Я уже в таком возрасте и в придачу в таком состоянии, что перед сном должна всегда тщательно мыть ноги, на случай, если Ночью меня заберет «скорая».

Я была благодарна, что он пригласил меня выпить горячего чая. Чувствовала себя совершенно разбитой, и от мысли, что придется возвращаться в свой пустой, холодный дом, мне стало грустно.

Я поздоровалась с Сукой Большой Ступни, которая уже несколько часов, как жила у Матоги. Она узнала меня и, очевидно, обрадовалась. Виляла хвостом и, видимо, уже не помнила, что когда-то убежала из моего дома. Некоторые Собаки бывают простодушны, так же, как и люди, и эта Сука, наверное, принадлежала к таковым. Мы сели на кухне у деревянного стола, такого чистого, что хоть ложись на него лицом. Я так и сделала.

— Ты устала? — спросил Матога.

Все здесь было светлое и чистое, теплое и уютное. Какое это счастье в жизни, когда тебе попадается чистая и теплая кухня. Со мной такого никогда не бывало. Я не умела соблюдать порядок вокруг себя и смирилась. Никак мне с этим не справиться.

Прежде, чем я успела оглянуться вокруг, передо мной уже стоял стакан чая. В красивом металлическом подстаканнике с ушком, на подставке. В сахарнице был рафинад — эта картина напомнила о сладких временах моего детства и действительно улучшила настроение.

— Может, действительно не следовало трогать, — сказал Матога и открыл ящик стола, чтобы вытащить ложечки для размешивания сахара.

Сука крутилась под ногами, будто не хотела выпустить его из орбиты своего мелкого, худого тельца.

— Уронишь меня, — сказал Матога с неуклюжей нежностью. Было заметно, что это первый Пес в его жизни, и он не очень знает, как с ним обращаться.

— Как ты ее назовешь? — спросила я, когда первые глотки чая разогрели мне нутро, и клубок переживаний, который застрял в горле, немного растаял.

Матога пожал плечами.

— Не знаю, может, будет Муха или Шарик.

Я ничего не ответила, но мне эти клички не понравились. Это не были имена, которые подходили этой Суке, учитывая ее недавнюю жизнь. Надо было что-то для нее придумать.

Официальные имена и фамилии просто бессмысленны. Никто их не помнит, настолько они оторваны от личности и банальны, потому что ничем ее не напоминают. К тому же, каждое поколение имеет собственную моду и на тебе, ни с того, ни с сего, всех зовут Малгожата, Патрик или, не дай Бог, Янина. Поэтому я стараюсь никогда не использовать имен и фамилий, а использую прозвища, которые приходят в голову сами, когда мы впервые кого-то видим. Я уверена, что это самый правильный способ использования языка, совсем не похожий на жонглирование словами, лишенными значений. Например, фамилия Матоги — Сверщинский, так написано у него на дверях, и еще инициал «С.» — интересно, как его зовут? Он всегда называл себя так: «Сверщинский», однако, видимо, не ожидал, что кто-то будет ломать себе язык, чтобы это сказать. Мне кажется, каждый из нас видит другого Человека по-своему, поэтому имеет право дать ему имя, которое он считает соответствующим и подходящим. Таким образом, мы становимся многоименными. У нас столько имен, со сколькими людьми мы общаемся. Я назвала Сверщинского Матогой и думаю, это прозвище хорошо передавало его Сущность и Свойства.

Но сейчас, когда я посмотрела на Суку, мне в голову сразу пришло человеческое имя — Марыся. Может, из-за сиротки, которая была такая же бедная-несчастная.

— А она случайно не зовется Марысей? — спросила я.

— Возможно, — ответил тот. — Да, пожалуй, что да. Ее зовут Марыся.

Похожим образом появилось и прозвище Большой Ступни. Это было несложно, пришло само, когда я увидела его следы на снегу. Матога сначала говорил на него «Мохнатый», но затем принял от меня «Большую Ступню». Это лишь означает, что я придумала для него правильное имя.

К сожалению, сама себе я не могла выбрать ни одного нормального имени. Считаю, что то, которое значится в документах, мне ужасно не подходит и обижает меня — Янина. Думаю, на самом деле меня должны звать Эмилия или Иоанна. Иногда думаю, это должно быть что-то вроде Ирмтруд. Или Божигнева. Или Навоя.

Матога же как огня избегает обращаться ко мне по имени. Это тоже что-то да значит. Всегда как-то так у него получается, что он сразу говорит мне «ты».

— Подождешь со мной, пока они приедут? — спросил сосед.

— Конечно, — охотно согласилась я и осознала, что не смогла бы назвать его Матогой. Близкие соседи не нуждаются в именах, чтобы общаться друг с другом. Когда я прохожу его дом и вижу, как он пропалывает огород, мне не нужно его имя, чтобы поздороваться. Это особый вид близости.

Наш поселок — это несколько домов, которые стоят на Плоскогорье, в стороне от остального мира. Плоскогорье — дальний геологический родственник Столовых гор, их неблизкое будущее. До войны наше поселение называлось Люфтцуг, то есть Сквозняк, сейчас осталось разве что неофициальное Люфтцуг, потому официального названия нет. На карте видно только дорогу и несколько домов, никаких букв. Здесь всегда дует ветер, массы воздуха перекатываются через горы с запада на восток, из Чехии к нам. Зимой ветер становится резкий и свистящий; завывает в каминах. Летом зарывается в листья и шуршит, здесь никогда не бывает тихо. Многие люди могут себе позволить иметь один дом в городе, круглогодичный, официальный, а второй — такой легкомысленный, детский — в селе. Именно так эти дома и выглядят, по-детски. Небольшие, приземистые, с крутыми крышами и маленькими окошками. Все построены перед войной и все расположены одинаково: длинными стенами на восток и запад, одной короткой на юг, и второй, к которой прилегает сарай — на север. Только дом Писательницы немного отличается эксцентричностью. К нему со всех сторон достроены террасы и балконы.

Оно и не удивительно, что люди покидают Плоскогорье зимой. Здесь трудно жить с октября по апрель, и я об этом хорошо знаю. Ежегодно здесь лежит глубокий снег, а ветер старательно вырезает из него сугробы и дюны. В результате последних климатических изменений потеплело везде, только не у нас на Плоскогорье. Напротив, особенно в феврале, снега стало больше, и держится он дольше. Мороз часто доходит до двадцати градусов, а зима полностью заканчивается в апреле. Дорога неважная, мороз и снег уничтожают то, что пытается отремонтировать волость со своими скромными финансовыми возможностями. До асфальта приходится ехать четыре километра ухабистым проселком, но все равно там, внизу, нечего делать — автобус до Кудовы уезжает утром и возвращается после обеда. Летом, когда у немногочисленных местных бледных детей наступают каникулы, автобусы не ездят вовсе. В селе есть дорога, которая незаметно, словно волшебная палочка, превращает его в пригород небольшого городка. При желании, по этой дороге можно добраться до Вроцлава или Чехии.

Однако находятся такие, кого все это устраивает. Можно было бы выдвинуть немало Гипотез, если бы пришлось исследовать, почему. Психология и социология способны многое подсказать, но меня эта тема совершенно не волнует.

Например, я и Матога мужественно сопротивляемся зиме. На самом деле, это не совсем точное определение — «сопротивляемся»; мы скорее воинственно выпячиваем нижнюю челюсть, как эти мужчины на мостике в селе. Если их зацепить каким-нибудь нехорошим словом, они отлаиваются задиристо: «Ну что? Ну что?». В определенном смысле, мы тоже цепляем зиму, но она с нами не считается — так же, как и остальной мир. Старые эксцентрики. Хиппи божьей милостью.

Зима бережно окутывает все вокруг белой ватой, сокращает день так, что когда опрометчиво засидишься ночью, можно проснуться в Сумерках на следующий день. Признаюсь, такое все чаще случается со мной с прошлого года. Небо здесь висит темное и низкое, словно грязный экран, на котором продолжаются непрерывные битвы облаков. Именно для того и стоят наши дома — чтобы защищать нас от этого неба, иначе оно проникло бы внутрь наших тел, где, словно маленький стеклянный шарик, находится Душа. Если она вообще существует.

Не ведаю, что в течение этих темных месяцев делает Матога, мы не поддерживаем слишком близких отношений, хотя — не буду скрывать — я бы рассчитывала на большее. Видимся раз в несколько дней и тогда обмениваемся парой слов. Не для того мы сюда перебрались, чтобы устраивать совместные чаепития. Матога купил дом на год позже меня и похоже, что он решил начать новую жизнь, так же, как любой, у кого закончились идеи и деньги на старую. Кажется, работал в цирке, но не знаю, был ли он там, скажем, бухгалтером или акробатом. Предпочитаю думать, что акробатом, и когда он прихрамывает, представляю себе, что когда-то давно, в замечательные семидесятые, во время какого-то особого номера случилось так, что он не дотянулся рукой до перекладины и рухнул с высоты на посыпанную опилками арену. Но хорошенько подумав, я признаю, что профессия бухгалтера совсем неплоха, и любовь к порядку, им присущая, вызывает мое уважение, одобрение и неописуемое почитание. Восхищение к порядку в небольшом хозяйстве Матоги бросается в глаза сразу: дрова на зиму лежат, сложенные причудливыми кипами, напоминающими спираль. Таким образом образуется хорошенький, безупречно пропорциональный конус. Его кипы можно воспринимать как местные произведения искусства. Трудно не заметить этот прекрасный спиральный порядок. Минуя дом Матоги, я всегда останавливаюсь на минутку и восхищаюсь этим творческим сотрудничеством рук и разума, которое с помощью такой банальной вещи, как дрова, выражает само движение во Вселенной.

Тропа перед домом Матоги аккуратно посыпана гравием, и создается впечатление, что это какая-то особая дресва, одинаковые камешки, отобранные вручную в подземных скальных фабриках, где работают кобольды. На окнах висят чистые занавески, и все складки на них одинаковые; видимо, он пользуется каким-то специальным устройством. И цветы в его саду чистые и здоровые, прямые и стройные, как будто фитнесом занимаются.

Когда я вернулась домой, уже совсем рассвело, и я совсем потеряла бдительность, потому что мне снова казалось, что я слышу топот Девочек на полу в сенях, вижу их вопросительные взгляды, сморщенные лбы, улыбки. И тело сразу приготовилось к ритуалу приветствия, к нежности.

Но дома царила пустота. Холодная белизна вплывала сквозь окна мягкими волнами, и огромное открытое пространство Плоскогорья настойчиво лезло внутрь.

Я спрятала голову Косули в гараже, где было холодно, подбросила дров в печь. В чем была, пошла к кровати и заснула, будто неживая.

— Пани Янина.

И через мгновение снова, громче:

— Пани Янина!

Меня разбудил голос в сенях. Низкий, мужской, робкий. Кто-то стоял и звал, повторяя мое ненавистное имя. Я рассердилась еще больше: мне снова не давали спать и называли по имени, которое я не воспринимаю и не люблю. Его дали случайно и бездумно. Так бывает, если Человек не задумывается над значением Слов, и тем более Имен, употребляя их наугад. Я не позволяю, чтобы ко мне обращались «пани Янина».

Я встала и отряхнула одежду, потому что вид она имела не самый лучший — я спала одетой уже вторую Ночь, — и вышла из комнаты. В сенях, в луже растаявшего снега, стояло двое сельских мужиков. Оба были высокие, крепкие и усатые. Вошли, потому что я не заперла двери и, пожалуй, справедливо чувствовали себя из-за этого неудобно.

— Мы бы вас хотели попросить, чтобы вы туда пришли, — хрипло сказал один из них.

Улыбнулись, словно извиняясь, и я разглядела, что у них одинаковые зубы. Я знала этих двоих, они работали на вырубке леса. Видела их в магазине в деревне.

— Я только что оттуда вернулась, — пробормотала я.

Они сказали, что Полиция еще не приехала, и все ждут ксендза. Что Ночью замело дороги. Даже дорогой в Чехию и Вроцлав невозможно проехать, и трейлеры застряли в длинных пробках. Но новости быстро разносятся по окрестностям, и пешком пришло несколько знакомых Большой Ступни. Мне было приятно услышать, что у него были какие-то приятели. Казалось, погодные капризы улучшают этим людям настроение. Лучше уж соревноваться с метелью, чем со смертью.

Я пошла за ними, мы двигались вперед в пушистом, беленьком снегу. Он был свежий и от низкого зимнего солнца расцвел румянцем. Мужчины прокладывали мне дорогу. Оба были обуты в прочные резиновые сапоги с войлочными голенищами, это здесь единственная мужская мода. Широкие подошвы вытаптывали для меня узкий тоннель.

Перед домом стояли несколько других мужчин и курили сигареты. Неуверенно поклонились, избегая встретиться взглядами. Смерть кого-то из знакомых лишает человека уверенности в себе. У всех было одинаковое выражение лица — праздничного уважения и официальной торжественной грусти. Переговаривались, понизив голос. Те, кто докурил, заходили в дом.

Все без исключения имели усы. Стояли мрачно вокруг дивана с телом. Ежеминутно открывались двери, и заходили новоприбывшие, занося в комнату снег и металлический запах мороза. Это были преимущественно бывшие работники совхоза, которые сейчас получали пособие по безработице, и время от времени нанимались рубить лес. Некоторые из них ездили на заработки в Англию, но быстро возвращались, напуганные чужбиной. Или упорно хлопотали в своих маленьких хозяйствах, от которых не было никакой прибыли, и которые держались только благодаря евросоюзовским дотациям. Только мужчины. В комнате стало душно от их дыхания, ощущался легкий запах перегара, табака и влажной одежды. Поглядывали на покойника украдкой, быстро. Шмыгали носами, но неизвестно, от мороза или, может, действительно на глаза этим мощным мужикам набегали слезы и, не имея выхода, текли из носа. Не было Матоги или еще кого-нибудь знакомого.

Один из присутствующих вытащил из кармана несколько свечечек в металлических мисках и протянул их мне уверенным таким движением, а я машинально взяла, не слишком понимая, что с ними делать. Только чуть погодя, я оценила его идею. О да, вокруг надо расставить эти свечи и зажечь их, станет важно и торжественно. Может, их пламя освободит слезы, которые зальют эти пушистые усы. И это принесет всем облегчение. Поэтому я принялась за свечи и подумала, что многие из присутствующих неправильно поняли мои действия. Они считали меня распорядительницей церемонии, начальником похоронной общины, потому что когда загорелись свечи, все затихли и вперились в меня своими печальными взглядами.

— Так начинайте, — прошептал тот, которого я, казалось, откуда-то знала.

Я ничего не поняла.

— Начинайте петь.

— А что надо петь? — я не на шутку забеспокоилась. — Я не умею петь.

— Что угодно, — сказал он, — лучше всего «Вечная память».

— А почему я?

Тогда тот, что стоял ближе, решительно ответил:

— Потому что вы женщина.

Вот оно что. Так, значит, они для себя решили. Я не понимала, к чему здесь мой пол, но не хотела в такую минуту противиться традиции. «Вечная память». Я помнила ее с детства; взрослой я не ходила на похороны. Но слов не припоминала. Но оказалось, что достаточно было только начать, и весь хор грубых голосов немедленно присоединился к моему слабому, образуя неуверенную, фальшивую полифонию, которая крепла с каждым последующим повторением. И мне вдруг стало легче, голос стал уверенным, и я быстро запомнила слова о Вечном Свете, который, как мы верили, прольется и на Большую Ступню.

Пели мы так около часа, все время одно и то же, пока слова не перестали что-либо значить, словно были морскими камнями, которые непрестанно обтачивают волны, отчего те становятся круглыми и похожими друг на друга, как две песчинки. Без сомнения, это давало передышку, мертвое тело становилось все менее реальным, пока не превратилось в повод для встречи этих изнуренных людей на ветреном Плоскогорье. Мы пели о Свете, который существует на самом деле, только где-то далеко и пока незаметно, но как только мы все умрем, то его узрим. Сейчас смотрим на него сквозь стекло, в кривое зеркало, однако когда-нибудь окажемся с ним с глазу на глаз. А он нас окутает, из него мы и появились. И даже носим в себе его частицу, каждый, даже Большая Ступня. Поэтому, собственно говоря, смерть должна нас радовать. Так я думала, пока пела, но на самом деле никогда не верила ни в какое персонализированное наделение Светом. Никакой Господь не стал бы заниматься этим, ни один небесный бухгалтер. Трудно было бы столько выстрадать в одиночку, тем более, всеведущему, думаю, он треснул бы под тяжестью этой боли, разве что заранее обеспечил бы себе какие-то защитные механизмы, как Человек. Только машина могла бы нести всю мировую боль. Только механизм, простой, эффективный и справедливый.

Однако, если все должно происходить механически, наши молитвы окажутся ненужными.

Когда я вышла на улицу, выяснилось, что усатые мужчины позвали ксендза — именно его и встречают перед домом. Священник не мог добраться, увяз где-то в сугробах и только сейчас удалось привезти его трактором. Ксендз Шелест (так я назвала его мысленно) отряхнул сутану и ловко спрыгнул с трактора. Не глядя ни на кого, он быстрыми шагами направился внутрь. Прошел так близко от меня, что я почувствовала его запах — одеколона и дыма от печи.

А еще я увидела, как Матога прекрасно все организовал. В своем рабочем кожухе, будто церемониймейстер, наливал из большого китайского термоса кофе в пластиковые стаканчики и раздавал присутствующим. Так мы и стояли перед домом и пили горячий, сладкий кофе.

Голову Косули я похоронила на следующий день на моем кладбище возле дома. Положила в ямку в земле почти все, что взяла из дома Большой Ступни. Пакет, на котором остались пятна крови, повесила на ветке сливы, как памятник. В него сразу нападал снег, а ночной мороз превратил его в лед. Я долго трудилась, чтобы выкопать такую яму в мерзлой каменистой земле. Слезы застывали на моих щеках.

На могиле, как обычно, положила камень. На моем кладбище уже немало подобных надгробий. Здесь лежали: некий старый Кот, чей истлевший труп я нашла в погребе, когда купила этот дом, и Кошка, полудикая, которая умерла после родов вместе со своими Малышами. Лис, которого убили лесорубы, убеждая, что он был бешеный, несколько Кротов и Косуля, которую прошлой зимой загрызли Собаки. Это лишь некоторые Животные. Тех, кого находила в лесу мертвыми, в ловушках Большой Ступни, я только переносила на другое место, чтобы ими по крайней мере кто-то поживился.

С моего маленького кладбища, расположенного на пологом склоне над прудом, было видно, наверное, все Плоскогорье. Я бы тоже хотела здесь лежать и отсюда заботиться обо всем, всегда.

Удар, далекий треск, словно кто-то в соседней комнате хлопнул по надутому бумажному пакету.

Я села на кровати с ужасным предчувствием, что происходит что-то плохое, и этот звук мог быть приговором чьей-то жизни. Послышались следующие, и я начала торопливо одеваться, еще не совсем проснувшись. Остановилась посреди комнаты, запутавшись в свитере и осознав внезапное собственное бессилие — что делать? Как всегда в такие дни была отличная погода, бог погоды очевидно пособничает охотникам. Солнце ослепительно сияло, оно только взошло, еще красное от усилий, и бросало длинные, сонные тени.

Я вышла из дома, и мне снова показалось, что меня опередят Девочки, выбегут прямо на снег, радуясь этой погоди, и будут демонстрировать свою радость так откровенно и бесстыдно, что передадут ее и мне. Брошу в них снежком, а они воспримут это как разрешение на любые шалости и начнут свои беспорядочные погони, в которых преследовательница вдруг становится преследуемой и причина их беготни ежесекундно меняется, а радость, наконец, становится такой огромной, что нет другого способа, чтобы ее выразить, только бессмысленно бегать вокруг дома.

Я снова почувствовала на щеках слезы, может, надо обратиться к врачу Али, который, правда, дерматолог, но знает обо всем и все понимает. Видимо, мои глаза очень больны.

Быстро направляясь к Самурая, я сняла со сливы полиэтиленовый пакет, полный льда, и взвесила его в руке. «Die kalte Teufelshand», вынырнуло издалека, из прошлого. Это «Фауст»? Холодная рука дьявола. Самурай завелся с первого раза и безропотно, словно чувствуя мое состояние, двинулся сквозь снега. В багажнике загремели лопаты и запасное колесо. Трудно было установить, откуда доносятся выстрелы; они отражались от стены леса, нарастали. Я поехала в направлении перехода и через какие-то два километра увидела их автомобили — крутые джипы и небольшой грузовик. Какой-то Мужчина стоял возле них и курил сигарету. Я прибавила газу и проехала мимо этого лагеря. Самурай очевидно знал, что мне нужно, потому что упорно разбрызгивал вокруг мокрый снег. Мужчина пробежал за мной несколько метров, размахивая руками, видимо, пытался меня остановить. Но я не обращала на него внимания.

Я увидела, как они шли неплотным строем. Двадцать, тридцать мужчин в зеленых мундирах, защитных пятнистых ветровках и этих глупых шляпах с пером. Я остановила машину и побежала к ним. Через мгновение узнала нескольких. Они меня заметили и смотрели с удивлением, весело переглядываясь.

— Что, черт возьми, происходит? — крикнула я.

Один из них, загонщик, подошел ко мне. Это был тот самый усатый, который заходил на второй день после смерти Великой Ступни.

— Пани Душейко, просим не приближаться, это опасно. Пожалуйста, идите отсюда. Мы стреляем.

Я замахала руками перед его лицом.

— Это вы убирайтесь прочь. Или я звоню в полицию.

К нам подошел второй, отделился от остальных, я его не знала. Одет в классический охотничий костюм с шляпой. Строй двинулся; все держали перед собой ружья.

— Не стоит, сударыня, — вежливо сказал он. — Здесь уже есть Полиция — мужчина снисходительно улыбнулся. Действительно, вдали я разглядела пузатого Коменданта Полиции.

— Что такое? — крикнул кто-то.

— Ничего, ничего, это пожилая дама из Люфтцуга. Полицию хочет вызвать, — в его голосе слышалась ирония.

Я возненавидела его.

— Пани Душейко, не дурите, — примирительно сказал Усач. — Мы действительно здесь стреляем.

— Вы не имеете права убивать живых Существ! — воскликнула я изо всех сил. Ветер выхватил у меня эти слова прямо из уст и понес по всему плоскогорью.

— Все в порядке, езжайте домой, пани. Мы стреляем фазанов, — успокаивал меня Усач, словно не понимая моего протеста. А второй бросил елейным тоном:

— Не спорь с ней, она сумасшедшая.

И тогда меня охватил гнев, истинный, так сказать, Господень. Ударил где-то внутри горячей волной. От этой энергии стало приятно; казалось, что она подняла меня в воздух, маленький и вместе с тем мощный взрыв во вселенной моего тела. В нем пылал огонь, нейтронная звезда. Я вырвалась вперед и толкнула мужика в глуповатой шапке так сильно, что он рухнул в снег, совершенно потрясенный. А когда Усач бросился ему на помощь, я напала на него, пнула в плечо изо всех сил. Он вскрикнул. Я вам не слабая девочка.

— Эй, эй, женщина, это что за шутки? — его лицо исказилось от боли, и он пытался схватить меня за руки.

Тогда сзади подбежал тот, что стоял у машин, и схватил меня как в тиски.

— Я провожу вас к авто, — сказал мне на ухо, но он вовсе не провожал, а тянул назад так, что я упала.

Усач помог мне встать, но я оттолкнула его с отвращением. У меня не было никаких шансов против них.

— Не волнуйтесь, пани. Мы здесь законно.

Он так и сказал: «законно».

Я отряхнула снег и направилась к машине, дрожа от нервов и спотыкаясь. Между тем охотники растворилась в низких зарослях, молодых ивах на заболоченных лугах. Через мгновение снова зазвучали выстрелы; они убивали птиц. Я села в авто и окаменела, положив руки на руль, но пришлось немного подождать, прежде чем я смогла тронуться.

Я ехала домой, плача от бессилия. У меня дрожали руки, и я уже знала, что это плохо кончится. Самурай с облегченным вздохом остановился перед домом, и мне показалось, что он полностью на моей стороне. Прижалась лицом к рулю. Склонила голову на клаксон, прозвучавший, как вопли. Как траурный крик.

Моя коварная Болезнь появляется неожиданно, никогда не известно, когда она придет. Тогда в моем теле что-то происходит, начинают болеть кости. Эта боль неприятная, томительная, как я ее называю. Продолжается без перерыва, не исчезает часами, иногда целыми днями. От нее невозможно спрятаться, нет от нее таблетки или укола. Должна болеть, так же как река должна течь, а огонь пылать. Зло напоминает, что я состою из материальных частиц, которые разрушаются каждую секунду. Может, к ней можно было бы привыкнуть? Жить с ней так, как люди живут в Освенциме или Хиросиме и совершенно не задумываются о том, что здесь произошло прежде. Просто живут.

Однако после боли костей приходит боль в животе, постоянно болит нутро, печень, все, что там у нас внутри. На некоторое время боль можно остановить глюкозой, которую я всегда ношу в кармане во флакончике. Никогда не известно, когда произойдет Приступ, когда мне станет хуже. Иногда мне кажется, что на самом деле я состою из одних только симптомов болезни, я фантом, сделанный из боли. Когда я уже не могу найти себе места, то представляю, что на животе, от шеи до самого лобка у меня есть замок-молния, и я медленно его расстегиваю, сверху вниз. И тогда я вытаскиваю руки из рук, а ноги с ног, и вылущиваю голову из головы. Выскальзываю из собственного тела, и оно слетает с меня, как старое платье. Я меньше и хрупкая, почти прозрачная. Мое тело, будто у Медузы, белое, молочное, мерцающее.

Только эта фантазия приносит облегчение. О да, тогда я свободна.

Казалось, Матога был создан для одинокой жизни, так же, как я, но одиночество каждого из нас никак не сочеталось с другим. После этих драматических событий жизнь продолжалась по-старому. Приближалась весна, поэтому Матога упорно стал наводить везде порядок и в несомненном уюте своей мастерской уже готовил различные Орудия, которыми вскоре начнет портить мне жизнь — например, электропилу, секатор и ненавистную для меня вещь — косилку для травы.

Иногда я замечала его худую, слегка сутулую фигуру во время моих ежедневных ритуальных обходов, однако всегда издалека. Как-то даже помахала ему с горки, но он не ответил. Может, не заметил меня.

В начале марта со мной произошел очередной Приступ, невероятно докучливый, и мне на мгновение мелькнула мысль, чтобы позвонить Матоге или доковылять до него и постучать в дверь. В печи погас огонь, а у меня не хватало сил спуститься вниз. Поход в котельную никогда не относился к приятным вещам. Я пообещала себе, что когда мои клиенты приедут летом в свои дома, скажу им, что, к сожалению, в дальнейшем я больше не возьмусь за эту работу. И возможно, это последний год, когда я здесь живу. Может, до следующей зимы мне придется вернуться в свою маленькую квартиру на улице Тюремной во Вроцлаве, у самого университета, откуда можно часами наблюдать, как Одер, будто гипнотизируя, упорно катит свои воды на север.

Хорошо, что меня навещал Дизь и разжигал огонь в этой старой печи. Возил с поленницы тележкой дрова, пропитанные мартовской сыростью. Они давали много дыма и мало тепла. Из банки соленых огурцов и каких-никаких овощей умел сварить вкусный суп.

Несколько дней я лежала, подчинившись своему взбунтовавшемуся телу. Терпеливо переносила онемение ног, и это невыносимое чувство, будто они горят огнем. Мочилась красным и, уверяю вас, что унитаз, заполненный красной жидкостью, производит ужасное впечатление. Заслоняла окна, потому что не могла стерпеть яркого мартовского света, который отражался от снега. Боль терзала мой мозг.

У меня есть некая собственная Теория. Произошла ужасная вещь, а именно то, что мозжечок был неправильно соединен с мозгом. Возможно, это крупнейший сбой в нашем программном обеспечении. Кто-то нас плохо спроектировал. Поэтому мы подлежим замене. Если бы наш мозжечок соединялся с мозгом правильно, мы обладали бы исчерпывающими знаниями о собственной анатомии, о том, что происходит внутри нашего тела. О, говорили бы мы себе, у меня в крови упал уровень калия. Третий шейный позвонок какой-то напряженный. Периферическое кровяное давление сейчас низкое, надо двигаться, а после вчерашних яиц под майонезом уровень холестерина вырос, поэтому следует учитывать, что мы едим.

У нас есть это наше тело, обременительный груз, и, собственно говоря, мы ничего о нем не знаем и нуждаемся в различных Орудиях, чтобы узнать о самых естественных процессах. Разве это не возмутительно, что когда в последний раз врач хотел проверить, что происходит в моем желудке, то назначил сделать гастроскопию? Мне пришлось глотать толстенную трубку, и только с помощью камеры можно было разглядеть, что же там в нем такое. Единственное грубое и примитивное орудие, которым нас одарили, чтобы хоть как-то компенсировать неудобства, это боль. Ангелы, если они, конечно, существуют, видимо, хохочут до умопомрачения, глядя на нас. Получить тело и ничего о нем не знать. Без инструкции по эксплуатации.

К сожалению, погрешность была допущена уже с самого начала, так же, как другие ошибки.

Однако хорошо, что у меня изменились часы сна; я засыпала на рассвете и просыпалась после полудня, может, это была естественная защита от дневного света, ото дня вообще и всего, что с ним связано. Я просыпалась, а может все это происходило во сне, и часто слышала шаги Девочек на крыльце, их топот, и мне казалось, что все, что произошло за последнее время, было страшной галлюцинацией, вызванной лихорадкой. И это были замечательные минуты.

В полусне я также думала о Чехии. Появлялась граница, а за ней эта замечательная, ласковая страна. Все там озарено солнцем, позолочено светом. У подножия столовых гор, которые, казалось, выросли только для красоты, поля дышат спокойствием. Дороги прямые, потоки чистые, а в отрядах возле домов пасутся Олени и Муфлоны; к комбайнам привязывают звонки, чтобы слегка отпугивать и отгонять на безопасное расстояние Зайчат, которые носятся во ржи. Люди не спешат и не соревнуются между собой во всем. Не гонятся за химерами. Им нравится жить так, как есть, радоваться тому, что они имеют.

Дизь недавно рассказывал мне, что в маленьком магазине в чешском Находе он нашел неплохое издание Блейка, и теперь мы себе представляем, как эти добрые люди, которые живут по ту сторону границы и разговаривают между собой на мягком, детском языке, по вечерам разжигают огонь в каминах и читают Блейка. И может, сам Блейк, если бы был жив, увидев это все, сказал бы, что во Вселенной есть такие места, где еще не состоялось Падение, мир не стал с ног на голову и остался Эдемом. Человек здесь не руководствуется законами разума, глупыми и чопорными, а сердцем и интуицией. Люди не переливают из пустого в порожнее, щеголяя своими знаниями, а создают невероятные вещи, пользуясь фантазией. Государство перестало быть кандалами, ежедневным грузом и помогает людям воплотить их мечты и надежды. А Человек не может быть каким-то винтиком в системе, выполнять функцию, он — свободное Существо. Такое беспрерывно вертелось в моей голове, и от этого мое лежание становилось даже приятным.

Иногда мне кажется, что только больной может быть действительно здоровым.

Полиция мучила нас еще долго. Мы появлялись на допросах, попутно улаживая в городе разные дела — покупку семян, евросоюзовские доплаты, а один раз даже в кино пошли. Так как всегда ездили вместе, даже если вызвали только одного из нас. Матога признался в полиции, что слышал машину Коменданта, которая с завыванием грохотала мимо наших домов тогда, во второй половине дня. Рассказал, что Комендант всегда, как был пьян, гонял окольными путями, поэтому не слишком удивился.

Полицейские, которые прислушивались к его показаниям, наверное чувствовали себя неловко.

К сожалению, я не могла подтвердить того, что сказал Матога, хотя и очень хотела.

— Я была дома и не слышала ни одной машины, и не видела Коменданта. Наверное, я подбрасывала дрова в печь в котельной, а туда не долетают никакие звуки с дороги.

И меня быстро перестало это интересовать, хотя в течение последних недель все вокруг ни говорили ни о чем другом, выдвигая самые невероятные предположения. Я просто старалась не думать об этом — разве мало смертей вокруг, чтобы с маниакальным упорством заниматься только этой?

Я вернулась к одному из моих Исследований.

На этот раз внимательно анализировала распечатанную наиболее полную программу телепередач и устанавливала зависимость между содержанием фильмов, показанных однажды, и расположением планет. Взаимные связи были очень заметными и казались очевидными. Я часто задумывалась, там, на телевидении, человек, который составляет программу, пытается похвастаться перед нами своими глубокими астрологическими знаниями. Или он это делал неосознанно, не ведая о том, что обладает огромной информацией. Ведь может быть так, что зависимость существует вне нас, а мы воспринимаем ее совершенно неосознанно. Мое исследование я решила провести в небольших масштабах и занялась лишь несколькими названиями. Например, как заметила, что некий фильм «Медиум», очень трогательный и удивительный, показывали по телевидению, когда транзитное Солнце входило в какой-то аспект к Плутону и планетам в Скорпионе. Фильм рассказывал о жажде бессмертия и о том, как можно овладеть человеческой волей. Речь там шла также о состояниях на грани смерти, сексуальном неистовстве и других плутонических делах.

Подобная зависимость наблюдалась и в случае с серией фильмов о Чужом, том, что с космического корабля. Здесь нашлись едва заметные корреляции между Плутоном, Нептуном и Марсом. Когда Марс был в аспекте одновременно этих двух медленных планет, телевидение повторяло какую-то из серий «Чужого». Разве это не впечатляет?

Такие совпадения просто удивительны. У меня достаточно эмпирического материала, чтобы написать об этом книгу. Сейчас я остановилась на небольшом количестве примеров и направила результаты в нескольких журналов. Не думаю, что кто-то это напечатает, но по крайней мере, может, над этим Задумаются.

В середине марта, когда я почувствовала себя совсем хорошо, то отправилась на тщательный обход моих владений, то есть не остановилась на осмотре домов, за которыми следила, а решила сделать большой круг, дойти до леса, потом лугами к шоссе и до обрыва.

В это время года мир наипротивнейший. Снег еще лежит большими белыми пятнами, он твердый и комковатый, трудно поверить, что это был замечательный, невинный пух, который падает на Сочельник, чтобы доставить нам удовольствие. Сейчас он похож на лезвие ножа, на поверхность металла. Трудно по нему ступать, вязнут ноги. Если бы не высокие сапоги, можно поранить икры. Небо низкое, серое, кажется, к нему можно протянуть руку с любого высокого холма.

Уходя, я размышляла, что не смогу жить здесь вечно, в этом доме на Плоскогорье, ухаживая за другими домами. Когда-нибудь поломается Самурай, и я не смогу поехать в город. Деревянные ступени истлеют, снег посрывает желоба, испортится печь, лопнут трубы во время какого-нибудь февральского мороза. Да и я становлюсь все слабее. Моя Болезнь уничтожает тело, медленно, неумолимо. Болят колени, каждый год сильнее, а печень очевидно приходит в негодность. Я ведь уже долго живу. Такие у меня возникли мысли, довольно невеселые. Но когда-то надо серьезно об этом подумать.

И тогда я увидела стайку быстрых дроздов-рябинников. Это Птицы, которых никогда не увидишь одиночку. Они передвигаются ловко, как единый крупный, ажурный воздушный организм. Я где-то читала, что если на них нападает какая-нибудь Хищная птица, например, один из этих скучающих Ястребов, висящих в небе, будто Дух Святой, они будут защищаться. Потому что стая умеет бороться, довольно необычно и жестоко, способна и отомстить — она стремительно взлетает в воздух и как по команде обрушивается на преследователя, десятки белых птичьих клякс оказываются на его прекрасных крыльях, жгут их, они слипаются, кислота разъедает перья. Разъяренный Ястреб вынужден в этой ситуации опомниться, прекратить погоню и упасть на траву. Можно умереть от отвращения, настолько испачканы его перья. Он чистится целый день, и на следующий день тоже. Не спит, не может заснуть с такими грязными крыльями. Все ему воняет, он чувствует себя ужасно. Он как Мышь, будто Лягушка, как падаль. Ему не удается убрать клювом затвердевший помет, Птица мерзнет, а на нежную кожу сквозь слипшиеся перья легко проникает дождевая вода. От него шарахаются свои, другие Ястребы. Он напоминает прокаженного, зараженного ужасной болезнью. Куда девается его величавость? Все это ему невыносимо, и случается, что такая Птица погибает.

Теперь Рябинники, осознающие силу своей стаи, красовались передо мной, выделывая в воздухе сложные пируэты.

Еще я увидела двух сорок, удивляясь, что они допутешествовали аж до Плоскогорья. И я знаю, эти Птицы размножаются быстрее других, и вскоре будут везде, как сейчас Голуби. Одна Сорока — несчастье, две — счастье. Так говорили во времена моего детства, но тогда Сорок было меньше. Сейчас их можно увидеть и больше двух сразу. В прошлом году, после того, как осенью вывелись птенцы, я видела, как Сороки сотнями слетались на ночлег. Интересно, указывает это на какое-то невероятное счастье?

Я смотрела на Сорок, что купались в луже. Птицы поглядывала на меня искоса, но видимо, не боялись, потому смело разбрызгивали воду крыльями и погружали в нее головы. Наблюдая за их радостным плеском, не приходилось сомневаться, что такое купание чрезвычайно приятно.

Говорят, Сороки не могут жить без постоянных ванн. Кроме того, это умные и наглые существа. Всем известно, что они крадут материал для гнезд в других птиц и потом тянут туда блестящие предметы. Наслышана я и о таком, что иногда они по ошибке приносят к гнезду тлеющие окурки; так Сороки становятся Поджигателями домов, где свили себе гнездо. На латыни хорошо нам известная Сорока называется очень красиво — Pica pica.

Каким большим и полным жизни является мир.

Очень издалека увидела я знакомого Лиса, которого называю Консулом — такой он изысканный и вежливый. Ходит всегда одними и теми же дорожками; зима показывает его тропы — прямые, как линейка, решительные. Это старый самец, приходит из Чехии и туда возвращается, видимо, имеет какие-то свои трансграничные интересы. Я наблюдала за ним в бинокль: он быстро спускался вниз, легким трусцой, следами, которые оставил на снегу в прошлый раз — может, для того, чтобы его преследователи думали, что он шел по этой тропинке лишь раз. Я считала его старым знакомым. Вдруг заметила, что на этот раз Консул свернул с привычного пути и, прежде чем я что-то поняла, исчез в зарослях на границе. Там стояла охотничья башня, а через несколько метров еще одна. Такие у нас почему-то называют амвонами. Когда-то я уже имела с ними дело. Ноябрь прошел, а других дел у меня не было, я пошла по опушке следом за ним.

Тут было большое поле, укрытое снегом. Осенью его распахали, и теперь кучки полузамерзшей земли образовывали под ногами труднопроходимые участки. Я уже пожалела, что пошла за Консулом, когда вдруг, только подошла ближе, увидела то, что так привлекло его внимание. Большая черная глыба на снегу, засохшие пятна крови. Вблизи, чуть выше, стоял Консул. Посмотрел на меня долгим взглядом, спокойно, без страха, как будто говорил: «Видишь? Видишь? Я тебе показал, а теперь ты должна этим заняться». И убежал.

Я подошла еще немного и рассмотрела — это был Кабан. Скорее подсвинок. Лежал в луже коричневой крови. Снег вокруг был вытерт до самой земли — Животное каталось по нему в судорогах. Вокруг виднелись и другие следы — Лисов и птиц. Косульи копытца. Много Зверей здесь побывало. Пришли, чтобы воочию увидеть преступление и оплакать жертву. Я предпочла поразглядывать эти следы, нежели тело Кабана. Сколько же можно смотреть на мертвые тела? Неужели это никогда не кончится? Мои легкие болезненно сжались, я еле дышала. Села на снегу, и из глаз снова побежали слезы. Я почувствовала огромную, невыносимую тяжесть собственного тела. Неужели нельзя было пойти в другую сторону, не идти за Консулом, не заметить его мрачных троп? Неужели я должна становиться свидетелем каждого Преступления? Тогда этот день был бы совсем другим, возможно, другие дни тоже. Было заметно, куда попали пули — в грудь и живот. Я видела, куда он побежал — в сторону границы, в Чехию, от новых амвонов, стоящих по ту сторону леса. Наверное, это оттуда стреляли, и ему, раненому, пришлось преодолеть еще часть дороги. Он пытался бежать в Чехию.

Скорбь, огромная скорбь, бесконечный траур по каждому мертвому Животному. После одной смерти наступает вторая, и я нахожусь в непрерывном трауре. Вот мое состояние. Я стояла на коленях на окровавленном снегу и гладила жесткий мех, холодный, застывший.

Понятно, что первый Гороскоп Человек всегда составляет для себя, так было и со мной. Тогда у меня вырисовалась первая конструкция, которая базировалась на кругах. Я рассматривала ее удивленно — это я? Передо мной лежал проект меня самой, самый простой и вместе с тем самый сложный из всех возможных, мое собственное «я» в общих чертах. Зеркало, которое превращает выражение живого лица в примитивный геометрический график. То, что казалось мне в собственной внешности знакомым и очевидным, исчезло; остались характерные разбросанные точки, символизирующие планеты на небесном своде. Ничто не стареет, ничто не меняется, места на небесах постоянны и неизменны. Время рождения разделило это пространство круга на дома, и таким образом график стал практически неповторимым, уникальным, как папиллярные линии.

Думаю, каждый из нас, глядя на собственный Гороскоп, испытывает противоречивые чувства. С одной стороны, можно гордиться, что твоя индивидуальная жизнь обозначена небом, будто почтовым штемпелем с датой на письме, таким образом, тебя выделили из других, ты единственный и неповторимый. Однако, в то же время это заключение в ограниченном пространстве, вытатуированный лагерный номер. От него не убежишь. Нельзя быть кем-то другим, а не тем, кем ты есть.

Это ужасно. Мы хотели бы думать, что мы свободны и в любой момент можем создать себя заново. И что наша жизнь полностью зависит от нас. Эта связь с чем-то настолько большим и монументальным, как небо, подавляет нас. Лучше бы мы были маленькими, тогда и наши грешки можно было простить.

Поэтому я убеждена, что следует основательно познакомиться с нашей тюрьмой.

По специальности я инженер-мостостроитель, я уже упоминала об этом? Я возводила мосты в Сирии и Ливии, а в Польше вблизи Эльблонга и на Подляшье — два. Тот, что в Сирии, был странным — он соединял берега реки, которая появлялась лишь периодически — вода текла в русле в течение двух, трех месяцев, потом ее впитывала раскаленная земля, и русло превращалось в некую бобслейную трассу, по которой носились дикие пустынные Собаки.

Наибольшее удовольствие мне всегда оказывало преобразования воображения в цифры — из них возникала конкретная картина, затем рисунок, потом проект. Цифры опускались на мой лист и там послушно укладывались. Мне это очень нравилось. Алгебраический талант пригодился для Гороскопов, тогда все надо было самой вычислять с помощью логарифмической линейки. Сейчас в этом нет необходимости; существуют готовые компьютерные программы. Кто сейчас помнит о логарифмической линейке, если панацеей от любой жажды знаний стал один-единственный «клик» мышкой? Однако именно тогда, в лучшее для меня время, началась моя Болезнь и пришлось вернуться в Польшу. Я долго пролежала в больнице и невозможно было установить, что на самом деле со мной происходит.

Когда я встречалась с одним протестантов, который работал геодезистом на строительстве автострад, и он мне говорил, цитируя, кажется, Лютера, что тот, кто страдает, видит Бога сзади. Я задумалась — идет ли речь здесь о спине или, может, ягодицах, как выглядит Бог сзади, если мы не можем представить себе перед? Похоже, что тот, кто страдает, имеет к Богу особый доступ, через черный ход, он благословен, узнает какую-то истину, которую без страданий трудно было бы понять. Поэтому в определенном смысле здоровым является лишь тот, кто страдает, как это ни странно звучит. Пожалуй, здесь я права.

Весна начинается в мае, а сообщает об этом, сам того не ведая, Стоматолог, который выносит и ставит перед домом старую бормашину и такое же допотопное стоматологическое кресло. Обмахивает несколько раз тряпкой, вытирая с него пыль, освобождает от паутины и сена — оба орудия зимовали в сарае, их вытаскивали разве что время от времени, если возникала крайняя необходимость. Зимой Стоматолог в основном не работает; зимой здесь ничего не сделаешь, люди теряют интерес к собственному здоровью, кроме того, зимой темно, а он плохо видит. Ему нужно яркое солнце, майское, июньское, которое светило бы прямо во рты его пациентам, лесорубам и усатым мужчинам, которые целыми днями простаивают на мостике в селе, и поэтому о них говорят, что они работают в «Мостостое».

Когда уже высохла апрельская грязь, я все смелее обходила окрестности, привычно осматривая свои владения. В это время я охотно посещала Ахтозию, маленький поселок у самой каменоломни, где жил Стоматолог. Как и каждый год, наткнулась на удивительную картину — на ярко-зеленой траве, под голубым платом неба, стояло белое стоматологическое кресло, а на нем полулежал кто-то с открытым к Солнцу ртом. Над пациентом склонялся Стоматолог с бором в руке. Его нога выполняла едва заметное издалека монотонное движение, ритмично нажимая на педаль бормашины. И еще в нескольких метрах стояло двое или трое мужчин, которые сосредоточенно, молча наблюдали за этим действом, потягивая пиво.

Основным ремеслом Стоматолога было удаление больных зубов. Иногда, значительно реже — лечение. Он также занимался изготовлением протезов. Когда я еще не подозревала о его существовании, то долго не могла понять, что за люди живут в этой местности. У многих из них были характерные зубы, словно все они были родственниками и имели один и тот же ген или одинаковое расположение планет в гороскопе. Особенно пожилые: их зубы были продолговатые, узкие, с синеватым оттенком. Странные зубы. У меня возникло и альтернативное предположение, поскольку я слышала, что глубоко под Плоскогорьем находятся залежи урана, которые, как известно, влияют на появление различных аномалий. Теперь я уже знала, что это просто были протезы Стоматолога, его опознавательный знак, его марка. Как и любой художник, он был неповторим.

Как по мне, он должен был стать изюминкой для туристов, посещающих Клодзкую котловину, если бы его деятельность была легальной. К сожалению, Стоматолога давно лишили права выполнять свою работу из-за злоупотребления алкоголем. Странно, почему людей не лишают прав выполнять их обязанности из-за плохого зрения. Это может быть гораздо опаснее для пациента. А Стоматолог носил толстые очки, в которых одно стекло было склеено скотчем.

В тот день он сверлил зуб какому-то мужчине. Трудно было разглядеть черты лица, искаженного болью и слегка отупевшего от водки, которой Стоматолог обезболивал своих пациентов. Пронзительный звук бормашины ввинчивался в мозг и вызвал самые ужасные воспоминания из детства.

— Как жизнь? — поздоровалась я.

— Может быть, — сказал он с широкой улыбкой, которая напоминала о существовании древней поговорки: «Врачу, исцелися сам». — Давно я вас не видел. В последний раз, кажется, тогда, когда вы здесь искали своих…

— Да, да, — перебила я его. — Зимой трудно ходить так далеко. Пока выберешься из сугробов, уже темно.

Он вернулся к своему пациенту, а я присоединилась к группе зевак, которые задумчиво наблюдали за работой бормашины в человеческом рту.

— А вы видели белых лис? — спросил меня один из мужчин. У него было красивое лицо. Если бы его жизнь была иной, он, видимо, стал бы киноактером. Однако сейчас его красота потускнела, скрытая под морщинами и бороздами.

— Говорят, Нутряк выпустил их, прежде чем убежал, — добавил другой.

— Может, его мучила совесть, — сказала я. — Может, его те Лисы загрызли.

Стоматолог с интересом посмотрел на меня. Покачал головой и опустил бор в зуб. Бедный пациент подпрыгнул на стуле.

— Неужели нельзя запломбировать зуб без этого сверления? — спросила я.

Однако казалось, судьбой больного никто особенно не интересовался.

— Сначала Большая Ступня, затем Комендант, а теперь Нутряк…, - вздохнул Красивый Мужчина. — Да и из дома страшно выйти. Как стемнеет, я все на улице поручаю делать жене.

— А вы, ничего себе, умница, — бросила я, а потом медленно сказала: «Это им Животные мстят за то, что они охотились».

— Где там… Большая Ступня не охотился, — усомнился Красавчик.

— Зато браконьерствовал, — не согласился кто-то. — Пани Душейко права. Кто здесь больше ловушек ставил, чем он?

Стоматолог растер на блюдечке немного белой массы и лопаточкой вкладывал ее в рассверленный зуб.

— Да, это может быть, — бормотал он себе под нос. — Оно действительно возможно, должна же быть какая-то справедливость. Да, да. Животные.

Пациент жалобно застонал.

— А вы верите в божье провидение? — вдруг спросил меня Стоматолог, застыв над пациентом, в его тоне слышался некий намек.

Мужчины захихикали, будто услышали какую-то ерунду. Я задумалась.

— Потому что я верю, — заявил он, не дожидаясь ответа. Дружески хлопнул пациента по спине, и тот радостно вскочил. — Следующий, — сказал Стоматолог. Из кучки зевак вышел один и неуверенно сел в кресло.

— Что такое? — спросил у него Врач.

Тот вместо ответа открыл рот, и Стоматолог заглянул туда. И сразу отпрянул, бормотнув: «Мать твою», — что очевидно было самой меткой оценкой состояния ротовой полости пациента. Какое-то мгновение он пальцами проверял, не шатается ли какой зуб, а потом пошел за бутылкой водки.

— Держи, выпей. Рвем.

Мужчина что-то невнятно пробормотал, полностью подавленный неожиданным приговором. Взял из рук Стоматолога почти доверху наполненный стакан водки и выпил его залпом. Я была уверена, что после такого наркоза ему больно не будет.

В ожидании действия алкоголя мужчины резво начали рассказывать о каменоломне, мол, ее вскоре снова откроют. Она станет поглощать Плоскогорье год за годом, пока совсем его не проглотит. Придется отсюда переселиться. Если ее действительно откроют, Стоматолога выселят первого.

— Нет, не верю я в божье провидение, — сказала я. — Организуйте комитет сопротивления, — посоветовала я им. — Устройте демонстрацию.

— Апре на делиж[6], — сказал Стоматолог и запихнул пальцы в рот полубессознательному пациенту. И легко, без усилий вытащил оттуда почерневший зуб. Послышался разве что легкий хруст. Меня затошнило.

— Они должны отомстить за это все, — сказал Стоматолог. — Животные должны разнести это все в пиздец.

— Именно так. Разъебошить это в пень, — подхватила я, и мужчины посмотрели на меня с удивлением и уважением.

Я возвращалась окружной дорогой, было уже хорошо за полдень. Тогда на опушке я увидела двух белых Лис. Животные шли медленно, одно за другим. Их белизна на фоне зеленого луга казалась неземной. Они выглядели, словно дипломатические работники Животного Королевства, которые прибыли сюда выяснить, как идут дела.

В начале мая расцвел желтый осот. В хорошие годы он зацветал уже на Пасху, когда в свои дома, впервые после зимы, приезжали владельцы. В худшие лета покрывал луга желтыми точками только на День победы. Сколько раз мы с Дизем наблюдали это чудо из чудес.

К сожалению, для Дизя это означало начало тяжелых времен; спустя две недели после этого его начинала мучить аллергия на все — глаза слезились, он задыхался. В городе еще можно было как-то это выдержать, но когда он каждую пятницу приезжал ко мне, я была вынуждена плотно закрывать все окна и двери, чтобы невидимые аллергены не проникли в Дизев нос. Во время цветения трав, в июне, наши занятия переводом приходилось переносить в его дом.

После такой долгой и изнурительной, бесплодной зимы Солнце плохо влияло и на меня. Я не могла утром спать, просыпалась на рассвете и постоянно чувствовала беспокойство. Всю зиму приходилось защищаться от ветра, который дул на Плоскогорье, поэтому сейчас я открывала настежь окна и двери, чтобы он мог ворваться внутрь и разогнать затхлость, беспокойство и любые Болезни.

Все начинало бурлить, под травой, под слоем земли, ощущалась какая-то лихорадочная вибрация, как будто вот-вот лопнут огромные, набухшие от усилий подземные нервы. Мне трудно было отделаться от впечатления, что за всем этим кроется чья-то мощная бездумная воля, отвратительная, как и сила, которая заставляла Лягушек подниматься друг на друга и, не останавливаясь, спариваться в Матогином ставке.

Стоило Солнцу приблизиться к горизонту, как появлялась семья Летучих мышей. Они порхали бесшумно, мягко, их полет всегда казался мне каким-то влажным. Однажды вечером, когда они поочередно облетали каждый дом, я насчитала их двенадцать. Мне хотелось бы знать, как Летучая мышь видит мир; хоть раз оказаться в ее теле над Плоскогорьем. Как мы здесь все выглядим в ее ощущениях? Словно тени? Как будто снопы колебаний, источники шума?

К вечеру я садилась перед домом и ждала, пока они появятся, по одной прилетят от дома профессора и его жены, посещая всех по очереди. Я легонько махала им рукой, здороваясь. Собственно говоря, у меня с ними много общего — я тоже видела мир по-другому, вверх тормашками. Тоже предпочитала сумерки. Не могла жить под Солнцем.

Моя кожа плохо реагировала на жестокие, резкие лучи, которые еще не смягчал ни один листок или легкое облачко. Я краснела, возникало раздражение. Как и каждый год, в первые летние дни у меня появлялись маленькие, зудящие пузырьки. Я лечила их кислым молоком и мазью от ожогов, которую дал мне Дизь. Надо было отыскать в шкафу прошлогодние шляпы с широкими полями и завязками, чтобы ветер не срывал их с головы.

В ту среду, возвращаясь в такой шляпе из школы, я сделала крюк, чтобы… — сама не знаю, зачем. Существуют такие места, которые не посещают охотно, однако что-то в них как будто тянет. Возможно, там таится Ужас. А может, потому, что я, как и Благая Весть, тоже люблю ужасы.

Каким-то чудом я оказалась в ту среду у лисьей фермы. Ехала на Самурае домой и вдруг на распутье свернула в противоположную от обычной сторону. Вмиг закончился асфальт, и я почувствовала тот невыносимый смрад, который отпугивает в этом месте любого. Противный запах все еще оставался, хотя ферму официально закрыли две недели назад.

Самурай поступил так, как будто тоже имел нюх, и остановился. Я сидела в машине, потрясенная вонью, и видела перед собой на расстоянии сотни метров огороженную высокой сеткой застройку — бараки, которые тянулись друг за другом. Вверху на сетке была тройная колючая проволока. Ослепительно сияло Солнце. Каждый ствол отбрасывал четкую тень, каждая из них напоминала копье. Тихо было, хоть маком сей. Я напрягала слух, будто ожидая, что из-за этого забора до меня донесутся ужасающие звуки, эхо того, что творилось на ферме раньше. Но там явно никого не было, ни одной живой души — ни человека, ни животного. Летом все это зарастет лопухами и крапивой. За год или два ферма утонет среди зелени и превратится в лучшем случае в место, которым пугают детей. Я подумала, что здесь можно было бы устроить музей. Как предостережение.

Через минуту я завела машину и вернулась на шоссе.

О да, я знаю, как выглядел пропавший владелец. Вскоре после того, как я сюда перебралась, встретила его на нашем мостике. Это была странная встреча. Я еще не знала, кто он такой.

Как-то после полудня я возвращалась на Самурае из магазинов в городе. У моста через наш поток увидела джип; он заехал на обочину, будто хотел размять кости: все двери были распахнуты. Я поехала медленнее. Не люблю эти высокие, мощные авто, созданные скорее для войны, чем для прогулок на лоне природы. Их огромные колеса оставляют глубокие канавы на дорогах, уничтожают полевые тропинки. Мощные двигатели издают много шума и выбрасывают газы. Я убеждена, что у их владельцев крохотное «достоинство», поэтому размерами машин они компенсируют себе этот порок. Каждый год я протестую в администрации против гонок на таких ужасных машинах и посылаю петиции. Получаю стандартный ответ, что староста рассмотрит мое заявление в установленный законом срок, а потом все затихает. Сейчас здесь стояло одно из этих чудовищ, перед самым потоком, у долины, почти под нашими домами. Уезжая очень медленно, я пристально наблюдала за незваным гостем.

Впереди сидела молодая, красивая женщина и курила сигарету. У нее было крашеные, выбеленные волосы до плеч и старательно наведенный макияж. На лице выделялись обведенные темным карандашом губы. Она загорела так сильно, что казалось, будто ее только что сняли с гриля. Женщина выставила ноги из машины, с ее голой стопы с ярко-красными ногтями съехал босоножек и упал в траву.

Я остановилась и выглянула в окно.

— Нужна какая-то помощь? — приветливо спросила я.

Она отрицательно покачала головой, а потом подняла взгляд к небу и большим пальцем ткнула куда-то за спину; и заговорщически при этом улыбнулась. Женщина показалась мне довольно приятной, хотя я и не поняла ее жеста и поэтому вышла из машины. Так как она ответила жестами, без слов, я тоже начала вести себя тихо; подошла к ней почти на цыпочках. Вопросительно подняла брови. Мне нравилась такая таинственность.

— Ничего, ничего, — тихо ответила она. — Я жду… мужа.

Мужа? Здесь? Я совершенно не поняла сцены, в которой нечаянно приняла участие. Подозрительно оглянулась, и тогда увидела его, этого мужа. Вышел из кустов. Выглядел довольно странно и смешно. Был одет в нечто вроде камуфляжа с зелеными и коричневыми пятнами. Везде из одежды торчали еловые ветви, от головы до пят. Его шлем был обтянут такой же пятнистой тканью. Лицо вымазано темной краской, на фоне которой выделялись ухоженные седые усы. Глаз я не видела, потому что их закрывало странное устройство с кучей винтиков и шарниров, похожее на аппарат, с помощью которого окулисты обследуют глаза. А на широкой груди и большом животе висели котелки, планшетки, футляры и патронташ. В руке он держал ружье с оптическим прицелом; оно напоминало мне оружие из «Звездных войн».

— Матерь Божья, — невольно прошептала я.

В течение минуты я не могла произнести ни слова, пялилась на это чучело удивленно и испуганно, пока женщина не бросила сигарету на дорогу и довольно иронично сказала:

— А вот и он.

Мужчина подошел к нам и снял с головы шлем.

Пожалуй, до сих пор я никогда не встречала человека с такой выразительной Сатурнической внешностью. Он был среднего роста, широколобый, с кустистыми бровями. Едва сутулился и немного косолапил. Мне показалось, что он привык к разврату и в жизни ценит только одно — последовательное воплощение собственных желаний, любой ценой. Именно он и был самым богатым Человеком в округе.

У меня сложилось впечатление, что мужчина обрадовался, увидев кроме жены еще кого-то. Собой он явно гордился. Поздоровался со мной, подняв руку, однако сразу забыл о моем существовании. Опять надел шлем и эти причудливые очки и посмотрел в сторону границы.

Я сразу все поняла и почувствовала, как во мне вспыхнул Гнев.

— Поехали уже, — нетерпеливо, будто к ребенку, обратилась к нему жена. Возможно, почувствовала, как вокруг меня вибрирует Гнев.

Некоторое время он делал вид, будто не слышит, однако сразу подошел к машине и снял с головы все эти принадлежности и положил ружье.

— Что вы здесь делаете? — спросила я, потому что ничего другого не пришло мне в голову.

— А вы? — бросил, не глядя в мою сторону.

Его жена надела босоножки и села за руль.

— Я здесь живу, — холодно ответила я.

— А, так эти две собаки ваши … Вам уже говорили, чтобы вы держали их при себе.

— Они находятся на частной территории… — начала было я, но он меня перебил. Белки его глаз зловеще сверкнули на измазанном лице.

— Для нас не существует частных территорий, пани.

Это произошло два года назад, когда еще все казалось мне простым. Я забыла о той встрече с Нутряком. Он меня не волновал. Но потом внезапно какая-то быстрая планета пересекла невидимую точку, и произошла перемена, одна из тех, которые мы здесь, внизу, даже не осознаем. Может, только едва заметные знаки указывают нам на это космическое событие, но их мы тоже не замечаем. Кто-то наступил на ветку на тропе, в морозильнике лопнула бутылка с пивом, потому что ее забыли вовремя оттуда вынуть, с куста шиповника упали две красные ягоды. Как можно все это понять?

Очевидно, что большое содержится в малом. Никаких сомнений, вот посмотрите. Сейчас, когда я пишу, на столе выложена планетарная конфигурация, может, даже целый Космос. Термометр, монета, алюминиевая ложка и фаянсовая чашка. Ключ, мобильник, бумага и ручка. И мой седой волос, в атомах которого сохранилась память о зарождении жизни, космической Катастрофе, давшей начало миру.

В начале июня, когда в домах, хотя бы в выходные, кто-то был, я продолжала и дальше очень серьезно относиться к своим обязанностям. Например, я по крайней мере раз в день поднималась на холм, и оттуда в бинокль наблюдала за территорией. Сначала, конечно, присматривалась к домам. Ведь в определенном смысле это живые существа, которые сосуществуют с Человеком, образуя совершенный симбиоз. Мое сердце радовалось, потому что по ним явно было видно, что их жители вернулись. Заполнили пустые помещения суетой, теплом собственных тел, мыслями. Их небольшие руки чинили все повреждения после зимы, сушили влажные стены, мыли окна и ремонтировали бачки в туалетах. И дома выглядели так, словно проснулись от тяжелого сна, в который погружается материя, если ее не тревожить. Во двор уже вынесли пластмассовые столы и стулья, пооткрывали деревянные ставни, внутрь комнат наконец заглянуло Солнце.

В выходные из труб поднимался дым. Все чаще приезжали Профессор с женой, всегда в обществе друзей. Гуляли по дороге, никогда не заходили на границу. Ежедневно после обеда прохаживались в часовню и обратно, время от времени останавливаясь и живо дискутируя. Иногда, когда ветер дул с их стороны, до меня долетали отдельные слова: Каналетто, светотень, тенебризм.

Каждую пятницу начали приезжать и Колодяжные. Эти дружно принялись вырывать растения, которые до сих пор изобильно росли возле их дома, чтобы посадить другие, купленные в магазине. Трудно было понять их логику. Почему им не нравится черная бузина и они предпочли глицинию. Как-то я поднялась цыпочки, чтобы разглядеть их за высоким забором, и сказала, что глициния, скорее всего, не выдержит здешних февральских морозов, но они покачали головами, улыбнулись, и продолжали делать свое дело. Выкорчевали замечательный куст шиповника и выдрали кучу душицы. Перед домом построили из камней причудливую горку и посадили вокруг нее, по их словам, туи, ели, сосенки и кипарисы. Как по мне, настоящее безумие.

На подольше приезжала уже и Пепельная, было видно, как она медленно расхаживала по окрестностям, прямая, как кол. Однажды я отправилась к ней с ключами и счетами. Она угостила меня травяным чаем, который я выпила из вежливости. Когда мы закончили расчеты, я решилась спросить:

— А если бы мне захотелось написать собственные воспоминания, то как это лучше сделать? — я чувствовала себя довольно смущенной.

— Надо сесть за стол и заставить себя писать. Это приходит само. Нельзя ничего исправлять. Следует записывать все, что придет в голову.

Странный совет. Я не хотела писать «все». Только то, что кажется мне хорошим и полезным. Я думала, что она что-то добавит, но Пепельная молчала. Я почувствовала разочарование.

— Я вас разочаровала? — спросила Писательница, как будто прочитав мои мысли.

— Да.

— Когда нельзя говорить, надо писать, — сказала она. — Это очень помогает, — добавила через минуту и замолчала. Ветер усилился, и теперь мы видели в окно деревья, они покачивались в такт неслышной музыки, как слушатели на концерте в амфитеатре. Где-то наверху сквозняк захлопнул дверь. Как кто-то выстрелил. Пепельная вздрогнула.

— Меня пугает этот шум, тут все как живое!

— Ветер всегда так гудит. Я уже привыкла.

Я спросила ее, какие книги она пишет, и услышала в ответ, что это романы ужасов. Меня это обрадовало. Надо их обязательно познакомить — Пепельную и Благую Весть, им наверняка будет о чем поговорить. Они — звенья одной цепи. Тот, кто умеет писать о таких вещах, должен быть смелым Человеком.

— А зло всегда должно быть наказано в конце? — поинтересовалась я.

— Я об этом не думаю. Не задумываюсь над наказанием. Мне просто нравится писать о страшных вещах. Может, это из-за того, что я сама трусиха. На меня это хорошо влияет.

— Что с вами случилось? — спросила я у нее, ободренная Сумерками, и указала на ортопедический воротник на ее шее.

— Дегенерация шейных позвонков, — пояснила она таким тоном, словно речь шла о какой-то испорченной бытовой технике. — Наверное, голова у меня тяжеловата. Так мне кажется. Да, слишком тяжелая голова. Позвонки не выдерживают нагрузки и — «хрусть, хрусть» — деформируются.

Пепельная улыбнулась и подлила в мою чашку своего ужасного чая.

— А вы не чувствуете себя одинокой? — спросила она у меня.

— Иногда.

— Я вами восхищаюсь. Хотела бы я быть похожей на вас. Вы очень мужественная.

— Ой нет, я совсем не мужественная. Хорошо, что здесь есть чем заняться.

— Мне без Агаты тоже неловко. Мир вокруг такой большой, такой непонятный, — она посмотрела на меня и несколько секунд будто проверяла взглядом. — Агата — это моя жена.

Я захлопала ресницами. Никогда раньше не слышала, чтобы одна женщина о другой сказала «моя жена». Но мне это понравилось.

— Вас это удивляет, правда?

Я задумалась на минуту.

— У меня тоже могла бы быть какая-нибудь жена, — уверенно ответила я. — Лучше жить с кем-то, чем в одиночестве. Легче идти вместе, чем поодиночке.

Пепельная не ответила. Мне было трудно с ней разговаривать. Наконец я попросила одолжить мне ее книгу. Самую страшную. Она пообещала, что скажет Агате, чтобы привезла. Сгущались Сумерки, а Писательница не включала свет. Когда мы обе уже утонули в темноте, я попрощалась и вернулась домой.

В конце июня задождило не на шутку. Такое здесь летом случается часто. Тогда слышно, как в этой повсеместной влажности шуршат, прорастая, травы, как плющ поднимается по стенам, как землю снизу распирает грибница. После дождя, когда Солнце на миг пробьется сквозь облака, все становится настолько глубоким, что глаза наполняются слезами.

Несколько раз в день я ходила осматривать мост через поток — не подмыло ли его водой.

Как-то в теплый день, после ливня, у меня появился Матога с неожиданной просьбой. Речь шла о том, чтобы я помогла ему сшить костюм на бал грибников, который Общество «Боровик» устраивало в купальскую ночь. Оказывается, он был у них казначеем.

— Но сезон еще не начался, — неуверенно начала я, не зная, что и думать.

— Ошибаешься. Сезон начинается вместе с первыми маслятами и шампиньонами, а это обычно происходит в середине июня. Потом не будет времени для бала, надо будет собирать грибы. — В подтверждение своих слов он протянул ладонь, на которой лежали два замечательных красных подберезовика.

Я как раз сидела на террасе под крышей и проводила свои астрологические исследования. С середины мая Нептун положительно аспектировал мой Асцендент, и я заметила, что это меня вдохновляет.

Матога уговаривал меня пойти с ним на сборы, хотел даже, чтобы я туда записалась, может, и вклад сразу бы оплатила. Но я не люблю принадлежать ни к одному обществу. Быстренько заглянула в его гороскоп, оказалось, что у него также Нептун удачно аспектирует Венеру. Может, это действительно неплохая идея с этим балом грибников? Я посмотрела на Матогу. Он сидел передо мной в серой, вылинявшей рубашке, на коленях держал корзину с клубникой. Я пошла на кухню и принесла миску и мы начали обрывать хвостики. Надо было спешить — ягоды немного перезрелые. Он, конечно, пользовался своими щипчиками. Я попыталась отрывать ими хвостики, но оказалось, что это удобнее делать пальцами.

— Как тебя, собственно говоря, зовут? — спросила я. — Что значит это «С» перед твоей фамилией?

— Свентопелк, — ответил он через минуту, не глядя в мою сторону.

— Ой, нет! — воскликнула я, однако потом подумала, что это был чей-то очень точный выбор. Свентопелк. Мне показалось, что это признание принесло ему облегчение. Он положил в рот клубнику и сказал:

— Папа назвал меня так, чтобы сделать матери гадость.

Отец Матоги был горным инженером. После войны его, как специалиста, отправили запускать немецкую угольную шахту в Вальденбурге, который потом стал Валбжихой. Сразу его сотрудником стал один пожилой немец, технический директор шахты, которому не разрешали выехать, пока машины не начнут работать. Город был совсем опустошен, поезда ежедневно привозили новых рабочих, но они поселялись в одном месте, одном районе, словно большой, пустой город их пугал. Немецкий директор старался, как мог, чтобы как можно быстрее сделать все, что было нужно, и уехать в какую-нибудь Швабию или Гессен. Поэтому он приглашал отца Матоги к себе обедать, и вскоре оказалось, что инженеру приглянулась красивая директорская дочь. Собственно, это был лучший выход — чтобы молодые поженились. И для шахты, и для директора, и для народной власти, которая получила отныне дочь немца как своеобразную заложницу. Но супружество с самого начала оказалось неудачным. Отец Матоги большую часть времени проводил на работе, часто спускался вниз, потому что шахта требовала немало усилий, антрацит добывали на огромной глубине. В конце концов, он стал лучше чувствовать себя под землей, чем на поверхности, хотя это и трудно себе представить. Когда все работы были счастливо завершены и шахта заработала, у них родился первый ребенок. Девочку назвали Живой, отмечая, таким образом, возвращение западных земель к отчизне. Но постепенно выяснялось, что супруги терпеть не могут друг друга. Сверщинский начал пользоваться отдельным входом в дом и поселился в подвальных помещениях. Там были его кабинет и спальня. Именно тогда родился сын, то есть Матога, возможно, плод последних, прощальных любовных ласк. И именно тогда, зная, что жена-немка имеет проблемы с произношением своей новой фамилии, руководствуясь какими-то мстительными, непонятными сейчас эмоциями, инженер дал сыну имя Свентопелк. Мать, которая не могла произнести имен собственных детей, умерла, как только они закончили школу. А отец совсем тронулся умом и провел остаток своей жизни под землей, в подвале, продолжая развивать систему комнат и коридоров под виллой.

— И, пожалуй, эту странность я унаследовал от отца, — закончил свой рассказ Матога.

Меня тронула эта история, и то, что никогда раньше (да и потом) мне не приходилось слышать такой долгой речи от соседа. Я бы с радостью послушала другие рассказы из его жизни, например, мне было интересно, кто мать Черного Пальто, но Матога казался мне грустным и подавленным. Оказалось, что мы незаметно съели всю клубнику.

Сейчас, когда он открыл мне свое настоящее имя, я не могла ему отказать. После полудня мы поехали на сборы. Когда Самурай тронулся, в багажнике загремели все мои Орудия, которые я там держала.

— Что ты там возишь в этой машине? — спросил Свентопелк. — Зачем тебе это? Туристический холодильник? Канистра? Лопаты?

Будто не знал, что, когда живешь в уединении в горах, надо быть самодостаточным?

Мы прибыли, когда все сидели за столом и пили крепкий, заваренный прямо в стаканах, кофе.

Я с удивлением увидела, что к Обществу грибников «Боровик» принадлежит немало людей, которых я хорошо помнила из магазинов, киосков, улицы, а также тех, кого я едва могла узнать. Итак, это было дело, объединявшее людей — сбор грибов. Разговор с самого начала повели двое мужчин, этаких глухарей, потому что они заглушали друг друга, рассказывая свои малоинтересные приключения, которые оба называли «былями». Несколько других мужчин тщетно пытались их унять. Я узнала от соседки слева, что бал состоится в клубе, который был неподалеку от зверофермы, рядом с Поворотом Воловьего Сердца, но часть членов запротестовала.

— Неприятно веселиться недалеко от места смерти того, кого мы знали, — сказал председательствующий, в котором я с радостью узнала школьного историка. Я и не подозревала, что он увлекается сбором грибов.

— Это, во-первых, — сказала пани Гражина, что сидела напротив меня. Она была продавщицей в газетном киоске и часто оставляла для меня свежую прессу. — Кроме того, там до сих пор может быть опасно, а часть людей, например, курит, и захочет выйти на свежий воздух…

— Напоминаю, что курение запрещено в помещении, зато алкоголь можно пить только внутри, мы получили такое разрешение. Иначе нам запретят потребление алкоголя в общественном месте, и это будет противозаконно.

Между присутствующих послышались перешептывания.

— Как это? — воскликнул какой-то человек в жилете цвета хаки. — Я, например, когда пью, тогда и курю. И наоборот. Так что мне делать?

Учитель истории сник, вокруг возникло смятение, и все начали раздавать советы, как решить эту проблему.

— Можно стоять в дверях, и рука с рюмкой будет в помещении, а с сигаретой — на улице, — крикнул кто-то в конце зала.

— Тогда дым все равно пойдет внутрь…

— Там есть крытое крыльцо. Скажите, а крыльцо — это еще помещение или уже улица? — справедливо спросил кто-то другой.

Историк постучал по столу, и в этот момент вошел Председатель, который был почетным членом Общества. Все замолчали. Председатель принадлежал к людям, которые привыкли привлекать к себе внимание. С юности находился в каком-то руководстве: школьного самоуправления, Харцерства Народной Польши, Совета волости, Общества Каменщиков, во всех возможных наблюдательных советах. И хотя на один срок он был избран даже депутатом, все равно все называли его Председателем. Привыкший распоряжаться, он сразу нашел выход.

— Устроим на крыльце стол, правда, и объявим эту территорию буферной зоной, — пошутил он, но почти никто не засмеялся.

Должна сказать, что он был статным человеком, хотя ему и мешал большой живот. Председатель был уверенным в себе, привлекательным мужчиной, а его коренастая фигура производила приятное впечатление и вызвала доверие. Конечно, этот Человек родился, чтобы управлять. И ничего другого он делать не умел.

Довольный собой Председатель произнес короткую речь о том, что жизнь должна продолжаться даже после трагедий. Он все время шутил и постоянно обращался к «нашим очаровательным дамам». Имел также достаточно распространенную привычку постоянно употреблять одно и то же слово, а именно «правда».

У меня была собственная теория о различных вводных слов: каждый человек имеет свое выражение, которым злоупотребляет. Или использует его неправильно. Такое слово — своеобразный ключ к его мыслям. Пан «Вроде», пан «Обычно», пан «Вероятно», пан «Блин», пани «Разве нет», пан «Так сказать». Председатель был паном «Правда». Случается, что на какое-то слово царит мода, и, как вот людей охватывает внезапное неистовство, и все начинают ходить в одинаковых ботинках или одежде, так же неожиданно люди начинают употреблять какое-то слово. В последнее время модным было «так сказать», а сейчас побеждает «если быть объективным».

— Наш дорогой покойный, правда, — тут он сделал жест, словно собирался перекреститься, — был моим другом, у нас было много общего. Он был также страстным грибником, и в этом году непременно присоединился бы к нам. Это был, правда, очень порядочный человек, очень многогранный. Давал людям работу, и поэтому мы должны уважать, правда, память о нем. Работа на улице не валяется. Он погиб при таинственных обстоятельствах, но Полиция, правда, вскоре это дело выяснит. Но мы не должны позволить себя запугать, правда, не должны паниковать. Жизнь имеет свои права, и ими нельзя пренебречь. Мужайтесь, мои дорогие, наши очаровательные дамы, я за то, чтобы, правда, положить конец сплетням и прекратить необоснованную истерию. Надо, правда, доверять власти и жить по принципам, — он сказал это так, словно готовился к каким-то выборам.

После этого он ушел из собрания. Присутствующие были в восторге.

Я не могла отделаться от впечатления, что тот, кто злоупотребляет словом «правда», врет.

Участники собрания вернулись к беспорядочной дискуссии. Кто-то снова вспомнил о прошлогодней твари из-под Кракова. И бал в клубе неподалеку от крупнейшего в этой местности леса, можно назвать безопасным?

— Помните, в сентябре по телевидению показывали облаву, которую Полиция устроила на таинственного зверя где-то около Кракова? Кто-то из того села случайно снял на видео, как тот хищник бежит. Кажется, это был молодой лев, — возбужденно рассказывал молодой человек. Мне показалось, что я видела этого парня дома у Большой Ступни.

— Ты, видимо, что-то перепутал. Лев? Здесь? — удивился человек в хаки.

— Это был не лев, а молодой тигр, — сказала пани Мерифифа; так я ее назвала, потому что она была высокая и нервная, и шила местным женщинам причудливые платья, поэтому это имя ей очень шло. — Я видела по телевизору фото.

— Он прав, дай ему договорить, именно так и было, — возмутились женщины.

— Два дня его разыскивала полиция, того льва или тигра, зверя, одним словом, вызвали вертолеты и антитеррористическую бригаду, помните? Потратили на это полмиллиона, но его не нашли.

— Может, он сюда перебрался?

— Говорят, убивал одним ударом лапы.

— Головы отгрызал.

— Страхозверь, — сказала я.

На мгновение воцарилась тишина. Даже оба Глухари уставились на меня взглядами.

— Что такое Страхозверь? — обеспокоенно спросила Мерифифа.

— Это как раз и есть такой таинственный зверь, которого нельзя поймать. Животное-мститель.

Теперь все заговорили одновременно. Я заметила, что Матога начал нервничать. Потирал ладони, будто собирался вот-вот встать и задушить первого попавшегося, кто попадется ему под руку. Было понятно, что собрание закончилось и никто не может призвать собравшихся к порядку. Я чувствовала себя немного виноватой, что вообще вспомнила об этом Страхозвере, и что делать, я провела своеобразную информационную кампанию.

Нет, люди в нашей стране не имеют склонности объединяться и образовывать общество, даже под флагом боровика. Мы страна невротических индивидуалистов, каждый из которых, только оказавшись среди других, начинает всех поучать, критиковать, оскорблять и демонстрировать свое несомненное превосходство.

Думаю, в Чехии все совсем по-другому. Там люди умеют спокойно обсуждать проблемы и никто ни с кем не спорит. Даже если бы они хотели, то не смогли бы, потому что их речь не годится для ссоры.

Еще за две недели до планируемого бала грибников я пришла к Благой Вести, и мы вместе просматривали тонны одежды в подсобке, отыскивая маскарадные костюмы. К сожалению, выбор для взрослых не впечатлял. Преобладали детские вещи, и здесь было чему радоваться; ребенок мог стать кем угодно — Жабой, Зорро, Бэтменом, Тигром. Однако нам удалось найти вполне приличную волчью маску. Остальные доработали сами, и я решила стать Волком. Костюм сидел, как на меня сшитый, и состоял из мехового комбинезона с лапами из вывернутых перчаток и маски. Я могла свободно выглядывать из волчьей пасти.

К сожалению, хуже было с Матогой. Нам не удалось ничего найти на мужчину такого роста. Все было маловато. Наконец у Благой Вести возникла простая, но гениальная идея. Если у нас уже есть Волк… Оставалось только убедить в этом Матогу.

В день бала, с самого утра, после ночной грозы, оценивая потери, нанесенные ливнем моему подопытному горошку, я увидела на дороге машину лесника и махнула ему, чтобы он остановился. Это был приятный молодой человек, которого я мысленно называла Волчье Око, потому что даю руку на отсечение, с его зрачками было что-то не так — они всегда казались мне удлиненными и какими-то беспокойными.

Он тоже приехал из-за грозы и подсчитывал сломанные высокие ели.

— Вы знаете о Плоскотелке Кровоцветной? — спросила я у него, перейдя после благонравных поздравлений к сути дела.

— Знаю, — сказал он. — Да, в общем.

— А вам известно, что она откладывает яйца в стволах деревьев?

— К сожалению, известно. — Я заметила, что он пытается понять, куда это я клоню. — Таким образом она уничтожает полноценные деревья. Но к чему это вы ведете?

Я коротко осветила ему проблему. Рассказала почти то же, о чем говорил мне Борос. Однако встретив взгляд Волчьего Ока, я поняла, что он принял меня за ненормальную. Он снисходительно улыбнулся и обратился, как к ребенку:

— Пани Душенька…

— Душейко, — поправила я.

— Вы очень добрая женщина. Обо всем так переживаете. Но вы не думаете, что следует прекратить вырубку деревьев из-за Плоскотелки в стволах? У вас найдется что-нибудь холодное попить?

Из меня вдруг вышла вся энергия. Он не воспринимал меня всерьез. Если бы я была Боросом или Черным Пальто, тогда бы он, возможно, выслушал, пытался что-то доказать, спорил. Но я была для него старой женщиной, полностью помешанной, живущей на отшибе. Ненужной и неважной. Хотя нельзя сказать, что он плохо ко мне относился. Я даже чувствовала его симпатию.

Я заковыляла домой, а он за мной. Уселся на террасе и выпил пол-литра компота. Глядя, как он пьет, я подумала, что могла бы к этому компоту выжать ему сок из ландыша или сыпануть снотворный порошок, который мне выписал Али. И если бы он заснул, то закрыла бы его в котельной и там подержала некоторое время на хлебе и воде. Или наоборот, откармливала бы и ежедневно проверяла толщину пальца, годится ли он уже для жаркого. Вот бы он научился послушанию.

— Нет больше нетронутой природы, — разглагольствовал парень, и тогда я поняла, кто он на самом деле, этот лесник: чиновник. — Уже поздно. Природные механизмы нарушены, надо все контролировать, чтобы не произошло никакой катастрофы.

— Нам грозит катастрофа из-за Плоскотелки?

— Видимо, нет. Нам нужно дерево для лестниц, полов, мебели, бумаги. Как вы это себе представляете? Что мы будем ходить по лесу на цыпочках, потому что там размножается Плоскотелка Кровоцветная? Надо поотстреливать лис, потому что если этого не сделать, их популяция возрастет настолько, что это будет угрожать другим видам. Несколько лет назад зайцев было так много, что они уничтожали посевы…

— Можно было бы разбрасывать им контрацептивные средства, чтобы Животные больше не размножались, а не убивать.

— Э-э-э, знаете, сколько это стоит, и не эффективно оно. Один мало съест, другой много. Нужно следить за каким-то порядком, если уж природного нет.

— Лисы…, - начала было я, вспомнив почтенного Консула, который путешествовал в Чехию и обратно.

— Вот-вот, — перебил он меня. — Вы можете себе представить, какую угрозу несут, например, такие лисы, выпущенные на волю? К счастью, часть из них уже переловили и отвезли на другую ферму.

— Нет, — застонала я. Мне трудно было смириться с этой мыслью, но я утешила себя, что они, по крайней мере, побыли немного свободными.

— Эти лисы больше не могли жить на свободе, пани Душейко. Погибли бы. Охотиться не умели, у них изменилось пищеварение, мышцы ослабли. Что им с их великолепного меха в лесу?

Он посмотрел на меня, и я заметила, что его радужка имеет очень неоднородную пигментацию. Зрачки были абсолютно нормальные, круглые, как у каждого из нас.

— Не стоит так переживать. Не переживайте за судьбу всего мира. Все будет хорошо, — он вскочил со стула. — Ну, за работу. Будем свозить эти ели. Может, вы хотите купить немного дров на зиму? Такая возможность.

Я не захотела. Когда он уехал, я болезненно почувствовала тяжесть собственного тела, и действительно не имела никакого желания идти на какой-то бал, тем более у скучных грибников. Люди, которые целыми днями бродят по лесу в поисках грибов, должны быть невероятно неинтересными.

За мной приехали с самого утра и сказали, что должны составить признание. Я ответила, что постараюсь заехать к ним на этой неделе.

— Вы нас не поняли, — ответил молодой полицейский, тот самый, что когда-то работал с Комендантом. После его смерти молодого повысили, и теперь он был начальником участка в городе. — Вы поедете с нами сейчас, в Клодзк.

Сказал это таким тоном, что я не возражала. Только заперла дом и на всякий случай взяла с собой зубную щетку и мои таблетки. Еще чего доброго со мной там произойдет Приступ.

Поскольку две недели лили дожди и все залило, пришлось ехать длинной дорогой, асфальтовой, которая была безопаснее. Когда мы съезжали с Плоскогорья в котловину, я увидела стадо Косуль; они стояли и без страха смотрели на полицейский «газик». Я с радостью поняла, что я их не знаю, это было какое-то новое стадо, которое пришло, видимо, из Чехии на нашу сочную зеленую долину. Полицейских Косули не заинтересовали. Мужчины не разговаривали ни со мной, ни между собой.

Мне дали чашку «Нескафе» с ненастоящими сливками, и допрос начался.

— Вы должны были отвезти Председателя домой? Это правда? Расскажите нам, пожалуйста, подробно, по минутам, что именно вы видели?

И еще множество подобных вопросов.

Мне нечего было особо рассказывать, но я старалась точно передавать детали. Сказала, что решила подождать Председателя на улице, потому что в клубе был страшный шум. Никто больше не считался с буферной зоной, и все курили в помещении, что плохо на меня влияло. Поэтому я села на ступеньках и засмотрелась на небо.

Там после дождя появился Сириус, поднялось дышло Большого Воза… Я подумала о том, что звезды нас видят. А если так, то что они о нас думают? Неужели знают наше будущее, неужели нам сочувствуют? Может, тому, что мы торчим в нашей действительности, без всякой возможности движения? Но я также подумала, что, несмотря на все, несмотря на нашу хрупкость и невежество, мы имеем над звездами огромное преимущество — на нас работает время, давая редкую возможность превратить страдания и боль этого мира в счастье и покой. Это звезды, заключенные в собственной силе, не могут с этим ничего поделать. Они только проектируют сети, снуют на космических станках основы, которую мы должны заполнить собственным узором. И тогда мне пришла в голову интересная Гипотеза. Может, звезды видят нас так же, как мы, например, видим своих Собак — осознавая больше, чем они, мы в определенные моменты лучше знаем, что для них будет хорошо; водим их на поводке, чтобы они не потерялись, стерилизуем, чтобы беспорядочно не размножались, возим к ветеринару, чтобы лечить. Они не понимают, что это, зачем, с какой целью. Но покоряются нам. Так может, мы тоже должны покориться влиятельным звездам, но одновременно пробудить нашу человеческую уязвимость. — Вот о чем я думала, сидя на ступеньках под крышей. А когда увидела, что большинство людей выходит, и пешком или машинами направляется домой, то вошла внутрь, чтобы напомнить Председателю, что отвезу его домой.

Но его там не было. Я проверила туалеты и обошла клуб вокруг. Расспрашивала всех этих подвыпивших грибников, куда он делся, но никто не смог мне ничего толком объяснить. Часть еще напевала «Соколов», другие допивали пиво на улице, не заботясь о запрете. Поэтому я подумала, что кто-то забрал его раньше, а я этого не заметила. И сейчас я тоже убеждена, что именно так оно и было. Что могло произойти плохого? Даже если он где-то заснул в лопухах, пьяный, то Ночь теплая, ничего ему не грозит. Я не заподозрила дурного, поэтому взяла Самурая и мы вернулись домой.

— Кто такой Самурай? — спросил полицейский.

— Друг, — ответила я, потому что так оно и было.

— Фамилия?

— Самурай Сузуки.

Он смутился, а второй улыбнулся в усы.

— Скажите нам, пожалуйста, пани Душенька…

— Душейко, — поправила я.

— …Душейко. У вас есть какие-то подозрения, кто мог иметь мотивы причинить зло Председателю?

Я удивилась.

— Вы не читаете моих писем. А я там все объяснила.

Они переглянулись.

— Нет, мы серьезно спрашиваем.

— А я серьезно и отвечаю. Я вам писала. В конце концов, до сих пор не получила ответа. Некрасиво не отвечать на письма. В статье 171, пункт 1, сказано, что допрашиваемому следует дать возможность свободно высказываться в пределах определенного дела, и только потом можно задавать вопросы с целью дополнения, выяснения или проверки сказанного.

— Вы правы, — сказал первый.

— Это правда, что он был весь облеплен Жуками? — спросила я.

— Мы не можем ответить на этот вопрос. Это тайна следствия.

— А как он умер?

— Здесь мы спрашиваем, а не вы нас, — сказал первый, а второй сказал:

— Свидетели видели, как вы разговаривали с Председателем во время вечеринки, стоя на ступеньках.

— Действительно, я говорила, что заберу его домой, так просила его жена. Но он, кажется, не очень мог сосредоточиться на том, что я говорила. Я подумала, что лучше я просто подожду, пока бал не закончится, и он будет готовиться уйти.

— Вы знали Коменданта?

— Видимо, да. Вам это хорошо известно, — сказала я молодому. — Зачем спрашивать, если знаете. Времени не жалко?

— А Ансельма Нутряка?

— Так его звали Ансельм? Я бы никогда не подумала. Как-то я встретила его здесь, на мостике. Он был со своей подругой. Это давно было, года три назад. Мы немного поболтали.

— Про что?

— Да, ничего особенного, уже не помню. С нами была его знакомая, она все подтвердит.

Я знала, что Полиция любит, чтобы все имело подтверждение.

— Это правда, что вы вели себя агрессивно во время охоты здесь неподалеку?

— Я бы сказала, что вела себя гневно, а не агрессивно. Это большая разница. Я высказывала свой гнев из-за того, что убивают Животных.

— Вы угрожали охотникам?

— Иногда Гнев приносит на язык разные слова, но потом человек не очень это помнит.

— Есть свидетели, которые утверждают, что вы кричали, цитирую, — тут он заглянул в разложенных бумаг: «Убью вас, вы (нецензурное слово), вас постигнет наказание за эти преступления. Стыда у вас нет, ничего не боитесь. Я вам башку откручу».

Он прочитал это безразлично, и меня это рассмешило.

— Почему вы улыбаетесь? — обиженным тоном спросил другой.

— Потому что мне кажется смешным, что я могла говорить такие вещи. Я человек спокойный. Может, ваш свидетель преувеличивает?

— Вы не возражаете, что вас вызвали на коллегию из-за того, что вы опрокинули и уничтожили амвон?

— Нет, я не собираюсь отрицать. Я оплатила штраф. У меня есть на это соответствующие документы.

— А на что нет документов? — спросил один из них, как ему показалось, коварно, но я ответила мудро:

— Много на что. И в моей, и в вашей жизни. Всего не передашь словами, и тем более официальными документами.

— Зачем вы это сделали?

Я посмотрела на него, словно он с луны упал.

— Зачем вы спрашиваете о том, что и сами хорошо знаете?

— Отвечайте на вопросы. Это должно быть записано в протоколе.

Я уже вполне расслабилась.

— Да. Ну что же, скажу еще раз: чтобы из них не стреляли по Животным.

— Откуда вам так хорошо известны определенные детали преступления?

— Какие?

— Например те, что касались пана Председателя. Откуда вы знали, что этот жук — это Плоскотелка Кровоцветная? Вы сказали об этом Писательнице.

— О, я такое сказала? Это распространенный здесь жук.

— Так откуда? От этого энто… занимающегося насекомыми, который жил у вас весной?

— Возможно. Но прежде всего, из гороскопов, я вам объясняла. В гороскопе есть все. Любая маленькая деталь. Даже то, как вы себя сейчас чувствуете, какой ваш любимый цвет белья. Надо только уметь все это прочитать. У Председателя были крайне плохие аспекты в третьем доме, а это дом небольших Животных. И насекомых тоже.

Полицейские не удержались и многозначительно переглянулись, как по мне, это было невежливо. На работе их ничто не должно удивлять.

Я уверенно продолжала, потому что поняла, что это двое недотеп:

— Я много лет занимаюсь Астрологией и имею большой опыт. Все со всем сочетается, все мы находимся в сети различных зависимостей. Вас бы имели этого учить в полицейских школах. Это солидная, давняя традиция. Еще со времен Сведенборга.

— Кого? — хором спросили они.

— Сведенборга, шведа.

Я заметила, что один из них записал себе эту фамилию.

Моя Венера повреждена или в изгнании, так говорят о Планете, которая находится не в том знаке, в котором должна быть. К тому же, в плохом аспекте к ней остается Плутон, который руководит моим Асцендентом. Это привело к тому, что у меня, по моему мнению, возник синдром Ленивой Венеры. Именно так я назвала эту зависимость. В этом случае мы имеем дело с человеком, который от судьбы получил немало, но практически не использовал своих возможностей. Такой Человек разумный и сметливый, однако не предпринимает усилий к учебе, используя ум скорее для игры в карты или раскладывания пасьянсов. Тело имеет хорошее, но разрушает его, не заботясь о себе, отравляя плохими привычками, пренебрегая советами врачей и стоматологов.

Такая Венера — причудливый вид лени. Возможности в жизни тебя обходят, потому что ты проспал, или не хотел пойти, или опоздал, или недосмотрел. Это склонность к сибаритству, жизнь как в дремоте, растрата себя на мелкие радости, нелюбовь к усилиям и полное отсутствие состязательности. Поздние утра, непрочитанные письма, отложенные на потом дела, заброшенные планы. Пренебрежение к любой власти и подчинению, молчаливое, ленивое хождение собственными путями. Можно сказать, что от таких людей нет никакой пользы. Возможно, если бы я постаралась, то в сентябре вернулась бы в школу, но я не могла себя пересилить, заставить. Обидно было, что дети пропустили месяц обучения. Но что было делать? У меня все болело.

Только в октябре я смогла выйти на работу. Мне стало лучше настолько, что я организовала два раза в неделю английский кружок, где наверстывала с учениками упущенное. Но оказалось, что мы не можем нормально работать. В октябре начали массово забирать детей с моих уроков, потому что по полной шла подготовка к открытию и освящению вновь построенной часовни. Она должна была получить имя святого Губерта в день его праздника, в ноябре. Я не хотела отпускать детей. Мне казалось, что будет лучше, если они будут знать больше английских слов, чем изучать наизусть жития святых. Однако вмешалась молодая директриса.

— Вы преувеличиваете. Существуют определенные приоритеты, — сказала она таким тоном, словно сама не верила в то, что говорит.

Я считаю, что слово «приоритет» такое же отвратительное, как «суицид» или «криминалитет», но мне действительно не хотелось спорить о словах или освобождении детей от английского.

— Вы, конечно, придете на освящение часовни, правда?

— Я не католичка.

— Ничего страшного. Все мы католики через культуру, нравится нам это или нет. Поэтому прошу вас прийти.

Я не была готова к такому, поэтому замолчала. Материал наверстывала с детьми на послеобеденных занятиях кружка.

На фотографии все было прекрасно видно. Лучшее доказательство Преступления, который только можно себе представить.

На ней стояли мужчины в мундирах, в ряд, а перед ними на траве лежали аккуратно сложенные трупы Животных — Зайцы, друг к другу, два Кабана, один больше, другой меньше, Косули и еще куча Фазанов и Уток, Чирянок, маленьких, будто точки, словно эти тела Животных были обращенным ко мне предложением, а Птицы составляли три точки — все это никогда не закончится.

Но то, что я увидела в уголке этого фото, привело к тому, что я чуть не упала, у меня потемнело в глазах. Ты, Матога, этого не заметил, потому что был занят трупом Большой Ступни и все время что-то говорил, тогда как я чуть не потеряла сознание. Кто бы не узнал белой шерсти и черных пятен? В углу фотографии лежали трое мертвых Собак, сложенные аккуратно, как охотничьи трофеи. Одного из них я не знала. Двое других — это были мои Девочки.

Мужчины гордо демонстрировали мундиры. Улыбаясь, смотрели в объектив. Их было легко узнать. В центре стоял Комендант, а рядом с ним — Председатель. Сбоку был Нутряк, одетый, как коммандос, а у него ксендз Шелест в колоратке. И директор больницы, и начальник пожарной охраны, и владелец автозаправки. Отцы семейств, образцовые граждане. За этим строем лучших, немного поодаль стояли загонщики и помощники; эти уже в объектив не смотрели. Большая Ступня вполоборота, как будто спохватился и в последний момент подбежал, чтобы попасть в кадр, и некоторые из усачей с охапками хвороста, потому что готовился большой охотничий костер. Если бы не эти трупы у ног, можно было подумать, что эти люди отмечают какое-то знаменательное событие, такой у них был довольный вид. Котлы с бигусом, насаженные на вертела колбасы и шашлыки, бутылки водки, которые охлаждались в ведрах. Мужской запах выделанной кожи, смазанных ружей, алкоголя и пота. Властные движения, признаки превосходства.

Я точно запомнила каждую деталь, с первого взгляда. Не надо было больше ничего разглядывать.

Неудивительно, что прежде всего я почувствовала облегчение. Наконец узнала, что случилось с Девочками. Ведь я искала их до самого Рождества, пока совсем не потеряла надежду. Ездила в приюты, расспрашивала людей; расклеила вместе с учениками объявление: «Исчезли суки пани Душейко, может, вы их видели?». Исчезли две Собаки, как в воду канули. След простыл. Никто не видел — а как же можно было видеть, если они были мертвы? Теперь я догадалась, куда делись их тела. Кто-то мне говорил, что Нутряк всегда забирает останки после охоты на свою ферму, кормит ими Лис.

Большая Ступня изначально знал все, и его, видимо, смешило мое волнение. Он видел мое отчаяние, как я их звала, как ходила аж по ту сторону границы. И ничего не сказал.

В тот злополучный вечер этот браконьер приготовил себе убитую косулю. По правде говоря, я никогда не понимала разницы между словами «браконьер» и «охотник». И тот, и другой убивают. Первый тайком и незаконно; второй — открыто и в соответствии с законом. Он просто подавился костью. Его постигла заслуженная Кара. Я не могла об этом не думать — что это Кара. Его наказали Косули, за то, что он безжалостно их убивал. И подавился их телом. Их кости застряли у него в горле. Почему охотники не реагировали на браконьерство Большой Ступни? Не знаю. Думаю, он много знал обо всем, что происходило после охоты, когда охотники как раз, как убеждал нас ксендз Шелест, обсуждали этические проблемы.

Итак, когда ты, Свентопелк, искал покрытие для своего мобильного, я наткнулась на это фото. И голову Косули тоже забрала, чтобы похоронить останки на кладбище.

Вернувшись домой на рассвете, после этой ужасной Ночи переодевания Большой Ступни, я уже знала, что стану делать. Об этом рассказали Косули, которых мы видели у дома. Они меня выбрали среди других — может, потому, что я не употребляю мяса, и они это чувствуют — чтобы я действовала от их имени. Они появились в этом месте, как тот Губертов Олень — чтобы втайне от всех превратить меня в справедливую карающую десницу. Защитницу не только Косуль, но и других Животных. Они же не имеют голосов в парламентах. Даже Орудие мне дали, очень мудрое. Никто и не догадался.

Я выслеживала Коменданта несколько дней, и мне это доставляло удовольствие. Наблюдала за его жизнью. Интересной она не была. Например, я выяснила, что он посещал подпольный бордель Нутряка. И пил только «Абсолют».

В тот день, как обычно, я ждала его на дороге, когда он будет возвращаться с работы. Ехала за ним на машине, и он меня, как всегда, не заметил. Никто не обращает внимания, везде бродят старые женщины с сетками.

Пришлось долго ждать перед домом Нутряка, пока он выйдет, но лил дождь, дул ветер, и я замерзла и вернулась домой. И я знала, что он будет ехать через Перевал, окольными путями, потому что они точно пьянствовали. Я и понятия не имела, что сделаю. Хотела с ним поговорить, встретиться лицом к лицу — предъявить ему свои условия, а не наоборот, как тогда, в отделении, где я была обычной просительницей, надоедливой и взбалмошной, которая ничего не может сделать, жалкая и смешная.

Может, я собиралась его напугать. Надела желтый дождевик и напоминала огромного гнома. Перед домом заметила, что полиэтиленовая сумка, в которой я принесла голову Косули, и которую затем повесила на сливу, наполнилась водой и замерзла. Я сняла ее с ветки и забрала с собой. Не знаю, как я собиралась ею воспользоваться. О таких вещах не думаешь даже тогда, когда они уже происходят. Я знала, что в этот вечер должен приехать Дизь, поэтому не могла ждать Коменданта слишком долго. Но только дошла до Перевала, подъехало его авто, и я подумала, что это Знак. Вышла на дорогу и замахала руками. Конечно, он испугался. Я сняла капюшон, чтобы открыть лицо. Комендант был в ярости.

— Что вам снова надо? — крикнул он мне, выглянув в окошко.

— Хочу вам кое-что показать, — ответила я.

Я и сама не знала, что сделаю. Он немного поколебался, но был изрядно навеселе, ему хотелось приключений. Вышел из машины и, покачиваясь, немного прошел за мной.

— Что ты мне хочешь показать? — спросил он, перейдя на «ты».

— Одну вещь, которая касается смерти Большой Ступни, — ответила я первое, что пришло мне в голову.

— Большой Ступни? — подозрительно спросил он, а потом вдруг понял и зло рассмеялся. — Да, ступни у него действительно были огромные.

Он заинтересовался и сделал за мной несколько шагов в сторону кустов и колодца.

— Почему ты не сказал мне, что застрелил моих Собак? — спросила я, резко повернувшись к нему.

— Что ты хочешь мне показать? — разозлился он, стараясь говорить свысока. Он здесь задавать вопросы.

Я прицелилась в него указательным пальцем, как дулом пистолета, и толкнула его в живот.

— Ты застрелил моих Собак?

Он засмеялся и сразу стал держаться свободнее.

— О чем идет речь? Знаешь такое, о чем мне не известно?

— Да, — сказала я. — Ответь на мой вопрос.

— Это не я стрелял. Может, Нутряк, может, ксендз.

— Священник? Ксендз охотится? — Я даже онемела.

— А чего ему не охотиться? Он капеллан. Охотится, еще как.

У него было опухшее лицо, и он все время поправлял ремень брюк. Мне и в голову не пришло, что у него там деньги.

— Отвернись, бабка, отлить хочется, — вдруг сказал он.

Наверное, Дизь заехал утром, когда я еще спала, наглотавшись своих таблеток. Разве после такого можно было заснуть без снотворного? И я не услышала, как он стучал. Мне и не хотелось ничего слышать. Почему он не остался дольше, не постучал в окно? Без сомнения, Дизь хотел сообщить что-то важное. Спешил.

Я растерянно стояла на крыльце, но заметила только на коврике под дверью томик Блейка, тот самый, что мы купили в Чехии. Зачем Дизь оставил его здесь? Что хотел мне сказать? Я открыла книгу и начала листать, но из нее не выпала ни одна записка, не было видно ни одного сообщения.

День был темный и мокрый. Я с трудом волокла ноги. Поплелась заварить себе крепкого чая, и только тогда увидела, что одна страница в книге заложена травинкой.

Я прочитала то, над чем мы до сих пор не работали, отрывок из письма Блейка Ричарду Филипсу, слегка выделенный карандашом (Дизь ужасно не любил делать пометок в книгах):