Не обращая внимание на бурлящую толпу и неестественную болтовню, я ждал у входа в отвратительную «Красную Аллею», мой мысленный взор был разбит от возмущения тем, что я видел внутри. С нашей последней встречи прошёл час, и она попросила меня подождать ещё час. Меня охватила нервозность. Что я собирался сказать ей? Как мне убедить Блисс — красивую женщину, несмотря на её увечья — уехать со мной, писателем из беднейших слоёв общества, тощим и в остальном нетрудоспособным затворником, не слишком красивым и вообще нервной развалиной?

Но час прошёл, затем прошла половина следующего, но Блисс все ещё не появилась. Я начал расхаживать взад-вперёд по краю прохода, не обращая внимания на зазывал, жонглеров, ходуляходов и т. д. Я был совершенно глух к пронзительному лязгу ограждённых аттракционов, грохочущих над головой. Вскоре мне показалось, что моя воля была экспроприирована какой-то сверхъестественной силой, и когда мои часы сказали мне, что Блисс опаздывает более чем на час, это чувство марионеткой вернуло меня в охраняемую пасть «Красной Аллеи». С ничего не выражающим лицом я заплатил ещё за вход, а затем пробрался сквозь знакомую красную мглу.

— Опять вернулись, мистер? — один из громил уставился на меня.

— Похоже, что так, — ответил я.

— Вернулись, чтобы ещё раз посмотреть, или делом заняться?

— Делом заняться, — выпалил я. — Предыдущий охранник сказал мне, что я могу провести время с одной из девушек после её выступления. Это правда?

— Предыдущий охранник, говоришь? — усмехнулся негодяй. — Если у тебя в кармане есть медь, то да. Туда. У нас есть девчонки, которые сделают то, о чем ты и мечтать не мог.

Я прошёл мимо него, как будто само его существование могло оскорбить меня, легким галопом направляясь к концу плотского лабиринта. Полог палатки, ведущий к тому, что могло быть только борделем, казалось, скользил скорее ко мне, чем я к нему, туда, где стоял на страже самый крупный из мускулистых мужчин, скрестив массивные руки на груди. Одна сторона его лица была покрыта шрамами; на чистом ирландском диалекте он спросил:

— Хорошего вам вечерочка, сэр. Чего изволите?

— Блисс, — сказал я.

— Да, мы бы все её трахнули, если бы могли, но только не ты, и не сегодня.

В одно мгновения я пришёл в ярость.

— А почему бы и нет, сэр? Это ведь деловое предприятие, не так ли? Где компания женщины может быть приобретена в обмен на средства, признанные достаточными?

— О, я знаю, чего ты добиваешься, парень. Отсос у Блисс действительно сладкий, она много раз сосала мой член и бумажник, — он засмеялся, в то время как я оставался невозмутимым. — Да, ты, должно быть, слышал, что у неё во рту нет ни одного зуба.

— Да, она родилась без них, она мне об этом рассказала.

Раздался смех с акцентом, похожий на грохот падающих камней.

— Может, она и говорила тебе это, но правда в том, что О’Слонесси сам вырвал их плоскогубцами много лет назад.

Эти слова превратили меня в камень.

— Он… умышленно… вырвал их?

— Конечно, парень! То есть, как только он женился на ней по-настоящему. Тогда ей было лет двенадцать, ну, может, одиннадцать. Но с её ногами, с такими, какие они есть, на неё западает и трахает каждый извращенец по эту сторону экватора! — затем он громко рассмеялся. — Только не говори мне, что ты не думал об этом. О’Слонесси очень умный мужик. Вырвав ей зубы, он сделал её в этом карнавале лучшей соской из всех, когда-либо отсасывающих здесь. Он зарабатывает на ней больше денег, чем на всех остальных шлюхах вместе взятых.

Ухмыляющееся лицо громилы, казалось, исказилось во что-то наполовину Мефистофельское. Я надеялся, даже молился, что его ужасное объяснение было просто ложью плотского дома, но почему-то явное зло в его актерских нотках сказало мне, что это не так.

Это была правда, и с этой правдой я мог бы упасть, бормоча вслух моё собственное отчаяние.

— Что же это за мир, в котором творятся такие ужасы? Девушка — чистая невинность, но судьба дала ей отца, который изувечил ей ноги, и мужа, который вырвал ей зубы? Конечно же, космос должен раскрыться и засосать этот вредоносный человеческий муравейник с нашей планеты в бездонные пустоты небытия.

Но теперь ирландский грубиян расхохотался ещё громче.

— О, мистер… Вы, янки — это что-то, а? Мы ведь не все из Новой Англии. Как ты можешь быть таким заинтересованным к Блисс, когда ничего о ней не знаешь?

— Уверяю вас, сэр, — огрызнулся я, — я не понимаю, что вы имеете в виду.

— Видишь ли, отец Блисс и её муж — это один и тот же человек, — и затем приступ смеха усилился.

Зло, зло, зло, — подумал я, и меня чуть не вырвало. Повеситься на скорую руку было бы лучше, чем узнать об этом.

— Вполне возможно, сэр, — дрожащим голосом ответил я. — Тем не менее я настаиваю на том, чтобы мне выделили время, и я мог бы принять участие в её компании, — я опустошил бумажник и потряс перед ним пачкой банкнот. — Сколько?

— На сегодня денег не хватит…

Мой гнев перерос в бешенство. Это были даже не «фокусы», которые я хотел, а всего лишь несколько мгновений, чтобы убедить её уйти со мной, не то чтобы я мог сказать ему это.

— Что вы хотите этим сказать? Во мне есть что-то неправильное? Как получилось, что прохиндеи, такие как вы и ваши карнавальные братья, отказываются от наличных денег?

— Лучше попустись, парень, — дружелюбно посоветовал билетёр, несмотря на нигилистический настрой. — Твои деньги хороши, как и у других, но Блисс сегодня не будет выкидывать никаких «фокусов» из-за…

Но прежде чем остаток объяснения был произнесен вслух, из темноты соседнего холщового коридора последовала короткая суматоха, а затем из темноты появились ещё два чрезмерно мускулистых громилы.

Они несли импровизированные носилки, сделанные из тяжелых листов ткани, обёрнутых вокруг двух шестов; на них лежало бледное тело под несколькими простынями.

Нет, нет, нет, — моя душа застонала ещё до того, как мои глаза осознали правду. Это Блисс лежала на носилках, скрюченная, дрожащая и избитая.

— Что, во имя в всего святого, произошло? — закричал я.

Большая рука легла мне на плечо и сжала его.

— Не высовывайся, приятель, а то я тебе покажу, как ты целуешься с моим кулаком. Блисс немного приболела, вот и всё…

Слюна полетела, когда я крикнул:

— Приболела? Кто-то избил её до потери сознания!

Когда я кричал, её быстро пронесли мимо меня, один её глаз заплыл, щека превратилась в гротескный багровый синяк, рот покраснел от крови. В ту последнюю секунду, когда я увидел её, её здоровый глаз открылся, расцвёл при виде меня; затем она улыбнулась и прошептала:

— Говард…

Затем её унесли, и я почему-то понял, что больше никогда её не увижу.

— За что её избили? — умолял я. — Что мог сделать такой исполненный благожелательности человек, как Блисс, чтобы навлечь на себя такой гнев? Это был клиент… э-э, я имею в виду, «Джон», любитель «фокусов» или как вы это называете?

— Это был не «Джон», дружище. Видишь ли, работа Блисс, когда она не работает в своей палатке, состоит в том, чтобы работать с «Джонами» и показывать «фокусы». Сегодня утром, когда она должна была обслуживать парней перед своим шоу, эта ленивая пизда слонялась и растрачивала время впустую с каким-то парнем, на которого она положила глаз…

— Каким-то… парнем? — спросил я, и у меня пересохло в горле.

— Да, так я слышал. Шлюхи делают это от случая к случаю, обслуживают «фокусами» налево, начинают откладывать какие-то деньги, а потом они начинают думать, что они какие-то особенные. Особенно такие, как Блисс, которые могут сосать член так, что мужику кажется, что ему до этого никогда не сосали, или трахаться с мужиком настолько хорошо, что он просто не может потом выбросить её из головы, поэтому он потом продолжает возвращаться сюда снова и снова, передавая ей тайком деньги.

Вот как с Блисс. Это неправильно, понимаешь? Время от времени она принимает свою жизнь как должное, забывая, что у неё не было бы жизни, если бы мистер О’Слонесси не женился на ней.

Из-за всех бесконечных и всех дьявольских оскорблений, кровь, казалось, закипала у меня в жилах, а внутренности погружались все глубже и глубже, словно в бездонную яму с бурлящим битумом.

— Итак, — продолжил ирландец, — понятно, что она была должным образом наказана. Ни одна кость у неё не была сломана, и ничто из её внутренностей не пострадало, согласно словам Дока. Она просто получила небольшую взбучку, вот и всё.

Получила взбучку.

От этих слов у меня свело живот. Это человеческое животное воспринимало женщин, как простую собственность, как домашних животных, которых можно использовать для получения прибыли, и когда они плохо себя ведут, то их просто бьют. Если бы у меня был револьвер, я бы наверняка разрядил бы его прямо в лицо этому подонку.

Но худшие инсинуации уже гноились во мне, как злокачественная опухоль.

— Так вы говорите, что её избили за то, что она потратила время впустую… из-за какого-то «парня» в частности?

— Какой-то тощий парень, вот и всё, что я слышал. Она даже не пыталась его обмануть. Она положила на него глаз, хотя сама-то замужем.

«Тощим парнем», конечно, был я. Следовательно, я был главной причиной её невыразимого избиения. Мне снова захотелось взять револьвер, но только уже приставить его к своей голове.

— Так что отвали от Блисс, парень, и выбирай себе любую из наших прекрасных шлюх. У нас есть все виды кисок, ты только посмотри. Ах, вон она!

В конце призрачного коридора я мельком увидел стройную девицу с обнаженной грудью, похожей на белые кексы. Она тут же скрылась за пологом.

— Вон ту девку, сэр, зовут Сквиджи, и она самое подходящее место для того, чтобы слить ваши сливки ей в рот!

— Сквиджи? — спросил я, озадаченный таким именем.

— Её киска такая тугая, что когда твой «петушок» входит и выходит из нее, — он кивнул, — она издает звук, как будто ты чистишь окно, это точно.

— Как… нерепрезентативно, — предположил я.

— Все наши шлюхи хороши, друг мой, они как китайский фарфор. Ни одного шлёппера среди них.

Любопытство не позволило мне устоять.

— Шлёппера?

— О, парень, ты что, сумасшедший? Девчонку, которую ты трахаешь? Её киска издаёт звук, словно солдаты маршируют в грязи. Шлёп-шлёп-шлёп. Врубаешься?

— Как… величественно…

— Я хочу сказать, что когда одна из наших девушек закончит с тобой, у тебя не останется ни капли спермы в двух шарах, которые Бог поместил в твои штаны.

Этот человек достоин сожаления, — подумал я, нахмурившись. Но прежде чем я успел отказаться, послышались шаги, и из соседнего коридора вышла эктоморфная[13] сутулая фигура. В тот же миг мое зрение было приковано к ней.

Фалды пиджака, галстук-шнурок и белый жилет, казалось, кричали на меня, как и худое лицо с прикрытыми глазами.

— Ну, мистер О'Слонесси, — поприветствовал его ирландец. — Теперь, когда жена вернулась в строй, может быть, вы захотите выпить? — и он достал вульгарную фляжку.

Голос шестидесятилетнего владельца шоу скрипел, как старые половицы.

— Нет, МакМаллен, я достаточно навеселе от радости, что избил свою глупую пизду, разве ты не знаешь?

— Не сомневаюсь, сэр. И это было самое прекрасное избиение, которое я видел за долгое время.

— Чем больше ты для них делаешь, тем больше они лгут и потворствуют. У человека нет другого выбора, кроме как окровавить их.

— Да, мистер О'Слонесси.

Прикрытые веками глаза повернулись ко мне.

— Какое совпадение! Будь я проклят, если джентльмен рядом с вами не тот же негодяй, который потратил столько времени Блисс и стоил мне кучи денег! — его костлявый палец указывал прямо на меня.

Как ни странно, меня охватил не трепет, а очень чистый и неподдельный фурор. Вид этого вероломного отца, который женился на собственной дочери, который теперь калечит ее и потворствует ей; на самом деле, тот самый человек, который только что безжалостно избил бедную Блисс, заклинил мой разум, оставив только мое физическое тело, подпитываемое яростью предков человечества времен варварства полуобезьян. Я пролетел мимо ирландского негодяя и в ту же секунду обхватил руками тонкую шею О'Слонесси, выплевывая ядовитые слова:

— Слизь худших человеческих испражнений из адской бездны! — я начал сжимать тонкую шею. — Да, пусть тебя сожрёт сифилис, ты, который калечил и насильничал собственную дочь исключительно ради прибыли на этом рынке плоти, который можно описать только как люциферический!

Но как раз в тот момент, когда моя хватка усилилась в этом безумном удушении негодяя, кулаки размером с грейпфрут принялись молотить меня сзади, пока весь мир не закружился вокруг меня.

— Настоящий крысиный ублюдок, сэр, — услышал я сквозь туман в голове ирландский акцент. Мое лицо было в грязи.

— Они есть в каждой толпе, мой добрый ирландец.

— Да, а вы знали, что он выуживал у меня информацию о вашей жене?

— Хм. Зная это, мне придется бить ее еще сильнее.

— Что сделаем с ним?

— Для таких подонков, как этот, мы должны позволять собакам жрать его член и яйца, но, нет, МакМаллен. Этот выродок не имеет никакого значения — он стоит меньше, чем кукуруза на бумажке после того, как я вытру ей жопу, и как бы ни было легко подкупить полицию, у меня нет желания на подобные неудобства. Он всего лишь муха, не стоящая того, чтобы тратить на неё время и силы. Просто вышвырните это с территории.

— С удовольствием, сэр!

— Но сначала…

От ударов ирландских кулаков по моей голове у меня задвоилось в глазах. Но следующее столкновение произошло вовсе не с кулаком, а с ногой О'Слонесси в тяжелом сапоге.

Прямо в пах.

— Вот, хороший мой, это тебе на память, — сухой смех. — Я бы сказал, МакМаллен, все это насилие подняло мне настроение. Думаю, сейчас я пойду в трейлер Блисс и еще немного поколочу ее, а потом выдавлю ей на задницу немного «винтажного крема». — Его нога грубо ударила мою качающуюся голову. — Слышишь, подонок-янки? За то, что ты поднял на меня руку, я еще долго буду пиздить Блисс. Подумай об этом.

Кажется, его слова вызвали у меня рвоту. Боль окутала мое тело, и среди темного смешка с акцентом меня унесли, как мешок с мусором. Мое сознание то появлялось, то исчезало, а агония между ног жила сама по себе. Я был уверен, что мои яички превратились в мякоть.

Я видел только изумленные моргания: любопытные лица, вытаращенные глаза, разинутые рты. Меня вытащили из входа в цирк и бросили на землю с колотящимся сердцем. Почти потеряв сознание, я услышал резкий звук…

КРРРХОК!

…угрюмый охранник обильно плюнул мне в лицо.

— Вот тебе свежая ирландская устрица, парень, с наилучшими пожеланиями. А если ты настолько глуп, чтобы вернуться сюда, ты не уйдешь отсюда живым.

Разбойник зашагал прочь, его смех походил на звон сатанинского колокола.

Прошло много минут, прежде чем я смог собраться с мыслями. С окровавленным лицом и полуслепой, я, спотыкаясь, отошел от толпы, которая ждала продолжения. Впереди было бескрайнее поле кустарника, забитое автомобилями, в сумеречном небе. Прижав одну руку к голове, другую — к паху, я, пошатываясь, побрел прочь от этой вопящей халдейской дервишской Сатурналии[14], прочь от злобной толпы с греховными лицами, прочь от бродячего цирка О'Слонесси…

Я не знал, что сильнее всего всколыхнулось в моей душе: унижение, ярость или ужас за Блисс. Неужели этот злодей О'Слонесси и в самом деле будет бить ее ради забавы? Изнасилует ли он ее, как намекал, и будет ли мучать её, потому что я напал на него? Эта перспектива заставила меня застонать в самом бездонном отчаянии.

Нахождение Нейта и бескультурного водителя автобуса было сродни пословице «иголка в стоге сена», так же, как и перспектива найти машину, на которой мы приехали. Вместо этого всегда склонный к долгим прогулкам я, спотыкаясь, побрел прочь от шума карнавала, толпы и адских огней, возвращаясь по немощеной дороге, которая привела меня в эту яму похоти, воровства и мошенничества. Вскоре злобный шум остался далеко позади, и каждый мой шаг становился все длиннее и устойчивее. Я вытер окровавленное лицо носовым платком и перевел дыхание, когда разум вернулся ко мне. Как бы сильно ни болели мои яички, короткий физический осмотр убедил меня, что они не были повреждены. Полиция! — решил я. У меня же ещё осталось немного денег? Вернувшись в гараж, я мог позвонить по телефону. Но потом данная перспектива уменьшилась. В такой глуши, как эта? Домен «алкашей», «реднеков» и «крикеров»? Местная полиция, несомненно, склонна к коррупции; сам О'Слонесси говорил, что они у него в кармане. Это будет мое слово против их, a я здесь чужак, — я понимал это. Полиция, скорее всего, арестует меня по сфабрикованному обвинению, взяв за это плату. Теперь я чувствовал себя безнадежно.

Неужели не было другого пути?

В душе я воевал сам с собой. Там, где нет справедливости, настоящий мужчина может добиться её. Большая часть моей совести не хотела ничего, кроме как вернуться в этот ужасный, пропитанный злом карнавал — этот котел жадности, потворства и распутства — проникнуть в его периметр и тогда…

Найти О'Слонесси и убить его.

Настоящий мужчина, да, но был ли я таким человеком? Мягкотелый писец без мускулов и бравады? Мог ли я действительно отойти от своих защищенных и чувствительных путей и быть крестоносцем, который положит конец пожизненному ужасу Блисс?

Я уставился на Луну, словно ожидая ответа, но его не последовало.

Тяжелые шаги привели меня обратно тем же путем, которым я пришел, вдоль густого леса, в то время как странная панихида играла в моей голове — литания[15] к неудаче. Я знал, что вернусь в гараж меньше чем через час, но что тогда? Провести бессонную ночь в неподвижном автобусе, волноваться о Блисс и о том, что ее извращенец отец/муж делает с ней? Густой, почти оглушительный хор сверчков и ночных птиц сопровождал панихиду в моей голове, но со временем эти естественные звуки дикой природы прекратились. Я остановился, заметив тишину, которой не должно было быть. А потом?

Меня охватило волнение.

Из леса донеслись яростные крики, но ближе послышался неторопливый топот, как будто кто-то бешено бежал по зарослям ежевики. Все произошло так быстро, что я едва успел среагировать.

— Боже Правый! — закричал я.

Из леса выскочила массивная обезумевшая фигура: за человеком, очевидно, гнались, потому что на заднем плане другие голоса усилились тенором; я услышал грубые восклицания с акцентом, вроде «Не отпускайте мерзавца!», «Куда он пошел? — Думаю, в сторону полей!» и «Моли Господа на небесах, чтобы мы не потеряли его!» Но человек, о котором говорили эти голоса, обезумевшая фигура только что выскочил из леса и направлялся прямо ко мне. Лунный свет высветил испуганное лицо неопрятного, растрепанного мужчины лет сорока, его глаза горели безумием и паническим страхом. Не думаю, что он заметил меня на дороге, потому что продолжал бежать прямо, бросая взгляды назад. Затем на заднем плане прогремел голос, явно обращаясь ко мне:

— Во имя Бога, остановите этого парня, не дайте убежать из леса! Он изнасиловал и убил ребенка!

Эти слова даже не успели осознанно запечатлеться у меня в мозгу, как мои руки взметнулись вверх, и, должно быть, я в полном изумлении схватил предполагаемого убийцу. Он был внутри моего локтя, который опоясал его прямо через горло. Послышалось бульканье, затем фигура отлетела назад и тяжело приземлилась на спину.

С полдюжины мускулистых мужчин, называемых «людьми с холмов», окружили место происшествия горящими факелами. Упавший человек со стоном упал к их ногам.

Мозолистая, как наждачная бумага, рука хлопнула меня по спине так, что я чуть не задохнулся, а затем раздался резкий голос на местном диалекте:

— Сэр, говорю вам, мы, в неоплатном долгу перед вами за то, что так храбро остановили этого убийцу, это белое отребье! Этот ублюдок чуть не сбежал! — и тут же вся деревенская компания забормотала слова благодарности и принялась пожимать мне руку. Однако первый «житель холмов» пожал мне руку с силой колодезного насоса. — Меня зовут Эймон Мартин, а это всё мои родственники, другие Мартины, Тактоны, Бишопы в основном. Мы живем вон там, в лесу, предпочитая не общаться с внешним миром, видя, какое зло он несет.

Предполагаемого беглеца подняли двое мускулистых мужчин в комбинезонах, а затем встряхнули. Возможно, сила внушения подтолкнула меня, но лицо этого человека в свете факелов было действительно лицом, полным злобы. На нем была одежда из плотной ткани с вышитым на рубашке номером; это наряду с железным кольцом на лодыжке не оставляло сомнений в его статусе: беглый заключенный.

— Эта куча болотного крысиного дерьма, должно быть, была в цепях, и ему удалось разорвать свои оковы. Потом он пришел туда, где мы все живем и-и… — и тут Эймон сглотнул, подавив печаль. — Без сомнения, это его дьявольское преступление, потому что именно Констанция Батлер, жена проповедника, поймала его с поличным. Он отнял у высоких небес Сари Мэй Бувер, и, достигнув вершины безумия, он изнасиловал Констанс тоже. Но бедняжке Сари было всего тринадцать, и он так сильно разорвал ей внутренности, что бедняжка истекла кровью до смерти.

— Это… это ужасно, — прохрипел я. — И, похоже, такие показания очевидца безукоризненно подтверждают вину этого человека вне всяких сомнений.

— Именно так, сэр. А теперь нам пора сделать все, что в наших силах, пока мы можем только молиться за бессмертную душу юной Сари. Следуйте за мной, мы с удовольствием предложим вам что-нибудь освежающее.

Среди моих собственных несчастий я уже готов был отказаться от гостеприимства деревенского жителя, но внезапно почувствовал сильную жажду и, думаю, мог положиться на своё суждение о людях, что эти «жители холмов» искренни. Поэтому я согласился и последовал за ними.

Эймон и вся группа направилась обратно в темный лес, покачивая факелами.

— Следите за своими факелами и будьте осторожны, — приказал Эймон, затем повернулся ко мне. — Идти недалёко, сэр. Теперь я могу сказать, глядя на вас, что вы человек в некотором роде обра-ззов-ванный, вероятно, городской, я прав?

— Да, я из Провиденса, штат Род-Айленд, и ценю комплимент.

— Нет, сэр, это мы благодарны, чтобы вы повергли этого бого-мерзз-кого дьявола. Если бы не ваша храбрость, его бы уже и след простыл.

— На самом деле, должен признаться, мне просто повезло; я только вытянул руку, чтобы схватить его за горло.

— О, вы слишком скромны, сэр! Bы остановили безбожного монстра на его пути! Но, будучи городским, вы должны кое-что понять. Здесь, в холмах, мир не оставляет нам выбора, кроме как заботиться о себе самим. А полиция? Чёрт, они сами ничем не лучше обычных преступников. И я хочу сказать, что городские дороги здесь не проходят, здесь только глушь. И городские правила здесь не работают, работают только правила глуши. Что правильно, то правильно — это же так просто. Вы понимаете, сэр?

— Полагаю, вы имеете в виду принципы того, что в просторечии называют «правосудием джунглей», или надлежащее участие закона там, где нет формальных законов, — сказал я.

— Все нужные законы есть здесь, — и великан достал из кармана потрепанную Библию. — Око за око, — говорит Библия. — Мне не нужен адвокат из большого города, чтобы сказать, что я должен сделать.

Несмотря на серьезность ситуации, я улыбнулся простой, но безупречной морали этого человека.

— Нет, конечно же, нет.

Поднятый вверх большой палец подчеркнул его слова.

— Всё, что я вам говорю, так это то, что вы должен знать на случай, если увиденное окажется слишком для вас.

Я последовал за ним, глубоко задумавшись. Он имеет в виду, что я стану свидетелем линчевания? Часть моего воспитания говорила мне, что это неправильно, но кто я такой, чтобы судить этих людей? Кто я такой, чтобы осуждать их? Это другой мир, далекий от меня и, возможно, более настоящий, чем мой. Я не имел права вмешиваться или возражать. Единственное…

Я хотел увидеть, как это существо умрёт. Хотите честно? Я бы с восторгом наблюдал, как этот насильник и детоубийца раскачивается на верёвке.

Всё глубже и глубже мы углублялись в тусклый, похожий на туннель, лес. То, как Эймон ориентировался в полумраке, поражало меня; это был ночной лабиринт без каких-либо визуальных ориентиров, но вскоре наши шаги вывели нас на просторную поляну, освещенную факелами, установленными на кольях, и среди них собралось по крайней мере ещё дюжина «жителей холмов», мужчин и женщин, все они были неряшливо одеты, неподвижные и с пустыми лицами. Когда они увидели, что преступник схвачен, общий вздох прозвучал, как порыв робкого ветерка.

— Мы взяли его! — объявил Эймон, затем повернулся ко мне. — И его поймал вот этот парень!

Все взгляды устремились на мое лицо.

Были ли это те самые «крикеры», о которых так непристойно говорил Нейт? Многие из этих деревенщин-женщин были довольно миловидны и крепко сложены, хоть и были преимущественно одеты в старое рваньё, которое открывало большую часть их стройных тел. Некоторые из них смотрели на меня с явным распутством после того, как Эймон, очевидно, глава клана, объявил о моем участии в поимке негодяя. Нет, эта идея явно абсурдная. О чем я только думаю?

Передо мной стояла фляга из двенадцатиперстной кишки кого-то крупного животного, причём весьма эффективная. Я перевернул ее и налил в рот холодной родниковой воды. Не было никакого другого способа попить из неё, но жидкость была мне очень нужна, и она сразу воодушевила меня.

— Подойдите сюда, мальчики, — снова проскрежетал Эймон, и словно из воздуха появились два мальчика с грязными щеками, застенчиво смотря вниз.

— Это… я не расслышал вашего имени, сэр.

— Говард, — сказал я.

— Это — Говард, — обратился он к мальчикам, — очень храбрый человек.

— В самом деле, ничего особенного, — неловко повторил я. — Больше удача, чем…

— Говард, для меня большая честь представить вам двух моих мальчиков: Клоннера и Джейка. Клоннеру — шесть, Джейку — пять лет.

— Bы оба — прекрасные молодые люди, — обратился я к худощавым детям и пожал их маленькие ручки. — И в самом деле, у вас обоих отец — сильный и справедливый человек.

Как ни странно, мальчиков, казалось, поразило моё присутствие, пожалуй, даже они испытывали благоговение; затем один из них шагнул вперёд и сказал, заикаясь:

— Йух-тыы, т-ты поймал ч-человека-дьявола, к-который сделал эт-ту у-ужасную ш-штуку с Сари?

— Так и есть, Джейк, и теперь весь наш род может спать спокойно, — сказал Эймон. — Говард из внешнего мира, из города, так что вы двое можете лицезреть, что не все городские такие же надутые хлыщи, как большинство из них.

— У городских, конечно, есть свои особенности, — сказал я, — но мне кажется, что подлинная жизнь гораздо лучше проживается на природе, так как вы, два замечательных мальчика, имеете честь наслаждаться ею не понаслышке.

Эймон погрозил пальцем.

— Теперь вы, ребята, слушайте Говарда, потому что он говорит правду, — и гордо улыбнулся.

Я собирался продолжить беседу с двумя парнями, но внезапно по поляне разнесся хруст кустарника. Все наши взгляды устремились в ту сторону, когда в стигийской щели между двумя лохматыми деревьями появились двое мужчин, с такими же серьёзными лицами, как и у других, каждый из которых удерживал конец деревянного стола, явно ручной работы.

— Пора, Эймон, — нараспев произнёс пожилой человек среди горожан; возможно, это был старейшена клана.

Эймон кивнул.

— Клоннер, Джейк, бегите назад в хижину.

— Ой, но па, — заныл младший. — А мы не можем остаться и поглазеть?

— Да, па, — взмолился Клоннер. — Мы хотим посмотреть…

Сила взгляда Эймона отрезала мольбу так же эффектно, как острый нож — колбасу.

— Это взрослое дело, и вы оба это знаете. Не заставляйте меня повторять, а то мы отправимся в дровяной сарай.

— Да, сэр, — хором прошептали мальчики.

Я попрощался с ними, и они послушно быстро удалились.

— Хорошие мальчуганы, — сказал я. — В их глазах я вижу инициативу, стойкость и ответственность.

— Это чертовски любезно с вашей стороны, и я уверен, что они стали ещё лучше после встречи с вами.

Комплимент Эймона поставил меня в тупик, так же, как и восхищенные взгляды женщин-«крикеров», окружающих нас. Это было жутко. Я знал, что здесь я — курьёз, горожанин среди глухих лесов, но едва ли герой. Я обратил особое внимание на одну молодую женщину, очаровательную альбиноску с розоватыми глазами и явно самым пышным бюстом, среди всех остальных собравшихся здесь женщин. Ее высокие, полные груди, казалось, стянуты простейшими заплатками ткани, в то время как ее пах был покрыт сшитыми обрезками джинсовой ткани, едва достаточным, чтобы скрыть все прелести ее интимных мест. Ее длинные, безукоризненно загорелые ноги спускались к маленьким, босым ступням; пояс ее шорт свисал так низко, что несколько прядей белесых лобковых волос выбивались из его границ. На обнаженном животе выступил пот. Она пристально посмотрела мне в глаза, потом изящно облизнула губы…

Боже мой, — подумал я.

Что-то тяжелое просачивалось на поляну, что-то тяжёлое в абстрактном смысле, неосязаемое, как могила. Это было из-за пары носильщиков, которые и привлекли моё внимание.

Эймон приказал этим двум мужчинам:

— Поставьте его прямо посередине, ребята.

И затем стол был помещен в центр этого жуткого, освещенного факелами, места.

— Стол, — пробормотал я. — Убийца будет… — но прежде чем я успел закончить слово «обезглавлен», заговорил Эймон.

— Вот, как делаются дела в данной сии-ту-аации, и как они делаются в течение долгого-долгого времени. Всё дело в том, как мы подходим к наказанию, Говард. Наименьшая справедливость — худшие преступления наказываются худшими наказаниями, — oн бесстрастно посмотрел на меня. — Око за око.

Я кивнул, сдерживая любопытство. Это, несомненно, будет обезглавливание, что вполне будет приличным наказанием для такого монстра, но я почему-то подсознательно чувствовал, что наказание будет каким-то другим; и когда я посмотрел снова, я заметил, что этому монстру заткнули рот, а затем надежно привязали к столу толстой веревкой.

— Так у нас делаются дела, — добавил Эймон более мягким тоном. — Это конечно не городское правосудие, но это верный способ преподать урок, — и с этим загадочным замечанием он направился к столу, все наблюдатели, казалось, собрались вместе, чтобы посмотреть поближе: мужчины чрезвычайно спокойны, в то время как женщины казались наоборот оживлёнными. Некоторые из них, видимо, нервничали в парадоксальном ожидании, держась за руки, даже дрожали.

Может быть, свет факела слегка потускнел? Медленно саван первобытности опустился на собравшихся, и прежде всего звенящая тишина, которая была почти призрачной, настроение у окружающих было как будто все собрались на похоронах какого-то древнего племени. Но это были не похороны, это была казнь.

— Добрые люди Земли, добрые люди Бога, — начал Эймон громким голосом. — Да помолимся же мы все за драгоценную душу нашей Сари Мэй Бувер, которую у нас так ужасно отняли.

Тогда все склонили головы, закрыли глаза и беззвучно вознесли молитвы. После короткой паузы Эймон продолжил:

— Верно, это было ужасное преступление, но ещё так же верно, что Господь Бог наш действует таинственным образом, так что никакая смерть не может быть плохой, потому что в смерти приходит жизнь вечная, — горящие глаза Эймона посмотрели на меня. — И да благословит Господь новоприбывшего Говарда, чья храбрость положила конец ужасу, который Князь Тьмы обрушил на нас…

Тишина становилась все гуще и гуще, когда множество пар глаз смотрели на меня с умиротворением, благодарностью и даже удивлением.

— И пусть Бог благословит нас всех и даст нам силу жить по-своему, быть добрыми к тем, кто добр к нам, и делать то, что правильно перед лицом зла! — внезапное восклицание Эймона разнеслось по лесу.

Все, кроме меня, напряглись, когда Эймон закончил свою речь и уверенно подошёл к столу, на котором дрожал пленник. На мгновение воцарилась такая тишина, что было слышно, как бешено колотится сердце арестанта в его вздымающейся и опадающей груди, приглушенное, но каким-то образом скулящее стаккато. Испорченные глаза чудовища сверкали, когда он пытался грызть кляп.

Эймон склонил голову в последней невысказанной молитве, затем жестом, который казался ритуальным, призвал одного из прихожан.

Это была красивая альбиноска, и я должен признаться, что мое сердце забилось быстрее, когда я увидел ее. Ночной свет вкупе с тусклым свечением факелов придал её коже оттенок голубого тумана; это и странная растительность курчавых рыжеватых волос у женщины, столь изобилующей молодостью, придавали ей сексуально чуждую ауру, в унисон с остальной частью ее физической привлекательности, которую можно было рассматривать только как высшую. Не в моей натуре было испытывать к женщинам такой благоговейный трепет (я испытывал то же самое к Блисс, хотя и не так сильно), но теперь, в этом чуждом мне месте, в этой глуши, населенной людьми…

Я не мог с собой ничего поделать.

Должно быть, эта женщина пела одну и ту же песню каждому мужчине на поляне, ее идеальные ноги были гладкими, ее упругие, но широкие ягодицы изгибались при каждом бесшумном шаге вперед, а груди, покачивающиеся в гамаке из ткани, были достаточны, чтобы нарушить монашеские обеты. Мне пришлось оторвать взгляд от молодой женщины, чтобы не показаться развратником; только тогда я заметил, что в этом безымянном послании к столу она принесла с собой какой-то инструмент.

Деревянный молоток.

По-моему, это был молоток для работы с зубилом (ударная головка размером с банку), обитый толстой кожей. Для чего это, во имя Юггота? Появление инструмента заставило меня задуматься. Каким-то благоговейным жестом альбиноска передала молоток Эймону, затем грациозно повернулась, чтобы уйти; прежде чем вернуться на свое место в круге, она окинула меня взглядом, который казался голодным, я имею в виду голодным — в распутном смысле.

Жуткая атмосфера заставила меня поверить в то, что все присутствующие здесь знают, что должно сейчас произойти — все, кроме меня. Ощущение ожидания стало почти осязаемым, как тяжелый древесный дым, и казалось, что в воздухе повисли статические помехи, от которых мурашки побежали по моей коже. Я склонялся к тому, что Эймон произнес свои последние слова перед началом этого первобытного ритуала казни. Пробьет ли он череп преступника? Переломает ли ему кости? Какая еще может быть польза от молотка в столь диком сценарии?

Я моргнул. Я был возбужден любопытством, на мгновение я бросил взгляд в сторону альбиноски. Она больше не смотрела на меня, всё её внимание было сосредоточено на столе…

ТЮК…

Я вздрогнул, услышав не очень ощутимый звук, который показался мне приглушенным, за которым последовала звуковая плоскость — это единственный способ описать его. Я сосредоточился на эпицентре…

Каторжник содрогнулся, его тело забилось в конвульсиях на толстом столе. Что же случилось?

ТЮК…

Снова звуковая плоскость, но теперь я увидел ее источник. Эймон пригнул голову убийцы к столу, прижав свою большую руку к испуганному преступнику, а другой рукой он очень тщательно бил молотком по макушке этого негодяя. Но даже этот второй удар не стал причиной его смерти, и это озадачило меня. Разве смерть не была целью казни? Удары молотка Эймона были явно выполнены с изяществом, а не с определенной силой.

Теперь судороги заключенного, сопровождавшиеся стуком каблуков, ослабли до легкой дрожи. Тем временем Эймон избавился от грубого инструмента и достал небольшой нож…

Что ЭТО? — подумал я.

Большой лесоруб присел на корточки и, заостренным лезвием и твердой рукой, провел ножом вокруг макушки головы. Мгновенно появилась нитевидная малиновая линия, и после этого необъяснимого действия…

Мои глаза вылезли из орбит.

Эймон выпрямился, просунул короткие пальцы под разрез, который только что сделал, и, не раздумывая, снял с головы преступника скальп.

Сознание покинуло меня, оставив лишь остатки разума, которые усиливала тишина. Психический гул, который досаждал мне раньше, теперь завывал в моей голове, как Банши.

— Моя голова, — пробормотал я.

B то время как самой заметной чертой казни была явно голова, ныне покойного, детоубийцы/беглого заключенного. Верхняя часть голого черепа предстала во всей красе, когда срезанный скальп был выброшен. Удары молотка теперь были очевидны: кость черепа осталась нетронутой, но слегка разрушенной и покрытой трещинами. Эймон вставил кончик ножа в одну из трещин, чтобы усилить паутину и нарушить то, что осталось от теперь уже нездоровой целостности кости, после чего начал осторожно вынимать осклоки сломанной кости.

Зачем, — удивился я. — Почему?

На этот, бесспорно, разумный вопрос — тогда я еще ничего не знал — ответ был дан незамедлительно.

Варварская обязанность Эймона оставила открытый фрагмент черепной коробки, образовав круглое отверстие там, где раньше была кость. Внутри легко просматривалось извилистое мясо бело-розового мозга, выглядывающее из-под рваных кусков защитной дермы. Крови почти не было видно, хотя другая прозрачная жидкость выступала коротким, но обильным потоком из раны, в которой я мог только заподозрить спинномозговую жидкость. Я дрожал, наблюдая вместе с остальными; далее Эймон погрузил лезвие ножа вертикально в незащищенное серое вещество по самую ручку.

К тому времени я уже думал, что заключенный мертв, но после того, как нож вонзился в него, распростертое тело очень быстро напряглось, согнулось вверх, а затем обмякло.

Из толпы наблюдателей послышался длинный, но приглушенный:

— Аххххххххххх…

Теперь глаза Эймона горели так же, как у убийцы, но не злобой, а возмездием; и именно эти глаза осматривали круг притихших зевак. Затем последовал сигнал: понимающий кивок. От человеческого круга отделились только мужские особи, чтобы слиться в змееподобную линию позади Эймона за (и простите за каламбур) «головой» страдальца.

Это предчувствие «покалывания» моих рук, которое преследовало меня весь день, теперь охватило все мое существо так, что я чувствовал электрические разряды по всему телу. Потому что, видите ли, то, что последовало за этим, может быть переведено только как молчаливое, размеренное, целенаправленное и очень кумулятивное безумие.

Я должен тщательно подбирать слова.

Самая красивая из женщин, наблюдавших за происходящим из круга (одновременно, заметьте, как бы машинально), сняла с себя свой скудный (а в некоторых случаях почти несуществующий) наряд, чтобы стоять с дикими глазами, потея и совершенно голая в свете костра. Это безнравственное зрелище привлекло мое внимание всецело, как, подозреваю, привлекло бы любого нормального мужчину. Соски, торчащие, как пробки, из молодых, тяжелых грудей, аккуратный, соблазнительный живот, подтянутые, жеребячьи ноги и обильно покрытый нежными волосами лобок — это яркое и мощное зрелище было тем, что завладело моим вниманием; я сглотнул от визуального восторга и начал обильно потеть вокруг воротника. Но фигура, к которой мои глаза были всецело прикованы, была фигурой уникально красивой альбиноски, мои чресла сжались в плотной, сексуально голодной дрожи. Она была сладострастным призраком, песней сирен страны теней с ее бледной и странно блестящей кожей, и головой, полной акинских волос, цвета анемичной крови, припорошенных белизной, которая была бледной и блестящей одновременно. Ее тело расцвело, как спелый плод. Она снова посмотрела на меня, приглашающе ухмыляясь, но стояла так, как будто ее намерение было нагло выставить свое тело для демонстрации очереди мужчин позади Эймона. Я понял, что не ошибся, когда заметил, что все упомянутые мужчины разглядывают этих обнаженных чародеек, их глаза сверкают, а мысли явно кипят от злости. Была ли это какая-то парахроническая оргия друидов или освещенный луной Джубал плодородия, как те слюнявые тотемистические обряды, которые происходили 5 тысячелетий назад во имя Матери-Земли? Могло ли нечто столь архаично-вакхическое каким-то образом сохраниться до наших времён здесь?

Нет. Это было нечто совершенно иное. Что-то более методичное, но тем не менее таинственное и безмерно осязаемое.

Что-то такое, чего никогда не смогли бы состряпать мои самые страшные кошмары.

Наконец, моя воля взяла верх над мучительной похотью в моем сердце, и я заставил себя отвести взгляд от знойного скопления обнаженных женщин, чтобы посмотреть…

Боже, я едва могу вспомнить происходящее…

То, что я видел, проще сказать прямо, и это было так: Эймон совокуплялся с головой мертвеца.

Да.

Его рабочие штаны были спущены до лодыжек, большие руки держали уши покойника, бедра…

…двигались туда-сюда.

Следовательно, функция непостижимого разреза, состояла в том, чтобы сделать правильный выход для…

Полового акта.

Как бы ужасно это ни было, я сфокусировал свое зрение на области (за неимением лучшей терминологии) казни и отчётливо мог видеть блестящую эрекцию Эймона, входящую и выходящую из мозга приговоренного. Сначала движения были медленными, потом они стали быстрее и сильнее. Каждый ужасный толчок бросал взгляд Эймона на одну из обнажённых женщин, без сомнения, чтобы поддержать необходимый уровень возбуждения для этой в конечном счете неприятной задачи. Лицо Эймона начало напрягаться, глаза заплыли, бедра колотили по макушке осужденного быстрее, сильнее, неистовее. Все, что было слышно, это приглушенные удары таза о голову и синхронные влажные шлепки.

Именно тогда кто-то сказал:

— Кончи ему…

Затем последовало более громкое заявление:

— Кончай, Эймон!

Еще один голос, еще громче:

— Братец, суй «петуха» на всю длину!

Затем раздался женский голос, наполовину визжащий:

— Еби его мозги, Эймон!

Затем раздался самый громкий голос из всех, что я слышал до сих пор, голос старейшины:

— ИИИЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕ-хаааа! Устрой ему Головач, сынок! Нафаршируй его башку спермаком!

Как будто трубный глас мятежников каким-то непостижимым образом вызвал всеобщее оргиастическое одобрение, и, следовательно, последовал…

Хаос.

Словно по щелчку сатанинских пальцев я стоял онемевший и ничего не понимающий в самом центре непостижимого калейдоскопа визжащего, пульсирующего, задыхающегося, вечно движущегося, совокупляющегося безумия: пандемониума, пригодного для самых черных аркад Геенны. Все мужчины либо извлекали свои интимные части через ширинку, либо снимали штаны, либо даже раздевались догола, крутя бедрами в блудливой мимике, когда они гладили себя, ухмыляясь мысленному сексуальному корму, а именно: молодым женщинам, лишенным одежды с их папианскими телами и ведьмиными огненными глазами, чтобы достаточно воспламенить их члены для ужасной награды. Сами женщины танцевали, извивались и кружились в экстазе, отчаянно лаская груди друг друга, обмениваясь поцелуями, щекоча набухшие соски друг друга или еще более похотливо перебирая ртами от одного обнаженного лобка к другому, в то время как один за другим обезумевшие от мести мужчины…

По-другому и быть не могло.

Один за другим (и так как ненормативная лексика не в моих привычках), они трахали голову мертвеца на том Тартарском столе. Возможно, я даже пускал слюни, как идиот из сумасшедшего дома, глядя в окно и сразу вспомнив ужасное граффити, которое обнаружил в гараже. Но это были не извращенческие каракули. Это было по-настоящему.

Это происходило прямо сейчас.

Адские образы, отражающие вспышки исчадия ада, происходили прямо на моих глазах: вздыбленные эрекции погружались в сырой мозг, как стержни на маслобойне. Их лица перекосило в гримасах животной жесткости, их спины выгибались, как будто в горящих муках, лишенные век глаза показывали несомненную противоположность; в то время как обезумевшие женщины плясали, скакали и вертелись, как органические двигатели соблазнительной женской плоти. Меня окутывали звуки, звуки какофонии со всех сторон: пулеметные смешки, улюлюканье, крики, свист и даже бешеный волчий вой; волны кульминационных стонов, кошачьи вопли и кульминационные визги, больше похожие на звериные, чем на человеческие, голоса, голоса, доведенные до безумия сатирической похотью, ответное вожделение; инкубическая похоть и суккубическая желчь — абсолютно безымянная самозабвенность, которая поразила меня как всенаправленная канонада из хищных глоток мужчин и женщин, когда спиритическая схватка достигла невероятной силы:

— Глубже! Сильнее!

— Черт, да! Вставь свой огромный член в середину этого кокоса!

— Кончун! Кончун!

— Как тебе это нравится, приятель? А? Как тебе мой большой член в твоей башке?

— Наполни её, Деллер! Наполни голову этого злобного ублюдка молоооофьёёёй!

— Да, сэр! Я устроил бурю в этой башке убийцы! Уууууууу, собака! У него, скорее всего, моя сперма будет течь рекой из задницы!

— Дрючь жбан этого психа, Тейтер! Я говорю, выеби его бошку, как следует!

— Угу! Взбей его мозги в кашу!

— Ой, Джимми, у меня кончун, у меня столько спермы брызжит из члена, что кажется, будто я мочусь!

Из галлюциногенной орды беснующихся женщин донеслось киммерийское пение:

— Ебите эту голову! Ебити злую бошку! Ебите, ебите, ебите, ЕБИТЕ злую башку!

Моя душа тлела, как будто я и в самом деле незаметно проскользнул в какое-то невыносимое место в аду. Даже на первобытном сверкающем фоне я смог увидеть сыновей Эймона, скрывающихся вдалеке за деревьями, Клоннера и Джейка, когда они смотрели на происходящую вакханалию с тыквенными ухмылками, энергично мастурбируя при этом. Тем временем появились еще более взрослые члены клана, которые, не теряя времени, подошли и вылили липкое содержимое своих чресел в череп убийцы, как игроки в кости. Другие мужчины, которые уже кончили, до этого уже сумели перезарядиться и возбудиться снова, некоторые начинали уже в третий раз! Затем один очень тучный деревенщина, щеголяющий ушами размером с цветную капусту, за мгновение до очень громкой кульминации вытащил свою странно дугообразную эрекцию из несчастной головы, ударил убийцу ей по лицу и извергнул толстые опаловые петли в мертвый рот. И как только мерцающий, шатающийся, стонущий, визжащий, раскачивающийся, прыгающий, необъяснимый хаос, наконец, достиг такого накала, что каким-то образом мог спонтанно воспламенился, сцена начала смягчаться, пока, казалось, не закончила свой ужасный путь, оставив мужчин стоять, ссутулившись или прислонившись к деревьям в изнеможении, или лежать на земле, неподвижными от напряжения, все были обмякшие, косоглазые, с разинутыми ртами; женщины тоже блестели от пота, словно покрытые лаком, тяжело дыша от усталости, лежали, сплетясь друг с другом, как одалиски из какого-нибудь Плутонского гарема. И в качестве последнего штриха в этой жуткой развязке вышеупомянутый старейшина клана подошел к трупу на столе, наклонил голову назад через край и удивился потоку спермы, которая вылилась, совсем как молоко из заполненного до краев сливочника.

— Головач удался, Боже милосердный, ты только посмотри, сколько кончунов мы слили в голову этой сучке!

После этого я чуть не упал в обморок.

Конечно, я был свидетелем достаточно своеобразного «преподания урока» в стиле «правосудия глухомани», хотя часть меня должна была бы стыдиться, что этот мрачный способ смертной казни, в отличие от повешения, расстрела или казни на электрическом стуле, был весьма нескучным. Обычно я никогда не думал о том, чтобы покинуть гостеприимного хозяина, не попрощавшись должным образом (это было бы не по-джентльменски), но при таких обстоятельствах…?

Пора было уходить и как можно скорее.

Я отступил назад, надеясь быть незамеченным, скользнул за мерцающий факел и приготовился бежать со всех ног из этого запретного леса к дороге, которая должна была вернуть меня в ветхий гараж Нейта. Я почувствовал, что погружаюсь в тень и через мгновение исчезну с гнусной поляны. Все еще потрясенный увиденным, я, спотыкаясь, побрел в темноту, едва пронизанную лунным светом, просачивающимся сквозь ветви корявых, змеевидных деревьев наверху; и когда я повернулся, чтобы убежать…

— Говард! — послышался горячий, приглушенный шепот. — Ты не можешь сейчас взять и уйти! Ты просто не можешь!

Внезапный толчок, возможно, на мгновение остановил мое сердце. В тот же миг влажные руки коснулись меня, и затем из темноты появилась землистая, но соблазнительная белая фигура, похожая на сластолюбивую мраморную статую, вынырнувшую из лужи черных чернил: выдающаяся фигура женщины, которую я привык называть «альбиноска».

Как только я понял, кто она, я почувствовал резкий всплеск либидо, но все, что я успел сказать, было:

— Эмм… Ну… Я…

…и это было все, что я мог сказать, прежде чем женщина грубо обняла меня, прижалась губами к моим губам и погрузила свой язык в мой рот. Ее груди, совершенные до абсурда, прижимались к моей груди, как неземные щупальца, заряжая меня горячим, распутным жаром; на самом деле, ее соски были так возбуждены сексуальным желанием, что могли быть головками болтов, тыкающимися в мою рубашку. Я тут же вскочил на цыпочки, когда назойливая рука с ловкостью опытной доярки на коровьем соске размяла мне член через брюки. Я попыталась вырваться — почему, я не был уверен в этом — но затем множество других женских рук напали на мое тело и буквально потянули меня вниз на ковер леса. Против моей воли моя рубашка была расстегнута; мягкие, влажные губы опустились, чтобы лизнуть мою грудь и втянуть мои собственные соски.

— Сними с него штаны! — приказал кто-то…

С меня их быстро сорвали…

— Говард, — взмолилась альбиноска, — пожалуйста, не покидай нас!

Похоже, у меня нет особого ВЫБОРА, — подумал я саркастически, потому что меня удерживали с доминированием, руки прижимали мои руки к земле, еще больше рук держали мои ноги крепко, как железные оковы; затем мой встревоженный взгляд прошелся вверх по полукругу, чтобы увидеть, что по крайней мере полдюжины женщин-«крикеров» — тех же самых женщин, которые участвовали в непристойном ритуале на поляне и все еще блистали наготой — стояли вокруг меня на коленях, крепко прижимая меня к земле. Женщины, да, слабый пол, но эти женщины были «женщинами с холмов», с телами не только ошеломляюще соблазнительными, но и подтянутыми, закаленными и, более того, сильными от суровой жизни в глубинке, гораздо сильнее — спешу добавить — чем этот тощий, с руками лилии, 146-фунтовый[16] писака. С таким же успехом на мне мог бы лежать тюфяк с зерном.

— Видишь, видишь, — задыхаясь, произнесла альбиноска, оседлав меня и прижавшись голым пахом к моему голому животу, — мы просто не можем этого допустить. Ты не можешь уйти, не трахнув нас. Ты же герой! Нам нужно твое семя, Говард.

В лунном свете я уставился на ее лицо, которое теперь порозовело от возбуждения, как и ее груди и верхние части рук, в то время как остальная ее часть оставалась очаровательно-белой. Ее соски теперь торчали, конечно, как небольшие колышки.

— В конце концов, МНЕ нужно твоё семя!

— М… м… мое семя?

— О, конечно, детка! — она ответила голосом, похожим на теплую, экзотическую жидкость, в то время как рты и языки все еще омывали мою грудь, а другие руки гладили мои ноги. — Сюда никогда не забредает никто особенный…

— Уверяю вас, мисс, во мне нет ничего особенного. Вы должны увидеть отзывы на мои публикации…

— …а потом вдруг появляешься ты и ловишь эту чертову дрянь, болотную сволочь, которая сделала это ужасное дело. Говард, ты первый герой, которого мы видим!

Опять это!

— В самом деле, девочки, вы очень красивы; если бы было хоть одно слово, которое я мог бы счесть достаточно точным, чтобы применить его к физической красоте всех вас… это было бы слово превосходной степени…

Толпа лиц, смотревших вниз, разразилась громким смехом.

— А теперь помолчи со своими причудливыми словами, — проворковала альбиноска. Ее глаза, казалось, даже светились пугающе красным. — Просто иди и дай нам то, что нам нужно. Не могу поверить, что ты не хочешь нас.

Еще одно лицо, парящее над великолепными грудями, заметьте, устремилось вперед, в лунный свет, и с беспокойством подметило:

— Ты же не гомик, странный мальчик. А ну отвечай!

— Уверяю вас, дамы, — нахмурился я, — я, бесспорно, не склонен к подобным суждениям.

— Он прав! — воскликнула другая, большеглазая — и — большегрудая — блондинка.

Другая ответила ей прелестным, певучим голосом:

— Ну, так чего же мы ждём, святое вечное дерьмо!

Еще одна просто завизжала от радости.

— Бличи! — завизжала другая. — Убери от него свою задницу, чтобы мы все видели!

Подсвеченная лучом лунного света, альбиноска — «Бличи», как мене теперь сказали, — начала подниматься из своего неуклюжего, но не неприятного седла, беглый лунный свет превратил ее растрепанные кудрявые волосы в орфическую ауру сексуального духа; и когда она отступила в сторону…

Реакция остальных женщин не могла быть более радостной. Восклицания самого пронзительного и головокружительного одобрения вырвались из каждого чувственного рта.

— Господи, черт возьми! Он огромен!

— Он похож на бритую ласку, правда! — прохихикал кто-то.

— Этот герой обзавелся собственной буровой установкой, не так ли?

— Там достаточно добротного мяса, чтобы повесить его в проклятой коптильне!

Я не мог понять, что означает данное замечание, но затем другая вскрикнула и выпалила:

— Да это самый большой и заебатый член, какой я когда-либо видела в своей жизни!

Нелепо. Очевидно, они имели в виду размеры моих гениталий, хотя я совершенно уверен, что ничего особенного в них не было. Они, должно быть, говорили такие вещи только из вежливости к гостю…

Теперь альбиноска Бличи, стояла надо мной, её босые ноги были по обе стороны от моих бедер, руки она держала на своих бедрах, и она смотрела вниз красными глазами в тусклом лунном свете и мурлыкала, как кошка. Мои глаза медленно скользнули вверх, изучая каждую заметную деталь ее роскошного тела. Она была как башня из слоновой кости из самой сочной, опьяняющей женской плоти.

— Говард, ты… я говорю, что ты просто нечто, вот ты кто. Как глоток свежего воздуха, пришедший в эту дыру в дерьме. Герой…

Я закатил глаза.

— Мисс, со всей серьезностью, я не…

— …и умён, как хлыст, и весь полон больших выдуманных городских слов…

— Признаюсь, я немного начитанный, я учился с четырех лет. Видите ли, меня рано научили читать, а также у меня была врожденная склонность к чтению…

— …и красивый…

Безмолвие поразило меня, как молния.

— …и у тебя член больше, чем у кого-либо в этом клане!

У меня перехватило дыхание. Неужели это правда? Нет! Это была всего лишь любезность. Тем не менее, я здесь не для того, чтобы выслушивать комплименты (и не для того, чтобы меня насиловала стая молодых женщин, настолько привлекательных, что они существовали как карикатуры на женское желание)! Случай привел меня сюда, случайность и только. Все, что отягощало мой разум — Блисс — было отдано какому-то подсознательному хранилищу во время происходящего безумия, свидетелем которого я только что стал.

Блисс, — с отчаянием подумал я. — От чего она теперь страдает? О чем она только думала? — И вот я лежу со спущенными штанами и обнаженными гениталиями перед толпой голых девушек-«крикеров».

Никогда еще мне не было так стыдно.

— Дамы, я должен идти! — воскликнул я самым сильным голосом, а затем собрал все свои силы, чтобы разорвать узы стольких рук, крепко держащих меня на земле.

Я не сдвинулся с места, и хихиканье разлетелось, как ночные птицы.

— Ты никуда не пойдешь, Говард, — пробормотала Бличи. — Если ты не собираешься давать нам своё семя, мы просто должны забрать его сами… но что ты должен понять, милый, так это то, что мы принимаем это с достаточной благодарностью.

Интересный способ узаконить похищение, заключение в «тюрьму» и, якобы, насильственное привлечение плотского знания к невольной жертве.

— Пожалуйста, поймите, благородные дамы, — взмолился я, — моя совесть, если хотите знать, связана с другой женщиной. Я уверен, что не смогу… выполнить…

Еще один громкий смех поднялся, как инопланетный прибой. Широкобедрая, с заглушенными сосками и совершенно ошеломляющая брюнетка хихикнула, указывая вниз.

— Не хочешь, да? Тогда почему твой «дятел» такой же твердый, как столб у ограды?

Я не смог придумать ответа.

— По очереди, девочки, — приказала альбиноска (произнося слово «очереди» как «ошшэреди»), затем шлепнула своим красивым пахом вниз на мою эрекцию и завизжала.

С мучительной медлительностью она оседлала моё интимное место. Ощущение было, надо признать, весьма приятным.

— Не смей так говорить, детка. Просто дай нам немного поприседать. Просто дай каждой из нас по чуть-чуть, ладно?

— Уверяю вас, я не понимаю, что вы имеете в виду!

Ее глаза закатились, как у одержимого демоном, и стон, вырвавшийся из горла Бличи, казался не от мира сего.

— Ах, милый! Бля-я-ядь, Говард… Никогда не чувствовала себя так хорошо, как сейчас!

Во время моего проникновения ее рука быстро ощупала свои интимные места (обнажая клитор размером с персиковое семечко, блестящий и бледно-розовый), когда она с пугающей быстротой закричала со всей силой, на которую были способны ее легкие. Тем временем смуглое красивое лицо прижалось к моей груди — это была одна из тех женщин, с тяжелыми грудями, что прижимали мои руки к земле — и прошептало:

— Видите ли, сэр, нам нужно, чтобы вы отдали нам своё семя.

Мое лицо, должно быть, сморщилось от смущения.

— Прошу прощения, но… моё семя? Если под этим вы подразумеваете мою сперму, то я укажу на невозможность того, чтобы один мужчина отдал свою сперму дюжине с лишним женщин за один раз!

На этот раз это была пресыщенная Бличи, которая опустилась на колени рядом со мной, поглаживая мою голову, как будто я был вялым домашним животным.

— Только не позволяй себе кончать, пока каждая девчонка хорошенько не посидит на твоем члене…

— Что? — повысил я голос от такого абсурдного умозаключения.

— Просто подумай о том, о чём думают парни, когда сдерживаются, а остальное оставь мне. Видишь ли, у меня есть особая система!

Я не имел ни малейшего представления о том, что она говорила; я мог только предполагать, что она ожидала, что я утолю чресла всех этих женщин… без эякуляции?

Теперь, когда четвертая или пятая женщина, в свою очередь, была пронзена мной, Бличи продолжила:

— Нам нужно, чтобы ты посеял в нас семя, в нас всех, чтобы некоторые из нас могли забеременеть…

— Этот героический кончун нам всем нужен больше, чем наш собственный оргазм, — объяснила другая девушка с нелепой грудью, — кончун умного, красивого, городского!

— …так, значит, кто-то из нас мог забеременеть дитём от героя!

О, ради Агамемнона!

Это продолжалось так: девушка подходила, садилась, маниакально двигала бедрами до тех пор, пока не наступал кризис, затем отступала, чтобы освободить место для следующей, и все это время я был вынужден слушать самые пронзительные крики удовлетворения:

— Чувствую себя так, как будто в меня засунули суслика!

— Этот член в два раза больше, чем все, чем меня трахали!

— Aх! Aх! Aх! Aх! Aх… АААААА!!!

— О, клянусь, «герой» этого парня толкает меня в живот!

— Оооооооо, это просто лучший, лучший, лучший, лучший хуй, черт!

Я был настолько раздражен их неправильным представлением о зачатии, что мой разум был совершенно отделен от моего бесспорно возбужденного члена, так что раздраженное отвлечение действительно позволило мне предотвратить оргазм, в то время как женщины продолжали использовать мою эрекцию для, так сказать, плотского «удовлетворения». Бличи продолжала гладить меня по голове, пока очередь, наконец, не иссякла и последняя женщина не закончила.

— Ну, Говард, — захлебнулась Бличи, — теперь ты можешь кончить, — и она повернулась на коленях, опустила лицо и втянула в рот, на всю глубину, мой сексуальный орган.

Я тут же сжал кулаки, пальцы на ногах тоже сжались, словно пытаясь вырвать души из ботинок. Прищурившись от наслаждения, я сумел взглянуть на место действия и увидел, что Бличи методично и ловко занимается фелляцией, ее губы болезненно плотно обхватили мой орган. Он был ритмичным, механическим и изобиловал отсосом, но кульминация, которую она, очевидно, хотела, казалась неуместной: мой разум все еще был в противоречии со всякой всячиной, и когда я вспомнил свою главную тревогу — Блисс — я почувствовал, как ни странно, что я был неверен ей, абсурдная идея, я знаю; тем не менее, я был еще менее уверен, что смогу завершить акт до конца.

Блисс. Какие еще ужасы навлек на нее О'Слонесси после моего отъезда? Какую ложь он мог ей сказать обо мне? Неужели теперь она считает меня трусом?

Эти перспективы вселяли в меня такую страшную тревогу, что Бличи, вероятно, догадывалась об этом по интуиции «жителя холмов».

— Говард, милый? Тебе не нравится чувствовать мой рот на твоем «петушке»?

— Я…

— А, ты хочешь сказать, что чувствуешь себя виноватым из-за другой девушки, о которой ты говорил? Почему бы не притвориться, что это она сосет твой член вместо меня?

Это предложение звучало как полная чушь — теперь я был абсолютно безутешен из-за моих страхов за Блисс; но какой-то фрейдистский рычаг, казалось, щелкнул в моей голове с почти слышимым щелчком. Затем…

Это была Блисс, которую я представлял себе, как она делает мне минет, затем двигается вперед, чтобы oн проник глубже, и затем, затем…

Ослепительно улыбаясь, ее глаза сияли любовью ко мне, и ее почти непостижимо красивое тело мерцало, затем она взяла мой член в «хватку» своей деформированной ноги… и начала мастурбировать.

Один только этот химерический образ через мгновение заставил мои чресла прорваться, как настоящая плотина, и в запутанную паутину моих либидозных нервов хлынул экстаз, подобный тому, что испытывают курильщики опиума. Я вздрогнул, вытянулся и, напрягшись, прижался к лесной соломе подо мной, громко застонал; один спазм за другим мои семенные жидкости переместились в горячий рот Бличи. Очевидно, упомянутые спазмы не прекратились, когда она ожидала, потому что вскоре (после, возможно, 12-го или 15-го спазма) рубиново-корундовые глаза альбиноски распахнулись в том, что могло быть только изумлением, и она действительно издала приглушенное мяуканье. После еще пяти спазмов — ну, может быть, десяти — мое избавление подошло к концу, как и мой душераздирающий оргазм. Запыхавшись от литературного «послесвечения», я взглянул на Бличи, чтобы выразить ей некоторую измученную благодарность и похвалить ее за такое потрясающее мастерство, но она уже освободилась от моих интимных мест и стояла на коленях с выпученными глазами, прижав руку к закрытому рту.

— Боже мой, черт возьми! — воскликнула одна из пышных фей. — Похоже, Бличи набили полный рот!

На самом деле, наряду с выражением крайнего потрясения на ее лице, ее щеки раздулись; они казались и вправду набитыми, как щеки у бурундука. Она издала горлом звуки, значения которых я не мог понять, затем повернулась и отползла в сторону.

Куда она ползет? — удивился я.

Слева от себя я разглядел, что все промискуэтки[17], использовавшие мой пенис для «сидения», лежали ничком, вытянувшись в линию, да, с непристойно раздвинутыми ногами, непристойно приподнятыми набитыми волосами лобками и пальцами, самыми непристойными из всех, втиснутыми в нежные вульварные отверстия, чтобы намеренно их открыть.

Все до одной!

Не нужно было иметь двойных докторских степеней в исчислении предикатов и экзистенциальной тауматургологии, чтобы теперь понять полное значение «системы» Бличи…

В промежность каждой раздвинувшей ноги нимфы Бличи ткнулась носом; за неимением более красноречивой метафоры она «рыбьими губами» приоткрыла рот и изящно отхаркнула небольшую порцию моего семени из резервуара своего рта в каждое открытое отверстие, что, я полагаю, могло бы быть достаточным для оплодотворения. Каждая женщина хихикала над «квитанцией». Бличи выплюнула остатки себе в ладонь и, издавая скользкие, нескромные звуки, втерла их в свое лоно, глубоко засунув пальцы, и все это время изумленно глядя на меня:

— Ну, святой скачущий сперматозоид, Говард! Мало того, что у тебя огромный член, ты кончил больше, чем проклятый аппалузский жеребец!

Когда я натянул брюки, мой лоб сморщился, как аккордеон, поскольку, в первую очередь, я хотел спросить, как Бличи могла знать, сколько «спермы» могут произвести мои яички, но потом…

Я подумал, что ей лучше знать.

Девушки начали расходиться, все произносили разное на прощание, а именно: «Пока, господин герой!», и «Если ты меня обрюхатил, я назову своего ребенка Говард!», и «О, я просто знаю, что теперь у меня будет ребенок, ребенок-от-героя!» «Спокойной ночи, мистер! Спасибо за кончун!»

Я устало застонал. Неужели кто-то из них действительно забеременеет? Многие ли из них?

С моей удачей, как я подозревал, будут они все…

Все еще ошеломленный, я смотрел, как они исчезают, как непристойные призраки среди искривленных деревьев и пятен лунного света.

Бличи была единственной, кто остался.

— Большое спасибо, Говард, — она наклонилась и поцеловала меня.

Я не мог бы скривиться сильнее, так как ее язык, впивающийся в мой, без сомнения, все еще изобиловал присутствием моей собственной спермы (или, используя королевский лексикон предыдущего прекрасного джентльмена, моей собственной «молофьёй») Затем она подмигнула и быстро сжала мою промежность, как резиновую лампочку на детском велосипедном рожке.

— Ты действительно настоящий мужчина! — я мог бы заметить, что она произнесла слово «настоящий» как «настаяшшый».

Когда она ушла, я вытер рот рукой — фу! — и, чувствуя себя полным идиотом, изо всех сил пытался подняться, однако на полпути большая рука схватила меня за запястье…

— Вот так, Говард!

Темная громада передо мной была Эймоном, гораздо менее напряженным, чем он был, очевидно, с тех пор, как изрядно «облегчился». Он поднял меня на ноги, словно мое тело было лишено веса.

— Спасибо, Эймон.

— Это мы вас благодарим, сэр. За все, что вы сделали, — раздался громкий грубый голос. Он посмотрел в сторону, где исчезла последняя обнаженная женщина, и улыбнулся. — А, я вижу, Бличи и ее подружки только что показали вам «южное ха-сте-при-имство», — oн толкнул меня локтем. — Держу пари, они стащили ваш спермак, да?

Осунувшийся и изможденный, все, что я мог сказать, было:

— Хм, хм… да. Действительно.

Эймон от души рассмеялся.

— Эти девчонки просто великолепны. Пару лет назад они провернули этот трюк с каким-то парнем, федералом, какой-то парень из Департамента дикой природы штата, и будь я проклят, если пятеро из них не забеременели от его кончуна, — его большая рука хлопнула меня по спине. — Говард, я просто хочу, чтобы вы знали, что мы будем очень гордиться тем, что в нашем клане течет ваша героическая кровь…

Я покачнулся на месте от полученных данных.

— Но, по более серьезным делам — спасибо вам от всего сердца за то, что вы сделали. Поймали этого дьявола, как вы это сделали, и позволили нам применить надлежащее наказание… потому сейчас весь мой клан может спать спокойно. Просто хочу, чтобы вы знали, как мы благодарны вам.

— Э-э-м… не за что, — нелепо ответил я, понимая, что теперь должен освободиться. — Пришло время мне уходить, рано утром я должен успеть на автобус.

— Конечно, конечно! Я думаю, то, что вы видели здесь, не совсем то, что вы предполагали, но вы должны понимать — мы из разных миров.

Я устало кивнул.

— Из разных миров, Эймон, и разойдёмся разными путями… В моём случае — лесными тропами…

Его глаза впились в меня.

— Совершенно верно, Говард. Bы настоящий герой, и я чертовски горжусь, что мои два парня присутствовали рядом с вами. Но прежде чем вы уйдете, я могу что-нибудь для вас сделать?

Я хотел было ответить поспешным «нет», но тут эта эзотерическая фуга вернулась на задний план моего разума и, следовательно, моего духа…

^{Наши переводы выполнены в ознакомительных целях. Переводы считаются «общественным достоянием» и не являются ничьей собственностью. Любой, кто захочет, может свободно распространять их и размещать на своем сайте. Также можете корректировать, если переведено неправильно.}

^{Просьба, сохраняйте имя переводчика, уважайте чужой труд…}

Кельтский праздник начала лета, традиционно отмечаемый 1 мая. Также название месяца май в ирландском, шотландском и других гэльских языках. Один из праздников Колеса Года у виккан и кельтских неоязычников. Этому празднику придавалось особое религиозное значение. Он был посвящён богу солнца и плодородия Беленусу, которому приносили символические жертвы друиды, кельтские жрецы. В христианские времена этот языческий праздник был вытеснен церковными праздниками: близкой по дате Пасхой, праздником Святого Креста и днём святой Вальпургии (Вальпургиева ночь). Праздник отмечался разжиганием костров на возвышенных местах. Участники праздника проходили между кострами или прыгали через них для ритуального очищения. Также между костров проводили скот для его очищения от зимних хворей и защиты в новом сезоне. В древности эти праздничные ритуалы были связаны с обрядами друидов для защиты от злых духов, но со временем утратили смысловую нагрузку.

Сантерия, также известна как Regla de Ocha, La Regla de Ifá или Lucumí, является афроамериканской религией происхождения Йоруба, которая развилась на Кубе среди западноафриканских потомков. Сантерия — это испанское слово, которое означает «поклонение святым».

Трасса № 6 (US Route № 6), также называется Большой армейской республиканской трассой, в честь американской «Ассоциации ветеранов Гражданской войны», является основным маршрутом системы автомобильных дорог США. За почти 90 лет существования, стала самой длинной автомагистралью в стране.

«Ауспик», или «Авгур», был интерпретатором предзнаменований в Древнем Риме.

Кавардак, ералаш, путаница.

Английский писатель, эссеист, автор знаменитой «Исповеди англичанина, употребляющего опиум».

2м 15 см

У жителей США также ассоциируется с криком в баре после первой стопки: ЕЩЁ! ЕЩЁ! ЕЩЁ!

1,52 м

Условно-досрочное освобождение.

Слэнговое название американца, который пользуется сексуальными услугами за деньги.

1,83 м

Тип телосложения (по классификации В.Шелдона), который соответствует такому типу темперамента, как церебротония. Для этого телосложения характерны худоба, вытянутое лицо, высокий лоб, тонкие длинные руки и ноги, узкая грудная клетка и живот, неразвитая мускулатура, отсутствие подкожного жирового слоя, хорошо развитая нервная система.

У древних римлян декабрьский праздник в честь Сатурна, с именем которого жители Лацио связывали введение земледелия и первые успехи культуры. Во время сатурналий общественные дела приостанавливались, школьники освобождались от занятий, преступников возбранялось наказывать. Рабы получали в эти дни особые льготы: они освобождались от обычного труда, имели право носить pilleus (символ освобождения), получали разрешение есть за общим столом в одежде господ и даже принимали от них услуги. Рабы в эти дни как бы уравнивались в правах с господами в воспоминание существовавшего при Сатурне всеобщего равенства

Лита́ния (от греческого, означающее «молитва» или «просьба») — в христианстве молитва, состоящая из повторяющихся коротких молебных воззваний

66 кг

Имеющие беспорядочные, ничем и никем не ограниченные половые связи со многими партнёрами.

Быть «свободным шотландцем» — значит бежать, без финансовых затрат или избежав наказания.