом потягивали вино, затем вместе играли в пятнашки и в прятки. Великолепный был день! Нам очень не хотелось возвращаться домой, но становилось прохладно.

— Что скажете насчет ужина по-домашнему, мистер Мэтьюс?

— А ты умеешь готовить? — Казалось, он обдумывает мое приглашение, и мне сразу вспомнилось предостережение Джо. Может, у него дела?

— Да, умею. А если ты такой привередливый, то иди к черту.

— Большое спасибо. Но если выбирать, то уж лучше я поужинаю у тебя дома. Если не остается ничего другого. — Крис улыбнулся, и Сэм издала ликующий вопль, выражающий, кстати, и мое настроение.

По дороге мы купили кое-что в супермаркете, и, когда очутились дома, Крис вызвался искупать Сэм. Я тем временем приготовила спагетти, мясную подливку и огромную миску салата.

Крис и Сэм вышли из ванной рука об руку. Дочь выглядела подозрительно довольной. Не иначе, двое заговорщиков решили сделать вид, будто она искупалась, предположила я. Да какая разница? Никто еще не умер оттого, что вовремя не залез под душ.

— Эй, Джилл… с ужином возникла одна проблема.

— Что такое?

— В мясной подливке черви… только не говори Сэм.

— Где? — Я едва не завизжала. Черви? Дело не в том, чтобы не расстроить Сэм. При одной мысли о червях меня затошнило.

Крис поковырял вилкой в миске и извлек длинную скользкую макаронину.

— Только взгляни на это. Таких здоровенных червей я еще не видел.

— Это же спагетти!

— Правда? Ты не шутишь? — По его лицу расползлась мальчишеская улыбка.

Мне захотелось огреть его сковородкой.

— Сам ты червяк. А теперь быстро все за стол!

— Джиллиан! — Лицо Криса застыло в суровой гримасе, которая напомнила мне отца, и мое сердце сжалось.

Мы втроем уселись за стол. Возникла неразбериха, и все это продолжалось до тех пор, пока Сэм не настало время идти спать. С едой было покончено.

Разве можно было сравнить этот вечер с тем, что я накануне провела с Джо на безумном балу арт-директоров? Мы были счастливы, все трое. И к черту предостережения Джо Трамино! Чем плох Крис Мэтьюс? У него собственный стиль, он обожает шутить и устраивать розыгрыши. И в нем живет очаровательный мальчишка, отчего мне кажется, будто он больше дружит с Сэм, чем со мной. Однако это был мужчина, добрый и хороший, и я видела впереди только счастливые дни.

— Можно мне завтра взять вас обеих на пляж? — Крис растянулся на диване, потягивая вино, и дожидался, пока я закончу мыть посуду.

— Конечно. Наверное, будет здорово. Стинсон-Бич? — Наши глаза встретились. Мы оба помнили, что произошло там между нами.

— Да, Стинсон-Бич. Джилл, полагаю, тебе следует кое-что знать. Есть девушка, с которой я живу… Это ничего?

Меня ошеломило открытие, что Крис живет не один. Подобная мысль уже мелькнула у меня в самый первый день, но я прогнала ее. Не хотела ничего знать. Не хотела, чтобы у него кто-то был. Крис сказал, что девушка почти ничего не значит для него. Не о чем беспокоиться. Он это уладит. И произнес он это так легко и просто, что я поверила, что так оно и будет.

Ночь Крис провел у меня и сумел вовремя перебраться с моей постели на диван, прежде чем проснулась Сэм. Ей необязательно это знать. Не сейчас. Позднее.

Мы отправились на Стинсон-Бич в десять часов утра, после обильного завтрака, который состоял из тостов по-французски и омлета с беконом. Мы собрали также корзинку для обеда на пляже. День снова выдался замечательный, но на сей раз, когда мы добрались до пляжа, я была немного разочарована, увидев там немало людей. Пляж не принадлежал нам одним. Сэм умчалась играть с другими детьми возле воды, и мы с Крисом остались вдвоем.

— Для тебя это так важно, Джилл? — Я поняла, что он имеет в виду.

— Ты имеешь в виду свою подружку? — Он кивнул. — И да, и нет. Весьма болезненное открытие, и я ревную. Но это твое дело. Наверное, разницы особо никакой, если она ничего для тебя не значит. Что ты собираешься делать? — Вот это и был ключевой вопрос.

— Она уйдет. Она просто девочка-хиппи, которую я подобрал прошлой зимой. У нее совсем не было денег, она молоденькая, и я подумал, что надо протянуть ей руку помощи.

— Полагаю, не только руку. — Эта особа начинала действовать мне на нервы. Она обрастала плотью. И оказалась настоящей, живой девушкой. А еще она жила с Крисом.

— Ты действительно ревнуешь? Остынь, детка. Она уедет. И я ее больше не люблю, если это тебя волнует.

— У нее красивое тело?

— Да, однако у тебя тоже, поэтому хватит об этом. Была только одна девушка, которая по-настоящему что-то значила для меня, но это в прошлом.

— Кто она? — Я хотела знать все.

— Азиатка, с ней я жил когда-то давно. Сейчас она в Гонолулу. Далеко отсюда, очень далеко.

— Не думаешь, что она вернется?

— Не думаешь, что пора бы закрыть рот? Кроме того, я по уши влюблен в твою дочь. Поэтому оставь меня в покое. Из тебя получится злющая теща. Ты просто создана для этой роли.

Я швырнула в него горсть песка, целясь в грудь, а он опрокинул меня на спину и поцеловал.

— Что ты делаешь, мама? Дядя Крис с тобой играет? Я тоже хочу поиграть. — Саманта тоже улеглась на песок и ткнулась в нас головой.

— Это называется «искусственное дыхание», и в эту игру могут играть только взрослые. Пойди слепи мне лошадку из песка.

Сэм решила, что это замечательная мысль. Да и наша игра ей показалась скучной. Она помчалась к приятелям, а мы с Крисом смеялись и смотрели ей вслед.

— Крис, ты прекрасно ладишь с детьми. И это наводит меня на мысль, нет ли у тебя собственных отпрысков?

— Джилл, это все равно что удар слева. Нет у меня никаких детей. Я бы с ума сошел.

— Почему?

— Ответственность! У меня на нее аллергия. Давай лучше побежим к воде — кто быстрее?

И мы побежали. Я опередила его на полдюйма, в результате меня окатило холодной волной прибоя. Аллергия на ответственность, вот как. Ладно. Извини, что спросила.

Понедельник выдался хлопотным. Я получила отличную работу в агентстве, которое прежде меня не нанимало, и провела целый день, подбирая аксессуары для съемки рекламы текстильных изделий. Обегала кучу бутиков и универсальных магазинов в поисках украшений, обуви нужного размера, дамских сумочек, шляп и прочего. Стилисту, помимо вкуса и воображения, нужны также сильные, крепкие ноги. Уж приходится побегать, поверьте!

Арт-директор агентства пригласил меня на деловой завтрак в «Эрни», и я с интересом наблюдала, как вокруг мелькают разные известные личности. Арт-директору было лет сорок пять, он недавно развелся, и таких сексуально озабоченных типов я прежде не встречала. Он пытался уговорить меня поехать после завтрака выпить кофе с коньяком в его апартаменты на Телеграф-Хилл, откуда открывался прекрасный вид. Вы, верно, шутите? У меня работа. А еще у меня Крис.

Моей последней остановкой в тот день был универсальный магазин «Магнин», и я от души развлекалась, выбирая собольи накидки, горностаевые муфты и всякое-такое — из норки или леопарда… Все это великолепно смотрелось бы с моими тканями. А какое это было восхитительное ощущение, когда выбираешь меха!

Сэм снова отправилась к соседям на весь день и была обижена, когда я приехала за ней в отличном расположении духа и в новом черном шерстяном платье, которое в последнюю минуту купила в магазине «Магнин». Я казалась себе шикарной и преуспевающей, как те люди, которых я видела, когда обедала в «Эрни».

— Мама, это новое платье?

— Да. Тебе нравится?

— Нет. Оно черное.

Суровый приговор, Сэм. А мне нравится. Но я знала, что дочь сердится, потому что я была занята целый день и не смогла сходить с ней на пляж. У меня была выгодная работа. Два дня и четыреста долларов.

— Не обижайся, Сэм. Сейчас я приготовлю обед, а ты расскажешь, как прошел твой день.

— Он был такой… без счастный.

— То есть несчастный? Неужели все настолько плохо?

Но она вдруг пулей помчалась к нашему дому, и я сразу сообразила почему. На крыльце сидел Крис, тщательно выбритый. Лохматые светлые волосы вымыты и вдобавок новые чистые джинсы. В руках он держал охапку цветов.

— Вот это да! Какие красивые!

— Как и ты, Джилл. Послушай… Вчера я повел себя не лучшим образом и теперь жалею. Правда, очень жалею. Сегодня мы проведем чудесный вечер, и…

— Успокойся. Вчера был отличный вечер, и предыдущий тоже. Крис, все нормально.

— Вы про что? Я не понимаю.

Я забыла, что с нами Сэм, и она озадаченно смотрела на нас.

— Ничего, Сэм. Иди и вымой руки. А я приготовлю ужин.

— Нет, Джилл, ничего не надо готовить. Я тебя увезу. Вызови няню.

— Сейчас?

— Да. С Сэм я договорюсь. — Крис указал на телефон, а сам вышел из гостиной и отправился договариваться с Сэм.

Он явно переживал… Цветы и все такое. И он прав — кое в чем он поступил плохо. Но не слишком. Просто сказал, что живет с девушкой, это было честно, и уехал ночевать домой, это было обидно, — но нужно же ему время от времени появляться дома. Самое смешное, что я действительно хорошо его понимала. И знала, что Крис не хотел меня обидеть.

Я позвонила няне, и она согласилась приехать через полчаса. Но нужно было еще задобрить Сэм. Я не была уверена, что Крис сумеет ее уговорить. Может, я, но не он. Я поставила цветы в вазу и стала дожидаться, когда выйдет дочь. Долго ждать не пришлось.

— Дядя Крис говорит, что ты уходишь. Но, наверное, так надо. Он сказал, что ты весь день очень много работала. Мамочка, ты можешь выйти погулять.

— Спасибо, Сэм.

Было немного странно получать разрешение у ребенка трех футов роста. Но, что бы Крис ни сказал моей дочери, уж лучше так, чем если бы она обиделась. Потом он начал отдавать указания мне, и в который раз меня поразила мысль о том, как хорошо иметь мужчину в доме.

— Теперь иди одеваться. Надень что-нибудь красивое и сексуальное. Я собираюсь тобой похвастаться. Волосы распусти. И, между прочим, миссис Форрестер, — он понизил голос и, когда я проходила мимо, прошептал мне в ухо: — Черт, я так в тебя влюбился, что даже мысли путаются. Ты сводишь меня с ума.

— Рада слышать.

Я крепко поцеловала его в губы и буквально впорхнула в свою спальню, где начала одеваться, прислушиваясь к звукам, долетавшим из гостиной: Крис ржал, как лошадь, а Сэм разыгрывала крутую сцену из ковбойского фильма. Как приятно было слышать их, и я находилась на седьмом небе от счастья.

— Эй, Крис… уже светает. А ты так и не поспал. — Я ощутила укор совести, хоть и несильный.

— Я не жалуюсь. А ты? Однако мне скоро на работу. Мы начинаем в шесть. — Сейчас было около пяти часов. — Давай оденемся и выйдем на улицу. Хочу посмотреть восход солнца.

— Я тоже.

Но в моей душе солнце уже встало. Мы разыскали свою одежду, которая так и лежала кучей на полу, вышли на улицу и уселись на крошечном газоне перед моим домом. Было прохладно, и земля была сырая. Но было так здорово сидеть здесь и смотреть, как над Восточной бухтой поднимается солнце.

— Сегодня нет тумана. Хорошо для съемок. Хочешь поехать и посмотреть?

— Была бы счастлива, но не могу. Нужно везти Сэм в школу, и в десять часов у меня тоже съемка. Сначала где-то на природе, а в десять в опере, между прочим. Полагаю, будет весело.

— Не сомневаюсь. Кто, по-твоему, будет фотографом? — Усмехнувшись, он схватил мои волосы и оттянул голову назад, чтобы поцеловать в губы.

— Значит, ты тоже работаешь на этой съемке?

— Как думаешь, кто порекомендовал им тебя? — Крис сделал загадочное выражение лица.

— Как бы не так. Они объяснили, что это Джо Трамино дал им мой телефон. Обманщик!

— Ну, ладно, зато я сказал им, что ты опытный стилист.

— Уже после того, как мне дали эту работу.

— После того, как ты получила ее. Черт, вот что значит женское самомнение!

— Не станем упоминать самомнение некоторых мужчин. Но я рада, что мы будем работать вместе. Мы сможем прокатиться верхом — через оркестровую яму прямиком по Ван-Нуйс?

— Можно попробовать… Никогда не поздно попытаться. — Крис заключил меня в объятия, и мы упали на мокрую траву и лежали там, улыбаясь друг другу в первых лучах утреннего солнца. — Джилл, мне нужно бежать. Увидимся на съемке.

— Такого неприличного утреннего прощания наш квартал еще не видел, Крис Мэтьюс! Однако мне нравится.

— Это хорошо, потому что оно не последнее. А твои соседи, если им не нравится, пусть проваливают куда подальше.

— Они могут заявить на меня в полицию, — игриво заявила я, провожая его до машины.

— Мы как-нибудь обсудим это, но не сейчас.

Крис хлопнул дверцей грузовика, включил передачу, а я смотрела ему вслед и гадала, что он имел в виду. Но, как бы там ни было, будет здорово поработать с ним сегодня. И было отрадно сознавать, что главный фотограф станет страдать не меньше моего. Ведь я точно знала, чем именно он занимался накануне вечером. Ни мне, ни ему не удалось поспать ни минуты. К черту оргию на Клэй-стрит: мы с Крисом устроили собственную!

Я приехала в Опера-Хаус ровно в десять. На минуту задержалась, чтобы полюбоваться великолепным зданием, а потом вошла внутрь, улыбаясь. Подумать только, Крис — и вдруг в таком месте.

Я направилась к служебному входу, и там мне объяснили, куда идти. Я прошла за кулисы, где занялась одеждой, которую предстояло рекламировать, и реквизитом, подобранным накануне. Здесь же находились представители агентства, и они, похоже, остались очень довольны вещичками, которые я нарыла. Съемка наверняка пройдет на ура.

Они привезли с собой семь топ-моделей из Сан-Франциско и еще трех выписали из Лос-Анджелеса. Девушки как на подбор были красавицами, а наряды, в которых им предстояло блистать в нашем рекламном ролике, просто роскошными. Все они — начиная с вечерних платьев и заканчивая пляжными ансамблями — должны были продемонстрировать преимущества новых искусственных волокон.

Я распределила одежду и аксессуары между моделями и решила найти Криса. Поиски были недолгими. Он и его команда вольготно расположились в струнной секции оркестровой ямы. Они поедали лепешки-такос и сандвичи с салями, запивая их вишневой содовой.

— Завтрак или уже ранний обед? Привет, мальчики.

— Не угадала. Между тем и другим. Хочешь поучаствовать?

Крис сделал страшное лицо, а потом усмехнулся, намекая на скрытый смысл вопроса. Интересно, в курсе ли они, подумала я, имея в виду команду Криса? Более или менее? Скорее уж менее, чем более. И это хорошо… очень хотелось, чтобы Джо Трамино повременил со своими соболезнованиями. Не раньше, чем мы сами будем знать наверняка.

Я спрыгнула в яму, приземлившись возле Криса, села и взяла такос и стакан с вишневой содовой.

— Знаете что, мальчики? Вы едите редкостную гадость. Бр-р-р.

— Знаете что? Она права.

Все радостно закивали, не переставая жевать, а вскоре нам объявили, что модели и декорации готовы и можно начинать. Нам разрешили использовать кое-что из оперных декораций, и было забавно рассматривать их сзади, стоя за кулисами. Сначала моей задачей было проверять каждую девушку перед выходом, потом просто отслеживать соблюдение деталей, когда они выходили во второй и третий раз в той же самой одежде. Между делом я рассматривала ложи и большой ярус и воображала, будто пою для сидящих там зрителей… или сижу среди разряженной публики — великосветское мероприятие, белые галстуки, фраки и все такое. Эти дни остались в далеком прошлом; странно даже вспоминать.

— О чем задумалась, Джилл? — спросил Крис.

— Так, пустяки. А ты что делаешь тут, за кулисами?

— Мы уже закончили.

— Уже? Сейчас только… — Я взглянула на часы и обомлела. Было пятнадцать минут пятого.

— Совершенно верно. Мы пашем шесть часов подряд. Поехали, заберем Сэм и посидим на пляже возле пристани.

— Слушаюсь, босс. — Я отсалютовала, вскинув руку, и мы вышли из театра.

Вот и пролетел день совместной работы. На сей раз никаких диких выходок. Только тяжкий труд да поцелуи украдкой в оркестровой яме.

Мы забрали Сэм и пошли на пляж. Она гонялась за чайками, а мы играли в слова на песке до тех пор, пока не село солнце.

— Сэм, пора домой! — Дочь находилась в дальнем конце пляжа, и у нее были другие планы. Но Крис сумел поменять их очень быстро.

— Идем, цыпленок. Хочешь проехаться верхом?

— Хорошо, дядя Крис.

Она галопом понеслась через весь пляж нам навстречу, вскочила на спину Крису, и я смотрела, как он несет ее домой, увязая ногами в песке. Ребенок и мужчина, которого я любила… Саманта Форрестер и ее «лошадка». Мой мужчина.

— Крис! Сэм! Завтрак готов.

Большое блюдо, украшенное красной глазурью, практически исчезло под горой сандвичей с арахисовым маслом и вареньем. Рядом стоял кувшин молока. Мы собирались позавтракать под огромным деревом позади маленького домика, который Крис всегда снимал на лето. Теперь это был наш загородный дом. И это было настоящее чудо. В прошлом году Крис заново покрасил его, дом сиял желтым цветом, и яркие цветовые пятна были повсюду. Простой, в деревенском стиле, но очень удобный, он находился рядом с пляжем — чего же еще желать?

— Я иду, мама. Дядя Крис сказал, что днем мы поедем кататься верхом. — Саманта подошла к столу, гремя тяжелой ковбойской кобурой, которую подарил ей Крис, и со счастливым видом сунула в рот сандвич.

— Хочешь поехать с нам, Джилл?

— Конечно.

Поверх головы Сэм я бросила долгий взгляд на Криса, и мы обменялись заговорщицкими улыбками. Все получалось. Прекрасно. Мы прожили в Болинасе месяц, и жизнь казалась настоящей сказкой. Катались верхом и плавали, любовались звездным небом по ночам и были так влюблены друг в друга, что едва отдавали себе отчет, что происходит вокруг.

Предполагалось, что через две недели Сэм уедет, чтобы провести остаток каникул с Ричардом, и впервые я не так переживала из-за предстоящей разлуки с дочерью. Мне не терпелось остаться одной с Крисом. Хотя разве может жизнь быть еще лучше, чем сейчас?

— Джилл, что с тобой?

Мне вдруг сделалось дурно. Наверное, это отразилось на моем лице. Желудок словно подкатил к самому горлу, затем вернулся на место. Ощущение возникло такое, будто я на американской горке, взлетаю высоко, потом падаю, только в замедленном режиме.

— Не знаю… Вероятно, съела что-нибудь.

— Арахисовое масло? Вряд ли. Может, ты перегрелась на солнце? Иди приляг. Я пригляжу за Сэм. — Я последовала совету Криса, и через полчаса мне стало лучше.

— Ты все-таки хочешь ехать с нами кататься, любовь моя?

— Лучше не сегодня. Покатаюсь завтра.

— Вот черт. Забыл тебе сказать. Сегодня вечером я уезжаю в город. Завтра у меня съемка.

— Тебе везет. — У меня-то работы не было уже недели три. Летом жизнь замедляет ход. Но меня это не волновало. В Болинасе мы жили весьма скромно. — Когда вернешься? — Впрочем, какая разница, мы не строили планов, предпочитая проводить дни в ленивом безделье.

— Завтра вечером или послезавтра. Зависит от того, как быстро управимся со съемкой. Это будет документальный фильм по заказу штата. — Крис улыбнулся. — Не беспокойся. Я вернусь.

— Рада слышать.

Но он не вернулся — ни следующим вечером, ни через день. Крис приехал только через три дня, когда я уже с ума сходила от тревоги. Я звонила в дом на Сакраменто, но там не брали трубку.

— Крис, где ты был?

— Работал. Зачем было беспокоиться? Ты знала, что я вернусь. Так из-за чего шум?

— Шум из-за того, что с тобой могла произойти беда.

— Занимайся своими делами, а о себе я позабочусь сам. — Вот так всегда. Конец разговора.

— Отлично. Завтра я тоже поеду в город. Звонил Джо Трамино, в «Агентстве Карсон» есть для меня работа.

— Хорошо.

Его не было три дня, и чем же он занимался все это время? Даже не позвонил… Но мне не хотелось спрашивать.

В тот вечер Крис вел себя так, будто ничего не произошло, и на следующее утро я села в его машину, оставив Сэм на попечении Криса, и покатила через горы. Мне нужно было успеть к девяти часам. Джо пригласил меня на завтрак, если съемка закончится вовремя. Она и закончилась, и Джо повез меня на поздний завтрак к «Энрико», в начале Бродвея, с видом на Монтгомери-стрит и возведенный недавно финансовый район. Мы сидели на веранде, погода была теплой и солнечной, и в кронах растущих перед рестораном деревьев шелестел прохладный ветерок.

— Ты славно поработала сегодня. Как поживаешь, Джилл? — Вид у Джо был встревоженный. Он знал.

— Прекрасно.

— А ты вроде бы похудела.

— А ты вроде моей мамочки.

Но Джо не ошибся. Мне действительно нездоровилось с того дня, как за завтраком меня едва не стошнило от сандвича с арахисовым маслом. После того случая прошла неделя. Но, наверное, проблема в том, что я тревожилась из-за отсутствия Криса.

— Ладно. Но я оказался прав. До сих пор кусаю локти из-за того, что свел тебя с этим парнем… и бросаюсь на стену в своем офисе, потому что схожу с ума от ревности. Ты разве не слышала? — Мы оба расхохотались, и я покачала головой.

— Ты несешь чушь, Джо, однако умеешь повысить мою самооценку. И заруби себе на носу: мы с Крисом по-настоящему счастливы. Ты нам обоим оказал отличную услугу. Все хорошо.

Я чувствовала себя глупо — зачем уверяю его, будто счастлива? Но тревога Джо была искренней, и я должна быть честной. Он сделал щедрый подарок нам всем, включая Сэм.

Завтрак получился чудесный. Мы обсудили и съемку, и еще много всего. Когда поднялись из-за стола, мне не хотелось уходить. Джо был хорошим товарищем, и было так уютно сидеть и наблюдать, как снуют туда-сюда посетители, и болтать обо всем и ни о чем.

На обратном пути я сделала остановку возле своего дома, забрала почту и кое-какие мелочи, например, нового воздушного змея для Сэм, и поехала в Болинас. Я явилась немного раньше, чем планировалось, но было бы так приятно переодеться во что-нибудь легкое и отправиться на пляж. Становилось очень жарко.

Следующий месяц я снова прожила будто во сне. Ни у меня, ни у Криса особой работы в городе не было, и почти все время мы слонялись по пляжу или валялись в гамаке под раскидистым деревом возле дома. И любили друг друга.

За целый месяц мне лишь раз пришлось выбраться в город на съемку, а Крису — раза два. Поэтому с деньгами было туговато, но мы были счастливы. Я воспользовалась алиментами, и Крис, казалось, не возражал против моей финансовой помощи.

Восхитительное было время! Я пыталась писать картины, а Крис извел километры пленки, снимая меня в стиле ню. От Ричарда приходили краткие письма, от которых веяло холодом; в них сообщалось, что с Сэм все в порядке. Когда я звонила, дочь казалась вполне счастливой.

Эпизод с девицей в нашей постели больше ни разу не повторился, и Крис выказывал мне преданность, о какой я даже не мечтала. Джо Трамино ошибся. И мне, и Крису жизнь представлялась безоблачной, за исключением того, что однажды я перегрелась на солнце, и пару раз съела что-то несвежее. А еще частенько кружилась голова. Но я не тревожилась, поскольку в целом чувствовала себя прекрасно. Однако Крис захотел, чтобы я посетила врача.

— Джилл, а вдруг это язва? Почему бы тебе не отправиться со мной в город? Я туда поеду как раз через два дня. А о приеме ты могла бы договориться прямо сейчас.

— По-моему, это просто нервы. Но для твоего успокоения… Ладно, я поеду с тобой.

Я договорилась о приеме у врача, однако тут же попыталась выбросить это из головы. Мне не хотелось размышлять о проблемах. Жизнь была прекрасна.

Мы приехали в Болинас ночью. Не заезжали на Сакраменто, где предполагали посмотреть дом. Не тратили времени на еду. И почти не разговаривали. Но я слишком устала, и мне было безразлично. У меня выдался тяжелый день. Я рухнула в постель и провалилась в сон.

На следующее утро, перевернувшись на другой бок, я увидела, что Крис лежит, уставившись в потолок, и выражение лица у него самое несчастное.

— Крис… Честно, мне очень жаль. — Между прочим, я вовсе не жалела. Только духу признаться в этом у меня не хватало.

— Не надо сожалеть. Может, по-своему ты и права. Насчет ребенка.

— А по-твоему?

Он перевернулся на бок и, приподнявшись на локте, долго смотрел на меня, прежде чем ответить.

— Нет, Джилл. Только не для меня. Но ты вчера сказала, что это не имеет значения. Ты и сейчас так думаешь?

— Да. — Мой голос дрогнул, упав почти до шепота. Крис меня бросает. — Мы расстаемся?

— Нет. Ты уезжаешь в Нью-Йорк.

Мое сердце упало. Мне захотелось закричать, заплакать или умереть. Но я не хотела возвращаться в Нью-Йорк.

— Крис, я туда не вернусь. Ты можешь меня бросить, но я туда не вернусь.

— Джилл, тебе придется уехать. Если ты хоть немного любишь меня. Ты вообще делаешь что хочешь. Значит, ты задолжала мне одно желание. — Крис рассуждал весьма здраво, однако его доводы не убеждали.

— При чем тут мое возвращение в Нью-Йорк? А что потом? Я тебя больше никогда не увижу? — О господи!

— Я буду приезжать. Джилл, я люблю тебя по-прежнему. Но я не вынесу, если ты останешься здесь. Ты будешь ходить с животом, и все узнают. Джилл, мы работаем в одном бизнесе! Разве ты не понимаешь, что в курсе будут все? Уж Джо Трамино об этом позаботится. Да мало ли сплетников. — В его голосе звучали горечь и печаль.

— А кому какое дело? Ладно, допустим, у нас ребенок. У многих есть дети. И ведь мы любим друг друга. Так из-за чего шум? Или ты вдруг стал таким добропорядочным, что полагаешь, будто дети должны появляться только в законном браке? Это чушь, полная чушь. И тебе об этом известно.

— Нет. Кроме того, я буду чувствовать себя виноватым. Ты же видишь, я прихожу, ухожу, временами вообще исчезаю. Я не всегда буду таким, но сейчас мне это необходимо. По крайней мере, мне нужно знать, что я свободен и могу делать то, что хочу. А если ты будешь сидеть рядом с унылым лицом и огромным животом, я сойду с ума.

— Значит, я не буду делать унылое лицо.

— Не получится. И это не твоя вина. Я думаю, ты молодец. На твоем месте я бы от него избавился. Прямо сегодня.

— Что ж, мы с тобой разные, вот и все.

— Ты сама это сказала. Послушай, я с самого начала предупреждал, что ответственность взрывает мне мозг. А что, по-твоему, этот ребенок? Это долг, который вяжет по рукам и ногам.

— Крис, что ты хочешь от меня услышать?

— Я хочу, чтобы ты вернулась домой. И ты поедешь, даже если мне придется затолкать тебя в самолет силой. Ты уже предупредила домовладельца, что съезжаешь, значит, только и осталось, что позвонить в грузовую компанию, собрать вещички и сесть в самолет. Именно это ты и сделаешь, даже если мне придется сунуть кляп тебе в рот и связать. И даже не трудись со мной спорить. Без шансов. У тебя две недели. Можешь прихватить еще пару дней и пожить это время у меня, но не дольше. Возвращайся в Нью-Йорк, и у нас еще может что-нибудь получиться. А если останешься в Сан-Франциско, тогда все кончено. Я никогда тебе этого не прощу. Я всегда буду думать, будто ты осталась, чтобы доставать меня. Так что сделай мне одолжение… уезжай.

Крис вышел из комнаты, а я уткнулась в подушку, задыхаясь от рыданий. И через несколько минут услышала шум отъезжающей машины.

Вечером Крис вернулся, но решение он уже принял. Я должна была уехать. И к концу недели я знала, что уеду. По-иному не получалось. Крис сумел убедить меня. И его наигранная веселость в те дни перед моим отъездом была самой большой жестокостью по отношению ко мне. Ничего хуже быть не могло. Он был таким добрым и любящим, каким я его никогда не видела. А я любила его еще сильнее, чем прежде. В эти несколько недель Крис разбил мне сердце, но я почему-то все равно его любила. Таким уж он создан. Разве можно его винить? Вскоре мне начало казаться, будто это я поступила с ним несправедливо, когда приняла то решение. И, главным образом, тем, что взяла и забеременела. Но у меня не было выбора. Моя добродетель требовала, чтобы ребенок родился.

Когда отец привез Сэм обратно, Крис помог мне сообщить дочери, что мы уезжаем, и собственноручно упаковал мои вещи. Он не полагался на удачу. Вероятно, тогда Крис Мэтьюс и любил меня, но этим поступком высказался яснее ясного. Он хотел, чтобы я уехала. И я должна была уехать.

Время, казалось, растянулось на тысячу дней. Но он пришел, этот ужас последнего дня. Прости-прощай. Это становилось просто невыносимо, однако хуже всего была последняя ночь.

— Доброй ночи, Крис.

— И тебе тоже… Джилл, ты понимаешь, что я не хочу так с тобой поступать, но не могу иначе. Может, мне тоже хочется, чтобы ты оставила этого ребенка, но я пока не уверен. Наверное, со временем я смогу это принять. А сейчас я чувствую себя законченным сукиным сыном.

— Ты не виноват, что все так по-дурацки получилось.

— Да, действительно, по-дурацки. Извини, что ты из-за меня забеременела. Черт, лучше бы…

— Не надо, Крис. Я-то не жалею. Я рада, даже если…

— Зачем тебе этот ребенок, Джилл?

— Я уже объясняла. Я хочу, чтобы ты всегда был рядом. Вот и все. У меня нет выбора.

Мы лежали в темноте, держась за руки, и мой мозг продолжал лихорадочно работать. «Это наша последняя ночь. Последний раз, когда я лежу в его постели. Все кончено…» Я знала, что Крис никогда не приедет в Нью-Йорк, ведь он ненавидит этот город. Крис не захочет видеть своего ребенка. Какой ему тогда смысл приезжать?

— Джилл, ты плачешь?

— Н-нет. — Но меня уже душили рыдания.

— Не плачь. Пожалуйста, не плачь, Джилл. Я тебя люблю. Пожалуйста. — Мы лежали обнявшись и плакали. В последний раз. В последний… — Прости меня, Джилл!

— Все в порядке, Крис. Все будет отлично.

Вскоре он заснул в моих объятиях, этот мальчик, которого я так любила, мужчина, который любил меня и теперь сожалел, разбил мне сердце и предал меня. В наши лучшие времена он наполнял мое сердце таким восторгом и счастьем, каких я не знала прежде. Кристофер Мэтьюс, взрослый ребенок! Красавец мужчина с душой мальчишки. Мужчина, скакавший по пляжу на неоседланной лошади в тот день, когда мы встретились. Разве я могла стать для него ярмом? Знаю, мне следовало настоять на своем. Но я не осмеливалась.

Я лежала без сна, пока не начало светать, а потом свернулась калачиком, уткнулась в спину Криса и заснула, слишком измученная, чтобы плакать. Наша последняя ночь завершилась. Наступил конец.

— Да послушай! Не смотри на меня так. Очень хорошо, что ты вернёшься в Нью-Йорк. У тебя там много друзей. И я приеду всего через пару месяцев. Джилл, я не собираюсь объяснять тебе снова и снова и не хочу даже стоять рядом, пока ты носишь эту маску вселенской скорби.

Мы стояли в аэропорту, и у Криса был вид Христа, идущего на Голгофу. Его грызла совесть? И в этом тоже я виновата?

— Хорошо, извини. Ничего не могу с собой поделать. Я… — Черт. Какой в этом смысл? — Я вернула тебе ключ от дома в Болинасе?

— Да. Ты взяла с собой лыжные ботинки? Вчера я видел их в саду. По-моему, классные. Не надо их бросать.

Какой хороший мальчик, Крис. Практичность — безопасная тема, не так ли?

— Я их взяла.

Я посмотрела на Криса, и он ободряюще мне улыбнулся — мол, умница, раз уезжаешь. Это была такая игра. Добрый дядюшка Крис провожает тетушку Джиллиан в аэропорту, и она не устраивает истерик. Вот так. Улыбнитесь, сейчас вылетит птичка. Интересно, подумала я, для кого мы разыгрываем эту сцену? Для пассажиров в аэропорту, друг для друга? Или хотим обмануть самих себя? Мы были воплощением всех «несчастливых концов», какие только можно найти в книгах, и тем самым все испортили. Даже не пытаясь протянуть друг другу руки, просто тянули время перед посадкой в самолет.

Тихий голос Криса, ничего не значащие слова и пустые улыбки твердили об одном: «Не внушай мне чувство вины», — и мое измученное лицо словно кричало в ответ: «Я тебя ненавижу»!

— Я положила твой дождевик на заднее сиденье.

— Хорошо.

— А где Сэм? — Я взвилась от паники. Этим утром мои нервы были на пределе.

— Расслабься. Она вон там, играет с мальчиком. Не сходи с ума, Джилл. Все будет хорошо.

— Разумеется. — Я кивнула, глядя себе под ноги и стараясь не ляпнуть какую-нибудь глупость. — Вечером я тебе позвоню, как доберемся до места.

— Почему не подождать до воскресенья? Тариф на связь будет дешевле. Мы же не можем взять в привычку созваниваться каждый день, — говорил Крис, глядя куда-то поверх моего плеча.

— Не каждый день. Просто я подумала — тебе ведь захочется узнать, что мы добрались благополучно. — В моем голосе уже зазвучали раздраженные ноты.

— Если самолет упадет, я об этом узнаю. Устраивайся на новом месте, потом через пару дней позвони.

Я снова кивнула, исчерпав все темы для беседы.

— Хочешь жвачку?

Я покачала головой, отвернулась и заплакала. Женщина, которая стояла за мной в очереди, наверное, сочла меня ненормальной. Но я больше не могла видеть Криса. Это было выше моих сил.

— Просим пассажиров с зелеными посадочными талонами «Американских авиалиний», рейс сорок четыре назначением в Нью-Йорк, пройти на посадку в самолет, выход Д, ворота двенадцать. Просим пассажиров…

— Твой рейс.

Я судорожно вздохнула, ища глазами Сэм.

— Знаю. Мы можем подождать. Слишком много народу… нет смысла торопиться.

— Нет смысла тянуть, Джилл. Если пора идти, значит, пора.

Вот спасибо, мистер Мэтьюс, сукин ты сын… но я послушно кивнула, пытаясь сдержать рыдания.

— Я… да… о господи, Крис!

Я вцепилась в его куртку, в последний раз коснулась ладонью его щеки и отвернулась, ничего не видя из-за слез. Мне хотелось кричать, выть, упасть на колени, уцепиться за хромированную стойку авиакомпании — только бы прекратить все то, что происходило вокруг без моего согласия. Я хотела остаться. О-о боже, как же я хотела остаться! И еще мечтала, чтобы Крис обнял меня, но он этого не сделал. Крис знал — протяни он ко мне руки, и моя решимость покинет меня, и я вообще никуда не уеду.

— Сэм, неси своего мишку и возьми маму за руку.

Я схватила наши плащи, ладошка Сэм скользнула в мою ладонь, и толпа повлекла нас к самолету. Я чувствовала, как злится Крис за то, что я устроила спектакль. Плевать. Никогда я не ощущала себя такой одинокой и несчастной, как сегодня. Я теряла то, что любила и хотела больше всего на свете. Увижу ли я Криса когда-нибудь? Еще не уехав, я уже тосковала по нему. Любя и ненавидя одновременно.

— Крис…

— До свидания, Джилл, мягкой тебе посадки. Поговорим в воскресенье.

Я отвернулась, сжала руку Сэм и направилась к выходу вместе с остальными пассажирами. Между нами и Крисом было уже человек десять, но я смотрела прямо перед собой, не желая снова оглядываться назад на то, чего все равно не увижу.

— Джилл! Джилл!

Я остановилась среди людского потока и обернулась, чтобы его увидеть. Люди шли мимо, толкали нас с Сэм, но я должна была его увидеть! Должна!

— Джилл! Я тебя люблю!

Он все-таки сказал. Он все-таки сказал! Вот из-за чего я продолжала любить этого мужчину! Ах, это противоречие последней минуты, когда мое сердце падало в его ладонь прежде, чем успевало рухнуть на пол ванной и разбиться вдребезги.

— Пока-пока, дядя Крис! Пока! Мамочка, можно мне будет посмотреть кино в самолете?

— Наверное. — Я оглядывалась на Криса, и сейчас наши глаза сказали то, чего мы не смогли сказать другу утром. Так было проще.

— Мамочка…

— Позднее, Сэм. Пожалуйста.

Нас, как овец, загнали в самолет, и вскоре Сан-Франциско остался далеко внизу, стремительно уменьшаясь, пока не исчез. Как Крис.

В полете Саманта вела себя как ангел. Самолет был забит под завязку, еда была отвратительной, а я словно онемела. Контузия, психическая травма. Я сидела, откинувшись на спинку кресла, в положенное время кивала стюардессе или качала головой, старалась улыбаться дочери и делать вид, будто слушаю ее болтовню. Мой мозг словно умер в аэропорту Сан-Франциско, и где-то в груди был орган, который назывался сердцем. Но я ощущала его скорее как арбуз. Интересно, что случится, если я вдруг встану? Может, оно вывалится наружу?

Мы провели в Сан-Франциско почти восемь месяцев, а теперь возвращались в Нью-Йорк. Почему? Глупый вопрос. Я знала почему, но не хотела верить в происходящее. Я возвращалась в Нью-Йорк, потому что забеременела, и Крис не пожелал, чтобы я находилась рядом. Но по какой причине? Вот об этом мне думать не хотелось. Правда могла оказаться слишком болезненной. Как и мысль, что он будет делать теперь, когда меня нет. Познакомится с кем-нибудь? Влюбится? Поселит у себя новую девушку?

Крис сказал, что приедет в Нью-Йорк, но приедет ли? Мне не верилось. Точнее я знала, что он не приедет. Итак, каков итог? Я одинока. Беременна. И возвращаюсь в Нью-Йорк.

Первые три часа пятичасового перелета в Нью-Йорк я провела в безмолвных стенаниях. Четвертый — проспала. А на пятый начала закипать. К черту этого Криса. Пропади все пропадом.

Я возвращалась в Нью-Йорк и собиралась выжать из него по максимуму. Схвачу этот город за горло и буду держать, пока он не даст мне то, чего хочу. На Крисе Мэтьюсе свет клином не сошелся, и теперь, когда самолет описывал низкий круг над огнями Лонг-Айленда, я поняла, что радуюсь возвращению. Пусть Сан-Франциско красив, полон безмятежности и солнечного света, но и Нью-Йорку есть, что предложить. Кипучая энергия! Словно живой организм, этот город дышал, внушая тебе желание вскочить и ринуться в бой. Если угодно, Нью-Йорк пронизывала музыка, собственный ритм — тяжелый, гипнотический, сокрушительный, и я почувствовала его в то мгновение, как шасси самолета коснулись посадочной полосы.

— Мамочка, мы прилетели?

Я улыбнулась дочери и кивнула. Взяла маленькую теплую ладошку Сэм в свою и выглянула в иллюминатор, в неизвестность, где не было ничего, кроме голубых сигнальных огней. Но я-то знала, что лежит там, на противоположном берегу реки. Мы вернулись в Нью-Йорк и собирались использовать этот шанс.

Мы вышли из самолета и направились в зал выдачи багажа. Внезапно у меня возникло желание схватить наше барахло и бежать на мост, чтобы охватить взглядом восхитительную панораму. Я хотела видеть и слышать этот город, вдыхая его запахи. Я хотела убедиться, что Нью-Йорк по-прежнему стоит на месте и ждет нас.

— Мама, а где сегодня мы будем спать? — Саманта сжимала в руках своего плюшевого мишку, взволнованно глядя на меня.

Неожиданно меня осенила идея.

— Увидишь. Мы остановимся в одном особенном месте.

Я заскочила в телефонную будку, нашла в справочнике номер и набрала. У Саманты и Джиллиан Форрестер изменились планы.

Квартира, в которой мы жили раньше, была сдана. Я предупредила жильцов, что возвращаюсь, и у них был месяц на сборы. Но так как уведомление я отправила лишь две недели назад, оставшиеся две недели нам предстояло жить в каком-нибудь отеле. Я заранее выбрала тихий, респектабельный и недорогой отель неподалеку от нашего прежнего места жительства. Но к черту. Ведь мы в Нью-Йорке! К черту тишину и респектабельность. Уж две-то недели можно себе позволить.

— Куда ты звонила, мамочка?

— Туда, где мы будем жить. Тебе там понравится. А через две недели переедем в нашу квартиру.

Я поняла, что дочери необходимо это слышать. Наверное, я нуждалась в грандиозной авантюре, чтобы вытащить себя из депрессии, но ее спасением сейчас стало бы что-то родное и знакомое. Да, все правильно. Мы обе получим то, что нам нужно. Сначала две недели для меня. А потом дочь благополучно переедет домой.

Когда мы наконец явились получать багаж, наши чемоданы бесцельно крутились на ленте транспортера. Я нашла носильщика, который должен был донести их до такси.

— Куда, леди? — Это был типичный нью-йоркский таксист, с потухшей сигарой, торчавшей из складок физиономии, покрытой двухдневной щетиной.

— В отель «Ридженси», пожалуйста. Угол Шестьдесят первой и Парк-авеню.

Я откинулась на спинку сиденья, мои глаза сияли. Сэм села мне на колени, и мы помчались в город. Наш город, мой и Саманты. Да, этот город нам подходит. И он будет принадлежать нам, как раньше.

В типично нью-йоркском стиле мы мчались в город очертя голову. Перескакивали с полосы на полосу, распугивая прочих водителей. Сэм это не впечатлило, зато у меня возникло восхитительное, головокружительное чувство, будто катаешься на американской горке, истерически хихикая, а окружающий мир проносится мимо, превращаясь в расплывчатую массу огней и неясных очертаний.

Мы проехали по мосту Куинсборо, вниз по Шестидесятой улице, встали на светофоре на углу Шестидесятой и Третьей. Вот оно, представление начинается! Длинноволосые стиляги сидели на террасе ресторана «Желтые пальцы», критически разглядывая друг друга и прохожих. Облегающие и просвечивающие свитера на девушках, а брюки молодых людей на грани непристойности; во всем виден точный расчет, чтобы шокировать, однако остаться в границах дозволенного. Я отметила и блестящие серьги, и браслеты, и африканские парики, и броскую косметику на лицах — все эти мелкие детали, которых не увидишь в Калифорнии. Там на подобное никто не осмелится, зато как это по-нью-йоркски! Через дорогу громадное здание универсального магазина «Блумингдейл», как стена каньона, а между ним и рестораном бурный поток уличного движения. Гудящие клаксоны, битые крылья, да еще фургон компании электротоваров «Эдисон», застрявший, к развлечению водителей и пешеходов. И всю улицу заливали огни — вывески ресторанов, магазинов, кинотеатров и уличной рекламы, и это ощущение огромного города мгновенно пленило меня. Мы повернули направо, на Третью авеню, проехали несколько кварталов в направлении центра в потоке других машин — они зажимали нас с боков, висели на хвосте и внезапно ускорялись, чтобы успеть проскочить на зеленый. Потом налево, к Парк-авеню, на которую мы попали, обогнув по кругу островок зелени в центре. Визг тормозов — это автомобиль остановился перед нашим отелем. Я обрадовалась — как хорошо, что сделала этот звонок из аэропорта! «Тихий» отель меня бы сейчас убил. А вот этот — то, что нужно. Роскошный «Ридженси».

Швейцар в ливрее помог нам выйти из такси и улыбнулся Сэм. Двое мальчишек-коридорных поспешили схватить наши чемоданы. Я расплатилась с водителем и не поскупилась на чаевые, точно сорила шоколадками на Хеллоуин. Ах, какая разница! Оно того стоило.

Вращающаяся дверь втолкнула нас внутрь, дочь вцепилась в мою руку. Мы очутились возле стойки. Она была огромной, словно алтарь в стиле барокко, сплошь мрамор и позолота.

— Добрый вечер, мадам. Чем могу служить? — На портье были смокинг и черный галстук-бабочка. Он говорил с французским акцентом. Превосходно.

— Добрый вечер. Я миссис Форрестер. Я заказала номер по телефону час назад. Номер на двоих, с двумя кроватями.

Привстав на цыпочки, Сэм выглянула из-за края стойки, и портье улыбнулся нам.

— Да. Действительно. Но, сожалею, мадам, вышло небольшое недоразумение…

О-о, только не это. Нет номеров! И я почувствовала себя Золушкой, которая мгновенно из принцессы в кружевах и атласе снова стала замарашкой.

— Какое недоразумение? По телефону мне ничего не сообщили. — Я старалась сохранить повелительный тон. Портье не должен видеть, как я разочарована!

— Просто у нас нет свободных двухместных номеров, мадам. Я полагал, что вы согласитесь взять до утра два соседних одноместных, однако теперь вижу, что это не совсем подходит для мадемуазель. — Он кивнул Сэм и снова улыбнулся. — Конечно же, ты захочешь спать вместе с мамой. — Я была готова согласиться хотя бы на одноместные, но портье продолжил: — Однако могу предложить кое-что получше. У нас есть один свободный люкс. Несколько просторнее, чем вы хотели.

И намного, намного дороже. Такую прорву денег на баловство я потратить не могла. Люкс? Ни в коем случае.

— Но, если позволите, я бы внес изменения в ваш счет. Поскольку по телефону вам был обещан номер на двоих, мы выставим вам именно эту сумму. Надеюсь, мадам понравится люкс. Это один из наших лучших номеров.

— Очень любезно с вашей стороны. Спасибо.

Я одарила его сияющей улыбкой и с удовольствием отметила, что парень был просто ошеломлен. Похоже, не совсем растеряла свой шарм. И еще я порадовалась, что на мне было то черное платье, что я купила летом в «Магнине». По крайней мере, оно соответствовало здешней обстановке. Когда лифт плавно возносил нас на двадцать седьмой этаж, я ощущала себя исключительно важной персоной.

— Сюда, пожалуйста!

Мы шли за коридорным, который нес наш багаж. Я казалась себе совершенно потерянной; уверена, что и Сэм тоже. Коридор с его бежевыми стенами был бесконечным. Ступая по толстой красной ковровой дорожке, мы шагали мимо столиков в духе Людовика XV, с мраморными столешницами, которые были расставлены на уважительном расстоянии друг от друга, и мимо дверей с массивными бронзовыми ручками. Эти двери были скромно отмечены маленькими золотыми цифрами.

Молодой человек отпер дверь в дальнем конце коридора, и она распахнулась настежь. 2709. Это для нас. Класс! Это был угловой номер с отличной панорамой на Нью-Йорк. Высотки сияли огнями, вдали виднелся Эмпайр-стейт-билдинг, а ближе к нам возвышались небоскребы компаний «Пан американ» и «Дженерал моторс». Далеко внизу элегантная Парк-авеню простиралась длинной серо-зеленой лентой, подмигивающей огоньками светофоров. Небоскребы будто прорезала Ист-Ривер, и широкое пространство между нами и краем водной глади было занято уютными домиками жилой застройки Восточных Шестидесятых улиц. О большем я не могла и мечтать.

Коридорный скромно удалился после того, как я поблагодарила его и выдала очередные щедрые чаевые. Теперь можно было осмотреться. Комната была выдержана в желто-белых тонах: толстые ковры, богатые ткани обивки, плотные атласные шторы, и на всем отпечаток респектабельной роскоши. Возле двери располагались бар и крошечный кухонный уголок с обеденной зоной, напротив — огромная стойка с мраморной столешницей. У меня возникло чувство, будто я должна была совершить здесь нечто грандиозное. Например, выписать чек на четыреста тысяч долларов.

Спальня была нарядной и уютной. Мебель в стиле французского Прованса, обои и покрывала с узором из крошечных цветочков, а еще огромный букет свежих цветов. Какая роскошь! А ванная! Ах, эта ванная! Просто мечта. Все из парижского фарфора, мрамора и бронзы. Махровые полотенца, ванна глубиной фута три. А еще гардеробная, которая казалась будуаром французской маркизы.

— Сэм, тебе нравится? — Я улыбалась, упиваясь небывалой удачей.

— Нет. Я хочу в Сан-Франциско. — Две большие слезы скатились по ее щекам, и я почувствовала, что время остановилось. Бедняжка Сэм.

— Милая… Я знаю… и я тоже. Но некоторое время мы поживем в Нью-Йорке. А потом когда-нибудь вернемся. Но нам и тут будет хорошо. Ты снова пойдешь в свою школу и… — Мои доводы звучали неубедительно. Меня уже грызла совесть за то, что я радовалась возвращению в Нью-Йорк. У дочери был такой несчастный вид, будто ее предали.

— Можно мне сегодня спать с тобой?

— Конечно, милая. Хочешь есть?

Сэм покачала головой и плюхнулась на краешек постели, по-прежнему не выпуская из рук плюшевого мишку. Портрет воплощенного отчаяния.

— Хочешь молока с печеньем?

Вдруг это поможет?

Я схватила телефонную трубку — обтекаемые линии, элегантный бежевый цвет; потом изучила маленькую карточку на телефоне и нажала нужные кнопки. Обслуживание номеров? Я заказала печенье с молоком для Сэм и бокал шампанского для себя. Я еще не забыла атлас и кружева. Золушка все еще находилась на балу.

Когда принесли огромный поднос под розовой льняной салфеткой, Сэм устроилась у меня на коленях. Она грызла печенье и медленно тянула молоко, а я с жадностью выпила шампанское. Ну и сцена, если посмотреть со стороны!

— Дорогая, пора спать!

Дочь сонно кивнула. Безропотно позволила снять с себя одежду и забралась в постель.

— А мы скоро поедем обратно?

— Посмотрим, дорогая. Посмотрим…

Ее глаза уже закрывались и вдруг снова распахнулись. Дочь бросила на меня пронзительный взгляд:

— Завтра, как только проснусь, я напишу письмо дяде Крису!

— Отличная мысль, Сэм. Но теперь давай спать. Сладких снов!

Ее веки сомкнулись опять, и я улыбнулась. Маленькая фигурка дочери казалась особенно хрупкой в этой огромной постели. Завтра она «напишет» Крису, то есть нацарапает что-то огромными каракулями… для него лично.

Я погасила свет в спальне и вернулась в гостиную. В руке по-прежнему бокал с шампанским, а в голове картина — спящая Саманта в моей постели… и Крис тоже.

Сцена в аэропорту Сан-Франциско была такой далекой — будто с тех пор миновала тысяча лет. Наши дни в Калифорнии теперь представлялись смутным сном. Я смотрела на огромный город, который свернулся у моих ног, точно дракон, и гадала: а вернемся ли мы в Калифорнию? То есть захочу ли я вообще вернуться? Чтобы меня околдовать, Нью-Йорку хватило часа. Покорительница других миров, я мечтала завоевать свой собственный. Вступить с Нью-Йорком в схватку и выйти из нее победительницей. И не важно, какую цену мне придется заплатить.

— Доброе утро, мадемуазель! Как вам спалось? — На сей раз я проснулась раньше дочери.

— Хорошо. — Сэм сонно взирала на меня; она явно была в замешательстве.

— Мы в отеле. Помнишь?

— Да. Я хочу написать письмо дяде Крису. — Она действительно ничего не забыла.

— Вот и умница. Но у нас на сегодня много дел. Поэтому вставай. А вскоре мы пойдем гулять.

Сначала я должна была сделать несколько звонков. Я поговорила с жильцами моей квартиры — нужно было убедиться, что они съедут вовремя. Затем школа для Сэм. Мы приехали как раз к началу учебного года, да только по стандартам Нью-Йорка заявление следовало подавать еще год назад. Плохо дело! Но я знала — если потрудиться и обзвонить побольше школ, одна из них точно примет мою дочь. И оказалась права. Школа находилась ниже по той же улице, что и отель, и я договорилась, что после обеда мы вместе с Сэм придем ее посмотреть.

Я также обзавелась няней. А вскоре настало время уладить еще одно дело. Работа. И я опасалась, что ее мне будет найти непросто. За тот год, что я прожила в Сан-Франциско, экономический спад привел к тому, что вакансий почти не было. Мой опыт ограничивался рекламой и работой в журнале. Но, если верить аналитическим отчетам, попадавшимся мне на глаза, именно в этих сферах было труднее всего найти работу. И я так долго отсутствовала! Перед отъездом трудилась в журнале «Декор», но у меня почти не было надежды пристроиться туда снова. Конечно, оставалась возможность работать «свободным художником», как в Калифорнии. Однако я понимала, что в Нью-Йорке этим не проживешь. Здесь жизнь обходилась дорого. В общем, «Декор» оставался моей единственной надеждой. По крайней мере, стоило попытаться. Может, Ангус Олдридж, главный редактор, что-нибудь придумает? Или у него на примете есть место в каком-нибудь другом журнале? От меня не убудет, если я позвоню.

— Пожалуйста, соедините с Ангусом Олдриджем. Это миссис Форрестер. Джиллиан Форрестер. Я подожду.

Ангус Олдридж был обаятельным, элегантным и опытным редактором. Дорогущие костюмы от Билла Бласса, приветливая улыбка и проникновенный взгляд, который негласным посылом «я все знаю» наповал разил провинциальных барышень. Ангусу было тридцать девять лет, в отпуск он уезжал кататься на лыжах, преимущественно в Европу. Родился в Филадельфии, лето проводил в штате Мэн вместе с семьей или на греческих островах, но уже без семьи, и окончил школу журналистики в Йельском университете. Наш редактор! Наш бог. Наш мистер Олдридж.

Теплая улыбка готова служить прикрытием для самого холодного и бессердечного редактора, которого вы могли вообразить, однако мне нравился Ангус. Он был почти лишен претенциозности; «просто» Филадельфия и Йель, да еще Восточная Шестьдесят четвертая улица, и ему нравилось быть их воплощением. Они были его иконой. Ангус и цента ломаного не дал бы за все эти Уичиты или Бертренды или подобные им дыры, куда он раз в месяц отправлял свой журнал. Но он умел держать лицо и играл по правилам, поэтому с ним хорошо работалось.

— Да. Я жду.

— Джиллиан? Вот это сюрприз. Как дела, дорогая?

— Отлично, Ангус. Просто замечательно. Очень рада тебя слышать, по-моему, мы не виделись сто лет. Как жизнь? И журнал, разумеется?

— Лучше не бывает, дорогая. Ты вернулась насовсем? Или просто приложиться к животворным истокам, чтобы прийти в себя после Сан-Франциско?

— Пока не знаю. — При этих словах у меня в который раз сжалось сердце — от тоски по Сан-Франциско.

— Джиллиан, дорогая, я опаздываю на встречу. Почему бы тебе не заскочить как-нибудь? Как насчет пообедать сего… нет, зав… в четверг? Обед в четверг. Вот тогда и поговорим.

— Хорошо, в четверг. Это было бы отлично. Рада была пообщаться, Ангус, увидимся! И до четверга не загоняй себя в гроб работой. Мне не терпится узнать все новости.

— Хорошо, дорогая. В четверг. В час дня. «У Анри»? Прекрасно, тогда и увидимся. Хорошо, что ты вернулась.

Вранье. Местный речевой оборот.

«„У Анри“… совсем как в старые времена, когда нам было, что „обсуждать“. Добрый день, мистер Олдридж… Сюда, мистер Олдридж… сухого мартини, мистер Олдридж?.. Из представительских расходов, мистер Олдридж!.. Какая пошлость, мистер Олдридж».

Но мне нужна была работа, и Ангус всегда мне нравился именно таким, какой есть. Но почему я вдруг заговорила по-нью-йоркски? Где Крис? Где Сан-Франциско? Новая я? Или хотя бы старая… Куда, черт возьми, я подевалась? Я была так околдована, вернувшись в Нью-Йорк, что мне показалось, будто у меня развивается шизофрения. Словно стала другим человеком, едва ступила на землю с трапа самолета.

В четверг я выясню у Ангуса насчет работы. Наверное, это легче всего сделать за обедом. Или труднее? Посмотрим. В любом случае следует попытаться. Ему только и нужно, что сказать «нет». И это будет для меня точкой старта.

Что дальше? Кому звонить? Подождать, пока не увижусь с Ангусом, или звонить сразу всем? Пожалуй, еще один звонок. Джон Темплтон. Редактор менее изысканного, не столь остроумного и более приземленного журнала для женщин «Вуманс лайф». Меньше глянца, зато больше конкретики и разнообразия тем. Журнал рассказывал, чем кормить ребенка после того, как ему удалили гланды; как налепить цветную пленку на стену в ванной; какой диеты придерживаться, если от вас уходит мужчина; как «своими руками» сшить юбку из остатков занавески. Подобно своему журналу, Джон Темплтон не был любителем зря морочить голову. «Либо да, либо нет, работай или уходи» — такая вот личность, все по делу, даже оторопь берет. Но мы с ним несколько раз встречались и нравились друг другу. Вероятно, он меня вспомнит. И до того, как устроиться в «Декор», я порой получала от него разовую работу. Итак, я позвонила.

Снова жужжание коммутатора, щелчки, быстрая дробь и затем сдавленный вздох.

— Мистера Темплтона, пожалуйста.

Офис мистера Темплтона отозвался воркующим, внушающим робость, самоуверенным юным голоском. Секретарша! Которая верила — то есть была уверена — что она хотя и не лучше и не умнее самого мистера Темплтона, но по-своему всесильна. Секретарши неизменно пугали меня. Это вечное «объясните, в чем дело», поскольку, разумеется, они могут разобраться с вашей проблемой не хуже босса. Вот только если бы вы желали поговорить с ними, а не с боссом, то так бы сразу и сказали, но это соображение не приходит им в голову.

— Мистера Темплтона, пожалуйста. Это Джиллиан Форрестер.

— Сожалею, мисс Форрестер. Мистер Темплтон сейчас на совещании… нет, боюсь, сегодня он очень занят, а завтра уезжает в Чикаго на целый день. Вероятно, и я могла бы вам чем-нибудь помочь?

— Нет. Знаете, я хотела все же поговорить с мистером Темплтоном. Дело в том, что… я только что вернулась из Калифорнии, а раньше иногда брала работу в «Вуманс лайф» и… — Черт. Почему все секретарши такие?

— Может, вам следует поговорить с управляющим по кадрам? — Лед в голосе и умеренная доза снисходительности. Типа, «у меня-то есть работа. А у тебя?»

— Нет. Мне действительно нужно встретиться с мистером Темплтоном.

Вот сейчас будет спектакль. Девица начнет заливать, что не может это организовать, поскольку у него якобы весьма плотное расписание на всю неделю, а на следующей неделе они подписывают номер, и номер идет в печать, а потом босс уезжает в Детройт, где пробудет всю неделю… Представление начинается!

— Очень хорошо, мисс Форрестер. Как насчет пятницы в девять пятнадцать? Боюсь, это единственное окно у его расписании… Мисс Форрестер? Мисс Форрестер?

— Значит, в девять пятнадцать? Спасибо. Я хотела уточнить… в эту пятницу? Нет-нет, это просто прекрасно… номер, по которому мне можно перезвонить? Да, разумеется. Отель «Ридженси», номер двадцать семь ноль девять… то есть шесть… нет. Простите, все-таки двадцать семь ноль девять. Точно так. Мне отлично подойдет. До встречи в пятницу. — Ну и ну. Разрази меня гром!

Итак, начало положено. И если ничего не выгорит ни с «Декором», ни с «Вуманс лайф», я могу позвонить в другие места. По крайней мере, маятник я качнула.

— Сэм! Как насчет прогулки в зоопарк?

Мы с дочерью вышли на Парк-авеню и направились на запад, к Центральному парку. Она два раза прокатилась на пони, пока я любовалась панорамой города — потрясающее зрелище. Пятая авеню простиралась в оба конца насколько хватало глаз, и я представляла всех этих счастливцев, что обитали в роскошных пентхаусах по левую от меня сторону, и акул бизнеса, заключающих миллионные сделки в офисах справа. Небоскреб «Дженерал моторс» взлетал в небеса, и по сравнению с ним другие здания казались карликами. Я как будто увидела город заново и теперь поразилась — какой он огромный!

— Сэм! Давай устроим особенный обед?

— Я пока не голодная.

— Ну, дорогая, не капризничай. Ты же хочешь еще посмотреть зверюшек?

Но дочь лишь покачала головой, и я нагнулась, чтобы ее поцеловать. Она все еще отчаянно цеплялась за тот мир, который мы только что покинули. О котором я изо всех сил старалась не думать. Крис…

— Пошли, Сэм.

— Куда мы идем? — В ней проснулся интерес.

— Через дорогу. Сейчас увидишь. Вон там. — Я указала рукой. — Это «Плаза».

Мы остановились, чтобы полюбоваться лошадьми и нарядными каретами, а потом по ступенькам поднялись туда, где начиналась волшебная сказка отеля «Плаза». Отель сам по себе был целым городом внутри города, отмеченный той же непринужденной элегантностью, что и океанский лайнер, самодостаточный и выставляющий напоказ свое богатство. Ковры под нашими ногами были толстыми, как матрасы, над головами колыхались листья-веера многочисленных пальм, и толпы людей с решительным видом сновали туда-сюда. Кто-то жил в этом отеле, другие просто пришли на обед. Мне нравилась эта деловая суета. Это был Нью-Йорк.

— Кто это?

Сэм остановилась под огромным портретом маленькой девочки с пухлыми румяными щечками, которая позировала рядом с мопсом, и на ней были сползающие гольфы и синяя юбка в складку. Судя по ее лицу, та еще проказница. Одного взгляда на эту девочку было достаточно, чтобы догадаться — ее родители развелись, и она живет с няней. Мисс Парк-авеню собственной персоной. Картина напоминала карикатуру, но я знала, кого тут хотели изобразить.

— Это Элоиза. Маленькая девочка из сказки. Говорят, она здесь жила вместе с няней, собакой и черепахой.

— А где была ее мама?

— Не знаю. Наверное, уехала в путешествие.

— Она была настоящая? — Сэм сделала огромные глаза. Ей понравилась девочка на картине, которая нависала над ней.

— Нет, ее придумали. — Я заметила табличку под картиной: «Посмотрите комнату Элоизы. Спросить у лифтера». — Эй, хочешь, покажу еще кое-что?

— Что?

— Сюрприз. Идем.

Мы легко нашли лифты, и я в туманных выражениях попросила лифтера отвезти нас туда, куда нужно, и мы плавно поехали на этаж, где находилась цель нашего визита. В лифте было полно разряженных дам и упитанных мужчин, а за спиной я слышала испанскую и французскую речь и еще один язык, похожий на шведский.

— Сюда, юная леди. Вторая дверь направо.

Я поблагодарила лифтера, и он подмигнул. И вот я осторожно распахнула дверь… Комната Элоизы была словно воплощенная мечта маленькой девочки, и я улыбнулась, когда услышала восторженные возгласы дочери.

— Сэм, это комната Элоизы.

— Ой, как здорово!

Это была настоящая витрина, розовый ситец и тюль, любые игрушки, какие только можно представить, и все в таком восхитительном беспорядке, который любой ребенок мечтает устроить в своей комнате, да так, чтобы не отругали взрослые. Высокая сухопарая женщина, говорившая с английским акцентом, играла роль «няни». Она с серьезным видом устроила для Сэм экскурсию по этому святилищу. Да, наш визит удался.

— Мы придем сюда еще? — Дочь с трудом возвращалась к действительности.

— Обязательно. А теперь, как насчет обеда?

Сэм кивнула, еще под впечатлением от увиденного, и мы важно прошествовали в Пальмовый дворик, где под деревьями звучали рояль и скрипки, а дамы расселись за столиками, покрытыми розовыми льняными скатертями. Здесь еще сохранилась атмосфера викторианской утонченности, как в моем детстве, когда бабушка иногда приводила меня сюда выпить чаю.

Сэм съела гамбургер и выпила огромный стакан клубничной содовой, пока я сражалась с шестидолларовой порцией шпината. А вскоре мы отправились в свой отель, вполне довольные проведенным временем.

По дороге мы зашли посмотреть школу для Сэм, и, удовлетворенная тем, что там увидела, я записала дочь в группу, чтобы начать обучение завтра утром.

Оказавшись в номере, я поразилась тому, как много успела за день. В Нью-Йорке в каждую минуту происходит столько событий, что за полдня успеваешь провернуть дел на неделю вперед. Я договорилась о двух встречах по поводу работы, записала Сэм в школу, пообедала в «Плазе» и позаботилась о том, чтобы развлечь свою девочку. Совсем неплохо.

А теперь я получила несколько часов свободы. Приехала няня, и я поручила дочь ее заботам. Я хотела позвонить Пэг Ричардс и сгорала от нетерпения.

С Пэг Ричардс мы росли вместе и ходили в одну школу. Она была мне как сестра. Мы с ней совершенно разные, однако понимаем друг друга. И заботимся друг о друге. Как сестры, как близкие подруги.

Пэг Ричардс отличалась крутым нравом, была упрямой и прямолинейной. Лицо в веснушках и огромные карие глаза. Всегда первая, если надо затеять в школе кавардак, а также навести порядок. Отчитать девицу, сделавшую ей гадость, или поддержать одноклассницу, которую никто не любит и которой все пренебрегают. Короткие взлохмаченные волосы, мужские туфли на шнурках и полное отсутствие интереса к одежде и косметике, на чем помешаны большинство девочек. И мальчики ее заинтересовали позднее, да и то не особо. Да, это моя Пэг. Просто Пэг. Сорванец. Капитан команды по хоккею на траве, она сильно изменилась за те два года, что я провела в Европе, делая вид, будто изучаю искусство. Когда я вернулась, Пэг училась в престижном женском колледже Брайарклифф и воспринимала жизнь исключительно серьезно. Язык стал еще грубее, но мне показалось, что я заметила следы туши на ее ресницах. Через три года Пэг ведала закупками детской одежды для шикарного универсального магазина, выражалась как грузчик и уже точно пользовалась тушью и даже носила накладные ресницы. Она жила с каким-то журналистом, много играла в теннис и тратила уйму времени на то, чтобы расшатать общественные устои. Тогда ей было двадцать три года. А спустя пять лет, когда я только вернулась из Калифорнии, Пэг все еще была не замужем, ни с кем не встречалась и выполняла ту же самую работу.

Пэг делала для меня все. По-матерински опекала в школе, составляла мне компанию после рождения Саманты, когда я вынужденно сидела дома, поддерживала во время бракоразводного процесса и помогала справляться с бедами, валившимися на мою голову. Мой самый верный друг, преданный союзник и беспощадный критик. Нельзя стыдиться или обманывать того, кого знаешь всю жизнь и кто знает тебя. Тому, кого знаешь всю жизнь и кто знает о тебе все, ты обязательно скажешь правду, какой бы горькой она ни являлась.

Коммутатор отозвался в универсальном магазине, где она работала, и я попросила соединить меня с ее кабинетом. Пэг была на проводе через полминуты.

— Пэг? Это я. — Разговаривая с Ангусом, я была ультра-деловой жительницей Нью-Йорка, а сейчас снова становилась школьницей.

— Джиллиан! Какого черта ты приперлась в Нью-Йорк? Давно ты тут?

— Прилетела вчера вечером.

— Где остановилась?

— Поверишь, если я скажу, что в «Ридженси»? — Подруга охнула, а я рассмеялась.

— Ну и ну. Так что произошло? Нашла сокровище там, на Западе? Вроде бы времена «золотой лихорадки» давно миновали.

Любопытная Пэг.

— Так и есть. И не одно. — Она заставила меня вспомнить о Крисе, и я вздохнула.

— Вот как? Джилл, ты в порядке?

— Да, все хорошо. А как ты?

— Пока жива. Когда я смогу увидеть и тебя, и мою подружку Сэм? Она с тобой?

— Конечно, со мной. И ты можешь увидеть нас, как только пожелаешь. Я чувствую себя чужой в этом сумасшедшем городе. Не знаю, с чего начать. Зато я попала на бал.

— Ну, разумеется, если живешь в «Ридженси»! Кстати, хочу сразу прояснить ситуацию. Ты вернулась насовсем или просто заскочила с визитом?

— Сердцем — второй вариант. Но, по правде говоря, мы вернулись.

— Конец романа?

— Неизвестно, Пэг. Похоже, да. Это длинная история. В общем, мне пришлось вернуться.

— Ты совсем меня запутала. Но я бы не удивилась, узнав, что ты порвала с любовником. То, что ты сообщила о девице в его постели в том доме на пляже, мне совсем не понравилось.

Я уже забыла, что в отчаянии написала подруге письмо, рассказав о ситуации.

— Этот кризис мы преодолели.

— Значит, случилось что-то еще? Господи! Мне бы хватило одного раза. Старушка Джилл, неужели ты ничему не учишься? Однако давай увидимся, и ты поведаешь мне все, что пожелаешь. Может, сегодня вечером?

— Сегодня вечером? Конечно… почему бы нет?

— Не слышу энтузиазма. Ладно, черт с тобой. Я заскочу в отель после работы, и мы выпьем. Ужасно хочу увидеть твою разбойницу-дочь. Джилл, я так рада, что ты приехала!

— Спасибо, Пэг. До встречи.

— Да. Кстати, оденься поприличнее, когда я приду. Поведу тебя обедать в «Двадцать одно».

— Куда?

— Ты слышала. Отметим твое возвращение.

— А обслуживание в номере для этого не сгодится?

— Нет.

Пэг повесила трубку, а я довольно улыбнулась. Как же хорошо, что я здесь. Мне уже казалось, будто моего романа с Крисом не было вовсе. Я вернулась в Нью-Йорк, где когда-то начинала. Надеюсь, скоро у меня появится работа. И вечером я буду обедать в шикарном ресторане. Похоже, Нью-Йорк натянул одну из самых лучших своих масок и собирается плясать под мою дудку.

Пэг заказала столик на первом этаже возле бара в знаменитом ресторане «Двадцать одно». Метрдотель, который проводил нас к столику, был ее добрым знакомым.

— Ну-ну, по крайней мере, с тех пор, как я уехала из Нью-Йорка, ты стала вращаться в высших кругах. Очень неплохо!

— Представительские расходы. — Пэг выдала улыбку доброй феи и для начала заказала двойной мартини. Это для меня тоже стало новостью.

Воссоединение Пэг и Саманты в отеле сопровождалось бурными объятиями и восторженными воплями, да и мы с ней не сдерживали чувств. Пэг похорошела, при этом стала еще острее на язык. Она обнимала и тискала Сэм, а потом бросилась ко мне, и мы хлопали друг друга по плечу и смеялись. Как же было здорово снова видеть Пэг!

Пока она пила мартини, я восхищенно разглядывала зал ресторана и его посетителей. Сливки общества, в общем. Толстосумы Нью-Йорка выбрались пообедать. И я вместе с ними.

Что касается манеры одеваться, Сан-Франциско мечется между стилями лихих хиппи и биржевых маклеров пятидесятых годов, практически не признавая середины. Тамошние дамы консервативны и по сей день носят шерстяные платья пастельных тонов, без рукавов и длиной по колено, а также шляпки и перчатки для завершения образа. Зато радужная палитра Нью-Йорка ослепляет. Броский и даже вызывающий, сдержанно-элегантный или иностранный шик — поразительное разнообразие образов, стилей и цветов. Как я уже отметила, глядя на публику в ресторане «Желтые пальцы», когда водитель остановился на светофоре по пути из аэропорта, жители Нью-Йорка умеют бросить вызов. Еще как умеют.

Как раз такая публика оккупировала соседний с нами столик. Обилие драгоценностей, дорогие наряды «прямо из Парижа» — шелка и кремовый атлас. Прически от известных парикмахеров, а маникюр такой, что мне немедленно захотелось отрубить себе руки. В баре пятидесятилетние мужчины выгуливали своих потрясающей красоты подружек-моделей, смахивающих на манекены, юных девушек с тщательно подведенными глазами и ультракороткими стрижками. Я даже удивилась — неужели короткие стрижки снова вошли в моду? В Калифорнии предпочитали длинные гладкие волосы, но в Нью-Йорке естественность была дурным тоном. Что тут красивого?

В зале царил полумрак, и скатерти были так туго накрахмалены, что могли, наверное, стоять не хуже самих столов. Над головой висела богатая коллекция игрушечных машин и самолетов. Достаточно было бросить взгляд на этот потолок, и вы сразу понимали, где находитесь — в ресторане «Двадцать одно»! Приглушенное позвякивание серебряных приборов, тонкого фарфора и невесомого хрусталя вперемешку с тихим гулом голосов.

— На что уставилась, деревенщина? — Пэг рассматривала меня с веселым удовольствием.

— Я потрясена. Ведь я почти забыла, как выглядит Нью-Йорк. Все кажется необычным. У меня такое чувство, что мне придется заново учить язык и вообще хорошенько встряхнуться, чтобы вернуться в Нью-Йорк по-настоящему.

— Ну, что касается того, как ты выглядишь, то у меня возражений нет. Вкус еще не растеряла.

На мне было белое шерстяное платье и подаренный бывшей свекровью жемчуг. Волосы я стянула в плотный узел на затылке.

— Вон тот парень справа смотрит на тебя так, будто готов съесть. Прямо маньяк какой-то. Ты великолепна!

— Спасибо, только иди ты со своими комплиментами…

— Миссис Форрестер! Что за язык? Больше никуда тебя не поведу.

— Замолчи, пожалуйста! — Я нервно рассмеялась, потягивая красный вермут.

— Только после того, как узнаю, что привело тебя в Нью-Йорк.

— Уймись, Пэг. — Мне не хотелось рассказывать про Криса. Я надеялась просто хорошо провести вечер.

— Ага, значит, я угадала. Ладно, маленькая скрытная девочка. Расскажешь сейчас или позднее?

— Да рассказывать-то нечего.

— Неужели? Джилл, разве мама не читала тебе сказку про Пиноккио? Следи за носом… он растет и становится длиннее… еще длиннее, а потом…

— Пэг Ричардс, вы заноза в заднице. Я просто вернулась, вот и все.

— Я обиделась. Думала, что мы подруги.

— Конечно, мы подруги. — Мой голос осекся, и я глотнула вермута.

— Хорошо. Проехали. Что ты хочешь съесть?

— Что-нибудь легкое.

— Ты больна?

Теперь Пэг рассматривала меня серьезно, а я мысленно схватила мешок Санта-Клауса, где вместо подарков были всевозможные отговорки, но не выдержала и сдалась:

— Нет. Я беременна.

— Что? Ничего себе. И ты приехала, чтобы сделать аборт?

— Нет. Просто вернулась.

— А Крис? Он знает?

— Да.

— И что?

— Я здесь.

— Так он тебя бросил? — В ее глазах вспыхнуло пламя. Моя верная подруга!

— Нет. Мы решили, что так будет лучше.

— Мы? Или он? Это не в твоем духе.

— Пэг, все это не важно. Крис не хочет, чтобы сейчас его что-то связывало, и я его понимаю. Он не готов. Поэтому так будет лучше. — Но я видела, что мои слова для Пэг прозвучали неубедительно. Да я и сама в них не верила.

— Джилл, ты сошла с ума! Ты хочешь родить этого ребенка?

— Да.

— Почему?

— Потому что я люблю Криса. И хочу родить его ребенка.

— Это очень важное решение. Надеюсь, ты понимаешь, что делаешь. — У Пэг был такой вид, будто ее окатили ледяной водой.

— Думаю, да.

— Заказать еще выпивки? Не знаю, как ты, но мне нужно выпить.

Я покачала головой.

— Послушай, нельзя, чтобы мы испортили себе вечер. Все прекрасно, я в полном порядке. Честно, Пэг. Так что расслабься.

— Тебе легко говорить. Мне нравится волноваться. Кроме того, ты всего только мама. А я собираюсь стать бабушкой, а это огромная ответственность. — Я рассмеялась, и она подняла бокал, провозглашая тост: — За тебя, чертова дурочка! Вот сукин сын! Подобного я не ожидала. А ведь была такая благовоспитанная девочка! Куда что подевалось.

Мы рассмеялись, а потом сделали заказ. Больше данной темы мы не касались. Но я знала, что Пэг прокручивает ситуацию в голове, и мне предстоит выслушать много чего. Слишком легко она сдалась, это не в ее стиле. И Пэг не успокоится, пока не сделает того, что, по ее мнению, она должна для меня сделать. В общем, меня ожидает ад на земле. Может, Пэг решила, что сейчас мне не вынести взбучки? Наверное, она права.

Мы сидели в ресторане до начала двенадцатого, а когда собрались попросить счет, к нашему столику подошел высокий привлекательный мужчина.

— Привет, Пэг, могу я предложить вам обеим выпить? — Мужчина обращался к Пэг, однако улыбался мне.

— Здравствуй, Мэтт. Что ты тут делаешь?

— Я мог бы задать тебе тот же вопрос, но не буду.

— Ах, прости. Это Джиллиан Форрестер. Мэттью Хинтон.

— Добрый вечер. — Мы пожали друг другу руки через стол. У Пэг был довольный вид.

— Дамы, так как насчет выпить?

Я хотела отказаться, но Пэг сделала мне страшные глаза и приняла приглашение.

Мы немного поболтали. Мэтт оказался адвокатом, работал на Уолл-стрит и состоял в том же теннисном клубе, что и Пэг. Ему было лет тридцать. Легкие непринужденные манеры, но, на мой вкус, слишком навязчивое обаяние. У меня возникло ощущение, будто он рассматривает меня с ног до головы, как кусок мяса, прикидывая, стоит ли его покупать. Мне это показалось возмутительным.

— А что, дамы, если я отвезу вас обеих в «Раффлс»? Выпьем немного, потанцуем.

На сей раз я опередила Пэг:

— Нет, спасибо. Только вчера я прилетела из Калифорнии и до сих пор чувствую себя невыспавшейся.

— Мэтт, она моя лучшая подруга и самая большая заноза в заднице. Только и делает, что портит людям веселье.

— Пэг, а почему бы тебе не поехать без меня? Я отлично доберусь на такси.

— Нет, я тоже пас. Извини, Мэтт.

Он скорчил шутливо-трагичную физиономию, воздел руки, и мы дружно оплатили наши счета. То есть это сделали Мэтт и Пэг, а я переживала из-за того, что подруге пришлось платить за мой ужин. Однако вечер получился чудесным.

Мэтт предложил развезти нас обеих по домам, и Пэг согласилась. Через несколько минут мы уже подъехали к «Ридженси», и Мэтт оценил, что я живу в таком отеле. Я поцеловала Пэг в щеку, поблагодарила за ужин, стараясь не дать ей сказать ни слова. Что бы она сейчас ни заявила, это наверняка покажется мне неприятным. Мэтт терпеливо дожидался на тротуаре, возле открытой дверцы такси.

— Он тебе понравился? — шепнула Пэг мне на ухо, когда я высвобождалась из ее объятий.

— Нет, черт возьми! И не вздумай меня сватать! А вот за ужин спасибо, — ответила я хриплым шепотом, под стать ее собственному; к тому же подкрепила слова суровым взглядом.

Но Пэг промолчала, и это было дурным знаком. Я прямо видела, как она приступает к осуществлению своих планов на Мэтта, пока бедняга будет подвозить ее до дому.

— Спокойной ночи, Мэтт. Спасибо, что подвезли. — Я пожала ему руку и направилась к вращающейся двери отеля, махнув на прощание Пэг.

— Джиллиан! — воскликнул Мэтт.

— Что?

— Я позвоню завтра.

— Э-э…

Но он уже исчез, хлопнула дверца, и такси растворилось в нескончаемом потоке автомобилей.

Телефон зазвонил на следующее утро, когда я мужественно сражалась со второй чашкой кофе. Я рассеянно сняла трубку, держа в другой руке газету.

— Алло!

— Он тебе понравился?

— Пэг! Остынь, пожалуйста. Я тебе все сказала вчера. С тех пор ничего не изменилось.

— Да что с тобой такое?

— Я все еще люблю Криса.

— Да, и это заведет тебя в тупик. Он ведь бросил тебя, не забыла?

— Пэг, хватит. Давай не будем об этом. Зато вечер вчера получился отличный.

— И я так думаю. А еще… черт. Ладно, Джилл. Я молчу. Однако хорошо бы тебе с ним встретиться. Это было бы удачное начало в Нью-Йорке. У него множество знакомых.

— Не сомневаюсь. Но Мэтт меня нисколько не воодушевляет.

— Поняла. В следующий раз подыщу тебе хиппи, дурочка. — Пэг рассмеялась, и мне сразу стало легче. — Ладно, просто я хотела замолвить словечко за беднягу Мэтта. А сейчас мне пора бежать — деловая встреча. Я тебе позвоню.

— Хорошо, Пэг. Увидимся.

Не успела я повесить трубку, как телефон зазвонил опять. На сей раз я догадывалась, кто это может быть. И оказалась права.

— Джиллиан?

— Да.

— Доброе утро. Это Мэттью Хинтон.

— Доброе утро. — Дальше что? Сегодня я была не в настроении.

— Джиллиан, я хотел пригласить вас на ужин, но подвернулось кое-что получше. Один из старших партнеров в нашей фирме предложил мне два билета на премьеру в оперу сегодня вечером. Как вы на это смотрите?

Я могла сколько угодно корить себя за внезапную перемену настроения. Однако случай был слишком заманчивый, чтобы пропустить его.

— Мэттью, это было бы чудесно! Вы меня балуете.

— Ерунда. Представление начинается в восемь часов, а потом мы сможем поужинать. Я заеду за вами в семь тридцать. Согласны?

— Конечно, согласна! Значит, увидимся. И спасибо.

Я взглянула на свое отражение в зеркале и почувствовала себя виноватой — согласилась встретиться с Мэттом только из-за оперы. Но, черт возьми, это действительно королевский подарок!

Наступил четверг — время ланча с Ангусом. Я отчаянно хотела получить у него работу, однако почти не нервничала. Стоял великолепный солнечный день. Настроение у меня было приподнятое, и жизнь казалась прекрасной.

Я прибыла в ресторан «У Анри» в две минуты второго. Ангус уже дожидался меня в баре, ослепительно элегантный, тщательно выбритый. Волосы, правда, слегка поредели на макушке, и умелая рука парикмахера приложила немало усилий, чтобы это скрыть. Стоило мне переступить порог, как лицо Ангуса озарилось привычной улыбкой.

— Джиллиан! Ты выглядишь потрясающе. Просто божественно! Очень посвежела, да еще этот загар! Сделала новую прическу!

Позднее, наслушавшись комплиментов, я набралась смелости спросить, не светит ли мне шанс обрести работу в священных чертогах журнала «Декор», и получила от ворот поворот. Душка Ангус был так очарователен и любезен, его улыбка сделалась еще шире, чтобы я знала — «ему действительно жаль», «он бы с радостью, но…». Он произнес все, что положено. «Это ужасно… дела идут не важно… но ведь ты все равно не была бы у нас счастлива, дорогая?» Отчасти Ангус был прав, но я искала работу, и он был первый, о ком я подумала. И вообще, мне, может, понравилось бы снова работать у них, но… Если ты уходишь из журнала «Декор», то уходишь навсегда. Как из монастыря или материнского чрева. Назад дороги нет.

Однако ланч прошел отлично, к тому же на следующий день у меня была назначена встреча с Джоном Темплтоном.

Пятница началась сплошным ливнем и жуткой нервной дрожью, которая выдавала мое отчаянное желание получить работу в «Вуманс лайф».

Я тряслась в автобусе по пути в редакцию, жалея, что не выпила еще одну чашку кофе, чтобы походить на деловых людей, которые любят свою профессию и находят в ней источник энергии и вдохновения. Я понимала, что произвожу обратное впечатление, и хотела исправить это. Важно делать вид, будто тебе ничего не надо. Плыть на всех парах по течению, и тогда работа сама свалится тебе в руки, как созревшее яблоко. А если вам необходима работа, потому что нет денег или вам некуда себя деть, так это сразу бросится в глаза. Нужда отпугивает. Никому не нравится голодный бедняга, который сидит на углу улицы. Вам его жаль, но вы держитесь от него подальше и не дадите ни гроша, невольно опасаясь очутиться с ним «на одной доске». Его скорбь как будто заразительна. Зачем испытывать судьбу?

В десять минут десятого я стояла у отделанного черным мрамором входа в редакцию журнала «Вуманс лайф» с бронзовой табличкой на двери: 353, Лексингтон. Внутри смахивали пыль с канделябров — весьма безвкусных, а я поспешила ко второй из четырех лифтовых кабин. В лифте звучала музыка, и я воспряла духом. Медленно поднимаясь, я надеялась, то есть отчаянно внушала себе надежду, что через час выйду отсюда, получив заветный приз под названием «работа».

Половина десятого. Третий этаж… секретарша в приемной…

— Миссис Форрестер, присаживайтесь, пожалуйста. Секретарь мистера Темплтона сейчас выйдет.

Обтянутое виниловой кожей кресло; семь номеров журнала «Лайф», два выпуска «Холидэй» и последние номера «Вуманс лайф» на низком столике, который изо всех сил пытался притвориться элегантным творением «Ван дер Роэ». Седьмая за утро сигарета, второй приступ тошноты как напоминание о моем положении. Я вдруг заметила, что у меня взмокли ладони, и тут появилась улыбающаяся дамочка примерно моего возраста, похожая на уроженку Кливленда, которая должна была представить меня пред светлые очи мистера Темплтона. Внезапно я ощутила себя простушкой, малосведущей в своем деле и совершенно бесполезной — по сравнению с этой особой. В конце концов, у нее-то была работа, не так ли?

Будет тебе, Джиллиан, успокойся… Три длинных коридора, единственным назначением которых, очевидно, было произвести впечатление на посетителей и лишить их способности ориентироваться в пространстве, — со мной этот фокус сработал, не успела я дойти до второго. Затем приемная, вся в бежевых тонах, с большой оранжевой пепельницей на столе, еще один псевдомодернистский столик и дверь. Дверь с большой буквы. В проеме стоял Джон Темплтон и улыбался. Энергичный и явно напряженный, однако настроенный вполне дружески. Быстро впустил меня в кабинет, предложил кофе, раскурил трубку и заговорил о пустяках, рассыпаясь в похвалах Сан-Франциско. В общем, комедия под названием «Джон Темплтон, добрый приятель свободной художницы Джиллиан Форрестер, блудной дочери Нью-Йорка, которая наконец вернулась домой». Роль мне отлично удавалась. Я знала, какой должна быть Джиллиан Форрестер. И, если ему угодно изображать друга, значит, все будет отлично. Я расслабилась, любуясь видом из окна. Расспросила о детях, сказала о Нью-Йорке все, что положено, и поинтересовалась, как «Вуманс лайф» переживает кризис в издательском деле. Я будто забыла, что явилась на собеседование, и была сейчас человеком, который знает, что такое издательский бизнес.

Последовала краткая лекция — о положении в издательском деле вообще и об изданиях, которым грозит закрытие, и о тех, которым не грозит, хотя положение их — «насколько нам известно» — исключительно серьезно.

Неожиданно на середине очередной сентенции, когда я пила уже вторую чашку кофе, Джон поднял голову и, устремив на меня пристальный взгляд, спросил:

— Джиллиан, почему вы вернулись?

Джон Темплтон не числился среди моих ближайших друзей, чтобы с ним откровенничать. Итак? «Мне пришлось…» «Мне захотелось…» «Я скучала по Нью-Йорку…» «Постучала в ваши двери, чтобы найти работу» — единственным правдоподобным объяснением была бы чистая правда, но это выглядело бы нелепо, и я не знала, с чего начать. Казалось, прошло лет восемь, хотя в действительности вряд ли дольше трех секунд, пока я таращилась в кофейную чашку, прислушиваясь к гулу в ушах. Потом подняла голову и произнесла две внятные фразы, которые только смогла придумать:

— Я захотела на время уехать из Сан-Франциско. А теперь думаю, может, мне следует вернуться.

Смысла в моих словах было мало. Разве что вообразить, будто в Сан-Франциско меня разыскивает полиция нравов? Но Джон принял это объяснение и только поинтересовался, вернулась ли я насовсем. Вот чего я сама не знала… и так ему и ответила. Я сказала, что вернулась по крайней мере на полгода, или на год, или навсегда, в зависимости от того, как пойдут дела в Нью-Йорке и что будет со мной через год.

— Вы уже пробовали искать работу? — спросил Джон.

— Да… и нет. То есть я позвонила вам потому, что… знаете ли, мне нравится журнал «Вуманс лайф». Я не хочу возвращаться в рекламный бизнес. К тому же, как вы только что отметили, многие издания близки к тому, чтобы закрыться. Вот я и подумала, может, мне нужно позвонить вам.

— А ваше прежнее место, «Декор»? Вы звонили Ангусу Олдриджу?

— Да. Не получилось.

Джон кивнул, а я порадовалась собственной честности. Всегда подозревала, что они в определенном роде соперники. Но в любом случае я сыграла в открытую.

— Джули Уэйнтрауб…

Что? Она-то тут при чем? Зачем, черт возьми, он говорит о ней?

— Джули Уэйнтрауб? — Это было единственное, что я могла сказать, чтобы вернуться в русло разговора. Может, Джон повторит то, что я пропустила мимо ушей?

— Вы ее помните. Вы с ней работали над парой проектов. Рождество и…

Разумеется, я ее помнила, но не могла сообразить, зачем Джон назвал это имя.

— Так вот, как я уже сказал, на прошлой неделе она повредила тазовую кость, и ей предстоит лежать пластом недель восемь или десять. Или даже двенадцать. Джин Эдвардс и девочки лезут из кожи вон, чтобы заменить ее, и все равно у нас проблемы. Я как раз подумываю взять кого-нибудь на временную работу, даже на неполное время, например, три-четыре дня в неделю. По-моему, вам следует обдумать такую возможность. Предупреждаю вас, Джиллиан: рабский труд за смешные деньги, и ваше имя даже не будет указываться. Зато неполная рабочая неделя, поэтому вы сможете больше времени проводить с дочерью. Что думаете?

Что мне было думать? Кто-то где-то любит меня! Вот что я думаю! Подожди, вот я расскажу Крису!

— Джиллиан, перестаньте улыбаться. Отвечайте же что-нибудь.

— Я полагаю, уважаемый мистер Темплтон, что яблоня наконец бросила мне на колени яблоко. И я его беру. Серьезно — я очень этого хочу. Скажу… что это просто отлично. Как во сне.

— Вы сможете начать с понедельника? — Я молча кивнула, чувствуя, что язык мне не повинуется. — Хорошо. И можете строить свои планы с учетом того, что у вас есть работа по крайней мере на восемь недель. Я хочу, чтобы вы обсудили с Джули то, чем она занималась в последнее время. Сейчас мы трудимся над мартовским номером. Это все, что вам пока нужно знать. Вот в понедельник и приступайте к штурму крепости.

Я только блаженно улыбалась во весь рот, мысленно благословляя тазовую кость Джули Уэйнтрауб.

— Прекрасно, Джон! — Глупая усмешка никак не желала покидать мое лицо.

Он встал, и мы пожали друг другу руки. Я взяла плащ и выпорхнула из кабинета, словно на крыльях. В бежевой приемной секретарша больше не казалась небожительницей, в лифте звучала моя любимая мелодия, а бронзовые цифры 353 на табличке здания смотрелись по-домашнему уютно. Итак, со следующего понедельника я выхожу на работу!

Однако понедельник удался на славу. Я была занята делом и не вспоминала о своих невзгодах целый день.

Без двадцати девять я вылетела из отеля и смешавшись с толпой, поспешила в деловой центр. Ощущение было головокружительное. До работы я добралась на автобусе, и, когда впереди замаячили призывные бронзовые цифры «353», они показались мне родными. Я обменялась улыбками и пожеланием доброго утра с уборщиками, которые снова начищали бронзовые ручки и смахивали пыль с люстры. Я очутилась в родной стихии. В лифте звучала музыка — ненавязчивая, но игривая, и, когда я вышла на третьем этаже, кофемашина весело звякнула, возвещая о собственном, весьма значительном вкладе в общее дело. Я находилась дома.

Я пошла на поиски кабинета Джона Темплтона. После нескольких неудачных попыток я все-таки обнаружила его — секретарша восседала на прежнем месте, в бежевом с головы до ног; она явно хотела соответствовать обстановке в приемной!

— Миссис Форрестер, мистер Темплтон на совещании. Он сказал, что вам следует повидать Джин, то есть миссис Эдвардс, а в одиннадцать часов он примет вас и группу декораторов. — Снова обмен улыбками, а потом… — Да, миссис Форрестер, миссис Эдвардс покажет вам кабинет, в котором вы будете работать. И, пожалуйста, найдите мистера Порселли и сообщите номер своей страховки. Выплата в четыре.

Волшебные слова! Однако все это было реальностью.

Кабинет Джин Эдвардс скрывался в недрах лабиринта, притаившись между двумя кабинетами побольше. Крошечное помещение было завалено образцами тканей, подушечками для булавок, яркими плакатами, грязными кофейными чашками и клочками бумаги, на которых от руки вдоль и поперек были нацарапаны заметки. Веселый и приветливый кабинет, заставленный растениями в горшках. Стрела со словом «вверх», намалеванным на ней красными буквами, была обращена тем не менее вниз, а огромный плакат, который гласил «Улыбнись», являл собой фотографию маленькой девочки. Со слезами на глазах она смотрела на вожделенное мороженое, упавшее на тротуар к ее ногам.

Я ждала Джин, а сотрудники тем временем заходили и выходили, заглядывали в кабинет и пробегали мимо. Я казалась себе гостьей.

Я сидела в одиночестве, нервничала, и мне не терпелось приступить к работе. Где же Джин? Где вообще все? По-моему, тут у всех, кроме меня, были дела. Как будто велась большая игра, в которую меня не принимали. Минуты летели одна за другой, я успела просмотреть три последних номера журнала.

— Дожидаетесь Джин?

Услышав голос, я подняла голову и встретилась глазами с мужчиной лет сорока. У него были черные волосы, яркие голубые глаза и щегольская, тщательно ухоженная бородка.

— Да.

— Друг или недруг? — Его глаза весело блеснули.

— Не уверена, но, кажется, я здесь работаю.

— А-а, новая секретарша. Отлично. — Его лицо тут же поскучнело, и не успела я ответить, как он уже поспешил прочь по коридору.

Я чуть не поперхнулась от раздражения. Надо же, секретарша!

Я снова принялась ждать, и едва пробило десять, в кабинет ворвалась Джин с кипой рекламных проспектов, лоскутов тканей и пленок с негативами. Ее улыбка вернула утру былое сияние, и долгое ожидание показалось мне одним мгновением.

— Привет! Мне сказали, что в моем кабинете дожидается новая секретарша. — Она оглядела меня, и мне сразу захотелось рассмеяться в ответ. — Не давайте ему себя в обиду, просто это его стиль. Он немного грубиян. И едва не умер, когда я ему сказала, что вы супруга французского посла и согласились прийти к нам, чтобы обсудить грядущую фотосессию в вашем доме!

— Отлично. А кто он? Важная шишка? — Я подозревала, что да.

— Более или менее. Его зовут Гордон Харт. Старший арт-директор и заместитель редактора.

— Это скорее «более», чем «менее». Трудно с ним ладить?

— Иногда. Просто он не отличается приветливостью. И мы все сходим с ума, когда сдаем в набор новый номер. Сами увидите.

— Мне это знакомо.

— Отлично. Послушайте, сейчас у меня нет времени вводить вас в курс дела. Через пять минут в кабинете Темплтона начинается совещание декораторского отдела, и мне нужно забрать все это барахло со своего стола. На столе Джули вы найдете список дел, которых вам хватит, по крайней мере, на всю следующую неделю. Вы должны найти мне для съемки самую необычную столовую, а еще мы снимает детские и… Черт, что там еще? Вам нужно переговорить с редактором кулинарного отдела насчет чего-то там на завтрашнее утро, и Джон собирается поручить вам интервью на следующей неделе. Через неделю-другую я немного приду в себя, однако до тех пор вам, так сказать, придется в основном разгребать завалы. Готовы? Пора бежать на совещание. Стоп. Надо просмотреть, что мы там наснимали в прошлую пятницу. Лампы! Пообщаемся позднее. Кабинет Джули — то есть ваш — через две двери от моего.

Все это время, разговаривая со мной, она копалась в вещах на своем столе, рассовывая бумаги по папкам, складывая стопкой фотографии и делая пометки. Однако поток слов не замедлялся ни на секунду. Одна из тех энергичных, неутомимых женщин, которые в свои тридцать с небольшим живут исключительно ради карьеры. Сильная, компетентная, но очень милая — редкое сочетание! Наблюдая за Джин, я догадалась: она также была разведена.

Совещание у Джона Темплтона было кратким и по делу. Раздали отпечатанные на ротапринте листки с перечнем того, что должно было появиться в будущих номерах журнала, и я слушала с напряженным вниманием, будто пропустила первые две недели в начале школьного года и теперь должна догнать свой класс.

К полудню я следовала за Джин обратно по коридору. Она скрылась в своем кабинете, а я миновала еще две двери и вошла в свой.

Я осторожно открыла дверь, гадая, что найду за ней, а потом застыла, оглядываясь по сторонам. То, что я увидела, мне понравилось. Две стены были выкрашены в синий, третья в оранжевый, а четвертая была из кирпича. На полу пушистый ковер коричневого цвета, на стенах фотографии, плакаты и крошечные забавные таблички. «Слишком много хорошего — это замечательно» — изречение, предписываемое актрисе Мэй Уэст, две другие гласили: «Мерзость» и «Отвага». А позади письменного стола красовалась четвертая, на которой было написано: «Не сегодня, малыш Джонни». Два горшка с растениями на столе и целая выставка цветов из разноцветной бумаги в углу. Кабинет оказался невелик, но в нем было удобно работать. Я плюхнулась в кресло и громко произнесла:

— Мадам директор!

И моментально ощутила себя победительницей шоу «Королева на день». Место как раз для меня, я находилась в этом кабинете как дома, и чувство первого дня в школе исчезло.

— Наверное, я должен извиниться? Кстати, как поживает посол? — В дверях стоял Гордон Харт и с серьезным выражением лица наблюдал за моими попытками освоиться в новом кабинете.

— Полагаю, отлично, мистер Харт. А вы как?

— Весь в делах, благодарю. А вы почему бездельничаете?

На минуту мне показалось, будто он это всерьез, и я попыталась придумать что-нибудь едкое в ответ. А потом увидела, что его лицо смягчилось.

— По-моему, я неожиданно поступила на фабрику, где надо вкалывать за троих.

— Не льстите себе, так оно и есть. И смотрите, чтобы Элоиза не застукала вас сидящей с пустыми руками. Сойдет хотя бы ложка. Можете ей сказать, что выбираете реквизит для фотографии.

— Настолько плохо, да? А еще я слышала, что наш арт-директор тоже не подарок. — Я приподняла брови и постаралась не рассмеяться.

Но я знала — насчет Элоизы он прав. Элоиза Фрэнк, заведующая редакцией и постоянный кошмар на двух ногах! Я помнила ее с тех дней, когда подрабатывала в «Вуманс лайф» фрилансером. Элоиза начинала репортером в газете, сейчас ей было шестьдесят лет, но выглядела она на сорок, и сердце ее было сделано из цемента пополам с битым стеклом. Однако Элоиза была профессионалом. Мелкая сошка ее ненавидела, коллеги боялись, и лишь Джон Темплтон отдавал Элоизе должное, отлично зная ей цену. Она понимала, что это значит — издавать журнал, всегда держала руку на пульсе и обладала безошибочным чутьем насчет того, что хорошо и правильно для ее издания.

— Между прочим, миссис Форрестер, завтра ровно в девять часов общее собрание. Вам надлежит там быть.

Я почти забыла о присутствии Гордона, припоминая зверства Элоизы Фрэнк.

— Отлично, мистер Харт. Я буду.

— Это в ваших интересах. А теперь за работу. — И он исчез, предоставив мне возможность поразмышлять.

Было трудно понять, когда Харт говорил серьезно и когда шутил. А шутил ли он вообще? Во всем, что бы он ни сказал, чувствовался некий сарказм. Глаза смотрели прямо на вас, брали в плен… выворачивали наизнанку… на мгновение стискивали… и вдруг разжимали хватку, предоставляя вас самому себе в тот момент, когда вы ожидали этого меньше всего. Как будто жизнь — игра. Высокий рост и поджарая фигура подчеркивали худобу лица, которое напоминало мне один из портретов кисти Эль Греко. В тот день я этого вспомнить не смогла. Вероятно, поэтому, несмотря на веселый блеск в его глазах, мне почудилось что-то еще… затаенная боль, нечто такое, что придавало Гордону Харту вид совершенной недосягаемости.

— Прекрасно, мистер Харт. Займитесь своими делами, а я займусь своими, и будем надеяться, что мы с вами не станем действовать друг другу на нервы, — тихо пробормотала я, принимаясь перебирать стопку бумаг с заметками на моем столе. Мне предстояло основательно потрудиться. И многое наверстать.

Я была так поглощена работой, что подняла голову лишь в пять часов, забыв обо всем, в том числе и о Гордоне Харте. Я налила себе чашку кофе из стоявшей в коридоре кофемашины и вернулась за стол в тот момент, когда раздался телефонный звонок.

— Как успехи? — Это была Джин Эдвардс.

— Дело идет. Но чувствую, что тону. Целый день разбираюсь с записками на столе Джули. По-моему, начинаю входить в курс проблем.

— За один-то день? Неплохо. Вас предупредили о завтрашнем собрании?

— Да, спасибо. Заходил Гордон Харт и сообщил.

— О, это большая честь! Как правило, он разговаривает только с Джоном Темплтоном и с Господом Богом. И то не уверена, снисходит ли он до Бога.

— Это меня не удивляет. У него такой вид, будто он настоящий…

— Не продолжайте, Джиллиан. Однако вы правы. Просто не наступайте ему на ногу, и все будет в порядке. Гордон Харт помешан на совершенстве, но вы вряд ли можете ставить это ему в вину. Он спрашивает с себя строже, чем с кого-либо из нас. И всегда готов к нападению.

— Наверное, от него надо держаться подальше.

— Ну, вам самой это решать. А теперь я должна бежать. У меня сегодня гости.

— Хорошо, Джин. Увидимся завтра. Спасибо за помощь. — Я медленно положила трубку и задумалась над последним замечанием Джин насчет Гордона Харта. Одно было ясно: он весьма привлекательный мужчина, хотя и с ужасным характером.

Я взглянула на часы и решила, что пора собираться домой. Я обещала Сэм пиццу. Было бы чудесно провести вместе несколько часов, прежде чем она отправится спать.

Выходя из кабинета, я в последний раз оглянулась через плечо и улыбнулась. Это был чудесный день. Я снова чувствовала себя востребованной. Мне нравилась работа, которую я нашла!

Я медленно шла по коридору, повернув направо, попала в лабиринт. Еще раз направо и налево, и вот я на площадке перед лифтом. Как и Гордон Харт, с самым деловым видом, с большим желтым конвертом в одной руке и огромным портфелем в другой.

— Работа на дом? — поинтересовалась я.

— Да, в левой руке. Нет, в правой. По понедельникам я преподаю рисунок с натуры. В портфеле мои старые наброски обнаженной натуры. Хочу показать их в классе.

Тут прибыл лифт, полный людей с других этажей. Гордон увидел знакомого и завел разговор, поэтому я решила, что выйду тихо и незаметно, ни сказав ему ни слова. Однако когда я шагнула к вращающейся двери, он оказался у меня за спиной, и мы ринулись навстречу Лексингтон-авеню друг за другом, как шарики жевательной резинки из автомата.

— В какую сторону направляетесь, миссис Форрестер? Я пройдусь до жилого квартала и возьму своего двухколесного друга. Может, пойдем вместе? — И мы медленно двинулись сквозь людские толпы Лексингтон-авеню.

— Вы добираетесь до работы на велосипеде?

— Иногда. Но это не то, что вы думаете. У меня мотоцикл. Купил его в Испании прошлым летом.

— Наверное, страшно на забитых машинами улицах?

— Не особенно. Я вообще мало чего боюсь. Просто не думаю об этом.

Или не хочет думать?

— У вас есть дети? — Нужно же было о чем-то говорить по дороге.

— Сын. Изучает архитектуру в Йеле. А у вас?

— Дочь. Ей пять лет, и она еще в том возрасте, когда предпочитают разносить дома вдребезги, нежели их строить.

Гордон Харт рассмеялся, и я заметила, что у него приятная улыбка. Стоило ему забыть о необходимости принимать грозный вид, и он становился вполне земным человеком. А еще я обратила внимание на странный блеск в его глазах, когда спросила про сына.

По пути в жилой квартал мы говорили о Нью-Йорке, и я сказала, каким странным все кажется, когда сюда возвращаешься, насколько отличается этот город от Калифорнии. Добавила, что люблю Нью-Йорк, однако чувствую себя чужой. Все равно, что смотреть на животных в зоопарке.

— Вы давно вернулись?

— Неделю назад.

— Вы снова привыкнете к Нью-Йорку и, вероятно, больше никогда его не покинете. Просто будете твердить, как все тут странно устроено. Именно так мы все и поступаем.

— Вероятно, скоро я вернусь в Калифорнию. — У меня полегчало на душе, когда я произнесла эти слова.

— Прежде я говорил то же самое про Испанию. Но это невозможно. Мы никогда не возвращаемся обратно.

— Почему? — Наивный вопрос.

— Потому что вы уезжаете, когда чувствуете, что должны уехать, или же вас вынуждают обстоятельства и люди. И частица вашей души умирает. Она остается там навсегда. А на новое место переезжает то, что от вас осталось.

Это прозвучало как приговор, однако я понимала, что это правда. Одна часть меня умерла, когда я уехала из Сан-Франциско, а другая осталась с Крисом.

— Вынуждена признать, мистер Харт, что вы рассуждаете здраво. А что заставило вас уехать в Испанию?

— Как говорится, момент умопомешательства. Мой брак только что потерпел крах, ужасно надоела работа. Мне было тридцать два года, и я прикинул — не уеду прямо сейчас, значит, не уеду никогда. Полагаю, я был прав. Ни разу не пожалел, что уехал в Испанию. Провел десять лет в крошечном городке неподалеку от Малаги. Оглядываясь назад, могу сказать, что это было лучшее время моей жизни. «Потерянные годы», как называют это в нашем бизнесе. Но я не считаю, что прожил их напрасно. Я вспоминаю их с любовью.

— Вы когда-нибудь думали о том, чтобы вернуться?

— Да, но в тридцать два, а не в сорок девять. Теперь я слишком стар для столь серьезных поступков. Пройденный этап. Сейчас вот это… — Его рука описала дугу, указывая на силуэты городских зданий.

— Но это же абсурд! Вы можете вернуться в любое время, когда пожелаете. — Я почему-то даже разволновалась из-за того, что он отказался следовать за своей мечтой. А ему, похоже, было все безразлично.

— Приятно, что вы приняли это близко к сердцу, но уверяю вас, я слишком стар, чтобы уповать на иллюзии, будто можно прожить в Испании на черством хлебе или сделаться художником.

Мы стояли на углу Шестидесятой улицы. Я была почти дома. Харт пожал мне руку, и я заметила, что веселые искорки еще не погасли в его глазах. Почему-то наш разговор доставил ему удовольствие. Я вынуждена была признать, что за пределами рабочего кабинета — несмотря на явную склонность к сарказму — Харт был, можно сказать, приятным человеком.

Он зашагал прочь, а я свернула на Парк-авеню и добралась до «Ридженси», думая исключительно о дочери. Я совершенно забыла о Гордоне Харте.

Второй рабочий день получился даже лучше первого. Я чувствовала себя в своей стихии. Это собрание сотрудников ничем не отличалось от любого другого, зато я получила возможность взглянуть на лица тех, с кем мне предстояло трудиться.

Джон Темплтон вел собрание в стиле председателя совета директоров в фильме пятидесятых годов. Гордон Харт стоял где-то в задних рядах, откуда наблюдал за спектаклем, а я сидела рядом с Джин. Выходя из зала, я втайне надеялась, что Гордон скажет мне что-нибудь, когда мы прошли мимо него, однако он был занят — инструктировал помощника редактора насчет одного из проектов, о котором докладывал Джон.

За те два часа, что длилось собрание, была затронута лишь одна тема, имевшая ко мне непосредственное отношение. Чернокожий певец Милт Хаули согласился дать интервью журналу «Вуманс лайф», и эту работу Джон Темплтон поручил мне. Похоже, мне позволили снять самые сливки!

Когда я вернулась к себе в кабинет, позвонил Мэттью Хинтон, и я позволила соблазнить себя приглашением на открытие конноспортивной выставки, которая должна была состояться следующим вечером. Я снова не смогла устоять.

А перед ланчем я позвонила Хилари Прайс. Ее секретарь сообщила, что Хилари находится в Париже, на показах модных коллекций.

В среду на открытии конноспортивной выставки было примерно то же самое, что на премьере оперы. Великосветское мероприятие! Место, чтобы себя показать и других посмотреть. Мэтт, как всегда, был очарователен, но мне показалось, что его лоск несколько потускнел. Он уже начал мне надоедать. Потом мы пообедали в «Каравелле», где все кланялись и расшаркивались перед месье Хинтоном. На сей раз газеты были милосерднее, чем прежде, но и полностью игнорировать нас не стали. Отметили наше присутствие, напечатав лишь фотографию.

— Мамочка, куда ты идешь?

— На ужин, дорогая.

— Опять?

— Да. Но я тебе обещаю, что в выходные останусь дома. — Малоубедительный компромисс.

— Это что, новое платье?

— Это что, инквизиция?

— Что такое «инквизиция»?

— Это, Сэм, когда задают слишком много вопросов.

— Так что, это новое платье?

— Да.

— Мне нравится.

— Вот это приятно слышать! Спасибо.

Растянувшись на диване, дочь окинула меня критическим взглядом.

— Знаешь, мама, а у тебя толстеет живот! Раньше ты была такая худая, а теперь нет.

— Растет живот? Разве? — У меня екнуло сердце. Мне казалось, еще ничего не заметно.

— Совсем чуть-чуть. Не беспокойся.

Зазвонил телефон, и я поцеловала дочь в макушку.

— Не стану. А теперь беги в ванную, а я отвечу на звонок.

Сэм ушла, а мне вдруг стало грустно. Наверное, звонит Гордон, подумала я. Хочет сказать, что наши планы отменяются. Его задержали в редакции. Или он отравился за завтраком. Или сломал лодыжку. Может, простуда или другое свидание… Ничего страшного, Гордон… Я понимаю… но как же мое новое платье?

— Алло?.. Да, это я… Алло, Крис… Да… Что такое? Нет, я не злюсь… нет… нет… Я одна… Ладно… хорошо… Я уже собиралась уходить, меня пригласили на обед… «Быстро же ты»? Что ты хочешь этим сказать? Просто обед, с другом Хилари. — И почему я должна оправдываться? — Нет, это не сальный итальянский граф, этот человек работает в журнале «Вуманс лайф»… Знаешь, что я думаю? Что ты мог бы воздержаться от подобных замечаний. Для человека, который живет с другой девушкой, ты слишком обидчив, мой милый… Ах вот как… И в чем же разница? Хочешь, чтобы я объяснила? Вряд ли. Я все еще беременна, или ты уже забыл эту маленькую подробность? Не поздно для чего? Забудь, это не обсуждается. Как поживает Мэрилин? Ладно, я не хочу об этом слышать. Не оправдывайся, и так все ясно. Уезжает? Когда? Поверю, когда увижу. Послушай, Крис, хватит выносить мне мозг насчет сегодняшнего вечера. Я здесь, потому что ты так захотел. Это была не моя идея. Хорошо, сменим тему… Не станем огорчать дядю Криса, правда? Она в порядке. Да, по-прежнему спрашивает о тебе. А ты сегодня вспомнил про свою маленькую семью? С чего бы это? Мэрилин устраивает тебе сцены? Послушай, Крис, я думаю, что было бы лучше, если бы ты перестал сюда звонить. Я этого не вынесу. Все только осложняется. У тебя есть Мэрилин, я тебе не нужна, и мне с этим не справиться. Я сама тебе позвоню. Прекрасно. Понимаю. Слушай, катись к черту! У тебя есть она, поэтому не висни у меня на шее, сделай одолжение. Тогда напиши мне. Нет, я встречаюсь с доктором на следующей неделе. Думаю, что все в порядке. Не знаю. Устала немного, а так все хорошо. Крис, как ты там? Я так тоскую по тебе, сил нет. Нет, я вовсе не поэтому встречаюсь сегодня с приятелем Хилари…

В дверь позвонили.

— Слушай, Крис, мне нужно идти. Я тебе позвоню. Ладно, ладно. Нет, не раньше понедельника. Выходной. Я и забыла. Послушай, мне нужно идти. Я люблю тебя. Крис? Да, ребенок. Я знаю. — Занятный получился разговор по телефону. А под дверью дожидался Гордон.

В пятницу было светопреставление. Супружеская пара, обладатели экстравагантной столовой, была окружена целой толпой, жаждущей поскорее приступить к съемке. Четыре часа спустя мы все еще только начинали. Во время съемки хозяева умудрились нагрузиться спиртным и пытались перевернуть обстановку вверх дном, отчего наш фотограф едва не сошел с ума от злости. В полночь съемка завершилась, и я гадала, сделали ли мы хотя бы один приличный снимок. И у нас оставались дела, поскольку мы обещали всем ужин в качестве компенсации за проявленное терпение. Наконец в два часа ночи я доползла-таки до дому, совершенно без сил. Мне казалось, я вот-вот умру.

Через час после того, как легла спать, я снова встала, и меня вырвало. Бил озноб, живот свело судорогой. Неужели я теряю ребенка? Мне следовало позвонить Пэг, или врачу, или уж Гордону. Кому-нибудь, у кого есть голова на плечах. У меня головы не было, зато был животный ужас, когда тебя охватывает предчувствие смерти. Сейчас мной руководил инстинкт. Поэтому я набрала номер Криса.

— Алло!

— Крис? По-моему, я теряю ребенка. Чувствую себя ужасно. Мы работали до часу ночи… Нет, я серьезно. Нет, я не пьяна… Мне очень плохо… Что мне делать?

— Джиллиан, прекрати плакать. Зачем ты мне звонишь? Я ничем не могу тебе помочь, и ты помнишь, о чем мы говорили. Позвони врачу… Послушай, я сейчас занят. Позвоню тебе в понедельник.

В понедельник? В понедельник? Что он хочет этим сказать? Вот мерзавец… Я набросила на себя первое, что попалось под руку, и поехала в отделение срочной медицинской помощи при больнице Ленокс-Хилл. Там я провела всю ночь. Меня лечили от переутомления и истерии. В полдень отправили домой. Я чувствовала себя усталой и хотела спать. Едва я добралась до дому, как позвонил Гордон.

— Где вы находились все утро, ранняя пташка? Я звонил в девять часов. Слышал, вчерашняя съемка напоминала сумасшедший дом.

— Да. Так оно и было. — И потом я рассказала ему про ночь в больнице. Умолчала лишь о том, как звонила Крису.

Гордон посочувствовал, сказал, что навестит меня в воскресенье. И почему бы мне не взять выходной в понедельник?

Я проспала целый день. А когда проснулась, посыльный принес от него цветы — маленькую корзинку, похожую на гнездышко, наполненную крошечными синими и оранжевыми цветами. Карточка гласила: «Работа — неплохое снотворное, но вы, похоже, ошиблись дозой. Желаю хорошенько отдохнуть. Примите извинения от вашего старшего арт-директора, Гордона Харта». Забавно. Заботливо и мило. Не то что какое-нибудь бесцеремонное послание, подписанное «Г.», что всегда раздражает.

В воскресенье Гордон позвонил снова. Я чувствовала себя лучше, но по-прежнему очень усталой, поэтому он решил, что заходить ко мне не следует. Зато пригласил меня пообедать с ним в четверг.

Днем я лежала в постели, радуясь, что с Гордоном все так просто. Может, в данной ситуации я даже преисполнилась чувства некоего высокомерия, будто держала ее в своих руках. Неожиданно в дверь позвонили. Черт, кого еще несет? Я встала, чтобы открыть. Это был Гордон.

— Я передумал. Кроме того, Хилари говорит, что вы любите, когда по воскресеньям к вам заходят вот так, запросто. Мы с ней только что обедали, и она передает вам привет. Можно войти?

— Конечно. — Но я разозлилась. Просто кипела от раздражения. Я выглядела чучелом. И ведь он согласился не приходить! Мне было нехорошо, и непрошеный визит в моем списке прегрешений значился как акт давления.

— По-моему, вы не очень рады меня видеть, миссис Форрестер.

— Просто вы застали меня врасплох. Хотите чашку чаю?

— Да. Но я сам приготовлю чай. А вы ложитесь.

— Нет, все в порядке. Не хочу ложиться. Я уже выздоровела. — Я не собиралась доводить дело до одной из сцен из серии «А теперь скажите мне, доктор…», чтобы Гордон сидел на краю моей постели…

Из кухни доносилось чертыхание и звон посуды. Наконец появился Гордон.

— Вы выглядите прекрасно. Но я мало что смыслю в подобных проблемах.

С невозмутимым видом сел напротив, затеяв малозначительный разговор и с удовольствием оглядываясь по сторонам. Саманты не было, в квартире царила удручающая тишина.

Пока я придумывала натянутое, претенциозное замечание ни о чем, Гордон подошел к кровати, сел и поцеловал меня. Борода царапала мою кожу, однако губы были мягкими. И я была в таком замешательстве, что не удержалась и поцеловала Гордона в ответ. Потом он отстранился, взглянул мне в глаза и обнял меня.

Гордон меня обнял! Это были приятные объятия. Такие, о которых я грезила, когда мне было восемь лет и по которым тосковала сейчас, двадцать лет спустя. И вот, пожалуйста, меня обнимал замечательный Гордон Харт. Неожиданно я разрыдалась. Затем попыталась сделать вид, будто это несерьезно, потому что боялась, что он захочет сделать слишком решительные шаги вперед, а я пока не была готова к подобным сценам.

— Хотите, чтобы я за вами ухаживал?

— Что?

— Миссис Форрестер, мы могли бы посвятить следующие несколько недель совместным обедам дважды в неделю и наслаждаться прелюдией. Я мог бы ухаживать за вами, и мы бы говорили друг другу приятные вещи. Через три недели вы, вероятно, согласились бы лечь со мной в постель. Но мы можем отправиться в постель прямо сейчас и продлить наслаждение на целых три недели. Что скажете?

— Нет. Простите, но я не могу. Знаю, что потом пожалею, но тут уж ничего не поделаешь. — Мой голос упал почти до шепота, когда я произносила все это, глядя на собственные руки, которые положила на колени.

— Хорошо…

Я была несколько разочарована тем, что Гордон так легко отступил, однако испытывала облегчение.

Некоторое время мы тихо беседовали. Слушали шелест дождя и целовались на тахте в гостиной, и с каждым поцелуем мне хотелось, чтобы Гордон целовал меня еще. Мы не могли оторваться друг от друга, а потом он поцеловал мою грудь, и мое тело рванулось ему навстречу, и вдруг мы рука об руку бросились в мою спальню, целуясь и лаская друг друга на ходу. Чуть не снесли лампу, спеша добраться до постели. Гордон сбросил одежду, и я с изумлением увидела, что на нем не было нижнего белья.

— Вот это да, Гордон Харт! У вас всегда серьезный вид, а вы, оказывается, целый день разгуливаете по редакции без трусов! А если сломается «молния»? — Я уже смеялась. Действительно, очень смешно!

— Такого еще ни разу не случалось.

— А если вы попадете в аварию? Моя бабушка всегда говорила…

Тут уж он взревел от смеха. Подскочил ко мне, помог мне снять с себя последнее, что еще оставалось…

— Джиллиан, ты прекрасна!

Гордон сказал это так, будто эти слова шли из глубины его души. А потом была вечность, когда наши тела сплетались и соприкасались, проникая друг в друга. Мы наслаждались любовью, а позднее просто лежали, ощущая полную близость и доверие. Нам было так легко друг с другом! Ведь мы давно стали друзьями. Нашли… не любовь, а приязнь и симпатию. Впервые в жизни мне не надо было кричать: «Я тебя люблю!», чтобы оправдать то, о чем мне всю жизнь твердили — это плохо! Мы обнимались и смеялись, и я чувствовала, что мне улыбается весь мир.

С Гордоном мне было так хорошо, как никогда не было с Крисом, что казалось странным, ведь я не любила Гордона. Но в этот день я перестала злиться на Криса. Я занималась любовью с Гордоном не потому, что хотела отомстить Крису из-за Мэрилин, а потому, что так мне захотелось и он мне нравился.

Я лежала в объятиях Гордона и улыбалась. А он чертил восьмерки, обводя пальцем мои груди, и мне вспомнилось стихотворение с заглавной страницы книги Хилари: «Того, кто поцелуем счастье провожает, своей улыбкой вечность принимает».

Во всех отношениях октябрь был хорошим месяцем. Множество встреч и дел. Саманта была довольна школой. А я, хотя и не полюбила Нью-Йорк, все-таки добилась большего, чем простое примирение с этим городом. Нью-Йорк был ко мне добр, старался изо всех сил и вел себя просто паинькой. Осенью в Нью-Йорке наступает особый сезон, который длится совсем недолго, однако успевает влюбить вас в себя на весь оставшийся год и, уезжая, вы навсегда запомните Нью-Йорк, залитый золотистым светом. Но если вас угораздит остаться, вы увидите и грязь, и сажу, и слякоть, а потом почувствуете вонь и нестерпимый зной нью-йоркского лета. Однако осенью город становится прекрасным — в красных, золотых и коричневых тонах, когда воздух прозрачный, свежий и бодрящий, а улицы светлые и чистые. Люди шагают будто на параде, аромат жареных каштанов витает повсюду. Молодежь остается в городе на уик-энд, и думаешь — да, в этом городе живут симпатичные молодые люди, потому что летние уик-энды уже в прошлом, а для лыж пока рано. Это мой любимый период и, если уж в сердце есть теплый уголок для Нью-Йорка, так это для Нью-Йорка в это волшебное время года, очарование которого длится две, три или четыре недели поздней осени.

В этот раз Нью-Йорк постарался на славу. Эти чудесные дни наступили и были еще лучше и красивее, чем прежде. Нью-Йорк казался мне женщиной, вечно замученной делами. Меня отнюдь не восхищает образ жизни этой особы, но, учитывая ее место в этом мире, я должна со всем уважением признать, что и у нее бывает торжественный выход. А в октябре это получается стильно.

Мы с Гордоном виделись два-три раза в неделю, ходили в какое-нибудь милое местечко, встречаясь где-нибудь после работы. Или один из нас готовил ужин — у меня или у него дома. Примерно в середине месяца мы объединяли наши ресурсы и имена из адресных книжек и устраивали вечеринку. Безумно веселую, с толпой народа и привычным набором забавных стереотипов — как большинство вечеринок в Нью-Йорке.

У Гордона было весьма плотное расписание, да и у меня дел было по горло, так что в наших отношениях не ощущалось повседневности. Мы не злоупотребляли временем друг друга, просто все казалось само собой разумеющимся, как погода. И жизнь текла своим чередом.

Наступил праздник Хеллоуина, и с его окончанием Саманта стала намного богаче и счастливее — собрала богатую дань в нашем доме и в доме Гордона. Он свозил девочку к себе, чтобы испытать терпение соседей, и она была в восторге. К этому времени Саманта и Гордон успели крепко сдружиться.

День благодарения мы решили отпраздновать вместе, тихо, у меня дома, и я как раз собиралась покинуть офис, чтобы забрать нашу индюшку, когда зазвонил телефон. Это была Джули Уэйнтрауб.

— Привет! Я только что говорила с врачом, и, похоже, у вас есть работа еще на месяц. Вот ведь как вышло, а? На самом деле мне нравится отдыхать, а еще тут есть парочка стажеров, ради которых стоит задержаться. Кому нужен Джон Темплтон при подобном раскладе? — Она пыталась шутить, но я слышала боль и разочарование. Это совсем невесело — лежать плашмя на спине, когда в тебя вонзаются иглы и держат на вытяжке. Хоть со стажерами, хоть без них. Я бы предпочла Элоизу Фрэнк. Бедняжка Джули.

— Джули, ты уже сказала Джону?

— Да, я только что ему звонила. Наверное, мчится по коридору, чтобы принести благую весть.

— Будет тебе! Ты же знаешь, здесь все ждут, когда ты вернешься. Только так и говорят: «Когда Джули вернется…» — Это была не совсем правда, но я решила, что мои слова ее поддержат.

— Спасибо, что попыталась утешить. Между прочим, я видела статистику по последнему номеру. Мне понравилось. Может, когда я выйду отсюда, у меня больше не будет работы…

Я понимала, что это стало бы для нее страшным ударом.

— Я тут просто изображаю принцессу Грейс. Временная должность! Могу натянуть белые перчатки, если тебе от этого полегчает. — И она рассмеялась. Это уже было похоже на настоящую Джули… — Послушай. Серьезно, что сказал доктор? Дело на поправку?

— Неизвестно. Никто мне почти ничего не говорит. Я только понимаю, что они хотят что-то сместить, а это означает, что будет еще один хирург-ортопед, снова операционная… не самое любимое мое место. И еще четыре недели. Уныло это, вот что.

— Да ладно, выше нос! Наверное, лучше сделать все сейчас, чем возвращаться в больницу через полгода. С этим шутки плохи. Кроме того, не думаешь ли ты, что я стану замещать тебя каждые полгода, как по расписанию? — Я услышала, что Джули снова усмехнулась. — В субботу или воскресенье заскочу тебя проведать и расскажу все новости. Кстати, помнишь тот миленький диванчик в кабинете Джона?

— Да.

— Говорят, будто вчера Льюис Баркли трахнул на нем Элоизу.

Льюис был редактором отдела красоты. Странноватый тип: даже ярая феминистка не стала бы возражать против его кандидатуры в качестве редактора в отделе красоты. В нем не было ничего мужского. Абсолютно.

Однако шутка удалась, и на другом конце провода Джули зашлась смехом.

— Эй, послушай, не надо так… очень больно. — Снова фырканье и сдавленный смех. — И, кроме того, ты все перепутала. Сегодня утром мне уже рассказали эту историю. Это Элоиза трахнула Льюиса.

— Ладно, Джули, я должна идти, но я заскочу в эти выходные. Хочешь, чтобы я тебе что-нибудь принесла?

— Да. Секс.

— А эти молодые врачи? Прибереги одного для меня. Джули, нам так тебя не хватает! Просто не дождусь, когда можно будет взвалить работу на твои плечи. Хочу побыть безработной.

— Это не твоя специальность. Не продержишься и шести месяцев. А если полагаешь, что я собираюсь проваляться тут полгода, то ошибаешься. Поэтому хорошенько береги мою работу… Увидимся. Эй, Джиллиан… Спасибо тебе.

— Это тебе спасибо. И бросай этот чертов телефон, пока мы обе не разревелись от умиления. Увидимся… и береги себя.

«Бедняжка Джули». Это прозвучало неубедительно, и я задумалась, как в действительности обстоит дело. В эту минуту телефон зазвонил опять, и меня известили: «Миссис Форрестер, мистер Темплтон хотел бы видеть вас через пять минут».

Самолет совершил посадку, и пассажиры начали спускаться по трапу — в основном мужчины, которые несли костюмы на плечиках в пластиковых чехлах и плоские чемоданчики для документов, и несколько женщин, среди которых одна была с двумя маленькими детьми. Люди. Еще люди. Но Криса не было. Где же он? Неужели опоздал на рейс? Или я не расслышала названия авиакомпании? Может, он прилетит следующим рейсом? И тут появился он. Улыбающийся, сонный и очень красивый — красивее, чем я его помнила. Если бы Крис остановился, я бы бросилась в его объятия. Но он просто шагнул ко мне, и мы пошли рядом.

— Привет, Джилли, как жизнь?

Как жизнь? После почти трех месяцев разлуки? Ах ты, негодяй…

— Отлично.

— Разве ты меня не поцелуешь? — И он подставил щеку для поцелуя, когда мы очутились в зоне выдачи багажа.

— Подожди, пока доберемся до дому.

— Вот как? Леди изволит сердиться? — Крис даже развеселился.

Его веселило все, и я в особенности. Я чувствовала себя глупо и пыталась придумать, что бы такое ответить.

Он был занят исключительно своими вещами. А я наблюдала за ним и размышляя, отчего же так привязана к этому мужчине. Почему, глядя на Криса, я до сих пор способна верить в прекрасных принцев? А ведь я верила.

Я смотрела на него и хмурилась. Он казался выше и шире в плечах, был загорелым и пышущим здоровьем! Совсем не то, что мы, бледные обитатели Нью-Йорка.

Крис подхватил последнюю из своих сумок, и мы направились к выходу, чтобы взять такси. Пока ехали в город, я смущалась. Я уже привыкла слышать только его голос по телефону, и было странно смотреть в глаза этому высокому, загорелому мужчине. Он заметил мою меховую шапку, и она ему понравилась. А еще сухо бросил, что я не похожа на беременную.

— Ты что, избавилась от него?

— Крис, все дело в пальто. Под одеждой пока не очень заметно.

— Ну да. Я бы ни за что не догадался, что ты беременна.

Я понимала, что он лжет, однако это замечание было настолько в духе Криса, что мне захотелось убить его. Но я сдержалась.

Когда мы добрались до дому, Крис бросил сумки в прихожей и направился на кухню, где Саманта вслух рассуждала о достоинствах своей учительницы.

— Дядя Крис!

Крики, вопли, объятия. Дикие прыжки и снова вопли. Было так забавно наблюдать за их встречей! Два моих самых любимых человека обнимались и смеялись. И я засмеялась вместе с ними; мне вспомнились наши дни в Калифорнии. Солнечный свет, пляж, любовь!

— Дядя Крис, я хочу показать тебе свою комнату. Но тебе, мама, нельзя входить!

— Ладно. Я приготовлю завтрак.

Они удалились рука об руку. Саманта рассказывала ему о школе, а Крис спрашивал, хорошо ли она себя вела и не забывала ли класть мед в кукурузные хлопья, как он ее учил.

Бедняжка Сэм, она скучала по Крису не меньше меня. Он был для нее как постоянный папа, а наши дни в Калифорнии внушали иллюзию нормальной семейной жизни.

— Завтрак! Идите за стол!

— Ща-а-ас…

Приглушенный ответ донесся из глубины квартиры, а потом появился Крис. Его голова была обмотана скакалкой, а Саманта прыгала у него за спиной и громко понукала свою «лошадку».

— Лошади не садятся завтракать за мой стол, мистер Мэтьюс.

— С каких это пор? Похоже, за эти месяцы многое изменилось.

Мы все засмеялись и принялись за яйца, вафли и тосты с грудинкой. Мы ели, болтали и шутили друг с другом, и я поняла — как же мне не хватало Криса!

Когда с завтраком было покончено, пришла няня, чтобы повести Саманту в парк.

— Не хочу! Я останусь с дядей Крисом. — Дочь надулась, явно намереваясь плакать.

— Ладно, цыпленок. Маме и мне нужно поговорить. А ты иди в парк и поищи сена для лошадок. Когда вернешься домой, я буду тут. Вперед, галопом!

Саманта все еще сомневалась, но потом ушла, помахав нам на прощание:

— Пока, дядя Крис! Увидимся. Пока, мамочка!

— До свидания, дорогая!

— Джиллиан, ты по-прежнему балуешь дочь. Ничего не изменилось.

— Ей нужна любовь.

— Ее как раз очень любят. Что ей нужно, так это чтобы ты проводила с ней больше времени. И баловством горю не поможешь. Не будь у тебя этих чертовых алиментов, ты не стала бы нанимать няньку, чтобы та водила ее в парк. Вам обеим было бы лучше!

— Я должна работать, знаешь ли.

— Это не оправдание… Мне нужно принять ванну. Где наша комната?

— Я тебе покажу. — Я двинулась вперед по коридору, досадуя на Криса. Что он знает о детях?

— Джилл, налей мне ванну, ладно? А я пока распакую сумки.

Я открыла краны, чувствуя раздражение. Снова мной помыкают! «Да, сэр, мистер Крис, сэр. Ваша ванна готова, ваша честь, сэр…»

Он вошел в ванную комнату обнаженный. Я заметила след от купальных плавок — летний загар еще не успел смыться.

— Ты подглядываешь.

— Не смеши.

— Да ладно тебе! Раздевайся, будем принимать ванну.

— Я уже мылась перед отъездом в аэропорт. Я распакую твои вещи.

— Нет, свои вещи я буду разбирать сам. Снимай одежду и забирайся в ванну. Хочу видеть твой живот.

— Крис, я не буду принимать ванну.

— Но ты это сделаешь. Ну же, девочка, шевелись. — Он вытянулся в ванне, глядя на меня снизу вверх. — И шапку тоже можешь снять. Я сказал, что она мне нравится, но, полагаю, сейчас ты обойдешься без нее.

— Ну, хорошо. — И под его внимательным взглядом я начала поспешно раздеваться, чувствуя себя полной дурой.

Обнаженная, я встала возле ванны, и Крис протянул мне руку, помогая забраться в воду.

— Да, ты действительно беременна.

— Кто тебе сказал?

— Намыль мне спину, Джилл.

— Конечно.

Я послушно взяла благоухающее гарденией мыло и принялась намыливать спину Криса, улыбаясь каждой родинке и веснушке. Я могла бы составить карту, показывающую расположение каждой из них. Подробнейшую карту! Я была счастлива… Скажи мне кто-нибудь, что на следующий день после Дня благодарения я стану намыливать спину Кристофера Мэтьюса, я бы рассмеялась этому человеку в лицо. Однако вот мы вдвоем, в ванне, и я широко улыбаюсь.

— Чему радуешься, маленькая толстушка?

— Что ты хочешь этим сказать — «маленькая толстушка»?

— То и хочу сказать, маленькая толстушка. Так чему ты радуешься?

— Ничему. Нам. Тебе. Как хорошо, что ты снова со мной, Крис. Совсем не то, что говорить по телефону. Я стала забывать, как ты выглядишь. Ты же не можешь передать через трубку взгляд или улыбку. Как же я по тебе соскучилась!

— Да, я знаю.

Почему-то с нами снова оказалась Мэрилин. Я видела, что Крис тоже подумал о ней. Она словно находилась здесь, я видела, как она пускает пузыри на поверхности воды, точно выпускает газы.

— Ладно, хватит. Теперь вымой мне грудь.

— Брось, Крис, ты вполне можешь вымыться сам.

— Нет, я хочу, чтобы меня вымыла ты. Намыль мне грудь. Послушай, не сделаешь ли ты мне одолжение? Пожалуйста, раздобудь в понедельник нормальное мыло. И выброси эту дрянь, воняющую орхидеей.

— Это не орхидея, а гардения. Из универсального магазина «Магнин».

— Вот и выброси его. Попробуй мыло из обычной бакалеи.

— Ты плебей.

— Я, может, и плебей, но не педераст. И не желаю вонять дурацкой гарденией. А теперь вымой мне грудь.

И я намылила его грудь, а потом нагнулась, чтобы поцеловать… Он снова улыбался.

— Иди сюда, маленькая толстушка… скорее же.

Мы брызгали друг на друга мыльной пеной, как во французском фильме. Пытались заняться любовью в скользкой ванне, залив водой весь пол, и смеялись до колик, будто дети.

— Давай же… — И Крис, не смыв мыльной пены, помог мне выбраться из ванны. Мы любили друг друга прямо на полу в ванной комнате.

Потом мы лежали и улыбались друг другу.

— Крис!

— Да, малыш?

— Я тебя люблю.

— Знаю. И я тебя тоже люблю. — Он слегка сжал мою руку и поднялся. — Я встану под душ и смою пену. Принеси мне стакан молока.

— Конечно.

Жизнь возвращалась в привычную колею. Крис пел в душе, а я, голая, наливала ему стакан молока, и мыльная пена застывала на коже коркой. Неожиданно я подумала о Гордоне. Какая разница между ним и Крисом! С Гордоном я становилась старше, Крис же возвращал меня в юность. И эта сторона моей души еще не рассталась с мечтами; они никак не желали исчезать.

Я поставила стакан с молоком на раковину в ванной и отправилась в спальню. Тем временем Крис продолжал наслаждаться паром и горячей водой. И тут зазвонил телефон.

— Джиллиан? Как насчет того, чтобы пообедать вместе? — Это был Гордон.

Господи, что же я ему скажу? Хорошо, что Крис в ванной и не может нас слышать.

— У меня возникли кое-какие дела, извини, Гордон.

— Какие-нибудь проблемы?

— Нет. Но сейчас я не могу вдаваться в объяснения. Давай пообедаем в понедельник.

— Ничего плохого не случилось?

— Нет, не беспокойся. И еще, Гордон… Мне очень жаль.

— Ничего страшного. Все равно у меня полно работы. Увидимся в понедельник. Позвоню тебе позднее. До свидания.

— Кто это был? — раздался из ванной голос Криса.

Я не заметила, что вода больше не шумит.

— Приятель из редакции.

— О-о-о… У маленькой толстушки завелся любовничек?

— Нет. И прекрати называть меня маленькой толстушкой.

— Ладно. — Крис послал мне воздушный поцелуй.

Меня поразило, что он сразу почувствовал себя как дома — в этом у Криса был талант. Я направилась в ванную, чтобы смыть мыльную пену. Я размышляла о Гордоне и о том, что сказала ему и Крису. Нет, Гордон не любовничек. И нет, ничего не случилось. Беда только в том, что я солгала им обоим, и мне от этого тошно. Да, этот месяц, пока Крис будет жить у меня, обещает быть интересным!

Я вошла в спальню, и Крис шлепнул меня по попе.

— Накинь на себя какое-нибудь старье, Джилл. Я хочу пойти прошвырнуться.

— Хорошо, любимый…

Хлопнула дверь, и стены квартиры задрожали от восторженного вопля:

— Дядя Крис! Дядя Крис! Привет, мамочка! Угадай, кого я встретила по дороге домой? Горррдона! — Это имя прокатилось у нее во рту, словно стеклянный шарик. — Я сказала ему, что приехал дядя Крис, а он ответил, что это здорово. Просил передать тебе привет.

Счастливого Дня благодарения… В эту самую минуту я почувствовала себя индейкой, отправляемой на убой.

Я стояла перед дверью кабинета Гордона и не решалась войти. Что ему сказать?

— Миссис Форрестер, я могу вам чем-нибудь помочь? — Секретарша с любопытством наблюдала, как я топчусь под дверью.

Я осторожно нажала на ручку двери, постучала и переступила порог. У Гордона было совещание. При моем появлении в кабинете он так посмотрел на меня…

— Что, Джиллиан? — Его взгляд был холоден и непроницаем.

— Простите, я не знала, что вы заняты. Зайду позднее.

— Я вам позвоню, когда закончится совещание.

Почувствовав себя лишней, я тихо притворила за собой дверь и побрела в свой кабинет, гадая — что же дальше? Вздохнув, я взяла из кофемашины чашку кофе и пачку сдобного печенья и села за стол. Ясно, что ничего хорошего меня не ждет. И не Гордона же винить за это! Я бы на его месте обиделась.

Телефон зазвонил через час, когда я пыталась сосредоточиться на работе, хотя мысли были далеко.

— Джиллиан, жду тебя внизу через десять минут.

— Гордон, я…

— Все обсудим внизу.

— Хорошо.

Но он меня не услышал, потому что уже положил трубку. Закрыв глаза, я ждала, что в голове наконец прояснится, затем поднялась из-за стола. Вот было бы нелепо, если бы мы встретились в лифте! Но этого не произошло. Когда я спустилась, Гордон ждал меня на улице и, как только я поравнялась с ним, стремительным шагом двинулся по Лексингтон-авеню, да так, что я едва поспевала за ним.

— Почему ты мне не сказала, что он приезжает? Неужели думала, что я не смогу этого принять?

— Разумеется, нет! Я сама не знала, что он приедет. Он позвонил сразу после твоего ухода, и через несколько часов уже был у меня.

— По какому праву?

Трудный вопрос, однако! Мы переходили улицы на красный свет, на ходу ругались с водителями — и все это с такой скоростью, словно за нами гнались тысяча чертей.

— Гордон, при чем здесь какое-то право? Просто он снимает здесь фильм и не знает, как обстоят дела.

— А как именно они обстоят? Не уверен, что сам понимаю. Кто твой любовник — он или я?

— Он отец моего ребенка. Я с ним жила. И мы расстались при весьма непростых обстоятельствах.

— Просто трагедия! Если я правильно помню, непростые обстоятельства, о каких ты упомянула, заключаются в том, что он тебя выгнал. Неужели забыла? Или это ничего не значит? Стоило ему прилететь сюда, и все снова наладилось? Предполагаю, что он остановился у тебя?

Ответ «да» застрял у меня в горле, и Гордон с силой схватил меня за руку и повернул лицом к себе.

— Это так?

— Да! У меня! И что из этого?

— Я не желаю, чтобы этот сукин сын вертелся возле тебя, Джиллиан! Ни одной минуты!

Люди на улице начинали оборачиваться на нас. Гордон с такой силой сжал мою руку, что мои глаза наполнились слезами.

— Гордон, мне надо все как следует обдумать. Пожалуйста.

— Джиллиан, пора бы тебе повзрослеть! Не лги самой себе! Что тут обдумывать? Ты ему не нужна. Неужели не понимаешь?

— Может, и нужна. — Я вздрогнула от собственных слов.

— Вот, значит, как ты заговорила. Значит, мной хорошо заполнять пустоту, когда его нет рядом, так? Ну и сука же ты. — Гордон отдернул руку, и мне даже показалось, что сейчас он меня ударит. Но он сдержался. — Хорошо, тогда я тебе кое-что объясню. Хочешь знать, почему все твои мужчины смешивают тебя с грязью? Потому что ты именно этого от них хочешь. Ты готова проглотить любое оскорбление. Я был первым порядочным мужчиной в твоей жизни, и как ты себя повела. Посмотри как следует, потому что видишь меня в последний раз!

— Гордон, мне нечего тебе сказать. Не хочу тебя обманывать. Я любила этого человека. А ты очень много значишь для меня. Я люблю тебя. Не могу без тебя.

— Ты хочешь меня использовать, но я для этого не гожусь. Я слишком стар для подобного. Я не собираюсь играть в игры с фотографом-хиппи и его недалекой подружкой. Потому что ты дура! Полная дура! — Обеими руками он схватил меня за плечи и начал трясти, и тряс до тех пор, пока у меня не застучали зубы, а потом я заметила, что с противоположной стороны улицы к нам направляется полицейский.

— Гордон! Давай поговорим об этом где-нибудь в другом месте. Смотри…

— Нам не о чем говорить. — Еще раз встряхнув хорошенько, он оттолкнул меня. — Проваливай к черту! — А потом зашагал прочь и скрылся за углом в тот момент, когда ко мне подошел полицейский.

— Леди, вы в порядке?

— Да, все хорошо, спасибо.

— Мне показалось, что тот мужчина вам досаждал. Я решил вмешаться.

— Небольшое недоразумение.

Потрясенная до глубины души, я побрела обратно в редакцию. Сцена с Гордоном была ужасна. Я его потеряла. Все было кончено. И ради чего? Через несколько недель Крис уедет. Вероятно, навсегда. Что же я натворила, черт возьми?

Перспектива возвращения в редакцию казалась мне исключительно унылой. У меня не было ни малейшего желания вникать в текущие дела. Хотелось побыстрее попасть домой и спрятаться. Но видеть Криса также не хотелось, и я предпочла работу.

День тащился, как улитка, а мое сердце будто истекало кровью. И вдруг я поняла, что больше не вытерплю. Уронив голову на руки, я зарыдала. Звонил телефон, но я не отвечала. Мне было безразлично, кто звонит. Подождут. Зато слезы текли и текли. Будь ты проклят, Крис! Он только тем и занимался, что ломал мою жизнь.

— Джиллиан! — Я услышала голос, но не успела поднять голову и посмотреть, кто пришел, как руки Гордона крепко обняли меня. — Дорогая… Прости меня. — Он осторожно помог мне встать.

— О-о, Гордон, я… я… — Слова давались мне с трудом.

— Тише…

— Я скажу ему, чтобы уезжал.

— Успокойся. Ничего ты ему не скажешь. Мы подождем, пока он не уедет, и посмотрим, что ты будешь чувствовать.

Я была поражена. Подняла голову и взглянула на него:

— Ты не сможешь так поступить!

— Я смогу все, что захочу. Думаю, ты права. Тебе следует разобраться в себе. Поэтому, если сможешь смириться с моими приступами плохого настроения, мы позволим ситуации идти своим чередом. Как тебе мое предложение? — Гордон нежно поцеловал меня в лоб, и слезы хлынули снова. Он был невероятно добр ко мне. Всегда.

— Это прекрасное предложение, если ты в нем уверен.

— Я уверен.

Он крепко обнял меня, а через полчаса отвез домой. Поворачивая ключ в замке, я со страхом представляла, как сейчас встречусь с Крисом.

Войдя в квартиру, я увидела настоящую кучу-малу, которую устроили Крис с Самантой. Ее игрушки были разбросаны по всей гостиной.

— Привет, Сэм. Привет, Крис. Как дела?

— Порядок. Однако странный тут народ. Такие столичные штучки. А сами толком не знают, о чем снимают свой чертов фильм, хоть и пыжатся. Сплошное дерьмо.

— Следи за своим языком, когда рядом дети!

— Да, мэм. Как прошел день?

— Ничего особенного. Но, послушай, похоже, что следующие несколько недель я буду очень занята. И работать придется допоздна. — Это означало, что мне нужно находить время для Гордона.

— Без проблем. Вероятно, как только начнутся съемки, я вряд ли буду появляться дома раньше одиннадцати или двенадцати ночи.

— Ничего страшного.

— Может, для тебя. Но, по-моему, ничего веселого. Однако хлеб есть хлеб, и в данном случае денег отвалят прилично.

Однако оплачивать этими деньгами наши счета он не собирается, отметила я.

— Послушай, Крис, ты не распаковал тот маленький чемодан. Хочешь, я займусь этим? — Чемодан так и стоял посреди комнаты.

— Давай. Просто свали все содержимое в ящик в шкафу.

Можно подумать, у меня наготове дюжина пустых ящиков, только Криса и дожидаются. Всего три дня в Нью-Йорке, а мне кажется, будто это я у него в гостях!

Я пошла в свою спальню, держа в руках мыло, которое купила в аптеке. Разорвала упаковку, мысленно помахав на прощание гардениям из магазина «Магнин». Нагнулась, чтобы открыть чемодан. Пришлось повозиться с замком, прежде чем он сработал. Оказалось, что чемодан набит свитерами и нижним бельем. Там был даже лыжный костюм, а еще желтые листы бумаги: «Я тебя люблю. М.», «Кто целует тебя теперь? М.», «Больше, чем вчера, но меньше, чем завтра. М.», «Возвращайся домой поскорее. М.»… Я собрала их и свалила горой на ночной столик на половине Криса. Итак, Мэрилин возникла снова. Она захватила мою спальню, ванную, кухню, встала мне поперек горла. Вошел Крис и спросил:

— Что это?

— А ты посмотри. Записки от твоей дамы сердца. — Как будто он нарочно оставил мне этот чемодан. Чтобы я их нашла.

— Эй, но ты же не думаешь…

— Нет, не думаю. Но в любом случае восторга не испытываю. Их около дюжины. Я прочитала только четыре или пять. Извини.

Крис ничего не ответил, однако прочитал их, порвал на мелкие клочки и спустил в унитаз.

Странное это было время — первая неделя жизни с Крисом. Мы то обсуждали тему Мэрилин, то старательно делали вид, будто этой девицы вообще не существует. Но она почти постоянно словно находилась с нами. Засела у нас в мозгах — по крайней мере, у меня. А еще я поняла, что изменилась, стала более независимой. Я по-прежнему зависела от Криса как идеи, но перестала цепляться за реального человека. Выяснилось, что с реальным Крисом, мужчиной из плоти и крови, жить труднее, чем мне представлялось. Я увидела Криса в ином свете, и он порой выглядел довольно неприглядно. Я также поняла, что Гордон во многих отношениях меня избаловал. С ним было легко. Гордон был чуткий, заботился обо мне и предпочитал лечить раны, нежели растравлять их. И все-таки я продолжала сиять, улыбаться и любить Криса. Знала, что это глупо, нельзя терять голову, однако радовалась, что снова могу дотронуться до него, стоит лишь протянуть руку. Какие бы чувства ни связывали меня с Гордоном, Крис — это Крис.

Удивительно, но внезапное появление Криса почти не коснулось моих отношений с Гордоном. Спасибо Гордону! Он прилагал титанические усилия, чтобы наша жизнь катила по прежней колее. Ни резких спадов или подъемов, никакого давления — несмотря на то, что мы встречались реже. И, что неизбежно, реже занимались любовью.

Напротив, наша жизнь с Крисом была подобна плаванию по бурным водам. Как всегда, нас кидало из стороны в сторону, поскольку настроения менялись каждый час. У нас возникали прекрасные моменты, на смену им приходили гнев, слезы и горечь — с моей стороны, потому что тема Мэрилин возникала постоянно. Нам нужно было все больше времени на выяснение отношений, и стало ясно, что ситуация требует разрешения. Установить истину и сделать выбор в пользу одной из двух взаимоисключающих возможностей. Слишком долго мы болтались где-то посередине. Крис предпочел бы оставить все, как есть. Но только не я.

Наступило Рождество. Было много суеты и восторженных криков Саманты. Как я и предвидела, кукольный домик заслужил горячее одобрение дочери и неодобрительный взгляд Криса.

Вечером мы долго гуляли в Центральном парке. Землю засыпало снегом, было безлюдно. Все отмечали праздник с родными и друзьями. Нам очень нравилось, что мы в парке одни.

— Крис!

— Что?

— То, что ты сказал вчера ночью, это серьезно?

— Да. Плохо, если ребенок будет незаконнорожденным.

— Так вот почему ты идешь на это?

— Нет, это не в моем характере. Просто я решил, что лучше убрать тебя с глаз, пока этот тип Гордон не повезет тебя к алтарю на своей инвалидной коляске.

— Крис! Он не такой уж старый. И с чего ты решил, будто Гордон собирается на мне жениться?

— Я, может, добрый малый, но не идиот. Кроме того, я умею читать.

— То стихотворение!

— Да, оно самое. И еще кое-что. Кстати, у меня такое чувство… Как думаешь, когда ты сможешь приехать? Наверное, тебе следует дать мне недели две, чтобы… привести дом в порядок.

— Да уж. Две недели — это хорошо. Все равно я не сумею приехать раньше. Нельзя бросить журнал в трудную минуту. Крис, как ты будешь объясняться с… — Я имела в виду Мэрилин.

— Предоставь это мне. Просто занимайся своими делами и приезжай.

— Мне потребуется время, чтобы снова сдать квартиру и собраться. Кроме того, журнал…

— К черту твой журнал! Ты нужна мне больше, чем им всем.

— С каких это пор? Правда, Крис?

— А ты как считаешь? — Мы снова поцеловались и пошли домой, взявшись за руки.

Лежа в ту ночь в постели, я рассматривала его вещи, сваленные горой в углу, и до меня начало доходить, что Крис уезжает. Я заплакала, потому что мне стало грустно. Но было тут кое-что еще.

— Крис, не так-то все просто! Есть проблемы. Например, Мэрилин и другие женщины. Наверное, у тебя всегда будет какая-нибудь Мэрилин. Я этого не выдержу. Мы с тобой разные, и порой я довожу тебя до бешенства. Я часто думаю о нас, и мне становится не по себе.

— Ты пытаешься сказать, что не хочешь за меня замуж? Тогда отдавай мой бриллиант.

— Нет, я серьезно. Я не хочу сказать, что не выйду за тебя. Просто боюсь.

— Меня?

— Нет, конечно… хотя да. Некоторым образом.

— Тогда не выходи за меня.

— Но я мечтаю, чтобы мы поженились…

— Я понимаю. Давай спать. Господи, да окажись ты в раю, все равно нашла бы, из-за чего дергаться. Прекрати ныть.

— Я не ною.

— Завтра мне рано вставать.

Как это на него похоже. А мне хотелось пообщаться.

— А когда ты хочешь, чтобы мы поженились, дорогой?

— Ты все об этом? Как только ты будешь готова. В родильной палате, если это сделает тебя счастливой. Годится?

— Да. Спокойной ночи. Но послушай, Крис…

— Что еще?

— Счастливого Рождества.

— Спокойной ночи.

Каким-то чудом нам снова дали тот же самый номер. Мы уезжали, как и возвращались, — стильно. Номер был прежним, но сколько всего произошло за эти четыре месяца. Даже не верилось. Будто прошла целая вечность.

Мы заканчивали завтрак, когда зазвонил телефон. Это был Гордон.

— Миссис Форрестер, это ваш гид и организатор светских мероприятий. Мы разработали программу вашего пребывания. — Я усмехнулась, предвкушая дальнейшее. — Сначала гид заедет за вами и доставит в пункт номер один вашего сегодняшнего маршрута: Пятьдесят девятая улица и Пятая авеню. Оттуда дряхлая лошадь повезет вас вокруг Центрального парка. Никто не знает, не сдохнет ли она на маршруте. Но в случае, если все-таки сдохнет, гид доставит вас на место назначения на собственном горбу. Просьба не надевать сапог со шпорами, поскольку у вашего гида чувствительные ребра. Благодарим за понимание, миссис Форрестер. Далее, вы отправитесь на завтрак в отель «Плаза», в Эдвардианский зал, а после вам предоставляется на выбор: а) небольшая остановка в Аукционной галерее; б) посещение Музея современного искусства; в) поход по магазинам; г) вы сможете послать гида куда подальше и отправиться домой, чтобы отдохнуть. Затем вас отвезут в «Голландский бар», где вам положены полторы порции выпивки — просьба показать бармену свой купон. А позднее доставят в «Каравеллу», где вы отобедаете. Проверьте фотоаппарат. И не забудьте надеть золотые туфельки и свитер с норковым воротником — впрочем, сойдет и лисица. После обеда в «Каравелле» вы отправитесь в «Раффлс», где потанцуете вместе с гидом. И опять-таки: не надевайте шпор! У вашего гида весьма чувствительные пятки. А затем вам предстоит поездка в одно из самых очаровательных тайных местечек Нью-Йорка, где вас ожидает сюрприз. Вот такую программу сегодняшнего дня мы организовали для вас, миссис Форрестер. Добро пожаловать в Нью-Йорк.

Меня в который раз поразило, какой же Гордон замечательный человек, к тому же он умеет держать удар.

— Гордон Харт, вы неподражаемы. Когда мы начинаем?

— В одиннадцать подходит?

— Ну…

— Тогда в половине двенадцатого. Я встречу тебя в холле.

— Гордон, послушай…

— Да?

— Я обещала Сэм сводить в зоопарк «в самый последний раз».

— Без проблем. Когда?

— Сейчас она с няней, и мы с ней посоветуемся.

— Часа в четыре, после дневного сна?

— Пожалуй. Я попрошу, чтобы она не уходила.

— Отлично! Скоро увидимся.

Гордон появился в холле ровно в одиннадцать тридцать. У него был довольный вид.

— Итак, мистер гид, что же дальше?

— Красивая карета. Но сначала вас ждет колесница.

Мы вышли из отеля через вращающиеся двери, и я поискала глазами его автомобиль, удивляясь, кому может принадлежать этот нелепый, алый, точно пожарная машина, «роллс-ройс», припаркованный чуть ли не у входа в отель. На номерном знаке в конце стояла буква Z, и это означало, что автомобиль взят в прокат. Наверное, ее арендовал какой-нибудь техасец. Или человек с хорошим чувством юмора.

— Мадам!

Картинно взмахнув рукой и широко улыбнувшись, Гордон распахнул передо мной дверцу алого «роллс-ройса». Рядом с автомобилем стоял шофер в ливрее, который взирал на происходящее с серьезным видом. Сцена была совершенно абсурдная, и я восторженно ахнула. Смеялась так, что почти сгибалась пополам. Смотрела то на Гордона, то на машину, пока не потекли слезы.

— Гордон, право же…

— Садись. Я решил, что ты должна хорошенько запомнить свой последний день в Нью-Йорке.

Действительно, этот день получился незабываемым. Я забралась в «роллс-ройс» и обнаружила в салоне бар, телевизор, стереосистему, телефон и вазу с алой розой. Прямо сцена из мелодрамы; Рок Хадсон и Дорис Дэй!

Мы выполнили все то, что запланировал Гордон, за исключением того, что после завтрака вместо пунктов а), б), в) и г) отправились на прогулку, а потом вернулись в отель, чтобы забрать Саманту. Ярко-красная машина вызвала ее живейший интерес, и она спросила:

— Это подарок? Можно нам забрать ее себе?

Саманта так таращила глаза, что мы с Гордоном расхохотались.

— Нет, милая, это только на один день. Ради смеха. Подарок от Гордона.

— Что тут смешного? Она мне нравится.

— Саманта, вспомни этот день, когда станешь большой девочкой, — серьезно произнес Гордон, и у меня возникло подозрение, что она действительно вспомнит.

Когда мы очутились на пересечении Шестьдесят четвертой улицы и Пятой авеню, водитель остановил машину и распахнул дверцу с моей стороны. Мы вышли и отправились в зоопарк. У Гордона в руках был фотоаппарат, которого я раньше не заметила.

— Хочу сделать несколько снимков. Не возражаешь?

— Нет. Мне бы хотелось взять на память несколько фотографий. На одной из них обязательно должна быть машина. — Я улыбнулась ему через плечо, стараясь не потерять из виду Саманту.

— Джиллиан, у меня нет твоих снимков, а мне бы хотелось… Кто знает, может, мы никогда не увидимся.

— Гордон, не говори глупостей. Мы обязательно увидимся!

— Эз и Сан-Франциско расположены отнюдь не по соседству, моя дорогая. И ты не знаешь, что произойдет, когда оставляешь кого-то. Если я говорю «прощай», то имею в виду — «навсегда».

— А когда я прощаюсь, то говорю себе, что мы еще увидимся.

— И ты в это веришь?

— Не совсем. — Мне стало грустно. Я взглянула на Гордона, но он смотрел в сторону.

Итак, следующий час Гордон фотографировал Саманту с воздушными шариками, с попкорном, верхом на пони, возле бассейна с тюленями. И меня тоже. Он ловил момент. Щелкал нас, когда наши рты были набиты кукурузой, а глаза закрыты. Или когда мы смеялись. Или махали руками. Гордон снимал, бегал вокруг нас… Щелк, щелк, щелк… последний день в жизни Гордона и Джиллиан… «Не пой мне песен, не рассказывай сказок, не проливай по мне слез»… но вспоминай меня добром.

Последний оставшийся снимок был сделан водителем — мы втроем стояли возле распахнутой дверцы красного «роллс-ройса», и Саманта держала в руках красный воздушный шарик. А я, садясь в салон, поняла, что это будет единственная фотография, на которой присутствует Гордон.

Остаток дня мы провели в соответствие с планом «гида» и в полночь были готовы покинуть «Раффлс» и отправиться за обещанным сюрпризом. «Роллс-ройс» был еще наш, и мы покатили в пригород, на восток. Я предположила, что мы направляемся к дому Гордона. Так оно и случилось.

Мы приехали, поднялись наверх. Гордон открыл дверь, вошел первым, щелкнул одним выключателем, вторым… зажег свечи и вернулся ко мне, чтобы помочь снять пальто. В комнате было множество цветов и бутылка шампанского в ведерке со льдом на журнальном столике возле низкого дивана. Гордон растопил камин и включил музыку. Забавная, однако, сцена, если учесть, что дама собирается уехать и выйти замуж за другого мужчину, ожидающего ее за три тысячи миль отсюда, и носит его ребенка! Тем не менее я была польщена. Знала, что моя жизнь с Крисом будет по-своему прекрасна, но и проблемы будут возникать. Жизнь с Крисом соткана из другого материала, никакого шампанского и свечей. Грустно признавать, но мы редко выходим замуж за шампанское и свечи. Напротив, нас прельщают голубые джинсы и мятые футболки, кока-кола и подгоревшие тосты. И мы прячем шампанское и свечи в волшебную шкатулку. Глядя в далекую перспективу, могу заметить, что с кока-колой и подгоревшими тостами жить легче.

Гордон словно прочитал мои мысли, потому что вручил мне пробку от шампанского и произнес:

— В твою волшебную шкатулку.

Я взяла пробку и улыбнулась, а он вдруг забрал ее и что-то написал на ней. Когда вернул пробку, на ней стояла дата. Только дата, и все.

— Не хочу, чтобы через пятьдесят лет твои дети ломали головы над инициалами, которых им все равно не разгадать.

Если вдуматься, эта фраза была исполнена глубокой печали, ведь я знала, что Гордон не шутит.

— Когда ты уезжаешь в Европу? — спросила я.

— Примерно через месяц.

— Что об этом думает Грег? Ты уже сообщил ему?

— Я звонил Грегу вчера. Знаешь, Джиллиан, он удивился. По-моему, я наконец совершил поступок, который заслужил одобрение моего сына. Отказался от «материального», которое он ставил мне в вину, и готов сделать нечто такое, что ему понятно. Грег сказал, что на следующее лето приедет повидаться со мной. Думаю, он это всерьез.

— Уверена! И я его понимаю. Я бы сама не отказалась от возможности провести лето на юге Франции.

— Что, уехать из солнечной Калифорнии?

— Гордон, ты будешь мне писать?

— Может быть… Однако я не силен по части переписки. Вряд ли Крису понравится наша затея. Но я сообщу, где нахожусь.

Гордон уже отдалялся от меня, и это было заметно.

— Крис не станет возражать. И я хочу получать от тебя весточки… пожалуйста…

— Он же не дурак, и я ему не нравлюсь, насколько мне известно. Я его не виню. Джиллиан, не давай Крису повода сделать тебе больно.

Я кивнула, и Гордон разлил шампанское по бокалам. «Луи Редерер» 1956 года. Любимое шампанское Шарля де Голля. И Гордона Харта.

Мы осушили наши бокалы, а потом молча сидели и смотрели на огонь в камине. Каждый думал о своем. Мы хорошо владели собой, многое сказали друг другу глазами, и слова были почти не нужны. Я знала, что расставание с Гордоном будет одним из самых тяжелым мгновений моей жизни… последняя минута… самый последний взгляд. Однажды я уже пережила это, с Крисом, но сейчас мне было ничуть не легче.

Я повернулась, чтобы взглянуть на Гордона, сидящего на диване. Великолепной формы голова, аккуратная бородка, глаза закрыты. И вдруг резкое движение его руки, звук лопающегося стекла — его бокал рассыпался вдребезги в камине. Я поняла значение этого жеста. Наверное, если запустить бокалом в камин и смотреть, как летят осколки, проще осознать тот факт, что между нами тоже все кончено.

Гордон встал, молча взял мое пальто, и мы медленно направились к двери.

Всю дорогу до отеля мы держались за руки и наблюдали, как за окном пролетают огни большого города. То, что осталось от прошлого снегопада, лежало в водостоках, покрываясь сероватым налетом.

Машина остановилась около «Ридженси». Гордон хотел выйти, но водитель уже успел открыть дверцу с моей стороны.

— Нет. Не выходи. Пожалуйста. — Мой голос срывался.

Гордон крепко обнял меня и поцеловал в макушку. Я подняла к нему лицо, и мы поцеловались. Я крепко зажмурилась, и слезинка медленно скатилась по щеке. Тогда я открыта глаза и увидела, что Гордон тоже плачет…

— Я люблю тебя, Гордон.

— Прощай, любовь моя. Всегда помни, как ты мне дорога.

Я вышла из автомобиля и побежала к вращавшимся дверям, ни разу не оглянувшись. До свидания… до свидания… увидимся… только не навсегда…

Какой смысл размышлять, как могло бы сложиться у меня с Гордоном? Я выбрала Криса. Я любила его. В лифте, зажмурившись, я шептала:

— Я люблю Криса… Я люблю Криса… Я люблю…

Перелет в Калифорнию прошел спокойно, но я чувствовала себя немного неуютно. Казалось, будто я нахожусь в каком-то коконе, подвешенном между двух миров, в особом месте, где легко прятаться и размышлять. У меня было пять часов, чтобы окончательно покинуть мир Гордона и снова войти в мир Криса. И я радовалась, что это время принадлежит только мне и никому больше.

Я парила над небоскребами Нью-Йорка, и мое сердце болезненно сжималось, когда я видела, как внизу стремительно уменьшаются и исчезают места, которые за последние пять месяцев стали частью моей жизни. Казалось, будто я скатываюсь по радуге на другой ее конец. Вот уже самолет описывает круги над полуостровом, приближаясь к Сан-Франциско, и во мне нарастает радостное возбуждение. Я возвращаюсь к Крису… К Крису… К Крису!

Я взглянула на Сэм и крепко сжала ее руку. У меня возникло чувство, словно мы наконец очутились дома.

Мы приземлились точно в назначенное время и, войдя в здание аэропорта, сразу увидели Криса. Он улыбался, глядя на меня. Мы посмотрели в глаза друг другу, и в моем мире все встало на привычные места. Нью-Йорк, Гордон, Джули Уэйнтрауб — все они находились за миллион миль отсюда, на другой планете.

— Тяжелый перелет?

— Нет, летели отлично. Сложная неделя в Нью-Йорке. Было много работы.

Мы забрали наши чемоданы и погрузили их в микроавтобус «фольксваген», который Крис одолжил у приятеля. С замиранием сердца я ждала, что Саманта сейчас выложит ему про вчерашний «роллс-ройс». Мне очень не хотелось вдаваться в объяснения прямо сейчас. Но дочь не сказала ни слова. Наверное, вспомнит о нем позднее, месяца через два, когда я меньше всего буду к этому готова. Но к тому времени уже будет неважно.

Мы покатили в город, и я выглядывала в окно с непередаваемым ощущением: «Бог мой, вот это да!» Сан-Франциско всегда заставляет сердце замереть, подхватывает и уносит ввысь, и мне кажется, что я лечу. Я мечтала проехать через весь город, чтобы снова увидеть то, что любила, но романтика была не в духе Криса. Ему бы и в голову не пришло, что я хочу полюбоваться городом. Поэтому мы сразу поехали домой. Свалили чемоданы в гостиной, и я отправилась посмотреть, что можно найти в холодильнике. Ничего. Добро пожаловать домой! Две наполовину пустые бутылки содовой, три кока-колы, заплесневелый лимон и открытая банка арахисового масла, которая завалялась, наверное, с прошлого июля.

— Крис, тут нечего есть!

— Знаю. Но еще не поздно сгонять в магазин. Ты поведешь мою машину, а я верну автобус.

— А как же Сэм?

— Мы возьмем ее с собой.

— Хорошо, но я хочу уложить ее спать пораньше. Сказывается разница во времени, и она устала с дороги.

— По-моему, Сэм вовсе не выглядит усталой.

Дочь носилась по дому и уже хозяйничала в «своей» комнате.

Да, все ясно — я вернулась. Холодильник пуст, мы едем в супермаркет. Никаких роз и шампанского. Это было вчера. Но я же знала, что меня ждет. Розам и шампанскому я предпочла заплесневелый лимон и выдохшуюся содовую. Знала, что могу выбрать розы и шампанское, но не пожелала. Я захотела ездить с Крисом за едой и раскатывать в одолженном у его приятеля микроавтобусе.

— О чем задумалась, Джилл?

— О том, как я тебя люблю.

И это были не пустые слова. Я вернулась домой, и это было здорово. Я натянула джинсы, заколов булавкой «молнию» там, где она не сходилась, надела свитер Криса и свой плащ, и мы отправились возвращать «фольксваген» и покупать продукты. Мы казались семьей, и Крис был очень красив. Я так радовалась, что казалось, лопну от счастья.

Когда мы вышли из дому, я кое-что вспомнила.

— Крис? Куда мы положим малыша?

— Сделай одолжение, уймись. Приехала всего час назад и уже придираешься ко мне. Куда-нибудь да положим. Прекрати меня доставать.

— Я не достаю. Просто подумала.

— Отлично, тогда прекрати думать. Встретимся в «Сейфуэй» через десять минут.

Крис чмокнул меня в щеку и укатил, помахав рукой. Резко сдал назад, едва не стукнув машину, когда я уже хотела включить зажигание.

— Не забудь вытащить воздушную заслонку! — крикнул он.

— Ладно. Хватит меня доставать! — Мне захотелось отплатить ему его же монетой.

— Иди ты. — Усмехнувшись, Крис покатил прочь.

— И тебе того же, приятель.

Господи, как же хорошо, что я вернулась. Здесь не пахнет элегантной роскошью и совсем не похоже на волшебную сказку. Зато это моя собственная сказка и в то же время реальность. Прекрасная реальность. Как и Крис.

Крис жил в старом доме в викторианском стиле на улице Сакраменто, недалеко от элегантного района Пасифик-Хайтс. Мы находились на западной оконечности города, где утренний туман рассеивался не раньше полудня, когда солнце уже вовсю освещало центральную часть. Часов в пять туман наползал снова, а по ночам можно было слышать, как где-то вдалеке раздаются тревожные гудки, предупреждая корабли о тумане.

Для меня Сан-Франциско всегда был зачарованным городом, нечто вроде замка из мечты. Потрясающе красивый — открытки не врут, и при этом непринужденным образом жизни, напоминающим о Европе. Люди приветливые, но не притворно, как в Лос-Анджелесе, а скорее в духе маленьких городков на Западе. С одной стороны, большой город, с другой — и не город вовсе. В считаные минуты вы можете оказаться за городом или на пляже, а проехав пару часов, увидите горы.

У нас был маленький садик, где Саманта копала червяков и выискивала улиток. А сам дом напоминал бомбоубежище. Было бы неплохо, если бы Крис соизволил потратить хотя бы немного времени на то, чтобы привести его в порядок. Но у него вечно находились дела поважнее, поэтому дом продолжал ветшать. В Сан-Франциско дома в викторианском стиле встречаются довольно часто. Внешне они полны очарования, а внутри обнаруживаются неровные полы и арочные потолки, и окна часто расположены в нишах.

Утром в постели я смотрела на потолок, на деревья в окне. Было так тихо, что мне казалось, будто я нахожусь где-то за городом. Взглянула на Криса, который и не думал просыпаться, и радостно улыбнулась. Я полюбила бы Сан-Франциско даже без Криса. В конце концов, я влюбилась в город еще до того, как встретила этого мужчину. Я услышала, что Саманта уже бродит по дому, и встала, чтобы приготовить ей завтрак. Больше никаких нянь. Мы с дочерью справимся сами.

Когда я выбиралась из постели, Крис повернулся на живот и открыл один глаз.

— Который час? Возвращайся в постель.

— Я должна покормить Сэм. — Я поцеловала его. — Доброе утро, Крис. Как же я рада, что вернулась!

— Да, любовь моя. Принесешь мне стакан апельсинового сока?

— У меня предложение получше. Ты пока можешь не вставать. Я позову, когда завтрак будет готов.

— Хорошо. — Он отвернулся и снова заснул. Ну точно мальчишка — взъерошенные волосы, рука закинута за голову и одеяло почти на макушке.

Завтрак получился длинным и шумным — мы обсуждали, чем займемся сегодня. У Криса были какие-то дела, а Саманта желала «пойти повидать Джулиуса», то есть отправится на знаменитую детскую площадку Джулиуса Кана на бывшей военной базе в Пресидио.

— Сэм, «Джулиус» будет завтра. Сегодня мы останемся дома, разберем вещи и немного наведем тут порядок. Разве ты не хочешь помочь маме?

— Нет. — Дочь начала хныкать.

— Ладно. А как насчет того, чтобы поискать червей в саду? — Подумать только! Чтобы я да предложила такое?

— Отличная идея, мамочка. Посмотрим, может, я и для тебя накопаю червяков.

Восхитительно.

Я намеревалась распаковать вещи. Но больше всего мне хотелось привести в порядок дом. Раньше это было логово Криса. Однако теперь, если мы решили пожениться, пора здесь кое-что изменить. Надо, по крайней мере, повесить новые занавески, постелить покрывало, вымыть ванную комнату!

Я начала поиски чистящих средств, а Крис тем временем направился к двери и крикнул:

— Пока, разбойники, увидимся!

Я же подумала, что очаровательная Мэрилин, вероятно, блистала разнообразными талантами, однако хозяйкой была плохой. Может быть, это добавляло ей очарования?

Часам к двум дом приобрел приличный вид, и мы с Сэм вышли, чтобы купить цветы.

— Давай купим лозы, мамочка?

— Розы, Саманта. Но лучше купить ромашек, васильков и каких-нибудь красных цветов.

— Розы!

— Нет, что-нибудь другое красное. Розы стоят слишком дорого.

— А мы теперь бедные, да? И мы умрем с го-о-о-лоду? — Дочь таращила на меня глаза, в которых страх смешивался с восторгом от столь странной перспективы.

— Нет, мы не умрем с го-о-о-лоду. Просто не хотим тратить слишком много денег, вот и все.

— Ясно. — Саманта казалась разочарованной. — А когда мы купим малыша?

— Нужно подождать. Почти два месяца. Как видишь, еще не скоро.

— А почему не сегодня?

— Дом пока не готов.

Я вспомнила, что сегодня утром подыскала подходящее место для ребенка и хотела сказать Крису. Небольшое помещение с окном, где хватит места для колыбели, стула и маленького шкафчика. Из него выходили две двери — одна в нашу спальню, вторая в коридор. Нам он был не нужен. Если его обустроить, получится то, что нужно. Таким образом, ребенок будет находиться рядом с нами и в то же время не в нашей комнате. Разумеется, это не насовсем, примерно на полгода. Позднее мы переселим малыша в комнату к Сэм.

Дом Криса, хотя и небольшой, насчитывал достаточно комнат. На первом этаже были гостиная, крошечная столовая и кухня. На втором этаже располагались две спальни, а еще выше — студия, служившая Крису рабочим кабинетом. Это была его священная территория. И речи не могло идти, чтобы устроить малыша там. Кроме того, наверху гуляли сквозняки и отсутствовали батареи отопления. А здесь был огромный камин, который у Криса почти всегда топился.

Во вторник утром я отвезла Сэм в ее старую группу, а потом мы с Крисом поехали в центр города получать разрешение на вступление в брак. В бюро было полно мексиканцев, маленьких детей и весьма странных персонажей. Одни выглядели слишком старыми, чтобы жениться, а другие, по-моему, не очень-то и хотели. Наверное, молодежь теперь вовсе не женится, решила я, потому что мы оказались единственной молодой парой. Впрочем, мы тоже не были типичными влюбленными — я находилась на седьмом месяце беременности; самое время сыграть свадьбу. Я стояла в джинсах и свитере Криса, с выпирающим животом, и клерк, покосившись на меня, покачал головой:

— Надеюсь, вы добьетесь своего, мадам!

И бросил осуждающий взгляд на Криса, отчего тот скривился, а я рассмеялась.

— Видела того старого придурка? Нет, ты видела?

— Да, и что? Какая тебе разница? — Какие мы чувствительные! Бедняга Крис.

Мы забрали Саманту, и Крис высадил нас у дома.

— У меня дела, так что встретимся позднее.

— Какие дела?

— Разные. А теперь выметайся из машины. — После посещения бюро Крис пребывал в дурном настроении.

— Хорошо. Пока.

Мы с Сэм направились в дом, и я вдруг встрепенулась — уж не собирается ли он увидеться с Мэрилин? Пришло же в голову! У меня не было причин так думать, а последние два дня напоминали сказку. Но мысль будто вцепилась в меня и не отпускала. Неужели мне суждено вечно тревожиться из-за женщин Криса и подозревать его? Одно он усвоил наверняка: былая откровенность обошлась ему очень дорого. Я сомневалась, будет ли он так же честен со мной в следующий раз, когда выкинет подобный фокус. Так я терзалась весь день и уже начала потихоньку сходить с ума. Когда Крис вернулся домой, я испытала такое облегчение, что мне стало безразлично, где его носило. Я намеренно не спрашивала его о том, что он делал, потому что была твердо убеждена: он занимался такими делами, о которых мне лучше вовсе не знать.

— Ты не хочешь спросить, где я был?

— Нет. А надо?

— Что с тобой?

— Ничего. Почему ты спрашиваешь?

— Ты смешная. Хорошо себя чувствуешь?

— Да. Я в полном порядке. — Однако меня снова одолевали подозрения насчет Мэрилин.

— Иди сюда, дурочка. Уж не думаешь ли ты… — Я отвернулась, понимая, о чем Крис подумал. — Эй, Джиллиан… Господи, не плачь! Не из-за чего тут плакать, все хорошо… эй, малышка…

И тут я, как последняя дура, разрыдалась в его объятиях и призналась, о чем переживала весь день.

— Я же тебе сказал. Там все кончено. Тебе больше не надо страдать из-за этого. А теперь пошли посмотрим, что у меня в автомобиле.

Крис взял меня за руку, помог спуститься с крыльца, открыл дверцу машины и начал срывать газеты с того, что лежало на заднем сиденье. Это была колыбель, очень красивая старинная колыбель из темного полированного дерева, с изящной резьбой.

— Крис…

— Сегодня в Стоктоне был аукцион. Я хотел сделать тебе сюрприз. Нравится?

— Крис! — И я снова расплакалась.

— Из-за чего ты рыдаешь теперь?

— Крис…

— Это я уже слышал. А теперь успокойся, глупышка. Улыбнись. Вот так. Уже гораздо лучше.

— Я помогу тебе вытащить ее из машины.

— Нет, ты неси то, что мы положим в эту колыбель, а уж колыбель я заберу сам. Только придержи двери. — И он потащил колыбель вверх по ступеням крыльца.

— Только не поцарапай ее! — Я распахнула двери как можно шире.

— Тебе бы только придираться. — Весело улыбнувшись мне через плечо, Крис поставил колыбель на пол в коридоре.

— Хочешь, скажу кое-что? Ты изменился.

— Ты тоже. — Мы долго смотрели друг на друга, понимая, что это правда.

Следующие два дня прошли тихо и спокойно. Утром Сэм уезжала в школу, а Крис находился в студии наверху, работая над какими-то проектами. Он спускался ко второму завтраку, и мы могли посидеть вместе полчаса, прежде чем наступало время забирать Сэм с игровой площадки. У нас вырабатывался четкий распорядок дня, и мне казалось, будто я вовсе никуда и не уезжала. Только сейчас все было гораздо лучше, чем раньше.

В четверг за завтраком я сообщила Крису, что собираюсь поехать в город и кое-что купить.

— Что именно?

— Свадебное платье.

— Джиллиан, ты шутишь? Не хочешь же ты сказать…

— Да. Я мечтаю надеть что-нибудь новое. Традиция.

— У тебя есть кое-что новое: малыш. Разве в родильных отделениях теперь продают свадебные платья?

— Хватит, Крис, не злись. Мне нужно новое платье.

— Ты уже решила, какого оно будет цвета? Может, красное?

— Крис! Зря я тебе сказала.

— Нет. Делай, как нравится. В конце концов, это твоя свадьба.

— И твоя тоже, между прочим. Но мне хочется быть красивой, а надеть-то нечего.

— Зачем тебе прихорашиваться? Ты кого-то пригласила?

— Нет, но я собиралась поговорить с тобой и об этом…

— Джиллиан! Мы просто идем к мировому судье и женимся. Никаких зевак. Надевай, что хочешь, черт с тобой, но никого не приглашай. Я серьезно.

И вид у него действительно был серьезный.

— Хорошо, любовь моя. Не волнуйся.

— Чего мне волноваться? — Но Крис явно был раздражен и удалился в студию, а я стала собирать тарелки со стола.

Мы ехали в Окленд в молчании. Мне нечего было сказать. И я была благодарна Тому за то, что он не пытался разговаривать со мной. Он просто вел машину. Очень быстро. Я смотрела в окно, без слез, без мыслей, лишившись способности что-либо чувствовать. Я ехала в машине Криса с человеком по имени Том Барди, которого до сегодняшнего дня ни разу не видела. Все казалось странным, поэтому я ни о чем не думала.

Автомобиль вдруг резко повернул, и я сообразила, что мы буквально влетели на парковку при больнице Святой Марии в Окленде. Том повел меня в отделение «скорой помощи».

Внутри было много людей, все длинноволосые, в джинсах. У них был испуганный вид, и они жались друг к другу, словно пытаясь согреться. Съемочная команда. Том подвел меня к стойке и что-то сказал дежурной медсестре. Она подняла голову и произнесла:

— Миссис Мэтьюс?

— Да, — солгала я, поскольку не была уверена, как она воспримет правду. А у меня не было сил на объяснения. Какая теперь разница?

— Пройдите сюда, пожалуйста.

Она повела меня в маленькую комнату, на двери которой висела табличка с надписью: «Не входить», а сверху горела красная лампочка. И там был Крис, с умиротворенным лицом он лежал на каталке, одетый в то, в чем вышел из дому утром. Одна половина его лица в песке, но внешне никаких следов травмы. Они ошиблись! Он не умер, а просто спит. Я отерла его щеку от песка и пригладила волосы. Наклонилась, чтобы поцеловать, и у меня перехватило дыхание. Я хватала ртом воздух, отчего из горла вырывался странный хрип. Склонилась к его лицу, обняв голову ладонями. Он был каким-то чужим. Тело Кристофера Колдуэлла Мэтьюса. Это больше не Крис.

Медсестра молча стояла в углу и наблюдала. Но мне было безразлично. Я совсем о ней забыла. Она медленно подошла ко мне, взяла за локоть и отработанным движением повлекла назад к двери. Я оглядывалась, ждала, что Крис вот-вот пошевелится, или встанет, или откроет один глаз и подмигнет. Это просто один из мерзких розыгрышей, вроде звонка Тома Барди. Послушайте, медсестричка, я же знаю, что он водит вас за нос.

Но она крепко держала мой локоть и вела дальше по коридору, пока мы снова не очутились возле стойки.

— Будьте любезны, подпишите вот здесь… и здесь. — Медсестра протягивала мне шариковую ручку.

Я два раза написала «Джиллиан Форрестер» и обернулась, не понимая, что мне делать дальше.

— Вы уже звонили в похоронное бюро?

— Нет. — Господи, он еще не успел остыть!

— В противоположном конце коридора есть телефонная кабинка. Полистайте «Желтые страницы». Может, найдете что-нибудь подходящее.

Конечно. Полистайте «Желтые страницы». Задайте работу пальцам. Господи.

«Хобсон». «Хобсон»… Есть такое. Похоронное бюро Джорджа Хобсона. «Доверьте нам ваших любимых». Я знала парня, который делал им рекламную кампанию. Я поискала их номер в справочнике и позвонила.

— «Дом Хобсона», — пропели в трубке сладким голосом.

Боже…

— Это миссис Форрестер. Я бы хотела поговорить насчет…

— Конечно. Одну минуту, пожалуйста.

— Да? — Низкий приглушенный голос ударил по барабанным перепонкам.

Наверняка «голубой». Так оно и было, как я узнала позднее, когда в приемной «Дома Хобсона» он семенил мне навстречу с жеманной, словно приклеенной к лицу улыбкой, в слишком облегающем черном костюме.

Я поведала ему свою историю. Он заверил, что проблем не возникнет. Одна из их машин сможет забрать мистера Мэтьюса в три часа. Подходит ли это мне? Я ответила утвердительно.

— Вы сможете встретиться с нами здесь, в три тридцать, миссис Форрестер, и уладить формальности?

— Да, хорошо.

— Вы сестра усопшего?

— Нет, жена.

— Простите. Я услышал, что ваша фамилия Форрестер. — Он был готов рассыпаться в притворных извинениях.

— Да, правильно, Форрестер. Я сообщу в клинику, что вы заберете мистера Мэтьюса в три. — Мне было безразлично, что он там себе думал. Я была женой Криса, и какая разница, что мы не зарегистрированы официально.

Я сказала медсестре за стойкой, что автомобиль «Хобсона» заберет Криса в три часа. Затем направилась к Тому.

— Может, вы хотите сейчас вернуться в город? Я вас отвезу, а мою машину заберет кто-нибудь другой.

— Нет. Я подожду тут. А вы возвращайтесь. Какой смысл вам здесь сидеть…

— Я остаюсь.

Похоже, это было его окончательное решение. Я была ему благодарна, поэтому не стала возражать.

— Хотите прилечь? Вам что-нибудь нужно?

— Нет, я в порядке.

— Вы уверены?

— Вполне. Спасибо.

Том кивнул и подошел к группе людей, которые последними видели Криса. Они все посмотрели в мою сторону, потом поспешно отвели глаза и обменялись рукопожатием с Томом. Я видела, как он передал одному из них ключи, и вскоре они ушли.

— Том, я смогу доехать от «Хобсона» на машине.

— Нет. Что, по-вашему, сказал бы на это Крис?

Это был удар ниже пояса, и я вздрогнула.

— Хорошо.

— Пойдемте, через дорогу есть кафе. Я возьму вам гамбургер.

— Я не могу есть. — При одной мысли о еде меня затошнило.

— Тогда вы выпьете чашку кофе.

Мы сели, выпили кофе, закурили. Время шло, но мы сказали друг другу не более десяти слов. Приятель Криса, которого я раньше никогда не видела, сейчас стал для меня самым близким из друзей. Я нуждалась в нем. Он был моей опорой.

Наконец появилась машина «Хобсона», длинный коричнево-красный катафалк. Катафалк для Криса.

Криса вынесли на узких металлических носилках. Он был укрыт зеленым материалом наподобие брезента и пристегнут к носилкам с помощью ремней. Носилки быстро исчезли в задней части катафалка, дверца закрылась. Шофер посмотрел на меня и спросил:

— Желаете следовать за мной или встретимся на месте?

— Мы поедем за вами, — произнесла я, не глядя на Тома. Я не хотела разлучаться с Крисом.

Неожиданно я сообразила, что крепко стискивала руку Тома, пока мы наблюдали за погрузкой Криса. Мои ногти больно впивались в его руку, а он молчал. Наверное, даже не заметил.

Мы сели в машину Криса, Том запустил мотор…

— Не забудь про заслонку, — сказала я ему. Слова Криса. «Не забудь про воздушную заслонку», — сказал он мне в тот самый день, когда я вернулась… Воздушная заслонка… И я бросилась на грудь Тому Барди. Я плакала, обливаясь слезами и задыхаясь от рыданий.

В похоронном бюро «Дом Хобсон» меня провели в маленький кабинет, обставленный элегантной мебелью в стиле Людовика IV. Том остался дожидаться снаружи. Вошел человек, чей голос я слышала в телефонной трубке. Я уже видела его в холле.

— Я мистер Феррари. Вы миссис Форрестер, не так ли?

— Да.

— Итак… когда похороны?

— Пока не знаю.

— Разумеется. Мы хотим положить мистера Мэтьюса в нашем Георгианском зале, который я вам покажу после того, как вы посмотрите вот эти бумаги. Затем я представлю вам нашего гримера, и мы спустимся, чтобы выбрать гроб. На этом ваши хлопоты закончатся. Сегодня пятница, поэтому я бы предложил хоронить в воскресенье. Или лучше в понедельник?

Сочувственная улыбка аллигатора, поглаживание по руке. Господи, да убери ты от меня свои лапы! Мистер Феррари походил на массовика-затейника в круизе по Карибам.

— А теперь…

Чтоб тебе провалиться.

— Ах, да. И еще, миссис Форрестер. Надо бы сегодня к вечеру привезти нам костюм для мистера Мэтьюса, в том числе туфли.

Костюм? Я даже не знала, был ли у Криса вообще костюм.

— Зачем?

Очевидно, мой вопрос шокировал этого типа.

— Чтобы положить его в нем. — Снова улыбка и печальная гримаса — на сей раз он сожалел о моей тупости.

— Чтобы его положить? Я хочу, чтобы гроб был закрытый. Пусть лежит в том, что на нем сейчас.

— На нем костюм?

— Нет, мистер Феррари. У него нет никакого костюма, и мне нравится то, что на нем сейчас. — Я начала раздражаться, и неожиданно мне стало немного легче. — Мне нужно посоветоваться с его матерью насчет деталей. Она приезжает сегодня.

— Откуда?

— Из Денвера. — Но не беспокойтесь, мистер Феррари, мы за все заплатим. Вы получите свои деньги. Поэтому я и подписываю все эти ваши бумаги.

И он мне улыбнулся, в полной уверенности, что миссис Мэтьюс согласится с ним насчет костюма. Может, она действительно согласится. В конце концов, она мать Криса.

— А теперь, не взглянуть ли на гробы?

Мы вышли из маленького душного кабинета, и я увидела, что Том по-прежнему ждет.

— Мы не задержимся надолго, — сказала я, и Том кивнул.

Мистер Феррари удивленно поднял брови. Он явно собирался разыграть спектакль целиком.

Почему-то именно в лифте мне пришло в голову, что я выгляжу сущим чучелом. В джинсах, сандалиях и старом свитере Криса. Бедный мистер Феррари. С кем только не приходится иметь дело в наши дни! Однако не исключено, что это к лучшему. Может быть, счет не окажется заоблачным. Я ничего не знала о финансовом положении миссис Мэтьюс. А если оплачу похороны из своих сбережений, потом сама буду на мели. Похороны могут стоить тысячи долларов.

Я стояла в аэропорту и ждала, пока объявят о посадке самолета. Огляделась по сторонам — интересно, которая из стоявших вокруг меня женщин может быть Джейн? Ни одна не напоминала тот образ, что я себе нарисовала, и я перестала о ней думать и сосредоточилась на огнях на летном поле. С полдесятка самолетов выстроились в очередь на взлет. Другие шли на посадку.

— «Юнайтед эрлайнс», рейс четыреста два из Денвера, совершил посадку. Пассажиры выйдут через ворота номер три. Рейс четыреста два…

Миссис Мэтьюс была в числе первых, кто вышел из самолета, и я узнала ее сразу. Невысокая дама, которая в молодости, наверное, была симпатичной. Седые волосы и аккуратный черный костюм. Она оглядывалась по сторонам. Кажется, она меня вообще не узнала.

— Миссис Мэтьюс!

— Джиллиан?

— Да.

— Спасибо, что приехали.

Она продолжала оглядываться, а я твердила ей, что все в порядке, то, что говорят в подобных случаях.

— Что-то я не вижу Джейн. Она сказала, что встретит меня.

Мы вместе стали озираться по сторонам, и вдруг миссис Мэтьюс замахала рукой. Я увидела, что к нам направляется высокая девушка. Крис в женском обличье. Как странно было смотреть на девушку и видеть Криса! Его походка, тот же высокий рост! Когда она приблизилась, оказалось, что у нее глаза Криса. Я могла бы в ужасе содрогнуться, но как загипнотизированная смотрела на Джейн. Не могла отвести от нее глаз. Она подошла к матери, молча обняла и прижала к себе. И я пожалела, что приехала в аэропорт. Я была здесь лишней. Они нуждались друг в друге, а я была чужой. Я отвернулась, чувствуя себя неловко, и пыталась придумать, что сказать Джейн. «Мои соболезнования»? Нет. Только не от меня. Я не произнесу этих слов. Я оглянулась на девушку, снова поражаясь ее сходству с Крисом, и тогда она выпустила из объятий мать и направилась ко мне. И обняла меня.

— Я знаю, Джиллиан, знаю. Не стану говорить, что соболезную, потому что понимаю ваши чувства. Крис писал мне на прошлой неделе.

— Он мне не говорил.

— Он бы и не сказал. Мама, почему мы не идем забирать твой багаж? — И мы втроем медленно направились к эскалатору, в зону выдачи багажа.

Мы взяли чемоданы миссис Мэтьюс и пошли на парковку.

— Простите, машина не слишком просторная. Крис… я… То есть нам она вполне нравилась. — И снова воцарилось неловкое молчание.

Мы едва обменялись парой слов, когда въезжали в город. О чем нам было беседовать? Но потом, будто повинуясь желанию нарушить молчание, мы вдруг заговорили все разом и нервно засмеялись. Мы говорили о Сан-Франциско, о погоде в Денвере, о полете — о чем угодно, только не о Крисе и его безвременной гибели.

— Джиллиан, когда должен родиться ребенок? — спросила Джейн.

— Месяца через два. У вас ведь трое, не так ли?

Джейн кивнула, а я старалась не смотреть на миссис Мэтьюс, надеясь, что она ничего не услышала. Ведь все мы склонны забывать, что у наших современных, свободомыслящих друзей есть родители. И у талантливого, свободного от условностей Кристофера Колдуэлла Мэтьюса есть мать, которая, вполне возможно, не считает, что незаконнорожденный ребенок — это так уж замечательно. Собственно, и Крис так не считал, поэтому я имела основания опасаться, что миссис Мэтьюс придет в ужас. Я почувствовала, что она на меня смотрит, и осмелилась бросить быстрый взгляд в ее направлении и неуверенно улыбнуться. В конце концов, мы встречались один-единственный раз.

Она посмотрела на меня, тоже неуверенно. Ее губы тронула слабая улыбка.

— Надеюсь, вы не осудите меня за эти слова, но я рада. Второй мой сын тоже не успел жениться, и Крис… — Она замолчала. Мне захотелось ее поцеловать, но я была за рулем.

— Вы сделаете остановку… там… по дороге в город?

— Нет, мама, почему бы тебе не подождать до завтра? Давай поедем прямо в отель.

— Нет, Джейн, я хочу сегодня. Мне нужно его видеть.

— Миссис Мэтьюс, я заказала закрытый… Но можно сделать по-другому. — По-другому… Как будто что-то можно исправить! Ведь Крис лежит там, неподвижный…

— Господи, — чуть слышно выдохнула она. — Неужели он… У него сильные…

— Нет, он выглядит… хорошо. — Я хотела сказать — «красиво», но не смогла. Он действительно был такой красивый, этот спящий мужчина, которым я часто любовалась поздно ночью или рано утром. Такой умиротворенный.

— Мама, я думаю, что Джиллиан права. Давай оставим его как есть.

Миссис Мэтьюс молча кивнула.

После этого разговор прервался. Все уже было сказано; мы погрузились в свои печальные мысли, пока не приехали в бюро «Дом Хобсона». Я вырулила на их парковку и остановилась. Мы вышли, и я повела обеих женщин за собой.

В холле за стойкой сидела девица, бледная… Как смерть? А в углу мистер Феррари беседовал с какими-то людьми. При нашем приближении он оглянулся и коротко кивнул с таким видом, будто я заслужила его одобрение тем, что наконец переоделась. Тупица.

Я приблизилась к девице и произнесла:

— Мистер Мэтьюс, Георгианский зал. Куда нам идти?

— Сюда, прошу вас.

Она пошла по длинному коридору, мимо других залов с открытыми дверями, и я старалась туда не заглядывать, из страха увидеть покойника. Девица остановилась у последней двери слева, и мы вошли. Он был там, тот ящик темного дерева, который я выбрала несколько часов назад. И цветы, которые купила на Сакраменто. Красные, желтые и голубые, вперемешку с белой гипсофилой. Цветы были такими свежими! Не мрачными, не мертвыми. Они были легкими, как музыка Моцарта или Дебюсси. Именно то, что я хотела.

По обе стороны от гроба в бронзовых канделябрах горели две толстых свечи, а перед гробом стояла молитвенная скамеечка. Вдоль стен располагались два низких дивана и несколько стульев. В приглушенном свете обстановка казалась торжественной, как в церкви. Неподходящее место для Криса. Я так и слышала, как он говорит нечто вроде: «С ума сошла, Джилл?» Но по-иному быть не может; и, похоже, его мама считала, что все правильно.

— Красивые цветы, Джиллиан! Это вы их купили?

Я кивнула. Миссис Мэтьюс подошла к гробу. Джейн сжала мою руку, и мы стояли и наблюдали, как преклоняет колени женщина, потерявшая обоих сыновей и мужа. Всех своих мужчин.

Потом она поднялась, и ее место заняла Джейн. Миссис Мэтьюс опустилась на один из диванов и сидела, глядя себе под ноги. Мне не хватило смелости смотреть на нее. Это было выше моих сил.

Джейн встала и направилась ко мне. Заботливо подняла мать с дивана и повела к выходу.

— Идем, мама. День был длинный, и я сказала в отеле, что мы будем к десяти часам.

В холле я спросила Джейн, в каком отеле они остановились.

— В «Сэре Фрэнсисе Дрейке».

— Я отвезу вас туда.

По пути в отель Джейн поддерживала обычный разговор, поглаживая мать по плечу и ласково обнимая ее.

— Миссис Мэтьюс, мне ужасно неловко спрашивать именно сейчас, но… когда, по-вашему, должны состояться похороны?

— Если в воскресенье… не слишком ли рано?

— Наверное, так даже лучше. Вы хотите отпевать Криса в церкви? Мне очень жаль, что приходится обсуждать это так… так рано… Но они хотят знать… то есть «Хобсон».

— Мерзавцы, — поморщилась Джейн.

— Джейн! Они выполняют свою работу, как и все остальные.

Мы с сестрой Криса промолчали, но наши мнения по этому поводу совпадали, и «мерзавцы» — это было еще мягко сказано.

— Крис ходил в церковь? — спросила миссис Мэтьюс.

— Нечасто. — Лучше немного приврать, чем ответить «никогда».

— Я пресвитерианка, а его отец был методистом. Но для Кристофера, наверное, было безразлично. Он не выказывал предпочтения ни одной из сторон.

Можно сформулировать и так. В каком-то смысле это была правдой.

— Возле нашего дома есть небольшая пресвитерианская церковь. Утром я поговорю со священником.

— Можно мне пойти с вами?

— Конечно. Простите, я не хотела распоряжаться единолично… Просто подумала…

— Джиллиан, вы молодец. Не стоит из-за этого беспокоиться.

— Утром я приеду, заберу вас, и мы съездим к нему вместе.

По-моему, сидевшая на заднем сиденье Джейн скрипнула зубами. Действительно, она и Крис — два сапога пара. Церковное отпевание для Криса! Нет, оно не для Криса, а для его матери и для нас. Вот для кого устраиваются похороны. Погребальная песнь для живых, а не чествование покойника.

Перед отелем мы снова обнялись, и они направились в холл: высокая светловолосая девушка с походкой Криса и миниатюрная дама в черном костюме. Она была чуть ниже меня, но казалась совсем крошечной. Может, потому, что она была матерью Криса? Я взглянула на наручные часы и решила вернуться в бюро «Хобсон». Хотя бы на минуту. Чтобы побыть наедине с Крисом. Миссис Джегер не станет возражать, если я немного задержусь. Она поймет.

Я снова припарковалась около конторы и вошла. К моему облегчению, мистер Феррари уже ушел. Мертвенно-бледная девушка по-прежнему сидела за стойкой и пила кофе из пластикового стаканчика. Я вспомнила, как раньше пила кофе в редакции «Вуманс лайф». Разумеется, для нее это лишь работа. Но каким же надо быть человеком, чтобы выбрать работу в похоронном бюро, недоумевала я. В журнале ты чувствуешь пульсацию самой жизни. Люди, краски, звуки! А работать в таком месте — все равно, что похоронить себя заживо.

Я нашла нужный зал и медленно вошла. Села на один из стульев и задумалась, откинувшись на спинку стула и закрыв глаза. Сидела не шелохнувшись, вспоминая… Счастливые мгновения и милые словечки… Пятнадцать часов назад Крис, стуча каблуками, сбежал по ступенькам своего дома, а теперь я сидела в мертвой тишине этого зала, а он лежал в гробу, заваленном яркими цветами… Может, если задержать дыхание, зажмуриться и досчитать до тысячи, я проснусь и кошмар рассеется? Открыв глаза, я судорожно вздохнула. Ничего не изменилось, за исключением того, что я задыхалась, и ребенок толкался сильнее, возмущенный тем, что ему на минуту перекрыли кислород.

Я медленно приблизилась к гробу и встала на колени, на молитвенную скамеечку, глядя туда, где должна была покоиться голова Криса, которой не видела. По моим щеками медленно текли слезы и падали на бархат, которым была обита скамья. Потом встала и вышла. Я брела, едва передвигая ноги. Мне хотелось бы ощутить присутствие Криса рядом с собой. Предполагается, что именно так нужно чувствовать себя в данных обстоятельствах. Я понимала, что Крис лежит в том гробу. Он ушел, а я осталась одна.

Машина Криса была единственной на пустой парковке «Хобсона». Я завела мотор, не забыв про воздушную заслонку, и сквозь туман покатила домой. Когда я приехала, время близилось к полуночи, и я беспокоилась насчет миссис Джегер. Открыв дверь своим ключом, я вошла, бросила пальто на стул в прихожей и двинулась на кухню. Надеялась увидеть миссис Джегер именно там. Окно в кухне было единственным, где горел свет.

— Миссис Джегер! Миссис Джегер!

Может, проснулась Сэм? И я пошла наверх. Добравшись до площадки второго этажа, увидела, что в нашей комнате горит свет. Дверь была открыта, и я заметила Пэг. Она стелила мою постель.

— Пэг! Ты святая! — Я стояла, бессильно привалившись к дверному косяку, и смотрела на нее.

— О чем ты говоришь? Марш в постель. Вот так, садись. Я тебе помогу.

— Пэг, ты, вероятно, устала. По твоему времени сейчас три часа утра.

— Хуже. По твоему времени. Не спорь. Для того я и притащилась в такую даль.

— Господи, Пэг! Ума не приложу, что стану делать, если однажды вырасту, а тебя не будет поблизости?

— Закрой рот. Хватит молоть чепуху.

— А что с миссис Джегер?

— Она ушла прямо перед твоим возвращением. Кажется, она не очень-то была склонна мне доверять. Однако я наговорила столько всего и так быстро, при этом выпроваживая ее за дверь, что она ушла. Где ты была?

— Встретила в аэропорту миссис Мэтьюс и сестру Криса, потом повезла их в «Хобсон», затем высадила у отеля и… опять поехала в «Хобсон».

— В «Хобсон»? Как я понимаю, это местное похоронное бюро? Слушай, чего ты добиваешься? Хочешь убить себя и ребенка?

— Да. То есть нет. Ну да, «Хобсон» — похоронная контора. Нет, я не хочу убивать ни себя, ни ребенка. Пэг, должен же был кто-нибудь ее встретить!

— А больше было некому?

— Мне так захотелось.

— Хорошо. А теперь, как насчет горячего шоколада или еще чего-нибудь? И я привезла тебе из Нью-Йорка таблетки.

— Какие таблетки?

— Для успокоения. Я позвонила твоей акушерке, и она дала мне рецепт.

— Боже мой, Пэг…

— Ты сегодня принимала либриум?

Я покачала головой.

— Так я и предполагала.

Я обвела взглядом комнату. Все было так, как я оставила, уезжая, только Пэг убрала одежду с кровати. Новое серое платье висело на вешалке на дверце шкафа.

— Пэг, пожалуйста, спрячь его подальше. Не хочу видеть.

— Конечно. — И платье исчезло в недрах шкафа.

— Похороны в воскресенье, так что в понедельник ты уже сможешь быть на работе.

— Ты меня выгоняешь, что ли? Я сказала, что меня не будет всю неделю.

Пэг… Пэг… невероятная Пэг, которая держала мне голову, когда я впервые напилась, которая всегда, всегда находилась рядом! Я только позвонила, и через несколько часов она примчалась сюда, пролетев три тысячи миль, чтобы быть рядом. Я вошла, а она уже стелила мне постель. Пэг обращалась со мной, как с пациентом, была мне ночной сиделкой… прилетев из Нью-Йорка. Ради меня. Вот пример дружбы, которой Крису было не понять, но… благодарю тебя, Господи, за то, что у меня есть Пэг! Таких, как она, одна на десять миллионов человек. И повезло же мне, что я училась вместе с ней в школе!

Пэг дала мне таблетку и горячий шоколад, а я сидела и думала, что Крис сейчас лежит в зале у «Хобсона»…

— Пэг!

— Постарайся не разговаривать. Только скажи, где мне спать. Можно лечь в комнате Сэм?

— Пэг, спи здесь. В комнате дочери лягу я.

— Попробуй спустить на пол хоть одну ногу, и я испробую на тебе свой знаменитый хук слева.

— Хочешь сказать, тот самый, за который тебя чуть не выгнали из школы?

— Именно. — Она рассмеялась.

— Пэг!

— Да?

— Знаешь, я…

— Знаю.

Пэг погасила свет, я начала засыпать, а она тем временем взяла пустую чашку из-под шоколада. Казалось, ее фигура растворяется в воздухе, и на минуту я попыталась побороть сон и представить, что надо мной стоит Пэг Ричардс. Но нет, этого не может быть. Ведь Пэг в Нью-Йорке… Наверное, это Крис. Не забыть сказать ему об этом утром. Он посмеется вместе со мной…

Солнечный свет заливал комнату, и я слышала внизу голоса. Господи, который час? Без четверти двенадцать. Я спрыгнула с постели и выбежала на лестничную площадку.

— Крис? Сэм? Почему вы меня не разбудили? Сегодня же…

Нет. Господи, нет… Я села на ступеньку, закрыв руками лицо. Пэг рванула наверх ко мне, за ней Сэм. Подруга помогла мне встать и повела обратно в спальню.

— Тетя Пэг, а что такое с мамой?

— Сэм, просто она очень устала. Будь большой девочкой! Пойди вниз и поставь тарелки в раковину. Вот умница.

И Сэм застучала пятками по ступенькам. Пэг усадила меня на край постели. Расположилась рядом, обняв за плечи, а я разрыдалась, дрожа всем телом. Так мы и сидели, пока не вернулась дочь. Вид у нее был озадаченный и немного встревоженный. Я поглядела на нее и попыталась улыбнуться, однако заплакала сильнее.

— Пэг, я не могу остановиться, просто не могу.

— Это нормально, Джилл. Все будет хорошо. Лучше пойди и умойся.

— Мне нужно позвонить миссис Мэтьюс. Мы хотели поговорить со священником.

— Джейн уже звонила. Они с матерью приедут сюда к часу.

— Я их отвезу.

— Нет. Они возьмут такси. Прекрати геройствовать. Ты эгоистка, Джилл. Подумай о ребенке. Ты любила Криса, так позаботься хорошенько о его малыше.

Жестко, да? Однако меня словно окатили холодной водой. Подруга была права.

— Пожалуйста, Пэг, больше никаких таблеток, ладно?

— Послушай, тебе тут звонили много людей. Парень по имени Том Барди. Спрашивал, чем помочь. Я сказала, что мы дадим ему знать. А еще Хилари Прайс, Гордон Харт… а еще… Джон Темплтон… а еще…

— Откуда им известно? — Я взглянула на Пэг и поняла. — Ты им сообщила?

— Только Гордону и Джону Темплтону. Перед тем как лететь к тебе. А еще звонила твоя мать. Наверное, ей позвонил Гордон.

— Я не хочу разговаривать ни с кем из них. — Я видела, что Пэг наблюдает за мной. — Нужно позвонить священнику. Черт, где телефонный справочник? — И я начала шарить под кроватью, а тем временем зазвонил телефон. Звонок раздался рядом со мной, и от испуга я вздрогнула.

Пэг сняла трубку и некоторое время молчала, слушая.

— Я должна посмотреть, дома ли она. — Пэг бросила на меня взгляд, а я покачала головой и махнула рукой. Прикрыв трубку ладонью, она прошептала: — Это Гордон. Хочешь поговорить? — Пэг подала мне трубку и увела из спальни Сэм, плотно прикрыв за собой дверь.

— Гордон? Алло… Спасибо за звонок… Пэг сказала мне… Что?

— Я мог бы приехать на пару дней, если нужно помочь.

— Нет-нет, Гордон, спасибо. Лучше не надо. Это было бы… Я хочу сказать, что это не очень хорошая идея.

— Джиллиан, как ты себя чувствуешь?

— Сегодня мы должны были… — И я снова заплакала, пока Гордон продолжал что-то говорить.

— Джилл, мне очень жаль.

Вот опять, на сей раз от Гордона. «Мне жаль. Соболезную».

— Спасибо.

— Джиллиан, понимаю, что сейчас слишком рано думать об этом, однако почему бы тебе не вернуться в Нью-Йорк вместе с Пэг? Ведь в Калифорнии о тебе некому будет позаботиться.

— Нет. Я останусь здесь. — Вот самая сильная фраза из тех, что я произнесла за последние два дня, за исключением краткой стычки с мистером Феррари. Для меня фраза просто роковая; гораздо важнее, чем вопрос, надевать ли на Криса костюм или нет. Никто не заставит меня отсюда уехать. Не сейчас. Вообще никогда. Нет!

— Хорошо. Но все-таки подумай. Ты уверена, что тебе не нужна моя помощь?

— Я сообщу, если что-нибудь понадобится. Делать уже ничего не надо. Все… — Я снова рыдала. — Я больше не могу говорить… Спасибо за звонок… Спасибо за все.

— Джиллиан, мы с тобой. Прошу тебя, помни об этом.

Я выдавила очередное «спасибо» и положила трубку, хотя Гордон все еще оставался на линии.

Я позвонила священнику, и когда приехали миссис Мэтьюс и Джейн, мы вместе отправились к нему, чтобы обо всем договориться. Нам назначили на половину третьего. Раньше никак не получалось — из-за воскресной службы. И, наверное, ему еще надо было пообедать. К тому времени, когда мы все обсудили, время нашего обеда миновало, и мы стояли на улице возле церкви, не зная, что делать дальше.

— Вернемся домой!

— Джиллиан, я бы хотела съездить в «Хобсон», — заявила миссис Мэтьюс.

Джейн и Пэг молчали, и я предложила вернуться за машиной. Мы медленно брели к дому, Джейн и Пэг шли сзади и тихо переговаривались, а мы с миссис Мэтьюс обсуждали, какие отрывки из Библии нам выбрать для похорон. А что потом? Ребенок станет ее внуком или внучкой, и она, может, полюбит его. Может, даже он будет похож на Криса.

Сэм увидела нас из окна и замахала руками. Я видела, что они с миссис Джегер о чем-то горячо спорят. Вероятно, Сэм намеревалась выйти к нам.

— Давайте сядем скорее в машину, а то дочь расстроится, потому что захочет поехать с нами.

Мы помахали ей в ответ и сели в автомобиль — со всей скоростью, на которую оказались способны две женщины, — одна беременная, а другая намного старше и не столь проворная.

По дороге в похоронное бюро мы не проронили ни слова. Я поставила машину на то же место на парковке, что и накануне. Все так же молча мы вошли и направились таким знакомым теперь коридором в тот зал, где лежал Крис. Я ожидала, что в зале никого не будет, но увидела там Тома Барди и съемочную команду. Они с благоговейным видом толпились в зале и поочередно расписывались в белой с золотым обрезом книге, предназначенной для гостей, которые тем самым могли показать, что исполнили долг.

Нужно было познакомить всех друг с другом. Кто-то переминался с ноги на ногу, и никто не знал, что сказать. Через пару минут они заторопились прочь, оглядываясь на меня. Я заметила, что одна из девушек плачет, и какой-то парень ведет ее к выходу, обняв за плечи. Хорошо ли она знала Криса? Может, тоже любила его? Спала ли с ним? Жалела ли меня? Мне стало любопытно, и от этого я немедленно почувствовала себя виноватой.

Том Барди задержался на несколько минут, чтобы кое-что мне сказать.

— О смерти Криса сообщили в газете сегодня утром.

— Что там написали?

— Это была маленькая новостная заметка, на одиннадцатой странице. Не некролог; просто сообщили, и все.

— Я слышала, что еще одно сообщение было вчера вечером.

— Да. — Он кивнул, а затем вышел вслед за остальными.

Я направилась туда, где лежала книга соболезнований. В ней было много всяких имен, и этих людей я не знала. Жаль, я не приехала пораньше. А затем мой взгляд остановился где-то на середине списка… Вот оно. Десятое сверху. Мэрилин Ли, косой изящный почерк. Мэрилин Ли! Вероятно, сейчас она страдает так же, как и я. Бедняжка Мэрилин. Я надеялась, что ей удалось улучить несколько минут наедине с Крисом. С нашим соперничеством покончено. Две вдовы, стоящие рядом у гроба.

— Джиллиан, от кого все эти цветы?

— Цветы?

Я оглянулась, с удивлением отмечая, что цветов действительно прибавилось. По крайней мере, дюжина новых букетов; некоторые были очень красивые, другие простые. На столе я увидела также стопку желтых листов бумаги и карточек и поняла, что это постаралось похоронное бюро. Уведомления на желтой бумаге содержали описание каждого букета и имя человека, который его прислал. Сзади была подколота карточка с соболезнованием. Белые лилии — от кинокомпании. Желтые и белые розы — Хилари Прайс. Цветы на подставке — Джон Темплтон с коллегами. Букетик ландышей — Гордон Харт. И прочие цветы. От друзей. Я протянула руку, ища Пэг, и опять заплакала. Бедная миссис Мэтьюс! Боюсь, ей не станет легче, когда она это увидит.

Мы сидели возле гроба пару часов. Люди приходили и уходили, их было немного. Они кивали нам, один или двое пожали руку миссис Мэтьюс и произнесли дежурное: «Мои соболезнования». Сколько раз она уже слышала эти слова? Соболезнования по мужу, по первому сыну и теперь по Крису.

Ближе к концу дня появился подтянутый мужчина в темном костюме, и я сначала решила, что это сотрудник похоронного бюро. Он казался таким серьезным, официальным, однако миссис Мэтьюс поднялась и сказала:

— Джиллиан, это мой зять, Дон Линдквист.

Мы пожали друг другу руки, а он поцеловал миссис Мэтьюс и обнял за плечи Джейн. После обмена приветствиями я представила Пэг, а потом он подошел к гробу и склонил голову. Вернувшись к нашей маленькой группе, Дон предложил отвезти нас домой, а позднее — пообедать. Я отказалась, и Пэг сердито взглянула на меня. Но я боялась, что не выдержу этого.

— Я за рулем, и у меня здесь машина.

— Ясно.

Итак, мне больше не нужно исполнять обязанности водителя для Джейн и ее матери, и от этого я даже немного расстроилась. У меня отняли еще одну обязанность. То, что создавало иллюзию занятости, помогало сохранять рассудок…

После их отъезда Пэг произнесла:

— Вот и все. Пора ехать домой.

— Нет. — Во мне проснулся дух противоречия. — Ты поезжай домой к Сэм. Уже поздно. Скажи ей, что я задержусь.

— Джиллиан, ты тоже поедешь домой. Если захочешь, потом вернешься сюда.

Старушка Пэг и ее старое доброе «раз-два, взяли»! Она была права. Я встала, надела пальто и вышла вместе с ней, обернувшись на гроб, где лежал Крис. Еще один разок.

За стойкой в похоронном бюро «Дом Хобсон» сидела все так же девица, в том же самом платье, с тем же самым стаканчиком кофе в руке. Девица читала газету. По крайней мере, она умела читать. И тогда я кое-что вспомнила.

— Позвольте, на одну минуту?

Она подняла голову — в глазах застыло удивленное кроличье выражение. Никто никогда ни о чем ее не спрашивал. Только «Как пройти к миссис Джонс?» или «Где Греческий зал?». Она подала мне газету, и я раскрыла ее на одиннадцатой странице. Где эта чертова заметка? Вот она, в рамке в самом низу страницы.

Вот и все. Как было, так и написали. Теперь люди прочитают и подумают: «Вот не повезло», или «Чокнутые хиппи», или «От этих киношников можно ждать всякого»…

— Спасибо. — Я отдала газету девице, а она сверлила меня удивленным взглядом. Я даже улыбнулась ей, но для бедняжки это было чересчур. Подобное не значилось в ее инструкции.

Миссис Мэтьюс и Линдквисты дожидались меня в комнате священника за церковью. Мы встретились, подавленные, облаченные в траур. Каждый из нас был погружен в свои мысли. Беседа со священником заняла несколько минут, потом он ушел, а мы услышали, как где-то вдали зазвучала тихая печальная музыка. У меня совсем вылетело из головы, что надо бы переговорить с органистом. Мы вошли в церковь, и я села на переднюю скамью вместе с семьей Криса. Пэг и Том Барди расположились позади нас, и я оглянулась на нее, всего один раз. Я протянула подруге руку, и она сжала ее. Вскоре я заметила, что в церкви собрались еще человек семьдесят или восемьдесят. Не так уж много. Не сравнить с пышными похоронами, которые мы устроили бабушке. Однако, если смотреть глазами Криса, который не любил находиться в толпе, народу набилось более чем достаточно. Я увидела девушку в черном платье с вуалью, через проход слева, и сразу догадалась, кто она. Это была Мэрилин. Наши глаза встретились, и это был долгий взгляд. Не настоящее родство душ, не связь, какую я ощущала с семьей Криса. Однако мы с ней понимали друг друга лучше, чем его родные могли понять любую из нас. Мы обе остановились перед пропастью. А Крис двинулся дальше.

Крис лежал в гробу, усыпанном цветами.

— Возлюбленные братья и сестры… да покоится он с миром. Аминь.

Мы встали, чтобы вознести безмолвную молитву, и орган заиграл — по-моему, это был Бах, а я пожалела, что забыла заказать музыку Равеля. Сотрудники «Хобсона» покатили гроб по проходу, миссис Мэтьюс, опираясь на руку Дона, медленно побрела за гробом. Сейчас она казалась еще миниатюрнее, чем раньше. За ней шла Джейн, а потом уже я, гадая, не собирается ли Мэрилин замкнуть шествие. Направляясь к выходу, я чувствовала, что присутствующие наблюдают за нами, провожают нас взглядами, и услышала несколько сдавленных всхлипов и громких рыданий. Эти люди могли плакать, мы — нет. Я была уверена, что Мэрилин тоже не плачет. Как правило, громче всех на похоронах плачут те, кто знал покойного меньше остальных.

Выйдя из церкви, мы погрузились в длинный красно-коричневый лимузин от «Хобсона», сразу за гробом. Я видела, как Пэг села в автомобиль Тома Барди, и процессия тронулась. Вниз по Сакраменто до Гоф-стрит, а потом по автостраде за черту города, где расположены многочисленные площадки по утилизации подержанных машин, а также кладбища.

По дороге Джейн и Дон перебрасывались словами, а мы с миссис Мэтьюс хранили молчание. Мы сидели рядом; опустив голову, она смотрела на собственные колени, а я в окно. Я узнала эту дорогу — по ней проезжали мы с дочерью, прилетев из Нью-Йорка. Взятый напрокат микроавтобус «фольксваген» и красно-коричневый лимузин. Всего одна короткая неделя, а мы как будто на другой планете.

Линдквисты покинули Сан-Франциско сразу после похорон и забрали с собой миссис Мэтьюс. Она собиралась пожить некоторое время во Фресно. Я обещала позвонить, когда родится малыш. На том мы и расстались. Они высадили меня возле дома, и я увидела машину Тома Барди. Когда я вошла, Том, Пэг и Саманта разговаривали, но замолчали при моем появлении.

— Привет, мамочка! Где дядя Крис? — В ее голосе я слышала печальную мольбу. Пара огромных глаз взирала на меня, желая наконец получить ответ.

Сейчас или никогда. Я глубоко вздохнула и произнесла:

— Сэм, присядем на минуту.

— Он уехал, как мой настоящий папа?

— Нет. Крис не уехал. — Я не хотела, чтобы моя дочь пришла к выводу, будто в этой жизни мужчины только и делают, что уезжают и время от времени возвращаются. Может, так оно и было, но только не с Крисом. — Сэм, помнишь, как бабушка Джин отправилась на небеса?

— Ты про папину маму?

— Да.

Пэг и Том встали, направились на кухню и тихо прикрыли за собой дверь. Мне показалось, что Пэг плачет. Я должна была сказать дочери нечто такое, что будет сопровождать ее всю жизнь.

— Знаешь, дорогая… Иногда Бог любит человека очень сильно. И смотрит, чтобы этот человек совершил все, что должен был в жизни. А потом берет его к себе, на небеса.

— Он всех любит так сильно?

— Да, всех, но некоторым людям позволяет задержаться здесь подольше. А других забирает к себе пораньше.

— Мамочка, а тебя Бог тоже очень сильно любит? — У нее задрожал подбородок.

— Сэм, милая, со мной ничего не случится. — Я понимала, к чему она ведет. — Но Бог захотел, чтобы дядя Крис помог Ему в одном деле. Поэтому сейчас дядя Крис на небесах, с Богом и бабушкой Джин.

— Он когда-нибудь вернется, чтобы нас проведать?

— Не так, как ты представляешь, Сэм. Однако каждый раз, когда ты станешь думать про дядю Криса, это будет, как если бы он заглянул к нам в гости. Если ты будешь вспоминать дядю Криса, он всегда будет с тобой. Мы будем говорить о нем, думать о нем, любить его и дальше. И поэтому он останется с нами навсегда.

— Но я хочу, чтобы дядя Крис находился с нами здесь!

— Я тоже, но так уж пожелал Бог. Мы будем по нему скучать, но у меня есть ты, а у тебя есть я. И я очень-очень тебя люблю. — Дочь бросилась в мои объятия. Мы обе плакали. — Сэм, пожалуйста, не огорчайся. Дядя Крис не хотел, чтобы ты печалилась. Ему не грустно и не больно, и он по-прежнему нас любит.

Мы сидели обнявшись, слезы дочери смешивались с моими. Маленькие пальчики сжимали мой затылок, будто Сэм отчаянно искала у меня защиты. Мы укачивали друг друга, а потом дочь замерла, и я увидела, что она заснула. Моя маленькая храбрая девочка, которая на прошлой неделе сунула в руки Криса трех червей и которой придется смириться с тем, что он ее покинул! Я сидела и смотрела на Сэм в сгущающихся сумерках, затем уложила ее на кушетке. На лице дочери еще не высохли слезы.

Я глубоко вздохнула и пошла искать Пэг и Тома. Они все еще сидели на кухне, но глаза у обоих были подозрительно красными.

— Может, хочешь выпить? — спросила Пэг.

— Вряд ли это поможет.

— Где Сэм?

— Заснула на кушетке. Я не буду будить ее к ужину. Она тоже измучилась за эти два дня. Надеюсь, она спит крепко.

— Хотите, я перенесу ее в кровать? — предложил Том.

— Спасибо, это отличная мысль. Наверное, я тоже лягу. У меня нет сил.

Я едва ковыляла вверх по лестнице. Том шел впереди с Сэм на руках. Ее руки и ноги бессильно болтались, точно у тряпичной куклы. Пэг — за мной. Я чуть не попросила ее подтолкнуть меня, потому что верхняя площадка лестницы вдруг показалась мне недостижимо далекой.

Я рухнула навзничь в постель, даже не сняв нового серого платья. Пришла Пэг, чтобы помочь мне раздеться.

— Пэг, я не могу!

— Просто сними платье. И лежи.

Я разделась, а Пэг задернула шторы и погасила свет. Я провалилась в сон — так же внезапно, как Сэм.

В марте из письма Джона Темплтона я узнала, что Джули Уэйнтрауб, пролежав в коме почти три недели, скончалась, так и не придя в сознание. И это было милосердием небес, поскольку ее последние ясные дни были исполнены мучительной боли. Для меня это стало завершением целого этапа собственной жизни: Крис, ребенок, Джули. Все ушли! Моя жизнь начала заполняться призраками. Почти все дни я сидела дома, немного рисовала, занималась Самантой и наблюдала, как течет время. Я отчасти набрала потерянный вес, а долгие прогулки с дочерью вернули мне здоровый вид.

Нас часто навещал Том Барди. Привозил небольшие подарки для Сэм и оставался на обед. Нам было приятно его присутствие. Мы с дочерью полюбили его. Том никогда не упоминал Пэг, но если о ней говорила я, то ловил каждое мое слово. Было интересно наблюдать это, и я гадала, знает ли Пэг. Однажды я не выдержала и спросила:

— Том, ты получаешь весточки от Пэг?

— Нет. — Он покраснел.

— Почему бы тебе не звонить ей иногда?

— Звонить ей?

У него был такой изумленный вид, что я оставила эту тему. Они оба были взрослыми людьми; Пэг умела брать быка за рога — таких решительных и откровенный людей, как она, еще поискать. Том также производил впечатление мужчины, который умеет о себе позаботиться. Поэтому я решила не лезть в чужие дела.

От Гордона — до того, как он отбыл во Францию, — я получила два письма. Это были страстные мольбы подумать о себе и о нем, приехать к нему. Но я не хотела покидать Сан-Франциско. Не хотела покидать Криса.

До сих пор я так и не разобрала вещи Криса. Когда было особенно одиноко, я открывала шкаф и смотрела на ботинки, джинсы и свитера. Его запах словно тянул ко мне руки, и казалось, будто Крис просто вышел на минуту. Студия была в неприкосновенности. Лишь однажды я поднялась туда, чтобы поискать кое-какие документы. Все в доме знали, что ходить туда запрещено. Студия становилась чем-то вроде святилища.

Я регулярно писала Пэг и рассказывала ей о наших делах. Знала, что подруга очень устает на работе, но неожиданно она намекнула, что готова приехать. Ей было известно, что мы ждем ее, и я надеялась на скорую встречу.

В своих письмах Пэг мне советовала: «Тебе нужно встречаться с мужчинами… найти работу… отправиться в путешествие…» Но она ни разу не предложила мне вернуться в Нью-Йорк. Пэг все понимала.

В конце мая у Сэм закончился школьный год, и однажды утром мы с ней сидели за завтраком и вспоминали, что со дня смерти Криса миновало пять месяцев. Казалось, что мы с Сэм так жили всегда, и вместе с тем можно было думать, будто в это утро Крис только что прошел по дому. Я поддерживала эту иллюзию: Крис жив.

Мне было одиноко, но это было другое одиночество, не то, что терзало меня в Нью-Йорке, когда я вернулась. Тогда на меня накатывало яростное чувство обиды; не находя себе места от тревоги, я пребывала в состоянии бесконечного отчаяния — пусть в то время даже не отдавала себе в этом отчета. Это было время гнева. Но весной я уже не испытывала гнева. Все было не так, как прежде. За исключением того факта, что я снова была одна. И я покорно признала, что это одиночество уже навсегда. Мой корабль бросил якорь, ему больше некуда было плыть. Да я и не хотела. Я посвящала больше времени живописи, читала и много размышляла. Наверное, так живут монахини. Порой мне казалось, будто я нахожусь в темном туннеле. Мне нужно пройти его насквозь. А когда доберусь до противоположного конца… если, конечно, доберусь… вот тогда посмотрим.

В июне Сэм предстояло отправиться к отцу, а я подумывала, не поехать ли в горы, на озеро Тахо, чтобы немного развеяться, но не решалась. Мне было хорошо дома, ведь там меня окружали вещи Криса. Я была счастлива спать в его постели, носить его свитера и рабочие рубашки. Вот я наконец и вышла замуж за Криса. Но моим мужем стал мертвец, который увлекал меня за собой. Я была почти так же мертва, как он.

Завершилась вторая неделя пребывания Пэг в Сан-Франциско, и меня стало разбирать любопытство. Подруга не говорила об отъезде, а я не хотела задавать вопросов, чтобы она не подумала, будто я ее выгоняю. Почти все время Пэг проводила с Томом, и я редко ее видела. Но, кажется, она была счастлива, и город Сан-Франциско, похоже, был рад принять ее в свои объятия.

Мы с Сэм радовались последним дням, которые могли провести вместе, прежде чем она на месяц уедет к отцу. Я подумывала найти работу. Да, визит Пэг всколыхнул мою жизнь. Как обычно.

Однажды я изучала объявления из раздела «Требуются», когда в дверях появилась Пэг с тем особенным выражением лица, означающим «я должна с тобой поговорить».

— Давай выкладывай. К чему этот официальный вид? Заходи и садись. Только не устраивай мне разнос. Я была хорошей девочкой. Вот, просматриваю объявления о работе, представляешь?

— Неужели я кажусь тебе такой занудой?

— Именно. Так в чем дело?

— Ну… Том и я, мы собираемся пожениться.

— Пэг! Вот здорово! — Я вскочила и обняла ее. — Когда?

— Завтра.

— У вас есть разрешение на брак? — Именно этот вопрос я задавала Крису не так давно.

— Да.

— Вот это новость! Неужели ты не могла хотя бы намекнуть?

— Сама не знала. Честно, Джилл, я не была уверена. У меня было такое чувство, когда я вернулась в Нью-Йорк, но я не получала от Тома известий…

— Господи, Пэг, просто не верится. Значит, чудеса случаются… для некоторых. — И мы обе отвели глаза, понимая, что ее мечта началась с моего кошмара.

Вскоре в дверь позвонил Том, я поцеловала его и поздравила, а он густо покраснел.

— Пэг вам сказала?

— Что она должна была сказать?

И он покраснел еще больше, а мы с Пэг залились хохотом.

— Дорогой, она шутит. Конечно, я ей сказала.

У него словно гора с плеч свалилась.

Томас Хьюго Барди и Маргарет Эллисон Ричардс вступили в брак на следующий день, вместе с целой толпой странных людей, которые, кажется, так и толклись в мэрии с того самого дня, когда за разрешением туда приходили мы с Крисом. Бумага так и осталась у меня.

Мы с Самантой стояли в сторонке и вместе с приятелем Тома наблюдали за церемонией, затем всей компанией отправились пообедать в Саусалито. Потом Том забрал вещи Пэг из моего дома, и молодые поехали к нему, где собирались провести медовый месяц. После их отъезда я не могла не задуматься над тем, какая пропасть лежит между мечтами, которым предаются девочки в школе, и тем, что получается в итоге. Пэг всегда клялась, что сбежит с профессиональным ковбоем или с кем-то подобным. Ей выпал счастливый шанс. У них с Томом все сложится. Вот только интересно, знает ли мать Пэг? Грозная миссис Ричардс, на которую Пэг была похожа, как горчица на устрицу! У мамаши наверняка найдется пара ласковых слов.

Я получила от Гордона письмо, где он рассказывал, как идут дела и как нравится ему Эз. Он подумывал, не устроить ли выставку в Париже в конце осени, если все сложится и работа будет продвигаться прежними темпами. Жизнь наладилась, он снял крошечный домик с потрясающим видом и стеклянным потолком и учился играть в кегли.

Гордон предложил мне навестить его, если буду летом в Европе. Я могла бы провести у него месяц, если бы захотела, но по его тону было понятно — он догадывается, что я не приму приглашения. Я не видела Гордона несколько месяцев — или несколько лет? Мне казалось, будто я постарела. Нет, не стала мудрее. Просто сильно изменилась.

Я как раз собирала вещи Сэм и размышляла, как все-таки хорошо, что со мной Том и Пэг. С ними мне не будет так одиноко. Без дочери дом опустеет. Но это лучше, чем если бы она исчезала по выходным и отец морочил бы ей голову постоянными визитами, живи он неподалеку. Не вырастет ли моя дочь с ощущением, что отец ей совсем чужой человек? Со мной получилось именно так. Наверное, это цена, которую платишь. Или цена, которую платят отцы.

Зазвонил телефон… Вероятно, Пэг.

— Алло?

— Allo? Allo? Oui?.. Allo?

— Да, я слушаю. — Связь была отвратительной, будто гномы перемалывали камни в угольной шахте.

— Мадам Фо-ррресс-тэр, пожалуйста. Звонок от месье А-рта. — Снова в горле телефонистки прокатилось французское «ррр», и я сразу вспомнила школьных преподавателей французского.

— Это я.

— Джиллиан?

— Да, Гордон, ты сошел с ума, если звонишь мне на другой конец света! Наверное, ты там разбогател!

— Я сижу и любуюсь самым потрясающим закатом, что мне доводилось видеть за всю жизнь. Не мог тебе не позвонить. Я хочу, чтобы ты приехала.

— Полюбоваться закатом? Думаю, что обойдусь. Ты требуешь слишком многого, Гордон, это ведь так далеко. Я хочу еще немного задержаться в Сан-Франциско.

— Но почему бы тебе не приехать? Привезла бы Сэм, ей бы тут понравилось.

— Через два дня ее забирает отец. Сэм проведет с ним лето или, по крайней мере, целый месяц. А я собираюсь сидеть дома и заниматься хозяйством.

— Для кого?

— Для себя.

— Джиллиан, пожалуйста, не отвечай прямо сейчас. Прошу, обдумай мое предложение!

— Ладно.

— Лжешь. Ничего ты не станешь думать. — Тут Гордон попал в точку.

— Правда-правда. Я напишу и дам тебе знать, что я решила.

— Нет. Если напишешь, это будет означать, что ты не приедешь. Я позвоню тебе через пару дней. Есть прямой рейс из Лос-Анджелеса в Ниццу. Я мог бы встретить тебя там.

— Я была там еще ребенком!

— Что ж, значит, тебе пора сюда вернуться. Пожалуйста! — В его голосе прозвучали умоляющие нотки.

— Хорошо, я подумаю. Как вообще дела?

— Прекрасно. Я счастлив здесь. Ты была права.

Хоть тут-то я рассчитала правильно. Это несправедливо! Никто не виноват, что Крис упал с крана.

— Как Грег?

— Провел у меня весенние каникулы. И был просто очарован городком. Сказал, что снова приедет в июле. — В голосе Гордона отчетливо послышалось что-то новое, несмотря на старания гномов испортить связь.

— Послушай, эта беседа стоит целое состояние. Мы скоро поговорим еще.

— Подумай, Джилл… Я не могу без тебя.

— До свидания.

— Пока. Я позвоню тебе в конце недели.

Туристический сезон еще не наступил, поэтому салон самолета был полупустой. Перелет предстоял долгий, и большинство пассажиров предпочитали делать остановку в Нью-Йорке. Почти все в самолете выглядели по-европейски, я сидела одна, и в моем распоряжении были целых три кресла — через проход от мужчины, который тоже путешествовал в одиночестве. Время от времени он косился на меня, и я решила, что он попытается завести разговор. Поэтому я избегала смотреть в его сторону.

Почти весь полет я дремала, иногда поглядывая в иллюминатор и думая о Пэг. Какой же долгий путь мы прошли! И о Томе я тоже размышляла. Он стал незаменимым другом, и мне казалось, что они с Пэг отлично подходят друг другу. Разве год назад кто-нибудь мог поверить, что это случится? И вообще, разве нам дано заглядывать на год вперед?

— Простите, вы случайно не Лилиан Форрест? По-моему, мы встречались в Нью-Йорке, — произнес мужчина, сидевший через проход от меня.

— Джиллиан Форрестер. Вы почти угадали. — И я снова отвернулась, надеясь, что он уймется, установив мою личность. Я не стала интересоваться его именем, из опасения, что это подтолкнет мужчину к дальнейшим расспросам.

— Вы не поверите, но я видел вас на вечеринке, которую вы устраивали в октябре прошлого года. В Нью-Йорке. Прекрасная вечеринка!

— Спасибо.

— Я работал в одном банке в Нью-Йорке, и моя девушка сказала: «Знаешь, меня пригласили на такую классную вечеринку! Эта женщина действительно умеет их устраивать!» И она оказалась права. Поверите ли, но после этого она вышла замуж, меня перевели в Лос-Анджелес, а моя сестра родила близнецов. Понимаете, столько перемен, и все с прошлой осени!

— Да, год у вас выдался хлопотный. — Я внутренне поморщилась, опасаясь, что поощряю его болтовню.

— Порой сижу и думаю: ну кто бы год назад поверил, что все так обернется? И вот я здесь, в Лос-Анджелесе. Ведь это целый новый мир! Новая жизнь!

— Понимаю, о чем вы. Действительно, кто бы мог поверить? — И я снова отвернулась к окну, чтобы взглянуть на облака.

— Но знаете что, Лилиан? Вы изменились. Я едва вас узнал. Вот только ваше лицо… его не забудешь. Да, вы стали другой. Изменились внешне.

Все правильно, приятель. Я стала другой. Изменилась.

Я отвернулась и проспала остаток пути до самой Ниццы.

— Пожалуйста, пристегните ремни и не вставайте. Мы приземляемся в Ницце приблизительно через пятнадцать минут. Местное время пятнадцать тридцать пять. Спасибо, что выбрали «Пан-Америкэн». Надеемся, вам понравился полет. Если желаете зарезервировать обратный билет, пожалуйста, подойдите к нашему офису в главном здании аэровокзала. Спасибо и до свидания.

Самолет тряхнуло, и он остановился на бетонной полосе, подрулив к зданию аэровокзала. Спускаясь по трапу, я осматривалась по сторонам. Гордона не было. Потом я вспомнила про таможенный досмотр. Гордон должен ждать меня на той стороне. Я чувствовала себя на удивление спокойной, лишь немного досадуя, что не успела как следует причесаться перед посадкой. Спала до последней минуты, вот и пришлось приводить себя в порядок, не вставая с кресла. В общем, вид у меня был помятый.

Таможенник, по виду уроженец Северной Африки, поставил штамп в моем паспорте, едва взглянув на меня. Американский паспорт. Вы сидите у них в печенках, но здесь, по крайней мере, никто не потрошит ваш багаж. Не то что в Штатах.

— Счастливо, Лилиан. Увидимся! — Мой приятель с соседнего ряда.

Но Гордона нет. Может, застрял в пробке? А если… О-о, пусть будет пробка! Боже, умоляю, не поступай со мной так. Чем я заслужила Твою ненависть? Нет, только не это. И я начала паниковать. Но в следующую минуту подняла голову и увидела Гордона. Он был выше, чем мне помнилось. Похудел, бородка стала гуще, а глаза на загорелом лице казались ярко-синими. В его позе сквозила неуверенность, словно он сомневался, следовало ли ему находиться здесь и встречать меня. Нас будто разделяли прошлые месяцы, историю которых я читала в глазах Гордона… как и он в моих.

— Осторожно, мадам, ступенька. Осторожно, месье, ступенька.

Из зоны таможенного досмотра вели две крутые ступеньки, и дежурный предупреждал прибывающих пассажиров. Да, месье, вы правы: ступенька действительно крутая. В моих ушах звучали слова Тома: «Будь смелой, Джилл! Не останавливайся на полпути». Я шагнула вниз, медленно, осторожно, глядя себе под ноги. Всегда обдумывай свой шаг, чтобы идти уверенно.

Гордон смотрел на меня с сомнением, словно не веря своим глазам. Потом медленно привлек к себе и обнял.

— Я вернулась, — прошептала я, уткнувшись в его плечо.

Он закрыл глаза и обнял меня крепче:

— Теперь знаю. Я думал, что потерял и тебя тоже.

Мы взглянули друг на друга, и в наших глазах отразилось все — и прожитые годы, и люди, которых мы любили, и те, кого, так или иначе, потеряли… его жена… мой муж… Хуанита… Грег… Крис… Они словно стояли вокруг нас и смотрели, как мы уходим. Мы с Гордоном возвращались домой.