— …Именно поэтому ты должен ее найти… — звучала у меня в ушах фраза деда, пока я спускался по лестнице после нашей с ним беседы. Да уж, никогда бы не подумал, что мой дед окажется таким романтиком. Когда он позвонил мне вчера вечером и сказал, что хочет серьезно со мной поговорить, я ожидал чего угодно, но только не этого. Хотя, надобно признаться, после первых минут нашего разговора я почувствовал некоторое облегчение: я-то было, грешным делом, подумал, что речь пойдет о моем беспутном образе жизни и все закончится нотациями. Однако назидания мне все же чаще всего давали отец или мать, но никак не дед. Мы с дедом большие друзья, хотя он у меня и строгий. Я бесконечно уважаю и люблю его.

Итак, вместо нотаций он усадил меня на старинный стул в огромной чопорной гостиной и стал рассказывать одну давнюю историю о своей старой любви. У меня было такое чувство, будто у моего уха с треском крутят затертую кинопленку времен братьев Люмьер, а краски в полутемной комнате вдруг словно выцвели и стали какими-то ржавыми, как на старых фотографиях, где какая-то пара в одежде девятнадцатого века в неестественной позе стоит перед объективом. Или это лучи солнца так преломлялись сквозь тяжелые красноватые портьеры?

Той дедовской любовью была некая Любушка, с которой они встречались год или два, еще до бабушки, а потом дед в силу определенных обстоятельств вынужден был порвать с ней, и их пути разошлись. Типичная мелодрама советских времен. «Любили» — «расстались» — «вечно помнили» и прочая дребедень. Слушая вполуха рассказ деда и попутно думая, куда повести сегодня свою новую знакомую, я никак не мог понять, к чему он клонит. Захотелось поделиться воспоминаниями? Однако для него это было крайне нетипично. В то время как другие старики обычно любят при случае «удариться в воспоминания», моему деду это было совершенно несвойственно. При встречах мы скорее разговаривали о моих делах, нежели о его прошлом или настоящем, причем дед всегда старался быть в курсе всех современных событий и даже слушал музыку, которую я приносил. Никогда, приходя в его дом, я не слышал, чтобы у него звучало что-то из времен его молодости. Он вообще чаще всего включал музыкальное радио, и даже не «Ностальжи», а «Европу плюс» или, скажем, «Авторадио».

Постепенно я начал понимать: дед собирается найти эту Любушку и встретиться с ней! И вероятно, ищет моей поддержки и одобрения. По крайней мере, таковым должно было быть типичное окончание вышеописанной мелодрамы. Я лихорадочно стал соображать, какой совет лучше ему дать, если таковой потребуется. Однако я, как всегда, недооценил своего деда. В середине разговора он обронил, что не хотел бы встречаться с этой своей Любушкой ни при каких обстоятельствах. Вот это поворот! Хотя я очень хорошо его понимал. Я бы в старости тоже вряд ли бы стал разыскивать свою первую несчастную школьную любовь, капризную блондинку Светочку. Все же, если признаться честно, до сих пор при воспоминании о ней у меня в груди просыпается какая-то ностальгия, и я тайком просматриваю Школьный альбом и думаю: а что, если бы… мы с ней случайно столкнулись на улице? Как бы я хотел увидеть ее изумленный взгляд! Я воображал, как удивилась бы она при виде меня: накачанные бицепсы, Стильная одежда, темные очки. Многие девушки говорили мне, что им весьма импонировала моя внешность: сочетание светлых волос, карих глаз, легкой щетины и ровного загара. В подростковые же годы я был весьма недоволен своей внешностью, меня раздражали моя впалая грудь, щепочки плеч и тоненькие ходули вместо ног. Лет в двадцать у меня в жизни был переломный период, связанный с поисками смысла жизни. На тот момент я вышел из кризиса, придя к выводу, что смысл в завоевании мира всеми способами, и прежде всего умом и телом. Я стал развивать и то, и другое. Я достаточно серьезно относился к учебе, потому что понимал, что работаю над собственным будущим, и одновременно упорно ходил в спортзал до тех пор, пока не нарастил заветные холмики мышц и не приобрел спортивную фигуру своей мечты. В связи с изменившейся внешностью ко мне заметно повысился интерес со стороны слабого пола, и я очертя голову бросился в амурные дела.

И хотя с тех пор у меня были девушки гораздо эффектнее и во всех отношениях лучше Светочки, она до сих пор волновала меня. Наверное, потому, что мне не удалось тогда поставить точку в наших отношениях, так как я был зеленым юнцом и хлюпком. Временами мне хотелось вернуться назад, закончить тот старый эпизод и снова возвратиться в настоящее. Однако, будь мне лет семьдесят, как сейчас моему деду, я бы точно не захотел встречаться со Светочкой. Не знаю, что больше бы меня останавливало: страх, что она увидит меня старым и полысевшим (тогда это было бы равносильно возвращению к тому юношескому периоду, когда я чувствовал себя крайне неуверенно из-за своей собственной внешности) или же нежелание увидеть ее саму поблекшей и морщинистой, что разрушило бы нежный образ нимфетки, который царил в моей душе и сердце. Не могу сказать точно, какая из этих двух причин на самом деле двигала моим дедом, однако объяснил он это второй из них:

— Хочу увидеть Любушку такой, какой она была в молодости, в то время, когда я был в нее влюблен…

…именно поэтому ты должен найти ее внучку, Киру.

Не дав мне оправиться от изумления, дед стал сыпать информацией, которая могла бы помочь в поисках: старый адрес, телефон… Он застал меня врасплох посреди моих судорожных попыток вспомнить, как же все-таки звали мою новую знакомую, которую я собирался сегодня куда-то вести (ведь надо же было как-то позвать ее к телефону, когда я буду звонить ей сегодня вечером!). И хотя я не совсем еще понимал, зачем все это нужно деду и как я с этим справлюсь, в глубине души я уже знал, что сделаю то, о чем он меня просит.

— Ок, дека. — Положил я руку ему на плечо и встал со стула. — Не будем терять время и приступим к поискам таинственной Киры. — Я знал, что дед любил это свойство моей натуры: все мои друзья и родственники могли рассчитывать на меня при любых обстоятельствах, я считал своим долгом сделать для них все, что в моих силах. Это был мой внутренний кодекс чести.

Однако, хотя я и пообещал деду сделать все от меня зависящее, чувства относительно задания, которое он мне дал, у меня были поистине противоречивые. С одной стороны, вся эта затея казалась мне старческой и глупой, но с другой — в очередной раз вызвала во мне восхищение дедом и его нетипичным подходом к жизненным ситуациям. Позже я понял, что эта черта деда — быть не как все и поступать эксцентрично — проявилась в нем только к старости, как раз к тому времени, когда я начинал более или менее постигать законы жизненной философии: возможно, прожив свою жизнь согласно социальным нормам, дед, наконец, взбунтовался и теперь изо всех сил старался наверстать упущенное.

Мне также нравился легкий детективный аромат всей этой истории. Во мне словно проснулось что-то мальчишеское: мне представилась настоящая возможность выследить неизвестного мне человека, собрать о нем все сведения и даже составить отчет о поисках. Я слегка расфантазировался и в пылу сыщицкого азарта предположил, что дед утаил от меня некоторую информацию, и у них с этой Любушкой все-таки что-то было, от чего появился внебрачный ребенок, и вот теперь я разыскиваю свою сводную внучатую сестру или… какие там у нас должны быть родственные связи?

На следующий день я приступил к поискам Киры. Впрочем, долго мне разыскивать ее не пришлось. Во-первых, я знал имя и дату рождения, она родилась на три года позже меня. У деда была стартовая информация для поисков, он даже назвал новую фамилию Любушки, так как она вышла замуж за их однокурсника. Я начал со старого адреса, которым снабдил меня дед. С этого момента они переезжали всего один раз, и когда я позвонил по новому телефону, оказалось, что Кира живет отдельно. Мне продиктовали ее домашний телефон, но тут же добавили, что дома ее сейчас нет, так как в это время у нее обычно занятия в институте. Тому, что мне так быстро дали ее телефон, я даже не удивился. Я уже не раз замечал, как безотказно действует на людей моя вкрадчивая интонация, выработанная годами тренировок. Все оказалось легко и просто. Меня даже охватило разочарование: никакой тебе загадки сюжета, ни мистики, ни тайны…

Итак, чтобы не терять времени, я пошел к институту, где эта самая Кира училась на бухгалтера-экономиста. Я прислонился к стене в коридоре, ожидая звонка на перемену. Наконец из аудитории высыпали студенты, и я спросил у первой попавшейся девушки, где я могу найти Киру Кононович. Улыбаясь, она указала мне на одну из вышедших из аудитории девиц…

Все женщины, которые встречались мне на пути, попадали под определенные сложившиеся категории. У меня есть длинный список женских типажей, отработанный годами в результате бурного личного опыта. Когда я вижу женщину, я сразу выискиваю в ней черты, подходящие под тот или иной тип. Кира представляла собой самый ненавистный мне вид. Это была не девушка, а какой-то «дайк» — существо неопределенного пола с рудиментарными признаками женского начала.

Признаюсь честно: я неисправимый бабник. В том, что у меня было немало женщин, «виновата» моя общая жизненная установка: я всегда боялся «глубины» в прямом и переносном смысле этого слова, а потому моим кредо была «поверхностность». Это похоже на разницу между плаванием и нырянием — тебе гораздо комфортнее на поверхности воды, чем под ней. Проще выражаясь, я не любил «заморачиваться». Если же брать геометрические измерения на плоскости, то в женщинах меня более всего привлекает «длина». Кажется, в японском есть такой суффикс «хон», употребляющийся при счете «длинных цилиндрических продолговатых предметов, например карандашей, палочек, деревьев, травы и т. д.». В этом описании скрыто мое тайное понимание женской сущности: у женщины должны быть длинными ноги, волосы, руки, ресницы, каблуки… То есть все, кроме юбки. В Кире же все было «коротким»: волосы, ноги, руки, туловище. А вместо юбки на ней были джинсы.

Я вспомнил, с какой нежностью дед описывал свою первую любовь:

— Любушка была… снежинкой. Она любила все белое и была такой легкой и хрупкой…

Возможно, мой шок еще объяснялся и тем, что на ее месте я ожидал увидеть точную копию дедушкиной воздушной Любушки, но только в «осовремененном» варианте. Ну уж если и брюки, то это должны были быть хотя бы белые просвечивающие штанишки, недавно вошедшие в моду…

Однако Кира была резкой противоположностью своей бабушке. Если Любушка по описаниям деда ассоциировалась у меня со всем белым, то в Кире превалирующим цветом был черный: черная подводка под глазами, черный лак на ногтях, тяжелые черные ботинки. Так что напоминала она явно не снежинку, а как минимум какую-то злую фею.

На тот момент меня в ней привлекло только одно обстоятельство: когда все остальные девушки бросали в мою сторону заинтересованные взгляды, она одна-единственная даже не посмотрела на меня.

Я не знал, как рассказать о результатах своих поисков деду, поэтому откладывал наш разговор, притворяясь, что все еще не нашел Киру. Я тянул до тех пор, пока однажды мне не позвонил брат и сообщил, что деда хватил удар.

Со Стасом мы встретились через час в центральной больнице. Дед находился в коме, и к нему все еще не пускали, поэтому все родственники коротали время за дверью палаты. Я поздоровался с отцом за руку, поцеловал и обнял маму. С самого начала мне показалось, что Стас ведет себя как-то странно и чересчур напряженно, и хотя это можно было списать на счет волнения за деда, все-таки я видел, что причиной его странного поведения было что-то иное. К тому же с дедом у них всегда были натянутые отношения. Характеры у нас с братом абсолютно разные. Мне кажется, он страдает определенного рода социофобией, так как боится людей и отношений с ними. В то время как у меня сменилось женщин десять-пятнадцать (и то, если считать более или менее серьезные связи, длившиеся хотя бы пару-тройку недель), у него за эти годы была только одна девушка, его бывшая однокурсница, которая к тому же недавно вышла замуж за другого.

После нескольких косых взглядов в мою сторону он наконец подошел и попросил меня отойти с ним в дальний угол коридора. Мы обменялись несколькими дежурными фразами о том, как обстоят наши дела на работе, а затем он спросил меня как бы невзначай:

— Слушай, а дед рассказывал тебе об этой своей старой любви? Он ведь просил тебя найти ее внучку?

— Ты это о Кире?

— Кажется, именно так ее и зовут.

— Да, — начал я и набрал в легкие воздуха, чтобы поделиться с братом своим потрясением от встречи с ней и спросить совета, как мне поступить дальше, но он не дал мне закончить.

— Ты знаешь, я… я просто хотел предупредить тебя. Понимаешь, у нас с дедом тоже как-то зашел разговор на эту тему. Так вот, он обмолвился, что, как только ты ее найдешь, он попросит тебя жениться на ней.

— Что?!! — Моему потрясению не было предела.

— Он говорил, что вы можете пожениться и пожить вместе хотя бы один год, так сказать, на пробу, а потом разойтись. Он не хочет портить тебе жизнь, ты ведь знаешь, как он тебя любит. — Последняя фраза получилась у него не совсем искренней. Он пытался проникновенно посмотреть мне в глаза при этих словах, однако понял, что у него ничего не вышло, и опустил их.

Я промолчал, не зная, что ему ответить. На моего брата напала несвойственная ему словоохотливость, словно он боялся моей реакции и пытался оградиться от нее, бросая в меня камни из слов. Моя реакция, наоборот, вылилась в абсолютное молчание, которым я прикрывался от сыпавшихся на меня новостей, как щитом. Мы были как два воина с защитными приспособлениями друг против друга, которые не решаются пустить в ход опасное оружие.

— Ты знаешь, я действительно беспокоюсь за него… Даже если сейчас он выкарабкается, то ему нужно обратиться к психиатру… Мне кажется, у него что-то не в порядке с головой… — Его фразы таранили меня, словно огромные льдины. — Он все время твердил, что хочет продлить свой род через Любушку и воплотиться в ней через потомков, раз он не сумел этого сделать вовремя. — В тот момент он напоминал мне школьника на экзамене, который, оттараторив заученный текст, спешит скрыться с освещенной кафедры в темный зрительной зал. Пробормотав на прощанье какие-то несвязные извинения, обращенные ко мне и к остальным родственникам, он ушел из больницы.

Мне казалось, что моя голова взорвется от свалившихся на меня за день потрясений. Тогда я не знал, что брат обманул меня, так как дед уговаривал именно его жениться на Кире, потому что у него не было девушки. Причем дед отнюдь не заставлял его это делать и даже не ставил никаких условий, а лишь просил его рассмотреть такую возможность. Вполне вероятно, что со стороны брата это была месть мне за то, что дед всегда любил меня больше его. Хотя это мне предстояло выяснить позднее.

Если бы я тогда знал, к чему все это приведет и каким образом закончится этот двойной обман. Однако в ту минуту я ни о чем не подозревал. Меня волновал только ужас перед сложившейся ситуацией. Я был обречен мне предстояло соблазнить Киру, соблазнить эту «недоженщину». Впервые за много лет я почувствовал себя совершенно беспомощным.

В те дни я слишком беспокоился за деда, чтобы серьезно вспоминать о ситуации с Кирой. Его состояние было тяжелым, но стабильным, и улучшений пока не предвиделось. Промучившись несколько дней, я решил на всякий случай начать действовать, а потом при случае объяснить деду, что он подвергает меня нелепому испытанию.

Ситуация осложнялась тем, что у меня в то время была более или менее постоянная девушка. Супермодель. И хотя белокурая Сашенька мне очень нравилась и вполне удовлетворяла меня в постели, мне пришлось с ней расстаться без объяснений причин. Она бы мешала мне сосредоточиться на важном и сложном объекте. К тому же сцены ревности с ее стороны были бы совсем некстати. Ясная голова и четкая стратегия — вот что мне было сейчас нужно.

В тот момент я даже не задумывался о том, что подвергаю испытанию чувства двух людей и в этом отношении ответственен за них. Наверное, потому, что сам еще до сих пор не испытывал любовных разочарований. После Светочки у меня на любовном фронте практически не было обломов, по крайней мере, таких, которые затрагивали бы меня эмоционально. Виновата ли Светочка в том, что дала мне такую установку на всю жизнь, не знаю. Но так уж получилось. По крайней мере, у меня нет привычки винить в чем-то своих женщин.

Разрабатывая план соблазнения несчастной девицы, я решил отталкиваться от непреложной аксиомы, что она все-таки женщина, хоть и довольно странного свойства, а значит, в ход могут идти мои старые проверенные средства из донжуанского арсенала.

Во-первых, я должен как-то заинтересовать ее, приручить, а потом внезапно исчезнуть, заставив ее скучать по моему обществу. До сих пор эта система действовала безотказно.

Итак, пункт первый. «Заинтересовать». Хм, для этого нужно сначала узнать ее интересы, а потом втиснуться к ней в доверие.

Вопрос о том, как заговорить с ней, меня не особенно волновал. Подберу какую-нибудь из моих заготовок в списке «первых фраз».

Однако фразы не пригодились. С самого начала наши отношения стали отличать спонтанность и незапрограммированность. Мы «познакомились», когда я нечаянно порвал ее тысячерублевую купюру.

В тот день я потащился за ней из института в ее любимую кофейню «Чайк-офф», куда она на моих глазах заходила уже не раз. Я пристроился в очередь прямо за ней и решил действовать по ситуации. Сделав заказ, она вытащила из бумажника тысячу рублей и положила на стойку бара. Продавец сморщил лицо и развел руками, сказав, что у него нет сдачи, так как его сменщик только что сдал кассу. Кира взялась за край бумажки, раздумывая, что делать. Тут мне в голову пришла замечательная мысль, и я чересчур поспешно приступил к ее исполнению.

— Позвольте мне разменять, — почти крикнул я, схватившись за другой край бумажки. При этом мы оба одновременно потянули купюру каждый на себя и разорвали ее. Кира стояла и молча смотрела на свою половинку. Надо было срочно исправлять ситуацию, поэтому я вытащил из бумажника две пятисотки и протянул ей:

— Вот, возьмите, я разменяю, как и обещал. Извините, что так вышло.

Реакция Киры меня поразила. Она выхватила у меня из рук вторую половинку своей купюры и бросила через плечо:

— Не надо.

Я чувствовал себя круглым дураком. Обычно вопрос с деньгами в отношении женщин решался у меня сам собой: я сам за все платил и даже не задумывался, что может быть иначе. А тут получалось, что я нагрел «незнакомую» девицу на тысячу российских. Я стоял с двумя пятисотками в руке, и вид у меня был действительно идиотский. Похоже, спорить с Кирой было абсолютно бесполезно.

— Ну, можно я вас хоть чашкой кофе угощу?

Она бросила на меня недоверчивый взгляд, а затем кивнула:

— Валяй.

Мы сели за свободный столик в углу. Впервые в жизни после школы я не знал, о чем говорить с девушкой. Все мои заготовленные фразы казались мне сейчас глупыми и банальными. Кира угрожающе молчала и большими глотками пила кофе, чтобы побыстрее поблагодарить меня и ретироваться. Однако, на мое счастье, жидкость была горячей, а порция внушительной.

Я вспомнил, что психологи в таких случаях учат начинать разговор об окружающих предметах. Мой взгляд упал на тату на ее руке, там было написано «R’n’B» или что-то в этом роде.

— А что это означает? — показал я на надпись.

Она подозрительно посмотрела на меня.

— Это… — неохотно начала она, — это означает «Rhythm and Blues» или «Rich and Beautiful», что означает «Ритм и Блюз» или «Богатые и Красивые». Выбирай, что больше нравится.

— А я думал, Российская национальная библиотека, — пошутил я и осекся под ее тяжелым взглядом.

Воцарилось молчание. Вспомнив второй ход, я последовал проверенному анкетному методу: а какой твой любимый…

— …фильм? — спросил я.

— …а блюдо, а напиток? — насмешливо произнесла она. — Кофе, как ты понимаешь. — Махнула она рукой в сторону чашки. Затем, помедлив, добавила: Ладно, это «Танцы улиц» с группой «В2К».

Название ничего мне не сказало. Сказать в ответ: а мой — «Терминатор» с Арнольдом Шварценеггером или «Крепкий орешек» с Брюсом Уиллисом — было бы в этой ситуации по меньшей мере неумно. Опять молчание.

Тогда я решился спросить о том, что меня действительно заинтересовало.

— Слушай, так что это за R’n’B такое? Прости за невежество, но я не совсем понял, что это за штука, из того, что ты мне сказала. — Вопрос получился действительно искренним, наверное, потому, что был правдивым. Сделанный мною ход сработал, и ее глаза чуть-чуть потеплели.

— Это особое направление в музыке. Понимаешь, «Rhythm and Blues» — все равно что музыка души. Слушая ее, человек становится богаче духовно, внутренне. Недаром в этом направлении существует также подстиль «soul», что означает душа…

Она так увлеклась рассказом, что даже преобразилась. Так постепенно мы разговорились. В конце концов закончилось все тем, что я проводил ее домой. Поцеловать ее я, конечно же, не решился, хотя раньше без труда проделывал это на первом же свидании.

С тех пор я стал ненавязчиво позванивать Кире, возможно, это поначалу ее удивляло, но она ничего мне не говорила. Похоже, она смирилась со мной как с фактом окружающей реальности. Началась фаза «приручения».

Парадоксально, но ее мир затягивал меня все больше и больше. Как оказалось, в свободное время она диджействовала (или занималась диджеингом, как это правильно называется). В моем лексиконе появились новые загадочные слова: микс, скретчинг, инструментал, акапелла. Она много рассказывала мне о своем увлечении.

— Мне нравится момент, — говорила она, — когда люди танцуют, а потом я могу, скажем, в определенное время убрать звук, чтобы люди на танцполе сами пропели слова песни… Это дает такое пьянящее ощущение свободы и вседозволенности!

Она была знакома со всеми гуру уличной культуры, со всевозможными граффитчиками, райдерами, роллерами, скейтерами, би-боями, хип-хопперами и прочими разновидностями этой популяции. Также она посещала танцевальную школу Хенока в клубе «Грибоедов». Этот самый Хенок, как она мне рассказывала, приехал из Эфиопии лет пять назад и с тех пор уже неплохо освоился в Питере. Я стал поджидать ее после занятий и провожать до дома.

Внешность ее по-прежнему казалась мне по меньшей мере странной, но постепенно я стал привыкать и к ней. Началось все с золотых сережек, которые я заметил у нее в ушах. Они меня крайне умиляли. Это были маленькие детские сережки из тех, что обычно бабушки дарят внучкам перед тем, как они идут в школу. Они абсолютно не вязались с ее общим стилем и обликом, но она с удивительным упорством продолжала их носить. Возможно, их подарила ей Любушка.

Я с удивлением обнаружил, что за все это время я не заинтересовался никакой другой женщиной. Хотя Кира вовсе не принуждала меня к верности, как все мои многочисленные девушки. А тут вдруг я поймал себя на том, что хочу проводить время только с Кирой. Я смотрел на женщин, которые привлекали меня ранее, и не чувствовал прежнего волнения в груди. Все они теперь казались мне крайне искусственными и нелепыми.

Так все и тянулось между нами — неопределенно, но крайне волнительно. И никто из нас не понимал, кем же мы все-таки являемся друг для друга. Пора было переходить к следующему пункту — то есть «исчезнуть ненадолго». Но тут внезапно случилась эта сцена. «Сцена с мышью».

В тот день мы попали на какой-то глобальный R’n’B фестиваль под названием «LOVEDAY». Все закончилось довольно поздно, поэтому я отвез Киру домой уже в третьем часу ночи.

— Мне нужно умыться и снять линзы, — сказала она и отправилась в ванную. Через несколько минут она вернулась на кухню с повязанным вокруг шеи шарфом, который я подарил ей. Помню, как я мучился над выбором подарка для нее к Восьмому марта. Она явно не подходила под стандартный набор «цветы»-«конфеты»-«духи». Повинуясь внезапному инстинкту, я зашел в магазин и купил ей стильный шарф.

Не знаю, зачем она надела его сейчас, но мне почему-то стало ужасно приятно. Даже гораздо приятнее, чем если бы она надела его по более подходящему случаю, например на улицу во время дождя. Тут кроме шарфа я заметил в ней что-то еще. Она была без косметики. Кира вдруг показалась мне такой нежной, хрупкой и незащищенной, как маленькая девочка, что у меня ком подкатил к горлу.

— Ой! — вдруг закричала она, указывая на перевернутую стеклянную банку на полу. — Мышь!

Кира быстро перевернула банку вверх дном, и сидящий там зверек оказался в западне. То, что она не закатила истерики и не стала визжать при виде мыши, как сделала бы любая другая девушка, меня даже не удивило. Я уже знал, что Кира не такая, как все. Я опустился на пол рядом с ней, и мы стали разглядывать маленького мышонка в банке, который смотрел на нас из-за стекла бархатными глазками-пуговками.

— Бедненький, как он туда забрался? Даже и не подозревала, что у меня в квартире мыши. Пойдем в подъезд, надо его выпустить. — Она взяла из ящика какую-то картонку и закрыла отверстие банки.

Мы вышли на лестничную площадку и положили банку на бок, прислонив к стене, чтобы та не укатилась.

— Выходи, выходи же, — стала махать рукой мышонку Кира, подбадривая его и указывая ему на отверстие, через которое он влез. — Ты свободен!

Однако мышонок не понимал, что она от него хочет. Не похоже было, что он напуган, так как, посмотрев на нас несколько секунд, он принялся преспокойненько умываться.

Я постучал по стеклу. Мышонок насторожился, понюхал банку со своей стороны и продолжил заниматься своим туалетом.

— Ну, не можем же мы его заставить, пусть сам выходит, — сказала Кира и села на ступеньку около банки и стала наблюдать за мышонком, опустив голову на колени. Я сел рядом с ней.

— А ты когда-нибудь задумывался о том, что все мы, в сущности, смотрим на мир через стекло?

Я удивленно посмотрел на нее:

— Вот ты увлекаешься фотографией. Расскажи, что чувствует человек, когда снимает окружающий мир на пленку?

Я еще ни с кем не обсуждал свои ощущения от процесса съемки, но сейчас вдруг мне действительно захотелось поделиться.

— Когда я смотрю в объектив, все сужается до одной-единственной точки, которую в данный момент я хочу видеть в своем поле зрения. Я начинаю настраивать объектив на этот предмет, и он становится все четче и ближе. Эта точка… она сама по себе очень яркая, и чем ближе ты наводишь резкость, тем сильнее у тебя захватывает дух, ведь ты даже и не подозреваешь, что этот предмет обладает такой красотой, потому что издали он казался тебе совсем другим. А остальное вокруг темнеет, и в глазу отражается только круглое отверстие, круг с черной окаемкой. Но главный секрет в том, что, пока ты не нажмешь кнопку, ты не знаешь, что получится в итоге… Бывает, ты смотришь через объектив и восхищаешься, а на деле фотография выходит бледной копией действительности. А бывает и наоборот, ты не думаешь, что кадр получится, но удачное сочетание света и тени делает свое волшебное дело, и кадр получается исключительным.

— Нет, правда, мы ведь половину нашей жизни смотрим на мир сквозь стекло. Вот, например, в окно. Помню, в детстве я гораздо больше любила наблюдать за играющими детьми в окно, чем играть с ними на самом деле.

— Или когда мы носим очки — подхватил я. — Например, иногда я ношу солнечные очки не потому, что светит солнце, а потому, что мне так удобнее закрываться от взглядов людей, отчего становится комфортнее. — Боже, зачем я говорю это девушке?!

— Да, — подтвердила Кира, — со мной тоже так бывает. А еще я помню, как первый раз надела очки от близорукости, Вроде бы по сути это ничего не меняет, но только мир вокруг приобретает четкость и многое всплывает, чего ты раньше не замечал. А ты когда-нибудь смотрел на мир через бокал вина? Бокал пустеет, а твой взгляд на мир становится все мутнее и мутнее.

— Или через бутылку пива, тут мир даже можно подкрасить, так как стекло цветное, — пошутил я. Мы рассмеялись. — Или через стекло автомобиля, — продолжил я, увлекшись нашим разговором. Ты сидишь внутри как в коробке и наблюдаешь за вереницей людей по обе стороны тротуара. И ты вроде бы среди людей, и ты вне их. И от этого тебе уютно.

— Стекло — это ведь как наши иллюзии? — нахмурилась Кира. — Мне кажется, все вокруг сейчас стремятся разбить как можно больше стекол вокруг себя в попытках избавиться от стереотипов. Но мне кажется, эти стекла нельзя трогать, ведь это наши защитные механизмы, и, избавившись от них, мы становимся какими-то незащищенными. Подумать только, они такие хрупкие, раз — и разбилась очередная иллюзия, а человек на грани срыва.

Я внимательно смотрел на Киру и думал: ведь жил же я как-то раньше без нее. И все у меня было хорошо. Возможно, я и вправду смотрел на мир сквозь стекло. А тут вдруг кто-то его убрал. И оказалось, что оно было не только мутное, но еще и кривое.

Почувствовав мой взгляд, она подняла на меня свои темно-синие глаза. До этого мы практически не касались друг друга, если не считать тех случаев, когда я помогал ей выйти из машины. Но тут мне вдруг захотелось дотронуться до ее розовой щеки и оставить на ней нежный белый след от пальца. Я посмотрел на подрагивающие в ее ушах золотые бабушкины сережки. Это была первая вещь, которая привлекла меня в ней. Не отдавая себе отчета в том, что я делаю, я инстинктивно наклонился и захватил одну из сережек губами. От испуга я закрыл глаза и замер так на секунду, с сережкой во рту. Парадоксально, но мое глупое положение показалось мне каким-то щемяще-сладким. Реакции не последовало, поэтому, чуть помедлив, я втянул в себя мочку уха и стал медленно обследовать окрестности. Я решил целовать Киру во все места в той последовательности, в которой они мне начали в ней нравиться. Ее лицо словно застыло, и сначала я ощущал только его гипсовую твердость. Однако вскоре мои губы почувствовали, как смягчилась и одновременно «погорячела» ее кожа. Меня охватило ощущение, что мне ужасно нравится целовать это пылающее лицо и охлаждать его мелкими глоточками поцелуев, как моросящим дождиком: кап-кап-кап по щекам, подбородку и лбу. Я всегда любил выводить «узоры из поцелуев» на женском лице, словно вышивая полотно любовного настроения. Женщины не всегда понимали, почему именно я это делаю, но инстинктивно чувствовали в этой прелюдии что-то крайне необычное и романтическое и охотно подставляли мне свое лицо, а затем и другие части тела. В моей голове были четкие схемы подобных узоров — от центра (нос) к левому глазу и обратно, далее по диагонали наперекрест к уху, захлест, завязываем узелочек потуже (ухо ведь все-таки эрогенная зона как-никак) и обратно. С Кирой узоры получались фантастическими и причудливыми, не поддающимися никакой интерпретации. Глаза не открывал, возможно, боялся увидеть не то, что хотел. Наконец я остановился и стал «смотреть» на Киру, уже даже не держа ее лицо руками, а просто всматриваясь в него «невидящим», «внутренним» взглядом. Когда я все-таки открыл глаза, то увидел перед собой пылающее и изумительно прекрасное Кирино лицо. Ее глаза были тоже закрыты. Внезапно мне на память пришел эпизод из детства, когда мы ездили с родителями на отдых. Я часто нырял в море, и когда я в очередной раз погрузился под воду, то вдруг решился в первый раз открыть глаза. Я помню то странное стеснение в груди от изумления перед красотой подводного мира, чувство сдавленности в ушах и мутноватую дисторсию окружающих предметов. Нечто подобное я испытывал сейчас. Я смотрел на Киру и не мог оторваться. Казалось, она только что научилась впервые «дышать» и старалась справиться с первыми вдохами и выдохами, которые еще не очень хорошо у нее получались. Теперь, даже если бы я захотел, я бы не смог отнести Киру ни под одну категорию известных мне типов женщин. Хотя нет, под одну она точно подходила в качестве единственного экзотического представителя. Она попадала под категорию «моей Киры». Innamoramento, как говорят итальянцы: кажется, первый раз в жизни я по-настоящему влюбился.

Как ни странно, но после этого вечера Киру словно подменили. Она делала вид, что между нами ровно ничего не произошло.

Я пригласил ее к себе домой, надеясь, что это поможет ей раскрепоститься. Она прошла ко мне в комнату и села на диван. Мы с братом уже давно переехали от родителей, мне удалось накопить денег, чтобы купить свою собственную квартиру, а брат жил в съемной, так же как и Кира. Мне показалось, что она неуютно себя чувствует, так как она несколько раз поправила футболку, стряхнула что-то с брюк, прочистила горло. Для меня тоже было крайне необычно видеть Киру на своем диване, где раньше сидели другие девушки. Обычно одна из них полулежала в обольстительной позе на этом же самом месте, держа в руке бокал и томно улыбаясь. Сейчас мне показалось, что даже сам диван стал другим, как будто присевшая на него Кира поменяла его. И вообще, вся комната стала иной. Знакомые мне вещи вдруг обрели неуловимый налет, как будто кто-то накинул на них легкое полотно-невидимку. Я протер рукой глаза. В голове у меня вертелось одно: «Как начать?» Совершенно очевидно, что старые методы поведения с сидевшими на том же месте девушками не пройдут. Кира даже не улыбалась, она сидела, угрюмо насупившись, и рассматривала противоположную стену. Надо было срочно что-то придумывать. Она вытащила мобильный телефон из сумки и стала набирать сообщение, видимо, чтобы скрыть свою неловкость.

— Кому ты пишешь? — спросил я.

— Подруге, — не поднимая головы от телефона, ответила она.

— Что за подруга? — В любом другом случае я бы здесь промолчал, но меня вдруг почему-то понесло.

Она помолчала, нажимая на кнопки, потом убедилась, что сообщение отправлено, и наконец, подняла на меня глаза:

— Слушай, давай, что ли, чаю попьем, а?

Почему во всех ситуациях с Кирой я вел себя как последний дурак? Все, что я говорил и не говорил, делал и не делал, было чаще всего невпопад. Однако чай — это все-таки выход. Я поднялся со стула и пошел на кухню. Через несколько минут я вернулся в комнату с чайником и чашками.

Кира стояла у окна. Я решил воспользоваться удобным случаем и, поставив поднос на стол, неслышно подошел к ней сзади.

— Смотри, какой закат сейчас будет. Давай посмотрим. — Я пододвинулся к ней поближе, коснулся губами ее волос, согрел теплом своей ладони ее правое плечо, продел свою кисть сквозь колечко ее левой руки. Мои пальцы мелкими шажками перебрались на низ ее живота. Я крепко прижал ее тело к своему. Вихрем поднялся и забродил, обдавая жаром, шальной хмель у меня в голове. Ослабев, она потерлась затылком о мой раскаленный лоб. Вдруг тяжелыми скачками до нас донесся гром внезапного звонка и, подскочив ближе, словно ударил нас обоих молнией. Кира резко выдернула свою руку из моей. Туман улетучился, тепло испарилось, кровь отхлынула, комната стала прежней.

— Это телефон, — сказал я и снова пошел на кухню.

Когда я вернулся, Киры не было в комнате.

Я уже чуть было не выругался про себя, подумав, что, возможно, зря связался с этой выжившей из ума эксцентричной девицей. Что она, в конце концов, себе позволяет?! Исчезает и появляется, когда ей вздумается. Уж не воображает ли она, что я собираюсь унижаться перед ней. Да за мной любая девушка побежит по первому же моему зову и полунамеку…

Тут мой взгляд упал на разбросанные на полу фотографии. На самом верху пачки лежал один из последних сделанных мною портретов — это была Сашенька в купальнике на пляже, она стояла спиной к объективу с зонтиком в руке. Я поднял снимок с пола. Сашенька была идеальна — змеевидный хищный изгиб позвоночника, бронзовая кожа, развевающиеся на ветру распущенные волосы. Гладь песка и ее полуобнаженная фигура в телесном купальнике — прекрасная задумка слияния человека с макрокосмом. Эту фотографию забрал у меня один из женских журналов для подготовки к летним выпускам номеров. Я взял в руки следующую фотографию. Здесь была изображена еще одна из моих бывших подружек, Женечка, в бандане и коротеньких шортиках. Это фото было сделано в горах, и Женечка получилась у меня в прыжке с задранной футболкой, так что был виден ее загорелый слегка округлый животик с пирсингом в пупке. Я заметил, что женщинам очень импонирует предложение снять их на пленку, поэтому каждой своей новой девушке я предлагал сделать фотографии, чаще всего эротического свойства. Схема не менялась. Однако я с изумлением обнаружил, что у меня ни разу не возникла мысль сфотографировать Киру. И не потому, что мне этого не хотелось. Возможно, подсознательно я боялся, что после того, как я сниму Киру на пленку, время заштампует ее в прошлом, не оставив мне настоящего.

Если бы я обнаружил у Киры на столе кипу фотографий полуобнаженных мужчин, то точно бы этого ей не простил. Она была не из тех девушек, что устраивают скандалы или допросы, такие просто уходят без объяснений. Уходят навсегда.

Я сел на пол и стал просматривать все снимки. Фотографий было около пятидесяти, среди них были также фото для одного проекта, который я выполнял по заданию одного глянцевого журнала. Проект назывался «Летняя уличная мода европейских городов», в рамках которого меня вместе с парой репортеров отправили в турне по некоторым странам Шенгенской зоны. С той поездки у меня сохранились довольно забавные воспоминания: мы без стеснения подходили и заговаривали со стильно одетыми девушками на улицах Парижа, Лондона, Берлина и просили у них разрешения на фотосъемку. По фотографиям читательницы журнала должны были оценить, как одеваются девушки за границей. Снимки моих собственных подружек были сделаны в обычной форме прямоугольника, а те, что для проекта, — в виде кружка (то есть солнца), чтобы задать летнее настроение серии. Сейчас же они все перемешались друг с другом, как фантазия с реальностью.

Я сидел около кучи разбросанных вокруг фотографий — кружков и прямоугольников, среди сверкающего глянца внешней оболочки и абсолютно белых спинок оборотных сторон и смотрел на них, подперев рукой подбородок. Там были и знакомые, и незнакомые девушки. Но среди них не было одной. Той, которую мне почему-то никак не удается запечатлеть на пленку. Той, которая должна была вырвать меня из этого хаоса искаженной реальности. Той, которая должна была показать мне чистую, новую дорогу. Дорогу, по которой я когда-то начал идти, но потом свернул не туда.

Кира, как обычно, меня удивила. Через три дня она позвонила и как ни в чем не бывало пригласила меня на пикник.

— Да, и возьми фотоаппарат, — предложила она. — Ты можешь поснимать природу, — добавила она, как мне показалось, не без иронии в голосе.

Для меня осталось загадкой, почему она не стала расспрашивать меня про девушек. Я, со своей стороны, тоже решил не затрагивать эту опасную тему, чтобы не нарушать зыбкого равновесия наших отношений.

Кира взяла с собой разноцветную посуду и яркую скатерть, по углам которой она разбросала подушки, имитируя восточный стиль. Я решил хоть чем-то реабилитировать себя и приготовил свое фирменное блюдо — шашлык из креветок с кусочками адыгейского сыра и овощами.

— Расскажи мне про себя, — неожиданно потребовала Кира, как только мы уселись на покрывало с шампурами в руках.

— Ну… — протянул я, приняв удобную позу и оперевшись на локоть. — Основные факты тебе уже известны — Кирилл Крамбовский, родился в Питере, закончил химфак СПБГУ, работаю менеджером в фармацевтической компании, увлекаюсь фотографией, семья моя состоит из деда, родителей и брата… — полушутливо начал я излагать факты своей биографии.

— Это я уже знаю, — как-то чересчур резко перебила меня она. — Вот, к примеру, ты мне никогда не рассказывал про своих друзей. У тебя есть лучший друг?

Вопрос мне показался слегка наивным, я не выдержал и улыбнулся. «Лучшим» другом у меня считался Вадик. Интересы, как и полагается у «лучших» друзей, у нас были бесспорно общие — женщины. Именно по этой причине я уже несколько недель как и не общался с Вадиком. Делиться существованием Киры мне не хотелось ни с кем на свете, да и мой «лучший» друг вряд ли бы понял эту ситуацию. Обычно мы с Вадиком соревновались. То есть, другими словами говоря, вели счет… на женщин. Как в спорте. Мы звонили друг другу и сообщали: 8:10 или 10:12. Помню, однажды у меня было две Мариночки, поэтому у меня никогда не возникало проблем, как кого называть по телефону, если я вдруг не узнаю голос одной из них. Парадоксально, но даже отчества у них оказались одинаковые — обе были Марины Александровны. За этих Мариночек я получил сразу два очка. Еще у Вадика было очень увлекательное и крайне необычное хобби, позиционирующее его как человека поистине неординарного. Он коллекционировал оргазмы. Он вел целый дневник испытанных оргазмов, где творчески перерабатывал испытанное физическое удовольствие, облачал его в художественную форму. Это были наброски для его будущего эротического романа. Мысль о Вадике вызвала в моей памяти один забавный эпизод, связанный с его персоной. Однажды он умудрился сказать девушке в попытках убедить ее перейти к интимным отношениям: «Со мной тебе будет хорошо, можешь спросить кого угодно». Финал этой истории был очевиден. Однако всего этого я не мог рассказать Кире. Поэтому я предпочел сказать, что у меня нет лучшего друга. Это был первый момент, когда я почувствовал внутри какое-то недомогание. Будто бы свело мышцы живота и стало противненько подташнивать. Тогда я не обратил на это внимания, но впоследствии вспомнил этот день, потому что именно тогда у меня впервые проявились подобные симптомы. После я сам поставил себе диагноз это проявлялось каждый раз, когда мне случалось соврать Кире.

— Может, ты расскажешь про себя, — предложил я.

Она посмотрела на меня.

— Ладно, — сказала она. — Я, например, очень любила свою бабушку.

Я постарался придать своему лицу беспечное выражение, однако внутренне напрягся. Тут вдруг я понял: что-то в сказанном ею резануло мое ухо. Кажется, это было слово «любила»…

— Она умерла, — ответила на мой немой вопрос Кира.

Вот это да! Как же так? Дедушкина Любушка…

— Я называла ее в детстве Ба Лю, мне казалось очень долгим произносить «бабушка Люба»… — продолжала Кира. — А еще это мне напоминало слово «балует», которое часто употребляли взрослые, подразумевая, что бабушка слишком часто балует меня. Она была человеком исключительной доброты и всегда стремилась всем помочь.

— Знаешь, что больше всего меня поражало в бабушке? — снова заговорила она после того, как я выразил свои соболезнования. — Она всю жизнь любила какого-то человека… Ба Лю рассказала мне об этом очень поздно, когда я была уже взрослой, и это был наш общий секрет. Я помню, что сначала меня это очень задело, потому что я подумала: а как же дед? Потом я начала сомневаться в том, возможно ли так всю жизнь любить одного человека. И наконец, стала восхищаться бабушкой. Они встретились с ним в ранней молодости и очень любили друг друга, однако потом пути их разошлись. Но эта любовь осталась у бабушки единственно настоящей. Она так и не смогла забыть этого человека.

— «Старая любовь не забывается…», это, кажется, сказал Петроний в своем «Сатириконе», — ответил ей я. — Его мне процитировал дед во время нашего с ним разговора.

— У тебя не было такого чувства, что, когда ты смотришься в одни зеркала, ты себе нравишься, а когда в другие — то нет? — Мы с Кирой собирались в гости к ее знакомым рэпперам, и она перебегала из комнаты в прихожую, сравнивая свои отражения. В Кире, как и в ее любимом музыкальном стиле R’n’B, сочетались нежность и грубость, диалектика полуженского-полумужского… Она являла собой образ неоформившейся девочки-подростка, у которой в теле сплошные намеки на ту шикарную женщину, в которую скоро эта девочка превратится. Однако именно это и делало ее такой сексуально притягательной… Разгадывать намеки было истинным удовольствием, особенно для такого искушенного гурмана, как я.

— Там не будет ни фейсконтроля, ни дресс-кода, — объявила мне она. — Каждый одевается как хочет. Так что можешь чувствовать себя совершенно свободно. — Кира заказывала одежду из магазина «Funky Street» в Москве, это был бутик одежды в стиле хип-хоп. Она покупала там одежду марок J. Lo, Rocawear, Take Two, Akademiks и каких-то там еще дизайнеров. Быть фанатом R’n’B обязывало красиво и стильно одеваться.

Наверное, нельзя было подобрать худшего момента для того, что я собирался ей сказать, но я хотел побыстрее с этим покончить. Предложу ей сейчас руку и сердце, все равно она скажет, что подумает, и это затянется надолго. Поэтому я вытащил приготовленное мною кольцо и протянул ей:

— Не хочешь добавить еще один модный аксессуар к сегодняшнему наряду?

Она замерла, поправляя волосы, и уставилась на коробку в зеркало.

— В смысле? — после минутного замешательства спросила она.

— В смысле — ты выйдешь за меня замуж? — произнес я наконец эти слова.

После того как я это сказал, она опять беззаботно стала поправлять прическу, как будто подозревала, что я скажу что-то более страшное, и тут вдруг успокоилась.

— Нет, — наконец сказала она и ушла на кухню.

— В смысле? — пошел я вслед за ней, ничуть не удивившись, но решив бороться до конца. Меня даже охватил спортивный азарт.

Предлагая Кире выйти за меня замуж, я опустил одну существенную деталь: то, что мы должны будем прожить в браке всего год, как просил меня дед через Стаса. В принципе к тому времени я был не против пожить с Кирой, но понимал, что мое увлечение ею, каким бы чудесным и необычным оно ни казалось мне в тот момент, может когда-то кончиться, и я вновь захочу глотнуть свободы. Тогда я подведу черту и как-нибудь постараюсь помягче объяснить Кире, что наш брак потерпел полное фиаско, и что мы совершенно друг другу не подходим, и нам нужно расстаться, потому что вместе нам хуже, чем врозь. Однако я не мог сказать ей о своих тайных планах, когда делал предложение. Не говорить же девушке, что ты собираешься жениться на ней на год. Равносильно самоубийству. Это был очередной обман, при котором я опять почувствовал уже знакомые мне легкие колики в животе. Но назад пути уже не было.

— Ты не хочешь жениться на мне, и это очевидно. Поэтому твой вопрос абсолютно несвоевременен, и я бы даже сказала, неуместен. Давай закончим этот разговор на сегодня и поговорим после вечеринки… И вообще, быстро женятся те, кто не смог дождаться… — как-то серьезно сказала она.

Спорить с Кирой я давно уже разучился.

Когда мы снова завели разговор о женитьбе, я чуть было не пожалел, что вообще заикнулся об этом.

— Ладно, — объявила мне Кира на следующий день. — Я принимаю твое предложение, но только на некоторых условиях. — Мы сидели у нее дома на разных концах дивана.

— Во-первых, — продолжила она, — традиционный брак — это вчерашний день. В конце концов, эта скучная модель «школа — институт — замуж» безнадежно устарела. Да и у мужчин это вызывает, скорее, болезнь под названием бракофобия, симптомы которой можно наблюдать повсеместно. Такой брак может довести до того, что нам в конце концов придется распилить пополам общий свадебный снимок, совсем как ту тысячерублевую купюру в день нашего знакомства. Сейчас в моде эксперименты и другие формы взаимоотношений. Просто нам надо выбрать свою модель совместной жизни.

Я в изумлении смотрел на Киру, не веря своим ушам.

— Знаешь, что сказал по этому поводу Ошо? — Я тогда подумал, что это один из ее дружков-рэпперов, но позже узнал, что Ошо был индийским мыслителем. — «В прошлом не было альтернативы семье, поэтому нельзя было выбрать что-нибудь другое. Но в будущем у человека появится возможность выбирать из множества различных вариантов». И я с ним полностью согласна.

— Мы можем все обсудить и выбрать ту форму брака, которая понравится нам обоим. К примеру, — переведя дух, продолжила она, — моя подруга и ее бойфренд живут в свободном браке, то есть они могут встречаться на стороне с кем захотят, и это даже придает остроту их отношениям. Еще одни мои знакомые жили в сезонном браке, то есть они согласились пожить друг с другом вместе определенное время, чтобы проверить свои чувства, и заключили между собой договор на год, чтобы пройти вместе через все сезоны. Однако, сделав это, осенью, не дотянули и до зимы, — грустно констатировала Кира. — А еще у моих знакомых есть друзья, которые вообще живут коммунальным браком.

В ответ на мой удивленный взгляд Кира смущенно пояснила:

— Ну, это когда несколько людей заключают между собой брак, это пережиток эпохи хиппи, что-то вроде шведской семьи.

— Думаю, в нашем случае это не совсем подходит, — поспешил вставить я. — Тогда давай попробуем хотя бы пожить вместе, скажем, год. — Я наконец решил признаться в своих тайных планах. Это будет для нас как пробный камень, лакмусовая бумажка. Возможно, ты помнишь, на уроках по химии в школе вам должны были показывать опыты на проверку содержания кислоты в растворе.

— Есть такая группа под названием «Лакмус», кажется, у них недавно вышел диск под названием «Настоящая любовь», хотя они его вроде потом переименовали в «Баттерфляй». — Кира и тут была истинным диджеем.

— Лакмус — это такое красящее растительное вещество, — объяснил я, не зря ведь я целых пять лет оттрубил на химфаке, — он меняет цвет пропитанной им бумаги, и под действием кислоты синий меняется на красный. Так вот, пока дело не дошло до настоящей бумажки — брачного свидетельства, может, нам стоит проверить наши отношения на прочность? Если опыт нам покажет красный цвет, тогда мы будем просто Считать, что проверка не увенчалась успехом.

— Подожди, ты меня не дослушал, — прервала меня Кира. — Есть еще один тип брачных отношений — это гостевой брак. То есть люди встречаются, но каждый живет у себя. Таким образом, можно избежать скучного совместного быта. Почему люди должны непременно совместно варить супы, морить тараканов или стирать трусы? Это та же семья, но на разных территориях. Футурологи вообще считают, что именно гостевой брак — семья будущего. Думаю, стоит попробовать.

Она замолчала и вопросительно посмотрела на меня, а я наконец выдохнул набранный в легкие воздух. Ничего себе! Похоже, она провела целое исследование на тему брачных отношений.

— То есть, — уточнил я, — мы все это время просто ходим друг к другу в гости с тортом «Причуда» под мышкой?

— Ну, можно еще и букетик цветов прихватить, — улыбнулась Кира. — А о настоящем браке, возможно, поговорим тогда, когда ты сам будешь к этому готов.

«Ладно, — подумал я. — Гостевой брак так гостевой брак. В конце концов, все идет по плану. Это тот же самый пробный брак, которого я и добивался. А пробный брак, как утверждается в одном анекдоте, самый прекрасный брак на свете. Попробуйте — вы об этом не пожалеете».

— Да, — прибавила она. — И никакого секса.

Никакого секса???!!! Ну уж нет, это же чистой воды издевательство. Она что, думает, будто я собираюсь стать евнухом или сексуальным аскетом? Что ж, хорошо, она сама напрашивается на измены. Однако рассуждать таким образом было легче, чем претворить это в жизнь. От одной даже мысли, что мне придется спать с теми, прежними женщинами, меня подташнивало. Все же, задумав отомстить Кире, я решил позвонить одной из своих бывших подружек — Женечке, которая раньше встречалась и со мной, и с Вадиком. Такая точно не откажет. У меня были девушки, которые создавали, в глазах окружающих разный имидж: «романтические принцессы», «скромницы-красавицы» и так далее. Женечка пыталась прослыть в широких кругах «роковой соблазнительницей».

Я вспомнил ее загорелый животик и попытался сфокусироваться на пирсинге в ее пупке, который меня крайне возбуждал. Мысленно держа перед собой образ ее пупка, я стал нажимать на кнопочки телефона, сверяясь с записной книжкой.

Трубку взяла она сама. Я вспомнил характерную ей манеру откашливаться, прежде чем ответить на звонок. Услышав это знакомое «Алло», сказанное тоненьким томным голоском, я чуть было не рассмеялся и не повесил трубку, но потом вспомнил о своей высокой миссии кровной вендетты. Узнав меня, она от неожиданности чуть было не перешла на свой обычный голос. Мне показалось, она обрадовалась, и мне это даже польстило.

— Кирюха, где ты пропадал? — заиграла она интонациями. — У тебя все в порядке, что-нибудь случилось? Почему ты мне не звонил? Я тебя не видела после того похода в горы… — ворковала она, растягивая слова.

По инерции я начал врать, что придет в голову:

— Меня срочно вызвали в командировку для съемок нового проекта. Работал с утра до вечера, никакого отдыха, не было времени даже позвонить домой. Командировка прошла словно в вакууме, мне казалось, я был даже оторван от реальности. — Пожалуй, это действительно было правдой. Сейчас мне даже приходилось напрягаться, говоря с Женечкой. — Но скучал по тебе, — после паузы добавил я.

— Да? — протянула польщенная Женечка.

— А ты чем занималась, рыбка?

— Ой, я проколола нос, очень долго думала и все-таки наконец решилась. Все говорят, мне очень идет. А еще меня пригласили на одну крутую пати, там были заезжие московские знаменитости. Мы так классно оторвались, что всех пришлось развозить по домам на такси. Ах, всего и не расскажешь.

— Потрясающие новости.

— А ты все-таки плохой мальчик, что так долго не появлялся, поэтому ты должен будешь быть наказан. Я подумаю о мере твоего наказания.

— Подумай, пожалуйста, зайка. Я весь в нетерпении познать всю мощь и страстность твоего гнева.

Женечка захихикала в трубку:

— Так когда же мы встретимся, маленький негодяй?

— Как можно скорее, я уже изнываю от желания лицезреть тебя. Я заеду за тобой, киска.

Можно было бы остаться у Женечки или сразу отвезти ее к себе домой, но мне всегда нравилось оттягивать моменты, и я обычно сначала вез женщину поужинать либо куда-нибудь на природу или в кино. Мне всегда хотелось как-то подготовить или «культурно просветить» девушку перед главным непосредственным действом. На этот раз мне действительно хотелось оттянуть момент, хотя и совсем по другой причине.

Мы заехали в «Жили-были» на Невском и наскоро там поужинали. Пока Женечка что-то беспечно рассказывала, я тоскливо смотрел в окно и думал, что, пожалуй, десерта мне сегодня совсем не хочется. Однако не в моих правилах было разочаровывать поверившую мне женщину, поэтому я без обиняков предложил ей остаться на ночь. Несколько минут поломавшись для приличия, она, мило надув губки, снисходительно согласилась.

В тот вечер, лежа у себя на диване, я смотрел на спящую Женечку, и в голове у меня впервые сформировался четкий концепт: «не-Кира».

Мысль «не-Кира» возникала у меня теперь при каждом разговоре со знакомой и незнакомой женщиной. Она мешала мне жить и подтачивала меня изнутри. Это был вирус, который сидел в моем теле и изводил меня ночью и днем. Я чувствовал, что стою где-то посередине на развилке, на которой есть две стрелки-указателя: на одной написано «Кира», на другой «не-Кира». Раньше в моей жизни было много таких стрелок, там были написаны имена всех девушек, с которыми мне приходилось сталкиваться: «Светочка», «Сашенька», «Женечка», «Мариночка»… И мне нравилось идти то в одну, то в другую сторону, каждый раз отходя ненадолго и снова возвращаясь на безопасное место. Однако когда я выбрал стрелку с названием «Кира», то понял, что назад уже дороги нет, мне предстояло идти далеко и долго, чем дальше шел, тем более и более отодвигался от меня горизонт. Мне казалось, что я иду по направлению к ней, а она все отдалялась от меня. Это было как эффект оазиса в пустыне. Наверное, именно это меня и привлекало в Кире. Она мне рисовалась бесконечной далью, достичь которой представлялось невозможным, но исключительно волнующим. Я понимал, что с самого начала пошел в неправильном направлении, ведь я даже и не подозревал, что такие люди, как Кира, существуют на этом свете. Она была как глубокий колодец, а я как Алиса, которая свалилась в него и летит, зная, что дна не будет. Если попытаться объяснить это с точки зрения Кириного увлечения диджеингом, то можно представить себе темный зал, где беснуется неразличимая масса поклонниц, где Кира стоит на освещенной сцене и задает настроение всему залу.

Таким образом весь мир моих сексуальных фантазий и чувственная энергетика сосредоточились на одном объекте. Наверное, дело было в том, что Кира каким-то женским чутьем угадывала это во мне, поэтому вела со мной игру в «no sex». Я изнывал от желания обладать ею. Я был обречен, проклят. Я все время старался ненароком прикоснуться к ней. Делал вид, что поправляю ей шарф или застегиваю расстегнувшуюся пуговицу, смахиваю несуществующие пылинки с ее плеча или отгоняю невидимых комаров. Трогая, ее вещи, я думал о том, что они касаются ее тела, и представлял, как изгибается ткань ее брюк, прикасаясь к бедрам, и о том, какое ощущение оставляет тот или иной материал на ее коже… Однако когда я пытался уличить подходящий момент, чтобы ее поцеловать, Кира вдруг резко отворачивалась или вспоминала о чем-то важном, а у меня начинало колотиться сердце и подгибались колени, как у школьника, неожиданно вызванного к доске.

У меня было ощущение, что я долго искал какую-то терру инкогниту, свой край света, свое инакобытие, к которому стремишься всю жизнь, и вдруг почувствовал, что его нашел в этой женщине. Она была как источник, из которого я появился и к которому должен был вернуться.

Кира была каким-то странным звеном в ряду одинаковых предметов: у меня было такое чувство, как будто раньше я вслепую перебирал гладкие жемчужные камешки бус, думая, что так оно и будет дальше продолжаться по кругу, и это дарило мне своего рода успокоение. А потом вдруг мой палец наткнулся на подвеску — камень, совершенно не похожий на другие ни по форме, ни по размерам, ни по ощущениям, который я долго и недоверчиво ощупывал, а потом, не выдержав, открыл глаза и поразился его красоте, а вместе с тем и закрытой для меня до сей поры прелести окружающего мира…

А потом вдруг на меня накатывал страх перед нашим совместным будущим, и тогда мне хотелось бросить Киру, расстаться с ней навсегда. Помню, в детстве я мечтал стать подводником. Я даже планировал поступить в мореходное училище, но все время откладывал это — хотел, чтобы просто было о чем мечтать. Иначе бы мечта превратилась в реальность и утратила свою притягательную силу. А я не мог этого допустить. Я также всегда мечтал и об «идеальной девушке». Когда я понял, что нахожу этот тип в Кире, то по-настоящему испугался. Меня настораживало именно ее соответствие почти всем моим тайным желаниям. Как только я находил в ней что-то, что я так долго искал в других женщинах, то изумлялся, но тут же хотел пуститься без оглядки прочь. Она меня пугала самой своей реальностью существования. Я раньше любил эту грустную меланхоличность в себе, и даже лелеял ее всеми способами. Разочаровываясь каждый новый раз в очередной женщине, я уходил от нее и не испытывал никаких угрызений совести и даже разочарования. Потом загорался вновь и в конце концов опять констатировал, что не сработало. Меня это даже устраивало. Нравилось самого себя жалеть. Какой я несчастный безвольный, жалкий тип. С Кирой такого разочарования не наступало, и я начал беспокоиться. Я безумно боялся ее потерять и в то же время иногда хотел этого. Возможно, меня останавливало только одно: к этому моменту я твердо знал, что Кира и есть та самая женщина, о которой я мечтал: уж слишком много совпадений. И теперь, если мы расстанемся, мне просто не о чем будет сладостно мечтать. Останется лишь только сожалеть о том, что я так страстно хотел найти и потерял по причине собственного страха. А в таком контексте для меня уже не имеет смысла искать забвения в каждой новой женщине, потому что поиск закончен, объект найден и упущен, а все остальное — лишь его слабые подобия. Мне это напоминало какую-то компьютерную игру, где твоя цель — забить один — единственный цветной шар, который может появиться на экране в любой момент, и тогда ты выиграешь Джекпот, а пока же ты лениво зарабатываешь мелкие очки, стреляя по одинаковым черно-белым кружочкам. Если ты не успел забить этот шарик, игра заканчивается.

И смысла стрелять по остальным шарам уже нет. Однако если ты его все-таки поймал, то игра тоже заканчивается, И неизвестно, что лучше.

Итак, мы стали ходить друг к другу «в гости». Я звонил Кире с работы, выяснял, дома ли она, потом опять звонил по дороге из маршрутки, спрашивал, что купить в магазине, потом опять набирал ее номер из магазина, чтобы уточнить, что именно и сколько она велела мне купить, притворяясь, что я забыл. Набирая цифры ее телефонного номера, я проговаривал их вслух, шевеля губами, и это приносило мне неизмеримое удовольствие. Мне нравилось повторять за нею, не стесняясь, на всю маршрутку во весь голос (меня даже смешило, когда рядом сидящие люди фыркали от негодования), когда я старательно перечислял: «У нас нет лука, закончилось молоко, надо купить петрушки…» Более того, мне доставляло большую радость нести в руке пакет молока или батон хлеба по дороге к ней домой. Я даже чувствовал себя неким добытчиком, приносящим домой кусок мяса с охоты. Ах да, а потом я еще звонил перед самым подходом к дому, просто чтобы сказать, что я уже иду.

Я часто размышлял над тем, почему меня так тянуло к Кире. Возможно, наши увлечения обусловили то, что мы оба видели мир другим — не таким, каким он представал обыденному сознанию. Только способ его восприятия у нас был кардинально разным — я видел мир как кусочки застывших мгновений, серию снимков, а она — как череду мелькающих вспышек в ритме танца. Изучать мир на другой скорости — вот чему мы учились друг у друга.

Со временем я стал воспринимать внешность Киры совершенно по-другому. Возможно, мой взгляд на нее уже стал несколько субъективным, и все дело заключалось в простой народной истине, которая гласит, что отнюдь не красивая красива, а любимая. Однако мне казалось, что она сознательно меняла свой внешний облик, находясь со мной. И хотя она по-прежнему была похожа на девушку-подростка, однако фигура ее стала какой-то более женственной и округлившейся. Мне казалось, что одежда на ней стала как-то теснее, блузки стали более соблазнительно обтягивать ее в верхней части, а юбки (она даже стала носить юбки!) — в нижней. Ее короткая стильная стрижка слегка отросла, и она не торопилась снова укорачивать волосы. Кира стала зачесывать их назад, на косой пробор, пользуясь гелем для укладки, это обнажало ее высокий чистый лоб, а волосы блестели и выглядели крайне сексуально.

Когда я первый раз встретил Киру, стрижка у нее была очень короткой. Тогда ее прическа показалась мне чересчур мальчишеской, поэтому у меня не возникло к ней симпатии с первого взгляда. Позже она мне сказала, что в этот день после института у нее была генеральная репетиция в клубе «Грибоедов», поэтому на ней были странный макияж и одежда. Со временем она стала отращивать волосы и укладывала их так, что они торчали стильными перышками в разные стороны. Ее игольчатые прядки мне всегда напоминали рождественскую елочку. Впереди у нее были две прядки, которые постоянно лезли ей в глаза, но мне всегда нравилось отводить их в сторону, чтобы заглянуть ей в лицо. Для меня это был целый ритуал вечерами, когда мы сидели на диване перед телевизором. Мне казалось, что за челкой она будто пряталась, и когда хотела, чтобы ее оставили в покое, выпускала прядки на лоб. Можно было определить ее настроение по тому, как она укладывала волосы: если прядки были убраны со лба и заколоты маленькими заколками назад, значит, Кира пребывала в благостном расположении духа.

Еще я заметил, что когда она была чем-то восхищена, ее губы чуть-чуть приоткрывались, и через маленькую щель были видны чуть влажные зубы, и в эти моменты она мне казалась особенно сексуальной. И вообще, она словно обрела свой особый стиль своей женственности — она была маленькая, хрупкая, легкая, а темные волосы и голубые чуть раскосые глаза с фиалковым оттенком придавали ей какой-то чувственный французский шик. Ее глаза меня завораживали, иногда они напоминали мне аквамарины, инкрустированные в белый бриллиант глазного яблока. Еще в них была необъяснимая лазурная «спиралевидность»: когда я начинал смотреть в них, то двигался с краешка ее радужки, и постепенно цветовая густота и насыщенность уводили меня словно по спирали куда-то вглубь с такой огромной скоростью, что у меня начинала кружиться голова, словно я был на опасном аттракционе.

Однажды, когда я стоял в пробке, мне на мобильный позвонил Стас и сказал, что хотел бы переговорить со мной о чем-то очень важном. Его голос показался мне крайне серьезным, и я в душе сильно забеспокоился, ведь Стас был не из тех, что просят об одолжениях. И хотя я ехал к Кире, но пообещал, что заеду к нему на работу, как только выберусь из пробки. Передвигаясь черепашьими рывками по дороге, я стал думать о брате. Я так до сих пор и не познакомил его с Кирой, хотя он знал, что мы встречаемся и я старательно «выполняю» пожелание деда. Наверное, сегодня мне представится хороший момент все рассказать ему. Возможно, он даже будет за меня рад. Мы так мало общались с ним в последние годы, а все из-за того, что наши интересы казались мне кардинально разными. Я практически ничего не знал о жизни собственного брата. Единственное, о чем мы разговаривали, — о родственных отношениях в семье, и то по праздникам: «Привет, с Новым годом! — Как дела? — У меня тоже. — Ну, давай пока. — Увидимся». И в голове оставалось — его очередь звонить. Так мы это и делали — по очереди. Я знал, что брат втайне не одобряет мое легкомысленное поведение, и хотя он ничего мне никогда не высказывал, я видел это в его осуждающем взгляде, когда он встречал меня каждый раз с новой девушкой.

Стас работал в рекламной компании, которая находилась в большом здании, где располагалось много других офисов. Я позвонил ему с проходной. Он спустился в кафе на первом этаже, мы заказали себе по бутылочке пива и сели за столик около окна.

— Как дела? — задал я дежурный вопрос. — Как работа? Ты говорил, тебе повысили зарплату? Поздравляю.

— Да, — сделав глоток из бутылки, ответил Стас. — Возможно, уже скоро смогу выплатить следующий взнос за квартиру и наконец съехать из этой развалюхи на Автово.

— Давай подкину тебе деньжат, — в очередной раз предложил я, зная наперед, что это бесполезно. Я уже несколько раз предлагал деньги Стасу и в долг, и просто так, но он все время отказывался.

— Нет, спасибо, я справляюсь. Еще немного осталось.

— Я вчера снова заходил к деду, пока все без изменений. Врачи говорят, что такое состояние может продлиться сколь угодно долго.

— Знаю, я сам заезжал к нему дня два назад и тоже говорил с его лечащим доктором.

Мы замолчали.

— Так о чем ты хотел со мной поговорить? — сказал наконец я.

— Да, — как-то рассеянно протянул Стас. Казалось, предстоящий разговор ему заведомо неприятен. — Не знаю, с чего начать.

— С главного, — приободрил его я, махнув рукой в его сторону.

— Это касается Киры.

— Киры? — насторожился я. На звук ее имени я в последнее время реагировал крайне болезненно и обостренно.

— Знаешь, я, пожалуй, действительно начну с главного. Ты не должен жениться на ней.

— Почему? — Я был поражен таким заявлением.

— Потому что… потому что на самом деле дед просил жениться на ней не тебя, а… меня. Я тебя обманул.

— Зачем? — тупо спросил я.

— Не знаю, сможешь ли ты простить меня. Понимаешь, когда дед попросил меня жениться на ней, я даже не мог себе представить, как я смогу это сделать… Ты ведь знаешь, я никогда особо не умел обращаться с девушками. А ты — другое дело, у тебя это легко выходит. Я подумал, что со стороны деда несправедливо заставлять меня жениться на ней. И решил обратить все так, будто он попросил об этом тебя, а не меня. — Стас путался и сбивался в своем рассказе, примерно как тогда в больнице, когда он рассказал мне о «просьбе» деда. — Но я не могу смотреть, как ты мучаешься, охмуряя эту девицу. Это нечестно по отношению к тебе. Так что теперь ты можешь считать себя свободным от обязательств.

Я задумчиво смотрел на брата. Я был так счастлив, что в моей жизни появилась Кира, что не мог даже сердиться на него за этот обман. Более того, я был ему даже крайне благодарен. Если бы не он…

— Все нормально, Стаськин. — Я даже назвал его, как когда-то в детстве. — Не испытывай никаких угрызений совести. Ты даже не представляешь, как ты мне помог. — Я похлопал его по плечу и встал из-за стола. — Ну все, мне надо идти. Звони, если будет нужна помощь. — Мне показалось, что он хотел сказать что-то еще, но я уже повернулся и вышел из кафе.

Тем временем мы с Кирой старательно выполняли роли, заданные игрой «по sex». Лишь иногда, когда мы смотрели DVD и на экране вдруг появлялась эротическая сцена, мы прятали глаза и смущались, словно дети, которые смотрят кино «про это» вместе с родителями, и тогда кто-нибудь из нас поспешно выходил из комнаты проверить — не закипел ли еще не поставленный чайник.

От безысходности я перевел свои подавляемые инстинкты из одной физиологической сферы в другую. А именно — в сферу гастрономическую. Я начал готовить по вечерам для нас обоих. В первый раз в жизни я почувствовал удовольствие от процесса готовки, только из-за того простого факта, что приготовленное мною будет есть Кира. Но даже когда я видел какой-нибудь фрукт или овощ, он начинал напоминать мне изгибы ее тела, и я однажды поймал себя на том, что поглаживаю приготовленный для салата авокадо, вместо того чтобы начать его резать.

Я любил Киру совсем не так, как других своих девочек. Если в прежних своих отношениях я строго определял категорию женщины и отводил ей особое место в длинном списке женских типажей, а потом прикидывал, что этой связи подходит, а что нет, — как в жизни выбираешь белое вино под рыбу или оливки и сыр к мартини, — то здесь налицо была трансгрессия всех мыслимых и немыслимых границ, сумасшедший фьюжн: ингредиенты валились в общий котел, и все это варево кипело, булькало и превращалось в невесть что — а я был безумно счастлив от этой абракадабры…

Наверное, в результате всего этого смешения у меня в голове неведомым образом поменялись ассоциации, потому что как только я начинал думать о еде вообще, так у меня сразу же срабатывал сексуальный рефлекс. После появления первых признаков голода в желудке в середине дня перед обедом я тотчас же начинал думать о сексе с Кирой, что мешало мне сосредоточиться на работе. Это ощущение, это желание ее было «вкусовым» и ощущалось на самом кончике языка. Я потихоньку начал сходить с ума. Не знаю, что со мной бы в конечном итоге произошло, если бы не Кира, которая первая нарушила правила нашей общей игры.

Однажды в районе, где жила Кира, отключили горячую воду, и она «пришла ко мне в гости», чтобы принять душ. Я дал ей чистое полотенце и показал, где лежит шампунь, потому что хотя у нас и был «гостевой брак», но водные процедуры мы предпочитали совершать каждый на своей территории. Пока она была в ванной, я занялся ужином. Я не слышал, как она открыла свою дверь и потом несколько раз позвала меня, спрашивая, есть ли у меня гель для душа, потому что у меня тоже был включен кран. Я увидел ее, только когда она уже вошла в кухню, держа полотенце над грудью. Ее тело было мокрым от воды, и по коже стекали полупрозрачные струйки, оставляя лужицы на полу. Под шеей в ложбинке у нее застыли бусинки воды, и я как завороженный смотрел на них, мечтая осушить ее кожу своими поцелуями. Видимо, она заметила мой взгляд, и в ее глазах заискрились маленькие стальные блестки. Ее зрачки стали похожи на черные тарелочки, и мне показалось, что они сейчас зальют радужку чернильной лужицей. Я знал этот взгляд — взгляд возбужденной женщины, которая осознает, что возбуждает мужчину. Ее рука, державшая полотенце над грудью, дрогнула и стала медленно опускаться вниз. Я следил за ее руками, не отрывая взгляда. Наконец полотенце скользнуло вниз и упало на пол. С минуту мы пристально смотрели друг на друга, потом я шагнул к ней и обнял за плечи. Она тут же опьянила меня сонмом запахов, исходящих от ее столь желанного тела. Казалось, я приобрел целостность, воссоединившись со своей неделимой частью. Она глубоко вздохнула, а потом запрыгнула на меня и крепко обхватила меня бедрами, а я, полупьяный от счастья, понес ее в комнату на диван.

Когда мы занимались любовью, у меня было ощущение, что в одной женщине слились все женщины на свете. У Киры было много голов, много рук, много бедер, колен, ягодиц, они удваивались, утраивались, размножались с такой бешеной скоростью, что я не успевал их ласкать.

Кира была первой женщиной в моей жизни, которая не стеснялась обсуждать свои ощущения после секса. Ее первое «постсексуальное» признание поразило меня до глубины души.

— Знаешь, у меня было странное чувство, — сказала она мне в нашу первую ночь. — Я вдруг ощутила, что во мне сидят оболочки разных женщин… я почувствовала, что одной из них лет восемнадцать, и она еще девственница, ждущая первого мужчину всем своим женским интуитивным чутьем. Эта женщина, которой было предназначено стать матерью, будто только-только проснулась во мне, несмотря на то, что мой биологический возраст двадцать четыре года. Мне казалось, что ты именно тот мужчина, который должен был лишить меня девственности, хотя ты и пришел в мою жизнь намного позже. Еще во мне просыпалась женщина гораздо старше и опытнее меня, женщина-вамп, познавшая жизнь, искусительница и жрица любви. Она царапалась, кусалась и требовала насилия над собой…

Когда Кира рассказала мне о своих ощущениях, я был поражен, настолько они были схожи с моими собственными. После мы тихо лежали на диване, бережно касаясь друг друга с чувством счастливой усталости.

— Я знаю, кем ты была в прошлой жизни, — сказал я, вплетая ее пальцы в свои и подняв ее руку над нашими головами.

— Да? И кем же? — отозвалась заинтригованная Кира.

— Ты была экзотической ракушкой и лежала на восточном пляже. Я даже знаю, на каком, — это был пляж Нячанг во Вьетнаме. Хочешь, расскажу тебе сказку про твою прошлую жизнь? — Мне вспомнились сказки деда, которые он сочинял мне перед тем, как я засыпал. Он сам придумывал их, и они были одна фантастичнее другой. Я до сих пор помню героев своих детских лет — это был Магистр времени, за несколько секунд перелетавший со звезды на звезду, которые были расположены друг от друга на расстоянии миллионов лет. Или трудолюбивые подземные жители, круглый год жившие в кромешной темноте. Или вещая птица с двумя головами, к которой люди приходили за советом: одна голова этой птицы предсказывала то, что затем другая тут же опровергала. И еще много других, и все их дед нафантазировал сам. Мне захотелось подарить Кире сказку, придуманную мной самим, и я настроился на лирическую волну. — Постоянные ласки океана подарили твоей коже солоноватый привкус и облачали тебя в платье из водорослей. Ты была раскрыта только наполовину, и декольте твоего платья обнажало восхитительной красоты жемчужину. В то же время в тебе было что-то резкое, хищное и опасное. Твоя полураскрывшаяся раковина словно представляла собой ловушку для доверчивых охотников за жемчугом, если кто протянет руку за спрятанным сокровищем, то рискует жизнью, потому что жемчужина, как все самое прекрасное на свете, была ядовита. Она была смазана тетродотоксином, от которого у любого живого организма наступает полный паралич. Поэтому ты не могла полностью закрыть створки раковины, иначе бы погубила саму себя. И вот однажды тебя нашел смелый юный ловец жемчуга, он заглянул в полураскрытые створки твоей раковины и был поражен красотой спрятанной там жемчужины. Ты тоже взглянула на него раскосыми глазами и поняла, что он сразил твое сердце. И вот юноша протянул руку за жемчужиной… и… — Я замолчал, притворившись, что засыпаю.

— И?… — толкнула меня в бок Кира, подождав несколько секунд и видя, что я не продолжаю.

— И… — протянул я нарочито сонным голосом, притворяясь, что страшно хочу спать. — И… все. Продолжение завтра, — зевнув, заключил я.

— Завтра? — Возмущенная Кира ущипнула меня за бок и, видя, что я не реагирую, стала тормошить меня. — Нет, сегодня, сегодня! — Она вытащила подушку из-под моей головы и стала меня ею колошматить, требуя продолжения.

— Ну, хорошо, хорошо, — сдался я, делая вид, что уступаю ей… — Можно так — он протянул руку, схватил жемчужину и умер, восхищаясь ее неземной красотой. Ну как?

— А можно так, — помолчав, сказала успокоившаяся Кира, — как только он протянул руку, она взглянула на него в последний раз и захлопнула створки раковины и отравилась собственным ядом, а образ юноши навсегда запечатлелся в ее сердце. — Мне показалось, она как-то мрачно это сказала.

Я посмотрел на нее. Она лежала на спине и смотрела в потолок.

— А можно еще вот так, — наконец сказал я, — он протянул руку, взял жемчужину и умер, а потом она захлопнула створки раковины, потому что не могла без него жить. И яда хватило на них обоих.

Мы с Кирой помолчали.

— А без яда нельзя? — наконец тихо спросила она.

— Нет. Без яда никак нельзя, — твердо ответил я и повернулся на бок, чтобы заснуть, на этот раз на самом деле.

Мы с Кирой частенько совершали совместные «культурные вылазки». Как я уже говорил, любые просветительные мероприятия с другими девушками были для меня чем-то вроде необходимой прелюдии, во время которой я не получал удовольствия от самого события, потому что мои мысли были заняты стратегическими планами разработки постпрограммы. К тому же впоследствии я понял, что каждый жизненный эпизод имеет сам по себе разную эмоциональную нагрузку в зависимости от того, с кем ты в данный момент находишься. Мне хотелось делиться с Кирой всем увиденным и услышанным, а также иметь возможность сравнивать это с тем, что видит и слышит она. Рядом с ней у меня было странное чувство, будто мир замедляет свой ход и дает мне возможность наслаждаться тем, чего я ранее не замечал, а люди вокруг исчезают, чтобы не мешать нам своим присутствием. Когда мы шли по улице, то ничего, кроме ощущения ее руки в моей, не существовало, а проходившие мимо люди беспорядочно мелькали, словно бесплотные тени без лиц, без тел, без имен. Мы ездили за город, сидели в маленьких уютных кофейнях, слушали карильон, сидя на траве, ходили на выставки, в музеи, в театры…

Однажды мы пошли в Русский музей на выставку гравюр Мориса Эшера, одного из любимых художников Киры. Я вспомнил, что когда-то пригласил Наденьку на выставку Марка Шагала, от чего получил сомнительное удовольствие, потому что Наденька довольно-таки быстро утомилась играть роль просвещенной девушки. Пятнадцати минут, проведенных на выставке, было для нее достаточно: ведь главным, что она вынесла из ее посещения, была возможность сказать после этого своим знакомым, что она «ходила на Шагала» и «прикоснулась» к его высокому искусству. Все, что ей было нужно, так это запомнить названия парочки картин и имени его жены Беллы, которую он часто изображал на полотнах, чтобы потом ввернуть это с кем-нибудь в разговоре. Впрочем, я тогда не особенно возражал. Чем быстрее бы мы покинули выставку, тем быстрее добрались бы до главного. То есть до постели. С Кирой все было по-другому. Я испытывал огромное удовольствие от самого мероприятия, куда бы мы ни ходили и что бы мы ни делали. Посещение выставки Эшера приобрело для меня какой-то чувственный оттенок, потому что рядом находилась Кира, и я имел возможность обнимать ее за талию, гладить ей плечи, вдыхать запах ее волос, дотрагиваться до ее оголенной кожи кончиками пальцев… Мы переходили от картины к картине, останавливаясь перед каждой минут по пятнадцать, и спорили о символах, бликах, тенях. Я очень отчетливо помню, как мы остановились напротив одной из гравюр Эшера, потому что именно там произошел тот решающий разговор, который повлек за собой все произошедшее с нами. Кира прислонилась ко мне спиной, и я прочитал вслух: Maurits Cornelis Escher. «Painting hands». (Разнообразия ради я читал все названия по-английски.) На холсте был изображен лист бумаги, прикрепленный к доске кнопками. Правая рука делала на листе набросок манжеты с запонкой. Справа была нарисована левая рука, которая, в свою очередь, делала набросок другой манжеты, из которой выползала первая рука.

— Что ты об этом думаешь? — спросила меня Кира, задумчиво глядя на картину.

Я прищурился, наклонил голову и несколько секунд вглядывался в холст.

— Наверное, он хотел сказать этим, что возможности человека поистине безграничны. Смотри, руки рисуют друг друга и создают сами себя, причем по образу и подобию.

Кира помолчала и потом вдруг внезапно посмотрела на меня и спросила:

— Скажи, а ты бы хотел пройти обряд «связывания рук»?

— Что? — переспросил я и с удивлением посмотрел на нее. Название смахивало на какое-то тяжелое порно. Возможно, одно из очередных чудачеств Кириных дружков — рэпперов.

— Это древняя кельтская традиция, языческий обычай. Во время церемонии руки двух людей символически скрещиваются друг с другом, имитируя завязывание узла. Некоторые считают, что это то же самое, что пожать руки во время заключения контракта. — Она замолчала и вопросительно посмотрела на меня.

— Ну? — потребовал я продолжения, слегка сжав ее руку в своей. Я был заинтригован.

— Это сейчас в большой моде. Некоторые пары из нашего клуба прошли через эту церемонию в качестве проверки. Проведение такой церемонии предполагает пробное совместное проживание сроком ровно на один год и один день…

Я вздрогнул. Мистическая цифра в один год преследовала меня теперь повсюду, как наказание.

— Потом, по желанию, пара может провести подобную церемонию сроком на три, шесть или девять лет. Так что, по сути, это временный союз. И срок его жизни измеряется только любовью.

— А почему именно на год?

— По-моему, это связано с одной легендой, которую я не очень хорошо помню. В каком-то городе был такой обычай: раз в год мужчины и женщины собирались вместе и заключали между собой подобные браки, не подозревая, кто именно станет их партнером. Ровно через один год в этот же день, если у них ничего не получалось в совместной жизни, они были вольны расторгнуть свою связь. Такой ритуал носил название «развязывание рук».

— Проще говоря, развод. А кто обычно проводит эту церемонию?

— Есть люди, которые специально занимаются этим, так как такой обряд становится все популярнее. Я знаю человека, который может помочь. Оплата церемонии, если не ошибаюсь, составляет что-то около пяти тысяч рублей. Обычно они проводят это за городом, на свежем воздухе, как того требовал обычай. В глубокой древности пары, вступавшие в такой брак, должны были полностью раздеться во время проведения церемонии…

— Так… это что-то интересное… я бы не прочь. — Я игриво ущипнул Киру за бок и притянул к себе, чтобы поцеловать. Он стала шутливо отбиваться:

— Ну уж нет, не дождешься. И потом, цена за проведение церемонии в обнаженном виде повышается в два раза.

— Нет, вы послушайте, где справедливость! — негодующе воскликнул я. — Это они должны нам доплачивать!

— Обряды обычно совершаются в понедельник или пятницу в первый час после рассвета или заката в любой месяц, кроме мая. Но самым лучшим месяцем считается июнь, что как раз нам и подходит. Да, — Кира наклонилась ко мне, и ее лицо вдруг стало серьезным, — нам нужно будет обменяться клятвами. Так что тебе предстоит придумать свою. Не бойся, эта клятва будет действовать всего лишь один год и один день.

Иногда Кира по-настоящему пугала меня. Но то, что меня в ней пугало, одновременно меня же к ней и влекло.

Однажды я в очередной раз зашел за Кирой в клуб, присел в коридоре и стал ждать, пока она переоденется, в сотый раз перечитывая надпись на стене: «Ты в ритме танца, тебе некуда деваться…» Мы решили заехать в музыкальный магазин, так как ей нужно было подобрать пару дисков для миксов, которые она собиралась сделать.

— Вон там полка с классикой. Хочешь купить что-нибудь своему брату? — спросила меня Кира, как только мы вошли в магазин.

— Да, конечно, — воодушевился я и пошел к стеллажу. Я стал смотреть на диски, а в голове у меня параллельно возникла странная мысль. Откуда Кира знает про то, что Стас увлекается классической музыкой? Ведь я, кажется, не рассказывал ей этого… Я вдруг вспомнил, как несколько раз пытался рассказать Кире что-то про своего брата, но она сразу становилась рассеянной и задавала какой-нибудь встречный незначительный вопрос. Хотя, возможно, я преувеличиваю, и все-таки я как-то действительно обмолвился об этом. Я начал вытаскивать диски один за другим. Мне на самом деле захотелось подарить Стасу что-то стоящее. Его любимым композитором был, кажется, Россини. Я нашел его фамилию по алфавиту и стал перебирать корешки дисков. «La pietra del paragone» — было написано на одном из них. «Дэль чего?» — подумал я и потянул пластинку на себя. «Пробный камень», прочитал я на обложке, опера-буфф. Кажется, именно за этим диском так усиленно охотился Стас. Не знаю, почему я запомнил это название, наверное, оно всплыло у меня сейчас в голове по ассоциации со всей этой историей пробного брака. Я стал читать аннотацию: «Эта замечательная опера Россини представит вам возможность проследить за приключениями золотой молодежи Италии начала XIX века. Граф Аздрубале не уверен, что все его многочисленные друзья, и в особенности маркиза Клариче, любят его не за богатство и высокое положение. Он придумывает испытание для них: уезжает и вновь появляется переодетый в своего кредитора с векселем на практически все его состояние. Его окружение немедленно начинает «расслаиваться», и преданными графу остаются лишь маркиза Клариче и друг графа, поэт Джокондо. Клариче сетует на то, что проявление ее любви к графу наверняка будет воспринято им как желание выйти замуж за мешок с деньгами. Дело происходит в парке, и на соседней поляне стоит граф и изображает эхо. Графиня поет «Quel dirmi, о dio, non t'amo» («О Боже, он мне скажет «Я тебя не люблю»), а граф эхом откликается «Amo» («Люблю»)…»

Неплохой сюжетец, подумал я и, хлопнув диском по ладони, пошел расплачиваться в кассу. Кира подошла ко мне, держа два выбранных CD в руках. Я жестом попросил ее взглянуть на них. Одним диском оказался какой-то сборник звезд R’n’B, а вторым — альбом группы «В2К», про которую она упоминала еще в день «нашего знакомства». Я посмотрел на фотографию группы на обложке и стал читать названия треков. Она в свою очередь тоже взяла мой диск и погрузилась в чтение содержания оперы. Пока я переводил про себя названия песен с английского, вдруг задумался о значении названия группы. «Би» — означало «два» с латинского. Потом шла вторая двойка и буква «К». Означало — два раза по два «К». Наши имена и фамилии с Кирой как раз начинались с одинаковых букв. Это самый настоящий знак! Я, как истинный влюбленный, искал подоплеки и символы всего происходящего с нами. Или если с английского «Ве» перевести как «быть», то это означало «быть двумя К». «Быть двумя К». Мне это понравилось. Я даже повторил эту фразу про себя несколько раз.

— Привет! — прервал мои размышления знакомый голос, и, вскинув глаза, я увидел перед собой Вадика. Вернее, не только Вадика. Вадика и сногсшибательную блондинку. Блондинку в коротком сильно декольтированном обтягивающем платье. В туфлях-босоножках на огромном каблуке, выгодно подчеркивающих красоту ее стройных загорелых ног. С яркой помадой на улыбающихся губах… Одним словом, она была хороша. Сахарные губы, леденцовые глазки, волосы как патока, разлившаяся по плечам, гладкое совершенное тело, будто облитое глазурью… Карамельно-сливочно-медово-приторная… в целом, не девушка, а мечта кондитера. Когда ты смотришь на таких женщин, то кажется, будто у тебя на зубах хрустит сахар.

Кира была первой девушкой, с которой мы стали ходить, держась за руки. До этого я обычно обнимал спутницу за талию или за плечи, или же мы ходили под руку. Вот и сейчас мы, стоя в очереди в кассу, держались за руки. Когда же я увидел Вадика, от неожиданности я резко выдернул свою руку из рук Киры. И тут же пожалел об этом.

— Куда же ты запропастился? — сказал мне Вадик, после того как мы представили друг другу своих девушек. — Я тебе звонил уже несколько раз, хотел пригласить в ночной клуб. Как раз вчера мы познакомились там с Лизонькой. — Он улыбнулся, глядя на блондинку, которая тоже ответила ему своей ванильной улыбкой. — Моя цифра 22, — заговорщицки подмигнул он мне. Кира и Лизонька недоуменно на него посмотрели, а я осклабился в ответ и ничего не ответил. Вероятно, Вадик подумал, что я не хочу светиться при Кире, поэтому не стал настаивать на моем ответе.

— Не хотите пойти сегодня к нам? — подала голос Лизонька, глядя на нас с Кирой. — Мы устраиваем вечеринку у меня дома. — Даже голос у нее был «переслащенным» и провибрировал у меня где-то внутри, оставив неприятное чувство, какое возникает, когда в стакан с чаем положишь четыре-пять ложек сахара.

— Нет, спасибо, у нас на сегодня планы, — поспешил ответить я и вопросительно посмотрел на Киру, которая кивнула мне в ответ. Подобные вечеринки были мне знакомы как свои пять пальцев. Выпивка, травка, возможность подцепить новую доступную девочку, с которой потом можно уединиться в отдельной комнате.

— Жаль… — констатировал Вадик. — Видно, было, что он не очень-то расстроен, так как сегодняшний вечер он планировал посвятить зондированию почвы и охмурению своей блондинки. — Ну ладно, мы пойдем, нам еще надо закупить кое-что для вечера.

Я смотрел ему вслед, и, как ни странно, в душе у меня не было сожаления. Мне казалось, что, открывая сейчас дверь на улицу и придерживая свою очередную пассию за талию, он навсегда уходит из моей жизни в другое пространство. Пространство, где мы когда-то находились с ним вместе, но куда я не хотел больше возвращаться.

— Это был мой лучший друг, — неожиданно для себя признался я Кире, подчеркивая слово «был», когда дверь за Вадиком захлопнулась с оглушительным звуком.

— Ты же сказал, у тебя нет лучшего друга, — удивилась Кира.

— Да у меня и нет. Но если все-таки выбирать между теми, кто есть, то вот он и есть. Мой лучший друг, — не очень понятно даже для самого себя объяснил я.

— А… — протянула она, из чего нельзя было заключить, как именно истолковала она мою незатейливую мысль.

Мне почему-то стало чрезвычайно легко внутри, будто бы разжались сведенные до этого мышцы живота. Когда Кира расплачивалась за диски, мне показалось, что она улыбается.

А ночью мне приснился странный сон. В нем были Кира и я сам, но мы были какими-то неживыми, словно роботы, потому что в движениях у нас было нечто механическое. Мы стояли друг напротив друга и рассматривали один другого на безопасном расстоянии. Потом мы стали потихоньку приближаться, двигая руками и ногами, как заводные куклы. Однако, по мере того как мы перемещались, мы словно теряли человеческий облик, и вместо рук и ног у нас стали вырисовываться просто линии. Наконец, когда мы подошли друг к другу вплотную, я увидел, что мы стали двумя буквами «К», стоявшими друг напротив друга, причем одна буква была перевернутой. Словно поколебавшись, мы сделали еще один шаг навстречу друг другу и тогда уперлись руками и ногами друг в друга, так что внутри оказался маленький ромбик. Со стороны казалось, будто мы держим двумя руками листок бумаги, распластав его, как белую простынь, между собой, будто собираемся ее встряхнуть. Когда я проснулся, то долго пытался припомнить детали сна и понять его символику. Наверное, его мне навеяли мысли относительно названия любимой группы Киры.

В течение недели мы обсуждали вопрос о древней кельтской церемонии, про которую рассказала мне Кира на выставке Эшера, после чего решили пройти ее и «связать наши руки» на один год и один день. В следующее воскресенье мы поднялись ни свет ни заря и отправились куда-то за город. По дороге мы почти не разговаривали и оба чувствовали какое-то нарастающее мистическое напряжение, которое нельзя было выразить словами. Когда мы приехали и вошли в одинокий домик у дороги, там уже было человек восемь, а после нас подошли еще две пары. Нас всех вывели в сад и рассадили по отдельным скамейкам, которые были поставлены аккуратными рядами. Остальные пары также не обменивались ни единой репликой между собой, словно это было одним из негласных общих правил. Однако именно молчание связало всех нас крепче любых обязательств и обещаний. Я чувствовал, что люди, собравшиеся здесь, близки мне по духу, как никто другой на всем белом свете, и даже если я никогда не перемолвлюсь с ними ни одним словом и никогда их больше не увижу, я все равно буду знать это. Помимо нас с Кирой здесь еще было десять пар (позже Кира сказала мне, что каждый раз для церемонии их набирается ровно двенадцать). Я старался запомнить каждого из присутствующих, чтобы навсегда запечатлеть их в памяти. Лица мужчин и женщин казались мне чистыми и одухотворенными, они выделялись светлыми бликами на фоне темного сада, в котором только начинал просыпаться новый день. Однако, сколько я в них ни вглядывался, все они почему-то казались мне похожими одно на другое, будто все собравшиеся здесь находились в неком родстве. Хотя, возможно, я не мог хорошо разглядеть их из-за темноты, которая нас окружала.

Вскоре из дома вышел странно одетый молодой человек и поклонился нам. Он стал вызывать пары одну за другой и совершать церемонию «связывания рук». Он говорил нарочито тихо, чтобы сидящие на скамейках не могли разобрать слов, так что все мы оставались молчаливыми наблюдателями общего «немого» процесса. Все должны были пройти через это, но только для каждого из нас было отведено свое время. Все должны были услышать одни и те же слова от распорядителя, но только каждый по отдельности. А вот чужих клятв не должен был слышать никто, кроме партнеров и одного их свидетеля.

— Подойдите, — наконец махнул нам рукой молодой человек. — Встаньте друг напротив друга, — сказал он, когда мы вышли вперед. — Скрестите ваши руки и возьмитесь левой рукой за левую руку партнера, а правой рукой за правую. Теперь ваши руки представляют собой знак бесконечности, который в то же время несет в себе символ вечного повторения. — Он обвязал наши руки лентой. — На повторении зиждется жизнь. Вы вступаете в новый цикл повторения, в «лиминальную стадию». Если вам удастся пройти переходную стадию изменений, вы счастливо достигнете «стадии коммунитас». — Я не совсем понимал, что он говорит, но перебивать не решался. — А теперь настало время произнести ваши клятвы. Каждая из них должна начинаться: «Я соединяю свою судьбу с твоей ровно на один год и один день» и заканчиваться: «И пусть будет так, пока наша любовь жива».

— Я соединяю свою судьбу с твоей ровно на один год и один день, начал я заготовленную мной речь, глядя Кире в глаза и держа ее руки в «замке бесконечности». — Пока в моей жизни не было тебя, я представлял собой одного из тех людей из притчи Платона, сидящих в темной пещере и связанных так, чтобы они не могли повернуть голову и осмотреться по сторонам. Я видел перед собой только блики на стене от того, что происходило за моей спиной, и принимал это за настоящую жизнь. Ты развязала меня, вывела на свет из пещеры и подарила мне возможность увидеть настоящий мир. Пока в моей жизни не было тебя, я представлял собой запертую комнату, в которую никто не входил уже несколько лет. Когда же ты вошла, то была словно флакончик экзотических духов, который случайно забыли закрыть крышкой. Постепенно весь твой запах выветрился и равномерно заполнил собой все пространство, приведя окружающие меня вещи в абсолютное равновесие. И пусть будет так, пока наша любовь жива.

— Я соединяю свою судьбу с твоей ровно на один год и один день, — начала в свою очередь Кира. — Сейчас, в этот решающий момент, я не могу сказать тебе «люблю». Это значило бы свести нашу связь к тому, что чувствовали многие другие до нас и будут чувствовать после. То, что я испытываю к тебе, должно быть выражено сверхсловом, располагающимся над словом «люблю». Люди забыли его, поэтому и я не знаю этого слова, но дарю его тебе в существующем значении, но в потерянной для него звуковой оболочке. Я буду идти к тебе разными дорогами. Идти, чтобы никогда не догнать. Я буду молчать и разговаривать с тобой, дотрагиваться, но не касаться тебя, пить, но не осушать тебя. Я буду искать и не находить тебя. И пусть будет так, пока наша любовь жива.

— А теперь вы должны испить из этой чаши любви. — Молодой человек протянул нам бокал с вином и дал нам пригубить его по очереди. — Ваши жизни и судьбы теперь связаны ровно на один год и один день. Будьте вместе, покуда длится ваша любовь.

Вскоре после церемонии Кира переехала ко мне. Совместная жизнь с ней была сродни переезду на другую планету. Она была словно маленький инопланетянин, удивляющийся всему, что ее окружает, и воспринимала все совершенно не так, как другие люди.

Она обладала удивительным свойством обращать каждодневную рутину в какие-то встречи-праздники. С самого начала наши отношения были восхитительно правильные и неправильные одновременно. Все было так и не так. Она могла встать в два часа ночи и начать жарить котлеты. Или соорудить посреди комнаты шалаш, накинув на какие-то палки широкое одеяло, чтобы залезть туда вместе и проверить, на самом ли деле есть рай в шалаше. Скажу честно, проверять мне это чертовски понравилось, и, судя по результатам, рай в шалаше действительно существует. Я уж не говорю о том, что в институт она отправлялась исключительно на роликах, и лишь изредка брала мою машину в клуб. Я называл ее «Киренок-ребенок», такую бурю умиления порой вызывала она у меня в душе.

Киру даже не раздражали мои разбросанные по комнате носки. Я помню, как пытался жить с Сашенькой несколько месяцев подряд, и она всегда морщила свой красивенький носик и с презрительным «фи!» загоняла мои носки под диван. Кира же клала в мои разбросанные носки маленькие шапочки цветов, так что утром, надевая их на работу, я не мог удержаться от улыбки. Потом я шел умываться в ванную, а на зеркале зубной пастой была нарисована веселая рожица — Кира ложилась позже меня, потому что печатала свои бесчисленные рефераты и курсовые.

Временами я лежал ночью с Кирой на нашем раскладном диване, она спала у меня на плече, а я смотрел на черное небо в окне и думал о контрасте между «здесь» и «там». За окном была пугающая чернота, а мне было тепло и уютно лежать под одним одеялом с любимой женщиной. Мне казалось, я, возвращаюсь в детство, когда еще во мне не было страха перед гнетущей враждебностью мира, постоянного ощущения беспокойства и дискомфорта, которое появляется в человеке с годами.

Меня безумно привлекал Кирин природный аромат — в нем было что-то умиротворяющее и родное, когда я вдыхал его, у меня было ощущение, что я пью успокаивающий настой из трав. Отдельные части ее тела почему-то вызывали ассоциации с разными запахами, которые я любил еще с детства: ее губы пахли чем-то молочным, местечко за ушами — слегка жженым сахаром, ложбинка над грудью и ключицы имели мятный привкус… Я любил обонять, осязать, чувствовать и смотреть на ее тело… Как только Кира обнажала какой-то его кусочек — была ли это часть бедра, выглядывавшая из-под задравшегося одеяла, или обнажившееся плечо вследствие спустившейся бретельки, — так мои губы словно магнитом моментально притягивало к ним. Еще меня поражала в ней одна особенность — когда Кира испытывала чересчур сильные эмоциональные переживания чувственного плана, из уголка ее глаза скатывалась одна-единственная слеза, которая словно застывала под воздействием ледяного воздуха маленьким хрусталиком где-то на полпути до холмика щеки. В этот момент мне представлялось, будто радужка ее холодно-синих глаз — это какое-то высокогорное озеро, которое вследствие сильного наплыва чувств неожиданно выходило из берегов.

Мне доставляло огромное наслаждение обнимать Киру после нашей любви. В этом простом действии для меня заключался особый смысл: я наслаждался мыслью, что именно я «измучил» любимое тело до высшего предела, и теперь оно настолько ослабло, что покорно отдается в полную и безраздельную мою мужскую власть. Раньше тело девушки, с которой я занимался сексом, представлялось мне чем-то вроде карманного калькулятора — два плюс два четыре, четыре минус один три… Все было заведомо известно. Тело Киры было в сравнении с этим каким-то сложным механизмом, изобретенным полубезумным гением, который сотворил этот шедевр, воскликнул «Эврика!» и тут же сам позабыл, как им управлять. И теперь никто на свете не знал, какую реакцию вызовет нажатие на ту или иную кнопку. Изучить сложный механизм можно было только опытным путем, без какой-либо инструкции, а опасность заключалась в том, что это могло привести к неожиданным, опасным последствиям…

Однако наши отношения вовсе не были идеальными или безоблачными, как это могло бы показаться на первый взгляд. Мы ссорились, и не раз. Мне кажется, не ссориться совсем — значит быть равнодушными друг к другу. Когда у вас нет поводов для ссор, значит, ваша жизнь проходит на ровной эмоциональной волне, без встрясок. Или же вы не желаете отвечать на выпады партнера просто потому, что вас это мало волнует и вам лень отражать удары. Когда же чувства на пределе, ты реагируешь на каждое слово и каждое движение. Как в игре в теннис, когда тебя охватывает азарт, ты стремишься поймать все самые безнадежные мячи, а когда тебе все надоело, ты их только устало подбираешь. Я помню один период наших размолвок, который я окрестил «письменными ссорами». Все они были вызваны ревностью с моей стороны.

Первые подозрения закрались мне в душу с того вечера, когда я стоял на балконе и курил и вдруг увидел сверху, как Кира подъехала к подъезду. Однако она долго не выходила из машины, и я мог только наблюдать за ее руками через лобовое стекло. Она включила музыку и набирала что-то на сотовом телефоне. Ее руки заворожили меня, они двигались, как две тонкие неоновые проволоки под высоким напряжением в кромешной тьме, подсвечиваемые только светом от мобильного телефона.

Я настолько увлекся, что не заметил, как она вышла из машины, и понял это только по звуку захлопнувшейся двери. Я с удивлением посмотрел на нее и на «оставленные» ею внутри салона руки, которые медленно таяли у меня на глазах, — или это был эффект ночной видимости? Я испугался, что Кира может когда-нибудь вот так растаять вся и исчезнуть из моей жизни навсегда. Как мне тогда найти равноценный смысл своего существования?

Она подняла голову, увидела меня, замешкалась и потом помахала мне тетрадкой, которую держала в руке. Поднявшись наверх, она объяснила свою задержку тем, что ей срочно надо было написать сообщение подруге, которая надеялась получить заветную тетрадку с лекциями по бухучету. Я был тогда так счастлив, что могу обнять живое, дышащее вечерней прохладой тело Киры, был так счастлив осознавать, что она не растворяется в моих руках, что не стал задавать ей никаких вопросов. По большому счету, я бы вообще не обратил внимания на этот случай, если бы не остальные четко вписавшиеся в цепочку «письменных ссор», как виноградинки, формирующие лозу.

Второй случай был гораздо серьезнее. Однажды ей пришло странное сообщение по системе ICQ. Я включил компьютер вечером и, увидев, что Кире пришло письмо, без всякой задней мысли кликнул на него и прочитал следующее:

«Я все понимаю, но больше так не могу. Ты должна от него уйти».

В голове у меня зашумело, а буквы, толкаясь и пихаясь, стали прыгать одна на другую. Кира меня обманывает?! У нее есть тайный поклонник?! А я-то, дурак, верил ей во всем безоговорочно! Несколько минут я, словно оглушенный, сидел возле компьютера, пытаясь прийти в себя. Словно в вакууме, я услышал, как повернулся ключ в двери, причем этот звук показался мне настолько деформированным и болезненным, как будто ключ вставляли вовсе не в дверную скважину, а пытались просунуть в мое собственное ухо. Я поднялся навстречу Кире, облокотился на дверной косяк в прихожей и стал холодно наблюдать за тем, как она снимает куртку. Она хотела, как всегда, поцеловать меня в щеку, но я увернулся. Кира с удивлением посмотрела на меня, пожала плечами и прошла в комнату. Я двинулся за ней и с нажимом произнес, указывая на компьютер:

— Не хочешь прочитать свою почту?

Мне показалось, что она вздрогнула, однако тут же взяла себя в руки и подошла к столу. Я не видел выражения ее лица, пока она читала сообщение, так как стоял сзади. Если это ее и взволновало, то она с большим искусством справилась с волнением, потому что, когда она обернулась, ее лицо было абсолютно спокойно.

— Это просто ошибка, я не знаю этого ника. Это сообщение случайно попало на мой номер, — сказала она и, поднявшись со стула, стала снимать футболку, чтобы переодеться в домашнюю одежду, тем самым показывая мне, что больше ей нечего сказать.

Однако я кипел от негодования. Мало того, что у нее какие-то шашни на стороне, так она еще и не стесняясь врет мне в лицо. Я выхватил у нее из рук футболку и стал махать ею в воздухе из стороны в сторону:

— Ты что, думаешь, я этому поверю? Только не надо принимать меня за идиота. Давай рассказывай, что это за тип. Почему он приказывает тебе расстаться со мной? Ты что, встречаешься с кем-то еще?

— Нечего рассказывать, потому что ничего нет. А верить или не верить — это твой выбор. — Кира с невозмутимым спокойствием начала надевать домашний свитер, но я отобрал и его.

Она молча смотрела на меня, а я стоял напротив и держал в руках ее красный свитер, как перевернутую куклу вниз волосами, а его рукава касались пола, как две безвольно опущенные руки печального Пьеро. Так мы смотрели друг на друга несколько секунд, потом я наконец протянул ей свитер обратно. Она одним движением натянула его на себя и пошла на кухню.

Я еще пытался вывести ее на разговор целый вечер, но абсолютно безуспешно. Кира закрылась в своем молчании, погрузившись в какую-то книгу, и не отзывалась ни на одно мое едкое и колкое замечание, в коих я пытался всячески изощряться.

После этого мы не разговаривали целую неделю, только переписывались. Она оставляла мне утром записки на столе: «В микроволновке лежит половина пиццы, можешь ее съесть» или «Сегодня соседка снизу опять жаловалась, что мы ее залили». А я отвечал ей: «Тебе звонили из клуба «Революция», хотят пригласить диджеем на вечеринку» или «Я оставил тебе денег на занятия с математичкой». Она приходила домой, читала эти записки, шла на кухню, строчила там новые, возвращалась в комнату, я в это время притворялся, что с увлечением смотрю футбол по телевизору, а она демонстративно клала записку на стол и удалялась. Выждав несколько минут, я поднимался с дивана и, делая вид, что мне нужен какой-то журнал со стола, небрежно поворачивал к себе записку, чтобы прочитать: «Сделай, пожалуйста, звук потише».

К этому времени я уже немного успокоился и убедил самого себя, что, возможно, действительно был не прав. Вероятно, всему виной моя глупая ревность. Ведь в письме не было обращения, так что кто-то действительно мог ошибиться адресом. Окончательно меня в этом убедило еще одно письмо, которое я обнаружил у нее в учебнике.

Однажды я выкладывал книги из ее сумки и случайно уронил одну из них. Когда же я ее поднял, то на пол вылетел сложенный вчетверо сильно помятый листок. Я развернул его, чтобы посмотреть, нужен ли он Кире или его можно выбросить. Бумага была какой-то пожелтевшей и старой, а почерк довольно странным. К своему изумлению, я прочел:

«Здравствуй, любовь моя! Сегодня ровно полгода с тех пор, как мы не виделись. Я уже жалею, что согласился на эту поездку, потому что не видеть тебя — для меня настоящая пытка. Я считаю дни до того, как снова смогу обнять тебя, погрузиться в синеву твоих глаз и сказать, как сильно я тебя люблю…» Далее следовало описание того места, где пребывал автор этого письма, и чем он там занимался, а в конце страницы следовал перенос слова на следующую, потому что, по всей видимости, существовала еще одна страница, и возможно, не одна. Поэтому я не смог вычислить автора письма по имени. Внутри у меня все похолодело: с того дня, как мы познакомились с Кирой, как раз прошло чуть больше чем полгода. Возможно, она и захотела быть со мной только потому, что этот кто-то неожиданно уехал. А теперь, наверное, они ведут переписку за моей спиной. Или, возможно, она, как и я, сначала хотела пробыть в наших отношениях какое-то время, до приезда этого человека, а потом объявить мне, что все кончено? Иначе к чему эта ее идея о гостевом браке? Почему она хотела ходить друг к другу в гости? Уж не потому ли, что боялась, что неожиданно нагрянет ее бывший дружок? Возможно, это просто прикрытие с ее стороны? Спокойно, сказал я сам себе. Ведь мы же прошли вместе через церемонию «связывания рук». Тогда, предположим, она порвала с этим типом и переехала ко мне. Тогда почему она ничего мне про него не рассказывала?! Вот, получается, каким образом мы строим доверительные отношения? В моей голове были одни вопросительные знаки, они все столпились на одной и той же клеточке моего мозга, и я представлял, как они недоуменно поворачиваются друг к другу то одним, то другим боком и беспомощно разводят руками.

Когда Кира вернулась, я молча показал ей письмо, ожидая объяснений. Она взяла его в руки, потом улыбнулась, потрепала меня по голове и весело сказала:

— Это письмо, написанное моей бабушке тем человеком, про которого я тебе рассказывала. Она хранила все письма у себя и дала мне их прочитать. Оно лежало у меня в ящике, и я положила его вместо закладки в учебник, когда готовилась к экзаменам.

Господи, похоже, я читал письмо собственного деда. Внезапно мне стало несколько стыдно за свои неоправданные срывы, ведь я со своей стороны так и не решался поведать Кире о том, что мой дед и есть тот самый человек, который любил ее бабушку. Если бы я рассказал это, мне пришлось бы раскрыть и причины, которые свели нас вместе. А этого я боялся больше всего на свете. Зная Киру, я был уверен, что она сразу же безоговорочно уйдет от меня, не слушая никаких объяснений и доводов. А потерять ее для меня было бы невыносимо. Я подумал, что, наверное, все дело в том, что любовь делает меня таким редкостным и ревнивым дураком. Избавление от подозрений было для меня как очищение от грехов на исповеди. Наши отношения снова были чистыми, я исторг из себя червя, глодающего их, и мы могли двигаться дальше. Я притянул Киру к себе и, замирая от счастья, уткнулся в ее волосы.

С той поры я серьезно задумался над тем, что хочу по-настоящему жениться на Кире, теперь уже по своей собственной инициативе.

Мне казалось, я понял, почему раньше я так предвзято относился к браку. Для меня он был заранее определенной программой распределенных ролей и действий, которые нужно было выполнять. Когда я думал об этом, в голове у меня сразу возникал строго упорядоченный список слов: «жених» — «невеста» — «смокинг» — «платье» — «кольца» — «торт» — «подружки невесты» — «шафер»…

Вообще, если задуматься, даже в организации самой свадьбы много слабых моментов и проколов. Взять, к примеру, так называемую процессию невесты, которую можно наблюдать в романтических американских комедиях: невеста идет навстречу жениху в роскошном платье, наслаждаясь восхищенными взглядами толпы, в то время как жених стоит на одном месте, переминаясь с ноги на ногу при виде надвигающейся снежной лавины, и, как альпинист в горах, понимает, что ему уже не убежать и теперь суждено погибнуть под нею. Может, разнообразия ради надо было бы почаще все ставить с ног на голову: например, жених идет навстречу невесте, а она стоит на месте. Ведь это мужчина должен стремительно идти навстречу любимой женщине. Наверное, если бы я был распорядителем свадеб, этот момент я бы точно поменял.

Причем невеста ради этого красивого мига готова терпеть всю оставшуюся жизнь нудного муженька. Возможно, женщинам почаще нужно было бы выдавать напрокат платье, собирать толпу и предоставлять им шанс прогуляться под восторженными взглядами. Это дало бы им возможность не жертвовать всем ради одного момента. Хотя, если задуматься, в этом что-то есть. И многие женщины в связи с этим действительно достойны восхищения. Один прекрасный миг — и все положено на карту ради него.

А эти подружки невесты, которые в американских фильмах чаще всего одинаково одеты? Если задуматься, блестящая и гениально продуманная мысль — теперь все женщины для жениха должны казаться одинаковыми, а на их фоне невеста всегда будет выделяться белым пятном. Но не слишком ли бестактно тыкать этим сразу в нос в день свадьбы?!

Или этот букет невесты — для очередных обреченных, все продумано до мелочей, надо же создать преемственность и конвейер…

И далее по списку — «первая брачная ночь» — проснулись: «муж — жена» — «она готовит-убирает» — «он на работе» — «дети» — «измены» — «ты должен» — «ты обязана»…

Или, например, слова «мужчина — женщина» и «муж — жена». Являются ли они равноценными понятиями? Извлекается ли из первой пары какое-то важное значение или ко второй прибавляется некий дополнительный смысл? Почему вторая пара слов оказалась более короткой по сравнению с первой, означает ли это, что от них отсекли что-то очень важное, что было до того, как двое являлись по отношению друг к другу просто мужчиной и женщиной, пока не стали вдруг мужем и женой? Не логичнее ли было бы прибавить что-то в связи с переходом в новое качество?

Таковы были мои прежние размышления на тему брака. Теперь же я осознал, что мы слишком упрощенно смотрим на свои роли и действия и не видим глубины человеческих отношений. Наверное, поэтому многие так часто пытаются сейчас Взбунтоваться, ломая стереотипы традиционного брака и бросаясь с разбегу в другие формы взаимоотношений. В своем сопротивлении мы меняем название, тем самым меняя суть, тогда как надо почаще делать что-то спонтанно и незапланированно, не пытаясь соответствовать изо всех сил идеальным и шаблонным супругам.

Я решил встретиться с отцом, чтобы рассказать ему о своих планах. Не знаю, почему мне вдруг захотелось поговорить с ним, обычно я не ставил родителей в известность перед тем, как совершить какой-то шаг, а сообщал об этом уже постфактум. Однако в данный момент я почувствовал, что кардинально меняю свою жизнь. Наверное, существует категория нейтральных решений, а есть категория очень важных, которых за всю человеческую жизнь наберется разве что с десяток, поэтому к ним подходить нужно с особой осторожностью.

Мой отец держал собственную юридическую фирму, хотя в прошлом был профессором литературы, а потом получил второе образование, чтобы как-то зарабатывать на жизнь. С тех пор он был всегда очень занят и дома появлялся крайне редко. Наверное, поэтому я и отвык делиться ним, хотя раньше, в пору его профессорства, мы часто садились за стол, обсуждали мои мальчишечьи проблемы и даже вели словесные перепалки, поминутно вызывая испуганную маму из соседней комнаты и заставляя ее подтвердить правоту того или другого из Нас. Наверное, сейчас в глубине души у меня шевельнулась ностальгия по тем золотым временам.

— Папа, я хочу жениться, — заявил я, войдя в его кабинет.

Обычно отец, разговаривая со мной, параллельно погружался в изучение каких-то бесконечных бумаг, счетов и писем и всегда поддакивал в тему или не в тему, так что я не понимал, чему верить, а чему нет.

Тут он от неожиданности чуть не уронил очки на стол и уставился на меня так, как будто я сказал действительно что-то страшное, например что его акции резко упали в цене. Он молча указал мне рукой на стул, приглашая сесть. Как ни странно, он отложил бумаги в сторону и протер очки.

— Ну? — сказал он. — Кто?

Манера отца разговаривать порой очень меня смешила. Его высказывания были крайне непропорциональны по длине. Либо он высказывался очень кратко и емко, вкладывая в одну фразу целый набор разнообразных мыслей (как, например, данная фраза означала: ну что сказать, сын, ты меня сильно удивил таким поворотом дел, надо же, не ожидал такого от тебя услышать, теперь же мне не терпится узнать, кто эта самая фея, внушившая моему непутевому отпрыску мысль о женитьбе?), либо же, наоборот, разражался такими длиннющими словесными тирадами, что его было не остановить, а сводились они в итоге к какому-то простому концепту.

— Кира. Моя невеста, — сказал я, садясь на стул, потом облокотился одной рукой на стол и стал смотреть ему прямо в глаза, а мой рот расползся до ушей, так мне стало хорошо от того, что я только что сказал.

С минуту мы хитро смотрели друг на друга.

— Я действительно хочу на ней жениться, — сказал я.

— Да ну? — с полуиздевкой произнес отец. Видимо, он действительно не мог поверить, что я это серьезно. — Не беременна? — спросил он, и мне вдруг стало почему-то смешно. Мне захотелось убедить его, сказав что-то очень глубокомысленное, и попытаться вызвать его на философский разговор.

— Понимаешь, папа, я довольно долго думал обо всем этом. Я тебе не говорил, папа, но мы уже несколько месяцев живем вместе. Казалось бы, для чего мне нужно на ней жениться? Что изменит это брачное свидетельство или печать в паспорте? И я понял — это для того, чтобы наши отношения могли продолжаться. Чтобы мы могли их сохранить. Ведь когда ты чувствуешь, что зашел в тупик, ты можешь уйти навсегда и это легче всего сделать, иногда гораздо труднее бывает продолжать… Но так рею жизнь можно зациклиться на одних прелюдиях. Это нужно как символ незыблемости нашей основы, на которой мы возводим леса наших отношений, а без нее все может рухнуть.

Я вспомнил, как еще в самом начале Кира, когда я в первый раз «понарошку» предложил ей выйти за меня замуж, сказала мне: «Понимаешь, это как в том фильме, про который я тебе однажды рассказывала, «Танцы улиц». Там ребята участвуют в импровизированных дэнс-битвах, и однажды они принимают участие в каком-то важном для них конкурсе и понимают, что выиграть можно, только оставаясь командой. Вот что важно. А брак — это тот же танец, понимаешь? Когда ты учишь новый танец, то сначала все время сбиваешься. Мало того, что ты должен сам выучить незнакомые движения, но еще и подстраиваться под партнера. Но если тебе все-таки удается синхронизировать движения, значит, все удалось».

Отец встал и стал ходить по комнате, размахивая очками. Иногда он забывался и словно возвращался к тем временам, когда вел лекции перед студентами. Мне порой было очень жаль, что ему пришлось уйти из университета, ему очень нравилась эта работа, он любил воздействовать на молодые умы, как он выражался. Тогда он действительно был живой и яркий человек, а новая работа превратила его в какую-то бездушную машину. Он остановился у окна, повернулся, и я понял, что пришла очередь объемной тирады.

— Сейчас все бегут от брака, прикрываясь разными формами конкубината (отец любил громкие, словечки). Хотя, возможно, брак сейчас переживает кризис именно потому, что слишком ригидно приспосабливается к новым веяниям. Запомни, сынок, женитьба — это долгосрочный договор, и отныне вы будете идти по жизни вместе. У вас будут общие друзья, общие родственники, общие цели, общие деньги и общие дети. За совместно прожитые годы выстраивается целый мир, особая среда обитания. Но иногда человек становится заложником брака, как и любого делового договора, — поскольку он не в состоянии без ущерба для себя разорвать те устоявшиеся отношения, которые его не устраивают. Подумай, действительно ли ты к этому готов.

— Я уже подумал, папа, — захлебываясь, сказал я. Мне хотелось вылить на отца все свои мысли потоком, совсем как в детстве, когда мы до хрипоты обсуждали, насколько морально с нравственной точки зрения дать сдачи Петьке из соседнего двора, только теперь вот пришла очередь настоящих, взрослых проблем. — Знаешь, я понял, что самое убийственное свойство бумажки — это перестать бояться, что потеряешь этого человека, что он может от тебя уйти. В то же время я знаю, что никакая бумага не удержит Киру или меня, если мы действительно зайдем в тупик.

— Ну, хорошо, сын. Только не забывай, что, принимая такое решение, ты не должен руководствоваться ни разумом, ни чувствами. Нельзя принимать его лишь потому, что так нужно, или потому, что пришло время, или потому, что на тебя давят люди. В то же время нельзя делать это всем вопреки, потому что в конечном итоге получится, что ты сделал это вопреки самому себе.

Выходя от отца, я подумал, как благотворно Кира влияет на мою жизнь. Взять даже отношения с родственниками, от которых я в последнее время так отдалился, что даже сам не замечал этого. Она, по сути ничего не делая, заставила меня осознать, как сильно я люблю своего деда, отца, мать и брата.

Вернувшись домой, я сел посреди комнаты верхом на стул. Мне нравилось иногда сидеть так и смотреть, как изменилось все вокруг с присутствием Киры в моей жизни. Я еще помнил то ощущение от того, как поменялся привычный диван, когда Кира впервые пришла ко мне в гости. Теперь все вещи стали кардинально иными. Они как-то задышали, ожили после долгой спячки и заговорили на разные голоса, перебивая друг друга, так что их разговор напоминал теперь шумный веселый весенний хор. Кира, словно волшебница, преображала каждый предмет, к которому прикасалась. Застывший мир вокруг меня словно задвигался, стал ярче и красочнее, заговорил и стал вкусно пахнуть. Мой взгляд остановился на бликах от люстры на стене, она была сделана в виде стальных кружков, между которыми висели хрустальные подвески, и при отражении эти кольца перекрещивались друг с другом, так что внутри двух колечек получалось новое. Они мне показались символом наших разных судеб, которые, раз столкнувшись, создали какое-то новое, еще не заселенное пространство. Я смотрел на ее кофту, висевшую на спинке стула, тетрадь, забытую на столе, недопитую чашку кофе на тумбочке, маленькую заколку для волос на этажерке и жадно вбирал все это в себя. Я пытался отделить это от того, что было раньше в моей комнате, пытался представить, как выглядела она до ее прихода, но не мог. Произошло слияние вещей друг с другом, они словно проросли одна в другую и стали единым целым. Со временем я стал замечать, что слово «мое» постепенно трансформировалось у меня в «наше». Когда я произносил его, у меня приятно щекотало в носу и першило в горле.

Наши фотографии.

Наши диски.

Наши книги.

Наш чайник.

Наш диван.

Приглашаем вас на нашу свадьбу…

Решено, подумал я, завтра сделаю Кире официальное предложение. И не будет больше никаких гостевых, пробных, коммунальных, открытых и закрытых браков. Никаких суррогатов и симуляторов. Только настоящее.

А назавтра Кира исчезла. До этого она два дня ночевала у себя дома, потому что в их танцевальном клубе «Грибоедов» шли какие-то репетиции, и она возвращалась очень поздно, и так как мосты уже разводили, ехала в свою квартиру. С утра я позвонил ей, чтобы поговорить с ней в новом качестве. В качестве человека, собирающегося сделать предложение любимой женщине. Внутри у меня все так и пело. Я хотел проверить, догадается ли она по голосу, что во мне что-то изменилось. Поэтому, когда ответом мне были долгие гудки в трубке, я, конечно, испытал разочарование и даже несколько обиделся, решив, что, пожалуй, помучаю ее несколько дней, прежде чем скажу ей обо всем. Однако самого худшего я тогда не подозревал. Я напевал себе под нос, пока брился. Мое счастье было таким всеобъемлющим, что ничто меня не могло огорчить — ни затупленная бритва, ни ссадины, которые оставались на щеках вследствие плохого бритья и которые начинали кровоточить, так что мне постоянно приходилось отдирать куски ваты и останавливать кровь.

Потом я вспоминал, что тот день начал складываться как-то странно с самого утра. Во-первых, в дверь постучала наша надоедливая соседка и стала жаловаться, что в ее ванной капает вода сверху, потом, когда я выбрасывал мусор по дороге, эта же идея пришла еще кому-то в голову одновременно со мной, только этот кто-то был этажом выше и мимо меня со страшным грохотом промчалась куча мусора, обдав меня пылью и неприятным запахом, затем у меня не завелась машина, и мне пришлось взять такси, на работе оказалось, что отчет, который я прикрепил в пятницу к электронному сообщению и послал начальству, не дошел до адресата, и теперь это самое начальство грозно вопрошало меня, где этот самый отчет. Однако, повторяю, ничто не могло развеять моего благостного настроения. Я хочу жениться на Кире. Я действительно этого хочу. И не на год, не на два. Навсегда. Это была мысль дня. Она же сама сказала, что я должен сказать ей об этом, как только буду готов. Поэтому, разобравшись с делами, я купил цветы и поехал к Кире. По дороге один из цветков сломался, но я опять не обратил на это внимания. Стоя у двери ее квартиры, я слушал гулкие звонки внутри. В первый раз ее черная дверь почему-то напугала меня и показалась угрожающей. Замочная скважина ощетинилась, словно сторожевая собака, когда я попытался в нее заглянуть. Я упорно нажимал на кнопку звонка, посылая жалобные сигналы по ту сторону двери, а они отдавались там совсем другой интонацией и звучали как-то издевательски, как пародия на самих себя. В душе у меня начало накапливаться какое-то немое отчаяние. Я посидел на ступеньках, выкурил пару сигарет. Потом засунул цветы за ручку и решил пойти прогуляться. Когда я вернулся, мои цветы валялись на коврике, рассыпавшись по грязному полу ярким веером укора.

Я звонил ей и завтра, и послезавтра, но все было безрезультатно. Она исчезла, не оставив записки и не объяснив ничего на прощанье. Ее родственники, у которых я оборвал все телефоны, сообщили мне, что она уехала отдыхать, так как в институте были каникулы, но не сказала куда.

Я был раздавлен, оглушен, уничтожен. Мне казалось, я схожу с ума. Теперь, куда бы я ни пошел, за мной повсюду следовала ее тень. На какую бы девушку я ни взглянул, мне все время чудилась в ней Кира.

…За этот период я превратился в отшельника. Я перестал бриться, отпустил бороду и длинные волосы, ходил по дому в старье и ел что попало. Я стал пить, много курить и, хуже всего, разговаривать сам с собой. Глядя на себя в зеркало, я представлял, что разговариваю с Кирой, и, словно заведенный, повторял фразы, которые мы говорили друг другу, будто пытаясь поверить в то, что они когда-то действительно звучали. Я представлял свое лицо «ее глазами», пытался представить себе те чувства, которые она испытывает или не испытывает ко мне, и понять, понять, понять… Потом я пытался отрепетировать то, что скажу ей при встрече и какие упреки брошу ей в лицо. Я не понимал, что сделал не так, и все перебирал в памяти все наши встречи и разговоры, пытаясь обнаружить в них хоть какой-то прокол с моей стороны. Мне казалось, что Кира все это время вела со мной какую-то игру, возможно, ту, что и я пытался вести с ней, — «заинтриговать, приручить, исчезнуть». Похоже, я попался на собственный крючок.

…Иногда мне казалось, я придумал Киру, что ее на самом деле никогда и не существовало, а я когда-то нарисовал ее на бумаге, а потом она каким-то волшебным образом ожила, вторглась в мою жизнь, поставила ее с ног на голову, а потом как ни в чем не бывало вернулась в свою бумажную страну. Я чувствовал, будто в моем сердце свернулся комочком милый пушистый котенок, который поминутно вытягивал лапки и выпускал коготки, Я испытывал страстную нежность к пушистому клубочку, однако его коготки с невинным и непокоряемым упорством царапали мне сердце. Куда исчез ее колокольчиковый смех, пыльца одуванчиков в бусинках глаз и милый, моему лишь сердцу понятный наклон головы, по легкости напоминавший колыхание бутончика мака на ветру? Без Киры мне было неуютно и холодно, как будто никогда и не было той мягкой дремотной теплоты, обволакивающей нас обоих теплым одеялом.

…Мне все время приходили на память моменты нашего счастья, например как мы сидим на скамейке и, повернувшись друг к другу полубоком, уплетаем пирожные, кажется, корзиночки. Мы смотрим друг на друга, надкусываем тесто, начинка разламывается пополам и грозит выскользнуть из песочного гнезда, а мы оба пытаемся удержать ее, выпячивая верхнюю губу и хохоча друг над другом. После того как мы оба закончили, я удовлетворенно и крепко поцеловал Киру в губы, съев последние крошки на ее губах и закрепляя этим, как печатью, нашу общую тайну, будто мы прошли некое испытание на прочность.

…Я открывал бумажник, в котором была фотография Киры, и, лежа с бутылкой и дымящейся сигаретой на кровати, пьяными глазами всматривался в ее изображение. Она была первой девушкой, фотографию которой мне захотелось поместить в рамку и носить каждый день в своем нагрудном кармане. Однажды я все-таки решился сам снять Киру на пленку. Как-то я вернулся домой, а Кира сидела и слушала музыку в наушниках. Ее глаза были закрыты, а на лице, как солнечные зайчики, мелькали тени неуловимых молниеносных эмоциональных разрядов. Я остановился и стал смотреть на нее, а потом инстинктивно потянулся за фотоаппаратом. Она вздрогнула от вспышки, открыла глаза, и я, воспользовавшись ее замешательством, сделал еще несколько кадров. Они получились действительно прекрасными: ее изумленный взгляд, полуоткрывшиеся влажные губы и вся она, еще не проснувшаяся от музыки… Эти фотографии были одними из самых моих удачных снимков, не только потому, что это были фото моей любимой девушки и я субъективно переоценивал их, а потому, что мне удалось запечатлеть пороговое состояние человека, находящегося между двумя мирами: еще не «там», но пока и не «здесь». В этих фотографиях будто соединились два наших внутренних влечения: словно кадр застывшей музыки души. Теперь же я лежал и думал, что зря сделал этот снимок, как бы прекрасен он ни был, потому что мое желание сделать Киру объектом искусства отняло у меня жизненную реальную Киру, а время, остановившееся в тот момент, лишило нас будущего.

…А может быть, это тот шаманский кельтский ритуал связал меня так, что у меня теперь нет возможности вынести все это? Возможно, это колдовство разрушится ровно через один год и один день, и тогда я буду свободен? Потом я начинал размышлять о словах того молодого человека на церемонии, и мне начинало казаться, что все закономерно: Кира должна была исчезнуть. Словно это был период какого-то внутреннего очищения, через который я должен был пройти в полном одиночестве. Когда Кира вдруг неожиданно появилась в моей жизни, я бы назвал это периодом крушения. Мне казалось, что все старое рушится с оглушительной силой. У меня было ощущение, что я стою под градом падающих балок, щебня, кирпича… Однако этот распад вызывал у меня в душе жуткую эйфорию и восторг, предвкушение Чего-то нового… А сейчас вдруг наступила жуткая тишина. Мне казалось, что я иду по стеклянному коридору, ощупью пробираясь к кружку света впереди, который я слабо различал.

…Я пытался уговорить себя и математически разложить свое состояние по составляющим. «Жизнь до» «минус Кира» = «правильная жизнь». «Жизнь после» «минус Кира» — «неправильная жизнь». Вопрос: как уравнять «жизнь до» и «жизнь после» и привести их к общему правильному знаменателю, при условии «минус Киры»? Уравнение не получалось. Все дело было в том, что Кира поменяла мою жизнь не в количественном, а в качественном плане. Выходило, что мне нужна только «жизнь после» «плюс Кира». Только тогда это будет «правильная жизнь».

Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кира, Кир

Ее имя раздробило мне мозг. Я повторял его, словно ковыряя еще незажившую ранку до крови, не давая ей затянуться. Однажды я сидел верхом на стуле, как прежде, и вот так повторял ее имя до отупения, как вдруг явственно увидел ее. Она словно материализовалась из воздуха и повисла перед моим лицом как голограмма. Картинка была цветной, и я разглядел, что она была одета в розовую майку и белые шорты и сидела, сложив ноги по-турецки. Наклонившись, она писала что-то на песке обломком ракушки. Приглядевшись, я разобрал свое собственное имя. Кирилл. От неожиданности я моргнул, и образ рассеялся. Я был уверен, что действительно видел в тот момент Киру. И я знал, что она в этот же самый момент сидела где-то и думала обо мне, так же, как и я о ней.

После этого видения я реально испугался за собственный рассудок. Еще немного, и мне придется обратиться к психиатру. Я решил, что мне побольше нужно находиться среди людей, и лучше всего тех, что не станут задавать лишних вопросов. Мой брат как нельзя лучше подходил на эту роль. Я стал часто ходить к нему, мы даже не разговаривали, и он ни о чем не спрашивал, что я очень ценил. Лишь иногда я ловил его беспокойный взгляд, но всем своим видом показывал, что не в состоянии обсуждать какие бы то ни было темы. Меня поражало, насколько хорошо он меня понимал, я ведь ничего ему не объяснял. Он даже не удивился, с чего это я вдруг так к нему зачастил и чем объясняется такое мое состояние. Возможно, он предполагал, что у меня неприятности с Кирой или на работе, а не спрашивал потому, что предоставлял право мне самому начать говорить на эту тему. В тот момент я, как никогда, оценил замкнутость его натуры и неразговорчивость. Я просто приходил к нему и смотрел телевизор в его комнате, и мне становилось хорошо и спокойно на какое-то время.

Однажды мы, как обычно, сидели в его комнате и вместе молча смотрели какую-то передачу, ограничиваясь какими-нибудь краткими незатейливыми замечаниями: «ну он и выдал» или «посмотри на эту даму». Тут вдруг зазвонил телефон, он взял трубку, поспешно сказал: «Вы ошиблись номером» и положил ее. После этого снова раздался звонок, он опять взял трубку, и, наверное, на этот раз звонил кто-то из его знакомых, потому что он знаком дал мне понять, что пойдет разговаривать на кухню. Я кивнул в ответ, погрузившись в ток-шоу. В последнее время я смотрел телевизор или что-нибудь читал только для того, чтобы отвлечься и забить чем-то голову, но мысли неуклонно возвращались к одному. Вернее, к одной. По телевизору запустили рекламу, а я, чтобы не думать о Кире, попытался во время рекламы подумать о чем-нибудь другом, например о работе. И вовремя. Я вдруг вспомнил, что пообещал позвонить сотруднику и дать номер клиента, заказавшего нашей фирме серию индийских гомеопатических средств. Я никогда не звонил от брата, но дело было срочное. Мне было лень вставать, поэтому я взял трубку в комнате, чтобы проверить, закончил ли он разговор.

От неожиданности я чуть не выронил ее. Трубка вдруг ожила и заговорила голосом Киры. Мне показалось, что я точно схожу с ума. Теперь у меня не только зрительные галлюцинации, но еще и звуковые.

Не знаю, что бы со мной было, если бы не голос брата, который разом отрезвил меня. Мой брат разговаривает с Кирой, а я ничего про это не знаю? Постойте, откуда они вообще знакомы? Я не представлял их друг другу, Ведь не может быть, чтобы они… «Ты не должен жениться на ней. Это меня дед просил об этом…» — всплыли в моей памяти сказанные им слова. А эти бесконечные сообщения, которые она набирала по мобильному телефону, и это письмо по ICQ…

Мои пальцы словно приклеились к трубке, я не мог выпустить ее из рук и слушал голос Киры:

— Я не знала, что так получится. Откуда мы могли знать, что у нас обоих возникнут чувства друг к другу?

— Кира, — вдруг ни с того ни с сего удивленно сказал я утвердительным тоном. В трубке воцарилось молчание, а потом раздались нервные гудки. Узнав мой голос, она повесила трубку.

Я сидел не двигаясь где-то минут пятнадцать и слушал икание гудков в телефонной трубке. Казалось, они все жалобнее и жалобнее просили меня, чтобы я водворил трубку на место, но я был неумолим. Во мне проснулась какая-то мстительная жестокость. Наконец я вдоволь натешился истошным плачем телефонных гудков и пошел на кухню к брату. Я подумал, что этого я точно не переживу. Мало того, что Кира бросила меня, но еще оказывается, она любит моего собственного брата. Я уже начал придумывать, что именно я сделаю с собой, как только выйду из его квартиры.

Стас сидел у стола, опустив голову вниз.

— Это я виноват, — сказал он.

Сейчас он будет строить из себя великомученика и благородно выгораживать ее. Я был не в силах что-либо ему отвечать, поэтому плюхнулся на табуретку возле окна и потянулся за сигаретой. К моему удивлению, Стас тоже зажег себе сигарету, хотя я уже давно не видел его курящим, только в пору юношеских экспериментов. Хотя в тот момент мне казалось, удивляться чему-либо я буду еще не скоро. Я ни о чем не спрашивал, просто ждал.

— Начну с самого начала, — сказал наконец брат, докурив сигарету до середины. — Во-первых… дед дал мне то же самое задание, что и тебе, — разыскать Киру. Наверное, он хотел просто подстраховаться и быть уверенным, что хотя бы кто-нибудь из нас сможет ее найти. Однако нашли мы ее оба. — Он замолчал и стряхнул пепел в стеклянную банку, которую выудил откуда-то из нижнего шкафчика вместо отсутствующей у него пепельницы. — В принципе, как оказалось, мы практически были с ней знакомы. Помнишь Люду, мою бывшую девушку? — Я удивленно вскинул бровь, я даже не помнил имя девушки брата, вот до чего я докатился. — Так вот, они вместе ходили на танцы в клуб «Грибоедов», я нашел ее там и сразу же узнал, потому что когда я раньше заходил за Людой, мы перекидывались парой словечек, а однажды даже как-то зашли в кафе вместе с Кирой и ее бывшим другом. Поэтому я сразу же подошел к ней и объяснил ей все сразу относительно деда. Она разволновалась и в свою очередь рассказала мне про бабушку и про то, что она всегда восхищалась этой историей ее единственной любви на всю жизнь. — Значит, Кира обо всем знала. Она знала, что я ей лгу, и ничего не сказала мне об этом. — После этого мы периодически стали созваниваться и даже как-то подружились на фоне нашей общей страсти к музыке, хотя музыкальные пристрастия, надо признать, у нас кардинально противоположные. — При этих словах он улыбнулся. Однако я не разделил его настроения, и он продолжил:

— Она знала, что ты тоже ее разыскиваешь, и эта ситуация даже позабавила ее. Потом она стала притворяться, что ничего про тебя не знает, потому что ей было интересно, как ты себя будешь вести. Тут вдруг дед неожиданно попал в больницу. И мне пришла в голову странная идея, о которой я до сих пор страшно жалею. Понимаешь, во время нашего разговора дед все время сетовал на то, что он так и не женился на Любушке, и несколько раз повторил мне, как он хотел бы, чтобы кто-нибудь из нас влюбился в Киру и женился на ней. Он усиленно внушал мне эту идею, потому что у меня не было на данный момент любимой девушки. Дед все повторял, что, возможно, мы могли бы просто попробовать и пожить друг с другом годик-другой. Он говорил, что она должна оказаться хорошей девушкой, потому что у Любушки просто не могло быть другой внучки.

Стас стряхнул пепел с сигареты.

— Потом он вдруг перешел на тебя и твой легкомысленный образ жизни и прибавил, что тебе, возможно, надо бы жениться, чтобы образумиться. Однако дед подумал, что, если он скажет тебе сразу о своих мыслях, ты не будешь искать Киру, поэтому он промолчал. Когда же вдруг его хватил удар, я снова задумался об этом. Я понимал, что должен теперь сам рассказать тебе о просьбе деда, но не знал, как это сделать. И тут мне вдруг пришла в голову мысль, что, возможно, эта история может действительно тебе помочь как-то серьезнее смотреть на вещи. Ты же знаешь, я тоже никогда не одобрял твоего поведения по отношению к девушкам. Я думал, что даже если у вас с Кирой ничего не получится, то это просто тебя отвлечет, или же, пожив с ней, ты поймешь прелести семейной жизни и остепенишься. По крайней мере, на это была какая-то надежда. Возможно, ты не поверишь мне, но тогда я хотел как лучше. Лучше для тебя. Мне казалось, что я только чуть-чуть меняю версию деда, и в этом нет ничего плохого, если это мотивируется благими целями. Если бы я только знал, к чему все это приведет. — Он опять замолчал.

— Сначала она не поняла, почему ты просто не подошел к ней и не объяснил ситуацию так же, как я, — снова заговорил он, видя, что я не реагирую. — Тогда мне пришлось ей признаться насчет всей этой истории с пробным браком. Сначала она жутко рассердилась на меня, потом на тебя и в конце концов сказала, что мы два болвана и зачем мы влезли без спросу в ее жизнь. — Наверное, это произошло после нашего первого поцелуя, поэтому она стала так странно себя вести. Я вел про себя обратный отсчет времени, заставляя себя заново перелопачивать болезненные воспоминания. — Не знаю, что в конце концов заставило ее передумать, но на следующий день она позвонила мне и сказала, что согласна играть роль «охмуряемой девицы». Наверное, верх взяли ее артистическая натура и страсть к необычным ситуациям. — Мой внутренний график событий подсказал мне, что это произошло, вероятно, после истории с фотографиями моих девушек.

— Кира мне тоже очень нравилась, и, как ни странно, со временем мне стала даже весьма импонировать мысль жениться на ней. Тогда я и попытался прекратить эту игру, вызвав тебя на откровенный разговор, но так и не смог сказать всю правду до конца. Однако я также видел, что она полюбила тебя, и подумал, что в этом, наверное, заключается мое наказание. Ее, в свою очередь, тоже начали мучить угрызения совести, она не хотела больше обманывать тебя, но боялась тебе обо всем рассказать, так как думала, что ты ее не простишь. Все это время мы постоянно переписывались с ней и обсуждали сложившуюся ситуацию, а также как нам всем из нее теперь выбираться.

— Почему она ушла от меня, ничего не объяснив? — наконец внес я свою скупую лепту в разговор. Я не узнал своего собственного голоса, так как давно ни с кем по-настоящему не разговаривал. Словно резкий электрический звук, он ранил воздух и провибрировал по всем моим внутренностям, что я даже вздрогнул и поежился.

Брат тоже моргнул от неожиданности, словно он разговаривал с гипсовой статуей, которая вдруг ни с того ни с сего заговорила человеческим голосом.

— Мне позвонил отец и спросил, знаю ли я том, что ты собираешься жениться. Он рассказал, как ты заходил к нему в офис и советовался с ним. Он стал выпытывать у меня, что я знаю про твою девушку. Я отделался общими фразами и позвонил Кире, чтобы предупредить ее. Она сильно разволновалась, потом сказала, что свяжется со мной позже, и повесила трубку. После этого она позвонила мне уже из другого города и сказала, что приняла решение уехать и обдумать все в одиночестве. Она не знала, как себя вести, когда ты будешь делать ей предложение, и что ответить тебе. Кира не хотела, чтобы вы поженились, запутавшись во взаимной лжи, а признаться тебе боялась, потому что думала, что ты ее никогда не простишь. Наверное, ты не простишь и меня. Но я хочу, чтобы ты знал, что я сделал это из лучших побуждений. Ну, вот и все, — наконец сказал он и затушил сигарету.

Я пытался уложить все сказанное им в голове. История, рассказанная братом, так отличалась от того, что мне пришлось за это время пережить, что я судорожно пытался перетасовать информацию из одной ячейки в другую. Я молчал, пока мои мысли-строители перетаскивали кирпичики от здания лжи к зданию правды и наоборот. Я ничего не видел вокруг, я всегда был занят собой. Умопомрачительно, на какое количество самых важных вещей Кира сумела раскрыть мне глаза. Теперь же я был словно подросток, который вырос из юношеских групп, а теперь срывает старые постеры со стены и обнажает неприглядную, грубую плоскость реальности. Я слишком долго не заклеивал эти постеры. А теперь мой мир был весь в потрепанных обоях, а со стен сыпалась штукатурка. Хватит ли у меня сил заново оклеить их?

Потом мы еще долго молча курили сигарету за сигаретой, утопая в тумане из дыма. Туман был такой плотный, что мы почти не видели друг друга, и он был символичен, как то состояние и та ложь, в которой мы все запутались. Мне казалось, что нам уже оттуда не выбраться. За окном вдруг шумной стеной пошел дождь, он был таким мощным, что казалось, кто-то полощет белье. Я слушал его, и мне отчего-то становилось легче, казалось, этот дождь обладает очистительной силой, как будто он без разбору смывает все старое, дробя засохшие комки почвы и превращая их в ровный плодородный чернозем, чтобы можно было посадить семена и вырастить новый урожай. Я разогнал остатки дыма рукой и посмотрел на Стаса. Он поднял голову, затянулся, а затем выдохнул очередную порцию дыма и сказал мне:

— Она тебя любит. Она тебя любит, поверь мне.

* * *

— Я тебя… я тебя люблю, — просто, но веско сообщила мне Кира, позвонив на следующее утро.

После этого она положила трубку. Я долго ходил по квартире взад-вперед, держа в руках дымящуюся сигарету и повторяя про себя сказанные ею слова. «Я тебя… я тебя люблю», непременно с паузой, так, как она это и сказала. Пауза была здесь самым главным. Я столько раз представлял, как она вдруг внезапно звонит или приходит, что мне казалось, я это нафантазировал. Она меня любит. Я ее люблю. Значит, все получится. И к черту этот туман. Я отгонял от себя рукой дым и пытался охватить взглядом окружавшую меня реальность. У меня было чувство, что раньше я стоял на наклоненной доске, подобной тем качелям, на которых я любил кататься в детстве, мне всегда нравилась внезапность перехода из одной стороны в другую. Теперь вдруг кто-то помог мне восстановить равновесие и мой «мир-качели» пришел в горизонтальное положение. Я не хотел думать о том, сколько я так продержусь, а только о том, как мне хорошо в таком состоянии и что пусть оно продлится столько, сколько ему суждено. Возможно, ложь все-таки можно оправдать. Иногда она всего лишь освобождение или выздоровление от старой правды.

Когда она наконец пришла, я даже не спросил, где она была. В тот момент меня это совершенно не волновало. Самым важным для меня сейчас были ее сияющие глаза. Да, может быть, еще ее белый летний сарафан, в который она была одета. И бабушкины сережки. И солнечные очки. И кольцо на правой руке. И браслет на левой. И… Я жадно вбирал в себя все объективно существующие детали ее облика, из которых постепенно вырисовывалась целостная Кира, стоящая перед моей собственной дверью. Эти отдельные вещи убеждали меня в том, что это действительно Кира, что она здесь, что она пришла. Сразу с порога она объявила:

— Срочно собирайся, твой дед вышел из комы.

С решительностью пройдя внутрь, она остановилась и задумчиво на меня посмотрела, затем провела пальцем по небритой щеке и крепко поцеловала в губы, заглянула в глаза, прижалась ко мне всем телом. Во мне словно лопнула струна скопившегося напряжения, а тело вдруг стало легким и невесомым. Я уткнулся ей в плечо и почувствовал, что сейчас расплачусь, как ребенок.

— Ну, все, все, я рядом, я здесь… — гладила меня по голове Кира. Она была со мной, и этого было достаточно, чтобы мир продолжал существовать дальше в совершенной гармонии.

А потом мы пошли к деду в больницу — и Кира была вся в белом, как невеста.

— Я нашел Киру, дека, — говорил ему я, гладя его по плечу. — Я нашел мою Киру…

И дед восхищенно смотрел на Киру, а на лице у него блуждала блаженная улыбка.

— Любушка, — шептал он. — Любушка, Любовь моя…

А я смотрел на деда и рассуждал о том, как символичен окружающий мир. Каждому из нас суждена своя Любовь, и если ты ее вдруг потеряешь, или ошибешься, или проглядишь, не сомневайся, она все равно тебя найдет. Даже через потомков. Твоя Любовь отыщет тебя непременно. И человеческое существование воспроизводит само себя. И так год за годом, цикл за циклом. И в этом его истинное чудо. И мне представлялось, что все бесконечно, а мы все сейчас находимся в самом эпицентре, в самом жерле вулкана этой лавинообразной бесконечности.

А затем мы пошли домой…

А после этого…

А вслед за тем…

А далее…

А на следующий день…

А в следующем месяце…

А на следующий год…

А спустя…

А потом мы прожили Жизнь.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.