Лет десять назад, когда я окончил филфак университета, я считал себя не только прирожденным журналистом, но и писателем. Впрочем, каждый журналист мнит себя писателем.

По распределению я попал в районный городок С. Поехал туда с самыми радужными надеждами.

С. — крохотный городишко в окружении болот, озер и сереньких деревень. Природа там и сейчас по-русски трогательная, климат сырой, а жизнь, как и везде, обычная.

Жил я в доме дородной Солдатихи — так звали соседи мою хозяйку Евлению Петровну Солдатову. В молодости она, говорят, была красавицей. Но к сорока пяти годам огрузла и рассолодела. Первый муж у нее не вернулся с войны. И не потому, что погиб или пропал без вести, — просто где-то заблудился по пути из Германии к дому.

Снимал я у Солдатовой комнатушку, светлую и чистую. Потолок был оклеен газетами, стены — полосатыми обоями с широченным бордюром, на котором был изображен коралловый остров с пышными пальмами.

В тот год в пятистенном просторном доме Солдатихи зимовало нас трое. Я, хозяйка и ее второй муж Богдан Аврамович Сократилин.

Мужем Солдатихи Сократилин стал не сразу. Сначала он был, так же как и я, постояльцем у Евлении Петровны. Поскольку Богдан Аврамович в городе был в некотором смысле личностью заметной, то мне приходилось слушать не раз, что примаком Сократилин стал не потому, что так сам захотел, а потому, что так захотелось хозяйке. Слухам этим я не верил, и до сих пор не хочется верить.

Богдан Аврамович и по внешности и по характеру с первого взгляда внушает если уж не трепет, то уважение наверняка. Росту он среднего, сложения крепкого, волосы седые, как иней. Глаза на редкость, как у вальдшнепа, маленькие, живые и посажены так глубоко, словно смотрят из бездны. Белый шрам от уха до подбородка и глубокие морщины придавали лицу Сократилина черты жестокосердия. Впрочем, никто таким уважением и любовью у городских ребятишек не пользовался, как Сократилин. Будучи директором кинотеатра, Богдан Аврамович позволял себе такую вольность: забивал пустые места в зрительном зале безбилетниками до шестнадцати лет.

Была ли у Евлении Петровны с Богданом Аврамовичем любовь — трудно сказать. Но жили они спокойно и уверенно. Я ни разу не слышал, чтобы Сократилин повысил голос. Достаточно ему было кинуть на жену свой бездонный взгляд и сказать протяжно: «Ну-у!» — и Евления Петровна умолкала и опускала глаза. Все это как-то не вязалось с тем, что Солдатиха сама на себе женила Сократилина. Когда я об этом осторожно спросил Евлению Петровну, она надменно вскинула голову:

— Сама! Еще когда он военным был и в военкомате служил.

Потом подошла к зеркалу, посмотрела на свое рыхлое, как саратовский калач, лицо, погладила свои могучие формы и вздохнула:

— Вот ведь как разнесло. А раньше-то я была тонюсенькая и складная, как стрелочка!…

Они уже прожили девять лет, когда я поселился в комнатке с полосатыми обоями. Мое появление не нарушило заведенного здесь порядка. Да и как оно могло нарушить? Постоялец я для них был удобный и за постой платил аккуратно. Хозяйке я, видимо, нравился, иначе бы Евления Петровна не пригласила меня столоваться вместе. Приглашение хозяйки меня очень обрадовало, но я не был уверен, что так же обрадуется и Богдан Аврамович. Когда я появился у них за столом, Сократилин посмотрел на меня очень холодно и едва кивнул головой.

Все попытки сблизиться с Богданом Аврамовичем ни к чему не привели. Он меня невзлюбил. Но почему? За что? Мне было и обидно и неприятно, и пребывание в их доме стало в тягость. Я решил подыскать себе другую квартиру. Узнав об этом, Евления Петровна возмутилась и стала горячо уверять, что ее Богдан только с виду такой грозный и молчун, а в сущности — мужик «что надо».

— Я за ним как за каменной стеной, — хвасталась Евления Петровна. — Мой Богдан не какой-нибудь там хухры-мухры, а заслуженный человек!

Она вынула из ящика комода деревянную шкатулку и высыпала на стол кучу медалей. Я насчитал одиннадцать: «За Победу», «За взятие Берлина», девять — «За отвагу» и орден Красного Знамени. Девять медалей «За отвагу» — вот что меня поразило! Половина из них имела вид поношенный, и одна до того стерлась, что с трудом можно было рассмотреть чеканку, у других трех ленточки засалились, и не поймешь, какого они были цвета, остальные пять сияли так, как будто они только что из-под молотка. Орден покоился в атласной коробочке и, видимо, ни разу из нее не вынимался. Меня очень все это заинтересовало. Вероятно, первые четыре медали были получены в начале войны. А получить их тогда было не так-то просто, не так, как в конце!

— Не носит он своих регалий. Узнает, что тебе показывала, рассердится, — сказала Евления Петровна.

— Почему?

— Кто его знает. Не носит и не любит говорить о них.

«Вот, может, где материал для моей книги зарыт», — подумал я и решил остаться и выведать у Сократилина о его медалях.

Ежедневно с пяти до десяти часов вечера Богдан Аврамович заседал в директорском кабинете кинотеатра «Сатурн». Дома он никакими делами не занимался. Всё: и свинья, и коза, и куры, и даже рыжая сука Шельма — в общем, всё хозяйство лежало на плечах Евлении Петровны. Если Сократилина вдруг начинала мучить совесть и он пытался как-то помочь супруге, хотя бы дров наколоть, Евления Петровна решительно отбирала у него топор.

— Сама управлюсь, — говорила она, — иди занимайся своим мужским делом.

Основным и главным занятием в свободное от службы время Сократилина было чтение. Читал он много и все, что попадет под руку. Однако любимыми были книги о войне и особенно военно-историческая и мемуарная литература.

Мой редактор тоже любил книги, но в отличие от Сократилина не читал их, а только собирал. Как-то, просматривая его библиотеку, я наткнулся на «Историю второй мировой войны» Типпельскирха. Книгу эту я выпросил у редактора для Богдана Аврамовича. В том, что она заинтересует Сократилина, я не сомневался. Но как предложить ее Богдану Аврамовичу, я не знал. К этому времени отношение его ко мне ничуть не смягчилось.

Утром, уходя на работу, я словно бы случайно положил книгу в кухне на подоконник. Возвращаясь во втором часу ночи, я заметил, что в нашем доме на кухне все еще горит свет. Когда открыл дверь и переступил через порог, Богдан Аврамович — он читал Типпельскирха — оторвал от книги глаза и, взглянув на меня, смущенно пробормотал:

— Я тут вашу книгу полистал. — Он захлопнул ее и положил на подоконник.

— Так и читайте сколько вам угодно, — сказал я и прошел в свою комнату.

Типпельскирха Сократилин проглотил буквально за двое суток и, возвращая мне, сказал:

— А этот генерал-то Типпельскирх в Демянском котле сидел. Да… — Он пощелкал пальцами, подбирая нужное слово, и, не найдя такового, очень хорошо улыбнулся. — Хватил он там шилом патоки…

Я стал регулярно снабжать Сократилина литературой. Книги для него я иногда выписывал через городскую библиотеку из Москвы и Ленинграда. Наши отношения теплели с каждым днем, и наконец, как говорят, лед окончательно растаял. Богдан Аврамович случайно прочитал в газете один мой фельетон о мытарствах старушки колхозницы, которая в течение десяти лет хлопотала пенсию за сына, пропавшего без вести на войне. Богдан Аврамович до боли сжал мне руку и сказал:

— Очень хорошо вы написали. Правильно написали. Хотя вас, журналистов, я терпеть не могу, а за старушку спасибо.

— Чем же перед вами так провинились журналисты? — спросил я.

— Было дело… — уклончиво ответил Богдан Аврамович…

Рассказал мне об этой истории начальник военкомата.

— Прикатил как-то к нам корреспондент областной газеты — написать очерк об интересном человеке. Этакий хлюст, все знающий, все умеющий. Долго искал он в городе интересного человека. Может быть, и совсем бы не нашел, да меня черт дернул рассказать про Сократилина. Переспросил кое-что, почеркал в своем блокноте. Послал я его к Сократилину — он рассказчик хороший, когда захочет… Потом появилась статья. Не приведи господь услышать такое о своих подвигах! Все-все переврал, даже фамилию с отчеством. Из-за него, из-за этой статьи, мы и рассорились. А когда Сократилин у меня в военкомате работал, друзьями были. Я написал опровержение в газету. Извинились, на корреспондента обещали наложить взыскание. Не знаю, что с ним сделали. Таких бы щелкоперов я на пушечный выстрел не подпускал к печати!…

Отношения мои с Богданом Аврамовичем стали такими хорошими, что пора было заводить разговор о медалях. И я ждал подходящего случая.

Евления Петровна очень любила праздники: и революционные и религиозные. Справлялись они торжественно, солидно и сытно.

День Советской Армии также отмечали торжественно, солидно и сытно, когда гости, нагрузившись всевозможными соленьями, вареньями, наливками, разошлись по домам, а Евления Петровна со словами: «О господи, кажись, объелась» — свалилась на диван, подсунув под голову подушку, за столом остались я и Сократилин.

Богдан Аврамович наполнил рюмки. Мы опрокинули. За окном угасал февральский день. Из-за скалистой горы облаков выглядывало солнце. И гора блестела, как стеклянная.

— Красиво, — сказал я, показывая на солнце.

Богдан Аврамович посмотрел и вздохнул:

— Нечувствительный я к природе. Читаю книжку: природа — я ее пропускаю. А вот философию люблю. Попадется философия — десять раз одно место прочту, а до самого корня доберусь. Военную литературу очень обожаю. Да и вообще люблю военное дело, службу.

Он надолго замолчал, а потом посмотрел на меня, как будто увидел впервые, и заговорил.

— Есть люди, которые всячески поносят армейскую службу за то, что она якобы тяжелая, грубая, оскорбляющая человеческое достоинство. Должен вам заметить, что это бред сивой кобылы, жалкие слова маменькиных сынков и разгильдяев. Воинская служба — дело легкое и даже приятное. Надо только выполнять устав и беспрекословно слушаться командиров. Тогда все пойдет как по маслу, и не заметишь, как служба пролетит, а потом и уходить не захочется.

В тридцать пятом меня призвали в армию и зачислили в пехоту. В районный центр на сборный пункт я прибыл во всем новом. В костюме, скроенном деревенским портным Тимохой Синицыным из новины цвета яичного желтка. На ногах были новые портянки и новые цибики, сшитые из яловых голенищ старых сапог. День был летний, солнечный, и костюм мой сиял, будто позолоченный крест. На меня глазели, как на заморское чудо. Потом нас, новобранцев, пересчитали, построили по росту и повели на вокзал, погрузили в товарный вагон и повезли. Через день выгрузили, опять пересчитали, опять построили и опять повели по улицам какого-то города, и здесь тоже все глазели и дивились на мой костюм.

Привели на пристань, посадили на пароход и повезли по Волге далеко-далеко. В конце концов очутился я в военном городке, в казарме, на втором ярусе деревянных нар.

Вот так и началась моя служба. И как же она мне понравилась! Обут, одет, три раза в день накормят, в кино сводят, спать уложат и поднимут. Чего ж еще надо?! У приемного отца я вдоволь наедался только по праздникам.

Армия любит толковых, старательных. И я старался! Прикажет командир — вдребезги разобьюсь, но выполню. Специально лез на глаза начальству, чтоб оно меня заметило и что-нибудь приказало. За это меня и хвалили и в пример другим ставили. Бывало, на вечерней поверке старшина Колупаев выстроит роту, скомандует:

— Смирно! Красноармеец Сократилин, выйти из строя!

Я два шага вперед и хрясь каблуками.

— Красноармейцу Сократилину за образцовое несение караульной службы объявляю благодарность! — рявкнет Колупаев.

А я еще громче:

— Служу советскому народу, то бишь Союзу!

Вот уж и забывать начал. За все годы службы ни разу не сидел на губе…

Здесь я получил образование и почувствовал себя человеком. До службы-то был совершенно темным. Я, двадцатилетний парень, искренне верил, что если баню поставить на колеса, то она поедет, как паровоз. А земля оттого сухая, что в ней мало червей. В школе-то я учился всего два месяца. Может быть, и год бы проучился, но… Глупейшая история вышла. Как-то на уроке загадал я учительнице загадку про зеленец. Учительница покраснела, зажала пальцами уши, закричала тонким, визгливым голосом: «Вон из школы, хулиган! И не смей без родителей возвращаться!» Не знаю, за что приняла учительница «зеленец» — обычный веник, только загадку я не считал охальной. Ее все, даже беспортошные ребятишки, знали в деревне. Родители, разумеется, в школу не пошли, наоборот, они обрадовались, что так неожиданно и без хлопот избавились от всеобуча. Мать сказала: «Ну и ладно. Нечего ему туда и шляться. И так чуней не напасешься». Она была права. Нас в семье было пятеро огарков, и отец не успевал готовить чуни, хотя и плел их не разгибаясь.

Зиму я просидел на печке. Этой же зимой у пастуха Колчака сдохла собака. Весной я был взят Колчаком на ее место. Правда, на сходке определил меня мир к нему в подпаски за три меры ржи, две меры овса, полмеры гречихи, пять мешков картофеля.

Пастух Колчак был росту огромаднейшего и осанки величественной. Морда вся в волосах, один только лоб блестит на ней, как плешь. Глядеть не наглядеться, когда он шел по деревне впереди стада в широченном армяке, которым можно было укрыть сразу и телегу и лошадь. Семиаршинный кнут висел у него на плече, как аксельбант, а на голове копной сидела лохматая папаха. Вылитый генерал! Единственно, что мне не нравилось у него: уж очень он плевался, словно рот у него был набит ржаной мякиной.

Говорил он так:

— Богдан, тьфу. Не выйдет из тебя дельного пастуху, тьфу!

— Почему же, дяденька Колчак?

— Потому что ты человек ума глупого, тьфу! За два года не научился кнутом хлопать, тьфу!

Что верно, то верно. С кнутом у меня не ладилось. Колчак же играл им как хотел. Бывало, раскрутит над головой да как рванет — лес вздрогнет и листья посыплются. А я возьмусь крутить — или по уху себе, или по ногам.

А все-таки добрый был мужик Колчак, человечный и пастух отменный. Правда, спуску он мне не давал, но и жалел тоже. Мы привыкли друг к другу, как родные. Жили вместе в крошечном, как скворечник, домике, в котором, кроме печи, двух табуреток, стола и деревянных нар, ничего не было. Зимой Колчак тоже не сидел без дела. Он резал скот. Рука для этой работы у него была крепкая. За работу с ним расплачивались натурой: мясом и самогоном. А выпить Колчак мог столько, сколько и поднять.

Как-то позвали Колчака зарезать двенадцатипудового борова. Борова закололи, осмолили. Хозяйка выставила на стол ведро самогонки, чугун картошки со шкварками и сковороду жареной печенки. Когда самогонку выпили, картошку с печенкой съели, хозяйка попросила перенести тушу борова из сеней в кладовую. Кроме нас с Колчаком угощались еще двое мужиков. Колчак пошевелил тушу и плюнул:

— Один сволоку.

Он присел. Мы с трудом затащили ему на спину борова. Колчак резко поднялся, громко охнул и крепко выругался. Он сделал шаг, и его бросило вправо, потом влево. Так его швыряло из стороны в сторону. Но тушу он не бросил, донес и даже сам до дому дошел. Лег на нары, попросил воды. Я подал ему кружку, он выпил и сказал:

— Хорошо. Будто пожар внутрях потушил.

А потом приказал поставить ведро воды к изголовью. Он пил воду, пока не скончался.

Перед смертью вспомнил обо мне. Поманил пальцем, положил мне на голову руку: «Эх, Богдан, Богдан», вздохнул, плюнул и умер.

Жить в нашем скворечнике я больше не мог. Вернулся в семью и пас скот до последнего дня, как идти на службу. В колхозе жалели, что я ухожу. Но мне уж очень надоела эта работа. С тех пор и природу не люблю. До того она мне тогда обрыдла.

Таких неучей, как я, набралось немало. Школу специально для нас организовали. Учился жадно. В двадцать один год садиться за букварь поздновато. Чтоб наверстать упущенное, я лез из кожи.

Выходной день. Рота разбредется кто куда. В казарме тихо. Сижу в красном уголке, задачки решаю. Подойдет старшина Колупаев, спросит:

— Все учишься, Сократилин? Молодец! Хорошенько учись! Чтоб потом не бегать и не стучать прямой кишкой.

Хоть я и не очень-то понимал эту афоризму, но догадывался, что стучать прямой кишкой — распоследнее дело. За год я узнал столько, сколько другой и за шесть лет не узнает.

На втором году службы меня определили в школу младших командиров. Потом направили продолжать службу в танковые войска. Выучили водить машину, стрелять из пушки, и в общем я стал технически грамотным человеком.

Совершенно неожиданно кончился срок моей службы. Демобилизоваться? Куда? Зачем? Решил подать на сверхсрочную. Меня оставили и назначили командиром танка Т-26.

Наш отдельный танковый батальон стоял тогда под Ленинградом. Нормальная военная жизнь мирного времени. Лето мы проводили в лагерях, в шестидесяти километрах от города. Хорошо помню тот день. Первая рота проводила на полигоне учебные стрельбы. Стрелял мой экипаж, и стрелял плохо. Пять снарядов — и ни одного попадания. Такого со мной еще не бывало. Командир роты капитан Окаемов обозвал меня «мазилой царя небесного», забрался в танк и тоже стал мазать. Ротный вылез из машины багровый от смущения и сказал: «Пушка барахлит». И чтоб у нас не возникло сомнения, что во всем виновата пушка, вынул часы и показал. На крышке было выгравировано: «Старшему лейтенанту Окаемову за отличную стрельбу. 1937 год». Окаемов взял часы за цепочку, поднял на уровень глаз, да так и замер.

Он смотрел не на часы, а на человека, бежавшего к нам по полигону.

— Кто же это? — спросил капитан. — Неужели цивильный? Как же он сюда попал? Охрана, что ль, там уснула?

Полигон огромный, километров на пять вытянулся. А человек все бежал и бежал, вдруг упал, вскочил, стал крутить над головой руку.

Это был сигнал: «Заводи».

— По машинам! — приказал ротный. — Сократилин, возьми флажки и дай сигнал: «Делай, как я».

Танк рванулся навстречу бежавшему. Водитель притормозил, тот вскочил на крыло машины. Это был вестовой. Он сообщил, что лагеря уже нет. Палатки свернуты, грузятся на машины. Вторая и третья роты час как ушли в город.

Водитель воткнул четвертую, и мы понеслись. За нами, соблюдая интервал, следовала рота. И только одна машина все еще стояла на месте. Окаемов не спускал с нее глаз и потихоньку ругался. Когда мы уже подъезжали к лесу, тронулась и она. Капитан сел на башню и вытер взмокший лоб.

От нашего лагеря остались одни песчаные дорожки, шест для флага, колышки от палаток и три деревянных сортира с распахнутыми дверьми. Дневальные сидели около сложенных в кучу солдатских пожитков. Тут был и помначштаба старший лейтенант Сиренский. Окаемов дал нам минуту на сбор вещей и подошел к Сиренскому. Тот посмотрел на часы и длинно протянул:

— Дэ-э-э!

Капитан поморщился и, не зная, на ком сорвать досаду, закричал:

— Копайся, копайся! Кончай копаться! По машинам!

К вечеру мы прибыли в свой городок. А на следующий день с утра мыли машины, драили пушки, чистили оружие. Прошла неделя, мы не отходили от танков: регулировали, проверяли, меняли. Сменили мне и пушку, которая действительно оказалась неисправной. В общем, нас ни на минуту не оставляли без дела. К любому заданию мы относились серьезно, будь это регулировка бортовых фрикционов или просто надраивание гусениц до блеска. «Все важно, все нужно», — думали мы в ожидании больших событий. Увольнение в город было запрещено, командиры взводов ночевали в казармах, отлучка из части хотя бы на пять минут жестоко каралась. Спали мы в одежде, с противогазами под подушкой. Только заснешь — тревога. Вскакиваешь, хватаешь вещмешок, бросаешься в оружейку за карабином, а из оружейки — в танковый парк. Раз пять выезжали, но, проехав километра три, возвращались. Тревоги были ложные. Не успеешь добежать до машины, как дадут отбой. Из-за этих тревог один экипаж нашей роты чуть было не угодил под трибунал.

В три часа прокричали боевую тревогу, вторую за эту ночь. Экипаж с командиром одеяла в охапку — и под койки. Тревога, как они и рассчитывали, оказалась ложной, и рота вернулась в казарму. Все прошло б, если бы не дежурный по роте. Уже под утро он заметил три пустые койки. Дневальный, облокотясь на тумбочку, дремал. Дежурный разбудил его и грозно спросил:

— Спишь?

Дневальный козырнул:

— Никак нет, задумался.

— А это что?! Почему не доложил?

Дневальный протер глаза, удивленно посмотрел, на пустые койки, потом на дежурного.

— Были. Сам видел, как ложились.

— Так куда же они делись? Херувимы с серафимами их унесли?

Дневальный заглянул под койку и засмеялся:

— Здесь. Никуда не делись.

Прямо из-под койки командир машины с экипажем отправился на гауптвахту. Вместе с ними туда же отправился и дневальный. Наверняка б ребят судил трибунал, если б сознались. Но они заявили, что забрались под койки от жары. И на этом упорно стояли. Конечно, никто не поверил, но и опровергнуть эту чепуху не смогли. В нашей казарме почему-то всегда было душно и жарко. Ребята отделались тремя сутками ареста.

Настоящую боевую тревогу прокричали не в два часа ночи, и даже не в одиннадцать, а утром, после завтрака. Мы выстроились около машин и долго ждали. Окаемов лично, не торопясь, проверял готовность своей роты к маршу. И только часам к двенадцати дня выехали на дорогу и построились в походную колонну. Наконец танки загромыхали по булыжной мостовой. «Неужели опять покуролесим — и назад?» — думал каждый из нас. Проехали центральную улицу города, миновали чугунную арку, мост через железную дорогу. Теперь уже никто не сомневался, что покидаем наш деревянный городишко надолго, а может быть, и навсегда. Так оно и было. Теперь мы думали: «Куда? На восток или на запад?» Мой водитель Костя Швыгин уверял, что к япошкам. Заряжающий Вася Колюшкин — на Кавказ. И не только уверял, но и предлагал любое пари. Уж очень ему хотелось на Кавказ. Наш командир взвода лейтенант Лесников по этому вопросу хранил глубокое молчание.

За мостом свернули с шоссе влево, поехали вдоль железной дороги мимо складов, пакгаузов, увидели погрузочную площадку и длинный состав платформ вперемежку с товарными вагонами. Колонна остановилась.

Водитель высунул голову из люка и подмигнул мне:

— Ну что? Я говорил, что к япошкам. Точно, к ним.

— Это еще бабушка надвое сказала, — возразил ему заряжающий.

Они наверное, вдрызг разругались бы, но помешала команда:

— Первый взвод — на погрузку!

Командирская машина поползла на платформу… Не прошло и часа, как эшелон был готов к отправке. Машины закреплены, укрыты брезентом. Личный состав роты разместился в двух товарных вагонах. Паровоз глухо заревел, мы замахали пилотками. Поехали! Куда? Да неважно, куда ехать солдату, лишь бы ехать. Новые места, новые впечатления. Но радость оказалась преждевременной. — Паровоз протащил нас километра полтора, остановился, а потом стал пятиться задом и загнал эшелон в тупик. В тупике мы простояли до ночи.

Проснулся и долго не мог понять: «Где я?» Темень непроглядная, стук, храп, лязг. Пошарил руками по сторонам. Левой нащупал сапог, правой — чей-то рот.

— Эй, кто тут есть? — крикнул я.

— Ну я, — раздалось внизу подо мной.

— Кто «ну»?

— Дневальный.

— А где мы? Почему ты подо мной торчишь?

— Потому что ты в телятнике на второй полке бесплатного плацкарта, — пояснил дневальный.

— А-а-а. Значит, уже едем. Давно?

— Не очень.

— Куда?

— Почем я знаю.

— На запад или на восток?

Дневальный усмехнулся:

— А ты слезь да посмотри, где восток, а где твой запад. Только все равно ничего не увидишь. Темно, и дождь хлобыщет.

— Как мы проехали от станции? Вправо или влево?

— Это смотря с какой стороны дороги глядеть. Весь вечер нас таскали то вперёд, то назад. Вот теперь и разберись, где право, а где лево. Тут сам командир роты не разберется.

Дневальному, видимо, было скучно, и он был рад случаю поговорить.

— Ну ладно. Заткнись, — сказал я, сполз с нар, споткнулся о чьи-то ноги и завалился на какую-то груду железа.

— Тихо ты, черт! Печку сломаешь, — сказал дневальный.

Это меня взбесило:

— Ты почему так со мной разговариваешь?

— Я дневальный и обязан за порядком смотреть.

Приказал дневальному открыть дверь.

— Смотри не вывались, — предупредил он.

Я высунул из вагона голову. Дождь моросил по-осеннему. Мимо проплыл низкорослый лесок, а потом потянулись поля.

Утром Вася Колюшкин объявил, что едем воевать с турками. Решил он так, видимо, потому, что поезд шел прямо на юг. Вопрос о том, куда и зачем едем, обсуждался всем вагоном. Большинство поддерживало Васю Колюшкина. О западной границе никто и не подумал. Совсем недавно с Германией был заключен договор о ненападении. Начальство строго хранило тайну и на все наши вопросы отвечало: «Скоро всё узнаете». И только один Костя Швыгин молчал. Он служил последний год и с нетерпением ждал демобилизации.

В Невеле эшелон повернул на запад. Мы посмотрели друг на друга, пожали плечами, кто-то протяжно свистнул, а Вася вздохнул и грустно сказал:

— Это еще ничего не значит. Нарочно так едем, чтоб шпионов сбить с панталыку. Потом опять повернем на Кавказ.

В глухую полночь прибыли в Полоцк, разгрузились и своим ходом двинулись в непроглядную темень по грязной ухабистой дороге. На рассвете остановились в лесу около озера с топкими берегами и сразу же принялись рыть капониры. Потом танки загнали в капониры и тщательно замаскировали. Приказ о маскировке был суровый: нам не разрешали выходить из леса. Впрочем, и ходить было некуда. За два дня мы отлично выспались. На третий день сразу после завтрака раздалась команда: «На митинг!» Мы собрались на полянке около штаба. Командир батальона зачитал приказ командующего Белорусским фронтом о переходе нашими войсками польской границы. Потом выступил комиссар батальона. Он говорил о том, что польское правительство бежало, бросив на произвол судьбы свой народ, что в стране царит произвол военных властей, помещиков, жандармов, которые, спасаясь от немецких войск, бегут к восточной границе и грабят мирное население Западной Белоруссии, что наш поход в Польшу является освободительным походом в защиту родственного нам народа, который обратился к Советскому Союзу за помощью. Мы, солдаты, приказ поняли по-своему и проще: идем навстречу немцам, чтоб приостановить их движение к нашей границе и заодно защитить западных белорусов от гитлеровских войск.

Приказ нас и огорошил и обрадовал. Мы, танкисты, давно ждали серьезных дел. Любой боец в душе считал себя героем, жаждал подвигов, славы. С митинга мы уходили довольные, веселые. Заряжающий Вася Колюшкин радовался, как мальчишка:

— Эх, и повоюем! Или грудь в крестах, или голова в кустах!

Водитель Швыгин не разделял общего воодушевления.

— Накрылась моя демобилизация, — мрачно заявил он.

В полдень привезли горючее с боепитанием. Полностью залили бензином баки, загрузили танки снарядами, пулеметными дисками. Еще раз все проверили, подрегулировали, подтянули, почистили. Окаемов собрал командиров машин и сообщил, что наш батальон в составе 22-й танковой бригады будет наступать в направлении Вильно. Поскольку карт командирам машин не полагалось, мы записали населенные пункты на пути нашего движения. До наступления полной темноты выехали на исходные позиции и остановились в километре от границы. Стали ждать, и ждали до пяти часов утра. От напряжения у меня разломило голову. Механик-водитель уснул, так и спал, не снимая рук с рычагов. Вася Колюшкин тоже уснул, как котенок, свернувшись на днище танка, подложив под голову пулеметный диск. Сигнала к атаке — зеленой ракеты — мы так и не увидели. Раздалась команда: «Заводи!»

Повзводно, колонной, соблюдая между машинами уставную дистанцию, без единого выстрела семнадцатого сентября наша рота пересекла государственную границу — широкую просеку в скверном ольховом лесу. Было сырое, серое утро. Висел густой, вязкий туман, и наши танки увязли в тумане, как в тесте. Около часа двигались на ощупь. Ничего не видно, не слышно, только рев моторов, лязг гусениц и шлепанье траков по мягкой земле. Наконец выглянуло огромное кровяное солнце. Туман заклубился, как пар, и стал расползаться, а когда солнце поднялось и накалилось до желтизны, тумана не стало.

Танки шли по заросшей густой отавой низине. Здесь паслись стреноженные кони. За ними приглядывал старик пастух.

Потом поднялись на гребень бугра и увидели большое зеленое село. Оно утонуло в садах. Сквозь листву проглядывали темные драночные крыши, среди них были и светло-серые, вероятно крытые оцинкованным железом. Кое-где дымили трубы. Колонна на минуту остановилась, а потом вошла в село.

Оно как будто спало непробудным сном, хотя для сельского жителя время было уже позднее. Правда, в одном окне мелькнул платок. Еще я заметил старуху. Она выглядывала из чуть приоткрытой двери. Даже собаки куда-то попрятались. Один только рыжий теленок в белых чулках не испугался. Широко расставив передние ноги и согнув голову, он смотрел на танки и облизывался. Все это очень походило не на войну, а на обычные маневры.

Двинулись дальше. За селом настигли польскую батарею на конной тяге. Артиллеристы разбежались. Мы обрубили постромки, разогнали лошадей, перевернули вверх колесами пушки и продолжали наступление.

Крестьяне убирали поля. Увидев наши танки, они прекращали работу и, проводив нас долгим взглядом, опять принимались за свое дело.

В местечке Поставы встретили стрелковый батальон при оружии и с командиром. Батальон давно ждал нас, чтоб сдаться в плен. Окаемов направил батальон при оружии с офицерами к нашей границе. И они, подняв белый флаг, пошли. А что им еще оставалось делать? В Поставах мы остановились на ночлег. Задача первого дня была выполнена. Мы продвинулись в глубь Польши почти на сто километров.

Второй день наступления походил на первый. Прошли Свенцяны. К вечеру должны были быть в Михалешках. Но за Свенцянами начался лес и сквернейшая дорога. Грязь, ухаб на ухабе. Моторы надрывались и глохли. Рота растянулась немыслимо. Голова ее уже выходила из леса, а хвост еще и половины не прошел. Одна машина поплавила подшипники. Ее только через месяц приволокли из этого леса в часть на буксире.

На другой день с рассветом пошли на Вильно. В километрах пятнадцати от Вильно, около хутора, у меня заклинило коробку скоростей.

— На этом и закончился мой первый боевой поход.

Сократилин грустно усмехнулся.

— На роду-то мне, видимо, было завещано генералом, а может, и самим маршалом быть. А жизнь судила иначе. Четверть века отдал армии, а выше старшины не дослужился.

Богдан Аврамович посмотрел на меня, горестно покачал головой и чмокнул губами.

— Вот так-то, брат!…

Потом он разлил водку. Выпили, помолчали. Когда молчание стало неудобным, а разговор как-то сам по себе не вязался, я напомнил Сократилину о медалях.

Богдан Аврамович прищурился:

— Откуда ты знаешь про мои медали? Евленька разболтала? Вот баба — дырявое существо!

Я долго его уговаривал и упрашивал. По глазам видел, что Сократилину и самому очень хочется рассказать и упрямится невесть почему. В конце концов, он согласился. Богдан Аврамович принес шкатулку и выложил на стол в один ряд медали. Долго смотрел на них, потом скомандовал:

— По порядку рассчитайсь!… Первая…

Он взял правофланговую, ту самую, которая стерлась до неузнаваемости.

— Это я получил еще в тридцать девятом.

Сократилин сжал в кулаке медаль и задумался, потом отложил ее в сторону.

— О ней потом, когда-нибудь, — пояснил он мне и взял вторую медаль, у которой ленточка засалилась так, что не поймешь, какого она была цвета…

Батальон, в котором служил Богдан Сократилин, опять стал отдельным. Ходили слухи, что это ненадолго, так как создавались крупные танковые соединения. Но пока он был отдельным и подчинялся только штабу армии.

Батальон стоял на берегу реки Дубиссы в симпатичном литовском городишке. Личный состав располагался в кирпичных казармах на территории военного городка, который раньше занимал литовский артполк.

Капитан Окаемов стал начальником штаба батальона. Его место занял Лесников, теперь он был уже старший лейтенант. Сократилина тоже повысили. Ему прицепили четвертый треугольник и назначили старшиной роты.

Две роты вместе со штабом батальона находились в лагерях. Третья — старшего лейтенанта Лесникова — в связи с ремонтом танков была оставлена в городе. Танки ремонтировались так же медленно, как медленно текла жизнь в этом сытом и сонном литовском городишке. И солдаты мало-помалу приноравливались к такой жизни.

Поскольку танкисты с утра до вечера возились около машин. Богдану делать было совершенно нечего. Целыми днями он лежал в каптерке на койке, читал книжки или спал. А вечером отправлялся в город — в кино, в ресторанчик, выпить кружку пива, послушать музыку.

В ту последнюю мирную субботу Сократилин появился в ресторане в самое время, когда вовсю пьют, пляшут и дым коромыслом. Но на этот раз в ресторане было тихо и пусто. За двумя столиками сидело по парочке. За третьим спал какой-то пьяный шпак в сдвинутой на затылок шляпе и с потухшей папиросой во рту. Оркестр исполнял что-то уж очень грустное.

В дальнем углу ресторана Сократилин увидел своих: командиров взводов Бархатова и Витоху. Сократилин подошел к ним и попросил разрешения составить им компанию.

— Конечно, составляй, — сказал Витоха и махнул рукой.

Подошла официантка, поставила три кружки пива и села за соседний столик. Витоха взял кружку, хлебнул и поморщился:

— Пиво скверное. Может, водки?

— Да ну… Пей да пошли, — Бархатов покосился на официантку, — видишь — ждет не дождется.

Опорожнили кружки. Помолчали. Витоха стал закуривать.

— Неспроста и Гитлер-дьявол столько войска сюда нагнал. Газеты пишут — маневры. Неужели он другого места не мог выбрать для этих маневров? А что, если?…

— Не может. Не посмеет. Договор, — уверенно заявил Бархатов.

— Конечно, — согласился с ним Витоха. — Только вот танки мы распотрошили, а когда соберем — одному богу известно.

Бархатов глубоко затянулся и выпустил густую струю дыма в лицо Витохи.

— Ничего. Найдутся другие. Видел, каких нам красавцев прислали?

Неделю назад батальон получил десять тридцатьчетверок и три КВ. Их загнали в гараж, закрыли на замок и выставили часового.

Оркестр заиграл бойкий литовский танец. Гулко и неуютно звучал он в пустом, с высоченными потолками ресторане. Две пары поднялись и стали танцевать. Дирижер повернулся к оркестру, поднял вверх смычок, и танец оборвался.

Сунув под мышку скрипку, он ушел за эстраду. За ним поволокли свой инструмент музыканты.

Подошла официантка и объявила, что ресторан закрывается.

— Почему так рано? — спросил Бархатов.

Официантка передернула плечами и, не сказав ни слова, повернулась к ним спиной.

— Ну что ж, пошли, что ли? — спросил Витоха Сократилина.

— Пожалуй, — согласился с ним Сократилин.

Они вышли на улицу. Ночи совсем не чувствовалось, хотя шел уже двенадцатый час. Ни светло, ни темно, а что-то среднее между обычным хмурым днем и вечерними сумерками. Но город уже спал или притворялся, что спит. Улицы пустынны, лишь кое-где в домах мелькали огоньки. Сократилину стало малость жутковато. Вероятно, то же самое ощущали и Бархатов с Витохой. Но признаться в этом друг другу они стеснялись.

— А ведь завтра воскресенье, — прервал молчание Витоха.

Сократилин с лейтенантом Бархатовым громко подтвердили, что действительно завтра будет выходной.

— Странная какая-то нынче луна.

Сократилин взглянул на луну. Она была бледная, неровная и чем-то напоминала человеческий череп. Витоха с Бархатовым пожали Сократилину руку, пожелали ему доброй ночи и ушли к себе на квартиру, Богдану надо было в казарму. Когда затихли шаги лейтенантов, Сократилину стало до ужаса страшно. Он пошел быстрее, а потом побежал. Отряхнуться от этого непонятного страха ему удалось лишь тогда, когда он увидел трёхэтажное здание казармы, высокий дощатый забор и проходную.

Рота Сократилина занимала второй этаж. В одном конце длинного коридора находилась оружейка, в другом — каптерка старшины. Дневальный сидел на подоконнике и курил. Увидев Сократилина, он вскочил, спрятал папиросу в рукав и отрапортовал, что рота отошла ко сну и никаких происшествий за его дневальство не произошло. Сделав дневальному выговор за курение на посту, Сократилин прошел в каптерку, разделся и, взяв книгу, повалился на койку. Прочитал пару страниц и ничего не понял. Из головы не выходили пустой ресторан и пугающая тишина улиц. Обычно Сократилин спал крепко, по-солдатски. Лег — и как колом по затылку. А тут стоит перед глазами луна с оскалом черепа и лезут всякие мысли, одна другой глупее.

Потом Богдан увидел сон.

Болото — кочковатое, с низким полузасохшим березняком. Огромная черная с белыми пятнами корова лезет в болото, а Сократилин ее не пускает. Стоит перед ее слюнявой мордой и палкой машет. А корова, нагнув голову и выставив рог, лезет. Богдан хочет бежать от нее и не может. Ноги завязли в болоте, он пытается их вытащить, но болото все глубже и глубже его засасывает. И вот он уже по шею в грязи, чувствует, что захлебывается. И вдруг кто-то как дернет за ворот — и Сократилин на кочке. А перед ним волосатый Колчак. Смотрит зверем и говорит: «Хочешь, Богдашка, я тебе Москву покажу?» Хватает за уши, поднимает вверх, и вместо Москвы Богдан видит черную тучу.

Туча стремительно накатывается. От страшного грохота он полетел в пропасть.

Очнулся Сократилин на полу. Над головой визжало, визг нарастал, от него заломило уши. На мгновение визг стих, а потом каптерка закачалась из стороны в сторону, с полок полетели солдатские сундучки, брызнули стекла, дверь, вырвав крюк, с грохотом распахнулась. Сократилин задохнулся от пыли. От нее все в каптерке посерело, даже солнце, которое светило прямо в окна. Опять завизжало и засвистело. Сократилин заполз под койку, наткнулся на сапоги, обхватил их и замер. Взрывной волной койку приподняло, а Сократилина потащило, и он уперся ногами в стену. Богдан вскочил и, не выпуская из рук сапог, побежал, но, вспомнив про брюки с гимнастеркой вернулся. Они валялись на полу.

Когда Сократилин выскочил на улицу, то увидел, что прямо на него пикирует желтоносый бомбардировщик. Он упал, закрыв голову сапогами. Черной тенью скользнула бомба. Сократилина подбросило и опять швырнуло на землю. Он судорожно вцепился ногтями в плотный шершавый песок. Кругом визжало, выло, грохотало, рушилось. Внезапно все стихло. Только где-то потрескивало. Сократилин поднял голову и увидел над гаражом, где стояли танки, смолистый дым. Он натянул брюки с рубахой, сунул ноги в сапоги и бросился к гаражу.

Командир роты с часовым сбивали с дверей замки. Сократилин поднял тяжелый камень, подбежал к третьей двери и одним ударом вышиб замок вместе с пробоем. Только три КВ и успели вывести. Гараж пылал со всех сторон, и вскоре рухнула крыша. Показались темные башни и пушки тридцатьчетверок. Вдруг из одной пушки с гулом выкатился багровый клубок огня. А потом по очереди принялись стрелять огнем и другие танки.

— Что это? — спросил Сократилин ротного.

— Смазка горит, — ответил Лесников и, неизвестно к кому обращаясь, добавил: — Какое головотяпство! Держать технику в деревянных сараях да еще под замком.

Танкисты скучились около командира и угрюмо глядели на погибавшую технику. А на западе, там, за рекой Дубиссой, гудело и громыхало.

— Война, товарищ старший лейтенант? — спросил кто-то.

— Война! — резко ответил Лесников и посмотрел на свое войско. Почти все были распоясаны и без пилоток, некоторые босиком, без гимнастерок.

Ротный поморщился:

— Раненые, убитые есть?

Оказались и убитые и раненые. Командира машины из первого взвода разнесло в клочья, из второго взвода тяжело ранило водителя, контузило заряжающего из экипажа Васи Колюшкина. В штабе у телефона завалило дневального.

— На заправку и приведение себя в порядок ровно пять минут.

Лесников посмотрел на часы.

— Ровно через пять минут всем быть здесь.

Сократилину Лесников приказал проверить и доложить о наличии людского состава роты. Сократилин побежал исполнять приказание.

В казарме не было ни одного стекла. От дома, где находился штаб с клубом, осталось три стены, а четвертая вместе с тремя этажами рухнула. На белой с желтыми панелями стене уцелели часы, они продолжали отсчитывать время. И было всего лишь шесть часов утра. Площадь перед казармами была исколота воронками. Клумба с красными цветами превратилась в серую. У дуба обрубило нижние сучья, а около ствола лежало что-то серое, бесформенное, и от него пахло гарью. Сократилин затушил тлевшую на нем гимнастерку. Трупа признать так и не смог. Вместо лица — грязный комок мяса.

К чему ни притронешься — пыль! Трава серая, деревья серые, и даже небо с солнцем казались серыми.

Минут через десять весь личный состав стоял с оружием на плацу. Не хватало восьми человек. Командиры взводов Бархатов и Витоха не прибыли в часть. Лесников срочно погнал за ними посыльного. Телефонная связь со штабом батальона и другими частями была прервана. Командир роты на правах старшего по гарнизону принял на свой риск решение: с тремя КВ и пятью исправными Т-26 двигаться к границе. Экипажи, у которых машины были разобраны, он назначил на КВ и отдал приказ немедленно заправиться горючим и снарядами. Сократилину Лесников приказал оставаться в части и охранять имущество. Но через пять минут этот приказ сам же и отменил. Прибежал посыльный и сообщил, что Бархатов с Витохой пропали.

— Как пропали?! — набросился на него ротный.

— Сказали, что, как только полетели самолеты, они побежали в расположение части, — ответил посыльный и как бы между прочим добавил: — Когда я бежал, по мне два раза стреляли.

Лесников даже почернел от этого сообщения и тут же приказал Сократилину немедленно принять взвод Т-26. Младшего политрука роты на машине вместе с контуженными и ранеными отправил в штаб батальона.

Сократилину достался взвод, в котором находился его бывший экипаж. Машиной теперь командовал Вася Колюшкин. А Швыгин как был водителем, так и остался. Своей командирской машиной Богдан выбрал танк Васи Колюшкина.

Не прошло и часа, как рота в составе трех тяжелых КВ и пяти легких Т-26 была готова к маршу. Выехали за ворота городка. Сократилин оглянулся. Оставшиеся танкисты махали им руками, со стены стрелки часов показывали без пяти семь.

Выли моторы, громыхали гусеницы. Танки шли на повышенной скорости. Пересекли мост через Дубиссу и устремились на запад. За мостом тянулись поля — ровные, чистые, цветущие.

Самолеты налетели внезапно. Их было не больше десятка — одномоторные «юнкерсы» и «мессершмитты». Дело свое летчики знали прекрасно и так же прекрасно выполняли и выполнять эту работу им никто не мешал. Трижды пикировал на машину Сократилина «юнкерс» и трижды промахивался. Бомбы рвались почти под гусеницами. В четвертый раз он чуть не врезался в танк. И будь у него бомба, от машины осталась бы одна пыль. Но они кончились, Богдан думал, что «юнкерсу» не выбраться из пике. Но тот оглушительно взвыл, и Сократилин увидел серебристое, как у судака, пузо бомбардировщика. «Юнкерс» отстал, а на смену ему появился «мессер». Чего он только не выделывал! «Мессершмитт», как оса, кружился над танком и так низко спускался, что был виден летчик в шлеме и очках. Резко хлопал пулемет, как пневматическое зубило, рубил броню танка. Вася Колюшкин бледный, с холодными куплями пота на лбу, скорчившись, сидел над пушкой и зажимал пальцами уши.

— Спокойно, Вася, держись, Вася! — машинально говорил Сократилин и сам не понимал, что говорит, да и не слышал собственного голоса. В эти минуты Сократилин все позабыл. Позабыл, что он командир взвода, что у него четыре машины и он должен ими управлять. Он был оглушен, парализован. И когда налет кончился, экипаж еще минуты две ошалело смотрел друг на друга, не в силах выдавить слова. Молчание нарушил Вася.

— Кажется, улетели, — сказал он, открыл люк и вылез на башню.

От роты осталось всего четыре машины. Два легких Т-26 и два КВ. Третий КВ горел. Точнее, он не горел, а смрадно чадил. Из верхнего люка, как из самовара, лениво выползал жидкий сизоватый дымок. Зато метрах в пятидесяти полыхал Т-26, другой танк превратился в кучу железного хлама. Третьей машины из своего взвода Сократилин долго не мог отыскать. И только по двигателю, который валялся с распоротыми цилиндрами, он догадался, что ее разнесло в клочья.

Вася, зажимая на руке пальцы, считал:

— Трое сгорело, троих раздавило, троих — на куски. Интересно, в КВ кто-нибудь уцелел?

Колюшкин посмотрел на Сократилина и, не получив от него ответа, поскреб затылок.

— Еще такой налет, и от нас ничего не останется. Ничего: ни нас, ни машин.

Костя Швыгин покосился на Колюшкина и плюнул:

— Дурак, что остался на сверхсрочную.

Швыгин остался в армии после того, как его Катя прислала письмо с одной строчкой: «Больше не пиши. Вышла за другого».

Лесников помахал флажками. И четыре танка выползли на дорогу. Командир роты объявил, что дальше двигаться нет смысла, и повторил слова Васи Колюшкина:

— Еще такой налет, и от нас ничего не останется.

Лесников решил вернуться в город и занять оборону на восточном берегу Дубиссы.

— Слышите?!

Он протянул руку на запад. Там продолжало громыхать.

Вернулись назад и стали занимать оборону по правому берегу реки. Суть обороны заключалась в том, чтоб прикрыть мост и дорогу к нему.

— Мост будем защищать до последнего. В крайнем случае взорвем, — сказал ротный.

— А не лучше ли сразу взорвать? — предложил Сократилин.

Лесников решительно отверг это предложение, заявив, что он с минуты на минуту ждет подхода наших частей.

— В конце концов должны же они подойти! — воскликнул ротный.

— Шамать хочется, — сказал Швыгин. — Без завтрака воюем.

Ротный отвел Сократилина в сторону.

— Останешься за меня. Окопы для танков отрыть на всю глубину по пушку, понял? Я еду в часть. Через полчаса вернусь.

Лесников вскочил на КВ, крикнул: «Заводи!» — и уехал.

— Шиш он вернется. Оставил здесь нас, дураков…

И Швыгин грубо выругался.

Колюшкин усмехнулся:

— Ты, Костя, все на свой аршин меришь.

Прошел час, а Лесников не возвращался. До казарм не больше километра. За это время дважды над ними пролетали «хейнкели». Они шли высоко и медленно, темные, пузатые, короткохвостые, и рыканье их моторов было добродушное, сытое. Вырыли капониры, загнали туда танки, замаскировали бредняком, которым густо поросли берега Дубиссы. А ротного все не было. Танкисты громко возмущались. Сократилин, хоть и успокаивал их, но в душе проклинал ротного. Но вот наконец они услышали надрывный вой мотора и лязг гусениц. Шум и грохот был такой, словно шла танковая дивизия. Но это полз один КВ, волоча на буксире танк с десантом.

— Кажется, наш старшой притащил сюда весь гарнизон, — сказал Вася Колюшкин.

Лесников ухмыльнулся:

— Точно. Даже учебные пулеметы прихватил.

Кроме оружия с патронами, ротный привез два мешка сухарей, полмешка сахару и около пуда шпику. Сократилин принялся делить продукты, а Лесников — укреплять оборону. Неисправный танк он приказал немедленно закопать в землю и использовать как огневую точку. А впереди танков дал указание отрыть пулеметные гнезда. Действовал и распоряжался Лесников толково и энергично. К двенадцати часам дня по обеим сторонам дороги была довольно-таки прочная оборона: пять пушек и восемь пулеметов. Даже Костя Швыгин расхрабрился:

— Эх, и врежем же мы им, если сунутся!

Но мало кто из них рассчитывал здесь драться. Все, даже старший лейтенант Лесников, были уверены, что там, на границе, их не пропустят, кроме того, они надеялись на подход войск и ждали их с минуты на минуту.

Впрочем, что бы и как бы они ни думали, однако к встрече врага были готовы.

Немцы появились во второй половине дня. Сократилин взглянул на свой ручной «будильник» с железной решеткой: стрелки показывали ровно два. Вначале низко прошлась тройка «мессершмиттов», покружила над городом и скрылась. Потом на дороге показалась черная точка, за ней вторая, третья… Точки стремительно катились, на глазах росли. По дороге двигалась колонна мотоциклов.

— А может, это наши? — сказал Вася Колюшкин.

Но когда головной мотоцикл, не доезжая до моста, выпустил автоматную очередь, никто уже больше не сомневался: пришли немцы. Вася всем телом навалился на плечевой упор пулемета, не спуская головной мотоцикл с прицела. Он ждал сигнала. Сигнал должен был подать командир роты пулеметной очередью из КВ. А мотоцикл, проскочив мост, несся прямо на оборону. За ним катилось еще три.

Резко и гулко замолотил КВ, а за ним и все остальные пулеметы. Мотоцикл развернуло, а потом швырнуло в кювет вверх колесами. Второй на полном ходу споткнулся, повалился на бок и стал описывать на дороге круги. Автоматчик выбрался из коляски, ошалело заметался, перескочил канаву и побежал прямо на машину Сократилина.

— Смотри, немец-то ополоумел! — закричал Вася. — Сейчас я ему врежу.

— Стой! Не надо, — остановил его Швыгин. — Я его руками возьму. — Он схватил карабин и выскочил из машины.

Третий мотоцикл горел. Четвертый — утонул. Водитель пытался на мосту развернуться, но на полном газу врезался в деревянные перила и вместе с мотоциклом свалился в Дубиссу. Остальные повернули назад. Вася пытался достать их из пушки. Три раза стрелял и промахнулся.

Пришел Лесников, поздравил с боевым крещением, а потом стал допрашивать пленного. Костя Швыгин взял немца легко. Он ждал, когда немец подбежит к капониру. А потом выскочил навстречу, легонько стукнул его прикладом по голове, и тот сел. Костя погрозил ему пальцем:

— Сиди и не рыпайся.

Это был рослый, упитанный, темноволосый, с надменным лицом унтер. Когда Лесников подошел к нему, унтер нехотя поднялся, одернул грязно-зеленый френч и, заложив руки за спину, широко расставил ноги. Лесников сурово сдвинул брови.

— Nehmen Sie Haltung an! [1] — скомандовал ротный. Он отлично знал немецкий.

Немец усмехнулся, сдвинул ноги, упустил руки.

— Rang, Name? [2]

— Feldwebel Gerhard Schobert. [3]

— Welche Einheit? [4]

— Achte Panzerdivision unter General Brandenburg. Erstes Motorradbatallion. In einer halben Stunde sind unsere Panzer hier. — Он поднял руку, чтобы посмотреть на часы. Часов не было. Фельдфебель злобно покосился на Швыгина. — Der hat meine Uhr! [5]

Лесников пристально посмотрел на Костю.

— Дай-ка часы-то!

Швыгин изобразил страшное удивление.

— Какие?

— Ручные, которые ты у него снял.

Костя возмущенно хлопнул себя по ляжкам:

— Надо же! И когда только успел нажаловаться. Вот гнида фашистская!

Ротный взглянул на часы, покачал головой.

— Примитивная штамповка, — и бросил часы фельдфебелю. Тот поймал их и поклонился.

— Danke schön [6].

— Macht nichts. Wozu brauchen Sie jetzt eine Uhr? [7]

Фельдфебель мгновенно скис и жалобно, как побитая собака, уставился на ротного:

— Ich werde erschossen? [8]

— Warum nicht? [9]

— Ich bitte Sie. Lasst mich am Leben. Wenn unsere kommen, leg ich ein Wort fur Sie ein [10].

— Что?! — Лесников побагровел и сжал кулаки, — Вы послушайте, что этот выродок мне предлагает. — Лесников повернулся к Сократилину. — Он обещает замолвить за меня словечко, когда нас возьмут в плен.

— Und fur die dort?! [11] — высоким голосом крикнул Лесников и показал на своих ребят.

— Nicht fur allen [12], — буркнул фельдфебель и опустил голову.

— Какая наглость! Какая самоуверенность!… Сержант Швыгин!

— Я, товарищ старший лейтенант! — рявкнул Костя.

Ротный небрежно махнул рукой:

— Отведи и шлепни.

— Слушаюсь, — радостно крикнул Костя и ткнул унтера прикладом. — Ком, ком, ядрена мать.

Ноги у фельдфебеля подогнулись, он встал на колени.

— Ах ты, гнида фашистская! — Костя выругался, схватил немца за воротник и потащил.

Немец заревел, да так, что даже Швыгин опешил.

— Разрешите, товарищ лейтенант, я его здесь?…

Фельдфебель, обхватив Костин сапог, плакал. Это было так омерзительно, что Лесникова передернуло.

— Отставить, Швыгин.

— Что отставить? Почему отставить? Они уже сколько наших?…

— Отставить, — повторил ротный.

— А что с ним делать? Охранять?

Лесников не ответил. Фельдфебель, поняв, что над ним сжалились, стыдливо вытирал слезы.

— Ну и трус же, — сказал Вася Колюшкин.

Лесников расхаживал вдоль капонира и возмущенно разговаривал сам с собой:

— Какая наглость, какая самоуверенность! Как будто уже победили. А где же наши? Почему их нет?

Из-за леса вынырнули «мессеры», а за ними выплыли ширококрылые «хейнкели». Они прошли прямо на город.

— По местам! — закричал Лесников и побежал к своему танку.

Сократилин с экипажем залез в яму, вырытую под днищем машины. Фельдфебель тоже было полез к ним. Но Швыгин показал ему кулак. Немец лег под танком около ямы.

— Здесь и лежи. А попробуешь бежать — во! — Костя показал ему карабин.

— Найн, найн… — залепетал фельдфебель.

Удар был настолько сильным, что фельдфебеля оторвало от земли и стукнуло о днище танка. А Сократилина с ребятами свалило в одну кучу. Взрывной волной сбросило с машины маскировку. Капонир заволокло дымом и пылью. Немец чихал.

— Что, не нравится? Это тебе не по бульварам с француженками тенди-бренди хоп-ца-ца! — кричал немцу Швыгин.

Очередным взрывом Костю так тряхнуло, что он прикусил язык.

— Так тебе и надо. Не будешь болтать, — сказал Вася Колюшкин. И в ту же секунду побелел.

Послышался жуткий вой. Он нарастал, от него разламывалась голова и леденела кровь. Вася, зажимая руками уши, стонал: «Я больше не могу, не могу!» Немец закричал, заметался, выскочил из-под танка. К вою присоединился оглушительный свист, словно сразу засвистели тысячи паровозных свистков. Это «хейнкель» выбросил контейнер, с мелкими бомбами. Они рвались так часто и с таким треском, будто стрелял невероятно огромного калибра пулемет. «Железный дождь, железный дождь», — бессмысленно бормотал Сократилин. Налет кончился так же внезапно, как и начался.

— Старшина! — закричал Швыгин.

— Ну, — отозвался Сократилин.

— Ну… Слава богу. А я думал, оглох. — И Швыгин размазал рукавом по лицу грязь.

Сократилин поднялся в машину, открыл верхний люк, выглянул и увидел танки. Они шли колонной.

— По местам. Танки! — крикнул Богдан.

Колюшкин стал у пушки, Швыгин сел за рычаги. Богдан предупредил, что огонь открывать по сигналу командирского КВ. Он, высунувшись из люка, следил за противником. Танки катились к мосту. Сократилин окинул взглядом свою оборону. На месте соседнего капонира, где стоял неисправный Т-26, зияла огромная яма. А вокруг их машины зеленый лужок был безобразно изрыт и перепахан. На краю воронки лежало что-то похожее на фельдфебеля Герхарда Шеберта.

— А немец-то не ушел, — сказал Богдан. — Ноги ему оторвало.

— Пропали часы, — сказал Швыгин, и сказал так, что нельзя было понять — всерьез он или шутит.

Впрочем, обстановка складывалась не для шуток. Танки подошли к Дубиссе и открыли стрельбу. Это были тяжелые Т-4 с короткоствольными пушками. Они вели неприцельный огонь, били в основном по окраинным домам, которым и без того досталось при бомбежке. Два дома горели, никто их не тушил.

Но вот передний танк с десантом оторвался от колонны и рванулся на мост. Заработал наш «Дегтярев». Длинной очередью он резанул по десанту. Солдат словно ветром сдуло с машины. Но они не повернули назад, а побежали за танком, стреляя из автоматов. Вася Колюшкин пускал снаряд за снарядом.

— По колесам ему, по колесам! — кричал Сократилин.

— Я уж по всему — и по колесам и по мордам, а он прет и прет. Пушчонка моя слабовата, — жаловался Вася.

Т-4, пройдя мост, свернул с дороги, бросился на пулеметное гнездо и вспахал его гусеницами, как плугом. А по мосту уже катился второй танк, за ним въезжал третий. «Это конец, — подумал Сократилин, — разве их нашими сорокапятками остановишь?» Швыгин заерзал и стал отчаянно колотить ногой по крышке люка.

— Ты что? — спросил Сократилин.

— До ветру.

— Сидеть! — рявкнул Богдан.

— Нашел время, — сквозь зубы прошипел Вася и схватил Сократилина за рукав. — Смотри, смотри!

Навстречу немецким танкам шел КВ. Пушка Т-4 заметалась. Но КВ опередил. Он ударил по башне, и она сползла набок. От второго снаряда споткнулся танк на мосту. Третий стал разворачиваться, подставил борт и заглох с рваным проломом в боку. Немцы, следившие за поединком с того берега, опомнились и открыли бешеную стрельбу. КВ, пятясь, отстреливался. Задним ходом он дополз до окопа и спрятался там.

— Вот это машина! Побольше б таких, — вздохнул Вася.

— А почему второй КВ не стрелял? — спросил Швыгин.

«Да, верно… Почему же?» — подумал Сократилин.

Немецкие танки прекратили стрельбу. Солдаты на том берегу ходили около машин, собирались кучами, размахивали руками.

— Совещаются. Что же они еще теперь выкинут? — сказал Швыгин.

— Пока подбитые танки на мосту, им не пройти, — заметил Вася Колюшкин.

— Стащат.

«Конечно, стащат», — подумал Сократилин и с тоской посмотрел на Васю.

— А где же наши? Когда же они подойдут?

Швыгин вдруг заметался, бросился к люку. Сократилин схватил его за плечо.

— Ты что, опять?

— Плывут!

— Родители мои! Опять! — простонал Вася.

На них стремительно двигалась черная туча. Самолетов было больше, чем грачей над осенним полем.

Экипаж спустился под машину в яму. Легли, прижавшись друг к другу. Теперь уже никто из них не надеялся остаться в живых. Единственно, чего они желали, — умереть вместе. И они судорожно цеплялись друг за друга…

Сколько времени длилась эта бомбежка, трудно сказать. Может, минуту, может, час, а может быть, вечность. Но они уцелели, и уцелела над ними жалкая двадцатьшестерка. Наступила жуткая тишина. Вася Колюшкин шепотом спросил:

— А что теперь будем делать?

Сократилин выхаркнул из горла шмат грязи.

— Не знаю.

— Вы как хотите, а я пошел, — сказал Швыгин.

— Куда?

— А куда-нибудь, только отсюда. Больше не могу.

Колюшкин молчал. Он брал в горсть песок и выпускал его сквозь пальцы тоненькой струйкой.

— Пойду, узнаю у ротного. — И, заметив испуганный взгляд Колюшкина, Сократилин попытался улыбнуться: — Ничего, ребята. Ничего. Я вернусь… Скоренько вернусь…

Прибрежные дома города горели. Все кругом было обезображено до неузнаваемости. Бомбы здесь так густо падали, что машина оказалась окруженной земляным валом. И танк теперь стоял на дне глубокой ямы.

«Как мы только уцелели? — подумал Сократилин и сам же ответил: — Одному богу известно». Однако это Богдана нисколько не радовало. Он остался жить. Но надолго ли? Что-то сломалось внутри Сократилина.

Немцы принялись стаскивать с моста подбитые танки. Автоматчики, перебравшись на правый берег, постреливали. Но вперед идти боялись.

Т-26, приспособленный Лесниковым под огневую точку, с оборванными гусеницами лежал на боку. Сократилин окликнул экипаж. Никто не отозвался. У второго танка вырвало пушку и отбросило метров на пятнадцать. Здесь тоже никто не отозвался.

«Или всех зарыло в землю, или ушли», — решил Сократилин.,

У первого КВ разворотило боевое отделение, но он все же напоминал танк. А от второго — командирского — остались в капонире ходовая часть и обломки мотора, Сократилин попытался разыскать хотя бы тело командира. Из земли торчала рука с черными растопыренными пальцами. Сократилин потянул ее и вытащил — одну руку. Богдана чуть не стошнило, и он бросился назад к своей машине.

Автоматчики заметили Сократилина и открыли по нему стрельбу.

Вася Колюшкин грыз сухарь.

— Нашел командира? — спросил он.

— Никого не осталось — одни мы, — сообщил Сократилин. — А где Костя?

— Сбежал.

— Какой же ты командир, если от тебя сбежал подчиненный, — упрекнул Васю Сократилин.

— Теперь здесь нет ни командиров, ни подчиненных. Одни покойники, — изрек Вася.

— Хватит болтать-то! — прикрикнул на него Богдан. — Поехали!

— Куда?

— К своим.

— А ты знаешь, где они, свои-то?

— Найдем.

Сократилин действовал энергично. Теперь ему, как никогда, хотелось жить. С моста немцы уже волокли, подбитый танк. Автоматчики совсем обнаглели.

— Пугнуть бы их, Вася, — попросил Сократилин.

— Это мы можем. Нам теперь только и осталось, что пугать, — ворчал Вася, закладывая в пулемет диск.

Сократилин сел за рычаги.

Мотор завелся сразу. Богдан воткнул заднюю скорость. Машина дернулась, проползла метра три и забуксовала. Мотор надрывался, гусеницы крутились. Сократилин подал танк вперед, потом опять включил заднюю и попытался на полном газу выскочить из капонира. Но машина опять встала, и гусеницы заработали вхолостую.

— Землю задницей гребем, — сказал Вася.

— Чего сидишь? Бери лопату! — закричал Богдан.

Вася отгребал землю. Сократилин безжалостно газовал. Автоматчики опять зашевелились. С ужасным ревом танк наконец выбрался из ямы. Немцы сразу же открыли по нему суматошную стрельбу.

Сократилин вел машину напролом по садам, огородам, с ходу протаранил дощатый сарай, выскочил на чистый, посыпанный песком дворик, сломал забор и выехал на узкую улочку, стиснутую с обеих сторон деревянными острокрышими домами. Свернули в переулок и с ревом выскочили на шоссе.

— Жми! — закричал Вася.

Сократилин жал вовсю. Дорога была каменистая, и танк дребезжал на ней, как ящик с гвоздями.

…Город давно уже остался позади. Сократилин, не сбавляя скорости, гнал машину на восток. У развилки дорог он заглушил мотор. Каменистая дорога поворачивала налево, а щебенчатая — вела прямо.

— По какой? — спросил Сократилин.

Вася решил, что это дело надо перекурить. Они закурили. На вопрос Богдана: «Что у нас осталось?» — Колюшкин доложил:

— Два пулеметных диска, десяток снарядов, кусок сала и сухари.

— Надо беречь, — заметил Сократилин и посмотрел на часы. — Восьмой.

— Восьмой! — воскликнул Колюшкин. — А я думал, часов пять. Может, рубанем сальца с сухариками, а?

Сократилин молча грыз сухарь. Вася, оправившись от бомбежного шока, болтал без умолку.

— А Швыгин — дезертир и законченный дурак. Куда он пошел? Даже карабина не взял. Ведь его немцы возьмут голыми руками. А почему Лесников мост не взорвал? Слышь, старшина? — Сократилин поднял голову. Он не слушал Васю и думал о том, что же это происходит, куда девались наши войска. — Почему ротный мост не взорвал? — повторил Вася.

— Потому что не успел, — сердито ответил Сократилин.

В небе загудело. Вася вздрогнул, испуганно посмотрел, потом вскочил и запрыгал.

— Наши! «Петляки» с «ишаками». Сейчас они дадут им прикурить!

Прошли два звена пикирующих бомбардировщиков в сопровождении короткокрылых истребителей.

«Петляки» один за другим ринулись к земле. Донеслись глухие взрывы. Набрав высоту, самолеты опять вошли в пике. Над ними кружились истребители.

«Мессершмитты» появились внезапно. Два «мессера» напали на не вышедший из пике бомбардировщик. Он перевернулся на крыло и, задрав хвост, с ревом врезался в землю. Три «ишака» атаковали немецкий истребитель. «Мессершмитт» лупил длинными пулемётными очередями. «Ишачок» круто развернулся и вышел «мессеру» прямо в лоб.

— Сейчас врежутся! — ахнул Вася.

Но «мессершмитт» вильнул в сторону и выбросил коричневое облачко дыма.

— Готов! — сказал Вася.

Однако бой выиграли немцы. Пятерка тонких стремительных «мессершмиттов» кинулась на «ишаков», пытаясь взять их в кольцо. Два истребителя вырвались, а третий, видя безвыходность, пошел на таран. Пулеметы «мессеров» изрешетили его. Он закрутился, как бочонок, и окутался дымом.

— Вот и все. — Сократилин снял фуражку, помял ее и опять надел на голову. — Поехали.

— Налево или прямо?

— Прямо.

Проехали километра два и наткнулись на полуторку. У нее был прострелен радиатор и изрешечена кабина. Кровь запеклась на сиденье, баранке и на ручках дверец.

— Наверное, шофера ранило, — сказал Вася.

— Проверь бензин, — приказал Сократилин.

Вася проверил и доложил, что бензину в баке на донышке.

Проехали мутную речушку, дорога круто повернула вправо.

— Назад! Немцы! Танки! — дико закричал Колюшкин, на ходу спрыгнул с машины и нырнул в кусты.

Сократилин и сам видел, что напоролись на танковую колонну. Она шла им навстречу. Немцы на секунду опешили, а потом тявкнул автомат. Выскочить Сократилин не успел, повернуть назад — тоже. Тяжелый немецкий танк ударил Т-26 в лоб и сбросил с дороги в канаву. Машина завалилась на бок. Оглушенного Сократилина зажало между сиденьем и днищем танка.

В передний люк просунулось дуло автомата, оно зловеще покачивалось и уперлось Сократилину в спину. Остроносый, с длинными светлыми волосами немец сощурил глаза и что-то резко крикнул. Сократилин выбрался из-под сиденья, сел и, скрестив по-турецки ноги, уставился на немца. Немец так весело захохотал, что даже Сократилин, которому было далеко не до смеха, улыбнулся.

— Гут, рус, гут! — кричал немец и размахивал «шмайссером».

Потом в люк просунулась другая рожа — плоская, прыщавая, с рыжим кустом волос под носом. Рожа широко ухмыльнулась, потом надулась и чихнула.

Немец долго и внимательно изучал Сократилина, затем резко поднял вверх палец:

— Шнель, шнель…

Сократилин понял, что надо вылезать, и понял совершенно правильно. Он выбрался из машины, одернул гимнастерку, поправил на голове фуражку, болтавшуюся на животе кобуру с наганом перетащил на бок. Немцы окружили пленного тесным кольцом. Это были молодые жизнерадостные парни, упитанные и самодовольные, в расстегнутых мундирах. На их лицах не было ни злобы, ни жалости — ничего, кроме любопытства. Они с интересом рассматривали черноволосого советского танкиста с медалью на груди. А он, опустив голову, внимательно разглядывал свои грязные яловые сапоги. Кольцо солдат разомкнулось. Сократилин поднял голову и увидел высокого, узловатого, с немигающими глазами офицера. О том, что немец офицер, Сократилин догадался по широким серебряным петлицам, узким погонам и по фуражке с высокой тульей. Офицер что-то сказал. Прыщеватый солдат подскочил к Сократилину, вынул из его кобуры наган и протянул офицеру.

Разглядывая наган, офицер брезгливо морщился, потом помахал им, прицелился в ствол молодой березки и выстрелил.

«Ловко, гад, стреляет», — отметил Богдан.

Расстреляв березку, офицер размахнулся и забросил наган в густые заросли иван-чая. Немцы захохотали. А офицер расстегнул свою кобуру, вынул парабеллум, показал Сократилину:

— Гут?

Сократилин пожал плечами. Офицер залопотал и сунул пистолет в руки Сократилина, Богдан повертел в руках парабеллум и со словами: «так себе» — вернул пистолет офицеру. Немец, видимо, расценил слова Сократилина как одобрение, самодовольно улыбнулся, подергал на груди Богдана медаль «За отвагу», провел пальцем по петлицам.

— Фельдфебель?

Сократилин вздохнул:

— Ага, старшина.

Офицер закурил. Сократилин облизнул губы. Офицер протянул ему пачку сигарет. Богдан одну сигарету сунул в рот, а другую за ухо. Офицер рассмеялся. А солдаты как будто только и ждали этого, чтоб вдоволь похохотать. Остроносого солдата смех изогнул пополам. Офицер нахмурился, что-то громко и резко сказал, ткнул в Сократилина пальцем и, повернувшись, пошел к танкам, высоко вскидывая ноги.

Сократилин опустил голову: «Ну вот и конец тебе, Богдан».

От резкого толчка в спину Сократилин едва устоял на ногах. Он оглянулся.

— Шнель, шнель! — кричал прыщеватый солдат и показывал рукой на танки.

«Еще не конец!» И Сократилин побежал. Его подхватили за руки и втащили в машину. Десант автоматчиков так густо облепил танк, что негде было поставить сапог. Все же они потеснились, и Сократилин сел на краешек снарядного ящика.

Богдан сидел согнувшись и с тоской думал: «А что же дальше?» Страха он не испытывал. Солдаты под визг губных гармошек орали песню. Песня была веселая, хоть в пляс пускайся.

Проехали мимо расстрелянной полуторки. Вот и развилка. Танки свернули на каменистую дорогу и устремились на северо-восток. День уже был на исходе. Солнце, напоровшись на острые макушки елей, разлилось по потемневшему леску оранжевыми лужами. Сократилин посмотрел на часы. Остроносый немец толкнул Сократилина автоматом. Богдан с недоумением посмотрел на него. Солдат показал на часы и поманил пальцем. Сократилин зажал часы в кулаке. Солдат оскалил зубы, выругался и пригрозил автоматом.

— На, твоя взяла, — сказал Богдан и бросил часы солдату.

Тот подивился на них и опустил в свой карман. Однако этого остроносому было мало. Он снял с груди Сократилина медаль и прицепил на свой мундир. Потом медаль перекочевала на мундир прыщавого солдата, от прыщавого — к белобрысому детине с круглыми, как у кота, глазами. Повесив медаль, он надулся и что-то сказал. Наконец медаль попала в руки добродушного ефрейтора, и тот сунул ее в карман.

— Сволочи, мародеры! — вслух выругался Сократилин.

Солнце зашло. Воздух отсырел, пах бензином. Пыль толстым слоем покрыла солдатские мундиры. Она щекотала ноздри, скрипела на зубах. Танковую колонну обогнали мотоциклисты. Мотоциклы с треском и хлопаньем проносились под носом танкистов, сгущая и без того густую пыль.

Сократилин задремал и очнулся, когда колонна остановилась. Танк, на котором везли Сократилина, стоял на площади напротив двухэтажного каменного дома. Остальные дома были деревянными, с заборами и садами. Посреди площади торчала водокачка. Солдаты прыгали с танков, неслись к водокачке, обгоняя друг друга. Ефрейтор тоже побежал к водокачке.

С Богданом остался прыщавый автоматчик, он долго ругался, а потом закатил Сократилину оплеуху. Из верхнего люка вылез танкист — маленький, круглоголовый, с грязным пятном на щеке. Сократилин безошибочно определил, что это водитель. Водитель снял мундир и стал выколачивать из него пыль. Автоматчик стал что-то у него просить. Но танкист его не слушал и остервенело охлестывал мундир о железный поручень. Автоматчик продолжал его уговаривать, а потом, видно, выругался. Танкист подскочил к нему, двинул кулаком, и автоматчик кубарем скатился с машины. Потом танкист схватил за ворот Сократилина, подтащил к корме и пинком под зад сбросил Богдана на землю.

Автоматчик аж побелел. И, как это бывает в таких случаях, выплеснул злобу на того, кто слабее. А слабым оказался один лишь пленный. Он ударил Сократилина носком сапога в пах. Богдан охнул и опустился на колени.

— Штейн зи, русски швайн! — заорал солдат и поднял автомат.

Сократилин съежился, закрыл голову руками.

— Бей, сволочь, бей, — шептал Богдан.

Из-за танка, вынырнул ефрейтор, крикнул на автоматчика, тот опустил автомат и вытянулся. Ефрейтор махнул Сократилину рукой и пошел к двухэтажному дому. За ним, прихрамывая, ковылял Сократилин, а остроносый солдат подталкивал его дулом автомата.

Двухэтажный дом оказался литовской школой. По длинному коридору сновали солдаты без рубах, с полотенцами на шее. В классных комнатах ели, пили, пели, играли и даже плясали. Сократилина долго водили по коридорам и закоулкам школы. Наконец и для него нашли место — темный чулан, куда уборщицы прятали ведра с метлами и тряпками. Ефрейтор ушел. Остроносый остался охранять Сократилина. Стоять с автоматом около чулана ему очень не хотелось. Он долго ругался, а потом жестоко и бессмысленно избил Сократилина.

Сменщик остроносого оказался на редкость изобретательным. Он не стал стоять ни одной минуты. Раздобыл доску с гвоздями, заколотил дверь и ушел спать.

— Ну, вот теперь, кажется, можно и отдохнуть, — сказал сам себе Сократилин.

Богдан стащил с ног сапоги, подложил под голову. Чулан был настолько тесным, что ноги упирались в стену. Он уснул мгновенно. Или спать было неудобно, или кошмарные сновидения, или впечатления первого дня войны, или все это вместе взятое, только отдых еще больше измучил Сократилина.

В щелку филенчатой двери протиснулась серая полоска света.

«Уже рассвело, — решил Сократилин. — Эх, покурить бы!» — Похлопал по карманам, брякнули спички. Нашелся и кисет с табаком. Оставалось раздобыть клочок газеты. Но сколько Сократилин ни обшаривал себя, не только газеты, вообще, кроме трехкопеечной монеты, ничего больше в карманах не было. Он чиркнул спичкой. Она осветила чулан: ведро, швабру, кучу тряпья и картонку с грязным комом ваты. Сократилин горестно вздохнул:

— Ну и школа, клочка бумаги не сыщешь.

Богдан вспомнил о красноармейской книжке. Она всегда хранилась в левом нагрудном кармане гимнастерки. «Удивительно, как это ее немцы не отобрали», — подумал он. В книжке Сократилин нашел квитанцию, которая удостоверяла, что старшина третьей роты сдал в стирку тридцать семь простыней и столько же наволочек. Квитанции хватало на четыре отличные цигарки. Сократилин закурил и стал думать, куда бы запрятать свою книжку. Бросить ее в картонку с ватой?

«А если я до своих доберусь? И меня спросят: а где твоя красноармейская книжка, старшина Сократилин? Что я скажу? В чулане, в мусорном ящике? Нет, это совсем не годится. Но куда ее деть? — размышлял Богдан. — Хорошо бы ее зашить в подкладку. Но где взять иглу с ниткой?»

Сократилин, как образцовый старшина, всегда имел при себе иглу с ниткой и хранил ее в фуражке. Но фуражки теперь на нем не было. Он потерял ее вчера, а где, не помнил.

Книжку Богдан спрятал в сапог, точнее, вместе с портянкой завернул на ногу. Потом снял с ремня пустую кобуру, повертел ее в руках, понюхал и хватил о стену. Вопрос с книжкой и с кобурой, по мнению Сократилина, был решен довольно-таки сносно. Но другой вопрос: как сохранить свою голову да еще пробраться к своим — оказался куда сложнее. Сломать дверь — пара пустяков. Богдан навалился на дверь плечом, и она заскрипела, легонько ударил ее каблуком: коридор и лестница откликнулись гулким эхом. Сократилин замер, прислушался. Все пока было тихо.

Богдан скрутил вторую цигарку, перевернул вверх дном ведро, сел и стал насвистывать песенку «Сухой бы я корочкой питалась…». Эту песенку любила его мать.

Посвистав, Сократилин тяжко вздохнул, раздавил каблуком окурок. Он понимал, что положение у него безвыходное. Но ведь все-таки надо что-то предпринимать!

«А если поджечь эту проклятую школу? Тряпья здесь много». — Сократилин зажмурился и увидел, как пламя охватывает школу, как немцы бегут, выпрыгивают из окон, — «Ну и что? — спросил сам себя Богдан. — Немцы, разумеется, спасутся, а я превращусь в головешку. Глупо, глупо, все глупо. И самое глупое, что так идиотски попал им в лапы!»

Сократилин сжал руками голову. Ничего не оставалось другого, как закурить в третий раз.

Протяжный крик в коридоре испугал Сократилина. Он вскочил, прижался к стене. Захлопали двери, загромыхали сапоги. Кто-то заорал: «Хайль Гитлер!» — «Хайль!» — рявкнули сразу десятки глоток.

Богдан прислушался. Кто-то шел к его чулану. Вот он поравнялся с ним, щёлкнула зажигалка, но сапоги прогромыхали дальше.

«А может быть, они обо мне забыли? Ах, если б только забыли!» — Богдан опустился на ведро и сразу же вскочил. Шли двое и разговаривали. Разумеется, Сократилин не понимал, о чем они говорили. Но был уверен, что они идут за ним. Он даже подтянул ремень, одернул гимнастерку и ладонями пригладил волосы., Но немцы прошли мимо и стали спускаться по лестнице.

«Конечно, забыли! Да и зачем я им нужен? — Сократилин усмехнулся. — Совершенно я им не нужен. Если б им было надо знать, кто я, какой части, вчера бы все узнали. А то даже документы не проверили». — Сократилину стало так легко и весело, что он даже замурлыкал: «Броня крепка, и танки наши быстры».

Где-то в дальнем конце коридора хлопнула дверь. С улицы донеслось глухое урчанье моторов.

«Заводят! Слава богу!» — Богдан совсем успокоился и стал не торопясь вертеть самокрутку. Он не успел ее докурить. Подошли двое. Сократилин зажал в руке окурок, обжег пальцы, но боли не почувствовал. Когда затрещала доска и завизжали гвозди, Богдану показалось, что с него сдирают кожу.

Богдана вытолкали на улицу. И первым, кого увидал Сократилин, был Костя Швыгин. Он стоял в небольшой кучке пленных, без ремня и босой.

— Где тебя взяли? — шепотом спросил Сократилин.

— В городе. А тебя?

Сократилин не ответил. Его внимание привлекли наши танки. В центре площади стояла махина Т-28, неподалеку от нее — похожая на черепаху зеленая танкетка. По площади немецкие танкисты кругами гоняли БТ-7. «Откуда они здесь взялись? — недоумевал Богдан. — Неужели я их вчера не заметил?»

Около тяжелого танка немцы организовали танцы. На одной из башен сидел верхом немец с аккордеоном. Солдаты лихо отплясывали с разодетыми молодыми литовками. Здесь же суетился бритоголовый толстяк с какой-то черной штукенцией. Он то и дело прикладывал эту штукенцию к носу. Сократилин толкнул локтем Швыгина.

— Что это он делает?

— Кино снимает.

Толстяк спрыгнул с танка и побежал навстречу «бэтэшке». Нацелил на нее камеру и чуть не попал под гусеницу. Толстяк закричал, замахал руками. Танцы прекратились. К толстяку подошел офицер. Они направились к пленным. Сократилин узнал офицера. Тот подмигнул Сократилину, как знакомому, и вдруг нахмурился. Офицер что-то спросил. Сократилин вместо ответа пожал плечами.

— Ордэн? — крикнул офицер и показал пальцем на грудь Сократилина.

Богдан с помощью рук дал понять офицеру, что медаль у него отобрали солдаты. Офицер остановил бежавшего танкиста и что-то ему сказал. Тот крикнул: «Яволь», козырнул и побежал дальше. Явился ефрейтор и сам повесил медаль на грудь Сократилина.

Офицер вдохновенно обратился к пленным по-немецки. Никто его не понял, Пленных окружила толпа зевак. Тщедушный шпак в соломенной шляпе робко протиснулся к офицеру, снял шляпу, поклонился и бойко закалякал по-немецки. Офицер козырнул, подал ему руку. Шпак осторожно, словно боясь обжечься пожал ее. Потом он повернулся к пленным и на чистом русском языке спросил:

— Кто из вас может водить маленький танк? Вот тот, — шпак показал на танкетку.

Швыгин посмотрел на Сократилина, толкнул его плечом.

— Господин офицер ждут, — сказал переводчик.

Швыгин вышел, сказал:

— Я. — А потом показал пальцем на Сократилина: — Он тоже может.

Офицер глянул на босого Костю, брезгливо фыркнул и что-то сказал солдатам. Два немца подскочили к стоявшему рядом пленному сержанту, повалили его на землю, стащили сапоги и бросили их Швыгину.

Швыгин обулся, и его повели к танкетке. Костя сел за рычаги, проехал сто метров. Офицер сказал: «Гут» — и поднял руку. На площадь выполз Т-4, вплотную подошел к танкетке и остановился.

— Что же это они затеяли? — спросил Сократилина сосед.

Танкетка тронулась, за ней пополз немецкий танк. Танкетка набирала скорость. Т-4 пытался ее догнать. Толстяк оператор замахал камерой, затопал ногами, подбежал к офицеру. После этого офицер с переводчиком подошли к танкетке. Переводчик что-то объяснял Швыгину, а офицер грозил ему кулаком.

Начали снова. Т-4, набрав скорость, ударил сзади танкетку. Танкетку бросило вперед. Т-4 опять ее догнал и опять ударил. Но танкетка продолжала стоять на гусеницах и продолжала двигаться. Т-4 напал на танкетку сбоку, опрокинул ее вверх гусеницами, навалился сорокатонной тяжестью, и она хрупнула, как орех. Дико, по-звериному закричал Швыгин. Немецкий танк развернулся и еще раз проехал по раздавленной танкетке. Швыгин кричал. Снимая на ходу автомат, бежал солдат. Короткая очередь — и крик оборвался.

Зеваки разбежались. Пленные скучились, тревожно переглядывались. Офицер с оператором и переводчиком направились к ним. Пленные прижались друг к другу.

— Сколько человек в экипаже этой машины? — спросил переводчик, указывая на трехбашенный танк.

Пленные молчали. Переводчик повторил вопрос. Офицер подмигнул Сократилину.

— Фельдфеба.

— Шесть, — сказал Богдан Аврамович.

Офицер показал пальцем на Сократилина, а потом отсчитал еще пять человек. Два солдата с автоматами оттеснили их от остальных пленных. Впрочем, там осталось всего двое: один без сапог, а другой — с повязкой на голове. Офицер долго и, как показалось Сократилину, вежливо о чем-то упрашивал переводчика. Вероятно, офицер понимал, что с танкеткой они хватили через край, и теперь пытался как-то сгладить это неприятное впечатление. Шпак угодливо согнулся и перевел:

— Сейчас вы сядете в этот танк. Его подожгут. Вы из танка выскочите и поднимете вверх руки. Понятно? Господин офицер просит, чтоб вы не боялись. Ничего плохого с вами не случится. Он вам лично гарантирует жизнь. — Переводчик повернулся к офицеру. Тот сказал еще что-то и ободряюще кивнул головой.

— Это надо Германии, фюреру, его народу. Если вы все, как просит господин офицер, исполните, то вас хорошо накормят, — пояснил переводчик.

Сначала снимали немецкий танк. Снимали его и на ходу и во время стрельбы. Танк стрелял поверх домов. Потом пленных посадили в трехбашенный танк. Машину облили бензином и подожгли. Экипаж выскочил, поднял руки. Оператор снял их на фоне горящего танка.

Потом снимали Сократилина одного, и в окружении немецких солдат, и вдвоем с офицером. Оператор изобразил эту сцену так, будто немецкий офицер и заслуженный русский фельдфебель миролюбиво беседуют. Оператор вытащил из кармана блокнот и стал записывать данные о Сократилине. Богдан бойко отвечал, что он старшина Иванов, не задумываясь, назвал первый пришедший в голову номер части. Оператор был очень доволен, добродушно похлопал Сократилина по спине и дал сигаретку.

Офицер не забыл накормить пленных. Принесли два котелка с макаронами.

На площадь выскочили две легковые машины с эскортом мотоциклов. Оператор, подхватив камеру, бросился их снимать.

В передней, машине поднялся высоченный в голубом мундире. Солдаты замерли по стойке «смирно». Офицер подбежал, щелкнул каблуками и, вытягивая подбородок, стал докладывать громко и отрывисто. «Наверное, генерал или сам маршал», — подумал Богдан. Сократилина поразило не столько лицо генерала — яйцевидное, с приплюснутым носом, сколько ноги. Таких длинных ног ему еще не доводилось встречать. Они начинались у генерала сразу же от ребер.

Генерал с минуту позировал. Потом, повернувшись спиной к оператору, принялся грубо, на всю площадь отчитывать офицера. Лицо у него налилось кровью, отчего еще больше обрюзгло. Ругая офицера, генерал все время показывал на восток, туда, где громыхало и ухало. Почему-то раньше Сократилин не обращал на это внимания.

— Наверное, наши подошли, — шепнул он сержанту без сапог, и тот крепко сжал ему локоть.

В действительности было не так. 22 июня в три часа утра 56-й механизированный корпус генерала Манштейна перешел границу и прорвал оборону наших войск на стыке 8-й и 11-й армий. В задачу Манштейна входило пройти Литву от границы до города Двинска в три дня. На пути его лежала лесистая, с густой сетью рек местность. Успех операции в первую очередь зависел от форсирования водных преград. Манштейн стремился захватить мосты на реках Дубисса, Шушва, Западная Двина. В первый день корпус, продвинувшись на восемьдесят километров, с ходу форсировал Дубиссу и занял город Арегалу. На второй день передовые части 8-й танковой дивизии продолжали наступление и были остановлены в районе города Кедайняй. Туда и показывал рукой длинноногий генерал. Нет, это были не подошедшие свежие части, как думал Сократилин. Корпус Манштейна остановили два артиллерийских полка, расквартированных в Кедайняе.

Генерал продолжал жестоко разносить офицера, который, видимо, и не был уж так-то виноват. Он двигался по заданному маршруту, достиг указанного пункта. На другой день он почему-то не получил дальнейшего приказа. Он ждал этого приказа, как и должен ждать исполнительный немец. Напомнить о себе он или постеснялся, или просто забыл, увлекшись киносъемками.

Генерал наконец выдохся. Он снял фуражку, вытер платком бугристую лысину и что-то буркнул.

— Яволь, — крикнул офицер и вытянул руку, — хайль Гитлер!

— Хайль. — Генерал небрежно махнул платком, потом тщательно вытер шею и руки. Взгляд его водянисто-синих, с тяжелыми мешками глаз на минуту задержался на пленных. От этого равнодушного, холодного взгляда пленным стало жутко. Генерал выдавил подобие улыбки и повернулся к сидевшим за его спиной офицерам. Те рассмеялись. Генерал еще раз поглядел на пленных и махнул платком. Автоматчики ринулись на пленных и, больно толкая в спину дулами автоматов, загнали в школу и заперли в класс. Но недолго они просидели в этом классе. В село прибыл походный лазарет и занял школу. Пленных перегнали со второго этажа в подвал, затолкали в кочегарку и на висячий замок закрыли окованную железом дверь.

— Ну вот, наконец-то подыскали то, что надо! — сказал босоногий сержант.

— Как тюрьма, — пробасил красноармеец с перевязанной головой. — И окно точь-в-точь тюремное.

Впрочем, это и окном даже нельзя было назвать. Просто квадратная дыра под потолком. Вероятно, ее прорубили для вентиляции. И все же Сократилин рассмотрел в углу кучу антрацита, совковую лопату и метлу с ломом. Он взял лом, покидал с руки на руку.

— А ведь эта штучка может пригодиться?

Сержант помахал ломом, сказал «да» и передал соседу. Тот тоже помахал ломом. Смуглый горбоносый красноармеец схватил лом, размахнулся, и, если бы Сократилин не перехватил его руку, он бы запустил ломом в дверь.

— Ты что — дурак или сроду так?

Красноармеец озлобился:

— А ты кто такой, чтоб мне указывать?! Плевал я на твои ордена и регалии! — Он грязно выругался, сорвал с котла манометр и вдребезги разбил о цементный пол.

— И откуда такие психи берутся? — спросил Сократилин сержанта.

— Да это же Ричард Левцов, — сказал сержант таким тоном, что Богдану без дальнейших слов стало ясно, что это за птица Ричард Левцов.

Сержант посмотрел на свои грязные ноги, потом на Сократилина и грустно улыбнулся:

— Эх, закурить бы, старшина, и тогда б цены нам не было.

Богдан наскреб махорки ровно на две закрутки. Одну порешили выкурить сразу, а другую — потом. Восемь человек. Одна цигарка на восьмерых! К счастью, среди них оказался баптист, которому вера запрещала смолить табак. Худенький, веснушчатый, как галчиное яйцо, боец тоже отказался, заявив, что он некурящий.

— Так ты ж курил, Могилкин, — сказал сержант.

— Да так, баловался.

— Ну, тогда ладно. Это хорошо, что некурящий, — с удовольствием отметил босоногий сержант и стал осторожно пеленать махру в бельевую квитанцию. — Тебя как звать-то? — спросил он Сократилина. — Меня — Никитин. Иван Никитин. А это мое отделение почти что в полном составе, а пятерых где-то потеряли. Наш батальон стоял километрах в двадцати от границы. Потом, как все это началось, мы чего-то ждали. Потом глядим, их танки появились. Я скомандовал своему отделению: «За мной!» — Никитин облизнул самокрутку и неожиданно широко улыбнулся. Его широкое лицо с отвисшей губой от этой улыбки стало уморительно комичным. И Сократилин решил, что Никитин, вероятно, очень хороший человек.

— Ну, а дальше? — спросил Богдан.

Никитин прикурил, глубоко затянулся, закашлялся и кашлял так долго, что выступили слезы.

— А потом? — Никитин передал цигарку Сократилину. — Отходили все лесом, пока в полночь не напоролись на хутор. Отселева версты две. Я уговаривал дальше двигать прямо до своих… Теперь ты это понял, Гармонщиков? Ты же больше всех настаивал переночевать в этом сарае.

— Кто ж знал. А потом у меня очень голова ныла, — отозвался красноармеец с перевязанной головой.

— Утром, — продолжал Никитин, — нагрянули мотоциклисты, окружили сарай и взяли тепленьких. Как это я маху дал, уму непостижимо!

— Хозяин хутора продал, — сквозь зубы процедил Левцов. — И наши командиры тоже хороши. Что они, не знали, что немец чертову уйму войск нагнал? Я все понимаю. Кто меня проведет, тот дня не проживет! А в этой штуке мозга шевелится, не то, что в других военных. — Он стащил с головы пилотку и выразительно постучал кулаком по остриженному черепу.

Сократилин пристально посмотрел на Левцова, в его злые зеленые глаза, и понял, что он далеко не дурак, как это ему поначалу показалось.

— Вот что, Левцов, — Никитин грозно сдвинул брови, — говори, да думай, что говоришь. Стыдись, Левцов. Мы попали в такое положение, а ты… В общем, прошу тебя прекратить такие разговоры.

Левцов вскочил, рванул ворот гимнастерки.

— А что ты мне можешь сделать? Я пленный! А ты кто? Тоже пленный. Такой же, как я. И власть твоя кончилась, Никитин. — Он выразительно погрозил пальцем. — Кончилась, товарищ сержант! Еще неизвестно, кто теперь из нас главней. Козыри переменились.

Никитин усмехнулся:

— Это какие же такие козыри?

Левцов прищурился:

— А где твоя красная книжица? Выбросил?

Пленные, равнодушно наблюдавшие за перебранкой, насторожились.

— Ах вот ты о чем! Ну, ну. — Никитин снял пилотку и вытащил из-под подкладки партийный билет, высоко его поднял, показал всем и опять засунул в пилотку. — Ну, а дальше что, Левцов?

Левцов оглянулся и, видя по лицам, что его никто не одобряет, стушевался:

— А я ничего, просто так. Спросил, да и все.

— А козыри?

— Да, да, какие такие козыри переменились? — спросил Гармонщиков.

Левцов попытался отшутиться. Но его не поддержали.

— Ты хочешь меня продать, Левцов? — тихо спросил Никитин.

— Что, я? Тебя продавать?! — закричал Левцов.

— Не ори! — Гармонщиков сгреб Левцова за грудки, прижал к стене. — Ты что имел в виду? Не вертись! Прямо говори!

У Левцова от натуги посинело лицо.

— Да вы что — обалдели? Нельзя же человека казнить за каждое необдуманное слово.

Гармонщиков потянул Левцова на себя, потом ударил его об стену, да так, что у того лязгнули зубы.

— Я тебя задушу, запихаю в котел, в топку и сожгу. Как последнюю падаль. Понятно?

В котельной вдруг стало совсем темно. Как будто дыру заткнули пробкой.

— Эй, русски зольдат, будем здороветь!

— А мы и так здоровы, — откликнулся Могилкин.

— Жрать надо?

Могилкин встал напротив окошка.

— Давай.

— Жри! — крикнул немец, и Могилкин, страшно ругаясь, отскочил от окна, вытирая рукавом лицо.

Немец хохотал и поливал котельную, как из шланга. Потом мочился другой, и тоже смеялся, и обзывал пленных свиньями.

Третьему, видимо, было нечем, и тогда он швырнул в котельную камень.

После их ухода все долго молчали.

Первым заговорил красноармеец с хитрым и пронырливым лицом. Сократилин еще раньше заметил, что он все время делал вид, словно к компании пленных не имеет никакого отношения. Там, на площади, старался стоять в сторонке и даже здесь сидел один в углу на куче антрацита…

— Они пошутили. А вообще-то немцы культурный народ.

— Для себя они, может, и культурные. А нас за людей не считают, — сказал Никитин.

«Абсолютно верно, — подумал Сократилин. — И эти киносъемки были подстроены так, чтобы унизить нас».

Левцов словно бы подслушал мысли Сократилина.

— А старшина перед ними выпендривался, когда снимали, даже медаль повесил.

Богдан едва сдержал себя, чтоб не броситься на Левцова с кулаками.

— Хотел бы я посмотреть, что б ты делал на моем месте? — Он грустно посмотрел на Левцова и с укоризной спросил: — Послушай, друг, и что ты ко мне привязался?

Левцов подмигнул Гармонщикову и засмеялся:

— Видал, какой друг нашелся! Рубля вместе не пропили, а уже друг.

Однако Гармонщиков опять не поддержал Левцова:

— Ты, старшина, на него не очень обижайся. Наш Ричард Львиное Сердце очень не любит начальство, особенно старшин. Ротного старшину Горшенина он боялся хуже, чем мышь кошку. Вот он решил рассчитаться зараз со всеми старшинами. А почему бы не рассчитаться? Обстановочка для этого очень подходящая.

Все рассмеялись, но уж очень лениво, нехотя. Ричард Левцов поскреб затылок.

— Да, Горшенин, ох уж этот Горшенин! Как он меня драил! А я все терпел. Верил: так надо. А чем это кончилось? Сижу в яме. Сегодня на меня помочились, а завтра в лучшем случае дерьмом накормят, а то и совсем на луну спровадят. — Левцов заходил по котельной кругами, потом остановился, бессильно опустил руки и, неизвестно к кому обращаясь, спросил: — А что делать?

— Бежать. — Сократилин посмотрел на Никитина. — Если свои до вечера не освободят — бежать сегодня же ночью.

— Кто «за»? — и Никитин поднял руку.

Все были «за», кроме того красноармейца, который держался особняком. Он внимательно разглядывал кусок антрацита.

— А ты, Добрянский? — спросил его Никитин.

Добрянский бросил уголь, посмотрел на руки и вытер их полой гимнастерки.

— Остаешься?

Добрянский исподлобья взглянул на Никитина и громко высморкался. Левцов подскочил к нему и поднес кулак к его подбородку.

— Понюхай, гад, чем пахнет!

— Остановись, Левцов!

Левцов с недоумением посмотрел на Никитина.

— Плевать. Пусть остается.

Но Левцову уже трудно было остановиться, да и к тому же злость в нем хлестала через край.

— А ну, снимай сапоги, гад! — прошипел он.

Добрянский торопливо стащил сапоги. Левцов взял их, размахнулся, но не ударил, а смачно плюнул в лицо Добрянскому. Никитин примерил сапоги. Без портянок они были в самый раз.

Операцию разрабатывали долго, планов побега предлагали много, но все они решительно не годились. Проще всего было взломать ломом дверь. А если поставят часового? А если даже не поставят, все равно без шума не обойтись. Ломать стену было еще труднее, да и совершенно бессмысленно. Кто-то предложил пробить дыру в потолке, но его подняли на смех. Пленные приуныли. Котельная оказалась ловушкой, из которой они не видели способа выбраться.

Тяжелее всех переносил обиду Могилкин. И он поклялся, что, как только выберется на свободу, жестоко отомстит немцам.

— А это что? — показал он на дыру под потолком. — Вы меня пропихнете в окошко, а потом подадите лом, и я потихоньку сломаю замок.

— А если будет часовой? — спросил Гармонщиков.

— Ломом по кумполу! — не задумываясь, заявил Могилкин, и заявил так уверенно, словно это дело, для него давным-давно привычное.

Сократилин посмотрел на тщедушного, узкоплечего Могилкина и не смог удержаться от смеха. Впрочем, смеялись все, и даже Добрянский.

Могилкин оскорбился:

— Вы думаете, у меня силы не хватит?!

Гармонщиков облапил Могилкина, помял его, пальцем вытер выступившие на глазах злые слезы:

— Хватит, конечно, хватит. Только вот как ты пропихнешься в эту дыру? Мой кулак в нее не пролезет.

Могилкин стал горячо уверять, что наверняка. прилезет, так как он гибкий, верткий, узкоплечий и голова огурцом.

Могилкин, правда, больше походил на веретено, да и голова у него скорее напоминала грушу, нежели огурец, и все же решили попытать счастья.

Под окошком встал рослый Гармонщиков. Могилкин вскарабкался ему на плечи, просунул в дыру руки, ухватился за наружный край окна и скомандовал:

— Задирайте мне ноги и потихоньку толкайте.

Ноги задрали, Могилкин попытался просунуть в дыру голову и сразу же отказался от этой затеи.

— Руки мешают, — пожаловался он. — Если б не руки — наверняка пролез.

— Не отрубать же их, — заметил Никитин.

— Зачем отрубать? Я их прижму по стойке «смирно». А вы поднимите меня на руках, как покойника, и пихайте головой. — Могилкин показал, как надо его поднять и как пихать.

— Так поднять тебя и моего роста не хватит. И под ноги подставить нечего, — сказал Гармонщиков.

— А уголь. Кучу угля перетащить под окно, — предложил Богдан.

Хотели сразу взяться за дело. Но за дверью гулко прогромыхали сапоги. Лязгнул замок, на пороге встал солдат с автоматом. Пленные одернули рубахи, поправили на голове пилотки. В котельную вошел санитар в халате и в белом колпаке. Торопливо отсчитал пять человек и увел.

В котельной остались Богдан, Могилкин и Добрянский.

— Куда их? — спросил Могилкин. — Неужели на расстрел?

— Вряд ли. А впрочем, кто знает… — Сократилин, конечно, не мог знать, куда их увели, но почему-то был уверен, что их увели на какую-нибудь работу. «Через час-два явятся», — подумал он.

Тяжко и горестно вздохнул Могилкин.

— Ужасть как жрать хочется.

— А вот мы сейчас с тобой покурим, оно и расхочется, — сказал Сократилин.

— Корочку бы сейчас хоть самую завалящую. Со вчерашнего утра не жрамши. Да и утром-то какая была еда… — пожаловался Могилкин и тронул Сократилина за руку. — Вкусные у них макароны?

Богдан усмехнулся:

— Не распробовал.

— Кажись, с мясом, — сказал Добрянский.

— А ты успел рассмотреть? — вскричал, Могилкин. — У, сволочь! Взять бы лом да между глаз!

— За что?

— За то, что ты изменник и предатель!

— Я никого не предавал, никому не изменял, даже собственной жене, — спокойно возразил Добрянский.

— Почему же к своим бежать не хочешь?

— А мне все равно, что свои, что чужие. Я баптист и воевать не собираюсь.

Сократилин с удивлением посмотрел на Добрянского, на его пронырливое лицо с тонкими сухими губами. Перехватив вопросительный взгляд Сократилина, Добрянский пояснил:

— Вера моя не позволяет убивать людей.

Могилкин подбежал к нему, сел на корточки и, заглядывая в лицо, ехидно спросил:

— Зачем тогда в армию пошел?

— Армия одно, а война совсем другое, — невозмутимо отвечал Добрянский.

Могилкин встал, подбоченился, выставил ногу и покачал носком сапога.

— Вот что я тебе скажу, Добрянский, баптист ты или… — Могилкин выдавил довольно-таки резкое словечко. — А Родину защищать обязан!

Добрянский прищурился:

— Родину, говоришь? А ты знаешь, что такое родина?

— Знаю!

— Что же это за штука? — ядовито спросил Добрянский.

— Родина это — во! — Могилкин широко развел руки, описал большой круг и покосился на Добрянского. Тот ухмылялся. — Ты надо мной не смейся, баптист. Я не знаю, как это по-ученому выразиться, потому что четыре класса и пятый коридор в школе прошел. Я тебе по-своему, по-простецкому скажу. Родина — это моя деревня Петушиха. Мой дом в три окна под соломенной крышей, овин, около овина береза, из которой я гнал соковку. Родина — это…

Вдохновенную речь Могилкина оборвал треск немецкого автомата у самого входа в котельную.

Долго и тяжело громыхали по каменным ступеням сапоги, и долго скрипел в заржавленном замке ключ. Вернулись четверо. Пятого только что расстреляли прямо у котельной. За кусок колбасы.

— Мы таскали раненых, — рассказывал сержант Никитин, — на втором этаже школы в коридоре стоял стол. На этом столе резали колбасу. Мы туда и обратно, и все мимо этого стола. Я с Гущиным на пару таскал. Я его предупреждал. Не сдержал себя парень. На глазах у немца схватил колбасу — и в карман. Немец с минуту смотрел на него как обалделый. Потом поднял шум. Прибежал белобрысый офицерик, посмеялся, что-то сказал нашему охраннику. И даже колбасу не отобрали. Я думал, что на этом все и кончилось. Я даже зауважал этого офицера. Мы перетаскали раненых, и нас повели в котельную. У входа в котельную немец нас остановил, построил, потом вывел Гущина и приказал ему есть колбасу. Приказывает, а сам улыбается. Я даже не заметил, когда немец автомат поднял.

— А он и не поднимал. Как держал у живота, так и стрелял, — сказал Левцов. — В общем, с колбасой во рту отбыл рядовой Гущин, как говорят, в лучший мир.

Это убийство потрясло Богдана. Да и не только его. Лицо у Могилкина посерело, нос еще больше заострился. Гармонщиков смотрел в одну точку. Добрянского трясло от страха.

— Дурак этот Гущин. — Левцов мрачно усмехнулся. — На вшивой колбасе засыпался, а я вот, — он вытащил из голенища сапога пистолет, подкинул его, поймал, — «вальтер». Удобная штучка, аккуратная. Офицерский. Волокли мы с Гармонщиковым офицера. Здоровый офицер, жиру в нем пудов пять. Вся морда в бинтах, один нос торчит, а на боку кобура.

— Когда же ты успел? — изумился Гармонщиков.

Левцов, ухмыляясь, ласково погладил пистолет.

— Руки у меня такие. Мамаша очень восхищалась ими. Помню, посмотрит, бывало, на мои руки и скажет: «Отрубить их мало».

— А ты понимаешь, чем ты рисковал? — спросил Никитин. — Ты рисковал нашими головами.

— В первую очередь я рисковал собственной головой, товарищ сержант, — сухо ответил Левцов. — А во-вторых, я неудобно чувствую себя без оружия. Мне все время кажется, как будто мне чего-то не хватает. И настроение у меня от этого скверное.

Сократилин отлично понимал, что, если бы Левцов засыпался, их бы всех расстреляли. Но все же он не мог не восхититься дерзостью Левцова. И упрекать теперь его было не только бессмысленно, но и грешно. Ведь он достал оружие! Все облегченно, вздохнули и почувствовали себя уверенней, и гибель Гущина отошла на задний план. На передний опять выступил побег. Если раньше кое-кто и сомневался в разумности побега, теперь не было таких. Даже баптист Добрянский заявил, что он тоже здесь не останется. Бежать решили, как только стемнеет. Все теперь зависело от того, будет ли выставлен часовой и сможет ли пролезть в дыру Могилкин. Желание вырваться на волю было настолько сильным, что в крайнем случае решили взломать дверь. Много возлагали надежд и на подход наших войск.

Никитин сообщил Сократилину, что, когда они таскали раненых, орудийный гул не затихал ни на минуту, что школу битком завалили ранеными.

— Видимо, крепенько всыпали им под Кедайняем.

— Откуда ты знаешь, что под Кедайняем? — спросил Богдан.

— Раненые все лопотали: «Кедайняй, Кедайняй…» А сколько войск уже прошло через село. Без конца, колонна за колонной: машины, танки, пушки…

— А здесь, в этой душегубке, ни черта не слышно, — пожаловался Сократилин.

— Окно слишком маленькое, да и под потолком — пояснил сержант Никитин.

Вечерело. В окошко виднелся розовый клочок неба. Даже потолок и противоположная стена порозовели. Пленных мучил голод, Сократилина — жажда. Левцов метался по котельной, обнюхивал углы, даже заглянул в топку. За ним как тень ходил Могилкин.

— А все-таки они думают нас кормить в конце концов? — возмутился Гармонщиков. — Пусть мы в их глазах животные, свиньи, но ведь свиньи тоже жрать хочут?

Клок неба под потолком погас, и в котельной стало совсем темно. Могилкин лег на цементный пол, свернулся калачиком.

Ужин принесли тогда, когда уже никто не надеялся. Принесли в ведре объедки и оскребки: хлеба, каши, макарон и даже колбасы с сыром. Все это было полито водой и смешано. Делил еду Левцов. Он раскладывал ее руками в подставленные пилотки. Сократилин отказался. Его мучила жажда.

Ужинали при свете карманного фонарика. Светил немецкий солдат, надоедливый болтливый парень. Он знал с десяток русских слов, и теперь ему представилась возможность продемонстрировать свои таланты.

— Кушай, Иван, много… работай много… Кранке Германия отправляйся. Кедайняй капут. Вор — плохой зольдат. Вор много стреляй пах-пах… — Немец поднял автомат и показал, что они с ворами делают.

Долго болтал немец, коверкая русские слова. Из всей этой тарабарщины Сократилин выбрал главное. Во-первых, пленных кормят объедками потому, что завтра опять они будут таскать раненых. Вероятно, их будут отправлять в Германию. Сообщению немца, что под Кедайняем наши войска разбиты, Сократилину верить не хотелось. А когда солдат стал уверять, что немцы уважают русских и всегда будут уважать, если русские будут вести себя так, как хотят они, немцы, у Богдана сжались кулаки, но он сдержал себя и попросил солдата принести воды.

Тот долго не понимал, чего от него хочет пленный, а когда наконец уразумел, похлопал Сократилина по плечу, назвал «хорошим зольдатом» и, уходя, пожелал ему спокойной ночи!

Сократилин вытащил из кармана кисет, потряс над ладонью, набрал с десяток табачных крупинок, положил на язык, пожевал и сплюнул.

— Я мальчонкой все капустный лист курил, — сказал Никитин. — Эх, брат, дал маху! Надо бы у немца попросить сигаретку. А может, он еще придет? Ведь обещал же воды принести.

Сократилин не ответил. Пить хотелось зверски. Он и табак-то жевал, чтоб заглушить жажду. Теперь же от табака горело во рту. Богдан стал вспоминать, когда он в последний раз пил.

— В ресторане пиво. Пи-во! — прошептал Сократилин.

Он попытался думать о чем-нибудь другом. Стал гадать, поставят или не поставят немцы часового. Нащупал в кармане три копейки, сложил руки пригоршней и потряс: «Если орел — не поставят». Монета пала вверх орлом. Богдан решил гаданье повторить до трех раз. «А что, если падет решка? Лучше погадаю на немца с водой…» Погадал, и монета пала решкой.

«Хоть бы один-единственный глоток, только б рот смочить, — думал Богдан. — Где же этот проклятый немец?» — Ни о чем теперь, кроме воды, не думалось.

Прошел час, а может, полтора, а может, и два… Немец не появлялся. Все спали. Гармонщиков храпел, как заузданный конь. Никитин, привалившись к стене, тоже похрапывал. Около него, свернувшись клубком, спал Могилкин. Под потолком маячило грязно-серое пятно.

«Темней-то, наверное, и не будет, — решил Сократилин: — Сейчас самые короткие ночи. Плохо, что они короткие. Очень плохо. Подожду еще с полчасика, и надо будить». Сократилин привалился к Никитину, закрыл глаза, попытался забыться и не смог. Он пошевелил языком. Язык, как рашпиль, потер нёбо.

— Сухо, так сухо, как в африканской пустыне, — прошептал он.

Потом Богдан сидел, стиснув зубы, и ни о чем не думал. Казалось, что он уснул. Но он не спал. На него навалилось странное небытие…

Сократилин вдруг встрепенулся, пригладил волосы, застегнул воротник, рука его скользнула по пуговицам и задела медаль.

— Вот уж ни к чему ты здесь, — сказал Богдан Аврамович, снял медаль и сунул в нагрудный карман, потом легонько толкнул локтем Никитина. — Иван!

Никитин поднял голову:

— Пора?

…И сразу все зашевелились, как по команде, словно они и не спали, а только делали вид, что спят.

Сначала надо было перетаскать под окно уголь. Работали быстро, бесшумно. Когда кто-то уронил на пол кусок антрацита, замерли и долго прислушивались. Но такая предосторожность была излишней. Окно котельной выходило в переулок между двух глухих стен школы и каменного сарая.

Могилкин сложил руки, вытянулся, как покойник. Его подняли, нацелили головой на дыру и стали потихоньку пихать.

— Ну как? — шепотом спросил Гармонщиков.

— Ничего, подается. Уши малость мешают.

— А что делать?

— Вытерплю. Да толкайте же! — И все поняли, что Могилкину больно, ужасно больно. Поднажали — Могилкин охнул. Теперь уже надо было пихать Могилкина, и пихать как можно быстрее. Он вывалился из дыры, как полено…

— Не сломал бы себе шею, — с тревогой заметил Никитин.

Но Могилкин не сломал себе шею. Он вообще ничего не сломал. Через минуту они услышали его голос:

— Порядок. Тихо. Туман. Давайте лом!

…Над селом висел густейший предрассветный туман. Дома, деревья с трудом проглядывались. Из котельной они попали в школьный сад. Сократилин упал на землю и стал облизывать мокрые листья. Из сада выбрались на картофельное поле, согнувшись бежали по нему. Поле кончилось, и они уткнулись в ограду, забранную плотным тыном. Пошли вдоль забора, миновали бревенчатую стену хлева и очутились на улице, где стояла колонна грузовых машин. Около машин, завернувшись в брезент, спали солдаты. Немцы были так от них близко, что Сократилин разглядел часового. Он, свесив на грудь голову, сидел на подножке кабины.

Повернули назад, и опять бежали вдоль тынного забора, по картофелю, и опять уткнулись в забор, но уже из частокола. И тут рядом, сбоку, закричал петух. Это было так неожиданно, что Сократилин присел и услышал стук собственного сердца. Богдан зажал его рукой. А потом петухи заголосили со всех сторон.

Под утро туман еще больше сгустился. В какую бы сторону они ни поворачивали, везде были заборы. Перелезли через плетень, растоптали огуречные гряды, уперлись в стену дома и услышали немецкий говор. Бросились назад.

…Сократилин полз наугад по капустным грядам, попал в горох. Пожевав гороха, пополз дальше. Его кто-то нагонял. Он оглянулся и не узнал кто. Богдан извивался как уж, использовал каждую канавку с ямкой, удивлялся, какой он все-таки гибкий, проворный, и радовался, что земной шар не такой гладкий и ровный, как школьный глобус. Раздвинув тын, Сократилин скатился в овражек. Овражек был мелкий, и на дне его тек ручеек. Сократилин припал к нему и стал торопливо глотать тепловатую, пахнущую гнилью воду. Руки у него по локти увязли в грязи. Но Сократилин ничего не чувствовал, а только пил, пил и пил… Когда же он оторвался от ручья, то увидел рядом Левцова с Могилкиным. Около них стояла огромная собака. Может быть, она и не была такой большой, но Богдану она показалась огромной.

— Пшла прочь! — зашипел на собаку Могилкин.

Левцов сгреб горсть грязи, швырнул в собаку и, видимо, попал ей в морду. Собака фыркнула, лениво потрюхала по овражку и утонула в тумане. Втроем они выбрались из оврага. Куда? Этого они не знали. Бежали, согнувшись в три погибели, а ушах звенело, глаза горели. Опять ползали по огородам. Сократилину казалось, что он ползает целую вечность и будет всю жизнь ползать и никогда не выберется из плена этих проклятых заборов. Наконец он выполз на дорогу, пересек ее и оказался на полянке с мелкой травкой. Он приподнялся, огляделся и затрясся, обливаясь холодным потом. Он увидел танк. Но какой? Наш трехбашенный, тот самый, который немцы облили бензином и сожгли. Значит, они, исколесив огороды, опять попали на площадь к школе. Богдан оглянулся. Сзади лежали Левцов с Могилкиным.

— Что будем делать, старшина? — шепотом спросил Левцов и вытащил из кармана пистолет.

Что делать? Да разве знал старшина Сократилин, что делать? Правда, он мог теперь ориентироваться. Надо подаваться влево и только влево, на восток, там спасение. Сквозь туман он увидел малиновую полоску рассвета. Но как теперь туда пробраться? Сколько потеряно времени, сколько напрасного труда! А итог: они лежат на лобном месте. Не дай бог, подует ветерок! А он обязательно подует, этот предательский утренний ветерок, и сдернет с них спасительное туманное покрывало.

Сократилин разглядел силуэт другого танка и пополз к нему. Пока он не был уверен, что именно там его спасение. Но какое-то шестое чувство подсказывало: «Давай, Богдан, давай. Это и есть то самое, что тебе надо».

И оно не обмануло Богдана. Это был БТ-7, который немцы ради забавы гоняли по площади. Передний люк был открыт, исправен ли он, есть ли в баках горючее? Над этими допросами раздумывать не было времени. В школе хлопнула дверь. И она словно бы подстегнула Сократилина…

Богдан крепко сжимал рычаги фрикционов. Сзади, за спиной, прерывисто дышали Левцов с Могилкиным. Как они попали в машину, Сократилин не видел и не слышал. Но очень обрадовался, что они здесь, с ним. Сократилин отлично знал «бэтэшку» и любил эту юркую быстроходную машину. Руки у него дрожали, но не от страха, нет. Чего теперь ему бояться? Он почему-то был уверен, что машина его не подведет: она заведется, и заведется сразу, как только он нажмет кнопку стартера. Руки у него дрожали от нетерпения.

Богдан закрыл глаза и выжал педаль главного фрикциона.

Визг стартера, оглушительная стрельба выхлопных труб, лязг гусениц — все смешалось. Танк рванулся, перескочил кювет, как соломинку, сломал молодой тополек, и его затрясло на булыжной дороге.

«Осторожно, Богдан», — приказал себе Сократилин, и в ту же секунду ударил в грузовик. Он занимал полдороги. Кузов грузовика отделился от кабины и опрокинулся. Теперь промедление было действительно смерти подобно.

Сократилин выжимал из машины все, что только можно было выжать. Давно осталось позади село, немцы, стрелявшие по танку из автоматов.

Левцов во всю глотку ревел: «Броня крепка!…», Могилкин кричал что-то непонятное. Они мчались на восток! И солнце уже всходило, огромное, раскаленное, плоское. И туман, смешиваясь, с дорожной пылью, клубился.

С шоссе свернули на грунтовую дорогу. Машину теперь не трясло, и она бежала, покачиваясь, мягко шлепая траками. Левцов с Могилкиным уселись на башне, свесив в люк ноги. Им было немножко холодно. Солнце с каждой минутой желтело, поднималось все выше и выше. Туман редел, рвался на клочья, забивался в ямки, ложбины и там таял. Подул ветерок, и все вдруг заблестело, засверкало, заиграло. Небо бездонно синее, пестрые крестьянские поля. Рожь уже выталкивает из своих зеленых трубок серые колоски, узкими полосками белеет гречиха, и клевер уже покраснел.

Дорога нырнула в балку, из балки — на холм. Проехали луг, он цвел вовсю, и уже подсыхал. Потом потянулся кустарник, кустарник сменил сырой и угрюмый лес из осины, хилой березы да ольхи с крушиной и непролазного ивняка.

Дорогу пересекла быстрая каменистая речушка. Переехав ее вброд, Сократилин заглушил мотор. Попили, помылись и поехали дальше. Лес кончился внезапно, и Сократилин резко посадил «бэтэшку» на тормоза. И вовремя. Еще секунда, и танк свалился бы в глубокую воронку. На краю воронки стоял, скособочившись, немецкий танк с поникшей пушкой и настежь распахнутыми люками. А метрах в пятидесяти от него они увидели батарею 122-миллиметровых орудий. Батарея, видимо, только что заняла позицию, приготовилась к бою и не сделала ни одного выстрела. Ящиков со снарядами — штабель, и ни одной стреляной гильзы. И только у одного орудия сбита головка панорамы. Труп артиллериста лежал поперек станины, свесив до земли голову и руки.

— А почему бросили пушки? — спросил Могилкин. — Совсем новехонькие — и бросили!

— Интересно, что здесь произошло? — сказал Богдан.

Впрочем, было над чем задуматься. Один раскуроченный вражеский танк, один убитый красноармеец, одна воронка, исправная батарея и штабель боеприпасов… Что здесь случилось? Кто подбил танк? Ведь наши пушки повернуты в обратную от танка сторону. «Наверное, это его бомбой, — подумал Сократилин. — А кто бросил эту бомбу? Наши или немцы?»

Разгадывать эту задачу не было времени. Пока тихо, пока не видно немцев, надо спешить. Проехав заросшую бредняком опушку, танк выскочил на широкое, залитое гудроном шоссе.

— Эх и дорожка! — воскликнул Сократилин. — Снять бы гусеницы и на колесах рвануть. Километров восемьдесят бы дал.

— В час! — удивился Могилкин. — Неужто можно?

— В чем дело? Давай снимем!

Сократилин насмешливо посмотрел на Левцова и покачал головой.

— Ты думаешь так весь день ехать?

— А почему бы и нет?

— Да ну тебя… — Богдан потянул на себя рычаг.

Минут десять они катили с ветерком. Потом появились немецкие самолеты. Они шли клином, занимая полнеба.

— Воздух! Стервятники! — заревел Могилкин.

Сократилин остановил машину, посмотрел, а потом резко свернул на льняное поле. Танк газовал. Место здесь было и рыхлое и сыроватое. Машина выла, окутываясь черным дымом, но упорно ползла к лесу, вытягивая за собой две глубокие борозды. В лесу Сократилин долго вилял между деревьями и в конце концов загнал танк в густой малинник.

— Здесь будем сидеть до ночи! А ночью попытаемся прорваться к своим, — решительно заявил Сократилин.

— Опять на танке? — спросил Могилкин.

— Конечно… Если хотите остаться со мной — машину замаскировать. И следы тоже замаскировать, — сказал Богдан, и сказал так, что Могилкин с Левцовым переглянулись. Это уже была не просьба, а приказ. Левцов вынул из кармана пистолет, пересчитал патроны.

— Пять штук, — доложил он. Расстегнул воротник, почесал шею. — А может, лучше без машины, старшина? Ну ее к бесу. Разве на танке пробьемся? А на своих двоих по кустикам, канавкам, где мышкой, где червячком. Ведь так-то надежнее будет. Верно я говорю, Могилкин?

— Конечно. На танке нам в жисть не пробиться. Такая махина, и грохоту на сто верст.

Черная неблагодарность «экипажа» возмутила Сократилина. И он с большим трудом сдержал себя, чтоб не раскричаться.

— Я машину не брошу. Она помогла мне выбраться из плена. Да и вам, кажется, тоже. У меня есть пушка, снаряды, пулемет…

— Немного снарядов-то: всего пять штук. А пулемет испорчен, и патронов к нему нет, — грустно сообщил Могилкин.

— Можете уходить. Я вас не держу! — резко бросил Сократилин, подошел к ольхе, согнул ее, навалился животом, сломал и бросил на машину. Левцов с Могилкиным тоже стали ломать кустарник и заваливать им танк. Потом замаскировали следы гусениц. Левцов с Могилкиным работали усердно, и Богдан решил, что ребята останутся. Но они не остались. Пожелали старшине всех благ и ушли не оглядываясь. Сократилин посетовал на человеческую неблагодарность и, чтоб заглушить тоску, решил заняться каким-нибудь делом. Замерил горючее с маслом. Бензину оставалось километров на тридцать, масла тоже было достаточно. Кое-что подрегулировал, кое-что подтянул, почистил. Попытался наладить «Дегтярева». Но пулемет просто надо было выбросить.

Богдан выбрался из танка и лег под кудрявый ореховый куст. Он лежал на спине и глядел сквозь густую листву в синеватую пропасть неба. Солнце еще не жгло, а только начинало припекать. Под кустом было сыро и прохладно. На небе кое-где стояли сугробистые облака. Далеко за лесом гремело и ухало, а справа, где проходило шоссе, неумолчно гудело и лязгало.

— Идут, идут и идут, — шептал Сократилин. И вдруг сон, глубокий, будто сама смерть, внезапно свалил Богдана, и он, как сухой лист, полетел в изумрудную пустоту неба.

Когда Сократилин проснулся и увидел Левцова с Могилкиным, от удивления у него закружилась голова.

«Сплю я еще, что ль? — спросил он себя. — Ведь они ушли, хорошо помню, что ушли. А может, все это мне приснилось?»

Левцов, разбросав руки, с разинутым ртом лежал на спине. Могилкин на крохотном огоньке смолил цыпленка.

— Могилкин? — тихо позвал Сократилин.

Тот поднял голову, и лицо его расползлось в широченной улыбке.

— Проснулись, товарищ старшина?

Богдан засмеялся:

— Живой, настоящий Могилкин. Это хорошо! Только фамилия у тебя не очень веселая. Мо-гил-кин!

— Да уж какая есть, товарищ старшина.

— А звать-то тебя как? Сколько времени знакомы, а как звать друг друга, не знаем.

— Ромашка, — заулыбался Могилкин, — а по документам Роман Степанович.

— Ромашка. Красивое имя. — Богдан встал, потянулся. — Теперь ты мне поясни, Роман Степанович, откуда вы взялись. Ведь ты с Левцовым ушел.

— Мало ли что бывает, товарищ старшина. Сначала уходят, потом опять приходят. Такова наша жисть, — глубокомысленно изрек Могилкин и принялся скоблить ногтем цыпленка.

Все, что сказал Могилкин, показалось Сократилину необыкновенно умным и человечным. Ему хотелось обнять Могилкина, поцеловать его и сказать ему, что он очень хороший человек и что он, Сократилин, его очень любит. Но Сократилин почему-то устыдился своей мимолетной нежности и грубовато спросил:

— А долго ли я спал, Могилкин?

— Порядочно. Солнце-то было там. — И Могилкин показал, где раньше было солнце. — А теперь с обратной стороны светит.

— Ого, ничего себе врезал! Часов восемь. А чего же ты меня, не разбудил?!

— А я тоже спал. Как пришли, так и завалился. А Левцов караулил и курчонка щипал. Потом он разбудил меня. Теперь я караулю и курчонка смолю.

— Ясно! — Богдан потянулся, и суставы затрещали так, как будто они были деревянные. — Эх, испить бы!

Оказалось, что Левцов с Могилкиным распорядились и насчет водички. В тени под кустом можжевельника стояло ржавое и измятое до безобразия ведро с водой.

Богдан попил, сполоснул лицо, помочил голову и подсел к огоньку. Могилкин потрошил цыпленка. Ножа у него не было, и он орудовал гвоздем. Где Могилкин нашел гвоздь, Сократилин не стал спрашивать.

— Эх, закурить бы, Роман Степаныч, — сказал Сократилин, совсем не рассчитывая на табак.

— Есть и закурить, товарищ старшина, — степенно ответил Роман Степанович. — Махорочка гродненская «Не переведи дух». — Могилкин вытащил из кармана горсть зеленого самосада. — У Левцова тоже столько.

— Да где же это вы все раздобыли?! — воскликнул Сократилин. С того момента, как проснулся, он только и делал, что удивлялся.

— А там… На хуторе… Мужик дал.

— Какой мужик?

— Такой, как и все. Добрый мужик попался. Каравай хлеба дал. Сала не пожалел.

Могилкин сбегал к танку и принес ковригу хлеба и кусок сала. По цвету и твердости шпик не уступал ольховому полену, и пахло от него свечкой.

— Такого я бы тоже не пожалел, — сказал Сократилин.

— Ужас крепкое — не укусишь. Надо топором или пилой, а ножом не взять. В общем, с салом гиблое дело, — мрачно подтвердил Могилкин.

— И цыпленка он вам тоже дал? — как бы между прочим спросил Богдан.

Вопрос Сократилина насмешил Могилкина.

— Ну да! Дал, как же! Сами пымали там около хутора. — Могилкин с презрением посмотрел на цыпленка. — Был бы курчонок, а то одно недоразумение. Воробей больше. — Он подкинул в огонь сушняка, проткнул цыпленка гвоздем, насадил на палку.

— А соль есть?

— А вон, — Могилкин показал на сало, — поскреби, и будет соль.

— Ты, брат, не пропадешь. Практичный парень. Деревня-матушка таких ребят и производит на свет, — с удовольствием отметил Богдан.

Могилкин коптил на огне цыпленка. Он был так поглощен этим делом, что не замечал, что старшина внимательно разглядывает его уши. Они были бордовые: плотной коркой запеклась на них кровь.

— Ничего себе, — вздохнул Сократилин, опрокинулся на спину, подложил под голову руки. Он смотрел в зеленоватое небо и прислушивался к отдаленному гулу пушечной канонады. Она то затихала, то начинала греметь с еще большей силой. А по гудроновому шоссе катилась на восток немецкая техника. Враг шел уверенно, с песнями, как к себе домой. Богдан Аврамович невесело усмехнулся: — А мы действительно домой — и крадучись, как воры.

Он посмотрел на Могилкина:

— А вы почему вернулись?

Могилкин ответил так, как будто этот вопрос был совершенно излишним:

— Лес кончился. А там, за хутором, деревня и немцев тьма-тьмущая.

— Вы на них напоролись?

— Да нет! Мужик сказал. Он грит: «Днем не пройти — надо ночью». А Левцов грит: «Тогда уж лучше на танке».

Поужинали: съели хлеб с цыпленком и попили сырой водички. Что делать? Пока дождешься глухой ночи, глаза опухнут. Сократилин решил обучить свой «экипаж» стрельбе из пушки. Времени у них было с избытком, и Богдан, пользуясь случаем, прочитал им лекцию не только о пушке, но и о танке.

Левцов с Могилкиным узнали для себя много нового и даже интересного. Например: танк БТ-7 все время, начиная с 1931 года, модернизировался и усовершенствовался. За это время броня его увеличилась на семь миллиметров. Могилкин, закатив под лоб глаза, быстренько подсчитал:

— Каждый год по одному миллиметру.

— Да где ж по миллиметру? Меньше. По ноль целых и семь десятых, — уточнил Левцов. В математике он был явно сильнее Могилкина.

Сообщение Сократилина, что на танке стоит авиационный мотор М-17 V-образной формы, как молотом ударило Могилкина по голове. У него и рот открылся от удивления. Левцов же ничему не удивлялся. Он слушал с таким видом, как будто это все ему не только давно известно, но и давно надоело. В сравнении с Могилкиным он был профессором. И не без оснований. Что имел за своей спиной Могилкин? Четыре класса сельской школы, четыре года работы в МТС прицепщиком на тракторе НАТИ и четыре месяца службы в пехотном полку. Жизненный багаж Ричарда Левцова был значительно тяжелее и солиднее. Восемь с половиной классов средней школы, два года условных за хулиганство и полтора года службы в армии.

— Теперь переходим к огневой силе танка БТ-7, — объявил Сократилин и строго посмотрел на Могилкина. — Товарищ Могилкин, отойдите от матчасти, чтоб всем было видно.

— Чего? — не понял Могилкин.

— Руку убери с казенника пушки, — сказал Богдан, который, совершенно не замечая, держал себя точь-в-точь как преподаватель полковой школы. — Так вот, товарищи курсанты… то бишь, тьфу, — он махнул рукой, — бойцы… Тему о пулемете Дегтярева мы сегодня опустим, поскольку он сломан и никуда не годится. Начнем прямо с пушки. — Богдан постучал по казеннику ольховой палочкой и продолжал.

Разумеется, не обошлось без истории. «Экипаж» узнал, что раньше в «бэтэшке» стояла 37-миллиметровая пушка и наводилась она в цель вручную с помощью плечевого упора.

— Теперь стоит сорокапятка с оптическим прицелом и специальными механизмами, — сообщил Богдан и показал эти механизмы. — Вот это колесико с ручкой служит для вертикальной наводки, а это — для горизонтальной. Понятно, товарищ Могилкин?

Слова «горизонтальная» и «вертикальная наводка» для Могилкина были новейшими. Они упоминались в боевом уставе. Могилкин же за четыре месяца службы познакомился только с уставом внутренней службы, и то с разделом: «Права и обязанности дневального». С боевым уставом не успел — война помешала.

Тему о прицеле Сократилин тоже опустил, так как он был сломан, и сразу же перешел к пушке. Сообщение Сократилина, что сорокапятка способна пробивать броню всех капиталистических танков, насмешило Левцова.

— С помощью подкалиберного снаряда, — уточнил Богдан.

— Ну тогда другое дело. — И Левцов понимающе кивнул головой.

О подкалиберном снаряде он услышал впервые. Но ведь непонятное всегда вызывает если уж не страх, то уважение. Коротко пояснив, для чего служат ствол с казенником и затвор с ударным механизмом, Сократилин перешел к практическим занятиям. К явному удовольствию Богдана, «экипаж» проявил не только рвение, но и незаурядные способности. В каких-нибудь полчаса Левцов с Могилкиным научились через канал ствола наводить сорокапятку в цель, заряжать и отдавать команды.

— Оружие готово! — кричал Могилкин.

— Огонь! — отвечал Левцов и лязгал затвором.

Сократилин оказался командиром требовательным, суровым, он гонял свой экипаж без отдыха и перекура и довел его действия почти до полнейшего автоматизма. Закончил учение Сократилин словами:

— Тяжело в учении — легко в бою.

Убили не больше двух часов. Покурили. Помолчали. Потом вспомнили свой побег из кочегарки, ребят, которых растеряли, заплутавшись на задворках села. Могилкин с Левцовым заспорили. Один утверждал, что их поймали, другой — обратное. Однако спор был ленивый и кончился тем, что каждый остался при своем мнении.

— А что это у тебя за имя такое — Ричард? Уж очень нерусское, — спросил Сократилин.

— Английское. Королевской династии, — не без гордости ответил Левцов. — Родители дали. Я же по происхождению аристократ. Отец был ученый, а матушка — чистая аристократка из дворян…

— Врешь! — сказал Могилкин. — В кого же ты такой забубенный родился?

Левцов завернул самокрутку с оглоблю, закурил и выпустил дым прямо в рот Могилкину.

— Так вот. До седьмого класса я был настоящим аристократом. С таким дерьмом, как ты, я тогда и не разговаривал. Все мальчишки во дворе нашего дома, по уверению моей матушки, были воры и бандиты. Мне даже смотреть на них запрещали. Я и в школу ходил не так, как все, — меня каждый день отвозили и привозили… А дома учили английской езде на лошади, французскому языку… Тужюр… бонжюр… и прочее… — Левцов выругался и опустил голову.

Сократилин тоже свернул цигарку и, прикуривая от самокрутки Левцова, спросил:

— Ну, а потом?

— Потом батьку свезли на кладбище и поставили ему памятник. И я почувствовал себя свободным гражданином республики. И решил наверстать упущенные веселые детские годы. Ребята нашего двора эту науку проходили постепенно, закаляясь. Я же решил сразу… Перво-наперво плюнул на школу и завел голубей…

Потом Левцов рассказал, как его судили за то, что привязал проволокой к стоявшей грузовой машине пивной ларек.

— Ничего… Все это глупость, телячья глупость. Война все спишет, — мрачно изрек Левцов.

— Конечно… Наверняка спишет!

Вечерело. Небо очистилось, темнело. Облака трудились у горизонта, около заходящего солнца. Высоко-высоко пробило звено немецких бомбардировщиков. В лесу сгущались тени. Ореховый куст на глазах превращался в бесформенную серую кучу. Потянуло сыростью, и сразу стало неприятно и зябко.

— Опять будет туман. Вот увидите, — авторитетно заявил Могилкин.

— Дай-то бог. Чего ж еще желать лучшего. — Богдан затоптал каблуком окурок и сказал, что, пока светло, надо поискать выезд из леса на шоссе.

Искать выезд пошли Сократилин с Левцовым. Могилкин остался в машине. Продрались сквозь густой, мокрый от росы кустарник и попали на заросшую дорогу. Идя по ней, спугнули, тетерку с выводком. Тетерка ошалело заметалась.

— Ну что ты шумишь, дура? — спросил ее Левцов. — Не до тебя нам теперь, глупая птица.

Дорога свернула влево и минут через пять вывела их на опушку. Перед ними лежало клеверное поле.

— Здесь будем выезжать, — сказал Сократилин.

До шоссе было не больше километра. Сумерки сгущались но движение на шоссе не затихало. Бежали машины, тарахтели мотоциклы. Сократилин оставил Левцова наблюдать за дорогой, а сам побежал к танку.

На тихом газу вывел на опушку леса «бэтэшку». Стали ждать, когда стихнет на шоссе движение. «Экипаж» Сократилина приуныл, да и сам он не очень-то радовался. Сократилин больше, чем Могилкин с Левцовым, понимал, что прорваться на танке к своим — авантюра из авантюр. На что он рассчитывал? Единственное — на беспечность, глупость врага и русское авось. Больше ни на что!

«А не лучше ли бросить машину — и пешком? Конечно, лучше».

Богдан решил сказать об этом «экипажу» и сказал, но не то, что думал:

— Может быть, вам, братцы, страшно, тогда валяйте пешком!

Левцов стал закуривать. Он старательно и долго крутил цигарку. Глубоко затянулся и смачно сплюнул крошки самосада:

— Все равно! Помирать — так с грохотом!

— Конечно, — поддержал его Могилкин. — Лучше плохо ехать, чем хорошо идти.

Из-за стоявшего напротив леса выплывала луна, большая, белая, холодная, как ком снега. Движение на шоссе постепенно, затихало. Теперь лишь пробегали машины-одиночки.

— Наверное, уже часов двенадцать? — сказал Сократилин. — Подождем еще часик.

— А как мы определим этот часик? — насмешливо спросил Левцов.

— По месяцу, — сказал Могилкин. — Как только отодвинется от той елки на три кулака, так и тронем.

Стали следить за луной. Могилкин отсчитывал кулаки.

— Готово. Как раз три, — объявил он.

— Что-то очень быстро твой час прошел, — заметил Сократилин, усаживаясь за рычаги.

Затарахтел мотоцикл. Переждали. Теперь Левцов отсчитывал кулаки. Туман, на который они рассчитывали, так и не сгустился. Он повис над землей прозрачной дымкой. Дальше ждать Богдану стало невмоготу:

— Поехали!

Завели мотор, тронулись, и тут справа над лесом взлетела ракета, лопнув, рассыпалась разноцветными брызгами. Сократилин выругался и, газуя на всю железку, погнал «бэтэшку» к дороге.

Километра четыре ехали без приключений. На полном газу проскочили хутор, занятый немцами. Потом их обогнала грузовая машина… Потом впереди на дороге вспыхнул свет фары. Фара угрожающе приближалась. Сократилин, не сбавляя скорости, гнал танк прямо на нее. Свет слепил глаза. Богдан, сжимая рычаги, мчался на фару. И вдруг свет погас. Сократилин увидел на обочине мотоцикл с коляской. Дальше все случилось помимо его воли и желания. Он даже не помнил, как раздавил мотоцикл. Догадался уже после, когда услышал треск, почувствовал толчок, словно его подбросило на ухабе, и сразу же по ушам стеганул ужасный крик. Богдан машинально заглушил мотор.

Немец дико кричал. Могилкин лежал ничком за башней, зажимая пальцами уши. Сократилин подбежал к мотоциклу. Тот, что сидел в коляске, был еще жив. Гусеница проехала ему по ногам. Немец выл не переставая.

Подбежал Левцов.

— Я его сейчас, я его сейчас успокою, — бормотал он, вытаскивая из кармана пистолет. Но пистолет не вытаскивался. — Я его успокою сейчас, как миленького…

Крик оборвался на высокой ноте. И стало тихо, так тихо, что было слышно, как где-то далеко поскрипывает кулик.

Левцов толкнул плечом Сократилина:

— Тихо-то как стало.

Сократилин вздрогнул:

— Что?

— Страшно тихо. Надо драпать, — прошептал Левцов.

— Да, да. Конечно, конечно, поехали, — шепотом ответил Богдан.

— Постой. — Левцов схватил за руку Сократилина и так ее сжал, что тому стало больно. — Кажется, офицера прихлопнули. Смотри, сумка. Возьмем?

— Зачем?

Но Левцов уже протягивал к сумке руку. Сократилина затрясло противной дрожью.

— Брось. Надо его переворачивать. Так не снимешь.

— Снимем, — сквозь зубы процедил Левцов, схватил сумку руками, уперся ногой в труп и оборвал ремешок.

Однако на этом он не успокоился. Вытащил из кобуры пистолет. А со спины мертвого водителя, стащил автомат. Торопился и выпачкал в крови ремень.

— Да брось ты его.

— Пошел ты… — огрызнулся Левцов и хладнокровно вытер ремень о траву.

«Ну и нервы у парня — как веревки!» — подумал Сократилин.

Хладнокровие и уверенность, с которыми действовал Левцов, постепенно передавались Богдану. Теперь он мог соображать и действовать. А когда он сжал руками рычаги фрикционов, то совсем успокоился.

Животный страх, который нагнал на Богдана своим криком немец, исчез. Но появился другой, разумный. Выдержит ли танк эту сумасшедшую гонку, хватит ли у них горючего? Вот что теперь пугало Сократилина.

Впереди в легкой дымке тумана показалось село с тусклыми желтыми огоньками. Сократилин не только предполагал, но и чувствовал, что село кишит немцами. И отлично сознавал, что идет на безрассудную дерзость. Другого выхода у него не было.

— Впереди село. Попытаемся проскочить. Зарядить пушку! — приказал он.

Дальше события разворачивались как в скверном детективе. Село оказалось ужасно длинным, с безобразной, тряской булыжной дорогой. Вначале оно было довольно-таки пустынным, а потом «бэтэшка» неслась вдоль колонны грузовиков с высокими кузовами. Грузовики кончились, и машина нырнула в коридор из танков. В конце этого коридора стояла толпа солдат. Грохнул выстрел. Сократилин не понял, кто стрелял. Ему показалось, что стреляли над его головой. Однако после выстрела солдаты словно сквозь землю провалились. И Богдан решил, что их вообще не было, просто это у него от страха в глазах мельтешит.

Он выжимал из машины все, что можно было выжать. Танк ревел, громыхал, и все в нем тряслось и брякало — от пушки до последней заклепки, вот-вот он сейчас споткнется и развалится здесь, на дороге. Но пока шло так удачно, что даже не верилось.

Все-таки немцы успели опомниться. В конце села Сократилин увидел их. Они выкатывали на дорогу пушку. Не сбавляя скорости и не сворачивая, Сократилин погнал танк прямо на пушку. Он не слышал криков «экипажа». Он видел только одну пушку, видел ее черный глаз, который метался из стороны в сторону.

«Наводят! Конец!» — Сократилин на секунду зажмурился, а когда открыл глаза, то видел бегущих от пушки немцев.

— Нервишки сдали! — прохрипел Богдан, и танк, ударив пушку, опрокинул ее и швырнул на обочину. Все в Сократилине ликовало, пело, смеялось.

— Догоняй! Ищи-свищи!… — кричал он.

— Ищи-свищи! — ревел «экипаж».

Левцов вылез на башню, размахивал автоматом. Как сумасшедший прыгал Могилкин. Танк бежал и бежал, дробно постукивая по гудрону траками. С обеих сторон дороги бежали навстречу и убегали назад разлапистые серебристые ивы, замшелые березы, между ними мелькали клен с дубом и даже вязы.

— Красивая дорога! — крикнул Богдан.

— Как у нас в деревне! — воскликнул Могилкин.

Сократилин остановился, заглушил мотор:

— Интересно, кто по нас стрелял?

Могилкин захохотал:

— Так это ж мы сами, товарищ старшина. Как вжарили по немчуре! — Перехватив хмурый взгляд Сократилина, Могилкин осекся.

— Идиоты! — рявкнул Сократилин. — Идиоты безмозглые! Кто вам приказал?!

Левцов оскорбился:

— Ты на нас не ори. Сам приказал зарядить.

— Зарядить, а не стрелять, — резко оборвал его Сократилин. — Вы даже не понимаете, что натворили!

— Ничего такого. Подумаешь — разик пульнули, — огрызнулся Могилкин.

Глупейшее оправдание Могилкина возмутило старшину:

— Я-то думаю, почему так всполошились немцы. Оказывается, «пульнули»! Так бы проскочили у них под носом, они даже и не расчухались бы.

— Как же, не расчухались… Нашел дураков. Что они, безглазые?

Богдан мрачно посмотрел на Левцова. Он знал, что спорить с ним — напрасный труд. И, все же ему хотелось доказать Левцову, что они совершили пагубную для них глупость.

— Да ты пойми, дурья башка. Теперь всей немецкой армии известно, что у них по тылам шляется советский танк. Погоню, наверное, организовали. А в следующем селе нас встретят как пить дать.

На доводы Сократилина Левцов среагировал по-своему. Он поднял вверх автомат и выпустил длинную очередь.

— Зачем?

Левцов не ответил. Закинул за спину автомат, сел на башню и стал крутить цигарку.

— Ну чего стоим? Поехали. А то и в самом деле догонят. Прости, коль так случилось. Сам виноват, и мы виноваты. Война все спишет! — сказал Левцов, послюнил цигарку и сунул в рот Сократилину.

Богдан закурил, успокоился, и они поехали. Еще километра три дорога была пустынной и гладкой. А потом пошли сплошные безобразия. Первой попалась убитая лошадь. Она валялась в кювете, задрав вверх ноги. Рядом лежала на боку 76-миллиметровая пушка. Повозку со снарядами разнесло в щепы. Кругом валялись гильзы — сплющенные, рваные. Дорога и обочина ее были усыпаны желтым длинным, как макароны, порохом. Потом почти на каждом метре исковерканной дороги — или пушка, или опрокинутая повозка с военным имуществом, или лошадь с раздувшимся животом.

Сжалось сердце Сократилина, когда он увидел свои танки, все — «бэтэшки». Их, видимо, бомбили и расстреливали в упор. Одни обугленные, у других — сквозные рваные дыры.

Вначале Сократилин подумывал остановиться у какой-нибудь машины и заправиться горючим. Но теперь уже не смог этого сделать. Всем этим Богдан был ошеломлен и подавлен.

Потом километра два дорога была чистой. И опять кюветы, заваленные боеприпасами, повозки с пулеметами, повозки, доверху груженные касками. Глухо прогремела под гусеницей минометная плита, сожженные, разбитые автомашины. Сколько всего погублено — уму непостижимо!

— Здесь, наверное, целая дивизия накрылась, — сказал Ричард Левцов.

…Сократилин жал на газ, совершенно не думая о том, выдержит ли его машина эту сумасшедшую гонку. Уже солнце проглядывало сквозь сгустившийся предрассветный туман. Пора уже было сворачивать с дороги в лес. Но по сторонам шоссе тянулись то болота, то закисшие низины с корявым кустарником, осокой и зарослями кипрея. Но вот дорога стала постепенно подниматься, танк выскочил на бугор, и они увидели сожженный хутор. Он сгорел дотла вместе с жилыми и холодными постройками. Вместе с ними сгорели береза, сад, сруб колодца и четыре грузовые машины. Железные бочки из-под бензина — с вырванными днищами, покрытые махровой окалиной — валялись повсюду.

Сократилин свернул с дороги в обгоревший сад, сломал чудом уцелевшее прясло забора, растоптал жухлый малинник и покатил по усадьбе хутора. На краю овсяного поля стояла почерневшая ржаная скирда. Проезжая мимо скирды, Сократилин заметил в соломе ребро бочки. Он выскочил из машины, разгреб солому, понюхал.

— Бензин! — крикнул Богдан и, не раздумывая о том, чья это бочка и как она попала в скирду, покатил ее к машине. — Есть возможность заправиться, — сказал он.

— А как? Ничего у нас нет, ни ведра, ни кружки.

Сократилин дико посмотрел на Могилкина.

— Было же ведро. Это… мятое, ржавое!

— Там, в лесу, осталось.

— Ух ты, шляпа! — простонал Богдан и беспомощно оглянулся.

У скирды стояли рослый рыжебородый литовец и женщина с ребенком на руках. С обеих сторон держались за подол женщины красноголовые девочки.

— Что смотрите? — смущенно спросил Левцов и, не получив ответа, еще больше смутился. — Помогите! Дайте ведро — машину заправить!

Угрюмый взгляд литовца озадачил Сократилина. Но все же с помощью рук попытался объяснить рыжебородому, что им позарез надо ведро. Литовец посмотрел на жену, что-то ей сказал. Она заговорила быстро и возмущенно. Литовец махнул рукой и ушел за скирду. Вернулся он с ведром и сердито швырнул его к ногам Сократилина.

— Спасибо, — сказал Левцов.

Когда баки танка залили бензином, Сократилин отнес литовцу ведро, поклонился и протянул руку. Литовец что-то пробормотал в ответ.

Танк потащился по рыхлому овсяному полю. Овес набирал силу. Был он темно-зеленый, густой, шелковистый. Легкий ветерок гонял по нему серебристые волны. Сократилину, в душе крестьянину, давить посев несчастных погорельцев было так стыдно, что у него горели уши, и Богдан молил бога, чтоб поскорей это поле кончилось.

Наконец танк выехал на едва заметную полевую дорожку. Среди еще зеленых полей она стелилась пестрым половиком — так густо поросла она белой кашкой, золотистой медуницей, лиловым мышиным горошком и васильками. Ехать по такой дорожке было одно удовольствие не только «экипажу», но и самой «бэтэшке». Мотор не надрывался. Он, как старый ворчун, добродушно порыкивал. К сожалению, дорога скоро оборвалась на краю кочковатого лога с выжженной солнцем сивой колючей травой. На дне лога в ярко-зеленом мхе копошился ручеек. Сократилин направил танк по течению ручейка. Почему? Да просто он не знал, куда ехать!

В небе уже, как челноки, сновали «мессершмитты». Стороной проплыли на бомбежку брюхатые «юнкерсы». Кочковатый лог пересекла дорога, тоже полевая, но хорошо накатанная. По ней перебрались через овражек и попали на луг. Пестрый, веселый, он цвел вовсю.

— Покосы здесь на ять! — воскликнул Могилкин.

Восторг Могилкина не тронул Левцова. Городской житель, он был совершенно равнодушен к красотам природы. Да к тому же ему было сейчас не до красот. Левцов усердно обгрызал кусок сала.

— Что ж ты обслюниваешь, как личную собственность? — обиженно сказал Могилкин.

— Не весь. С одного угла, — пробормотал Левцов, силясь укусить упругую, словно резиновый каблук, свинину.

За лугом «бэтэшка» нырнула в плотный, как стена, кустарник. Дорога здесь была такая, что, если б не искусство водителя, танк застрял бы в этом кустарнике на веки, вечные. Но, оказывается, это были только цветочки. Ягодки ждали впереди. Танк заехал в болото. Правда, дорогу по болоту литовцы вымостили бревнами. Бревна положили, не скрепив, кое-как. Танк полз по ним, как по клавишам. Вдруг Сократилин резко посадил машину на тормоза. Дальше бревен не было.

— Приехали с орехами, — мрачно пошутил Могилкин.

Богдан вылез из машины, измерил разрыв между бревнами.

— Не больше двадцати метров, — сказал он.

— Все, доездились, — усмехнулся Левцов. — Теперь полетим на аэроплане с пропеллером в кармане.

— Пешком никогда не поздно, — возразил Сократилин.

Он не хотел бросать машину. Да теперь и стыдно было ее оставлять в болоте. Если бы Левцов или Могилкин спросили Сократилина: «Почему?», он сказал бы просто: «Пока нам с ней везет».

— Быстро перетаскивать бревна и подкладывать под гусеницы! — скомандовал Богдан.

Левцов протяжно свистнул.

— Из болота тащить бегемота? А ну ее, старшина, к богу! Поехали на одиннадцатом. У нас автомат, два пистолета.

«А может, в самом деле, пешком…» — подумал Сократилин и посмотрел на Могилкина:

— А ты что скажешь?

Могилкин пожал плечами, поймал на щеке слепня, не спеша раздавил его и наконец изрек свое мнение. Оно было и «за» и «против». Вначале Могилкин заявил, что лучше плохо ехать, чем хорошо идти, а потом — наоборот.

Сократилин укрепился в решении вытащить машину из болота.

— Можете убираться, если у вас хватит совести бросить меня здесь одного. Где бы вы сейчас были, если б не танк? Гниды, вы, а не люди! — И, видя, что оскорбление не тронуло «экипаж», добавил: — Плоские гниды.

Могилкин с Левцовым стояли опустив головы. Их жрали слепни с комарами, но они даже не отмахивались. Сократилин притащил бревно, положил его перед машиной, вдавил в мох и стал каблуком загонять под гусеницу. Второе бревно приволок Могилкин. Когда Сократилин отправился за третьим, его остановил Левцов:

— Ладно, старшина, ты укладывай, а мы будем подтаскивать.

«Экипаж», чтоб загладить вину, работал остервенело. Могилкин вымазался в грязи с головы до пят. Мох у него торчал даже из ушей. Левцова одолели комары. Сократилину с Могилкиным тоже от них доставалось, но не так, как Левцову. Он комарам, видимо, нравился больше, и они тучей носились над ним. И когда они уже вылезли из болота, и машина бойко катила по молодому веселому березовому леску, усыпанному цветущей земляникой, Левцов все еще не мог успокоиться. Он ругал комаров, войну, себя и Сократилина с Могилкиным.

Остановились перекурить, малость подзаправиться, послушать, где гудит и ухает. Обкусали со всех сторон сало, покурили.

Гремело и ухало на северо-западе. А прямо и справа было так же тихо и мирно, как и в лесу. Доносилось постукивание дятла, тинькала синица, шлепала листьями беспокойная осина. Взлетел бекас и заверещал, как молодой ягненок.

— Вы думаете, это он горлом? — спросил Могилкин и сам же ответил: — Это он перьями. Перья у него такие.

Никто ему не возразил. Левцов вообще его не слушал. Раскинув ноги, он лежал на спине, пускал в небо сизые кольца дыма и блаженно жмурился. Искусанное комарами лицо теперь не чесалось. Оно слегка позуживало, как будто, его ласково щекотали. Сократилин думал: «Сколько теперь времени?» По его подсчетам, в болоте они проторчали часа два, а то и больше.

Солнце подтягивалось к зениту. И деревья на глазах вбирали в себя тени. Ветер замирал. Появившееся было на небе облачко растаяло. День обещал быть знойным, удушливым. А пока в лесу было тепло и уютно. Под зеленой шапкой можжевельника на сморщенном листке манжетки искрилась росинка. И все вокруг торопилось насладиться жизнью и оставить после себя кое-что. Цвела земляника, цвела рябина, и черника цвела с можжевельником. А одуванчик уже отцвел. Из желтой корзинки он превратился в дымчатый пузырь и готовился при попутном ветре разбросать по свету свое бесчисленное потомство.

— Хорошо-то как! — сказал Могилкин. — Как будто и войны не было. Вот так взял бы здесь лег и умер.

Левцов не то плюнул, не то хмыкнул:

— Давай, Могилкин, ложись помирай. А мы посмотрим, как это у тебя получится. Ни разу не видел людей, которые бы по собственной воле помирали.

Могилкин не обиделся. Ему просто стало очень грустно от слов Левцова.

— Жил ты, Левцов, в городе среди камней. Потому-то и сердце у тебя каменное, да и весь ты сам каменный.

Левцов вскочил. Сократилин ждал от Левцова грома, молний и матюков. Но он вдруг стал оправдываться и доказывать, что, наоборот, он добрый, мягкий и порядочный человек и что во всем виноват его невыдержанный характер, а потом пожаловался на свою не очень-то веселую жизнь, на службу в армии и на войну. Богдан хотел ему сказать, что ты, Левцов, еще не воевал, а уже жалуешься, но, подумав, смолчал. Не потому, что он боялся Левцова, а потому, что не хотелось вызывать его на спор. Богдан терпеть не мог никаких споров — ни умных, ни глупых.

— А долго мы будем догонять своих? — спросил Сократилина Могилкин.

— До Москвы, — выпалил Левцов.

Могилкин обалдело уставился на Левцова;

— Почему же до Москвы?

— Потому, что оканчивается на «у»! — отрезал Левцов и, поняв по мрачному лицу Богдана, что спорол глупость, стал энергично защищать эту глупость. Не обошлось без истории. Начал он с татарских ханов, упомянул поляков с французами.

— Так будет и с немцами. Дойдут они до Москвы, а потом мы начнем наступать.

Левцов удивил Сократилина начитанностью, однако «теория» его Богдану очень не понравилась. Возражать Сократилин не стал и, чтобы прекратить этот, по его мнению, вредный разговор, сердито посмотрел на Левцова и погрозил пальцем:

— Ты не очень-то, умник, профессор кислых щей! Да и вообще хватит трепаться. Надо ехать.

…Березовый лес ненадолго сменил, сосновый, потом и дорога пропала. Километра два тащились по окраине горелого урочища. Солнце палило нещадно. Все изнывало от зноя, и вдруг пронзительно засвистел паровой клапан. Остановились, стали ждать, когда остынет вода. Остывала она медленно.

— Ни черта мы не доедем, — сказал Левцов.

— Доедем, ребята, даю вам слово — доедем! — заверил Богдан. — Чепуха, что вода закипела. Обороты сумасшедшие, скорость низкая, никакой вентиляции, да еще эта жарища! — Сократилин убеждал не столько ребят, сколько — в первую очередь — себя. — Пока мотор остывает, вы бы сходили разведали. Может, какую-нибудь дорогу найдете?

Левцов с Могилкиным отправились в разведку. Богдан ждал не без тревоги. Левцову он вовсе не доверял. Почему? Трудно сказать. Видимо, просто не приглянулся парень. Хотя, в сущности, он ничего пока плохого не сделал.

«А может, Могилкин еще хуже… Черт их разберет. Возьмут да и сбегут. А кто их за это осудит? Не привязаны же они к танку», — рассуждал Сократилин.

Но они вернулись и похвастались, что нашли хорошую дорогу.

Прежде чем добрались до дороги, прошло немало времени. Из горелого урочища попали на унылый вязкий лужок. Здесь бы и лошадь с телегой не прошла. А «бэтэшка» прошла. Но как? Об этом надо спросить у бога. Видимо, он им помогал. Зато на ровном месте они промыкались до вечера. Беда их подкараулила в тот момент, когда никто о ней и думать не думал.

Все шло как по маслу. Вырвавшись из трясины, «бэтэшка» ходко бежала по широкой сухой просеке. Могилкин с Левцовым сидели на башне, Сократилин, откинувшись на спинку сиденья и сняв руки с рычагов, блаженствовал. И вдруг машину подбросило. Сократилин схватился за рычаги. Машину понесло вправо. Сократилин зажал левый фрикцион. Танк завертелся волчком.

— Старшина! — заревел Могилкин. — Гусеницу потерял!

Метрах в двадцати от танка сверкала, распластавшись в траве, гусеничная лента. Сократилину стало до слез обидно. Он на минуту расслабился, притупил внимание, и танк, наскочив на пенек, оборвал гусеницу.

— Был бы пень, а то черт знает что! — простонал Богдан.

— Коль не повезет, так не повезет, — сказал Левцов.

— Где тонко, там и рвется, — в унисон ему пропел Могилкин.

Бывалому танкисту натянуть гусеницу легче, чем плюнуть. Был бы для этого натяжной инструмент. Впрочем, и без инструмента натянули бы. Положение усугублялось тем, что надо было выбрасывать испорченный трак и заменять его новым. А где его взять? На танке запасных траков не было. Богдан, вообще не умевший ругаться, да и не любивший это искусство, на этот раз не сдержался и трехэтажным матом обложил бывшего хозяина «бэтэшки».

— Подумать только — не иметь на машине такого дерьма, как траки!

— А может, их немцы растащили, — заметил Могилкин.

— На кой черт они нужны немцам!

— Да, действительно. Не бриллианты же, — сказал Левцов и самодовольно ухмыльнулся. — Теперь-то мы ее наверняка бросим.

— Кого это? — не поняв, спросил Сократилин.

— Душегубку. — И Левцов кивнул на танк.

— Не подумаю.

— Что же ты будешь делать?

— Лопнул рабочий трак, вот этот, с гребнем. — Сократилин носком сапога показал испорченный трак. — Мы его выкинем и поставим подряд два холостых.

— И пойдет? — спросил Могилкин.

— Как миленький. Только бы нам стянуть гусеницу. — Сократилин в упор посмотрел на Левцова. — Попробуем?

Попробовали. Ничего не получилось. Перекурили… Еще четыре раза пробовали, выкурили всю махорку — и все-таки стянули. Но какой ценой! Могилкин посмотрел на свои руки с кровоточащими пальцами и не мог поднять их, чтоб высморкаться. Левцов едва держался на ногах. У Сократилина все ломило, словно его тело протащили сквозь мялку. «Как же я поведу машину?» — с ужасом подумал Богдан. А вести ее теперь было намного сложнее. Правая гусеница натянулась, как струна, и даже гудела, а левая — провисла. Там тоже надо было выбрасывать трак. Но и под дулом пушки они б на это теперь не согласились.

Вечерело. Просеку пересекли густые длинные тени. Поехали. Танк все время заносило влево. Сократилин ни на секунду не выпускал из рук рычагов. Наконец выбрались на дорогу.

Солнце уже село, когда дорога вывела их к мосту через речку с темной, как густо заваренный чай, водой. В низких берегах реки засел густой тростник с камышом, а вода заросла желтоголовой кувшинкой. На том берегу две старые ивы, низко склонившись, разглядывали в воде свои корявые, скрюченные ветви. Деревянный горбатенький мост был, видимо, построен до первой мировой войны, да и то на скорую руку. У моста даже были тоненькие перильца. А для чего — неизвестно. Скорее всего, для красы. Они были настолько ветхи, что их, наверное, облетали даже мухи.

Сократилин спустился под мост. Середину моста поддерживали два столба, почему-то даже нескрепленные. Прошлись по мосту, потопали. Левцов прыгнул. Мост покачнулся, но ничего, устоял.

— Ну что ты скажешь, старшина, про этот чудо-мост? — спросил Левцов.

— Хреново наше дело, Ричард Львиное Сердце. — Богдан потрогал на гимнастерке Левцова пуговицу, повертел ее. — А может, попробуем?

— С ума сошел! Он же на соплях.

Богдан вздохнул:

— Конечно. А все-таки? Ведь чего мы только не пережили! И теперь бросать просто так исправную машину обидно. Я все-таки попробую.

— А если провалишься?

— Наверное, вылезу. Речка-то вшивая.

— Не проскочить. А впрочем, — Левцов взял Сократилина за руки, пожал их, — давай, старшина!

— Правильно. Или пан, или пропал, — сказал Могилкин.

В машине остался один Сократилин. Левцов с Могилкиным перешли мост и наблюдали за Сократилиным с противоположного берега. Богдан решил проскочить мост на бешеной скорости. И чтоб иметь разбег, далеко отъехал назад. Реку и мост спеленали серые сумерки. Темным пятном маячил танк. И было очень тихо.

Тишину разодрал рев мотора. Танк ринулся к мосту. Могилкин не понял, кто застонал: Левцов ли, мост ли, или он сам. Но он очень хорошо слышал стон и видел, как мост повело вправо, потом влево, потом его изогнуло, как резиновый, Могилкину стало до ужаса страшно. Он закрыл глаза и сквозь рев мотора услышал сначала слабый треск, а потом грохот. Все смешалось — и рев, и треск, и грохот. Могилкин открыл глаза и в пяти метрах от себя увидел открытый люк танка и белое, как бумага, лицо Сократилина.

— Переехал? — прошептал Могилкин.

— А мост? Цел мост? — шепотом спросил Богдан.

— Хана мосту! Как не бывало! Один столб торчит, — сказал Левцов, снял пилотку, помял ее и опять напялил на макушку. — Ну, брат… Такое и в кино не покажут. Молодец. Какой же ты молодчина, старшина, и сам не понимаешь!

Могилкину тоже хотелось похвалить Сократилина, но у него не находилось подходящих слов.

— Вот здорово! А я-то напугался! — сквозь слезы выдавил Могилкин и вытер рукавом гимнастерки глаза.

Похвалу «экипажа» Богдан принял как должное и самодовольно ухмыльнулся.

— Это что… Не в таких переплетах бывали… Ну что ж, поехали! — бодро сказал он, а про себя подумал: «Боже мой, когда это все кончится?»

Богдану страшно было разогнуть спину, пошевелить рукой. Когда он сидел без движения, то не чувствовал своего тела. Но стоило только пошевелиться, тело начинало медленно, тупо ныть, словно под неимоверной тяжестью. Особенно Сократилина мучили руки. Их как будто раздавили.

«А может быть, здесь остановиться и переночевать? — Но сразу же прогнал эту заманчивую думку. — Поеду и буду ехать, пока не сдохну», — решил Сократилин, протянул руку к рычагам, осторожно обнял рукоятки, переждал, пока притупится в запястье острая боль, потянул на себя и нажал педаль главного фрикциона. За мостом дорога принялась вилять. Она то ныряла в лес, петляла меж деревьев, то бросалась в кусты, то опять выпрямлялась, хорошела. И тогда напряжение ослабевало, и Сократилин забывался. «Да сплю я, что ль?» — спохватывался Богдан и мотал головой. Могилкин с Левцовым сидели в танке. Сократилин их окликнул. Они не ответили. «Спят, черти!»

«Бэтэшка» пошлепывала траками по прелой листве. По бокам проплывали темные кучи кустов. Сократилин впал в забытье. Сколько он так ехал? Может, минуту, а может, и двадцать. Только когда он очнулся, не увидел дороги. Танк полз по какому-то полю. Сократилин даже не понял, где он и что с ним происходит, и опять куда-то провалился…

Сквозь сон Богдан услышал тонкий протяжный голос:

— Эй-а-а-а!

Окончательно пришел в себя Сократилин, когда раздался выстрел. Ему показалось, что лопнул шестидюймовый снаряд! хотя это был обычный винтовочный выстрел. Сократилин вздрогнул, помотал головой и резко дернул на себя рычаги. Танк остановился. Кто-то подбежал к люку и, просунув дуло винтовки, закричал:

— Куда прешься, баран! Не видишь — огневая позиция?!

— Свои… Боже мой, свои! — Сократилин засмеялся и опустил руки.

Он все слышал, все понимал. Он слышал, как еще кто-то подбежал к танку и как тот, первый с возмущением говорил подбежавшему:

— Товарищ лейтенант, этот дерьмовый танкист чуть не распахал нашу батарею. Я ему кричу: «Куда прешь?!» А он знай себе прет.

Потом кто-то третий поносил танкистов за то, что они совсем обнаглели и вчера на дороге столкнули в канаву его пушку. Потом Сократилин узнал голос Левцова. Левцов кричал, что они бежали из плена, столько всего натерпелись и теперь их так-то вот встречают. Примерно то же говорил и Могилкин. Богдан слышал даже, как Левцов хвастался трофейным оружием, сумкой, которую они взяли у немецкого офицера, уверял, что в этой сумке ужасно важные документы, и требовал, чтоб их сейчас же отправили в штаб к самому генералу.

Все слышал Сократилин и все понимал, но вылезти из машины и доказывать, что он не верблюд, у Богдана не было ни сил, ни желания. Кто-то протянул в люк руку, взял Сократилина за плечо и стал трясти. Сократилин поднял голову, увидел фуражку и петлицы с двумя кубарями.

— Старшина, вы можете вести машину? Здесь недалеко. Я пойду впереди, а вы за мной поедете.

Сократилин утвердительно кивнул головой. И он повел танк, и повел хорошо, и сам удивлялся, как это у него ловко получается.

Лейтенант привел танк не то к дому, не то к сараю, сказал «экипажу»:

— Подождите здесь.

И ушел. А когда вернулся, Сократилин спал глубоким, спокойным сном. Его пытались будить, он не проснулся.

Танк Богдана Сократилина вышел из окружения на участке, где занимал оборону пехотный полк соседней Одиннадцатой армии. Командир полка, узнав, что танк беспрепятственно прошел через огневые позиции, страшно ругался и в тот же день отправил Сократилина с «экипажем» в штаб армии. В штабе армии Богдана обласкали, пообещали представить к награде и приказали немедленно отбыть в распоряжение командира 3-й танковой дивизии.

Дивизию, в которую попал Сократилин, в тот же день бросили защищать Двинск. События развертывались так стремительно, что Богдану некогда было даже сменить свой «экипаж». Так неожиданно и помимо своей воли и желания Левцов с Могилкиным стали танкистами. А Сократилин выполнял сразу две должности — и водителя и командира машины.

Но уже было поздно защищать Двинск. Немцы с ходу форсировали Западную Двину и захватили город. Дивизия получила новый и еще более трудный приказ: отбить Двинск и отбросить немцев на западный берег реки. Всю неделю пыталась она выполнить этот приказ и не выполнила. За это время противник подтянул свежие силы, ударил, и дивизия, не останавливаясь, покатилась на восток.

Сократилин и оглянуться не успел, как оказался на берегу Чудского озера, у белокаменных стен города Пскова. Тут дивизии приказали остановиться намертво и любой ценой удержать город. Потрепанный танковый батальон, в котором находился Богдан, для отражения атак противника занял позицию за железнодорожной насыпью. Две атаки они отбили. Потом на них навалились «юнкерсы» и целый час долбили их.

…Три машины неожиданно отъехали от насыпи, развернулись и устремились к городу.

«Наверное, приказ отходить», — решил Сократилин и тоже отъехал от насыпи и стал разворачиваться. И тут он увидел перед своим люком комбата. Зверь зверем! Лицо темное, зубы оскалены, в руке пистолет.

— Куда?! Назад! Застрелю труса!

И застрелил бы, но не успел. Взрыв бомбы отбросил комбата от люка.

Сократилин оглох. Он рвал рычаги. Мотор ревел; а танк боком прижимало к насыпи. Богдан выскочил из машины и схватил себя за голову. С правой стороны не было ни гусеницы, ни ведущего колеса. Поодаль, скорчившись, лежал комбат и руками зажимал разорванный живот. Подбежали Могилкин с Левцовым.

— Кажется, готов, — сказал Левцов.

Могилкин наклонился над комбатом, потрогал пальцами лоб.

— Дышит еще.

— Все равно не выживет.

Сократилин уставился на Левцова.

— Что вы говорите, я ничего не слышу!

— Комбат кончается! — закричал Могилкин.

Сократилин побежал. Он и сам не знал, куда бежит и зачем бежит. Он бежал вдоль насыпи, мимо разбитых танков. Наконец он наткнулся на уцелевшую машину. Сократилин забарабанил по люку кулаками. Механик открыл люк.

— Комбат кончается! — закричал Богдан. — Чего рот разинул?! Спасать надо! — Сократилин рукой показал туда, где умирал комбат.

Но он уже был мертв. Они затащили тело комбата на танк, накрыли шинелью и поехали в Псков на виду немецких танков, которые, стреляя, приближались к железной дороге.

С потерей машины закончилась и служба Богдана в танковых войсках. С неделю он с «экипажем» проболтался при штабе своей бригады, которая ничего не имела теперь, кроме номера и штаба. А вскоре и штаб с номером ликвидировали. А Сократилин с «экипажем» попал в саперы. Его назначили командиром отделения подрывников. Дали еще трех солдат, шофера, «газик» с толом и «адскую машинку». Теперь Сократилин отступал последним и взрывал все, что надо было взорвать, и, конечно, в первую очередь мосты. Они взрывали железнодорожные мосты и шоссейные, железные, каменные и деревянные — через какой-нибудь вонючий ручей.

От Пскова до Новгорода на реках Великой, Шелони, Мшаге, Удохе (всех и не упомнишь) мосты и переправы были разрушены под руководством Богдана Сократилина. Взрывать приходилось и до прихода немцев, и после их прихода, и прямо у них на глазах, под носом. Подрывное дело опасное и даже интересное, во всяком случае, не скучное. Только душа к этому делу у Богдана не очень лежала. Ведь взрывать-то приходилось собственные мосты!…

— Просишь рассказать какой-нибудь интересный случай?! — Богдан Аврамович усмехнулся. — А что ж интересного — взрывать деревенский мостик, без которого крестьянину ни туды ни сюды?… Впрочем, изволь. Был такой случай.

…Тогда мы отступали к озеру Ильмень. Я разъезжал на трофейном немецком грузовике. Я его взял, когда наши крепенько стукнули под Сольцами корпус Манштейна. Это было в середине июля. Немец рвался к Новгороду. Танковые части подходили к Шимску. И тогда две наши армии ударили ему по флангам, с юга и севера. Немцы, не ожидавшие такого удара и пуще всего боявшиеся окружения, повернули назад. Их гнали километров пятьдесят. Правда, танкам и боевым частям удалось выйти из окружения, но зато здорово мы потрепали их тылы, и нам достались богатые трофеи. Мы воспрянули духом, славно повеселились. Коньяки, французские вина, шоколад, консервы… Да, было дело под Сольцами, есть что вспомнить. — Богдан Аврамович вздохнул и покачал головой.

— А сколько исправных машин он бросил! Да не одну сотню. Тогда-то мне и достался этот грузовик-громила. С полмесяца Манштейн не рыпался, все зализывал синяки да накапливал силы. На помощь к нему пришла дивизия «Мертвая голова». В первых числах августа опять попер.

Вызывает как-то меня командир нашей саперной роты и начинает крыть, почему это я такой-разэтакий мост у деревни Низы через реку Мшагу не взорвал. А мне откуда знать, что там мост? Не мог же я сразу по всем дорогам раскатывать. «Не разговаривать, — кричит, — мать твою головешка! Немедленно взорвать! Не взорвешь — на глаза не показывайся!»

Конечно, если бы мы даже и не взорвали, ничего бы он не сделал. Командир наш был инженер, сугубо гражданский человек. Ругался он отменно, грозил часто и даже за кобуру хватался, а в общем-то никого пальцем не тронул.

Оседлали мы свой шарабан и поехали. Дело уже к вечеру. И вообще день был хмурый. С утра дождик грозился, да так и не собрался. Шарабан наш гремит, пылит. Солдаты мои в кузове болтаются, я с шофером в кабине, а кабина огромная, как деревенская хата. Проскочили поле, потом — лесок, за леском опять поле. В конце этого поля — роща. Подъехали, смотрим — погост, а не роща. Дорога обогнула погост, и как на ладони открылась деревня, а перед деревней река и мост. Река порядочная. Берега высокие, обрывистые, а между ними повис деревянный мост. Что надо мост: на быках, с перилами. «Прямо!» — командую шоферу. Из кузова мне кричит Левцов: «Старшина, посмотри в бинокль, что там за народ около пруда?» Бинокль у меня трофейный, отличный бинокль, цейсовский десятикратный. Командир роты очень хвалил и все сокрушался, что у него такого нет. Но я как-то не замечал его слишком понятных намеков. А отобрать его у меня он стеснялся. И вообще, как я приметил, хорошие люди все стеснительные.

Посмотрел я в бинокль и ахнул. Немцев около пруда кишмя кишит. Одни купаются, другие просто так лежат, отдыхают, на губных гармошках наяривают. Тут же валяются их мотоциклы. В деревне тоже полно немцев. Что делать? Приказ есть приказ… Эх, думаю, была не была! Смелость, говорят, города берет, а здесь какой-то паршивый мост. Решил взорвать у немцев на глазах. План избрал самый наипростейший. Просто подъехать на машине к мосту и взорвать. Машина-то немецкая, авось примут за своих. «Ты, — говорю шоферу, — подъедешь к мосту, остановишься и будешь делать вид, что у тебя что-то с машиной не в порядке. Ну хотя бы будто камера, спустила. Помогать ремонтировать колесо будет Могилкин. А Левцов с Коноваловым возьмут взрывчатку — и под мост. А для отвода глаз можно взять ведро, будто за водой. А остальные будут сидеть в кузове и следить за немцами».

Так и сделали. Подъехали впритык к мосту, шофер выскочил из машины, постучал по колесу каблуком, потом схватил ключ и вместе с Могилкиным стали делать вид, что снимают колесо. А Левцов с Коноваловым взрывчатку в ведро — и под мост. Я из кабины за немцами наблюдаю, и карабин у меня на коленях. До немцев рукой подать. Сначала они на нас и внимания не обращали. Купаются, подштанники стирают. А пруд маленький, вода грязная, и гуси тут же плавают. В бинокль-то фрицы так близко, что хочется рукой потрогать. Все видно, даже волосатые ноги. Меня заинтересовал один пожилой немец с крупным морщинистым лицом. Стоял он в накинутой на плечи шинели, в пилотке, напяленной до ушей, и бросал гусям кусочки хлеба. Гуси дрались, а немец грустно улыбался. Он, наверное, в ту минуту вспоминал свой дом, где у него тоже есть гуси. И тогда я подумал, что сейчас немцу на все наплевать: и на Гитлера, и на войну. Если б его сейчас отпустили домой, он побежал бы и ни разу не оглянулся. Вдруг мои глаза встретились с глазами немца. Он что-то сказал, поднял руку и уставил на меня палец. Рядом стоявшие немцы тоже стали смотреть на меня и показывать пальцами. Я понял, что они насторожились.

— Скоро вы там? — крикнул я.

— Одну минутку, старшина, — ответил из-под моста Левцов.

Однако «минутка» тянулась слишком долго. Теперь все немцы у пруда смотрели в нашу сторону. Видно, почуяли что-то неладное и решили проверить. Двое вскочили на мотоцикл и к нам. Правда, чтоб добраться до моста, им надо было дать порядочный крюк.

— Да скорей же! — крикнул я.

Встреча с ними нам была вообще ни к чему.

— Сейчас. Шнур что-то не горит, — ответили из-под моста.

— Сейчас немцы будут здесь, — предупредил их Могилкин.

А немцы уже выбрались на дорогу, и до моста им оставалось метров пятьдесят. Я схватил карабин, встал на подножку машины. Мотоцикл выскочил на мост. Я выстрелил. Мотоцикл подпрыгнул, ударился о перила с одной стороны, отскочил от них, повалился набок. В деревне начался переполох. Трещали мотоциклы, трещали автоматы, хлопали ракеты. Ребята в конце концов запалили шнур. Едва мы успели развернуться и отъехать, как мост рухнул. Это был мой последний мост. В Шимске нас прижали к Ильменю. Машину мы бросили. У меня опять остались Могилкин с Левцовым. Остальные бойцы моего отделения не знаю куда делись. По топким берегам озера, по камышам где ползком, где вплавь мы потащились в Новгород. В Новгороде отправили в пехоту…

Рота, в которую попал Сократилин, не насчитывала и трети положенного состава. Командовал ротой грустный украинец Колбаско, младший политрук. Когда Сократилин со своими подрывниками явился к нему и доложил, что прибыл в его распоряжение, он посмотрел на старшину, на его медали и уныло протянул:

— Очень рад. Назначаю вас командиром третьего взвода. Разыщи младшего сержанта Костомарова-Зубрилина и прими от него взвод.

Сократилин сообщил, что он и его бойцы вторые сутки «не емши». Колбаско пожаловался Богдану, что он тоже давно есть хочет, и посоветовал пошукать что-нибудь у местных жителей. Левцов выступил вперед, щелкнул каблуками и попросил разрешения обратиться к младшему политруку с личной просьбой. Колбаско разрешил.

— У меня сапоги развалились, — доложил Левцов.

Политрук малость оживился. На его измятом, заросшем лице промелькнула улыбка:

— Совсем развалились?

— Так, что можно мыть ноги, не снимая сапог.

Колбаско посмотрел на Левцова, на его сапоги и грустно покачал головой:

— Плохо дело. Сапог у меня нет. Ничего у меня нет. Даже винтовок не хватает. У вас хоть есть карабины. Это очень хорошо. А ведь есть такие, что приходят совсем без оружия, словно к теще на блины, — сказал Колбаско и устало закрыл глаза.

Эта длинная речь, видно, совсем его утомила. Богдан понял, что с подобными вопросами к нему обращаются ежеминутно и он от них смертельно устал.

Сократилин отправился разыскивать младшего сержанта с двуствольной фамилией, Могилкин с Левцовым, — рыскать по домам «насчет чего-нибудь пожрать». Рота остановилась в трех километрах от Новгорода в крохотной деревушке. Жили в ней старики со старухами да ребятишки.

Костомарова-Зубрилина Богдан нашел около полуразвалившейся бани. Младший сержант с ложкой в руке сидел около костра, над которым висел на палке котелок. Он варил щи. Тут же под шинелью спал красноармеец. Поодаль звездой, голова к голове и раскинув ножницами ноги, спало еще шестеро. Девятый сидел на порожке бани, чистил винтовку и заунывно тянул песню, состоявшую из одних и-и-а-а-ля-ля! Здесь же, опустив тупое рыло, стоял пулемет «максим». К стене бани привалились ручной пулемет и четыре винтовки.

Сократилин представился и сообщил, что ему приказано принять взвод.

— Бога ради! — воскликнул Костомаров-Зубрилин и широким жестом показал на спящих. — Девять на месте, трое в деревне старух щупают, тринадцатый пошел в соседнее село к поэту… — Младший сержант закатил глаза и стал вспоминать имя поэта. — Дер… дир… тир… Черт бы его побрал! Не упомню. А я своего поэта не отпускал. Попов — его фамилия. Он сам у ротного выпросился. В общем, старшина, я тебе скажу: если он не вернется, тебе ж лучше будет.

— Почему?

— Понимаешь… — Костомаров-Зубрилин опять закатил глаза. — Он какой-то недоделанный, да еще в очках. После каждого выстрела очки протирает. И вообще не рота у нас, а самый распоследний сброд.

— Это я и сам вижу, — сказал Богдан.

Боец на пороге бани продолжал чистить винтовку и тянуть бесконечно: «И-и-а-а-ля-ля!» Сократилин подошел к нему, сел.

Тот даже не посмотрел на Богдана.

— О чем поете? — спросил Сократилин.

Боец покосился на сократилинские медали и сплюнул.

— Если бы старшина знала, о чем моя поет, твоя плакала.

— Фамилия? — строго спросил Богдан.

— Зачем твоей моя фамилия?

— Встать, разгильдяй! — рявкнул Сократилин.

Боец испуганно вскочил, одернул гимнастерку и козырнул.

— Рядовой Кугушев.

— Садитесь, рядовой Кугушев. И знайте: теперь я ваш командир. Сами-то из татар будете?

— Татарин, татарин, — охотно подтвердил Кугушев и сообщил, откуда он сам, какая у него жена хорошая, и какие у них славные ребятишки, и как он тоскует по своему дому. — Война очень плохой дело, — решительно заявил Кугушев.

Богдан вполне был с ним согласен. После этого Кугушев принялся чистить винтовку и нараспев думать о своем доме.

Младший сержант пригласил Сократилина «откушать штец». Они были солоней самой соли.

— Не рассчитал, — оправдывался Костомаров-Зубрилин. — Варил я их с невымоченной солониной да еще малость подсолил. Не рассчитал.

Похлебали щей, покурили, покалякали о том, о сем, ругнули Гитлера. Костомаров-Зубрилин сообщил, что зовут его Петром Аггеичем, что сам он из Ростова, кадровик, был артиллеристом-наводчиком.

— Недалеко от Вильно немецкие танки раздавили нашу батарею, да. А в артиллерии я был на виду, первым наводчиком, да. На стрельбах в прошлом году сам командир дивизии мне руку жал, да. — Младший сержант вздохнул и сказал, что это не война, а сплошное свинство.

Над Новгородом появились «хейнкели». По ним принялась лупитъ зенитная батарея. Зенитки тявкали то отрывисто, то взахлеб. Белые комки разрывов испятнали над городом небо. Бомбили «хейнкели» беспорядочно. Возможно, у них не было заданных объектов, а возможно, им мешал плотный огонь наших зениток. Когда «хейнкели» улетели, над городом долго висела серая пыль и в центре горел дом.

— Ну вот, прилетел, нашумел, сбросил, наверное, груза тысяч на сто и сжег трехкопеечный дом. — Костомаров-Зубрилин потянулся к Сократилину и пристально посмотрел ему в глаза. — А когда мы их дома жечь будем? Да и будем ли?

— Конечно, будем, — сказал Богдан.

Пришли бойцы, те, что, по выражению Костомарова-Зубрилина, «щупали» старух в деревне.

— Принес, Митька? — спросил младший сержант.

— Я — да не принесу! — воскликнул синеглазый солдатик в непомерно больших шароварах и в гимнастерке до колен. — Рубайте, товарищ командир, — и поставил перед младшим сержантом котелок с молоком.

— Был командир, да весь вышел. Теперь он командир. — Костомаров-Зубрилин показал на старшину Сократилина, взял котелок, приложился к нему и не оторвался, пока не выдул полкотелка, потом предал Сократилину.

— А сам-то ты пил? — спросил Богдан синеглазого Митьку.

— Так точно, товарищ старшина. Надулся, как клещ. — Митька выпятил живот и постучал по нему кулаком. — Рубанули дай бог.

Красноармеец в распоясанной шинели, заросший до бровей рыжими волосами, ухмыльнулся:

— Шпана ты лиговская, Митька.

— Пошел бы ты, дядя, знаешь куда? — Митька посмотрел на Сократилина и прищурился. — Сказать ему, товарищ старшина, куда?

Богдан погрозил ему пальцем. Митька понимающе кивнул головой и закричал:

— Эй, хан Батый, айда молоко трескать!

Кугушев положил винтовку и, подойдя к Митьке, спросил:

— Чего орешь, глупый башка? Где твой молоко? — Взял котелок с молоком, выпил до дна, вернулся на порог бани и принялся драить винтовку.

Старшина отозвал Митьку в сторону и крепенько предупредил, чтоб тот бросил свои штучки-дрючки. Пока Богдан распекал, Митька слушал внимательно и даже старался быть очень серьезным, а потом поднял на Сократилина озорные глаза:

— А если не брошу? Что вы со мной сделаете? Домой-то все равно не отправите.

Митька Крылов был из Ленинграда. Как только началась война, он первым прибежал в военкомат и записался в добровольцы, хотя ему и семнадцати не было. Каким образом ему удалось провести комиссию военкомата, трудно сказать. Впрочем, для таких, как Митька Крылов, преград не существует.

— А вот возьму да и отправлю, — сказал Сократилин и утвердительно кивнул головой.

— Куда? — изумился Митька. — В Ленинград?

— В тыл. В детдом.

Это Митьку смутило. Он задумался, поскреб затылок и сказал:

— Ладно, договорились… Эй, Кугушев, теперь ты не Батый, а генерал Чингисхан!

Костомаров-Зубрилин, опрокинувшись на спину и задрав вверх ноги, захохотал. Кугушеву тоже стало смешно. Сократилин плюнул и обозвал Митьку мальчишкой.

Наконец-то появились сократилинские подрывники. Они притащили ведро картошки, каравай хлеба и сметану в глиняном черепке. Обычно в таких черепках в деревне кормят кошек.

Могилкин по приказанию Левцова стал чистить картошку. А сам Левцов принялся выламывать на дрова в бане раму и поднял такой шум, что и мертвый проснулся бы. Разбуженные бойцы возмутились и принялись было ругать Левцова, но он один всех перекричал да еще потребовал табаку на закрутку. Левцов вообще, где бы ни появлялся, задавал тон, как петух в курятнике. Сократилин давно уже перестал обращать на это внимание, а тут его вдруг осенило: «А что, если я Левцова назначу командиром отделения? Должен потянуть».

Сократилин раздобыл листок бумаги с карандашом. Потом выстроил свое «войско» и переписал. Оказалось в наличии семнадцать человек, шесть обычных винтовок, две винтовки СВТ, ручной пулемет Дегтярева и станковый — «максим», четыре карабина, шесть «лимонок» и четыре гранаты РГД. Взвод Богдан разбил на два отделения.

Командиром первого отделения назначил Костомарова-Зубрилина, а второго — Ричарда Левцова. Получив власть, Левцов застегнул воротник, сдвинул набок пилотку, затянул на последнюю дырку ремень и зычно скомандовал:

— Оружие вычистить так, чтоб оно сияло, как солнце, и даже ярче!

А когда явился «поэт» Попов, который попал в отделение Левцова, то Ричард набросился на него, принялся распекать за самовольную отлучку и стращать почему-то ревтрибуналом. Сократилину пришлось предупредить Левцова, что если он не прекратит самоуправствовать и драть глотку, то немедленно будет разжалован в рядовые. Попов действительно носил очки в черной оправе, с сильно выпуклыми стеклами. Высокий, сутулый, лицо голодное, вместо щек ямы, а нос с подбородком вытянулись друг другу навстречу. «Наверное, чахотка мужика гложет», — подумал Богдан и спросил:

— Встретили своего поэта, покалякали?

Попов снял очки и стал тщательно протирать носовым платком. Сократилин отметил, что хотя платок и не первой свежести, но для фронтовой обстановки идеально чист.

— Видите ли, товарищ старшина… — Попов протянул руку и потрогал на гимнастерке Сократилина пуговицу, но потом, видимо, вспомнил, что перед ним командир, да еще с двумя медалями, опустил руки по швам и отчеканил, как заученный урок: — Русский поэт Гавриил Романович Державин умер ровно сто двадцать пять лет назад. Похоронили здесь, недалеко от Новгорода, в часовенке Хутынского монастыря. Раньше, точнее — до революции, над его могилой горела неугасимая лампада.

— И теперь горит? — невольно вырвалось у Сократилина, и от стыда стало жарко так, что вспотели ладони.

— Вряд ли… Впрочем, не знаю. Мне так и не удалось побывать там. Не дошел. Времени не хватило. Меня отпустили всего на два часа, — пояснил Попов.

— Ничего. Если еще здесь постоим — обязательно сходите. — сказал Сократилин не столько с целью ободрить Попова, сколько замять впечатление от своего глупого вопроса и увести разговор другую сторону. — Вы, наверное, тоже сочиняете?

— Нет, нет, — Попов испуганно замахал руками. — Это ж такое дело… А я учитель. — И, думая, что старшина ему не верит, стал горячо убеждать, что он вовсе не поэт, а простой учитель словесности.

Сократилину все больше и больше нравился рядовой Попов.

— А как вас по батюшке?

— Захарыч… Владимир Захарыч.

— А меня Богдан Аврамович, ваш командир взвода, — представился Сократилин и тем самым привел в такое смущение учителя, что тот не знал, что ему делать со своей винтовкой. Он снял ее с плеча, поставил к ноге, потом опять закинул на ремень и опять снял.

— Дай-ка мне! — Сократилин взял винтовку, открыл затвор, прищурясь, посмотрел канал ствола и со словами: «Почистить надо» — возвратил винтовку Попову.

— Я сейчас, сейчас, — бормотал Попов, неумело отдал честь, неуклюже повернулся и заторопился чистить винтовку.

Сократилин посмотрел ему вслед и покачал головой: «О человеке можно ничего не знать, зато все, что хочешь, сказать. Дурак этот Костомаров-Зубрилин и трепло бессовестное!»

Примерно в полдень, а может, раньше или позже, а по часам учителя словесности — без четверти двенадцать, младший политрук Колбаско по тревоге поднял свою роту и повел в Новгород.

Рота спешила в город, а из города навстречу ей бесконечной серой рекой текла отступавшая армия. Уставшие бойцы с трудом переставляли ноги, грохотали повозки, лошади, вытягивая постромки в струну, тащили артиллерию. Вздымая густейшую пыль, протрусила кавалерийская часть. Кавалеристы покачивались в седлах, как тряпичные куклы. Прошло стадо коров. Потянулись повозки, телеги, тележки с гражданским скарбом. В них вместе с ведрами, сундуками, кастрюлями болтались ребятишки. Из одной повозки вывалилась сковорода и хрупнула под колесом следом тарахтевшей телеги. Прогромыхала обтянутая какой-то цветастой рванью кибитка.

— Братцы, глянь, цыгане! — крикнул Могилкин.

— Тоже жить хотят, — сказал кто-то.

Взвод Сократилина невесело рассмеялся.

Колбаско остановил роту у церкви с железной оградой. По всему было видно, что в божий храм давно никто не заглядывал. За оградой рос саженный бурьян, да и дорожка к паперти, выложенная желтым плитняком, тоже заросла. Однако дверь в церковь была открыта, и на паперти стоял капитан. Колбаско доложил капитану, что вторая рота в количестве сорока пяти человек прибыла.

— Шинели снять, вещевые мешки снять. Все оставить здесь, около церкви, и выделить человека для охраны, — приказал капитан.

— Крылов, два шага вперед, марш! — скомандовал Колбаско.

Крылов вышел из строя, снял с плеча винтовку, поставил ее к ноге и уставился на капитана.

— Останешься здесь, — сказал Колбаско.

— Ну да-а-а…

— Молчать! — рявкнул на Митю капитан и как бы между прочим добавил: — Не рота, а черт знает что! Остальным немедленно заправиться патронами и гранатами, — и капитан показал рукой: — Боеприпасы в этом храме.

Когда нагрузились боеприпасами, Колбаско построил роту и скомандовал:

— Правое плечо вперед, марш!

Взвод Сократилина тащился в хвосте. Обе руки Богдана были заняты коробками с пулеметными лентами. Могилкин согнулся под ящиком с патронами, его кидало из стороны в сторону. Левцов подвесил к ремню три противотанковые гранаты, они оттянули ремень и колотили его по ляжкам. Учитель словесности, перепоясанный накрест пулеметными лентами, очень напоминал питерского рабочего, идущего защищать революцию от Юденича. «Куда идем, зачем? — размышлял Сократилин. — Неужели на ту сторону Волхова?»

Рота свернула в переулок, и он сразу резко пошел под уклон. Из переулка попали на узкую извилистую улицу, которая вела к переправе.

— Куда это нас гонят? — спросил Попов.

— Вперед, на запад! — пискнул из-под ящика Могилкин.

Крутая извилистая улица была забита повозками, лошадьми, вместе с войском отходили и цивильные, с чемоданами, огромными узлами. Крохотная старушонка в белом застиранном платочке, перекинув через плечо веревку и согнувшись, тащила за собой рыжего теленка. Теленок вдруг заартачился, мотая головой, стал пятиться. Старушка кричала: «Куда, проклятый, куда, идол?!» — а теленок тащил ее назад. Ездовой на повозке с ранеными решил ее объехать и наскочил на повозку с военным имуществом. Они сцепились колесами. Движение остановилось, образовалась пробка. А повозки никак не могли разъехаться.

Залп зениток с треском разорвал небо.

— Воздух!

— Воздух! — закричали в повозке раненые — Чего топчешься, сволочь! Угробить нас хочешь! Гони-и!

Ездовой вскочил на ноги и что есть силы ударил лошадь. Она дернула и опрокинула повозку с военным скарбом. По булыжной мостовой покатились зеленые ящики. Дорога в один, миг очистилась, Только диким галопом неслись ошалелые кони. Их нещадно лупили. И напрасно! Животные тоже не любят умирать. Взвод Сократилина разбегался.

— Куда? Назад! — кричал Богдан. — Ложная, тревога. Костыль.

Над городом ползал «костыль» — немецкий разведчик. Зенитки смолкли. Он для них летел слишком высоко.

— Жди гостей, — сказал Левцов. — Надо поскорей сматываться.

Пользуясь моментом, что дорога опустела, Колбаско скомандовал: «Бегом!» Рота проскочила понтонный мост и очутилась на той стороне Волхова, напротив восточных ворот кремля.

В глубоком молчании прошли мимо стройной белокаменной Софии, мимо памятника «Тысячелетие России», который стоял посреди площади — темный и величественный, как гигантская шапка Мономаха. Через западные ворота вошли в город.

Колбаско привел свою роту на юго-западную окраину и приказал занять оборону по левую сторону дороги.

— Задача наша — прикрыть огнем части, отходящие на восточный берег Волхова. Мы уйдем отсюда последними. Без приказа ни шагу! Понятно?

— А кто справа от дороги занимает оборону? — спросил старший сержант, командир первого взвода.

— Должна прийти первая рота с отделением бронебойщиков. Еще где-то здесь находится батарея иптаповцев, а там — зенитчики. — И по тому, как ротный неопределенно махнул рукой в сторону зенитчиков, Сократилин понял, что Колбаско так же, как и они, ничего не знает.

— А что моему взводу делать?

Вопрос Сократилина одновременно и удивил и смутил младшего политрука.

— Как что? Занять оборону и окопаться.

— Где?

— И лопат нет, — подсказал Могилкин.

Проблему с лопатами Колбаско решил в один миг. Он приказал выделить из каждого взвода по пять человек и отправить их на поиски лопат к местным жителям.

Юго-западная окраина Новгорода представляла собой большую деревню с опрятными домиками, садами и огородами. За лопатами Сократилин отрядил отделение Левцова. Колбаско повел командиров взводов на рубеж своего, как он выразился, тет-де-пона. Отсчитав от дороги двести шагов, он сказал, что здесь будет обороняться первый взвод, потом отсчитал двести шагов второму взводу. Сократилинскому взводу досталось все остальное. Слева у него соседа не было, да и вряд ли он ожидался.

— Вы здесь стройте тет-де-пон. — Слово «тет-де-пон» Колбаско произнес с ударением, сочно, оно ему, видимо, очень нравилось. — А я пойду уточню соседей.

Богдан оглянулся: тыл его «тет-де-пона» прикрывали сады, забранные высоким частоколом, а по фронту, откуда ожидался противник, рос густой высокий картофель. «Если мы здесь засядем в окопы, то и в двух метрах не увидим противника. Стрелять совершенно нельзя. А сзади дома с садами — отличный ориентир для пристрелки. Великий стратег наш Колбаско!» — Сократилин усмехнулся.

— Тет-де-пон! Владимир Захарыч, что это за штукенция: тет-де-пон?

Попов смотрел на дорогу, по которой тракторы тащили тяжелую артиллерию, и прислушивался к канонаде. Залпы доносились отчетливо и гулко.

— Вы меня? — встрепенулся Попов. — Что такое тет-де-пон? Французское слово. Дословно: тет — голова, пон — мост. В общем — впереди моста. Вероятно, предмостное укрепление.

— Точно — предмостное. Есть такое в уставе, — подтвердил Богдан.

— Тет-гапон али как там — все суета сует. Треба перекурить, товарищ старшина, — заявил боец с ручным пулеметом. Был он приземист, с очень круглой и массивной головой и короткой шеей, что придавало ему сходство с каменным идолом. А когда он положил пулемет и сел, скрестив ноги по-турецки, сходство с идолом еще больше усилилось.

— Твоя — курить. Моя — отдыхать, — сказал Кугушев и сел рядом.

Сократилин отлично понимал, что их оборона никуда не годится и что долго на этом картофельном поле они не продержатся. Поэтому на свой риск дал указание вместо обычных окопов вырыть узкие щели. Во-первых, на это уйдет меньше времени и сил, а потом при бомбежках и артобстрелах щель — самое удобное укрытие. Только для «максима» он выбрал место повыше и приказал отрыть окоп по всем требованиям устава. Для того чтоб можно было вести мало-мальски прицельный огонь, Богдан решил перед обороной метров на двадцать — двадцать пять скосить картофельную ботву. Дав указание Левцову отрыть и для него щель, Сократилин пошел в ближайший дом за косой.

Деревянный домишко под тесовой крышей в четыре окна — три по фасаду, а четвертое сбоку — едва проглядывался сквозь густую листву яблонь. Сократилин открыл калитку палисадника, в котором росли калина с акацией, и прошел во дворик с дощатым сарайчиком. Богдан постучал по раме. Никто не ответил. Он поднялся на крыльцо, толкнул дверь, шагнул в сени.

— Эй, люди! Где вы?

Не получив ответа, Сократилин вошел в комнаты.

Порядок, чистота, пышет жаром русская печь — все говорило о том, что хозяева еще не сбежали. Выходя на крыльцо, Богдан заметил, что дверь сарайчика на миг приоткрылась.

— Хозяева, вы здесь? — спросил, подходя, Сократилин.

В сарайчике притаились, потом послышался сдавленный шепот и сердитый женский голос:

— Чего надо?

Богдан засмеялся:

— А вы покажитесь на божий свет. Я не зверь, а всего лишь солдат.

Опять зашептались, и после гневных слов: «Да полно тебе!» — дверь распахнулась, и Сократилин увидел молодую черноглазую женщину в цветастом платье. «Хороша, — отметил Сократилин, — и ловко скроена и крепко сшита. И смотреть на тебя одно удовольствие». Богдану захотелось сказать женщине что-нибудь приятное, ласковое, но он не успел. Из глубины сарая вынырнула старуха и так посмотрела на Сократилина, что Богдан стушевался и кое-как пробормотал:

— Я хотел у вас попросить косу.

— Косу? — удивленно протянула женщина.

— Да, косу. Картофельную ботву смахнуть.

Женщина, дразнясь белыми крупными зубами, захохотала:

— А я-то подумала, что вы с косой собираетесь на немца.

Что мог ответить ей на это Сократилин? Да ничего. И уж очень хорошо смеялась она.

— Ладно… Только услуга за услугу. Помогите нам сундук в яму закопать.

«Господи, что за услуга! Да я готов для тебя не только сундук, но и всех немцев с Гитлером закопать». — Этого Сократилин не сказал, а только так подумал.

В сарае на краю глубокой ямы стоял сундук, окованный железными полосами, с тяжелым висячим замком. Под днищем сундука были протянуты вожжи.

— Раз, два — взяли! — скомандовала женщина.

Они приподняли сундук и легко усадили его в яму.

— Вот видишь, как хорошо. А сколько мы с тобой, мама, мучились, — сказала женщина и поклонилась Сократилину.

— Еще неизвестно, что хорошо, а что плохо. А если он сундук-то наш возьмет да и вытащит. С солдата взятки гладки, — проскрипела старуха и концами черного платка крепко вытерла губы.

Женщина широко развела руки.

— Обязательно, мама, вытащит, — и подмигнула Сократилину. — Правда, товарищ командир?

Почему она назвала Сократилина командиром? Может, хотела польстить ему, может, наоборот, задеть самолюбие старшины. Только слово «командир» прозвучало двусмысленно. Впрочем, Сократилин не обратил на это внимания. Он думал о старухе с женщиной и не мог понять, как это могут уживаться рядом красота и мерзость.

— А вы что ж, теперь здесь будете стреляться? — продолжала скрипеть старуха и исподлобья колоть Сократилина злыми глазами. — От самой границы тыщу верст пробежали и не нашли другого места, как на моей картошке стреляться.

— Хватит тебе, хватит! — крикнула женщина.

— Вам бы, бабушка, лучше уехать отсюда куда-нибудь в тыл. Да поскорей уезжайте, — посоветовал Богдан.

Старуха погрозила ему согнутым пальцем.

— Знаю я вас, мазурики. Уедешь — все тут растащите, все, печку нечем будет разжечь.

— Как тебе не стыдно! — воскликнула женщина и топнула ногой. — Замолчи!

— Топочи, топочи, кобыла необъезженная. А стыдиться мне нечего, я правильно говорю. — И чтоб, вероятно, осталось за ней последнее слово, подняла руку и сухой, сморщенной ладонью рассекла воздух, плюнула, повернулась и засеменила к дому.

Богдан не успел и парой слов перекинуться с женщиной, как старуха вернулась с косой. И что же это была за коса?! Даже Сократилину стало совестно за человеческую жадность. Женщина с возмущением вырвала у старухи косу, швырнула ее в сарай и сказала Сократилину:

— Пойдем!

Богдан и опомниться не успел, как оказался с ней в бревенчатой пристройке к дому. Здесь он увидел с десяток кос. Они висели на перекладине.

— Выбирай любую. Любую, — повторила она, покосилась на дверь и жадно облизала губы. — Ну что же ты, как неживой… бери, — метнулась к двери, захлопнула и прижалась к ней спиной.

В пристройке стало сумрачно.

Она подходила к Сократилину, как кошка, мягко, зигзагами, не спуская с него глаз. Богдану Аврамовичу стало жарко, перехватило дыхание. Рука, сжимавшая древко косы, онемела. Она приблизилась вплотную, и Сократилин задрожал, ощутив ее крепкую грудь, коса выпала из руки и жалобно звякнула.

— Как звать-то тебя, милая? — шептал Богдан Аврамович, обнимая женщину, которая дергалась, как в ознобе. — Как звать-то?

— У-у-у-ой, — простонала она утробным голосом.

— А мать-то, мать что подумает? — бормотал Сократилин.

Она опять простонала, потянулась к нему, и Сократилин жадно схватил своими губами ее губы, холодные и солоноватые. И вдруг она откинула назад голову, и, если б Богдан не держал ее за поясницу, она опрокинулась бы на спину. Он осторожно опустил женщину на землю, слегка притрушенную соломой…

На крыльце дома сидела ее мать-старуха. Она даже не подняла головы, когда Сократилин проходил мимо нее. Сократилину почему-то не было стыдно перед старухой ни капли. Хотя ноги у него и обмякли и плохо повиновались ему, он прошел по двору, громко стуча сапогами, и так хлопнул калиткой, что закачалась ограда палисадника. Потом он нарвал травы и долго и старательно вытирал запачканные землей колени. Хотя это было совершенно ни к чему. Никто бы и никогда бы не подумал, что колени у солдата грязные не оттого, что он ползал по-пластунски.

«Зачем все это надо было? — спросил себя Сократилин и сам же ответил: — Совершенно ни к чему».

Он косил картофельную ботву, стараясь не думать о женщине. Но все думал о ней, видел ее перед глазами и искал предлога опять встретиться с ней.

Предлог нашелся. Опять выручала коса. Он сам отнесет ей эту счастливую косу. В последний момент Сократилин струсил. Ему стало стыдно, а почему — он и сам бы объяснить не мог. И он приказал отнести косу Могилкину. Вернувшись, Могилкин доложил Сократилину, что хозяйка велела сказать ему, что если опять понадобится коса, то пусть приходит.

— Воздух!

— Воздух! — заорал Левцов.

— По щелям! Сидеть и носа не показывать! — закричал Сократилин.

Самолеты выскочили из-за леса, темнеющего на горизонте. Они шли широко растянутой цепью. Сократилин узнал двухмоторные бомбардировщики «дорнье». Их сопровождала пятерка «мессершмиттов». Они обогнали «дорнье» и пронеслись над дорогой, обстреливая ее из пулеметов. Дорога в один миг опустела. Застигнутый «газик» пытался проскочить в город. «Мессер» расстрелял «газик» у крайнего дома. Сухо, отрывисто затявкали зенитки. «Мессершмитты» атаковали зенитчиков и засыпали батарею мелкими бомбами. В густой пыли, захлебываясь, лаяла зенитная пушка. А «мессершмитты» теперь сновали над рекой, били по переправе, по домам правобережной части города.

Сократилин опустился в щель. Когда над его головой от крыла бомбардировщика плавно выскользнули две блестящие сигарообразные бомбы, и, сверкая на солнце, с визгом понеслись по касательной, и, нырнув в Волхов, подняли вместе с высоченным столбом воды обломки досок, он сказал: «Хана переправе!»

Богдан сел на дно окопа и с тоской прошептал:

— Опять железный дождь. Когда же он кончится?

Сократилин давно привык равнодушно глядеть на смерть. Артобстрелы, танки — все это стало для него обычным и довольно-таки скучным делом. А вот к бомбежкам он так и не смог привыкнуть. Богдан отроду не был трусом. Разрыв снаряда, мины можно предугадать, с ползущим на тебя танком можно бороться, но, когда над головой воет бомба, человек становится совершенно беспомощен, ему остается только сложить руки и ждать…

Привалившись к стенке окопа, Богдан думал о женщине: «Хорошо бы прожить еще хотя бы до вечера, и тогда б обязательно я с ней встретился и поговорил бы. И не так, как у нас получилось. Просто обнял бы я ее, положил бы на ее мягкую руку голову и уснул. Как долго этот проклятый день тянется! Поскорей бы вечер. Вечером немцы не полезут. Они уважают ночь. И очень хорошо делают. Ночь дана человеку для отдыха. А если пойдут — зубами буду им глотку грызть. А ее не отдам!»

— Попали, попали. Ура! — закричал Могилкин.

Снаряд ударил бомбардировщику в крыло. От взрыва самолет подбросило, он перевернулся вверх пузом, летел так несколько секунд и вдруг, задрав вверх хвост, завертелся, сверлом врезался в землю и выпустил на город тучу копоти. Немцы навалились на несчастную батарею, сбросили на нее весь груз, смешали все с землей и пылью и прострочили пулеметами…

Минут пятнадцать рота младшего политрука Колбаско наслаждалась тишиной. А потом появились они, и не обычно, не так, как всегда. Обычно появлялись первыми мотоциклы. Они неслись на бешеной скорости, стреляя на ходу куда попало. Когда же по ним открывали огонь, мотоциклы поворачивали и с такой же бешеной скоростью неслись назад. И тогда выдвигались танки. На этот раз немцы, видимо, решили угостить новинкой. Вперед они пустили бронетранспортеры.

Сократилин понял их замысел. На скорости проскочить в город и там уже высыпать из своих железных гробов автоматчиков. Головной транспортер прибавил скорость и, не переставая лупить из крупнокалиберного пулемета, обогнул извилину дороги, вышел на прямую…

— Где же наши пушки? Чего же они ждут? — И Богдан выругался.

Выстрел сорокапятки прозвучал так, как будто хлопнул детский пугач. Однако транспортер остановился. Водитель выскочил из кабины, из кузова посыпались солдаты и, сбежав с дороги, ныряли в картофельную ботву. На правом фланге роты, там, где находился Колбаско, заработал «максим».

«Вот уж ни к чему, — подумал Сократилин и, выставив палец, на глаз определил дальность. — Метров шестьсот, а то и больше».

Второй транспортер сам остановился, выбросил из своего чрева солдат и, развернувшись, пошел назад. Третий попытался высадить десант в непосредственной близости от позиции роты, но был тоже остановлен пушкой. Снаряд попал ему в ходовую часть, транспортер развернуло, и он стал поперек дороги! Автоматчики не успели выброситься, как второй снаряд прошил бронетранспортеру борт.

Остальные бронетранспортеры еще раньше выбросили десанты и ушли.

Плоская, заросшая травой и картофелем низина зашевелилась. Их еще не было видно. Но каждый, даже Могилкин, понимал, что немцы расползаются, готовятся к решительной атаке.

«А что, если они так будут ползти все время и мы с ними встретимся нос к носу? — с ужасом мелькнуло у Сократилина. — Ну и позицию выбрал Колбаско».

Справа не переставая строчил пулемет.

— Ну зачем он, дурак, патроны жгет? — неизвестно кого спросил Сократилин и громко крикнул: — Огонь по моей команде!

Наконец они поднялись, и поле потемнело.

— Боже мой, сколько их! — ахнул Богдан.

Немцы побежали, стреляя из автоматов разрывными пулями. Пули скулили над головой, рвались в картофельной ботве, и казалось, тут, рядом, тоже строчит автомат.

— Огонь! — скомандовал Сократилин, уперся плечом в карабин, тщательно прицелился в темного согнувшегося немца и выстрелил. Солдат продолжал бежать. Сократилин выстрелил еще раз. Автоматчик покачнулся, попятился и упал. Теперь Сократилин целился в длинного немца. Он бежал впереди всех и, как палкой, размахивал автоматом. Богдан выстрелил, и тот выронил автомат и стал медленно, словно ему ударило по ногам, садиться… Сократилин пускал пулю за пулей. Он так увлекся, что забыл, что у него есть взвод, что он командир и должен в первую очередь руководить боем. Он вспомнил об этом, когда потянулся за третьей обоймой.

Могилкин стрелял часто, но, прицеливаясь, закрывал оба глаза.

— У меня левый глаз не прищуривается, — пояснил он Сократилину.

— Стреляй не прищуриваясь, дурак!

Могилкин не стал прищуриваться, но стрельба от этого не улучшалась. Учитель словесности Попов не столько стрелял, сколько протирал очки. Татарин Кугушев вел себя так же спокойно, словно он был не на поле боя, а на учебном стрельбище Осоавиахима. Он деловито щелкал затвором, деловито целился и пел свою песню без слов. Круглоголовый пулеметчик бил фашистов короткими очередями и напропалую ругал командира взвода, и ротного, да и себя за то, что мало прихватил патронных дисков. Левцов горячился, часто мазал. Костомаров-Зубрилин сидел на дне щели и плевался кровью. Пуля насквозь пробила ему обе щеки. Расчет «максима» заслуживал всяческой похвалы. Пулемет работал, как хорошо налаженная молотилка. Немцы несли огромные потери, но продолжали атаку. Бежали, стреляли, падали, вскакивали и опять бежали. Уже отчетливо были видны их черные мундиры, растрепанные волосы и искаженные злобой лица.

— Они с ума сошли! — крикнул Богдан, и ему стало так страшно, что потемнело в глазах.

Толпа немцев — человек пятнадцать рослых парней с закатанными рукавами — бежала прямо на позицию Сократилина. Уже были слышны их топот и тяжелое дыхание.

— Пулемет! Пулемет! Стреляйте же! — заревел Сократилин.

— Сейчас, ленту перезаряжаем!

Ручной пулемет вдруг тоже смолк.

— Эсэсовцы… Конец нам, — выдохнул Сократилин, и вдруг какая-то неведомая сила выбросила его из окопа.

Сократилин бежал с поднятым карабином и кричал «ура», плохо соображая, что делает и есть ли в этом смысл. На него шел эсэсовец, держа автомат, как палку. Богдан успел выстрелить. Немец схватился за живот, сел и замотал головой. Сократилин ударил его прикладом карабина. И в ту же секунду ему показалось, что его сразила молния.

Левцов выскочил с противотанковой гранатой, размахивая ею, как булавой. Солдат, на которого он бросился, в ужасе выставил вперед руки. Левцов ударил его по голове. Немец завертелся волчком. Левцов замахнулся еще раз и уронил гранату: его сзади схватили за горло. Он попытался разжать чьи-то руки, но его сбили с ног, навалились, в лицо дыхнули таким крепким винным перегаром, что Левцова стошнило.

Младший политрук Колбаско двоих застрелил из нагана в упор. И упал, обливаясь кровью, — его ударили ножом в горло. Рукопашная шла уже по всей линии обороны. И немцы и русские дрались с яростью обреченных. Рассудок, казалось, покинул этих людей. Глухие удары, ругань, стон раненых, хрип умирающих — все смешалось. Били прикладами, кулаками, душили, кололи штыками, ножами — убивали всем, чем только можно убить. От крови стало сыро, и запах ее еще больше распалял солдат. Учитель словесности, обхватил винтовку обеими руками и держа ее над головой, устремился на унтера с крестом. Унтер увернулся и с маху ударил Попова по лицу. Попов схватился за очки и, получив второй удар по затылку, упал как подрубленный. Костомаров-Зубрилин, как мясник, забрызганный кровью, обрабатывал прикладом сбитого им с ног немца. Тот уже и не шевелился, а он все бил, бил и бил. Татарин Кугушев, прежде чем ринуться в свалку, приладил к винтовке штык. Потом выбрал жертву, по всем правилам штыкового боя атаковал ее и уничтожил. Двоих он заколол, а на третьем споткнулся. Штык застрял в костях мосластого тощего эсэсовца, и он не смог его сразу вытащить. Кугушев уперся ногой в грудь немца, но выдернуть штык не успел. Удар ножа в спину свалил его к ногам убитого им же ефрейтора. Короткошеий пулеметчик орудовал одними кулаками. Кто-то сильно, словно молотом, ударил его по животу. Но ему все же удалось выпрямиться. Он схватил за горло немецкого солдата, и они рухнули на землю, покатились. Кто-то ударил пулеметчика каблуком по зубам. Губы мгновенно вспухли, изо рта хлынула кровь. Он выплевывал кровь и матерился.

— Сволочи! Ах вы сволочи! — рвал горло врага руками, по которым тоже текла теплая липкая кровь.

Могилкин сидел в окопе и все приноравливался подстрелить какого-нибудь фрица. Но когда он услышал отчаянный крик: «Помогите!» — и увидел, что на Левцова навалился здоровенный эсэсовец и душит его, Могилкина из щели как ветром выдуло. Окованным затыльником карабина Могилкин стукнул эсэсовца по голове. Немец засучил ногами, Могилкин стукнул его еще раз, и у немца обмякли руки. Могилкина ударили ножом прямо в сердце, и он умер мгновенно.

Сократилин очнулся от крика: «Помогите!» Голос был слабый и очень знакомый. Богдан приподнял голову, и глаза его уперлись в немецкие, с широкими голенищами сапоги. Сократилин зажмурился, затаил дыхание.

«Неужели все еще дерутся? — подумал он. — Сколько же времени они дерутся? Как долго, ужасно долго!»

Впрочем, схватка длилась всего пять-шесть минут. Еще минута-две, и от роты младшего политрука не осталось бы ни одного человека.

Когда раздалось русское «ура!», у Сократилина екнуло сердце. «Наверное, от удара у меня мозги перевернулись, — решил он. — Откуда тут нашим взяться?» Но «ура!» продолжало греметь, заглушая все остальные звуки. Богдан поднял голову и увидел своих. Они бежали от забора, выставив вперед штыки.

— Наши. Как это здорово! — прошептал Богдан, голова у него от радости закружилась, тело обмякло, и он опять потерял сознание.

Принять еще такой бой? Это было сверх человеческих сил. И немцы повернули назад по картофельному полю. Их догоняли, кололи, били прикладами, стреляли в спину. Они не сопротивлялись.

Когда к Сократилину снова вернулось сознание и он пошевелился, кто-то рядом сказал:

— Глянь, братцы, еще один очухался.

Сократилин приподнялся, сел. Ныло в паху, а голова, казалось, развалилась на части. Перед ним на корточках стоял ефрейтор и пускал ему в лицо дым.

— Чего ты на меня уставился? — спросил Сократилин ефрейтора. — Посмотри лучше, что у меня с чердаком. Мозги там еще не вылезли?

Ефрейтор осмотрел голову и сказал, что чепуха, малость кожу пробили. Он вынул из противогазной сумки бинт.

— Сейчас мы ее запеленаем.

— Ты сначала дай мне покурить, а потом перевязывай, — сказал Богдан.

Ефрейтор бинтовал голову, а Сократилин спрашивал:

— Немцы сбежали?

— Как же, сбежали! Всех подчистую! — хвастливо заявил ефрейтор.

— Молодцы! — похвалил Сократилин. — Какой же вас бог надоумил прийти к нам на помощь? Ведь нам была бы хана.

— Распоследняя хана, — подтвердил ефрейтор. — А надоумил нас не бог, а одна дамочка. Я бы на такой с ходу женился.

У Сократилина задрожали руки, он жадно затянулся и обжег губы.

— И что же эта дамочка? — не своим голосом спросил Богдан. Он был уверен, что это была она.

— Прибежала. Мы-то расположились в кремле. Она прибежала и давай кричать: «Как вам не стыдно?! Ваши там насмерть дерутся с фашистами, а вы тут за стенами прячетесь!» Ну, мы, не раздумывая, винтовку в руки — и сюда. Ох, и женщина!

— А где теперь она? — как бы между прочим спросил Сократилин.

— Наверное, домой побежала. Ну, брат старшина, скажу я тебе, с такой только под ручку по проспектам щеголять. — Ефрейтор вздохнул. — Есть же на свете русские красавицы, не ведают они, что где-то тоже существует красавец Тихон Шустиков.

— Кто же это такой красавец Тихон Шустиков? Уж не ты ли? — ревниво спросил Сократилин.

— Ну и что? Разве плох?

Сократилин смерил ефрейтора с головы до ног и остался очень недовольным. Тихон Шустиков и в самом деле был что надо: лицо доброе, чистое, глаза веселые.

— Прижал бы я ее, милую, — продолжал Тихон, — да так крепко…

— Нос у тебя до таких не дорос, — грубо оборвал его Сократилин.

— Почему же не дорос? — искренне изумился Тихон.

«Сказать этому дураку? — спросил себя Сократилин. — Не поверит. Ни за что не поверит».

— Болтаешь ты много, Тихон Шустиков, — сердито сказал Сократилин.

Подошел лейтенант. Бесцветные навыкате глаза его смотрели устало.

— Как чувствуете себя, старшина? — спросил лейтенант.

— Так себе. Голова гудит, — ответил Сократилин.

— Встать можете?

Сократилин поднялся.

— До переправы дойдете? Собственно говоря, переправа разбита. Но раненых перевозят на лодках.

Чего ж еще желать лучшего? Есть возможность перебраться на ту сторону Волхова. Другой бы на месте Сократилина побежал. Богдан задумался. Во-первых, являться с такой раной в медсанбат не очень-то было солидно. Во-вторых, и самое главное — вечером его ждет она. Правда, женщина ему таких обещаний не давала. Но Сократилин был почему-то уверен, что она ждет. Да если не ждет — от одной только мысли, что к ней может подкатиться кто-нибудь другой, вроде этого красавца Шустикова, Сократилина бросало в дрожь.

— Сколько сейчас времени? — спросил он лейтенанта.

— Начало седьмого.

«Уже вечер, немцы получили по зубам и больше, наверное, сегодня не полезут. А что будет завтра — наплевать. Лишь бы ночь была моя». — И Сократилин улыбнулся.

— Я останусь, товарищ лейтенант.

Лейтенант пожал плечами и пошел дальше.

От взвода Сократилина осталось четверо: Костомаров-Зубрилин, Левцов и пулеметчик Лапкин. Попов дышал еще. Лейтенант приказал было немедленно его отнести на переправу, но, внимательно досмотрев в мутные глаза учителя словесности, сказал:

— Бесполезно.

— Вы посмотрели бы, товарищ старшина, как разуделали нашего Лапкина, — сказал Левцов.

— Какого Лапкина?

— Этого толстого, с ручным пулеметом.

Лапкин сидел, свесив в окоп ноги. На его распухшее, с разбитыми губами лицо нельзя было смотреть без содрогания.

— Ну как, Лапкин, самочувствие? — спросил Богдан.

Лапкин открыл рот и прошамкал что-то непонятное.

— Боже! Да где же твои зубы? — воскликнул Сократилин.

— В шадниче, — прошамкал Лапкин.

Левцов захохотал. Богдан посмотрел на него укоризненно:

— А ты, кажется, удачнее всех отделался?

Это обидело Левцова.

— Сначала посмотри на мою шею, а потом делай выводы, — сказал он.

— Ничего особенного. Царапина.

Левцов стал горячо доказывать, что он был на волоске от смерти.

— Ты думаешь, этот фриц был сильнее меня? Пьяный он. Как навалился, как дыхнул винищем, меня так и вырвало. — Заметив, что Сократилин усмехнулся, Левцов воскликнул: — Не веришь? Да они же все были пьяные… Видишь фляжку? Снял с одного. Полнехонька.

У Левцова на ремне действительно висела фляжка в суконном чехле.

— Хочешь глоток?

Разумеется, Сократилин не отказался. Он приложился к фляге, глотнул, и у него перехватило дыхание.

— Что это? Спирт?

— Ром.

— Ром? Откуда ты знаешь?

— Я все знаю, — хвастался Левцов. — А ты знаешь, с кем мы дрались?… С эсэсовцами из дивизии «Тоден копф» — «Мертвая голова». Личные войска самого Гиммлера.

Богдану теперь было совершенно наплевать на то, с кем он дрался. Он глотнул из фляги и сказал:

— Мы с тобой, Ричард, видимо, в сорочке родились. А вот Могилкин погиб.

— Да, — как эхо отозвался Левцов, — от самой границы мы с ним топали. Ведь он спас мне жизнь. — Левцов отвернулся и вытер рукавом глаза.

Могилкин лежал на спине в луже крови. Его нос заострился и был похож на клюв грача.

— Он как будто помолодел, — отметил Сократилин, вглядываясь в юное и спокойное лицо Могилкина.

Татарин Кугушев до сих пор сжимал винтовку, штык которой увяз в теле немецкого ефрейтора. Левцов попытался разжать ему пальцы, обхватившие цевье винтовки.

— Не отдает. Воистину мертвая хватка.

Они положили Кугушева на спину. Восковое лицо Кугушева было обезображено мучительной гримасой, во рту — земля.

— Умирая, землю грыз. Чудной мужик был. Все песни пел.

Левцов посмотрел на Сократилина:

— Ты знаешь, что он мне сказал, когда я его спросил: «О чем поешь?»

— Знаю, — сказал Сократилин.

Метрах в десяти от Кугушева лежал расчет «максима». Два парня: один сухонький, чернявый, другой — блондинистый здоровяк. Они вдвоем таскали пулемет, вдвоем стреляли из него и вдвоем бросились врукопашную. Даже смерть их не разлучила. Они лежали рядышком и широко раскрытыми глазами смотрели в небо. Их пулемет стоял на краю окопа и тоже смотрел в небо.

Подошел лейтенант и спросил Сократилина, знаком ли он с пулеметом. Богдану приходилось стрелять из «максима». Лейтенант назначил к «максиму» первым номером Сократилина, а вторым Левцова.

— Ребят похоронить надо, — сказал лейтенанту Сократилин.

— Обязательно, — заявил лейтенант. — Как только отроем окопы, похороним.

Подразделение лейтенанта спешно окапывалось. Сократилин приказал Левцову:

— Схожу узнаю, кто остался еще в живых из нашей роты.

Но сходить он не успел. Помешал артиллерийский залп. Снаряды со скрежетом пронеслись над головой. Один уткнулся возле забора. Второй снаряд угодил в крышу дома и поднял коричневый столб пыли. Поклубившись, пыль постепенно оседала.

Второй залп разорвался в районе ограды, но уже ближе к окопам. А третий перед окопами поднял стену земли. Градом посыпались комья глины и картошка. Сократилин с Левцовым прыгнули в окоп.

— Начался сабантуй, — сказал Ричард.

— Это еще пока пристрелочка. Сабантуй впереди. Глотнем рому?

— Глотнем, — охотно согласился Левцов. — Не пропадать же добру.

Над темной полоской кустарника, который словно барьером перегородил низину, взлетели бледные клубки дыма. В воздухе завыло, засвистело. Левцов навалился на Сократилина, прижал его к земле и крепко обнял. Если бы он этого не сделал, его наверняка выбросило бы из окопа. В густой пыли и тяжелом дыму сначала ничего не было видно. Потом показался «максим», лежащий на боку, с разорванным кожухом.

Немецкая батарея пристрелялась, и снаряды посыпались градом. Очередной снаряд разорвался возле окопа и засыпал расчет землей. Сократилин не успел стряхнуть с ворота землю, как услышал сначала вой, а потом громкое шептанье.

— Это наш, — крикнул Сократилин, прижался лицом к земле и закрыл голову руками. Сверху навалился Левцов, он что-то кричал ему, но грохот разрыва заглушил слова. Сократилин открыл глаза и сразу же закрыл их от ужаса. Он увидел над собой грязные скрюченные пальцы.

— Кому-то руку оторвало — и прямо к нам на край окопа, — сказал Левцов и стволом карабина отбросил руку в сторону.

Сократилин выглянул из окопа и не увидел татарина с немцем. Там, где они лежали, была теперь куча земли.

— Если они так будут лупить, от нас и костей не останется, — сказал он.

Левцов его не понял. От беспрерывного грохота у него заложило уши.

Немецкая батарея била без устали, беспрерывно содрогалось картофельное поле, и беспрерывно раздирали воздух снаряды; многие из них падали, как тяжелые камни, и, увязнув в рыхлой земле, не взрывались. Сократилин с Левцовым лежали на дне окопа и завидовали кроту, который может весь глубоко зарыться в землю. Даже выпитая фляга рома не веселила их.

Немецкие артиллеристы продолжали свою работу. Теперь они били по окраине города, разносили в клочья хрупкие деревянные домишки. Дома загорались и пылали под треск стропил и драночной кровли.

Обстрел прекратился внезапно. И стало так тихо, что Сократилин решил, что он окончательно оглох. Но это ему только показалось. В уже посиневшем предвечернем небе он услышал ровное гудение самолета и по звуку определил, что это вражеский разведчик. И еще услышал треск автоматов. Почему-то стреляли сзади окопов, в тылу.

— Немцы в городе. Немцы в городе! — раздался истошный женский крик.

Сократилин побелел, не оттого, что немцы их обошли: он узнал ее голос и увидел ее. Она бежала от забора. Теперь для Богдана ничего не существовало, кроме нее. Он выпрыгнул из окопа и бросился навстречу.

— Нельзя сюда, нельзя! — кричал Сократилин.

Она прикрывала руками грудь. Лицо у нее было бледное, без кровинки. Темные глаза смотрели на Богдана бессмысленно.

— Сейчас же уходи! Здесь смерть, — сказал Сократилин.

— Куда? — спросила она. — В городе немцы!

— Уходи! Прячься в погреб, куда хочешь, только спрячься, — упрашивал Богдан. — Пожалуйста, уходи. Неужели ты меня не узнаешь?

Женщина, видимо, узнала его. Она попятилась.

— Так это вы?

Сократилин радостно и торопливо закивал головой:

— Да, да, конечно, я.

— Какой страшный и грязный! — прошептала она.

— Да, да страшный и грязный… А ты уходи. Ну, пожалуйста!

Женщина испуганно попятилась.

— Уходи бога ради. Мы потом встретимся.

— Потом? — Женщина опустила вдруг руки, и Сократилин увидел разорванный ворот и пухлую окровавленную грудь.

— Осколком? — машинально спросил Богдан.

Она не ответила, застыдилась, закрыла рукой грудь, повернулась и побежала к дому.

Ноги сами понесли за ней Сократилина.

— Погоди. Надо же перевязать! — кричал он.

Она бежала не оглядываясь, только сверкали ее белые крепкие лодыжки.

Они выскочили на улицу. Взрыв снаряда отбросил Сократилина к ограде палисадника. Падая, он увидел ее. Она все еще бежала, но почему-то вдруг стала маленькой, квадратной, а потом закружилась на одном месте и растворилась в густой пыли, Когда пыль с дымом разжидились, показался выпотрошенный дом, а напротив дома на дороге что-то бесформенное, ужасное.

— Что же это такое? — громко неизвестно кого спросил Сократилин. — Бандиты! Сволочи! Вы убиваете наших женщин, — и погрозил кулаком. — Вы за это ответите, сволочи! — закричал он, обезумев от гнева и жалости.

Он рванул с плеча карабин и побежал. Куда? Теперь это для Богдана не имело никакого значения. Он бежал и ничего не видел. Стреляли со всех сторон. Пули свистели, скулили, клацали. Разорвался снаряд. Сократилин упал, а когда поднялся, то забинтованная голова его стала серой и грязной, как лоскут солдатской шинели.

Сократилин опомнился, когда столкнулся с Левцовым.

— Куда ты, старшина? Там немцы!

— Они ее убили, — сказал Сократилин.

— Всех убьют. Слышишь ты? — Левцов схватил Сократилина за плечи и сильно встряхнул. — Опомнись, старшина! Надо бежать!

— Куда? Зачем? — почему-то шепотом спросил Сократилин.

— К реке! — Левцов взял старшину, как ребенка, за руку и потащил за собой.

Они бежали, падали, ползли, опять бежали. Впереди и сзади них тоже бежали бойцы. На рыночной площади они спрятались за фанерный ларек и стали отстреливаться. В конце улицы, выходящей на площадь, мелькали фигуры немецких солдат.

— Ах вы сволочи, сволочи! — бормотал Сократилин, выпуская пулю за пулей. И если удавалось свалить немца на землю, он радостно вскрикивал: — Ага, еще один!

Левцов стрелял так быстро, что ствол карабина накалился и жег ему руки.

— Все. Патроны кончились. Драпаем, старшина, — сказал Левцов.

Сократилин не ответил. Метрах в двадцати от ларька лежал убитый красноармеец.

— А не разжиться ли мне патрончиками у этого, как ты на это смотришь, старшина? — И, не получив ответа, согнувшись, Левцов выскочил на площадь.

— Куда, дурак! Вернись! — закричал Сократилин.

Пуля угодила Левцову прямо в лоб и с такой силой, что сначала выпрямила его, а потом опрокинула на спину, и Ричард затылком ударился о булыжный настил площади. И в ту же секунду резанул пулемет, посыпались щепки, и ларек загрохотал и заухал, как пустая бочка.

— Черт побери, этак и тебя могут прихлопнуть, Богдан, — сказал Сократилин.

Теперь он думал только о себе. Женщину, только что убитого Левцова затмил страх за собственную жизнь. Как будто их никогда и не было, а только существовал на этом свете он один — Сократилин. И в эту минуту ему хотелось существовать вечно.

Пока можно было ползти, он полз, пока можно было пробираться вдоль домов, он пробирался, прячась за углами, выступами стен. Потом он увидел Волхов, высокий берег реки и там двухэтажный красного кирпича дом с узкими окнами и башенкой на крыше. Сократилин бежал к дому, задыхаясь, держась рукой за сердце. И когда нырнул в узкую дверь и увидел, что в доме полно своих, он почувствовал огромное облегчение.

В дом сбежалось человек двадцать вместе с лейтенантом, тем самым лейтенантом, который два часа назад решил исход рукопашной схватки. Сократилин узнал двоих из своей роты. Кроме винтовок, были пулемет и десятка полтора гранат.

Осмотрели дом. Старинной кладки, с толстенными стенами и узкими, как щели, окнами, он не походил ни на замок, ни на монастырь, а черт те знает на что. Вероятно, дом строил чудаковатый купец по собственному проекту. Видимо, когда-то здесь были и кабинеты, и спальни, и танцевальные залы. Теперь же разместились две огромные коммунальные квартиры с комнатами, комнатушками, дощатыми перегородками и темным, длинным, как труба, коридором. Жильцы дома только недавно сбежали. На кухне плита была уставлена кастрюлями, и под ногами солдат металась ошалевшая кошка.

Основные свои силы с ручным пулеметом лейтенант сосредоточил на втором этаже. Оборону нижнего этажа и чердака он решил держать малыми силами. Сократилину с четырьмя бойцами достался чердак.

Чердак был захламлен и опутан веревками. На одной висели простыня, юбка и две детские рубашонки. Обросший колючей щетиной красноармеец с остервенением рвал веревки и ругался. Вдруг он насторожился, поднял вверх палец. Сократилин щелкнул затвором.

— Дяденьки, не стреляйте, это я, — раздался за трубой детский голос.

— А ну выходи, — строго приказал Сократилин.

Из-за трубы вышел паренек с винтовкой. На нем были серая с пуговкой кепчонка и коричневая вельветовая курточка.

— Ты зачем здесь? Где взял винтовку? — грозно допрашивал Богдан Сократилин.

— У мертвого красноармейца взял.

— Зачем?

Паренек поднял на Сократилина глаза и так посмотрел, как будто сказал: «Сам знаешь. Зачем же спрашиваешь?» Сократилин крякнул и, придав голосу добродушный отеческий тон, сказал:

— Этим делом тебе, милый, еще рано заниматься. Уходи отсюда, да поскорее.

Парнишка побледнел, закусил губы и вдруг закричал высоким, звонким голоском:

— Не пойду! Я тоже умею стрелять. У меня — значок ворошиловского стрелка. Вот, посмотрите! — На груди его курточки Сократилин увидел новенький значок. — Разрешите остаться, дяденька командир?

— Этого я тебе не могу разрешить, — сказал Сократилин. — Пойдем к нашему командиру.

Лейтенант и слушать не стал. Он приказал отобрать у паренька винтовку и выпроводить из дому. Винтовку отобрали, а выпроводить не успели.

До этого по стенам дома лязгали шальные пули. Теперь немцы повели прицельный огонь. Звякнула под потолком люстра, и на пол посыпались подвески. Сократилин бросился на чердак.

С чердака отлично просматривался город, и совершенно не видно было, что происходит рядом с домом. Сократилин следил за дорогой от рынка к кремлю. Немцы один за другим перебегали эту дорогу. Богдан посмотрел влево. Вдоль стен наискось стоявшего дома пробиралась цепочка автоматчиков. Сократилин указал цель и скомандовал: «Огонь!» Один упал, остальные уползли за угол. Пока на чердаке было довольно-таки спокойно. Пули сюда почти не залетали, и это давало возможность вести прицельную стрельбу.

— Зря не палите. Бейте наверняка. Немцы зря под пули не бросаются, — говорил Сократилин.

Ему очень нравился небритый боец. Своим хладнокровием он чем-то напоминал татарина Кугушева, но в отличие от того стрелял без промаха.

Сам же Сократилин стрелял хуже обычного. У него тряслись руки, и он ничего не мог с ними сделать. И тряслись не от страха, а отчего — он и сам не мог понять. Он злился, нервничал и делал промах за промахом.

Немцы увидели, откуда по ним бьют, и словно градом осыпали крышу. Ржавое, истлевшее железо пули пробивали, как фольгу, на чердаке светлело с каждой секундой. Справа от Сократилина закричал красноармеец, схватился за голову и упал. Больше оставаться на чердаке стало невозможно. Из окна противостоящего дома по ним беспрерывно лупил пулемет.

— Ползком пробирайтесь на второй этаж! — крикнул Сократилин.

Уползти с чердака удалось лишь двоим: Сократилину и небритому красноармейцу. У третьего не выдержали нервы. В дверях он вскочил, чтоб броситься вниз по лестнице, и упал, прошитый пулеметной очередью.

То, что происходило на втором этаже, Сократилина повергло в ужас, и он понял, что не только часы, но и минуты их сочтены. Железный ливень хлестал беспрепятственно. Со стен, с потолка сыпалась штукатурка, пол усыпан обломками шкафов, стульев. От сгущавшихся сумерек, от дыма было темно; воздух был раскален, насыщен запахом пороха, и люди задыхались в дыму, в густой едкой пыли. У стены он заметил лейтенанта. Раненный в живот, он продолжал командовать, хотя никто его не слушал.

— Пить, пить! — услышал Богдан детский голосок.

В углу корчился мальчик в вельветовой курточке.

— Ах вы сволочи, какие же вы сволочи! — простонал Сократилин, поднял мальчика и вынес из комнаты на лестничную площадку, положил там и сразу же вернулся и лег у окна с карабином.

С этой минуты Сократилиным овладело отчаяние. Он не допускал и мысли, что его так легко и просто могут убить. Сократилин видел, как немцы приволокли пушку, как суетился около нее расчет. И он стрелял по артиллеристам, насмехался над ними, обзывал их трусами, бандитами, убийцами. Кончились патроны. Сократилин вспомнил про убитого красноармейца на чердачной лестнице. «У него, наверное, остались патроны И он уже пошел, и взял бы эти патроны, и продолжал бы стрелять и убивать, но тут раздался истошный крик:

— Немцы в доме!

Они обошли дом с тыла, со стороны Волхова, взломали дверь и ворвались с черного хода. Внизу поднялся шум, стрельба, русская брань смешалась с немецкой. Снаряд влетел в окно, разорвался, из двери вместе с клубами удушливого дыма выкатились ошалевшие бойцы и ринулись вниз по лестнице, увлекая за собой Сократилина. Они камнем свалились на поднимавшихся немцев. И русские и немцы смешались и клубком покатились вниз по крутым ступеням. Карабин дулом зацепился за металлическую решетку перил, треснул, и в руках Сократилина остался приклад. Этим прикладом Богдан колотил кого-то по голове. Орущей клубок человеческих тел выкатился на улицу, и началась дикая свалка.

Сократилин напряг последние силы, разорвал кольцо рук, стиснувших горло, и тут же получил зубодробильный удар по челюсти. Боль на какую-то секунду отрезвила Сократилина. Он выкатился из кучи, вскочил на ноги и побежал. Увидел береговую полосу Волхова, в лицо пахнуло сыростью. Берег здесь был крутой, обрывистый. Сократилин прыгнул и вместе с песком заскользил к воде.

Гулко, как в барабан, ударил «шмайссер». Сократилину показалось, что по левой голени с маху ударили колом, зазвенело в ушах, из глаз покатились желтые кольца, на минуту он потерял сознание, а когда оно к нему вернулось, услышал шорох песка под сапогами. Он приподнял голову и сразу же уронил ее и закрыл глаза.

Два немца подходили к нему, выставив перед собой автоматы. Они приблизились вплотную, остановились и долго смотрели на грязного, измученного, беспомощного русского фельдфебеля. Сократилин слышал их дыхание, чувствовал запах табака и еще чего-то приторно-кислого. Потом один из них постучал носком сапога по подметке сократилинского сапога.

— Der Russe lebt. Er stellt sich nur an. [13]

— Ihm sind die Beine gebrochen [14], — сказал второй.

— Gib ihm den Gnadenschuss [15].

— Warum, Jurgen? Wir sind doch keine SS [16].

— In der SS sind aber Kerle. Wieviel sind heute gefallen? [17]

— Lass die SS Verwundete abschissen. Sie lieben sowas [18].

— Werde nur nicht philanthropisch, Schieman, — проворчал Юрген. — Wenn ich ihn kalt mache, desto besser fur ihn [19].

Сократилин, разумеется, не понимал их разговора, но интуитивно чувствовал, что все, конец! В одно мгновение пронеслась перед глазами вся его жизнь. И только сейчас он увидел, насколько она у него была короткой и серенькой. И так ему стало обидно за свою жизнь и так стало жаль себя, что горло сдавили спазмы и тяжелые, крупные слезы покатились по грязному, заросшему лицу.

— Er weint. Komm, nimm das nicht auf dein Gewissen [20].

Юрген сухо рассмеялся:

— Fur ein toten Bolschewiken vergibt mir der Fuhrer alle Sunden [21].

— Dann aber dalli. Mach schon [22].

Сократилин не слышал, как щелкнул спусковой крючок и как затвор уткнулся в патронник. Зато отчетливо слышал, как немец выругался.

— Wird s bald? [23] — спросил Шиман.

— Hab Sand in der MP [24].

— Woher der Sand? [25]

— Ich habe es fallengelassen… Gut, komm. Lassen wir ihn den Himmlerbrudern [26].

— Naturlich. Ich sagte ja [27].

Сократилин слышал, как они уходили. Но все еще боялся пошевелиться, открыть глаза. Он понимал, что его пощадили. Но почему? Над этим думать не было ни сил, ни желания. Со смертью он смирился и принимал, ее не только как неизбежность, но и как избавление от всех мук и страданий. И вот, когда он остался жить, ему вдруг стало страшно, у него затряслись ноги, и тело покрылось густым и липким, как клей, потом.

Город горел. Отсветы пожара полоскались в Волхове, и вода казалась кровавой. По золоченым куполам Софии тоже как будто стекала кровь, а на розоватых стенах собора плясали уродливые тени.