Зачем по прошествии 90 лет вспоминать эти ужасные события? Зачем ворошить прошлое, воскрешать в памяти изуверские, варварские сцены убийств, зачем читать описания нечеловеческих страданий, разглядывать леденящие душу фотографии? Надо ли бередить эти старые раны? Не лучше ли предать забвению печальные события почти вековой давности? И, самое главное, не должны ли армяне как христианский народ до конца простить боль потерь и пережитых страданий? Ведь тот, кто исповедует Христа, должен прощать причиненное ему зло, стереть из своего сознания и, главное, из сердца даже память о нем...

Тот, кто называет себя христианином, стремится уподобиться Христу. А Христос сказал о Себе, что «пришел не судить мир, но спасти мир» (Ин 12,47); к этому же Он призывает Своих последователей, которым заповедовал: «Не судите, да не судимы будете» (Мф 7,1). Однако во время всей Своей земной жизни Иисус Христос не только прощал грешников, но сурово обличал их грехи; Он предвозвестил пришествие Святого Духа, который «обличит мир о грехе» (Ин 16,8).

Так же следует поступать и христианину: прощая обиды и не осуждая ошибающихся, он в то же время должен недвусмысленно указывать на ошибки — свои и чужие; он призван любить грешника, но ненавидеть сам грех. Убеждать в наличии греха — не то же самое, что судить.

Осознание своих грехов и признание их перед Богом и ближним и есть покаяние, которого Спаситель ждет от каждого человека. Поэтому выявляя и обличая грехи, Церковь создает условия для покаяния и спасения или, говоря словами апостола Павла, для «оправдания». Следовательно, христианин — более даже, чем любой другой человек — призван давать точную оценку происходящим событиям; правильно судить историю — такова его великая ответственность перед Богом и перед людьми. Вот почему и он, как Христос, становится «предметом пререканий».

Осуждение страшных событий геноцида армян — это первый шаг к справедливому к ним отношению мирового сообщества; признание Турцией правдивости этих страшных событий есть начало «оправдания», то есть искупления и освобождения Турции от тяжкого гнета совершенных в прошлом злодеяний.

...Правильно, справедливость, правдивость, оправдание — однокоренные слова. Русское слово «правда» включает в себя все эти понятия. Удивительно, что даже римляне, создатели основ современного права, не ассоциировали в своем представлении jus (право) и veritas (правда). А между тем права без правды не бывает, не может быть правовым государство, которое не уважает историческую правду.

Сегодня Турция всеми силами рвется в объединенную Европу. Автор этих строк — западноевропеец, который с большой симпатией и надеждой смотрит на эти устремления. Но Европа строится вокруг определенных ценностей, она основывается на правде. Страны Европейского Союза официально признали свои политические ошибки прошлого и их чудовищные последствия: Германия осудила нацизм, Италия — фашизм. А если моей второй родине, новой России, до сих пор так мучительно и трудно удается продвигаться по пути демократии и свободы, — может быть, оттого, что она не до конца признала, оценила и осудила свое недавнее прошлое. Ведь только правдой из пепла тоталитаризма можно построить демократию, только правда позволяет отличать христианство от инквизиции, ислам от современного терроризма...

В начале правления Абдул-Гамида II, в 1877-1878 годах, на двух фронтах, на Балканах и в Армении, идет русско-турецкая война. По ее итогам фактическую независимость обретут Болгария, Румыния и Сербия. Перед лицом этого распада империи Абдул-Гамид решает сделать крайний, шовинистический национализм государственной идеологией и построить стратегию своего правления на запугивании и истреблении этнических меньшинств.

В периоды заката почти всех многонациональных империй в истории человечества их существование продлевалось правителями на небольшой срок с помощью одной и той же уловки — среди населения пропагандировался националистический фанатизм и разжигалась этническая нетерпимость. В случае с Османской империей чередование правителей в последние четыре десятилетия ее существования не изменит этой константы: экстремистский национализм и террор, как мы увидим, будут общим знаменателем политики Абдул-Гамида II, его злейших врагов — младотурок, низложивших этого султана, и кемалистов, которые, в свою очередь, сменят младотурок.

Политический курс Абдул-Гамида имел горестные последствия для армянского населения империи. Уже в первые годы его власти добровольческие и нерегулярные войска, главным образом курдские, при поддержке частей османской армии вырезали большое число армян в областях Баязет, Диадин и Алашкерт: в одном только городе Баязет их было убито 2 400. Так начался геноцид армян. Армянское население Османской империи издавна периодически подвергалось насилию, ущемлению прав и всевозможным притеснениям, объектом которых иногда оказывалось весьма большое количество людей. Но именно с приходом к власти Абдул-Гамида II в 1876 году действия турецких властей по отношению к армянским подданным стали все более явно походить на стремление уничтожить эту этническую общину.

Поистине невообразимы были в те годы зверства турок и их наемников-головорезов, чинимые против армянского населения. В произведении Владимира Соловьева Три разговора русский генерал рассказывает своим собеседникам о бесчеловечных зверствах башибузуков — солдат нерегулярной турецкой кавалерии, с которыми он столкнулся в войне 1877-1878 годов, находясь в войсках Лорис-Меликова: «Смотрю, казаки подъехали и остановились как вкопанные [...] Огромный обоз с беглыми армянами не успел спастись, тут они его захватили и хозяйничали. Под телегами огонь развели, а армян, того головой, того спиной или животом привязавши к телеге, на огонь свесили и потихоньку поджаривали. Женщины с отрезанными грудями, животы вспороты. [...] Только одно вот и теперь у меня в глазах стоит. Женщина навзничь на земле за шею и плечи к тележной оси привязана, чтобы не могла головы повернуть, — лежит не обожженная и не ободранная, а только с искривленным лицом — явно от ужаса померла, — а перед нею высокий шест в землю вбит, и на нем младенец голый привязан — ее сын, наверное, — весь почерневший и с выкатившимися глазами, а подле и решетка с потухшими углями валяется». Генерал признается, что наиболее «полное нравственное удовлетворение и даже в некотором роде экстаз» он пережил именно тогда, когда, настигнув башибузуков в соседней деревне, истребил их несколько тысяч...

На армянском фронте русские войска под командованием Лорис-Меликова в результате тяжелых боев, происходивших с 20 сентября/2 октября по 3/15 октября 1877 года на Аладжинских высотах, к востоку от города Карса, нанесли серьезное поражение сильной армии Гази-Мухтара-паши и взяли в осаду Карс.

После войны к России отходят лишь земли Карсская (с развалинами города Ани) и Ардаганская, которые образуют Карсскую область в Российской империи. Обеспокоенные всплесками насилия со стороны турок, российские армяне оказывают сильнейшее давление на власти для того, чтобы в договор о мире были включены положения, предусматривающие проведение в Османской империи реформ, которые бы гарантировали права армян. Армянский Константинопольский патриарх Нерсес Варжапетян обращается к российскому императору Александру II, умоляя его предпринять действия по защите западных армян. В результате по окончании конфликта Россия пытается настоять именно на таких условиях мира, предлагая ввести «самоуправление» для турецкой Армении и закрепить его указом еще до отвода царских войск с османских территорий. Однако, несмотря на это, в окончательном тексте 16-й статьи договора, подписанного двумя сторонами в Сан-Стефано, под Константинополем, 3 марта 1878 года, говорится лишь в общем о «реформах и улучшениях», исполнение которых должно проверяться представителями царя.

Впрочем, через три с небольшим месяца и эти слабые гарантии стали еще более эфемерными из-за того, что в дело вмешались Великобритания, традиционно дружественная туркам, и Австро-Венгрия, которые потребовали пересмотра Сан-Стефанских соглашений.

Армин Вегнер — грузчик в порту. Марсель, 1913 г.

Армин Теофил Вегнер родился в Вуппертале (Вестфалия) 16 октября 1886 года и умер в Риме 17 мая 1978 года.

Доктор юридических наук, писатель и поэт Вегнер был глубоко потрясен трагедией армянского народа, очевидцем которой он стал в османской Турции. Немалую часть своей жизни он посвятил борьбе за права человека, а свое литературное и поэтическое творчество — поискам истины о самом себе и о людях.

Семья и полученное воспитание

Отец Армина Т. Вегнера, Густав Вегнер, происходил из семьи с суровыми прусскими традициями, тогда как мать, Мари Вегнер, урожденная Витт, участвовала в феминистских и пацифистских движениях конца века.

В своих автобиографических сочинениях Армин Т. Вегнер упоминает три эпизода, наложившие неизгладимую печать на его жизнь. Прочитанное ему отцом описание массового избиения армян в Турции в 1895-1896 годах; дружба со школьным товарищем, евреем, с которым его связывало присущее обоим сознание своего отличия от других; и, наконец, героический поступок, который он совершил, бросившись в Рейн, чтобы спасти тонущую девочку.

В годы формирования личности определились особенности его нравственного кодекса: тяга к независимости как проявление протеста против авторитарности отца, общественная деятельность с целью служения людям и гражданское мужество.

В этом свете следует смотреть на ранние попытки Вегнера начать работать (с 1903 по 1909 год он временно прекратил учебу и занялся крестьянским трудом), на его скитания по Европе (в 1913 году он работал грузчиком в марсельском порту), и на посещение литературных кафе, общение с либералами и левыми диссидентами. Получив аттестат зрелости, он начал изучать юриспруденцию и политологию в Цюрихе, Париже, Берлине и Бреслау где в 1914 году получил диплом о высшем образовании, написав научный труд на тему Забастовка в уголовном праве.

Военный опыт и Ближний Восток: трагедия армянского народа

Когда разразилась Первая мировая война, Вегнер добровольно поступил на военную службу санитаром. Зимой 1914-1915 годов он служил в Польше и был награжден Железным Крестом. В апреле 1915 года, после заключения военного союза Германии с Турцией, его направили на Ближний Восток как члена немецкой медицинской службы. В июле-августе он использовал время отпусков для того, чтобы тщательно проверять доходящие до него из разных источников слухи об истреблении армян. Осенью того же года младший лейтенант Вегнер пересек Малую Азию в составе эскорта фельдмаршала фон дер Гольца, командующего 6-й османской армией в Турции.

Письма, написанные Вегнером родным и знакомым в 1915 и 1916 годах, представляют собой исполненный горечи дневник о «дороге без возврата», по которой шел армянский народ. По этим письмам можно проследить этапы продвижения Вегнера по Ближнему Востоку: Константинополь, Рас-Ул-Айн, Моссул, Багдад, Вавилон, Раким Паша, Каликие, Абу Чаррера, Абу Кемаль, Дейр-эл-Зор, Ракка, Мескене, Алеппо, Кония и снова Константинополь.

Обходя строжайшие распоряжения турецких и немецких властей, запрещающие распространение какой-либо информации о происходящем и пересылку корреспонденции и фотографий, офицер Вегнер собирал записи, документы и письма, делал сотни снимков в лагерях для ссыльных армян. Через консульства и посольства других стран ему удалось отправить часть материала в Германию и Соединенные Штаты.

После обнаружения тайных путей, по которым Вегнер передавал свою корреспонденцию, он был арестован немцами по требованию турецкого командования. Письмо, написанное матери в мае 1916 года, в котором он резко критиковал Германию за союз с турками, было перехвачено немецкой цензурой, после чего его направили на службу в холерные бараки: «Армин Т. Вегнер должен быть использован таким образом, чтобы у него пропало всякое желание бродить по Багдаду».

Тяжело заболев, Вегнер в октябре 1916 года уехал из Багдада в Константинополь. Он увез с собой спрятанные в поясе фотопластинки, отснятые им и другими немецкими офицерами, со сценами уничтожения армян, которые он вынужден был наблюдать будучи не в силах что-либо изменить. В декабре того же года его отозвали в Германию.

Гражданская и литературная деятельность

Во время проведенного на родине отпуска, и особенно после окончательного возвращения в Германию, Вегнер несколько раз встречался с пастором Иоганном Лепсиусом, основателем «Deutsche Orient Mission» (Немецкой миссии на Востоке), которому передал большой фотографический материал. С целью распространения сведений об армянской трагедии он вступил в контакт с Вальтером Ратенау, будущим министром иностранных дел Веймарской Республики, с издателем Гельмутом Герлахом, а также с инакомыслящими журналистами.

С 1918 по 1921 год Вегнер участвовал в пацифистских и антимилитаристских движениях, одновременно продолжая заниматься литературным и поэтическим творчеством. В январе 1919 года в Берлине вышло первое издание сборника писем из Турции, озаглавленное «Дорога без возврата. Мученичество в письмах» (Der Weg оhте Heimkehr. Ein Martyrium in Briefen). Это было полное драматизма свидетельство о геноциде армян и о его собственном трагическом опыте жизни на Ближнем Востоке.

Афиша с программой вечера поэзии А.Вегнера. Стихи читает автор. 3 октября 1920 г.

Сборник статей о Вегнере-поэте. На обложке — портрет поэта, выполненный Э.Орликом. 1920 г.

Входной билет на конференцию А.Вегнера. Цюрих, 16 мая 1923 г.

23 февраля 1919 года в атмосфере надежды, возникшей в связи с политической позицией, занятой американским президентом, защитником прав народов, в берлинской газете «Berliner Tageblatt» было напечатано Открытое письмо к Президенту Соединенных Штатов Byдро Вильсону, которое представляет собой один из наиболее важных опубликованных документов, касающихся армянского вопроса. Однако призыв Армина Т. Вегнера к созданию независимого армянского государства не привел ни к каким результатам.

В 1920 году А. Вегнер женился на еврейской писательнице Лоле Ландау, и в 1923 году у них родилась дочь Сибилла.

В 1921 году в Берлине состоялся судебный процесс над Согомоном Тейлиряном, армянским студентом, который потерял семью во время геноцида армян в 1915 году. Желая отомстить за своих родных и свой народ, он убил Талаата-пашу министра внутренних дел правительства младотурок, отдававшего приказы об истреблении армян. В ходе процесса Армии Т. Вегнер не мог дать показания о трагических событиях, невольным очевидцем которых он был, по причине своих политических взглядов. Благодаря показаниям других свидетелей неармянского происхождения (Лепсиуса и Нансена) Согомону Тейлиряну был вынесен оправдательный приговор. Документы процесса были собраны в книге Процесс Талаата-паши, предисловие к которой написал А. Вегнер. Как и в письме к президенту Вильсону, он подчеркнул разницу между ответственностью правительства Турции и турецкого народа, заявив, что последний «никогда бы не запятнал себя подобным преступлением». В подтверждение этому Вегнер привел примеры неподчинения (такое поведение сегодня называют «гражданским неповиновением») турецких должностных лиц, отказывавшихся исполнять приказы по истреблению армян.

В 1922 году Вегнер призвал общественность защищать права армян, опубликовав статью под названием «Крик с Арарата» (Der Schrei vom Ararat), а в 1924 году начал писать роман, так и оставшийся незаконченным, о трагедии армянского народа и об Армении XX века, который должен был быть озаглавлен Изгнание. Впоследствии он оспаривал у Франца Верфеля, автора книги Сорок дней Муса Дага, замысел создания художественного произведения на тему геноцида армян.

Тюремное заключение

В последующие годы А. Вегнер развил еще более активную деятельность как писатель и борец за гражданские права: он писал романы, ставшие популярными, рассказы, статьи, проводил конференции в пацифистских кругах Европы, много ездил. В 1927 году его пригласили в Москву, и это дало ему возможность впервые посетить Армению, в которой с 1920 года установилась советская власть.

Армин Вегнер с первой женой, поэтессой Лолой Ландау. 1923 г.

Статьи о Вегнере.

Армин Вегнер за рабочим столом. Позитано, Италия, 1938 г.

Армин Вегнер со второй женой, скульптором Иреной Ковалиской. 1947 г.

В Германии возникновение национал-социалистических движений означало для Вегнера изоляцию как мыслителя и как человека. Его считали «большевистски мыслящим интеллигентом», предателем идеалов германского национализма и вместе с еще семьдесят одним писателем внесли в черный список по разряду «Беллетристика», составленный министерством образования и пропаганды фашистской Германии.

11 апреля 1933 года, сразу после первого указа о запрещении коммерческой деятельности евреев, Армин Т. Вегнер написал открытое письмо Адольфу Гитлеру и отправил его в Мюнхен, в «Коричневый дом». Содержание этого письма — решительный протест против бесчеловечных антиеврейских действий режима. За этот мужественный поступок, но прежде всего потому, что он был известен как «фанатик пацифизма» и «сочувствующий левым», его арестовали, бросили в подвалы гестапо, где он был избит и заключен в тюрьму.

Оказавшись в тюрьме, Вегнер прошел через три концентрационных лагеря: Ораниенбург, Бергермор и Лихтенбург. Весной 1934 года, после приблизительно пяти месяцев заключения, его освободили. Он уехал к своей жене в Англию, но вскоре она эмигрировала вместе с дочерью в Палестину. В 1939 году они развелись по обоюдному согласию. В этой связи Вегнер писал: «Германия отняла у меня все: дом, успех, свободу, работу, друзей, родной край и все, что было мне особенно дорого. Наконец, Германия отняла у меня жену. И эту страну я продолжаю любить, несмотря ни на что!»

Добровольное изгнание в Италии

В 1936-1937 годах Вегнер переехал в Италию. Сначала он поселился в Виетри (где встретил художницу еврейского происхождения Ирену Ковалиску с которой уже был знаком в Берлине и которая в 1945 году станет его женой), затем обосновался в Позитано, на неаполитанском побережье.

С принятием расистских законов 1938 года в Италии стала исчезать атмосфера относительной терпимости. По случаю визита Гитлера, в целях безопасности фюрера, Вегнер вместе с другими политическими иммигрантами был арестован — хотя и всего на несколько недель. У Вегнера начался период депрессии. Вновь давали о себе знать психологические травмы, полученные во время заключения, а тяжкое бремя изоляции он переживал как потерю писательского самосознания.

На следующий день после вступления Италии в войну Герберт Капплер приказал арестовать Вегнера и заключить в лагерь Потенцы. Однако Вегнеру удалось добраться до Рима, где как гражданин Германии он обратился прямо в посольство: приказ на арест был отменен.

В 1941 году у Вегнера родился сын Миша. С 1941 по 1943 год он преподавал немецкий язык и литературу в Германской Академии в Падуе. В документах Академии он зарегистрировался как А. Тео Вегнер, и это, как ни удивительно, позволило ему остаться неузнанным.

В 1943 году, после первого ареста Муссолини, Вегнер вернулся в Позитано, где прожил до 1955 года, за исключением коротких периодов, проведенных в Риме и Стромболи (небольшой остров с действующим вулканом на юге Сицилии, где он жил в старинной башне). Для того чтобы сводить концы с концами, Вегнеру пришлось продать часть своих вещей. Несмотря на присущий ему дух космополитизма, внутренняя связь с немецкой культурой была столь глубока, что он так и не сумел адаптироваться к жизни в эмиграции и долгое время не мог осуществить свои литературные замыслы.

Вернувшись впервые в Германию в 1952 году после долгого отсутствия, он ощутил некую отчужденность по отношению к своей стране, что сделало невозможным его окончательное возвращение. В 1956 году он переехал обратно в Рим. В 1965 году отмечалась 50-я годовщина ареста армянской интеллигенции в Стамбуле (24 апреля 1915 года) — знаковой даты, символизирующей весь процесс геноцида. Событие привлекло внимание прессы и вызвало интерес к фотографиям, сделанным Армином Т. Вегнером на Ближнем Востоке. Потрясающие по силе выражения, фотографии отличались высоким художественным уровнем, «соединяя в себе достоинство и страдание». По этому случаю Вегнер опубликовал очерк о событиях 1915 года, озаглавленный Bari luis: Das gute Licht («Добрый свет»).

Признание

Роль Вегнера как свидетеля геноцида армян и защитника прав армянского и еврейского народов была, наконец, признана на международном уровне. Помимо наград, полученных от его родного города в Федеративной Республике Германии, в 1967 году ему был присвоен титул «Праведника» Израильским институтом и Мемориалом о Холокосте «Яд ва-Шем», а в 1968 году Католикос Всех Армян Вазген I вручил Вегнеру орден Святого Григория в столице Армении Ереване, где одна из улиц носит его имя.

Вегнер посвятил последние годы жизни литературному творчеству и свидетельству о геноциде армян в разных городах Европы и Соединенных Штатов. Его деятельность пролила свет на первый геноцид XX века: ранее неизвестные эпизоды и прежде всего фотографии из его фотоархива навсегда останутся в истории. В поэме Der ate Mann («Старик») он писал: «Моя совесть призывает меня к свидетельству. Я глас изгнанных, вопиющий в пустыне».

Перед смертью Вегнер позаботился о передаче всех своих литературных произведений Архиву немецкой литературы города Марбаха в Федеративной Республике Германии.

Документ о признании Армина Вегнера «праведником», выданный ему Институтом Яд ва-Шем. 1967 г.

Армин Вегнер с Католикосом Всех Армян Вазгеном I. Эчмиадзин, 1968 г.

Армин Вегнер умер в Риме в возрасте 92 лет 17 мая 1978 года. В 1996 году часть его праха была перенесена в Армению и похоронена под Ереваном в Цицернакаберде в стене Мемориала, посвященного жертвам геноцида. В Стромболи, на потолке его кабинета в башне, вырезаны такие слова: «Нам поручено дело, но не дано выполнить его до конца».

Анна Мария Самуэлли

Гельмут фон Герлах

Вегнер: Случилось так, что фельдмаршал фон дер Гольц вместе с турецким и немецким офицерами ехал на машине через пустыню, направляясь в Багдад более короткой дорогой, а его офицерский корпус (подчиненные ему помощники и врач) следовал в том же направлении, но намного медленнее. Когда вечером или ночью мы останавливались для отдыха, часто проходили мимо лагерей, где беззащитные армяне, изгнанные в пустыню, ожидали медленной смерти. Турки всячески отрицали существование этих лагерей. Немцы здесь не проезжали и делали вид, будто их нет. Я был единственным, кто там побывал, хотя это и было опасно для здоровья, так как среди беженцев распространялись многие болезни. И это являлось одной из причин, почему немцы предпочитали туда не ходить. Во-первых, будучи союзниками Турции, им не хотелось замечать этого, а во-вторых, они боялись болезней и инфекций.

Но я часто заходил в лагеря и делал десятки снимков этих гонимых людей. Армяне подарили мне свою долговечную дружбу, потому что я постоянно принимал участие в их судьбе. В то время я ездил в отпуск в Берлин и побывал в Министерстве иностранных дел, где обо всем знали, но, как мне сказали, ничего не могли поделать. Я старался связаться со многими известными людьми. Некоторые отказывались со мной встретиться, узнав о причине моего визита, которую я заранее указывал в письменной форме. Другие принимали меня: например, знаменитый Максимилиан Харден, который предложил поставить в известность императрицу, подчеркнув религиозную сторону вопроса — ведь речь шла о христианском народе. Таким способом он надеялся добиться каких-нибудь результатов, но все оказалось напрасно. И я, вернувшись назад, был вынужден бессильно наблюдать ужасный конец этих людей. По железной дороге или с помощью других средств передвижения они толпами прибывали в последний город на краю пустыни, Алеппо.

Мэр Алеппо был гуманным человеком, и он телеграфировал министру внутренних дел Талаату: «Сюда прибыли тысячи высланных армян. Что мне с ними делать?» Талаат же, будучи заклятым врагом армян, ответил такой телеграммой: «Цель высылки — никуда». Это еще одно слово, которым называли пустыню. И это слово я использовал в эпиграфе, написав предисловие к книге Процесс Талаата-паши. Это был процесс, состоявшийся в Берлине после войны, когда армянин Согомон Тейлирян, переживший высылку, убил Талаата на одной из улиц Берлина.

В этих письмах Вегнер впервые касается депортации и резни армян, а также обвиняет младотурецкие власти в продолжении насилий, совершавшихся при Абдул-Гамиде. 1 ноября 1915 года Армин Вегнер был определен санитаром-помощником фельдмаршала фон дер Гольца и через несколько дней уехал в Багдад в составе его эскорта.

Особенно поражает контраст между первым письмом к родителям от 2 ноября, полным лихорадочного волнения, с трудом сдерживаемой радости в ожидании предстоящих ему новых впечатлений, и остальными письмами, в которых ощущается «шелест смерти», столь близкий, что он уничтожает всякую надежду на жизнь.

Последний труп? Мы входим в заброшенную гостиницу, полную грязи и дурных запахов, и видим его, лежащего на спине в дверном проеме. Это тело армянского подростка, отощавшего от голода. Волосы светлые, как солома, тело превратилось в кости, обтянутые кожей, кисти и ступни похожи на деревяшки. Только на левой руке еще остались лохмотья одежды. Спускаясь к реке, я нахожу множество могил и бесчисленные следы костров.

Это и есть конечная цель страшной, безжалостной охоты?

У меня до сих пор стоит перед глазами этот исход целого народа, изгнанного со своей земли. В прошлом году я ходил по их лагерям с сердцем, охваченным ужасом. Скоро мы встретим первого беженца. Здесь обочины всех дорог усеяны костями, побелевшими от яркого солнца. В Мадене мы видим первый лагерь. Дети и женщины окружают наши повозки, напирают и ранятся о них в надежде получить ломоть хлеба или дынную корку. В Тибини беженцы устроили небольшой базар: продавцы хлеба, мяса и обуви сидят на голой земле, укрывшись от палящего солнца под рваным полотняным навесом, и предлагают свой товар. В Гаркохе я увидел, как турецкий офицер покупает жареное мясо, и в изумлении подумал: тебя гонят навстречу смерти, а ты в пустыне предлагаешь одному из твоих убийц кусок мяса в обмен на монету!

В Ракке, в грязном и совершенно запущенном лагере, я заметил тринадцатилетнего мальчика. Он потерял мать и братьев, только отец был еще жив. Мальчика звали Манвелом.

Обмотав вокруг головы белую тряпку для защиты от солнца, он на бегу дул в коровий рог и смеялся. Он пробегал мимо голодных, больных и умирающих людей, лежавших неподвижно, близких к помешательству поглощавших собственные экскременты, как еду. У него была хорошо сложенная, еще крепкая фигура, и мне понравилось открытое выражение его лица. Мне захотелось взять его на свою повозку и увезти в Германию. В какой-то момент, встретив ясный взгляд его темных глаз, я подумал: дорогая мама, ты только что потеряла моего брата, погибшего на войне, и я хочу подарить тебе нового сына! Я попросил отвести меня к его отцу, торговцу из Александретты, которого назначили охранником лагеря, потому что он умел читать и писать. Его лицо осветилось радостью, но он был так изможден, что пребывал в каком-то оцепенении. К тому же, он очень боялся жандармов и опасался за свою жизнь, поэтому не сумел дать никакого ответа на мою просьбу.

Тогда я сам пошел к арабскому надзирателю. Я просидел с ним на циновке два часа и предлагал ему все деньги, какие у меня были. Но мальчика так и не согласились отпустить. Я даже пообещал, что попрошу разрешения увезти мальчика у Хакки Бея, чиновника в Алеппо, ответственного за лагеря. Я снова и снова пожимал им руки, повторяя, что не забуду о них по возвращении в Германию. Манвел дошел со мной до выхода из лагеря. Он хотел попытаться догнать наш караван ночью. Но я боялся, что он попадет под выстрелы жандармских ружей.

Мескене, 15 октября

Ближе к вечеру я сел с одним священником, отцом Арсланом Дадшадом, у входа в его палатку и попросил его рассказать о перенесенных страданиях, о восьмистах семьях, вместе с которыми он был депортирован, о тысячах людей, похороненных им в пустыне, среди которых было 23 священника и один епископ. Их глаза кричат мне: «Ты немец и союзник турок... Значит, правда, что и вы этого хотели!» Я опускаю взгляд. Как мне ответить на их обвинения? Священник вынимает из кармана маленькое распятие, завернутое в тряпку, и благоговейно целует его, и я не могу удержаться, чтобы тоже не поднести к губам этот крест, ставший свидетелем такой боли и стольких человеческих страданий.

Я смотрю на палатки, над которыми вечером вьется дымок, и на яркую луну, восходящую в сумерках над равниной. Все это кажется таким знакомым, что можно вообразить на мгновение, будто передо мной мирная картина. Вот женщины в юбках с фартуками и открытых блузках идут на вечернюю прогулку, издали доносятся крики играющих детей... Но я опять слышу голос священника. Он с волнением спрашивает меня: «Может быть, вы встречали армян в городах на берегу Евфрата?» (...) «Мы знаем, что умрем». Он смотрит на свою изорванную рясу и говорит: «Une fois j'étais un prêtre, maintenant je suis un mouton qui va à mourir».

Я шел в темноте вдоль реки и увидел большую кучу человеческих костей, ссыпанных в яму. Белые черепа, все еще покрытые волосами, тазовая кость, хрупкие ребра младенцев, загнутые, как заколки для волос. На минуту мной овладело черное отчаяние, слезы подступили к глазам, как будто разрушались все надежды, исчезали все маленькие ростки любви, привязывающие меня ко всему живому. Река течет бесконечно, как в сказке, время от времени обрушиваясь с грохотом на размытые комья земли, а я иду по ее берегу, покинутый, как будто я последний человек, оставшийся на земле.

Алеппо, 19 октября

У немецких монахинь

Когда в отдалении, за мягко-волнистой поверхностью земли, выступили темные очертания крепости, лошади ускорили свой бег. Больные заулыбались и стали выглядывать из повозок с проломленными деревянными днищами. Грохоча, повозки катились по каменистой дороге, как корабли, которые, хотя их мачты и сбиты ветром, все же пережили последний шторм. Мы добрались до железной дороги, и теперь у нас снова есть связь со Стамбулом.

Первым делом я навестил сестер-монахинь. Они устроили два дома для армянских беженцев, и эти дома полны детей-сирот, подобранных на дорогах. Большинство из них прибыло из Вана и Эрзерума и скиталось по пустыне больше шести месяцев. В первые недели дом монахинь был так набит детьми, что они рисковали задавить друг друга.

Во время уборки дома в колодце нашли тело маленького ребенка. При невероятном скоплении людей, в сумятице, малыш упал туда и беззвучно ушел на дно. Среди детей прячутся женщины и мужчины. Я начал записывать их истории, прибегая к помощи сестры Беатрис как переводчицы. Они очень ослаблены и боятся новых страданий, поэтому говорят неохотно, и то до определенного момента, пока на них не нахлынет поток страшных воспоминаний: тогда они разражаются слезами.

В последние дни я сделал много фотографий. Мне сказали, что сирийский палач Джемаль-паша запретил снимать в лагерях беженцев под угрозой смертной казни.

Я храню эти ужасающие обвинительные снимки. В лагерях Мескене и Алеппо я собрал много писем-прошений и спрятал их у себя в рюкзаке, ожидая возможности передать их в американское посольство в Константинополе, потому что почтовая служба не доставит их по назначению. Я знаю, что тем самым иду на государственную измену, но я рад хоть как-то, пусть совсем немного, помочь этим несчастным и считаю это самым важным из всего, что когда-либо делал.

Кония, 28 октября

В турецкой бане

Сегодня — тридцать девятый день после нашего отбытия из Багдада. Около полудня поезд остановился, и я немного прошелся по осеннему городу. Почувствовав усталость, зашел в заброшенную мечеть, присел на корточки в выемке пола, обхватил руками голову и стал размышлять. Вскоре начали прибывать люди с улицы, в мечеть заходили солдаты. Под куполом порхали две птицы, в стенах здания отдавался эхом голос муллы, прерываемый моментами полной тишины. Обуреваемый стремительным водоворотом чувств, я подумал: где же Ты, Бог? Потом я задремал и проснулся, когда дом молитвы был уже снова пуст; как будто в ответ на мой вопрос прозвучала лишь песня бескрайней пустыни.

Завернутый в белые простыни, я распростерся на лавке в бане. Снаружи доносился приглушенный шум города, с потолка лился голубой свет. Кожу еще щипало от обжигающе горячей мыльной воды, я с удивлением увидел в зеркале свое лицо, обгоревшее на солнце, с отросшей в пустыне бородой. Временами я забывался, погружаясь в сон, и тогда передо мной неистово и устрашающе вставало произведение, которое должно было стать одним из самых беспощадных из всех, что были написаны во все времена о человеческих несчастьях.

Перед отъездом из Алеппо я пошел в полицию, чтобы подать ответственному за лагеря прошение о Манвеле.

Ответственный находился в своем кабинете — я видел его голову сквозь оконное стекло, — но он велел дежурному сказать, что уехал. У всех сотрудников, выходивших из разных дверей, было какое-то подлое выражение лица. Я попросил доложить обо мне заместителю ответственного за беженцев. Все были со мной очень любезны и неизменно предлагали чашку кофе. И тем не менее чиновник, хотя в уголках его глаз читался страх и стыд, посмел заявить мне, что он не имеет никакого отношения к лагерям.

Мне пришлось выйти и спуститься по лестнице, не изложив ни слова из моей просьбы. Проходя мимо полицейских на углах здания, я видел их фальшивые лица.

Служитель бани накрыл меня свежей простыней. Ощущение блаженства растеклось по расслабленным мышцам. В полусне я вновь увидел загорелые ступни армянского мальчика, прошедшие многие мили. Он проделал долгий путь. Его темные глаза смотрели на меня в упор... Манвел умрет в пустыне. Я больше никогда его не видел.

Будучи одним из немногих европейцев, видевших собственными глазами ужасную гибель армянского народа, которая началась в процветающих городах и на плодородных полях Анатолии и закончилась уничтожением его жалких остатков у берегов Евфрата и в бесплодной каменистой пустыне Месопотамии, я осмеливаюсь привлечь Ваше внимание к тем картинам бедствий и ужасов, которые проходили перед моими глазами в течение почти двух лет и которых я никогда не забуду.

Я обращаюсь к Вам в тот момент, когда союзные с Вами правительства готовятся в Париже к мирным переговорам и будут определять судьбы мира на многие десятилетия вперед.

Но армяне — всего лишь маленький народ в числе многих; переговоры же будут вестись о будущем больших и более прославленных государств. Поэтому вероятно, что на фоне эгоистических целей крупных европейских государств, стремящихся к власти, будет оттесняться или отодвигаться в сторону значимость небольшой и уже крайне ослабленной нации, и армян будет ожидать то же пренебрежение и забвение, которое так часто выпадало на их долю в ходе истории.

И это было бы поистине прискорбно, потому что ни один народ земли никогда не становился жертвой такой несправедливости, как армяне. Это — вопрос христианства, это вопрос всего человечества.

Армянский народ как таковой не принимал участия в этой военной кампании, ему просто не дали возможности это сделать. Армяне стали жертвами этой войны.

Когда турецкое правительство весной 1915 года приступило к осуществлению своего чудовищного проекта уничтожения с лица земли двух миллионов армян, руки их европейских собратьев во Франции, Англии и Германии были обагрены собственной злосчастной кровью, которую они проливали потоками в печальной слепоте своего недопонимания, и никто не помешал мрачным тиранам Турции в осуществлении тех мучительных истязаний, которые могут сравниться лишь с действиями обезумевшего преступника.

Так, они погнали целый народ: мужчин и женщин, стариков и детей, беременных женщин и грудных младенцев в пустыни Аравии с единственной целью — обречь всех на голодную смерть.

Сам Согомон Тейлирян — только символ, атом, в котором концентрируется боль третированной расы, которая в отчаянной самозащите совершает свое возмездие. Его судьба подобна судьбе его товарищей по несчастью, она одна из сотен тысяч, повторяющихся одинаково, с теми же мучениями и страданиями. Если бы автор этих строк также был приглашен свидетелем на этот процесс, мог выступить, то он подтвердил бы все описанные на этом процессе события; они лишь частица того, что он видел сам и что действительно произошло. У меня нет желания повторять здесь эти факты. Это довольно часто делалось другими, в том числе мной, и о них ясно говорится в каждой строке этого сообщения.

Не так подробно говорилось о роли, которую сыграл в этих трагических событиях бывший турецкий министр внутренних дел. Суд, который не был государственным, чтобы выносить решение об армянском вопросе как таковом и о его зачинщиках, а только об одном отдельном поступке, не мог поставить перед собой задачу расширения судебного следствия более чем требовалось, чтобы вынести справедливое решение в отношении поступка Тейлиряна. Таким образом, исследование вопроса, является ли Талаат объективно виновным, не было доведено до конца, так как судья и присяжные заявили, что они и без того убеждены в том, что Тейлирян считал бывшего турецкого министра ответственным за преступления. Но очевидно и на сей раз, что правда с трудом пробивает себе дорогу.

Одно только показание армянского епископа Балакяна проливает такой недобрый свет на поведение Талаата, что можно сказать, что в ходе разбора дела было представлено достаточно материала о том, что Талаат прекрасно осознавал значение своих приказов. После полного изучения всех поддающихся проверке фактов в этом нет никакого сомнения! Защита представила намного более весомые доказательства для непосредственного исследования, а среди приглашенных свидетелей находились немецкие офицеры высокого ранга, которые должны были дать очень важные показания против Талаата. Их свидетельства, а также наиболее важные депеши Талаата, из которых основные были представлены в оригинале во время процесса, вкратце приводятся в дополнении к настоящему сообщению. На основании этих депеш каждый может судить сам, хотел ли Талаат лично уничтожения армян. Но если бы даже этих документов не было, сам факт, что Талаат во время указанных событий являлся министром внутренних дел, был бы достаточен. В этом качестве он был на переднем плане как исполнительный орган младотурецкого правительства, чтобы претворить в жизнь известные решения, принятые турецким министерством и начатые комитетом «Единение и прогресс», имевшие целью уничтожение армян. В его руках находилась исполнительная власть, и уже на основании этого никак нельзя утверждать, будто Талаат не был лично виновен в уничтожении армян.

Поэтому нельзя сказать, что судьба была несправедлива к турецкому государственному деятелю, покарав его смертью за его долю вины перед армянским народом. Ибо его преступление было настолько ужасным, что даже поступок убийцы, который мы, разумеется, отвергаем как кровавое злодеяние и о котором сожалеем как о любом насильственном акте, нам кажется избавлением, посредством которого отчаявшаяся натура освободилась собственными силами. Да, я склоняюсь к мнению, что если над народами существует высшая власть, то мы должны поверить, что это была воля самой истории, которая убила Талаата, свершив над ним казнь руками одной из его жертв.

По-человечески понятно, что как турецкие, так и немецкие сторонники бывшего османского правительства не без волнения встретили оправдательный приговор. Однако это никоим образом не оправдывает их дикие оскорбления в адрес немецкого правосудия, которое в высшей степени доказало свою объективность. Непонятно также, когда, извращая обстоятельства, они называют поступок Тейлиряна «трусливым», хотя он своим поступком доказал, что был исполнен героическим желанием пожертвовать жизнью ради спасения народа, в то время как действительно не нужно никакого мужества министру, чтобы из своего кабинета одним росчерком пера послать целый народ в пустыню!

Не могут умалить ужасную несправедливость по отношению к армянскому народу также все те резкие обвинения, которые выдвигают перед ним, чтобы найти причину этих ужасов в его собственном поведении. То, что армяне на русском фронте доносили о передвижениях турецких войск или что армянские солдаты перебегали к врагу, — может быть правдой. Ведь это вполне понятно после того, как десятками лет они подвергались жестокой эксплуатации со стороны своих господ и были вынуждены идти на это из-за бессовестных, неумолимых мер вплоть до начала мировой войны. Нечто подобное произошло в центральных державах с польскими и чешскими полками, однако никто у нас не подумал о том, чтобы наказать невиновных, скажем, сбросить все польское население Германии в Балтийское море или же обречь на замерзание чешское население Австрии на высокогорных перевалах, на ледниках Тирольских Альп.

Таким образом, никогда нельзя простить преступление, совершенное по отношению к армянскому народу в целом. В цивилизованной стране было бы воспринято как варварская жестокость, если бы излишне истязали изобличенного убийцу; насколько же хуже, когда это делается в отношении сотен тысяч невинных стариков, женщин и детей! А ведь они были сыновьями, матерями и отцами того самого армянского народа, о солдатах которого Энвер-паша еще несколько месяцев назад в известном месте заявил, что они в высшей степени отличились на полях сражений, и их смелость и верность вызывали в турецкой армии огромное восхищение. Тем не менее все снова и снова, даже после оправдательного приговора, пытаются оправдать совершенную несправедливость тем, будто депортация армянского народа была мерой, вызванной «военной необходимостью», за осуществление которой руководящие органы не несли ответственность. Но разве забыли, что Малая Азия — часть света, которая по протяженности далеко превосходит немецкое государство? А как объяснить принудительную депортацию армянского населения из Западно-анатолийских вилайетов, где его численность была слишком мала, чтобы представлять опасность, и которое мирно и безупречно трудилось на расстоянии сотен миль от театра военных действий? И разве американский посол Моргентау не предложил великодушным образом переселить в Америку выселенный из Турции народ? Разве недостаточно уже того факта, что турецкое правительство отклонило это предложение, чтобы показать, что так называемая необходимость военных мер, как правило, была предлогом при «поселении в пустыне», ничтожной формулировкой, чтобы скрыть самое кровавое преступление этого века, целью которого является полное уничтожение трудолюбивой и высококультурной расы?

Никто не будет возлагать за это ответственность на религию ислама, и ошибаются те, которые утверждают, будто это делали друзья Армении. Рядом с Христом, Буддой, Лао-Цзы стоит также учение Мухаммеда, и если эта религия на самом деле сыграла какую-то роль в этих событиях, то только потому, что религией ислама злоупотребляли в этих целях. Разве с учением Христа поступили иначе, когда государства Европы злоупотребили Его изречениями, чтобы от Его имени вести коварные и разбойничьи войны против беззащитных народов своих колоний? Но в данном случае суд вынес свой приговор относительно не двух религий, хотя и проблема, по которой принималось решение, в конечном счете была этической, а не политической, а относительно двух сил, которые с древнейших времен находятся в непримиримом противоречии друг с другом: насилия и законности, преступления и человечности.

Это облегчающее зрелище, торжество справедливости, когда мы видим, как здесь, несмотря на кровавое злодеяние человека, выносится оправдательный приговор, вопреки заключающемуся в этом противоречию. Так как этот оправдательный приговор означает прежде всего полный и потрясающий протест той политике, которая присвоила себе право обращаться с целым народом как с убойным скотом, даже хуже — как с бесчувственными камнями. Это нашло наглядное выражение в волнующих речах защиты, и если, несмотря на редкое единодушие, с которым пресса приветствовала этот приговор, были возражения, что судьи и присяжные находились под влиянием своих чувств, то в оскорбительном характере этого утверждения было заключено печальное непонимание человеческой натуры.

Ведь то, что они в своей груди уделили место чувствам, достойно высокой похвалы, так как во время всех тех ужасных событий мы постоянно слышали, что все решалось с позиции силы, в интересах государства или по военной необходимости, но никогда — человеческим сердцем! Политика или право, которые не продиктованы человеческим сердцем, являются лишь ложными названиями бессовестности и жажды к власти. Если даже Талаат был твердо убежден, что его мысли направлены только на благо своей страны — «любовь к отечеству», которая мнит себя вправе совершать такие ужасные злодеяния, — то зло не имеет ничего общего с действительными интересами народов, это не только неблагородное чувство, а кровавый фетиш, преступление.

Это никоим образом не является осуждением турецкого народа. Турецкая нация в целом не может нести ответственность за уничтожение армян. Она не только не хотела этих ужасов, а многие ее представители в высшей степени не одобряли их. Об этом свидетельствуют официальные документы германских консулов, в которых немало доказательств того, что турецкие чиновники отказывались выполнять приказ своего правительства, ужасные последствия которого они себе ясно представляли. Но они являются друзьями армянского народа на том же основании, на каком они являются друзьями турецкого народа, насущные потребности и душевное богатство которого они чувствуют не меньше, и они перестали бы быть друзьями армянского народа с того момента, когда он счел бы себя вправе совершать подобные ужасы, какие совершал Талаат. То, что их сочувствие к армянскому народу в данный момент сильнее, объясняется только тем, что несправедливость, которую перенес этот народ в войне, была больше.

Да, эта несправедливость была такой безмерной, что я могу без колебаний утверждать, что, если это правда, что страдание освящает человека, то армянский народ, даже если бы он не обладал упорным прилежанием, глубокой одаренностью и культурой, которые выделяют его, если бы у него был тот подлый характер, в котором обвиняют его враги, и пусть бы он даже совершил более низкие поступки, чем те, которые ему приписывают, — я говорю, что даже тогда этот народ был бы освящен на все времена — под сокрушительной силой его бесконечной боли, боли, которую он перенес!

С гор Малой Азии снова доходят до нас отголоски ужасов. С того момента, когда правительство младотурок приняло жестокое решение уничтожить население Армении, словно саранчу, ни на минуту не прекращались бури, повергшие эту страну в огонь и смывшие ее кровью. Последние остатки беженцев были мошеннически лишены последнего клочка земли, и все те, кто стал невольным свидетелем этого опустошения, должны вновь содрогнуться от жутких картин жестокости, которые, подобно кошмарному сну, будут вечно тревожить человеческую душу.

Что же сделали победоносные державы Запада, чтобы защитить от полного уничтожения этот маленький народ, истязаемый за свою веру и дух? Разрешите мне Вам, главам этих государств, напомнить о громких обещаниях и поручительствах, которые Вы давали Армении во время войны. Разрешите мне напомнить еще раз Вам и всему миру слова Клемансо, премьер-министра Франции, обращенные к Армении 14 июля 1918 года, что союзные правительства всегда будут считать своим долгом заботиться о судьбе этой страны согласно законам человечности и справедливости. А разве воздух не наполнен еще громкими словами Пуанкаре, с которыми он обратился к патриарху католических армян в Киликии — словами, которые так быстро изгладились из его памяти? Ллойд Джордж, Роберт Сесил не замедлили последовать его примеру, а ведь каждый из них подписал не одно воззвание за свободу Армении! Бриан, Дешанель, Орландо, Соннино, Вильсон — так много громких имен, которые, подобно параду великолепных мундиров, проносятся мимо нас, оставляя позади себя хохот пустого эха в разочарованных душах.

Результатом таких торжественных клятв, следовавших одна за другой, явился священный крестовый поход?! Новые грабежи, голод, резня следовали за кровавыми событиями войны в Караклисе и Александрополе, в 1921 году — ужасы Памбага, Сасуна, в 1922 году — последняя резня и насильственные переселения в области Ангоры. Не выполняется ни один пункт Севрского договора; не выполняется даже теми, кто навязал этот закон турецкому народу, причем выполнение Договора угрожает судьбе Турции не меньше, чем судьбе Армении его невыполнение! За уничтожением армянских и сирийских христиан следует уничтожение греческого населения, подобно тому, как когда-то турецкая администрация проводила уничтожение собак в Константинополе, которых доставили на одинокий остров в море, где они погибли от голода и жажды. Смирна сожжена дотла. Блистающий город на Средиземном море, богатство и сокровища, которые накапливались столетиями в результате прилежания и труда христиан, ныне — дымящийся холм из пепла. Как враги Армении, которые являются также и врагами человечества, стараются с достойным сожаления упорством убедить нас в том, что остатки этого народа сами лишили себя последнего добра и прибежища, оставшихся им после ужасных разрушений войны. Не означают ли леденящие кровь сообщения английских и американских путешественников то, что банды мракобесов и здесь играют в свои дьявольские игры, пользующиеся одобрением варварской власти, и постоянно призывают на помощь стихийные бедствия, чтобы скрыть последствия своих преступлений?

Но если даже все это и верно, то как это доказывает вину тех, кого убили, повесили, уморили голодом в тюрьмах? Нет, грудные дети и матери невиновны, виновата их кровь. Именно это превратило их в мишень для жестокой ненависти их преследователей. Такую охоту на толпы беглецов в горящем и оккупированном врагами городе не может себе представить обычное человеческое воображение. Джон Клейтон, корреспондент Чикаго Трибюн, описывает этот ужас:

«Непостижимые сцены разыгрывались на улицах и в доках. Новая жизнь рождалась на камнях набережной или на толстых досках портового мола. Одна женщина, тяжелый час которой настал тогда, когда она с трудом прокладывала дорогу к лодке, которая должна была увезти ее, протискивается через ворота с новорожденным в руках, а двое маленьких детей цепляются за ее подол. Сразу после этого ее вместе с маленьким семейством поднимают на борт корабля. Но ее мужа, который находится в призывном возрасте, берут под арест, чтобы позже отослать в глубь страны. Другой, с больной женой на спине, был задержан у последнего шлагбаума. Он кладет свой груз на камни набережной и просит дежурного турецкого офицера пропустить его. Взглядом ужаса искажается лицо женщины, которую два английских матроса доставляют на борт на носилках из парусины, в то время как ее муж присоединяется к другим заключенным. С увеличением потока людей усиливается паника. Дети спотыкаются, падают, и их затаптывают до смерти. Барьеры закрываются на одну минуту, пока подходит другой корабль. Крик ужаса вырывается из толпы, готовой к наихудшему; им кажется, что ворота спасения могут навсегда закрыться».

Наши глаза, пробегающие по этим печальным строкам, не рискуют следовать за ними до конца. Мы видим людей, которые, обезумев от ужаса, толкают друг друга в воду, видим море, полное утопающими, которые плывут за кораблями, напрасно пытаясь спастись, и их окоченевшие тела прибой выбрасывает на берег. Ночь, покрытая огненными пятнами, воет от ужаса, из горящих домов выскакивают мужчины, женщины и дети, чтобы попасть с распростертыми руками в ужасные объятия пулеметов. Крик убиваемых сквозь мрак доходит до тишины европейской ночи, и все это сопровождается тем глубоким молчанием, которое еще хуже, чем крик, предшествующий ему. Нетрудно представить себе, что имело место в глубине страны, и все это происходило в присутствии европейских кораблей, перед глазами их войск? Куда гнали бесчисленные толпы через ущелья гор? Что стало с людьми, предназначенными для принудительной работы на улицах, которым не разрешалось иметь крышу над головой, и им отказывали в пище, когда они были больны, чтобы поскорее они умерли? Из берегового песка рек собаки выкапывают искромсанные тела, и дневник, который вел доктор Вард для американского общества помощи об этих событиях, каждой своей страницей похож на таблицы учета в скотобойнях наших больших городов, в которых подсчитывается забитый скот.

Джон Клейтон рассказывает в другом месте своего сообщения о прекрасном поступке молодого турка, который вопреки жестокости своих соплеменников взял под защиту больного беглеца. И добавляет: «Если весь мир будет содрогаться в смертельных конвульсиях, надо думать о маленьком поступке каждого, если не хочешь сойти с ума».

Ах, это голос любви, который несомненно живет в глубине души этого народа, но который всегда нас обманывал, когда мы ему верили, и который опять нас должен обмануть, пока этот народ находится под жестокой рукой ислама, отдан во власть толпы диких карьеристов, не знающих никаких законов, кроме гнусного страстного влечения к власти и богатству. Поэтому это скорее не ярость турецких армий, родину которых корыстный Запад не менее сильно желает расчленить, чем Турция Армению, и которые взволнованы ужасным отступлением греческой армии — а позиция цивилизованных государств мира, которая нас возмущает. Это — Европа, которая постоянно пытается заменить одну несправедливость другой и не скрывает свою радость по поводу этой победы, одержанной ценою крови десятков тысяч невинных женщин и детей, Европа, которая предпочитает вести ростовщическую торговлю с их мучителями, чем спасти остатки изгнанного человеческого племени от гибели.

Вот как государства-победители Запада выполняют свои торжественные обещания? Недостаточно того, что Вы, называющие себя мудрыми слугами своих народов, принуждали во время войны истекающий кровью армянский народ стать добровольцами, Вы еще мешали молодой армянской республике дать приют избежавшим резни беженцам. Вы допустили, чтобы несовершеннолетних детей выбрасывали из американских сиротских приютов, чтобы уничтожали остатки населения Вана, далекого от того, чтобы стать опасным для правительства Ангоры, скорее всего, оно играло роль вьючных животных для своих турецких господ. Франция, занявшая Киликию только потому, что ей нравились ее плодородные равнины и хлопок, по Ангорскому договору отдала Турции на произвол снова эту провинцию, то ли из-за нефти, то ли из-за каких-то других выгод. 150 000 армян, которые, поверив на слово Французской республике, вернулись туда, снова были переданы своим прежним мучителям. Когда же, наконец, и у Вас проснется сознание того, что мировые ценности не взвешиваются на весах мелких торговцев, чтобы также и в Вашей крови заговорил голос: «Не нефть, не хлопок, а человек»! Разве не та же самая Франция неоднократно объявляла всему миру, что она совершила прошлый поход только для того, чтобы защитить свободу малых народов? Где же свобода малых наций? Ах, враги мои, как нам стыдно перед таким голым цинизмом и гнусной болтовней? Разве не сама Франция поставляла Турции оружие, которое стреляло и в сердце Армении, разве не Англия снабжала кораблями, которые высадили греческое войско на побережье Малой Азии?

А Америка, та страна, на которую возлагалась надежда стольких преследуемых наций, было ли для ее парламентов и государственных деятелей глубокое страдание этого народа больше, чем желанным призывом к войне, его окровавленный саван — больше, чем окрашенная тряпка, которой они водили перед своими собственными обманутыми народами, как перед мирно пасущимся быком, чтобы поднять их на борьбу за правое дело? Как охотно хотели бы мы, которые никогда не желали торжества плохого, увидеть на Вашей стороне победу справедливости, а находим ложь и алчность там, где Вы осмелились назвать себя совестью мира! Вы, повелители Запада, не можете оправдаться тем, что не могли предвидеть кровавые последствия, вызванные Вашим эгоистичным поведением. Когда отчаявшаяся и сокрушенная Германия впервые допустила то преступление, то народы мира вскрикнули, полные возмущения от такого безответственного равнодушия. Что же сделали Вы, руководители государств-победителей? Должны ли мы при виде все новых ужасов поверить в то, что справедливость навсегда исчезла с лица земли и что страны Запада сами себя осудили?

Вы, в распоряжении которых находятся войска и земные богатства, можете высмеять чувства тех, кто борется за счастье отверженных. Это не может ввести в заблуждение тех, которым врожденное чувство говорит, что жалость душевная назначила их судьями над властью, и что их отчаявшимся и слабым языком говорит сам глас народов.

Если после этой войны и была какая-либо страна, достойная сочувствия всего мира, то ею является Армения и ее судьба. На границе между Ближним Востоком и Западной Европой, у подножия тех гор Кавказа, который история назвала мостом народов, еще с давних времен на долю этого народа выпала героическая задача быть посредником двух культур. Эта задача, такая же роковая, как и этот народ, окруженный восточными варварскими ордами, оказала решительное влияние еще с ранних веков на культуру Запада. Это печальный и постыдный акт глубокого распада Европы, когда мы позволили превратить в пустыню именно эту страну, а ее жителям, изгнанным из своих очагов, влачить жалкое существование под чужим небом. Ненависть и безрассудство разрушили мост народов, потрескавшиеся опоры которого торчат из болота разложения. Но даже если после стольких разочарований Армения больше и не ждет, что мирные переговоры относительно стран Востока, для обсуждения которых уже второй раз собрались державы мира, принесут ей удовлетворение, она все равно не прекратит верить в свое освобождение. Потому что для тех, кто с такой ревностной любовью привязан к своему родному клочку земли, кто даже в свой смертный путь в пустыню нес с собой горсть родной земли, чтобы, умирая, положить на нее свою голову, родина всегда будет придающей силу матерью, даже если она раскрывает свой пропитанный кровью подол, чтобы из его глубины выпустить новые ростки. С верой прикованы взгляды последних остатков этого несчастного народа к вершине Арарата, на которую когда-то голубь Ноя доставил оливковую ветвь. Но вина и ответственность навсегда останется за Вами, главами государств-победителей, на Вашей совести и совести всех высоконравственных народов, если Вы допустите, чтобы вода смерти еще раз начала подниматься вокруг него, чтобы раз и навсегда схоронить его блестящую вершину в море крови.

Армин Вегнер — заключенный. 1933 г.

Труба с вышки минарета острым воплем трижды изранила воздух.

Занавес мечети, у которой были выставлены часовые, распахнулся, желтоватый человеческий поток заструился через площадь. Под одеждой застывали обнаженные кинжалы, руки идущих вздымались. Быстро проскользнув в аллею, толпа проникла на базар.

Был час окончания большой молитвы в пятницу. Покинутые турецкие кварталы спали под шапками снегов. Жены христиан собрались в банях, чтобы после домашних трудов насладиться одурением полного покоя. На базаре было тихо. Армянские купцы, закутанные в шубы, ничего не подозревая, возлежали между своими нагроможденными товарами на сиденьях из подушек и пускали в воздух табачные дымки. Крылья их мясистых носов слегка подрагивали.

Когда они увидели приближавшуюся массу людей, то поднялись, бледные от страха.

Жандармы крикнули:

— Мы пришли, чтобы забрать имеющееся у вас огнестрельное оружие. Говорите, где оно?

— Но у нас нет оружия!

— Оно должно быть!

Даниэль Мелькон, улыбаясь и подергивая углами губ под выпученными усами, наклонился:

— Уверяю же вас, у нас нет оружия.

Перед ним выросла стена из белых тюрбанов. Мулла, подняв руку, сорвал один ковер:

— Сколько?

— Два фунта. Но я дарю его тебе в благодарность за честь вашего посещения.

— Обманщик!

— Выдай оружие!

На пороге церковной двери выросла фигура армянского епископа. Его черная трубообразная шляпа, из-под которой спадали молочно-белые волосы, резко выделялась над народом. Он раскрыл рот, но толпа не дала ему говорить, завопив:

— Молчи! Вы оскорбили закон шерифа! Вы хотите реформ? Мы и пришли для того, чтобы провести реформы. Выдайте оружие!

Епископ поднял руки.

— Возлюбленные дети... я клянусь вам, что его у нас нет...

Вдруг пуля из ружья системы Мартини оторвала левую часть его лица вплоть до уха. Епископ свалился. Обнаженная челюсть его выпятилась, и между зубов стал виден неживой язык.

Улочка содрогнулась. Армяне, застигнутые врасплох нападением толпы, подгоняемой голодом и секретным приказом дворца, пытались запереть свои торговые палатки, но деревянные двери с треском были сорваны прочь. Изнутри выбрасывали на улицу ковры, рулоны пестрых материй. Армяне пытались спастись бегством. Но черные мантии мулл распахнулись, оттуда вынырнули кривые сабли, показались винтовки. Защищаясь от нападения, люди поднимали руки, но нападавшие ножами полосовали им суставы. Кровь из перерезанного горла заливала шелковые одежды.

Турки, овощные торговцы и продавцы коринки, взламывали двери домов, с грохотом вбегали по лестницам в комнаты и выбрасывали из окон подушки. Все это они обливали керосином и поджигали. Женщины в паранджах и мальчики выбегали на улочку, крича:

— Дайте нам оружие!

Их повели к военному складу. Там они навесили на себя старые заржавленные цепи и железные кандалы. В чистом воздухе из-под паранджей раздалось зловещее улюлюканье, острые ногти женщин расцарапывали лица умирающих. Солдаты «гамидие», одетые в оборванные мундиры, под командованием своих офицеров покидали казармы. Уже шесть месяцев не получали они жалованья. Жадноглазые, с исхудавшими шеями, смотрели они по сторонам, маршируя по оцепеневшим кварталам города, их сумки для сухого пайка были набиты громыхавшими при ходьбе патронами.

Пришедшие на базар крестьяне-курды с занесенными топорами врывались в людскую чащу.

Единственный клич раздавался на улице:

— Во имя падишаха! Смерть или ислам!

«Гамидие» сомкнули штыки. Они сдергивали со своих голов тюрбаны и стягивали ими шеи пытавшихся убежать, пока глаза последних не стекленели. Ноги солдат отшвыривали отрубленные головы, выколотые глаза каплями стекали на землю. Они отрубали члены у беззащитных и всовывали их в рот умирающим.

Двух армян солдаты привязали к дверному косяку и ножами стали сдирать с них кожу. Несчастные кричали от боли, от вскрывшихся кровеносных сосудов исходил пар на холодном воздухе. Неожиданно один сосуд лопнул и брызнул кровью в лицо убийцам. Подвергавшиеся истязаниям кричали и падали в обморок. Но им давали понюхать уксуса и они вновь приходили в себя.

Дикие собаки, почуявшие запах крови, носились вокруг стаями. С их высунутых языков сочилась слизь убитых. Громкий лай псов, вопли пострадавших, запах сожженных волос и рычанье сливались в облако шума и ненависти, нависшее, словно красная гроза, над крышами городских домов [...].

1970 г.

Армин Т. Вегнер

Политические тексты

W. Killy, Literatur Lexicon, München, Bertelsmann Lexicon Verlag, 1992

M. Kindler, Kindlers Neues Literatur Lexicon, München, Kindler, 1992

FA. Brockhaus, Brockhaus Enzyklopädie, Mannheim, 1994

K. Voigt, Il rifugio precario: Gli esuli in Italia dal 1933 al 1945, Firenze, La Nuova Italia, 1993