Во Дворце спорта в этот день не проводилось никаких мероприятий. Валентина Ширяева прошла мимо закрытых окон касс и толкнула широкую застекленную дверь. Огляделась: пустующий буфет, алюминиевые вешалки гардероба, на которых висели номерки. Тишина. Голос охранника, расположившегося за столом справа от выхода, показался Валентине окриком:

— Вы к кому?

Она повернулась.

Ширяевой было тридцать восемь лет: полная, довольно симпатичная, глаза усталые, строгие. Сейчас на ее лице обозначилась доброжелательная улыбка. Переложив сумочку в другую руку, она поздоровалась и попросила разрешения пройти в зал.

Охранник в ответ недовольно буркнул:

— Сейчас там идет тренировка.

— Да, я знаю, — Валентина открыла сумочку и показала удостоверение.

Выражение лица ее собеседника сразу изменилось.

— Пройдите через восьмой сектор, — охранник указал влево от себя.

Десять минут назад он сказал те же слова высокому парню, которого знал очень хорошо. С недавних пор тренер баскетбольной команды «Спартак» Андрей Осинцев запретил пропускать во Дворец спорта бывшего центрового команды Алексея Белоногова. Но, глядя на осунувшееся лицо баскетболиста, охранник не мог не откликнуться на его просьбу:

— Иди, Леша. Но так, чтобы тебя никто не видел. Пройди через восьмой сектор на задние ряды.

Он посмотрел вслед центровому и качнул головой: жаль парня.

Валентина поблагодарила охранника и поднялась по ступенькам восьмого сектора. Остановившись у темно-красной шторы, она вначале посмотрела на хорошо освещенную площадку, где тренировались баскетболисты, потом заняла крайнее место в предпоследнем ряду.

Поначалу она не заметила парня, который сидел позади нее. Он так и остался бы для нее невидимкой, не поверни она невольно голову. Получилось, что она словно ищет собеседника. Повод для этого оказался простым: Валентина никак не могла понять, по какой причине тренер явно недоволен спортсменом под десятым номером. Она никогда не интересовалась баскетболом, плохо в нем разбиралась. Во Дворец спорта же ее сегодня привели дела, далекие от популярной игры.

Ширяева едва не вздрогнула, когда, повернув голову, услышала за спиной тихий подсказывающий голос:

— Слава уже третий раз неправильно отдает передачу — принимающему неудобно, — парень сзади улыбнулся ее обескураженному виду.

Она также ответила ему улыбкой и шепотом спросила:

— Вы можете на расстоянии читать чужие мысли?

— Я баскетболист и в жестах разбираюсь очень хорошо.

Ширяева поблагодарила собеседника, которого так и не смогла разглядеть как следует, и возобновила наблюдение за тренировкой. Но вскоре снова полуобернулась в кресле и задала очередной вопрос.

Валентина не знала, что разговаривает с Алексеем Белоноговым, родной брат которого ровно десять дней назад подошел к ней на улице. Предложение от старшего брата баскетболиста для судьи Октябрьского народного суда было если не привычным, то стандартным. Валентина за пять лет, что работала судьей, слышала подобные просьбы сотни раз, и суммы, которые ей предлагали, давно перестали удивлять.

Ширяева возвращалась домой, она жила неподалеку от здания районного суда, с работы и на работу ходила пешком. Сергей Белоногов шел рядом, Валентина терпеливо сносила торопливую речь внезапного спутника. В таких случаях она обычно не реагировала на слова и уговоры, но на этот раз у подъезда своего дома остановилась, устало оглядела молодого человека и отрицательно покачала головой. Она не имела права жалеть кого-то, симпатизировать обвиняемому или его родственникам. Как не вправе была ненавидеть и испытывать недобрые чувства — так положено, так гласит одна из заповедей судей. Даже когда она зачитывала приговор, то набрасывала на лицо маску бесстрастности, потому что, как и любой человек, порой ненавидела и жалела.

Но в этот раз жизнь рассудила иначе. Ей пришлось вспомнить о предложении Сергея Белоногова — когда работа валилась из рук, а на душе было черным-черно, и она искала хоть какую-то зацепочку, чтобы дальнейшее ее существование имело смысл.

Дело Алексея Белоногова должно было слушаться еще через день. Не было никаких причин ни со стороны обвинения, ни со стороны защиты, чтобы отложить слушание. Валентина по опыту знала, что заседание продлится не более полутора часов. Будет всего один перерыв, когда суд удалится на совещание, чтобы вынести приговор и чуть позже зачитать его.

Сейчас она наблюдала за тренировкой баскетболистов, невольно думая, зачем она пришла во Дворец спорта. Получалось, что только по той причине, что вскоре ей придется встретиться с Сергеем Белоноговым. Тут, в зале, где тренировался и выступал за команду его брат, она набиралась смелости перед предстоящим нынешним вечером разговором. Скорее всего подспудно она хотела впитать в себя атмосферу спортивной арены, получше рассмотреть разгоряченных баскетболистов, представить себе центрового команды, а теперь подсудимого Алексея Белоногова, найти в нем что-то отталкивающее. А затем, решившись, наконец, она резко поднимется с места и направится по адресу, который значился в ее записной книжке. Чтобы сделать то, чего никогда до этого не делала.

Но пока с решительным настроем ничего не получалось. Перед глазами мелькали высоченные фигуры в пропотевших майках, сама тренировка казалась изматывающей работой. Валентина невольно представила свою полную фигуру: она мчится от кольца до кольца, но бросить мяч в корзину не хватает сил. Как не хватило сил недавно, когда она, пробежав две остановки, упала на пороге своей квартиры, и только нашатырь привел ее в чувство.

Она задержала взгляд на скамейке запасных. Исходя из дела, которое Ширяева изучила довольно хорошо, драка произошла именно там. Всплеск эмоций, безобидная поначалу ситуация, правда, не без доли провокации со стороны главного тренера, — и, спустя часы, на Алексея Белоногова завели уголовное дело. А пострадавший — Николай Осинцев, со сломанной рукой переживает за судьбу команды в предстоящих матчах, в которых ему, увы, сыграть не суждено.

Совершенно несерьезное дело, которое, дабы не порождать слухов о нездоровой атмосфере внутри баскетбольного клуба, не должно было выйти за пределы Дворца спорта. Не должно, если бы не два «но». Первое — то, что пострадавший являлся сыном главного тренера. Второе: молодым центровым Алексеем Белоноговым, с блеском проведшим свой чемпионат в первом дивизионе и обещавшим вырасти в новую баскетбольную звезду, заинтересовались за границей. Он получил предложение из солидного испанского клуба, которое отвергнуть ни у кого бы не поднялась рука.

Понятно, что тренер Осинцев вряд ли мог обрадоваться уходу из команды ведущего игрока. Тем более что с Алексеем «Спартак» практически достиг соглашения о продлении контракта. Тот истекал после окончания сезона, а дальше центровой сам мог определять свою судьбу. Он определился бы правильно с точки зрения Осинцева, но тут предложение от испанцев…

Так что нелепая драка, в которой сын тренера получил серьезную травму, пришлась как нельзя кстати. Наставник быстро сообразил, что игрок, которого он теряет, может в Испании и не оказаться. Его дальнейшие действия не одобрил никто из команды, даже сын, которого он все же заставил написать заявление.

Так возникло это уголовное дело, исход которого во многом зависел от Осинцева. Согласись Белоногов остаться в команде, дело бы тут же прикрыли.

Теперь все зависело от решения суда. Потому что в испанском клубе согласились подождать окончания этой истории. С одним условием: контракт будет заключен только, если Алексея оправдают. В любом другом случае, даже если он отделается условным приговором или денежным штрафом, он может поставить крест на своей карьере за границей. По крайней мере, в ближайшее время.

В клубных командах России, откуда центровому могли последовать предложения, ему тоже на первых порах пришлось бы несладко. Нельзя было забывать и о другом: вместе с контрактом Белоногов терял большие по российским меркам деньги.

Когда Валентина Ширяева поднялась со своего места в восьмом секторе, она совсем забыла о незнакомце, который давал ей некоторые пояснения в ходе тренировки. Нет, ей не пришло на ум, что рядом с ней мог находиться именно Белоногов, но неприятный осадок в душе остался. Может быть, думала она, идя по улице, это оттого, что она на прощанье даже не кивнула ему.

Именно таким она и представляла лицо Сергея Белоногова, когда поднялась по лестничному маршу и остановилась у двадцать второй квартиры. Не колеблясь, Валентина нажала на кнопку звонка. Стараясь сохранить на лице умело наброшенное равнодушие, она несколько секунд ждала, пока ей откроют.

— Вы?!

Вместо того чтобы сразу пропустить гостью в квартиру, Сергей вышел на площадку и непроизвольно посмотрел гостье за спину, затем его взгляд скользнул на лестницу.

Ширяева кивнула:

— Здравствуйте.

— Добрый день… Валентина Петровна, кажется?

— Разрешите войти?

— Конечно! — спохватился парень. — Проходите.

На нем был тренировочный костюм и мягкие коричневые шлепанцы. Его мысли были заняты другим, и он рассеянно наблюдал за тем, как судья, неловко наклонившись, снимает туфли и поправляет сбившийся лейкопластырь на пятке.

Когда гостья остановилась посреди комнаты, невольно оглядывая обстановку в квартире, Сергей предложил ей место за разложенным столом-книжкой. Сам, не сводя глаз с судьи, сел напротив.

У него было круглое лицо, светлые вьющиеся волосы наполовину прикрывали уши, вокруг рта резкие складки, глаза серые. В его лице была одна особенность, которая, по определению Валентины, словно была позаимствована от другого человека: нижняя челюсть выдавалась вперед, и складывалось впечатление, что у Сергея неправильный прикус.

— Не принесете мне стакан воды? — попросила Ширяева, отмечая напряжение во взгляде хозяина.

Сергей скрылся на кухне. Как назло, в холодильнике не оказалось минералки, пришлось поить гостью водой из-под крана. Он долго сливал воду, прежде чем набрать в стакан.

— Спасибо, — отпив немного, Валентина поставила стакан на стол. Затем решительно подняла глаза. — Я согласна помочь вам. Но… — Она выдержала паузу, стараясь не выдать волнения, — меня не устраивает сумма, которую вы предложили.

— Да?..

Видя, что гостья замолчала, Сергей спросил:

— Сколько же вы хотите?

— Вдвое больше.

Белоногов покачал головой: двадцать тысяч долларов! Но деваться было некуда, торговаться просто смешно. Он кивнул:

— Я согласен.

— Хорошо. Послезавтра в восемь часов утра ждите меня возле моего подъезда. Принесете половину суммы. Остальное — после окончания судебного заседания.

Ширяева поднялась. Она хотела сказать еще что-то, но хозяин квартиры не дал ей этого сделать.

— Погодите, — Сергей приблизился и пристально посмотрел на судью. — Мы точно можем рассчитывать на вас?

— В основном вы можете рассчитывать только на своего адвоката, — ответила Валентина.

— То есть?

— Если он в ходе судебного слушания сумеет хоть как-то дать обоснование случайности травмы или что-нибудь в этом роде, суд разделит позицию защитника. Это будет означать, что суд снимет обвинения против вашего брата.

Сергей Белоногов, размышляя над словами гостьи, даже чуть прикусил губу. Еще неделю-другую назад он и представить не мог, что сможет предложить кому-то взятку. Жизнь заставила. Конечно, у него был вариант обратиться за помощью в решении этого дела к своему начальнику, полковнику Рожнову; ему, скорее всего, еще предстоит предстать пред строгим взглядом Михаила Константиновича. Возможно, связи и влияние полковника помогли бы. Но он пошел по другому пути.

Попрощавшись с Ширяевой, Сергей так и остался стоять, прислонившись спиной к двери и сложив на груди руки. Чисто интуитивно он судье верил, за небольшое время их общения она, ничего для этого не делая, расположила его к себе. Увеличение суммы можно было понять как тактический прием. Сначала отказ, потом согласие и игра на повышение. Ширяева при этом не оставляла никаких шансов на то, чтобы поторговаться. Как следует из классики, торг тут неуместен: обе стороны совершали противоправные действия.

Сергей прошел на кухню и открыл банку пива. В наличии у него оставалось что-то около пяти тысяч долларов, остальную часть придется занять у ребят из отряда. Лучше бы, конечно, попросить у Тимофея Костерина, но тот совсем недавно купил новую машину. Так что обращаться придется к Андрею Яцкевичу.

От Белоногова Ширяева ушла в начале пятого вечера. Надев солнцезащитные очки, она обогнула пятиэтажку и оказалась на Уфимской улице. В первом же кафе на своем пути Валентина устроилась в конце барной стойки и заказала рюмку коньяка.

Времени еще было мало, она должна прийти домой, когда совсем стемнеет и опустеет двор. Стараясь остаться незамеченной, она поднимется на этаж, тихо откроет замок двухкомнатной квартиры, снимет запыленные туфли, которыми натерла ноги, нальет в ванну горячей воды и долго будет лежать с закрытыми глазами. На ночь она выпьет водки, чтобы не просыпаться до утра…

Все так и будет, вот уже на протяжении двух недель она пользуется подобным методом. Но все равно во сне ее будут преследовать кошмары. Перед глазами, как наяву, встанет окровавленный труп девочки, ее разорванное платье и страшные раны на животе.

Ровно две недели назад полковник Устюгов дожидался Курлычкина возле ворот СИЗО. Устюгов был начальником следственного изолятора, Курлычкин — лидером организованной преступной группировки «киевская», — не потому, что она была из столицы родины сала, а по названию улицы, куда уходили корни группировки.

На улице Киевская расположен автоцентр. В свое время «киевляне» взяли его под контроль. Правда, перед этим им пришлось пострелять, отвоевывая лакомый кусок у пришлых чеченцев, которые группой всего семь человек давали «крышу» автоцентру, продававшему «Жигули» как оптом, так и в розницу. Огромная автостоянка напротив автоцентра получила соответствующее название — «Крещатик».

Чеченцы сдались на удивление быстро и уехали из города, оставив на месте перестрелки труп своего командира и его помощника — обрусевшего Сашу Каваева.

Но то был год 1992-й. Со стороны чеченцев были попытки снова прибрать к рукам русско-украинскую вотчину, однако «киевляне» расширили свою деятельность, взяв под контроль добрую четверть госпредприятий области, а в дальнейшем собирались зарегистрироваться как общественно-политическая организация. Около десятка бывших работников УФСБ, возраст которых колебался от сорока пяти до пятидесяти лет, выйдя на заслуженный отдых, сейчас трудились в ОПГ «Киевская» в аналитическом отделе.

Лидер «киевлян» задерживался. Устюгов про себя каламбурил: скоро он должен проводить в тюрьму лидера преступной группировки.

Курлычкин подъехал на «Шевроле». Ему было сорок два года, и лишь год (что для лидера, по крайней мере, несерьезно) он провел под следствием. По его стопам пошел сын, которого арестовали за изнасилование несовершеннолетней. Отец сделал все возможное, чтобы сына отпустили под подписку о невыезде и залог в пятьсот тысяч рублей: подключил к делу аналитический отдел с их связями, использовал свои, угостившись крепким чаем в кабинете главы местной администрации, и многое другое. Но в первую очередь поговорил с родителями девочки: ни деньги, ни угрозы на них не подействовали. После разговора с лидером преступной группировки и жертва насилия, и ее родители отбыли в неизвестном направлении; до сих пор люди из бригады Курлычкина ведут их поиск, проверяя близких и дальних родственников.

В уголовное судопроизводство входит рассмотрение судьей жалоб на незаконное применение органом расследования заключения под стражу в качестве меры пресечения, которое правосудием не является, поскольку судья не рассматривает дело по существу, а принимает промежуточное решение — оно касается только меры пресечения.

И вот на суде произошел конфуз: толстая, неряшливая судья вынесла решение не в пользу обвиняемого, и его из камеры предварительного заключения перевели в городской следственный изолятор.

Адвокат сделал на суде попытку возразить:

— Но, Ваша честь, согласно статье 46 Конституции Российской Федерации, предусмотрено обеспечение каждому гражданину судебной защиты его прав и свобод.

— Чем, собственно, мы и занимаемся, — продолжила Ширяева. — В соответствии с Законом «Об обжаловании в суде действий и решений, нарушающих права и свободы граждан» вы можете подать жалобу, которая будет рассмотрена по правилам гражданского судопроизводства. Если вышестоящий суд признает обоснованность жалобы, он признает обжалованное решение незаконным.

— Однако, — не сдавался защитник, — при решении вопроса об отмене меры пресечения в виде заключения под стражу и освобождения из-под стражи иногда допускается формальное, поверхностное рассмотрение материалов, а также иные существенные обстоятельства дела. Согласно Постановлению…

— Господин адвокат, на столе, слева от меня, лежат кодексы и законы. Справа — постановления, указы и прочее. Последние только поддерживают равновесие стола. Я представляю Закон, если вы не знаете об этом.

— Каждому, — упорствовал защитник, — кто лишен свободы вследствие содержания под стражей, принадлежит право на объективное разбирательство в суде.

— Господин адвокат, — строго проговорила Ширяева, — ваше высказывание насчет объективности суда я рассматриваю как оскорбление суду. Я лишаю вас слова до конца заседания.

Еще до начала заседания адвокат сумел встретиться с Ширяевой в коридоре и непрозрачно намекнул ей, кем является его клиент. Валентина на его откровения, прозвучавшие в качестве намека на давление, не отреагировала. Она помнила единственный случай в начале своей судебной практики, когда председатель суда дал ей указание по конкретному делу. Это объяснялось ее неопытностью и недостаточностью квалификации, но тем не менее являлось нарушением закона. И вот еще один эпизод, когда на нее начали давить. И она в своей строгой манере дала адвокату и его видному клиенту от ворот поворот.

— Равенство перед судом предполагает, что гражданам, которые участвуют в процессе, предоставлена возможность пользоваться правами вне зависимости от их имущественного или социального положения. — Она нарочито выделила последние слова.

Адвокат деланно вздохнул и, оглядев коридор, тихо произнес:

— Боюсь, что все это может плохо кончиться.

А вот это уже прямая угроза. Но Валентина осталась спокойна.

— Суд, — наставительно произнесла она, — не может создавать для кого бы то ни было не предусмотренные законом преимущества. Или ограничения, о которых речь, как я догадываюсь, идти не будет. И последнее: в нашем государстве нет судов для определенных слоев населения.

Получив суровую отповедь, адвокат понял, что это простенькое дело он может проиграть. И проиграл.

Курлычкин тогда не сдержался. Впрочем, в кабинет судьи он вошел степенно. Не обращая внимание на протестующие жесты Ширяевой и ее секретаря, он приблизился к столу.

— Тебя разве не предупреждали? — На губах улыбка, не предвещающая ничего хорошего, голос вкрадчивый.

Валентина указала рукой на дверь.

— Выйдите, пожалуйста, из моего кабинета! Или я вызову охрану.

— Ну, стерва, ты еще пожалеешь об этом!

Он терял свой авторитет не только в глазах этой неопрятной бабы. Пожалуй, впервые он не смог преодолеть препятствие на своем пути, а дело, казалось, сделано.

Курлычкин вышел из кабинета и грохнул дверью.

…Устюгов пошел навстречу Курлычкину, загодя протягивая руку. На предварительной встрече они договорились, что будут обращаться друг к другу на «ты». Полковник зашел чуть дальше, фамильярно приветствовав лидера, и, не обращая внимания на скривившуюся физиономию собеседника, продолжил:

— Документы взял с собой?

На людях Курлычкина он имел неплохие деньги. Шесть человек из его бригады, проходящие по делу о нанесении тяжких телесных повреждений, повлекших за собой смерть, и вымогательстве, располагались в отдельной камере, рассчитанной на тридцать человек. Пальма в углу камеры прекрасно переносила микроклимат, создаваемый японским кондиционером. После того как в камеру с заключенными поставили кондиционер, начальник решил поставить и у себя чудо техники, которая в жару тридцать пять градусов превращала помещение в уютный и прохладный погребок. Холодильник и цветной телевизор у него уже были.

До сих пор проблемы благоустройства «киевлян» в тюрьме решал помощник Курлычкина Яша Миловидов, и теперь он не был понижен в своей должности, продолжая работу, но Курлычкин приехал в тюрьму, чтобы повидаться с сыном и передать хорошие новости: через неделю снова будет суд, и его освободят под залог стопроцентно.

Когда-то Стас входил через эти металлические двери с электрическими замками, ему были знакомы и привратка, и отстойник.

Начальник тюрьмы провел гостя длинным мрачным коридором. У лестницы, ведущей на второй этаж, они остановились, контролер открыл решетчатую дверь, пропуская их. Точно такая же процедура у входа на второй этаж, где ритмичными шагами мерил коридор очередной продольный, изредка заглядывая в «волчки» переполненных камер.

Адвокату, чтобы встретиться с клиентом в СИЗО, приходится ждать часами, даже следователи испытывают трудности, чтобы вызвать на допрос того или иного заключенного, а Курлычкин не испытал даже дискомфорта, провожаемый лично начальником тюрьмы.

— Открой два-четыре, — распорядился начальник, используя терминологию заключенных.

Контролер открыл двадцать четвертую камеру. Он был предупрежден заранее и посмотрел на Курлычкина с неподдельным интересом.

Стас шагнул мимо него в камеру. Навстречу поднялся черноглазый паренек лет восемнадцати. На его губах играла самодовольная улыбка. Еще шесть человек были уже на ногах, когда продольный громыхал ключами, открывая дверь.

Отец и сын сдержанно поздоровались.

Прежде чем присесть на кровать, Курлычкин-старший огляделся. Он не только сидел в этой тюрьме, но и в этой камере. Когда в 1995 году главу ОПГ арестовали, под давлением «сверху» освободили под подписку о невыезде. Но не сразу, а только через год. Он тут же уехал за границу, а когда через десять месяцев дело закрыли, вернулся.

Почти та же история повторялась с его сыном. Вроде бы ничего серьезного, но на пути встала строптивая судья.

Теперь для освобождения сына все действия были четко расписаны. Вначале, конечно же, освобождение из-под стражи. Адвокат — вроде бы толковый мужик, работающий на бригаду не один год и не сделавший еще ни одной ошибки — прокололся на совсем уж пустячном деле, как освобождение из-под стражи под подписку о невыезде. Наказывать его вроде бы и не за что, тем более по большому счету тут не его вина. Курлычкин до сих пор не мог забыть дородное лицо Ширяевой, на котором лежала неизгладимая печать сурового блюстителя закона. Если бы он до суда взглянул в это лицо, то настоял, чтобы Ширяеву убрали из процесса.

Теперь ее убрали, считай, навсегда: профессионально, не совсем обычным способом, что Курлычкину очень понравилось. Потому как судья понесла справедливое наказание. У него в бригаде есть головастый парень, который не признает прямолинейных силовых актов. Он испросил неделю на то, чтобы как следует подготовиться, и ровно через семь дней доложил о результатах своего маленького действа, в котором присутствовало все, вплоть до совпадения некоторых особенностей. Курлычкин даже удивился, когда узнал, что у судьи есть сын — ровесник его сына. Это ли не возмездие!

«Жигули» девяносто девятой модели трое суток кряду стояли в начале двора, где жила Ширяева. В салоне всегда находились два человека — Владимир Тетерин и Иван Мигунов. Как только начиналась программа «Спокойной ночи, малыши!», они уезжали.

Для Тетерина эти дни были праздничным концертом, причем бесплатным. Он в голос ржал, наблюдая за полным пареньком лет семнадцати, который в основном возился в песочнице или на пару с кем-нибудь из детей крутил скакалку, через которую поочередно прыгали девчонки.

На второй день наблюдения Тетерин принес собой видеокамеру и снимал Илью Ширяева через лобовое стекло. Он-то думал, что выплакал все слезы еще в детстве, но они катились из глаз бандита, когда он во все горло хохотал, толкая напарника локтем:

— Гляди, Иван! Кулич лепит!

И едва не сполз с сиденья, когда больной паренек сам попытался прыгать через скакалку.

Илья тяжело подпрыгивал на месте, напряженно глядя себе под ноги, и был настолько сосредоточен, что на лбу проступили крупные капли пота. Широко расставленные руки во время прыжков то поднимались, то опускались. Он очень хотел научиться прыгать так, как делают это его младшие друзья, но нарушенная координация движений не позволяла ему сделать простое, на первый взгляд, упражнение.

После того как скакалка раз двадцать ударила его по ногам, по щекам паренька покатились слезы. Девочка лет восьми подбежала к нему: «Давай еще, Илья, у тебя получится. Ну, давай!»

Дети командовали ему: «Раз, два, три». А он не попадал в такт, и прикосновения веревки к ногам были для него очень болезненными.

Он хотел убежать домой, но дети удержали его: «Последний раз, ладно?»

Казалось, от напряжения лопнут его узкие глаза.

«Раз, два…»

Его ноги запутались в веревке. Он неуклюже переступал, пытаясь освободиться. Кто-то снова помог ему, и он в ожидании очередной команды приподнял круглые плечи.

«Раз, два, три…»

Его живот колыхался под клетчатой рубашкой навыпуск, он согнул ноги, приседая, думая, что так ему будет удобнее и он наконец-то сможет удачно прыгнуть.

Дети болели за него. Девочка с длинными светлыми волосами от напряжения приложила к груди руки и затаила дыхание: «Давай, Илья… У тебя получится».

Стоптанные ботинки тяжело били в асфальт: раз, два, три. Лицо блестело от выступившего пота и слез. Старухи на скамейке непроизвольно встали, с балкона раздался мужской голос:

— Давай, Илья!

На него смотрел весь двор.

Веревка продолжала бить по ногам и для несчастного парня казалась стальной лентой с острыми краями.

Губы его приоткрылись, показывая толстый неповоротливый язык, больное сердце стучало в груди, отдаваясь в голове.

«Раз, два, три…»

— Четыре… Пять…

На глаза девочки проступили слезы: Илья прыгал, а скакалка послушно избегала его ног, чиркая по асфальту.

— Шесть… Семь…

Он прыгнул семь раз и упал. Он плакал от счастья. Его стриженой головы касались детские руки.

— Молодец!..

— Ты смог, Илья!

— Здорово!..

— Ну, умора! — Тетерин продолжал снимать. — Сегодня телкам дам посмотреть на этого «дауна».

Мигунов промолчал. Его интересовало совсем другое. Он не пропустил ничего; заинтересованным взглядом проводил «дауна» до подъезда, приметив, что и в этот раз его провожала светловолосая девочка. И он не ошибся, когда, подняв глаза, увидел и ее, и Илью на балконе квартиры судьи Ширяевой.

Вскоре он узнал, что девочку зовут Светой, фамилия — Михайлова, а живет она двумя этажами выше Ширяевых и дружит с безобидным пареньком, нередко появляясь в его квартире.

Тетерин скептически отнесся к поведению приятеля, который что-то выписывал в блокнот, — грохнуть этого «дауна» или его мамашу проблем не составит. Однако знал, что Мигунов не пойдет на прямолинейное убийство, как и не будет участвовать в нем: для этого у него есть особые люди. Всего два человека, которых, кроме Мигунова, в бригаде никто не знал.

В конце четвертого дня Тетерин, в то время когда Иван бегал за гаражи, прочел его последнюю запись: «Снова позвала его натереть морковь — за четыре дня шестой раз».

— Зачем тебе это дерьмо? — Тетерин ткнул в блокнот, когда Мигунов появился в машине.

— Есть неплохая идея, — задумчиво ответил напарник. — Вчера одна бабка крикнула этому «дауну»: «Илья, не слышишь, мать зовет». То ли он любит это занятие, то ли Ширяева сама не справляется. Хотя вряд ли. Но главное — многие об этом знают.

— Зря она трет морковь. Ей, незамужней, нужна целая. Что ты задумал?

— Вечером расскажу. Сначала нужно посоветоваться со Стасом.

Никто, кроме Мигунова и Курлычкина, не догадывался, что жизнь Ильи Ширяева круто изменилась. Было два варианта: либо он попадет в учреждение типа казанской психушки «номер икс» для шизофреников и прочих, совершивших убийства, либо закончит ее в собственной квартире. Курлычкина устраивали оба варианта. О психбольнице с интенсивным лечением он был прекрасно осведомлен — редко оттуда кто-то выходит. Как раз на днях кто-то рассказал ему о забавном парне, который угодил в психушку практически ни за что. Знакомая шизофреника порезалась, а крови нет. Он решил, что перед ним киборг. Ему всегда было интересно, как устроены биороботы. «Сначала я отрезал ей голову…»

Если план Мигунова сработает, думал Курлычкин, то скорее всего «дауна» убьют прямо в квартире.

Он немного поколебался насчет девочки — невинная жертва и все такое прочее, — но уж больно хорошо выглядела операция, разработанная Мигуновым. Действительно, ничего прямолинейного, никаких выстрелов, ударов ножом в подъезде. Зато есть результат. Есть и способ показать судье, что она сама себя наказала за строптивость и несговорчивость. Пусть знает свое место.

Все же что-то вроде легкого беспокойства коснулось лидера «киевлян» — не то, что это дело смогут когда-нибудь распутать, Мигунов продумал все до мелочей, комар носа не подточит, — что-то другое беспокоило Курлычкина. Когда он попытался представить себе «дауна», перед глазами стоял образ полноватой судьи. В его глазах она была омерзительна, неужели ее сын может внушить еще большую гадливость? Если так, то на него даже не стоит смотреть: Тетерин предложил просмотреть видеозапись этого урода, который потешал весь двор, заодно и боевиков его бригады.

В мыслях Курлычкин снова вернулся к девочке, его почти совсем успокоил тот факт, что она была из многодетной семьи. По словам Мигунова, опрятная, чистенькая, родители не ханыги, как часто такое бывает в многодетных семьях, работают, но живут бедно; опять же из наблюдений боевика выходило, что в квартире Светы Михайловой нет даже телевизора, в основном она смотрела телепередачи в доме судьи.

Курлычкину многодетные семьи вселяли брезгливость. Ему безразличны были голодные и оборванные дети, чьи родители пропивали свои квартиры. Их скупали агенты по недвижимости, многочисленные риэлтерские фирмы, работающие на лидера «киевлян». Еще год-два — и родители Светы Михайловой совершат последнюю в их жизни сделку. В лучшем случае, купят мазанку в деревне и переедут туда. В худшем, останутся в городе. И та же Света станет проституткой на пригородном автовокзале.

Он представил себе и другую ситуацию. Дауна придушили в подъезде — в него даже не обязательно стрелять, лишний шум, — судья при таком раскладе вроде бы и наказана, но остается в какой-то степени героиней, может попытаться связать этот факт с недавней угрозой от лидера «киевлян». Все это недоказуемо, вода. А вот совершенно растоптать судью поможет план, разработанный Мигуновым. Ради этого стоит принести в жертву девочку из многодетной семьи.

Потом Курлычкин обязательно встретится с Ширяевой и посмотрит ей в глаза. К тому времени она будет совершенно разбитой, с опухшим от спиртного лицом и поблекшими глазами. Успеть бы встретиться, чем черт не шутит, она запросто может наложить на себя руки.

К вечеру Курлычкин вызвал к себе Мигунова и отдал короткое распоряжение:

— Действуй.

Ровно в 16.20, как по команде, пенсионеры встали с лавочек и направились по домам. Маленькая высохшая старушка позвала Ширяева:

— Илья!

Отряхивая руки от песка, паренек, косолапя, направился к подъезду. Вслед за ним поспешила девочка, поправляя на ходу расстегнувшуюся сережку. Она не пропустила ни одной серии «Селесты». И все-таки догадывалась, что Илья смотрит сериалы только потому, что они нравятся ей.

Илья знал, что у Светы дома нет телевизора, но не мог этого представить: ведь у него-то есть! Он знает, как его включать и выключать, прибавлять звук. У пожилой соседки тоже был телевизор, она накрывала его кружевной салфеткой. Илье понравилось, он нашел в шкафу старый тюль, долго складывал, расстелив на полу, чтобы получилось ровно, и накрыл телевизор. Понравилось. Как у соседки. Попробовал смотреть через ткань, но ничего не видно, только тусклый прямоугольник света. А звук также можно было регулировать. Ничего непонятно. Если плохо видно, значит, и звук должен быть тихим.

Маме тоже понравилось, она вырезала нужный по размеру кусок тюля и обметала на швейной машинке. Теперь не обязательно каждый раз расстилать тюль на полу и складывать. Это время можно потратить на что-нибудь другое, например, пойти на улицу.

Илья уже взрослый, самостоятельный. Раньше с ним почти всегда сидела бабушка, но она умерла. А мама весь день проводит на работе, зарабатывает деньги, на которые можно купить что-нибудь: кефир или новую рубашку. Он уже знает, как надо покупать, он вместе с мамой ходил в магазин. Она дала ему бумажную деньгу и сказала, чтобы он отдал ее продавщице. «Ну, отдай тете денежку». Илья быстро протянул руку и разжал пальцы. Как только улыбающаяся продавщица взяла деньги, он отдернул руку и спрятал ее за спину. Потом мама сказала, чтобы он взял какую-то сдачу. Сдача оказалась… деньгами, только круглыми. Теперь он знает, как на самом деле называются монеты: сдача.

Теперь с ним никто не сидит, присматривают соседки. Илья умеет открывать замок на двери и запираться изнутри. Горячее он ест только два раза в день — утром и вечером, когда мама дома, а в остальное время все холодное не очень вкусное. Мама-то думает, что он ест без нее всего один раз, а он наведывается домой… четыре раза, чтобы украдкой съесть чего-нибудь. Он хитрый, умеет считать до четырех; самый большой палец, пятый, никак не удавалось посчитать. Он-то знал, что он пятый, но… никак голова не могла сообразить, что пять — тоже цифра. Вроде легко, а на деле никак не получалось. Ничего, скоро он сосчитает и большой палец. Мама, наверное, не знает, что Света сказала ему: пять и пять — будет десять. А он все время забывает сказать ей об этом.

Света обогнала Илью и поджидала его у порога квартиры.

— Быстрее, Илья! Сейчас кино начнется. Дай, я сама открою.

Паренек убрал руку с ключами за спину. Света хоть и подружка ему, а квартира его и мамина, только он и она могли открывать и закрывать ее. А раньше еще и бабушка. Кто-то из взрослых сказал, что бабушка отошла в мир иной. Смешно.

Ключи у Ильи держались на колечке, от колечка шла капроновая веревка, завязанная на поясе брюк — это чтобы не потерять ключи, иначе домой не попадешь.

Илья подождал еще некоторое время, он капризничал. Вообще-то он не любил капризничать, иногда просто притворялся перед мамой и смеялся, когда она верила ему.

Он открыл замок на двери. Когда дверь открывала мама, она всегда пропускала его вперед. Илья пропустил девочку и шагнул следом.

День выдался пасмурным. В этот раз Курлычкин не сомневался, что его сына освободят под залог, в ход пошла «тяжелая артиллерия», «сверху» надавили и на следователя, и на судей. На этом лидер «киевлян» потерял кое-какие деньги, но то была сущая малость, о которой зазорно даже думать.

На время он даже забыл, что в эти минуты осуществляется план, разработанный Мигуновым. Вполне возможно, что все уже закончилось.

На секунду к горлу подкатила тошнота, когда Курлычкин представил себе изуродованное тело девочки. Успокоился он весьма своеобразно: представил себе обезображенное от природы лицо «дауна», пустой взгляд, глупый изгиб слюнявых губ, маленькую стриженую голову с выпуклым лбом, несоразмерную с туловищем, тяжелые ноги-колоды.

Он все же не удержался и просмотрел пленку, предложенную Тетериным. Действительно уродство; но пухлый дебил не вызвал даже улыбки, а прежнее отвращение и к нему, и к его мамаше. Курлычкин не спросил, а сам попытался угадать в группе детей, окруживших «дауна», девочку из многодетной семьи. Наверное, это она, чей голос еле слышно, но отчетливо видно выражение ее лица: на нем написана просьба, жалость и многое другое, от чего бригадиру стало не по себе.

Да, наверное, это она. Одета, как сказал Мигунов, простенько, однако не чувствуется, что ее семья живет в недостатке. Обычно у детей из подобных семей на лице лежит отпечаток неблагополучия, а в глазах словно отражаются тронутые синевой от постоянного пьянства ноги матери.

Нет, снова не то, ее родители не пьют, но карабкаются изо всех сил, пытаясь пусть не вылезти из той ямы, куда угодили, а хоть остаться на одном месте. Дальше им будет проще: кто-то из детей выйдет замуж или женится, голодных ртов станет меньше. А если кто и разведется, что очень часто бывает с детьми из таких семей, то вернется с уже собственными детьми. И все повторится сначала.

Курлычкин осадил себя: залез в дебри, в которые ему ходить заказано. Самое время подумать о сыне, который, наверное, скоро будет дома. Предшествовать этому будет телефонный звонок от адвоката: «Все хорошо, Станислав Сергеевич. Ждите нас».

Курлычкин всегда удивлялся своему адвокату: тот за время их сотрудничества ни разу не произнес слов «отлично», «прекрасно», выставляя себе за свою же работу оценку в четыре балла, хотя работал на пять с плюсом. Один раз только он сработал на «неуд», но особой вины, кроме того, что он является личным адвокатом Курлычкина, главный «киевлянин» за ним не видел.

Он очень серьезно говорил с сыном после того нелепого случая. Разговор происходил в камере следственного изолятора в присутствии шестерых обвиняемых из его бригады.

— Тебе чего-то не хватает в этой жизни? — спросил он. — Ты что, такой неуемный в плане секса? Сегодня это малолетка, а завтра?..

— Пап…

— Не папкай!.. Скажи мне, кто будет завтра, и я отвечу, чем ты закончишь. Тебя прихлопнут где-нибудь, и я не смогу помочь. А скорее всего просто не захочу. Потому что чувствую: ты не остановишься, а мне все это надоест. Как, ну как тебя еще воспитывать?!

Максим промолчал.

Курлычкин подошел к двери и постучал. Продольный мгновенно отозвался и открыл дверь. «Киевлянин» указал на него пальцем и повернулся к сыну.

— Ты хочешь каждый день видеть его?

Не поднимая глаз, сын покачал головой.

— Нет, пап.

— Я могу попросить, и тебе покажут камеры, где сидят по семьдесят человек. Там нет холодильника, холодного пива, копченой колбасы, там по утрам не пьют кофе, а глотают жженку. Закрой, — услышал контролер.

Курлычкин вернулся к сыну, продолжив разговор, в котором воспитательная работа отсутствовала напрочь. Отец упомянул только несколько эпизодов из жизни молодого человека, с неподдельной горечью в голосе напомнив, что люди с таким положением, как его сын, учатся в Англии, Америке, а он сумел продержаться только один семестр в государственном университете и бросил. Ну ладно бы там выгнали. Но таких людей не выгоняют.

…Красивой трелью дал знать о себе мобильный телефон. Курлычкин нажал клавишу и ответил. Улыбнулся, когда в трубке раздался сухой, лишенный эмоций голос адвоката:

— Все хорошо, Станислав Сергеевич.

Курлычкин нажал клавишу отбоя. Сегодня он дождется еще одного положительного доклада и только тогда сможет спокойно заснуть.

Номер рабочего телефона Валентины Ширяевой был у четверых соседей. Она оставила его, как говорят, на всякий случай — сын оставался без присмотра довольно долгое время, а сама Валентина только изредка могла прибежать домой в обеденное время. Когда жива была ее мама, женщина была спокойна, даже иногда задерживалась на работе. А сейчас ведет жизнь строго по расписанию.

Вся ее личная жизнь — это сын. Несчастный, для окружающих — с отталкивающей внешностью, предмет насмешек для подвыпивших парней со двора.

Болезнь Дауна протекает у каждого по-разному. Небесная канцелярия награждает этой болезнью пожизненно. Однажды по телевизору показали американского мальчика, такого же несчастного, но тот в состоянии был — кто бы мог подумать — играть на гитаре. Он выучился не по нотам, самостоятельно — именно так, несмотря на то, что в этом ему помогали родители и педагоги. Он боролся за жизнь, отодвигая преграду, за которой — жизнь настоящих людей. И где-то в душе понимал, что он не такой, как все.

Вот и Илья. Все друзья у него на пять-десять лет младше. Он сильнее их, больше, но — не такой. И женщина благодарила Бога за то, что сын не в состоянии задать вопроса, на который у нее не было ответа: почему я не такой, как все?

Он долго ходил хмурый после просмотра той передачи. В мальчике из Америки он признал такого же, как он сам. Его догадка не стала каким-то откровением для самого себя, но теперь он догадывался, что существует Мир Несчастных. Может быть, так далеко его мысли не зашли, но за него думала мать. Порой она забиралась в такую глушь, что не хотелось жить.

Она выходила из кабинета, когда на столе зазвонил телефон. Валентина вернулась и сняла трубку: звонила соседка…

На решетчатой двери полуподвального помещения висел замок. Помещение с влажными от конденсата стенами, вдоль которых проходили трубы, служило мастерской для слесаря-сантехника. Влага стояла такая, что пришлось заменить обычную дверь на решетчатую. Даже слесарные инструменты слесарь хранил в промасленной ветоши.

Сейчас он спал, уронив голову на стол. На столе початая бутылка водки, под ногами валяется уже опорожненная.

Сегодня он встретил прилично одетого мужчину лет тридцати с небольшим, тот искал своего друга по фамилии Матицин. Слесарь авторитетно заявил, что в доме с такой фамилией жильцов нет. Далее последовали традиционные вздохи и покачивания головой. Ничего нового убийцы придумывать не стали: в своей каморке слесарь выпил сто грамм водки и через полминуты впал в глубокий сон. Заранее припасенную пустую бутылку бросили к его ногам, а на место бутылки с примесью клофелина поставили обычную.

Решетчатая дверь словно была предназначена для того, чтобы изнутри повесить замок и закрыть его. Но всего на один оборот, чтобы не потерять драгоценное время. Впрочем, времени у убийц было достаточно. Главное — незаметно миновать первый этаж, а на втором, кроме квартиры судьи, жильцы отсутствовали: из 45-й и 46-й придут только часам к шести вечера, из 48-й пенсионерка с утра до вечера сидит возле магазина, приторговывая сигаретами, туалетной бумагой, рыбными консервами. Постоянно возле нее на корточках в тапочках на босу ногу сидит ее сын и ждет, когда мать наторгует на бутылку вина; выпьет ее за киоском и снова сядет рядом, открывая на обозрение татуированные руки. И сейчас он там. И мать, и сын домой пока не собираются.

Необычная операция, и подготовлена в короткие сроки. Всего за неделю люди Курлычкина узнали все, что было необходимо для ее выполнения. В основном это заслуга Мигунова, но главную работу выполнят люди, которых сам Курлычкин в глаза не видел. Со временем лидер «киевлян» перестал интересоваться, кто выполняет кровавую работу. Или делал вид, что не интересуется. Скорее всего пошло это от Мигунова, который вышел на группу людей, которые, по его словам, за деньги могли даже застрелиться. Собственно группа, по словам Мигунова, состояла из нескольких человек, заказными убийствами занимались двое, исполнителей Иван не видел ни разу, связь поддерживал только с начальником, в разговорах с шефом называл его юристом.

Такой расклад для восприятия Курлычкина был чуточку сложный, а с другой стороны — простоватый. Он поинтересовался у Мигунова, как он вышел на этих людей и не ждать ли теперь неприятностей. Иван ответил, рискованно намекнув на спокойный сон шефа, который может разладиться, если он, Мигунов, расскажет, что и как… Курлычкин с минуту выслушивал подчиненного, подумав, не зарылся ли Мигун…

Однако особо не переживал. Система Мигунова как две капли воды походила на отмывание грязных денег: цепь подставных фирм, и в самом конце — банк в оффшорной зоне. Так и здесь — на заказчика выйти очень сложно, почти невозможно. Косвенно интересовал только факт: где та оффшорная зона, где сидят наемники?.. Когда денежная операция успешно заканчивалась, липовые фирмы лопались, попросту говоря, их ликвидировали, и все шито-крыто. Так и в случае предприятия Мигунова, где не возникало никаких проблем, включая и вопросы с оружием.

Сейчас убийцы не имели при себе даже перочинных ножей, все, что нужно, находится на кухне — на столе или в шкафу, — поиски обычной терки для овощей много времени не займут.

На лавочке у подъезда сидели четыре женщины. Три направились к соседнему подъезду, четвертая, окликнув Илью, вошла в свой, даже не взглянув на решетчатую дверь слесарки. А если бы и бросила взгляд, увидела ее, закрытую на замок.

Щелкнул язычок первого замка… второго… пенсионерка вошла и закрыла за собой дверь. Послышались тяжелые шаги, снова скрипнули петли подъездной двери, грузная тень на секунду заслонила свет, падающий в каморку слесаря. Опережая «дауна», по лестнице взбежала девочка.

На вид старшему было тридцать пять — тридцать шесть, он открывал замок, когда сверху донесся нетерпеливый детский голос:

— Быстрее, Илья!.. Дай я сама открою.

Старший пропустил товарища вперед, а сам положил замок на стол слесаря и вышел следом.

Два резких щелчка сверху дали знать, что Илья открывает дверь своей квартиры.

Они успели вовремя, рассчитано все было точно: девочка уже была в квартире, а грузное тело Ильи находилось еще на пороге.

Валентина сломя голову бежала домой. Она задержалась у здания суда всего на несколько секунд, когда напрасно отыскивала глазами служебную машину и в отчаянии выкрикнула, зовя водителя:

— Сан Саныч!!

Она ничего не знала. Как столбняком ее сковали слова позвонившей соседки: «Валя, приезжай домой. С Ильей произошло несчастье».

Сейчас, пробежав одну остановку, она цеплялась именно за них: произошло несчастье. Несчастье — и только. Он жив, с ним произошло несчастье. Сердце бешено стучало в груди: какое? какое?..

Она никогда так быстро и долго не бегала. Последний раз, наверное, в восьмом классе на зачете по физкультуре. Валентина и в детстве была полной. На ней — полинявший спортивный костюм в обтяжку, который отчетливо вырисовывает не по годам большие груди, на ногах чешки, волосы заплетены в две косы. Ей все равно, что говорит учитель физкультуры об отсутствии техники и стиля, главное — добежать до финиша первой.

Рядом бежит одноклассница Оля Надеева — высокая, худая, прямая противоположность Валентины, но такая же несуразная: ее мальчишки обзывали Шваброй, а Валентину Ливером.

Валя выиграла, как потом сама объясняла, благодаря инерции. Она набрала порядочную скорость, а в дальнейшем приходилось только перебирать ногами.

Младшему хватило одного удара, чтобы Илья бесформенным мешком повалился на пол прихожей. Он перемахнул через тело, устремляясь к девочке. На нем была рубашка с длинными рукавами, на руках кожаные перчатки. Он уловил широко раскрытые глаза девочки, приоткрывшийся для крика рот.

Когда он зажал своей жертве рот, позади щелкнул замок входной двери. Бросив на приятеля быстрый взгляд, старший сразу прошел на кухню. Искать терку долго не пришлось, она лежала в верхнем отделении сушилки.

Из кухни он вышел в прихожую и посторонился, давая дорогу своему товарищу. Девочка извивалась в его руках, пытаясь вырваться, но он держал ее крепко, прижимая ее руки к телу и зажимая ладонью рот. Повалив ее на кровать в спальне, он повернулся к товарищу: давай.

Старший наклонился над парнем: удар в солнечное сплетение надолго отключил его. Он вошел в спальню и попросил товарища, чтобы тот перевернул девочку, затем рванул на ней одежду, оголяя плечо.

Кровь не била фонтаном из изуродованного теркой плеча, а ровно стекала на простынь. Не остановившись на содеянном, старший вернулся на кухню. Возвратился он с вещью, которую сейчас многие забыли: нож для чистки рыбы.

Прежде чем затянуть петлю на шее девочки, один из убийц втащил в комнату бесчувственное тело Ильи. Когда удавка затянулась, пальцы умирающей девочки вцепились в лицо своего друга, корябая его и все больше слабея.

Позже судебно-медицинская экспертиза покажет, что под ногтями девочки обнаружены кровь и фрагменты кожи Ильи Ширяева.

Сначала из квартиры вышел один, спустя полминуты другой.

Он бил кувалдой в дверь, но смятение и тревога за дочь заставили его сделать два-три неверных движения, и удары пришлись в косяк. Кто-то пытался удержать его. Николай выпрямился и снова занес над головой орудие. Столкнувшийся с его безумными глазами сосед отступил.

Считанные минуты назад они вместе стояли у двери, принюхиваясь: на звонки и громкий стук никто не открывал, сосед несмело высказал версию об отравлении газом.

Девочку искали повсюду, обычно она не отлучалась со двора, только заходила к Ширяевым, чтобы посмотреть телевизор. Но Илья тоже куда-то пропал. Соседка с первого этажа сказала, что позвала Илью смотреть сериал. Света? Наверное, тоже пошла с ним.

Михайлов поднялся на третий этаж, чтобы спуститься в квартиру судьи через балкон, но там никого не было. А время шло. Кто-то побежал в ЖЭК за лестницей, а он решительно поднялся к себе за инструментом, чтобы взломать дверь.

Кувалда была с короткой рукояткой, вместе с многочисленным инструментом он привез ее из деревни, когда умерла мать и дом пришлось продать. Обычно ей пользовались при колке дров, вбивая клин.

Когда его пытался удержать сосед, Николай уже точно знал, что с дочерью произошло несчастье. Он никогда не высказывался против дружбы дочери с больным пареньком, на протяжении долгих лет тот был безобидным, никогда не отвечал грубостью, когда над ним насмехались сверстники. Но все же что-то бередило душу: все-таки паренек, как ни крути, был не в своем уме. Теперь вот его опасения могли оправдаться.

Он в последний раз ударил в дверь, и та открылась.

Комнаты в квартире судьи были раздельными. Прямо по коридору кухня, чуть правее дверь, ведущая в спальню, направо — зал.

Николай метнулся сначала в большую комнату, бегло осмотрел, послал взгляд на приоткрытую дверь балкона. Потом — замешкавшись лишь на мгновение — толкнул дверь спальни…

Илья сидел на кровати, его рвало. Он поднял исцарапанное лицо и поднес к нему окровавленную руку. Он не защищался. Соседи, с ужасом глядя на него, застыли на пороге комнаты. Прошло полминуты, не меньше, когда страшный удар обрушился на его плечо, лишь краем кувалда ударила его в голову.

Михайлов промахнулся, иначе бы он с первого удара убил парня.

…Несчастье с Ильей. Оно произошло в тот момент, когда в палату родильного отделения, где она лежала, вошел доктор. После родов прошло… сколько, она точно не знала, роды были тяжелые, едва ее привезли в палату, как она потеряла сознание. Помнила только, как новорожденного обмывали теплой водой из чайника. Ей не дали даже прикоснуться к малышу, над ней склонился врач, останавливая обильное кровотечение.

После выписки к ней подошел красивый молодой человек, на его лице была написана решимость. Он спросил: «Ты хочешь сказать, что это мой ребенок?» Она ответила, что нет, это ее ребенок. На его лице отразилось явное облегчение, и они больше не встречались.

…У подъезда стояли машины милиции и «Скорой помощи». Валентина только сейчас сорвала нашейный платок. Швы юбки затрещали, когда она, преодолевая по три ступеньки, подбежала к своей квартире. И на пороге потеряла сознание.

…Валентина возвращалась домой пешком. Вадим напрасно уговаривал ее посидеть с ним хотя бы полчасика. Он в одиночку допил коньяк и вскоре присоединился к танцующей на площадке компании своего сына.

Ноги гудели от усталости, Ширяева сняла туфли и сразу прошла в ванную комнату. Не раздеваясь, она села на край ванной, с трудом нагнулась и заткнула слив пробкой. Затем пустила в ванну холодную воду. Долго сидела так, пока вода не добралась до края, замочив юбку. Отлепив пластырь, она положила ногу на ногу и губкой смыла почерневший от пыли клей.

Устала…

Теперь не осталось сил слить холодную воду и вновь наполнить ванну, чтобы полежать в горячей воде. Утром, решила она, встану пораньше.

Валентина стянула с себя намокшую юбку и повесила ее на веревку.

Сегодня, кроме шоколада и конфет, она ничего не ела. Добавив в воду томатный соус, она сварила сосиски. Потом налила в стакан водки и залпом выпила. От спиртного и горячих сосисок зажгло щеки, на лбу проступил пот. Теперь упасть в кровать и не просыпаться до утра.

Стараясь не смотреть на дверь спальни, она прошла в зал и легла на диван.

Среди ночи все же проснулась — замерзли ноги. Укрывшись снятым с дивана покрывалом, она долго не могла заснуть. Перед глазами стоял отец Светы, его взгляд устремлен на нее, а не на покойника, который упал лицом на асфальт. И другие глаза, которые смотрели на нее через опущенное стекло иномарки, примостившейся неподалеку от детской песочницы. Человек в машине улыбался, он подался вперед, чтобы судья заметила его и узнала.

Она узнала его…

Олег Шустов запарковал свою машину напротив ворот лесоторговой базы и, пройдясь вдоль ряда продавцов-частников, поздоровался с высоким седоватым мужчиной, одетым в темно-серую тройку. Полковник Рожнов держал в руке пачку штапиков, перетянутых медной проволокой.

— Давно собирался купить, — пояснил он, — да не было времени.

— Для дома, для семьи? — Шустов, склонив голову, оглядел собеседника поверх солнцезащитных очков.

У полковника не было военной выправки, вернее, она потерялась за долгое время кабинетной работы. Среднего роста, чуть сутуловатый, на вид сорок пять лет, наполовину седые волосы разделены пробором, веки тяжелые с заметными голубыми прожилками.

— Вроде того, — отвечая на вопрос подчиненного, неопределенно отозвался полковник. — У меня на даче вместо штапиков стекла держатся на оконной замазке. Пройдем? — предложил Рожнов, указывая свободной рукой на открытые ворота базы, где было не так людно.

Они прошли вдоль штабелей облицовочного кирпича, миновали контейнеры с цементом и остановились возле образца котла газового отопления.

— Что ты знаешь о Мусе Калтыгове? — спросил полковник, приступая к делу и разглядывая образец.

Шустов пожал плечами.

— Не много. Он — бывший заместитель руководителя службы национальной безопасности Чечни, при его непосредственном участии прошло несколько террористических актов, последнее воинское звание подполковник, числится в федеральном розыске.

Олег замолчал, когда тучный мужчина, остановившийся рядом с котлом, ознакомившись с ценой, отошел от них. Шустов еще некоторое время слушал сварливое бурчание посетителя насчет баснословной цены.

— Пожалуй, это все данные, которыми я располагаю на Калтыгова, — закончил он.

— Видел его фотографию?

Шустов кивнул.

Несмотря на утвердительный жест подчиненного, Рожнов вынул из кармана несколько снимков немолодого уже человека. Олег внимательно вгляделся в каждую фотографию, где Калтыгов был изображен с бородой и гладко выбритым.

— Оставь снимки себе, — распорядился Рожнов.

Олег был одет в джинсы и синюю майку с коротким рукавом. Они с начальником были примерно одинакового роста, но Шустов отличался спортивной фигурой. На его загорелом лице контрастом выделялись белесые брови и светлые усы. Он положил фотографии чеченца в задний карман джинсов, и они с полковником прошли дальше, к штабелям обрезной доски.

— Полгода назад, — продолжил Рожнов, — Калтыгов приезжал в Москву, пробыл в столице три дня, был и здесь, в Юрьеве, останавливался в отеле «Олимпия» — у него тесные связи с татарской группировкой Шамиля Минвалиева. Обычно его сопровождают две-три машины с охранниками, да и сам он, по донесениям агентов, постоянно носит с собой огнестрельное оружие — Муса предпочитает автоматический пистолет Стечкина. В столице Калтыгова арестовали, но на следующий день выпустили по распоряжению свыше, а к его личной охране примкнули десять секретных агентов ФСБ. Они сопровождали его всюду. По данным радиоперехвата, вскоре он снова прибудет в столицу и, что немаловажно, опять посетит Юрьев. Остановится, естественно, в «Олимпии», которую контролирует Шамиль.

— Конкретной даты нет?

— Будет, — пообещал Рожнов. — У нас есть пара-тройка недель, чтобы основательно подготовиться к встрече.

— Обычно такие большие люди опасаются системы.

— Может быть. Но только не Калтыгов. Как и в прошлый раз, возможно, его будут сопровождать не только личные телохранители, но и люди из службы безопасности. «Олимпия» — лучший отель в городе, так что Муса остановится именно там. Впрочем, будем отрабатывать несколько вариантов.

— У ФСБ мало мотивов для его ареста?

— Мотивы есть, но арест Мусы послужит коротким скандалом. Он является государственным человеком в своей республике. Да и в нашей тоже. Он не просидит в камере и суток, его снова освободят и официально извинятся. Отсюда следует, что Мусу нельзя просто убрать, его смерть свяжут со спецслужбами России. Так что операция по его ликвидации будет усложнена.

Рожнов снял очки в тонкой оправе и посмотрел стекла на свет. Пройдясь по ним идеально чистым носовым платком, полковник не спеша водрузил очки на нос и продолжил разговор.

— Позавчера исчез московский бизнесмен, некто Вячеслав Неклистов, его родственники получили предложение внести за него выкуп в размере полумиллиона долларов. По этому факту было возбуждено уголовное дело. По оперативным данным, есть основание считать, что похищение совершили люди Калтыгова из подконтрольной ему преступной группировки. Чтобы избежать осложнений, за коммерсанта придется внести выкуп. Работа по переводу денег идет полным ходом. Не исключено, что уже сегодня к вечеру похитители получат деньги.

— Каким образом?

— Обычным переводом на указанный счет. Для подтверждения перевода названы номера пейджера и факса, их владельцы уже установлены. Наверняка это подставные лица, но прорабатывается способ получения информации похитителями уже от этих лиц.

— Ребята надежно перестраховались, — заметил Шустов. — Муса в курсе, что родственники Неклистова обратились в правоохранительные органы?

— Конечно. Но этот факт его мало беспокоит. Тем более что он еще не приехал. Напомню, что полгода назад арестовали не только Калтыгова, но и четверых его людей, и отпустили с весьма туманной формулировкой: все пятеро являются одним из важнейших звеньев агентурной цепи управления ФСБ по освобождению заложников из чеченского плена. В этот раз жди, что они окажутся агентами ГРУ. Не мне тебе объяснять, какой бардак творится в управлении: полное отсутствие ведомственности. Но не все бездействуют. Помнишь скандал, связанный с тремя офицерами ФСБ, которые получили приказ ликвидировать одного делопута? А ведь он попадал под положение упреждения реализации угроз безопасности жизненно важных интересов государства. Одним словом, крайний случай.

Шустов кивнул; Рожнову незачем было напоминать об этом случае — начальник, отдавший этот приказ, стоял сейчас рядом с ним и делал виц, что заинтересовался кафельной плиткой, в несколько рядов выложенной на стенде. Рожнов поступил опрометчиво, он забыл, что такие приказы не отдаются подчиненным: обычно подобные задания проходят через секретных агентов, которые вербуют исполнителей на стороне или же пользуются давно проверенными кадрами из числа бывших заключенных либо бывших сотрудников правоохранительных органов. Но щербатые ряды последних поредели, практически от них не осталось и тени.

Рожнов действовал на свой страх и риск, не имея ни одной лишней минуты времени и надеясь на своих подчиненных, а те сразу же сдали начальника, дав интервью одному из телевизионных каналов. Они остались чистыми, с незапятнанной репутацией чекистов новой формации; а «старообрядческое» поведение Рожнова послужило поводом к его увольнению из органов службы безопасности.

Спустя два месяца о бывшем полковнике ФСБ вспомнил новый руководитель службы безопасности. Рожнова не восстановили в должности, а поставили во главе вновь созданного департамента, который в секретном указе значился как Департамент «5» с личным фондом. Офис «пятерки» находился не в зданиях на Лубянке, а занимал довольно скромную площадь в одноэтажном здании на Коровьем валу; над дверью неприметная табличка гласила, что в этом офисе ведет прием граждан юрист М.К. Рожнов.

Расписание юриста выглядело несколько странно и походило на прием рабочих и служащих крупного предприятия к директору по личным вопросам: Рожнов принимал граждан по четвергам с двух часов до шести. И только несколько человек знали, чем занимается в свободное от работы время полковник госбезопасности Рожнов. Одним из таких людей был Олег Шустов.

Почти все, с кем был знаком Рожнов, понимали, что юридическая консультация — только «крыша», и удивились бы еще больше, узнав, что в штат Департамента «5» входят всего двенадцать человек, включая Рожнова, его секретаршу Ирину Архипову, секретных агентов по поручениям и специалистов-электронщиков.

— Как долго Муса пробудет в столице? — спросил Шустов.

— По оперативной информации, два-три дня. Дело с заложником — это, на мой взгляд, накладка, несогласованность действий его людей перед непосредственным визитом своего шефа. Он прибудет в Москву для встречи с боссами чеченской диаспоры и подконтрольными ему преступными группировками. Здесь, как я уже говорил, он должен встретиться с Минвалиевым. Не исключено, что готовится что-то серьезное. Так что время не ждет. Для работы я подготовил всю необходимую информацию. Тебе нужны деньги?

— Нет, — отказался Шустов, — рассчитаешься с нами после. Ничего, если мы нашумим в самой «Олимпии»?

— Именно на это я рассчитывал.

Рожнов разрабатывал несколько вариантов операции, о чем, собственно, и сказал Олегу, но лучшим был тот, о котором заговорил Шустов. В нем не было откровенно слабых звеньев, но в отеле нередко останавливались иностранцы, а после силового акта репутация гостиницы будет слегка подмочена. Впрочем, Рожнова интересовал только исход операции, в которой если и пострадают зарубежные гости, то только из самопровозглашенного государства. Остальным Рожнов, как офицер ФСБ, мог гарантировать полную безопасность.

После непродолжительной паузы полковник продолжил:

— В числе сопровождающих Калтыгова будут люди, также числящиеся в федеральном розыске. Все они, как и Калтыгов, принадлежат к тейпу хунта-хаджийцев. Я назову тебе несколько фамилий, особое внимание обрати на Лечо Маргатова, он всегда находится рядом с Мусой: специалист по связи, служил в Кантемировской дивизии. После Мусы в моем списке он значится под номером два. Его фото получишь позже.

Олег кивнул: понял.

Майора Шустова выгнали из подразделения ФСБ, когда тот вначале не согласился с приказом начальника, а потом, не сдержавшись, ударил его; с переломом нижней челюсти патрона отправили в госпиталь. До трибунала дело не дошло: то ли из трусости, то ли руководствуясь чисто человеческими качествами, начальник заявил, что причиной внезапной агрессии стал именно он. Над Шустовым ограничились судом чести и уволили из подразделения. Через два месяца его нашел Рожнов и предложил работу.

— В прошлый визит в каком номере останавливался Калтыгов? — спросил Олег, когда они с шефом возобновили движение по просторному двору лесоторговой базы.

— В четыреста третьем.

— Мне нужен план гостиницы.

— Ты его получишь.

— И пару забронированных номеров.

— Я забронирую номера на втором этаже. Четвертый этаж в «Олимпии» считается лучшим, — пояснил Рожнов, — там всего четыре номера, и все они будут заняты людьми Мусы. А третий этаж в первую очередь подвергнется тщательной проверке. Пройдет какое-то время, пока оперативники доберутся до второго, начиная, естественно, с третьего. Понаблюдай за гостиницей, определись, какие номера снять.

— Договорились.

— Здесь все документы, которые вам понадобятся, — Рожнов извлек из кармана толстый пакет и передал его подчиненному.

Принимая пакет, Шустов подумал, что Рожнов несколько поторопился с документами. Еще неизвестно, как скоро приедет Муса и приедет ли вообще. Обстановка вокруг Чеченской Республики накалялась день ото дня.

— Как дела в отряде? — осведомился полковник, когда они вышли за ворота.

— Как всегда, нормально. Правда, у Сергея Белоногова возникли проблемы с братом.

— Да, кстати, об этом я и хотел спросить у тебя. Почему вы не обратились ко мне за помощью?

— Ни к чему рисоваться, Михаил. Практически Сергей сам уладил свои дела. Когда на следствие давит ФСБ, рождаются нежелательные вопросы, следствие может заинтересоваться, откуда такие связи у простого смертного.

— Центровой баскетбольной команды первого дивизиона не простой смертный, — возразил Рожнов. — А давление оказали бы на другом уровне, если хочешь, на правительственном. Не забывай, что вы работаете на правительство. Хотя деньги получаете из личного фонда департамента.

— Может быть, — уклончиво ответил Олег, поймав себя на мысли, что они разговаривают так, если бы их подслушивали. — Сергей, как и полагается, все рассказал мне, и мы решили, что может сложиться нежелательная ситуация, при которой коса найдет на камень. Пусть лучше один окажется со связями, а другой с деньгами. В последнем случае — это Сергей.

— А с потерпевшим не пробовали говорить? — в голосе и на лице полковника сохранялось недовольство.

— Что толку? Потерпевший не принадлежит сам себе, даже во время игры им руководит отец, то бишь главный тренер. К тому же и для тебя такой расклад более выгоден.

— Пожалуй, ты прав, — нехотя согласился полковник.

— Не «пожалуй», Миша, я прав на все сто.

— К кому Белоногов обратился за помощью? — поинтересовался Рожнов.

— К судье из районного суда. Обычная взятка.

— Фамилия судьи? — потребовал полковник тоном, не требующим возражений.

— Ширяева Валентина Петровна. У нее самой возникли трудности, так что в этом деле родился обоюдный интерес: она нужна Белоногову, он — ей. Завтра все и разрешится.

— Ну-ну…

Олег отметил, что начальник довольно продолжительное время не перестает хмуриться. Переложив штапики в другую руку, полковник потребовал:

— Расскажи, что за обоюдный интерес. Мне не нравится, когда мои люди самовольно контактируют с кем-то из казенных личностей. Потом я спрошу у тебя, почему ты не доложил мне обо всем вовремя. И еще один вопрос. Я заметил, что ты меня стал недолюбливать. Это оттого, что я стал твоим начальником?

Шустов пожал плечами.

— Наверное, дело не в тебе лично, Миша. Я вообще не люблю начальство.

— Ну хорошо… Сергей, случайно, не рассказал своему брату, где и кем он работает?

— Лишний вопрос, — нехотя ответил Шустов. — Поговорим на эту тему после операции, ладно?

— Нет, — жестко отрезал Рожнов. — Я хочу знать все до мельчайших деталей до того, как вы войдете в «Олимпию». И еще я хочу, чтобы ты знал: я недоволен тобой. Ты прибавляешь мне работы. И так, чтобы повидаться с тобой, в общей сложности я провожу за рулем два с половиной часа. Между прочим, я подумываю о том, чтобы перевести вас ближе к столице или в саму Москву.

— Мне кажется, ты этого не сделаешь.

Полковник что-то пробурчал себе под нос и возобновил разговор:

— Итак, что за неприятности у Ширяевой?

На следующий день ровно в восемь часов утра, приняв ванну и уложив волосы феном, Ширяева вышла на балкон и сразу же увидела у подъезда фигуру Сергея Белоногова. Она окликнула его по имени и показала рукой, чтобы тот вошел.

На кухонном столе стояла чашка с кофе, в пепельнице тлела сигарета. Валентина предложила гостю стул и взяла чашку в руки.

— Я принес, — парень сделал попытку вынуть из полиэтиленового пакета газетный сверток.

— Одну минуту, — остановила его Ширяева, — не так быстро.

Предостережение судьи показалось Белоногову неуместным, словно он собирался извлечь из пакета ствол. Сергей приподнял бровь: «Что-то не так?»

Валентина, отвечая на его немой вопрос, пожала плечами.

— Сейчас я допью кофе, и мы с вами прогуляемся. Не против?

— Да в общем нет.

— Ну вот и хорошо. Кстати, у вас есть документ, удостоверяющий вашу личность?

— Да, — с некоторой запинкой ответил Сергей.

— Вот и отлично. Иначе бы вам пришлось вернуться домой за паспортом.

— Могли бы предупредить меня заранее.

— Вот этого, увы, с целью собственной безопасности, сделать не могла. Посидите здесь, через пару минут я буду готова.

С сигаретой в руке Ширяева вышла из кухни.

Когда они покинули квартиру, Валентина предложила парню:

— Если вы стесняетесь идти рядом со мной, можете следовать сзади.

Сергей отверг ее предложение. Пока он не понимал, что задумала судья. Она не взяла деньги в квартире — это понятно, Ширяева опасается, что он мог заявить в милицию, в этом случае деньги в пакете меченые. Что последует вслед за передачей денег — очевидно. Однако она не могла не догадываться, что в любом месте, если действительно он ведет с ней нечестную игру, ее возьмут с поличным, так как в этом случае за ними должны следовать оперативники. Также он отметил, что она ни разу не оглянулась, чтобы визуально определить слежку, вела себя совершенно спокойно и уверенно.

Когда они остановились у перекрестка, дожидаясь зеленого сигнала светофора, Ширяева осведомилась:

— Да, я забыла спросить: деньги, которые вы принесли, в валюте или рублях?

— Доллары, — коротко ответил Белоногов. По идее, этот вопрос судья должна была задать, когда он еще находился в ее квартире, однако она преднамеренно, как показалось Сергею, разбила свою заинтересованность на несколько этапов. Черт ее знает, что у нее на уме.

— Отлично, — одобрила Валентина. — Нам туда, — перейдя дорогу, она указала рукой на сберегательную кассу.

Оператор в отделе обмена валюты улыбнулась Ширяевой, узнав ее. Эта женщина поступила грамотно, когда вчера сделала заказ на обмен крупной суммы валюты. Обычно клиенты так не делают, приходят, чтобы обменять доллары, а в кассе не оказывается достаточной суммы. Приходится приносить неоправданные извинения.

— Вы принесли? — спросила она.

— Да, — улыбнулась в ответ Валентина и подозвала к окошку Сергея. — Вот молодой человек, который хочет обменять валюту.

Белоногов понял. Ширяева все рассчитала правильно. Если у него меченые деньги, то это обнаружится, как только оператор будет проверять их на подлинность под кварцем: надпись, сделанная специальным люминесцентным составом, проявится. На этот счет у работников сберегательного банка были особые инструкции, а любая задержка выдачи денег должна была послужить для судьи знаком опасности, потому что она загодя договорилась с оператором сберкассы, и деньги были готовы к выдаче. Как бы то ни было, Ширяева оказывалась в стороне, уличить ее в получении взятки было невозможно.

Кроме пометки денег химическим спецсоставом, существовал и другой способ уличения. С купюр делают ксерокопии, а после дачи взятки сравнивают номера. Но и в этом случае Ширяеву нельзя было привлечь к ответственности, так как после обмена при ней будут совсем другие дензнаки. А волокита с привлечением работников Сбербанка затянется и неизвестно чем закончится.

— Желаю удачи, — Валентина обворожительно улыбнулась Сергею и вышла из сберкассы. Обернувшись, парень увидел ее, стоящую за окном. Она помахала ему рукой.

— Пожалуйста, документ, удостоверяющий вашу личность, — попросила оператор, проверив и пересчитав деньги.

Белоногов протянул ей паспорт.

Да, судья все рассчитала правильно, а сам Сергей вел себя крайне неосторожно. Все вроде бы позади, но он должен был подумать о том, что может подвести полковника Рожнова, если бы сама Ширяева с помощью правоохранительных органов захотела уличить его во взяткодательстве. Смысл? Черт ее знает… Можно было предположить, что на судью надавили и, учитывая тему ее первого разговора с Сергеем, посоветовали не отказываться от денег. Чтобы все выглядело достаточно естественно, предложили удвоить ставку, и он сразу же клюнул, поверив судье.

И брат ничего не заподозрил, их мысли были заняты только благополучным исходом дела. К тому же Сергей посоветовался с Олегом Шустовым, и тот, одобрив, разрешил Сергею действовать самостоятельно.

Из раздумья его вывел голос кассирши. Он расписался в квитанции и сложил пачки с деньгами в пакет.

Валентина снова отвергла попытку Сергея вручить ей деньги, озадачив его в очередной раз.

— Вернемся ко мне домой, — предложила она.

Разложив на кухонном столе деньги, Валентина задумалась. Оставлять двести пятьдесят тысяч рублей в квартире было опасно, брать с собой — глупее не придумаешь: судья, в сумке которой лежит крупная сумма денег. Допустим, в туалет она может сходить, прихватив с собой сумку, но вот в зал заседаний и в совещательную комнату ее с собой не возьмешь. Во время совещания секретарь — чем черт не шутит — может открыть ее сумку.

А почему, собственно, не оставить дома? Вряд ли кто-то надумает ограбить ее квартиру.

Эти мысли пришли только сейчас, вчера у нее не было денег, и мысли о грабеже в голову не приходили. И секретарь до сегодняшнего утра была милой и услужливой, порядочной девушкой.

Беспокойство. Чем больше денег, тем больше беспокойства.

Она демонстративно положила деньги в сумку и щелкнула замками, выразительно глядя на гостя. Сергей на ее взгляд мог ответить только полуулыбкой и легким, ничего не значащим кивком головы. Он уже оправился от махинаций судьи — иного слова он просто не смог подобрать — и задал вопрос, который тревожил его:

— Скажите, Валентина Петровна, ведь приговор можно опротестовать в течение, точно не помню, семи или десяти дней. В таком случае повторный процесс будет рассматриваться городским судом.

— Я понимаю ваши опасения, — ответила Ширяева, которая еще раньше подумала о том, что, пожалуй, этот вопрос Сергей должен был задать в то время, когда делал ей предложение. В крайнем случае, посоветоваться с юристом, который мог квалифицированно ответить на него.

— Если посмотреть мои дела за последние пять лет, — продолжила она, — которые были опротестованы, областной суд — но не городской, как вы сказали, — всегда придерживался решения или приговора, вынесенного мной. Я не хвалюсь, но, пожалуй, я единственная судья в нашей области с такими показателями.

— Но это вовсе не гарантия, — возразил Белоногов.

— Сережа, — неожиданно мягко произнесла судья, — наша с вами сделка держится на честном слове — сегодня я убедилась в этом окончательно. Сейчас я попробую объяснить. Суд кассационной инстанции — в нашем случае это областной суд — вправе отменить приговор суда первой инстанции, к которой относится районный суд, где я работаю, или в определенных пределах изменить его. Кроме того, есть суд надзорной инстанции, который также проверяет приговоры и решения районных судов, вступившие в законную силу, а также решение кассационной инстанции. Проверка может быть осуществлена на основании протеста управомоченного прокурора. Немножко путано, правда?

Сергей подтвердил кивком головы.

— Так вот, — продолжила судья, — если кассационный суд примет иное решение, я верну вам деньги. — Она приложила руку к груди. — Честное слово. К тому же, — сымпровизировала хозяйка, не имеющая права говорить таких слов, — из этих денег часть пойдет именно в вышестоящую инстанцию. Повторяю, в случае подачи кассационной жалобы потерпевшего. Но это строго между нами, договорились?

Сергей снова кивнул: Ширяева обнадежила его заявлением о круговой, что ли, поруке судей в области. Отсюда и твердое заверение Ширяевой: «Я единственная судья в нашей области с такими показателями». Да нет, с таким подходом к делу все судьи могут быть с подобными показателями. В это время он не подумал о профессионализме и честности судьи, потому что последнее определение покоилось под пачками денег.

Пока он размышлял, Ширяева сняла с плиты чайник и приготовила две чашки растворимого кофе.

— Вы пьете с сахаром?

— Нет, спасибо.

Лицо судьи выглядело утомленным, несмотря на толстый слой крем-пудры и накрашенных губ, от которых на чашке с кофе остались следы помады.

Сергей Белоногов знал о несчастье, постигшем судью; как и аппетит во время еды, в голове возник еще один вопрос: а доверится ли областной суд, в случае непредвиденных обстоятельств, решению коллеги, чей сын сам являлся преступником? На это в ответ могло прозвучать из ранее сказанного Ширяевой: «Часть денег пойдет в вышестоящую инстанцию». Вроде все сходится. Даже к месту сказанная фраза: «Но это строго между нами». Естественно «строго», Сергей не собирался трубить об этом всему свету.

Когда он выходил из квартиры судьи, невольно бросил взгляд на плотно закрытую дверь спальни и ускорил шаг.

Ширяева, снова достав деньги, разложила их по всему столу. И много их, и в то же время мало. Где еще взять, если понадобится дополнительная сумма? Десять тысяч американских долларов ей передадут после суда над Алексеем Белоноговым — теперь она не сомневалась в этом, — она оправдает баскетболиста, так как нашла в деле одну маленькую, но надежную зацепку. В этом случае прокурор только разведет руками, иными словами откажется от обвинения, убедившись в его недоказанности. По сути, обвинение должно знать о нем, так как тщательно готовится к процессу, нельзя допустить, что мимо прокурора незамеченным пройдет тот факт, который для судьи будет очевидным. Без него она бы не пошла к Белоноговым, так как не чувствовала бы стопроцентной уверенности в благополучном для спортсмена исходе дела.

Однако на этом дело не закончится, Ширяева продолжит разбирательство, пока не решит вопрос о невиновности подсудимого. Вот если бы в процессе принимали участие присяжные заседатели, а государственный обвинитель, который начинает допрос подсудимого, отказался бы от обвинения, Ширяева немедленно бы прекратила уголовное дело. Но она работает с народными заседателями, которых на каждого районного судью приходится до шестидесяти человек, хотя на суде присутствуют только двое.

Сергей услышал от Ширяевой не всю правду: за последние пять лет работы областной суд соглашался с решениями и приговорами, вынесенными Ширяевой. Отсюда можно было бы сделать вывод, что, мол, уже сложившаяся репутация судьи действует на вышестоящие инстанции самотеком, но все было до некоторой степени наоборот, прокуроры и адвокаты рыли землю, пытаясь в очередном деле выявить несуществующую связь между районным судом и вышестоящим. Все их старания были напрасными.

«Не вся правда» заключалась в том, что сына Курлычкина все же выпустили под подписку о невыезде. Стало быть, ее решение было отменено. Она читала определение, которое вынесла вышестоящая инстанция по протесту, поданному адвокатом Курлычкина, там черным по белому было написано, что областной суд отменил постановление народного судьи Ширяевой и направил дело в тот же суд на новое рассмотрение, указав, что Ширяева вынесла постановление с нарушением ведения судебного заседания, давлением на защитника и несоблюдением судьей уголовно-процессуального закона, что, собственно, повлекло за собой нарушение гарантированных законом прав восемнадцатилетнего Максима Курлычкина на судебную защиту.

Валентина собрала деньги и долго искала для них место. Наконец, в коридоре она засунула объемистый сверток между стеной и тумбочкой. Чтобы не было видно, сверху положила зонтик.

Входную дверь в квартире пришлось менять; покрасить бы ее, но сейчас не до этого.

Прислушавшись к шагам в подъезде, она тихо открыла дверь и проворно закрыла замки. Довольно легко сбежала по ступенькам, подумав, что похудела за последние дни килограмм на восемь. Если так дело пойдет и дальше, через месяц ее совсем будет не узнать.

Ширяева не встретила на своем пути никого из соседей, только в первом подъезде открылась дверь, и женщина ускорила шаги.

Как и вчера, на ней была легкая косынка, глаза скрывали солнцезащитные очки. Сегодня она купит очки в более современной оправе и стильный платок, позволит себе пачку хороших сигарет. Но есть будет только раз в сутки. Пусть даже на ночь.

Сейчас у нее были связаны руки, после оправдательного приговора Белоногову она будет свободна от обязательств. Председатель районного суда ждет от нее определенного заявления и сегодня его получит. Хотя она может и не воспользоваться своим правом уйти в отставку. Она проработала в суде больше пяти лет и была назначена без определения срока полномочий. Как никто другой, Валентина знала, что, пока осуществляет свои полномочия, без ее согласия ее не могут перевести даже в другой суд, и ее полномочия не могут быть прекращены или приостановлены. Существовало, правда, несколько положений, по которым судью могли отстранить от работы, но Ширяева под них не подпадала.

Да, сегодня после суда над Белоноговым она подаст в отставку, что для нее будет означать ни много ни мало сохранение звания судьи, гарантии неприкосновенности и принадлежность к судейскому сообществу. Эти льготы и трогали судью, и нет. Нет, потому что в один прекрасный момент она совершит то, что навсегда закроет дорогу в судейское сообщество, и так далее.

Отставка. Ее полномочия прекратятся тогда, когда она передаст письменное заявление председателю суда. Она напишет, что не способна выполнять свои обязанности в силу болезни, которых у нее было достаточно. Был еще один пункт — ограничение дееспособности судьи, от которого Валентине было не по себе.

А пока она — судья.

Валентина бодрым голосом поздоровалась с постовым у здания суда, кивнула водителю на служебной «Волге» и прошла в свой кабинет прохладным полутемным коридором.

Ширяева еще раз оглядела зал, остановив взгляд на секретаре судебного заседания, которая была закреплена за ней и работала уже четыре года.

— Подсудимый, встаньте, — обратилась судья к Алексею Белоногову после определенных процедур. — Суд разъясняет вам ваши права, предусмотренные Уголовнопроцессуальным кодексом. Вы не хотите заявить отвод прокурору? Если суд признает ваш отвод обоснованным, он будет принят.

На этом этапе будет потеряно немного времени, если Белоногов заявит отвод, придется удалиться в совещательную комнату вместе с народными заседателями, так как самостоятельно такое решение Ширяева принять не могла. Даже голосовать ей приходилось в последнюю очередь, дабы не оказывать давления на народных заседателей.

— Нет, — ответил Белоногов, внимательно вглядываясь в лицо судьи: он узнал свою собеседницу из Дворца спорта. Так же, как и она его.

— Хорошо. Начинаем заседание. — Валентина надела очки, поправила мантию и перевернула несколько страниц дела. — Слово предоставляется обвинению.

Неожиданно со скамьи поднялся высокий парень с загипсованной рукой.

— Ваша Честь, я хочу сделать заявление. — У него был низкий красивый голос, правильной формы нос, тонкие губы, пострижен коротко, по последней моде.

— Сначала представьтесь, — Ширяева с любопытством посмотрела на пострадавшего.

— Осинцев Николай Михайлович.

Не задумываясь, опережая обвинителя, судья спросила адвоката:

— У защиты есть возражения?

— Нет, Ваша Честь, — бойко отозвался полноватый адвокат, поправляя очки и привставая со своего места.

— Я протестую, — с места встал прокурор.

Ширяева ждала продолжения, но обвинитель долго подыскивал слова.

— Я не могу принять ваш протест, не зная причины, — отрезала Ширяева.

— Нарушается ведение судебного заседания, — наконец пояснил прокурор, непрозрачно намекая на недавнее определение, вынесенное Ширяевой областным судом в деле Курлычкина.

— Протест отклонен, — в голосе Валентины прозвучала едва различимая насмешка. Однако обвинитель уловил ее.

— Почему, Ваша Честь?

— Мне ли объяснять вам, господин прокурор, что пострадавший представляет сторону обвинения.

После этих слов она знаком подозвала и прокурора, и адвоката и коротко поговорила с обоими. Находящиеся в зале ничего не смогли расслышать; также мало объяснили им красноречивые жесты прокурора. Наконец Валентина отпустила их и обратилась к Осинцеву:

— Суд готов выслушать ваше заявление. — Она подождала, пока недовольный собой и своим подопечным прокурор сядет на место, и поторопила Осинцева: — Пожалуйста, начинайте.

— Ваша Честь, — начал парень, — драка на площадке произошла по моей вине. Я сам спровоцировал ее и первым хотел ударить Алексея… то есть подсудимого. Он просто защищался. За дачу ложных показаний, не знаю, как правильно, я готов понести наказание.

— Слизняк! — старший тренер баскетбольной команды ожег сына взглядом и, ни на кого не глядя, покинул зал.

Ширяева, пряча грустную улыбку, вздохнула. Потом ее настроение резко изменилось: она не отработала денег, которые ей заплатили за процесс. Но как быстро, неожиданно и до некоторой степени трогательно произошел финал.

Сергей Белоногов поджидал Ширяеву возле здания суда. У него в руках тот же полиэтиленовый пакет, в котором лежат десять тысяч долларов. Он еще не верит, что все закончено, неприятности позади. Даже больше: Колька Осинцев… Кто бы мог подумать, что он может ослушаться своего всемогущего отца. Как ни странно, в поведении Николая он видел руку судьи Ширяевой. Кто знает, может быть, она поговорила с Осинцевым накануне. После окончания заседания Алексей отозвал брата в сторонку и сказал: «Вчера я видел судью во Дворце спорта. Я не знаю, что она там делала, но каким-то образом сумел побеседовать с ней».

«Да, — продолжил размышления Сергей, — Ширяева сумела убедить Николая выступить в суде с заявлением. Как ей это удалось, непонятно. Как бы то ни было, деньги она заработала честно». Сергей любил это слово, сам всегда честно отрабатывал деньги.

И ничего не понял, когда Ширяева, выйдя из здания суда, открыто подошла к нему и предложила немного пройтись. Сергей не смог не оглянуться на окна здания. Ширяева разобралась в его взгляде и посмотрела на часы.

— Не беспокойтесь. Сережа, вот уже семь с половиной минут я больше не судья, а только вхожу в некое тайное сообщество.

Парень не ожидал, что такая серьезная дама, как Ширяева, способна шутить. Он промолчал, продолжая идти с судьей в ногу.

— Не знаю, как мне поступить… — задумчиво проговорила женщина. — Одно знаю твердо: денег ваших я не отработала. Но не по вине Осинцева, а по своей, потому что позволила ему взять слово. Нужно было дать выступить прокурору, потом защите и уже самой поставить в этом деле заключительную точку.

Она остановилась и взяла парня за руку.

— Сережа, сейчас мне очень нужны деньги. Если я верну их, мне ни за что не завершить одного дела — дела чести. Один человек потерял свою дочь, ее зверски замучили, он должен узнать всю правду. Я докажу, чего бы мне это ни стоило.

Валентина надела темные очки, скрывая навернувшиеся на глаза слезы, и посмотрела на коммерческий киоск, пестревший богатым выбором спиртного.

— Я одна… Мне некому поделиться своим горем. Вы славный человек, Сережа, пойдемте ко мне, выпьем, меня всю жжет изнутри.

Вместе с Сергеем Белоноговым в суд пришел его командир Олег Шустов. Олег в недоумении посмотрел вслед удаляющейся паре и последовал за ними. Вместе пришли, вместе и уйдем, подумал он.

Двигаясь на некотором отдалении, он дошел до дома судьи, нахмурившись, проводил глазами своего подчиненного, вошедшего вслед за судьей в подъезд. Он присел на скамейку и прикурил.

Ширяева не рассчитывала, что Сергей Белоногов примет предложение составить ей компанию на сегодняшний вечер. Может, подумал, почему она решила пооткровенничать не с подругой, к примеру, или с родственником, а с почти незнакомым человеком. Молодой еще, не знает, что довериться порой легче незнакомому. А у Валентины просто не было выбора и времени: тоска резанула ее внезапно, выбивая из глаз слезы.

По дороге домой она твердо решила, что сегодня должна «перебрать», хоть раз напиться, дать волю чувствам и словам, а не держать их придушенными в груди, постоянно ощущая эфемерное состояние нехватки воздуха. Она боялась, что Сергей вдруг передумает, проводит ее до подъезда и попрощается. Но вот они поднялись на второй этаж, и снова беспокойство, как ни странно, не ослабевающее: он откланяется возле двери. И облегченно вздохнула, когда Белоногов перешагнул порог ее дома.

В определенный момент Валентина поймала себя на мысли, что начинает суетиться, совсем необязательно предлагая гостю завалявшуюся в кухонном шкафу салфетку, советуя закусить шоколадом, а не карамелью — дескать букет станет более осязаем. В связи с этим довольно глупым замечанием вспомнила, что букет — это сочетание вкусовых качеств и аромата. Сказала, выпив первую рюмку: «Ты меня не слушай». А сама принуждала гостя внимать, все больше распахивая перед ним душу. В какой-то момент ей захотелось переменить тему, расспросить гостя о том, где он работает и кем. Вместо этого захмелевшая хозяйка потянула парня за собой и встала за спинкой кресла, стоящего посреди комнаты. Склонив голову, красными от слез глазами посмотрела на телевизор.

— Это было любимое место сына. Когда оканчивалась его любимая вечерняя передача, отсюда он уходил в спальню. Если б ты знал, Сережа, как я жалела его… Я неверующая — как говорят, только всуе поминаю имя Господа, — наверное, оттого посылала в адрес Бога столько проклятий, что в конце концов он наказал меня. И я еще больше возненавидела Бога, потому что он… не знаю, как сказать… Одним словом, он стал ассоциироваться с Курлычкиным, этим подонком, полубогом в криминальном мире.

Последние слова были сказаны жестко, Валентина надолго замолчала и продолжила уже мягким голосом:

— Илья был добрым мальчиком, ласковым. Ты не поверишь, он был тактичным. Когда к нам приходила Света Михайлова, Илья уступал ей свое место, а сам садился рядом, на стул. Он любил порядок. Не знаю, почему ему нравилось протирать полированные поверхности шкафов. Он часто вооружался салфеткой, дышал на полировку и доводил ее до идеального блеска. До таких мелочей у меня не доходили руки, может быть, потому, что я не очень усердная хозяйка. А может, уставала на работе. Я могла оставить после себя грязную посуду в раковине, порой заметала мусор в угол и оставляла там, если под рукой не было совка. Мелочь, о которой не стоит говорить, но мне было лень идти за совком. А скорее всего это от подавленного состояния. Меня изматывала работа, тревога за сына, вина перед ним.

Стоять у плиты для меня — сущее наказание. Большую часть своей жизни я питалась в столовых или перехватывала что-нибудь в буфете. А дома, словно у меня была большая семья, варила щи в огромной кастрюле. Мы с Ильей съедали по чашке, две; на следующее утро оказывалось, что щи прокисли — опять же по моей вине: забыла поставить в холодильник либо оставила в кастрюле половник. Один раз Илья наелся прокисших щей, пришлось даже вызывать «скорую помощь». Врач сделал ему промывание желудка, заставляя пить воду в огромных количествах. Илья противился, ему казалось, что его хотят убить. Хотя он выразился по-другому: захлебнуть. А на таблетки активированного угля смотрел чуть ли не с ужасом.

В тот вечер я больше не давала ему никаких лекарств, отпаивала горячим молоком, проклиная себя за беспечность и неряшливость. Я не знаю, Сережа, почему рассказываю тебе это. Меня действительно всю жжет изнутри.

— Я понимаю вас, Валентина Петровна, — посочувствовал Сергей. На миг показалось, что его сострадание неуместно. Даже едва заметно пожал плечами, отвечая на собственные мысли.

— Да, да, спасибо…

Хозяйка скрылась на кухне, Сергей предположил: для того, чтобы выпить очередную рюмку. Валентина уже была заметно пьяна, часто и необязательно облизывала ярко красные губы.

Вернулась она через минуту, хрустя конфетой, и возобновила разговор:

— Я проклинала не только Бога, а еще и своего отца-алкоголика, мне казалось, что это он виновен в том, что Илья родился инвалидом. Отец пил по-страшному, бил маму, и мне доставалось, когда я вступалась за нее. Я молчала на вопросы учителей, почему постоянно хожу в школу с синяками, — не говорить же, что меня бьет собственный отец. К тому же я начала рано курить — я была самой толстой в классе, думала, что поможет, — и учителя, воротя нос от моей прокуренной одежды, в конце концов махнули на меня рукой. Хотя, по идее, должны были «бороться» за меня. И наверное, в классе восьмом или седьмом, сейчас точно не помню, я решила, что стану работать в милиции, защищать и мать, и себя. Мать, конечно, в первую очередь. Нет, наверное, такое решение пришло ко мне раньше, классе в пятом. Это мой любящий папаша подвигнул меня к такому решению. Пока я не получила юридического образования, так и называла его пренебрежительно: папаша. Потом злость и обида на него как-то сами собой прошли, может быть, оттого, что я стала взрослой, а мой отец — старым. Он уже давно стал пить меньше, но голова его совсем перестала соображать. Когда у меня родился Илья, отец уже начал мочиться под себя. Если раньше он требовал водку у матери, то после просто канючил и надоедал еще больше. Так доставал своим нытьем и запахом, который исходил от него, что мать выставляла перед ним бутылку: «На, пей! Чтоб ты захлебнулся!» — обычные разговоры, к которым я привыкла.

После рождения Ильи наша семья пребывала в подавленном настроении. Я начала жалеть, что выучилась на юриста, мне бы больше подошли курсы профессиональных убийц. Отец пьяно орал на меня: «Нагуляла урода!» Во время его выступлений я подходила к нему вплотную, хватала за шиворот, кричала матери, чтобы та принесла веревку. Отец совсем спился, был слабым, не мог сопротивляться мне. Его настроение резко менялось, он плакал, просил, чтобы его не вешали, представляешь? Мне бы на ум не пришло повесить его. Я связывала его по рукам и ногам и оставляла в таком состоянии, пока он окончательно не протрезвеет.

Когда Илье исполнилось семь лет, отец умер. К тому времени у меня уже была собственная квартира, мать сошлась с одиноким соседом по даче, которого я почти не знала, лет на десять старше ее. Отчим никогда мне не нравился, за глаза я называла его язвенником-трезвенником. Наверное, потому, что привыкла к пьяным оргиям, устоявшемуся перегару в квартире. Одним словом, чего-то недоставало, складывалось такое ощущение, что чего-то жизненно важного. В квартире отчима все было по-другому: чистота и порядок, какой-то стерильный воздух, навевающий мысли о реанимационной палате, три пары домашних тапочек (одна — для меня), которые мы носили время от времени, предпочитая ходить в квартире босиком или в носках. Наконец, как я уже говорила, трезвая физиономия отчима, похожая на мордочку хорька. И мой дом в один миг перестал быть моим родным. Даже мать показалась мне неродной. Она стала разговаривать каким-то противоестественным голосом, в котором слышались заискивающие ноты, она буквально обхаживала мужа, и я правильно поняла, что она долго не выдержит. И точно: через год культурный и обходительный хорек исчез из дома, который вмиг стал снова моим. В нем все еще царила стерильность и хотелось отпросить на денек-другой отца с того света, чтобы тот привел все в норму. Глупо, конечно, это все, смешно, но такие мысли были, не скрою.

Потом мать вышла замуж в третий раз, поменяла нашу двухкомнатную и однокомнатную квартиру нового мужа на трехкомнатную. Когда мать умерла, отчим пришел ко мне, чтобы выяснить, как мы будем делить квартиру: мне полагалась равная с отчимом доля. Он что-то говорил о том, что обмен произошел при совместном браке и тому подобное. Я отказалась от наследства в его пользу, хотя в наше время так почти никто не поступает, и мы с ним с тех пор не виделись.

Илья часто спрашивал, почему больше не приходит бабушка, вначале я отвечала, что она уехала, потом сказала ему правду. Господи, эта правда стоила мне дорого. Я ответила на столько вопросов мальчика, что сама заблудилась в своих объяснениях, и лучше бы мне этого не делать. Не знаю, насколько правильно понял меня Илья, но однажды раз и навсегда успокоился и не стал больше задавать вопросов. Я поняла, что для него бабушка действительно умерла. Не знаю, как он усвоил это, но мне больно было думать — в основном за него, а не за себя. Главное заключалось в том, что он справился с этой сложнейшей для него задачей. Он учился жить; порой мне казалось, что он сумеет преодолеть недуг, — то были бредовые мысли. Однако Илья все чаще заставлял меня задумываться над тем, что однажды болезнь отступит; она оставит его внешность прежней, но мысли его станут ясные.

Илья любил новые вещи. А еще, я не знаю, как сказать, любил обновление, что ли. Радовался новой зубной щетке, подолгу держал на коленях, рассматривая новые брюки или рубашку, поглаживал непослушными пальцами, словно исполнял одному только ему ведомый ритуал. У нас была рижская стенка, в прошлом году я продала ее и купила новую: Илья целую неделю не выходил из дома, распределяя вещи по шкафам и ящикам. Ему помогала Света. Я помню, она расставляла книги на полках. А когда она ушла, Илья снял их и расставил по-своему, сообразно своему представлению, а не руководствуясь чем-то иным. Если девочка подбирала книги по размеру и корешкам, то Илья мог разделить собрание сочинений какого-нибудь автора, вставив между томами книгу другого писателя. Да, у него был свой порядок, свое представление, и получилось даже красиво, необычно. Я назвала это громко — авангардом.

Валентина подвела Сергея к книжному шкафу. На верхней полке вперемежку с художественной литературой находились юридические тома: законы, указы, юридические справочники; двухтомник «Сказки народов России» был разделен Уголовным кодексом Российской Федерации и далеко выступающей вперед книгой о лесных лекарственных растениях.

Действительно, трудно представить, чем руководствовался больной паренек, расставляя книги. Но у него, несомненно, была своя логика, понять которую невозможно. Сергея посетила мысль: а если бы на полку с книгами взглянул человек с болезнью Дауна, смог бы он разобраться в этом? Что в таком случае — одобрил, поправил? Ведь должен же быть какой-то своеобразный язык общения между такими больными. Они могли соглашаться или нет, спорить, обмениваться взглядами, понятными только им, и многое другое.

На средней полке в ряд стояли тонкие книги с толстыми корками. Сергей, взглядом спросив у хозяйки: «Можно?» — открыл шкаф и вынул одну книгу. Текст в ней был набран крупным шрифтом, на каждой странице красочные картинки, в основном персонажи из сказок. Парень вытянул книгу наугад, но она оказалось именно той, где было нарушено шитье и виднелся каптал из-за вырванной страницы.

Сергей поставил книгу на место. Валентина, наблюдавшая за ним, пояснила:

— Эту страницу вырвал Илья. Как-то Света Михайлова помимо воли обидела Илью, сказав ему, что он неуклюжий медведь. По-моему, в то время они играли во дворе, и от неловкого движения Ильи сломалась постройка из песка. У Ильи была прекрасная память, он пришел домой, достал эту книгу и вырвал страницу. На ней был нарисован медведь, влезающий в теремок, и зверушки, которые в ужасе разбегались в разные стороны.

— Он плакал? — неожиданно для самого себя спросил Сергей.

Ширяева отрицательно покачала головой, казалось, ничуть не удивленная вопросом гостя. Несмотря на хмель в голове, отметила еще одну странность в лице гостя: анфас не вязался с его профилем. Глядя на его выступающий подбородок и орлиный нос сбоку, невозможно было представить, что лицо у него круглое. При повороте головы оно словно трансформировалось, вызывая неприятное ощущение, переносица будто проваливалась, а подбородок становился безвольным.

— Нет… — ответила она. — Илья вообще редко плакал… Дети помладше относились к нему хорошо, но доставалось от сверстников. Те были более чем жестоки. Что удивляет, девушки его возраста ни разу не прошли мимо, чтобы не поддеть его какой-нибудь плоской шуткой.

Валентина замолчала. Заполняя паузу, Сергей сказал:

— Нелегко ему было…

Хозяйка не ответила. Вздохнув, подбадривая себя и гостя, она улыбнулась:

— Ах, Сережа, если б ты видел, как Илья улыбается!.. Ни один ребенок в мире не способен на такую улыбку. — Настроение судьи снова резко переменилось. — И вот один мерзавец потушил ее навсегда. В голове не укладывается, каким способом он сделал это. Я дважды была у следователя, который ведет это дело. Не знаю, мне показалось, что «сверху» на него оказывается давление. Реально есть все основания выдвинуть еще одну версию, но следователь ограничился одной, той, что выгодна прокурору и сыщикам из районного управления внутренних дел. Заодно и самому следователю прокуратуры. Я понимаю его, сама много лет была в его шкуре. Винить его не собираюсь — не те времена, именно из-за них, а не из-за денег предстала в свое время перед квалификационной коллегией судей.

Профессия судьи сделала свое дело: Ширяева говорила без запинки, словно читала с листа. И это несмотря на то, что была пьяна.

Валентина позвала Сергея за собой в комнату Ильи.

— Вот здесь убили Свету Михайлову. Здесь же ее отец нанес смертельные увечья моему сыну. Не нужно долгое время работать следователем, чтобы представить себе, что же тут произошло на самом деле. Убийц было по крайней мере двое, один держал девочку, слегка придушив ее, второй терзал ее тело. Вчера я случайно зашла в хозяйственный магазин и увидела там терку для нарезки овощей — точь-в-точь как у меня. Универсальная терка. Цена шестьдесят семь рублей тридцать копеек. Я куплю ее — позже, без нее мне никак не обойтись.

— Что вы собираетесь делать, Валентина Петровна?

Хозяйка невесело ухмыльнулась и пожала плечами. В очередной раз встретившись с гостем взглядом, ответила:

— Думаю, для начала мне придется проверить нервы Курлычкина на прочность. Он совершил ряд ошибок, и я найду их. Знаешь, Сергей… Кстати, ты не обижаешься, что я на «ты»?

— Нет.

— Ну и молодец. Так вот, Сережа, каждая ошибка имеет фамилию, имя и отчество — я это знаю наверняка.

Почти то же самое она выскажет следователю городской прокуратуры Василию Маргелову, когда после непродолжительного разговора и ознакомления с делом будет покидать его кабинет. А сейчас она позвала гостя на кухню и, переливая через край рюмки, налила себе коньяку; рюмка Сергея была наполовину пуста.

— Вздрогнем, — предложила Валентина. — И пусть кого-то перекорежит в этот миг.

Они выпили. Валентина потянулась к конфетам, другой рукой указывая на бутылку.

— Я не должна оправдываться перед тобой, но поверь, это временно. Уже завтра я займусь делом и надолго забуду вкус спиртного.

Сергей не представлял себе, что собирается предпринять эта женщина. Глядя на нее, ему с трудом верилось, что она сможет доказать невиновность своего сына, так как доказательства можно было добыть только путем активных действий. Может быть, продолжил размышления Сергей, у нее найдутся помощники, хотя, судя по разговору, она была одна. На деньги, которые она получила за процесс над Алексеем, можно найти человека, способного нажать на спусковой крючок пистолета, но обычно такое мероприятие требует суммы в десятки раз больше — это Сергей знал точно. Наверное, у Курлычкина есть «доброжелатели», грезившие радужными картинами, на которых белыми пятнами выделялись тапочки лидера «киевлян», но даже они не в силах осуществить подобную акцию. Тут присутствует все: и мощная охрана, и собственно авторитет лидера преступной группировки, которого не так давно хотели короновать в воры в законе, — по нынешним меркам, ничего удивительного, но лет пять-шесть назад пропуск в воровскую элиту Курлычкину был бы заказан. А сейчас уже никого не удивляло стремление лидера «киевлян» создать себе политический имидж, войти в один из блоков бесчисленных политических движений страны; наконец, коммерция, которой не гнушались бригады «киевлян», а это явно противоречило принципам вора. Настоящий вор в законе не имеет права иметь семью, собственный дом, а у Курлычкина было и то и другое не только в России, но и за рубежом.

Возвращаясь к опасной теме, затронутой Ширяевой, Сергей подумал, что дело еще и в ответственности: позволить себе устранить лидера преступной группировки мог, например, человек, имеющий вес в криминальном мире. Пока правоохранительные органы будут разбираться, кто «заказал» лидера, в криминальных кругах автора очень быстро вычислят и вынесут решение: прав он или нет. Если не прав и принадлежит к криминальному миру, его не тронут, такие разборки редко имеют продолжение. Во всяком случае, пройдет время, прежде чем виновнику аукнется.

Так что шансы поквитаться с Курлычкиным у Ширяевой были ничтожны. На фоне бригады «киевлян» она выглядела смешно. Сюда можно добавить кое-кого из высокопоставленных чинов, к примеру, городской прокуратуры, получивших в свое время определенные инструкции на ее счет, и если судья активизируется и проявит себя, на нее навалятся с двух сторон и раздавят.

Честно говоря, Сергею не верилось, что женщина с мутными от спиртного глазами, роняющая пепел на платье, по ее заверениям, завтра вдруг резко преобразится. Самое достойное применение ее денег — это прожечь их, спившись окончательно, как спился когда-то ее отец, на это денег хватит как раз. Наверное, все-таки правы врачи, утверждая, что алкоголизм передается по наследству. В этом нетрудно убедиться, взглянув на Ширяеву. Все подтверждалось в ее откровениях: грязная, оставленная с вечера посуда в раковине, крошки хлеба на полу, которые она сметет в угол и поленится сходить за совком; не хватит сил и на то, чтобы отмыть с пола коричневатое пятно под холодильником, полить увядающие цветы на подоконнике, снять паутину в углу кухни…

Неприятно видеть перед собой человека, который еще вчера был личностью, а сегодня катится по наклонной. Можно сколько угодно уважать его желания, одно из главных — остановиться, стать трезвым и вернуться к нормальной жизни, — без него все остальное видится пустыми словами. Оправданий не так много, но они более чем весомые, Ширяева осталась одна, практически ее раздавили, нанеся сильную душевную травму. И она, думая, что залечивает ее, на самом деле топит себя в спиртном, лелея мысли о мщении.

Сергей попрощался с Ширяевой на кухне, Валентина не встала, чтобы проводить его до двери, лишь приподняла тяжелую хмельную голову и заплетающимся языком поблагодарила парня — за то, что она напилась в его присутствии, за деньги, за его участие. Затем ему пришлось переспросить ее, так как ее последние слова он не расслышал.

— Захлопни дверь, — повторила она и приподняла палец, привлекая внимание Сергея. — В день убийства дверь была закрыта на защелку. А Илья всегда закрывался на два оборота.

И эти слова она скажет старшему следователю по особо важным делам Василию Маргелову.

Сергей прошел узким коридором и остановился возле закрытой комнаты, где была убита девочка. Вчера он торопливо миновал ее, а сейчас неслышно отворил, устремив взгляд на кровать Ильи.

«…их было по крайней мере два человека».

И напоследок, выходя из квартиры и захлопывая дверь, он вспомнил начало затянувшегося разговора, состоявшегося у здания суда. «Один человек потерял свою дочь, ее зверски замучили, он должен узнать всю правду. Я докажу, чего бы мне это ни стоило». Тогда Сергей ничего не понял, зато сейчас смысл сказанных Ширяевой слов обрел реальные очертания. До того четкие, что просматривался кровавый финал. Ибо судья вознамерилась не только отомстить, а доказать вину Курлычкина.

Он подавил в себе желание поинтересоваться у Валентины, когда она сумела встретиться с Николаем Осинцевым и каким образом смогла убедить его выступить на суде с заявлением. Теперь такая возможность скорее всего не представится, а Осинцев, в силу определенных причин, об этом рассказать не пожелает. Хотя как знать: Колька, в общем-то, парень простой и ходить в «героях» не в его натуре. Это с одной стороны. А с другой — нет смысла трезвонить о частном разговоре с судьей.

Шустов уже устал ждать Сергея и собрался уходить, когда увидел его, выходящего из подъезда.

Олег выругался.

— Я думал, ты заночуешь, — злобно процедил он.

— Извини, Олег.

— Извини… — Шустов вгляделся в товарища более внимательно, уловил исходящий от него запах спиртного. — О чем вы говорили?

Белоногов ухмыльнулся.

— О жизни.

— Много выпили?

— В основном пила Ширяева. Я посоветовал ей подольше оставаться в хмельном угаре: может натворить дел по глупости.

— А ну, рассказывай, — потребовал Олег. — Я и так за тебя втык получил. Мне не в кайф нравоучения Рожнова, — повысил он голос.

Сергей пожал плечами и на ходу передал беседу с подвыпившей судьей.

Из всего сказанного Шустов уяснил для себя главное: Сергей распустил сопли, сочувствовал судье — продажной судье. Ему так и так докладывать Михаилу Константиновичу о результатах судебного слушания, заодно расскажет про «сопли» Белоногова — часть воспитательной работы, но прежде сам проведет профилактику.

— Спать, только спать…

Ширяева с трудом дошла до ванной комнаты, достала из аптечки упаковку фенозепама и выпила две таблетки. Оглядев себя в зеркале, подмигнула отражению:

— До завтра.

И вышла из ванной.

Как и накануне, она не стала раскладывать диван, а улеглась на покрывало. Снотворное еще не начало действовать, а она уже спала.

Если Белоногов сомневался в том, что на следующее утро судья внезапно переменится, то Валентина на этот счет не колебалась: она испытает только кратковременный дискомфорт, который исчезнет с первой чашкой крепкого кофе и холодного душа. Тут Сергей был не прав: природа отдыхала на дочери алкоголика.

Олег Шустов запарковал машину напротив городского ботанического сада. Немного посидев за рулем, он кивнул Сергею Белоногову:

— Пойдем прогуляемся.

Сергей предчувствовал неприятный разговор с командиром и пытался угадать причину недовольства Олега. Родившееся в нем подозрение невольно отразилось на лице улыбкой, которую Сергей умело скрыл от Шустова.

Широкая аллея вывела их к озеру, где трудились, проходя летнюю практику, школьники.

День выдался жарким, на Шустове были надеты легкие светлые брюки и рубашка с коротким рукавом. Он закурил, предлагая Белоногову сигарету. Тот отказался.

— Вот что, Сергей, — выпуская носом дым, начал Олег. — Мне откровенно не нравится благотворительность, которой ты занялся.

Не отвечая, парень покивал головой. Он оказался прав относительно разговора.

— Не пойму, — продолжил Шустов бесстрастным голосом, — с чего ты завелся. Ты что, действительно такой милосердный? Тогда твое место не в боевом отряде, а в благотворительной организации.

— Не в этом дело, Олег, — возразил Сергей, но был остановлен протестующим взмахом руки.

— А в чем? Объясни мне. Тебе не кажется, что я обязан знать об этом? Причем давно. А вместо этого я строю догадки, жду, когда ты откроешь рот. Вместо этого ты жуешь сопли. «Никакой личной инициативы» — тебе это о чем-нибудь говорит?.. Чего ты молчишь?

— Говорит. Но, Олег…

Шустов снова перебил собеседника.

— Именно с такой формулировкой тебя взяли в отряд. Это касается каждого из нас. Что, тебе больше не хочется получать хорошие деньги? Или ты борец за идею?

— А ты? — в глазах Сергея Шустов уловил язвительность. — Ты только за «бабки» проветриваешь мозги бандитам?

— Представь себе — да, — не повышая голоса, так же монотонно ответил командир. — За идею борются те, кто сидит на окладах. Или делают вид, что борются. Если меня возьмут во время проведения мероприятия, я буду знать, что ждет меня. За моей спиной не будет никого, и меня шлепнут так же профессионально, как это делаю я. И ты тоже. Департамент «5» — не последняя инстанция.

Белоногов скривился: разговор принял другое направление. Хотя ему неприятны были обе темы, затронутые Шустовым.

Сергей поднял с земли сухую ветку и стал сбивать листья с куста шиповника. Шустов бросил окурок в траву и затоптал его. Сунув в руки в карманы брюк, он выжидающе посмотрел на младшего товарища. Белоногов закончил терзать шиповник и отбросил ветку.

После разговора Сергея с судьей, которая, по его словам, напилась до бесчувствия, Олег сделал неожиданный вывод: Белоногов, как ему показалось, собрался прыгнуть через его голову и встретиться с Рожновым. Тема разговора: судья Ширяева. Помня об этом, Шустов наставительно, будто разговаривал с одним из школьников, наводящих в саду порядок, произнес:

— Рожнов, так же как и мы, получает приказы и по рукам связан тем же — личной инициативой. Это не его дело отслеживать ошибки и нарушения в ходе следственной работы правоохранительных органов. Тем более когда речь идет о прокуратуре. К тому же «наверху» знают, какие дела прикрыть либо пустить следствие по тому или иному направлению.

В этот раз Олег почувствовал, что едва сдерживает себя. И перед кем! Ему не нужно было прыгать через чьи-то головы, просто сообщить обо всем Рожнову, и Белоногова уберут из отряда. Впоследствии он даже не поинтересуется дальнейшей судьбой своего товарища. Он и так довольно терпеливо сносил мелодраматическое настроение Сергея, когда его брат попал в неприятную ситуацию. И отнесся по-человечески, даже посочувствовал, дал рекомендации, как поступить, не вовлекая в дело Рожнова. Хотя обязан был сообщить полковнику все, как только Сергей обратился к нему за советом и помощью.

Ладно, дело с братом Белоногова улажено. Казалось, что улажено, потому что последовало неожиданное продолжение. Мелодрама искривилась до трагифарса: судья, взявшая за процесс двадцать тысяч долларов, вызвала сочувствие у бойца спецгруппы, в чьи задачи входила ликвидация преступников, и выбила из него жалостливую слезу.

Однако парень мужал на глазах, отвлекаясь от главной мысли, подумал Шустов. В речи Сергея появились довольно своеобразные выражения, которые тот невольно перенял от старших товарищей по отряду. «Проветрить мозги» — было чуть ли не любимым изречением Андрея Яцкевича и означало прострелить голову.

Пожалуй, Яцек был самым хладнокровным бойцом в отряде, он равнодушно дырявил головы бандитам. Спрашивается, есть ли тут идея, никак не мог успокоиться Олег. Похоже, ею и не пахнет. Скорее присутствовал азарт, деньги оставались на втором плане.

Олег подумал о жестокости Яцкевича, но не забыл и себя. Яцеку еще расти до командира, именно до командира, так как он, возможно, так и останется рядовым бойцом, пока ему самому не проветрят мозги. А случится такое может скоро. Яцкевичу бесполезно говорить о том, чтобы он унял свой артистизм во время боевых операций. В какой-то степени это был стиль Андрея Яцкевича, и невозможно было спутать его с другим. А менять манеру — бесполезное и опасное занятие. Никто в отряде не собирался подстраиваться друг под друга, в противном случае терялись бы личные качества.

Шустов прикурил вторую сигарету, когда они с Сергеем отошли от озера, направляясь к двум высоким вязам, стоящим у металлического ограждения сада.

— Пойми, Сереж, как только я обращусь к Рожнову, нас тут же попросят сдать оружие и даже не махнут на прощанье ручкой. Выкинь ты эту судью из головы — взяточница, карьеристка, о ней даже говорить противно. Что из того, что девочку убил не ее сын? Ничего же не изменилось и не изменится, и девочку не вернешь.

Пожалуй, такого от своего командира Сергей не ожидал, он пристально вгляделся в его лицо. А Олег, видимо, поняв, что сказал лишнего, вновь смягчился:

— Нужно верить в следующее, Серега: когда-нибудь — я думаю, что скоро — нам отдадут приказ на ликвидацию Курлычкина и подонков из его ближайшего окружения, которые расправились с девочкой и парнем.

— Но не будет главного, Олег, — по инерции продолжил Сергей, — Валентина Петровна так и не сможет доказать, что ее сын не причастен к преступлению, в котором его, уже мертвого, обвиняют. Не следствие и суды, а отец девочки — вот в чем проблема, Олег.

— Слушай, ты! — терпение Шустова лопнуло. Теперь он злобно смотрел на своего бойца. — Иди-ка ты…

— Куда? — прищурился Сергей, не меняя позы.

Шустов неожиданно приблизился к парню, сильно сжал ему руку и еле слышно прошептал:

— Сходи к соседу Ширяевой, расскажи ему, кто ты. Может быть, он тебе поверит?

Несмотря на то, что Олег говорил тихо, в его голосе прозвучали нотки угрозы.

Он отстранился от товарища и улыбнулся.

— Вот и все, Сергей. Наша прогулка окончена.

Белоногов ответил натянутой улыбкой.

Друг к другу они могли испытывать любые чувства, но на этапе подготовки и проведения операции это была команда. Невозможно хоть сколько-нибудь дать определение такому состоянию, можно лишь провести параллель или сравнить, например, с обычным силовым подразделением специального назначения, где среди бойцов не существует пресловутой идиллии. Когда идут на задание — да, происходит единение, каждый надеется на себя и товарища. Известны лишь единичные случаи, когда по причине лютой ненависти в бою кто-то получал пулю в спину. Но и на это существует более-менее вразумительный ответ, напрямую касающийся расстройства нервной системы, психоза и так далее. И таких ситуаций можно избежать, существуют довольно действенные способы, когда командир или кто-то из товарищей вовремя докладывает начальству о зарождающейся ненависти и участившимися, казалось бы, беспричинными нервными срывами. Такое случается оттого, что бойцы в основном живут ожиданием, а после ходят рука об руку со смертью.

Продолжая улыбаться и покачивая головой, Сергей шел чуть позади командира и поравнялся с ним, когда они вышли на широкую аллею.

Белоногов придавал состоявшемуся разговору с командиром большее значение, чем сам Олег. Шустов был более опытен; хотя знал наверняка, что беседа не принесет положительных результатов. Но указать на слабые места товарища Шустов был обязан. Он мог встретиться с Рожновым и попросить полковника убрать из отряда Сергея. Не сделал этого потому, что Белоногов был нужен ему: Сергей играл в отряде роль буфера, но главная причина заключалась в том, что он был самым молодым. Он был также опытным, но тот же Яцкевич или Оганесян на заданиях или на стадии подготовки невольно выступали в роли наставников, сами действовали, словно демонстрировали свое мастерство, учили быть беспощадным, хладнокровным.

Вся ответственность за Сергея лежала на Шустове, так как он предложил Рожнову кандидатуру Белоногова. Он не услышал от начальника возражений — подбирать команду и работать с ней именно Шустову, несмотря на то, что Костерина, к примеру, нашел сам Михаил Константинович. А в случае провала никто не будет искать виноватых, каждый получит то, на что, собственно, не было и расчета.

Последняя фраза, которую долго мусолил про себя Шустов, была, может быть, основной, учитывая специфику отряда, она была противоречивой, но именно в ней лежали ответы на все вопросы. Они не имели права на провал; что будет, если они вдруг потерпят фиаско — никто старался не думать.

Шустов сел в машину, окинув Сергея ироничным взглядом: «Борец за идею…» — и в который раз покачал головой.

Белоногов не смотрел на командира, иначе бы он увидел откровенную насмешку на его лице.

Он ждал, когда Олег заведет двигатель и тронется с места, но командир сидел за рулем, бросая иногда взгляд на часы.

Прошло пять минут, и Сергей понял причину, по которой Олег медлил: позади скрипнули тормоза, задняя дверка подъехавшей машины открылась, в салон протиснулся Андрей Яцкевич и Норик Оганесян.

Белоногов послал на командира осуждающий взгляд: «Коллективное воспитание…» И вслух добавил:

— Зачем ты так, Олег?

Вместо него полушутливой фразой ответил Оганесян:

— Надо, Серый, надо.

— Значит, вы за моей спиной…

— А ты как думал? — перебил его Яцкевич. — Мы играем во взрослые игры. А к любой игре надо относиться серьезно. Я не хочу, чтобы в один прекрасный момент кто-то не прикрыл мне спину, пустив слюни.

— Все, я ухожу из отряда! — вспылил Сергей.

— Сначала выйди из машины.

Белоногов резко повернулся в кресле и ожег Яцкевича взглядом. Пальцы его сжались в кулак.

— А ты не хочешь выйти со мной?

— Пошли! — Яцкевич схватился за ручку и открыл дверцу.

— А ну-ка хватит! — осадил их Шустов. — Сидите на месте!

— А чего он?.. — у Сергея не хватило слов. Невольно его нижняя губа выдвинулась, выражая детскую обиду.

— Яцек прав, — жестко произнес Олег. — Тебе надо учиться у него. У Норика, Тимофея. Убей в себе жалость, Серега.

— Ладно, — Белоногов постарался взять себя в руки. Он достал пачку «Мальборо», зачем-то размял сигарету. — Скажите мне, в чем я не прав? В том, что проникся к женщине, у которой убили сына, свалили на него вину за убийство девочки? Это преступление?

— Это называется слабостью, — ответил Оганесян. — У меня такое чувство, что тебе кто-то диктует и это не твои слова. Мне интересно, почему ты поверил ей.

— Да потому, что говорил с ней, видел ее глаза.

— О-о… — протянул Яцкевич, — Толстой взялся за старое. Тебе двадцать три года, а говоришь, как старый пердун. Тут без закаливания не обойтись. А ну-ка, пошли со мной. — Он решительно вышел из машины, успокаивающе кивнув Олегу. Оганесян, поморщившись, остался на месте.

Они отошли к воротам сада.

У Яцкевича было, несомненно, положительное качество, когда во время разговора он мог не мигая смотреть на собеседника. Сергея всегда удивляло, что его глаза от этого не высыхали.

Андрей был на пять лет старше Белоногова, немного пониже, но шире в плечах. Как и командир, Яцкевич носил усы. Однажды он сбрил их, и команда долго смеялась над ним, советуя посмотреть в зеркало на свою губищу, которая, лишившись растительности, по их дружному мнению, стала непомерно большой. И Андрею захотелось построить насмешников в ряд и по очереди вырубить.

— Знаешь, — начал Яцкевич, — я не люблю выражений, которые ты употребляешь. Но дело не в этом. Я хочу рассказать тебе одну историю, которую где-то вычитал. На Востоке булатные клинки полагалось закаливать в теле сильного рыжеволосого раба. Это одна версия. Другая гласит, что охлаждать клинок следует в ослиной моче. Какой вариант тебя больше устраивает?

Сергей промолчал, гоняя желваки. Он всегда завидовал Яцкевичу, его выдержке, умению разговаривать, не впитывая в себя настроение окружающих. Андрей был вспыльчивым, умел настоять на своем; в некоторых случаях отступал от собственного мнения, соглашаясь с тем или иным взглядом кого-нибудь из команды, если чувствовал, что его позиция слабее. Это тоже положительное качество. Он был настоящим бойцом, в нем напрочь отсутствовал страх. С одной стороны, Олег прав: нужно учиться у Андрея.

Конечно, никто из команды не потерял человеческого облика, все выглядели нормальными людьми. А когда приходила пора работы, все, как один, словно влезали в чужую шкуру. Или на время выплевывали душу.

Сергей улыбнулся и положил на плечо Яцкевича руку, сказав нескладную фразу:

— Я тоже рыжеволосый. И мне не нравится ослиная моча.

Он не хотел располагать к себе Яцкевича, а тот мог подумать обратное. Впрочем, Сергея это мало тревожило.

— Серега, убери руку с моего плеча. Олег прав, тебе надо брать пример с меня. Запомни одну вещь: я равнодушно отнесусь к тому, если однажды замочат кого-нибудь из команды. А если меня спросят, где мой приятель, я отвечу, что его размазали по стене. Уяснил?

— Да.

— Я знал, что ты меня поймешь, — ухмыльнулся Яцек.

— Дело осталось за малым, — многозначительно произнес Сергей.

Когда Шустов скомплектовал отряд, полковник Рожнов, еще до представления ему отдельных бойцов, тщательно проверял и перепроверял данные на каждого, затребованные им по каналам агентурных связей, и только после этого, имея на руках пять папок с личными делами, встретился с боевиками. Он роздал им по четыре чистых листа бумаги, ручки и предложил каждому изложить письменно свои лучшие и худшие качества.

Для этого мероприятия полковник Рожнов использовал два заранее подготовленных класса в одной из московских школ. Вернее, он только распорядился, а готовили помещения специалисты из управления.

— Задача не из легких, — предупредил он группу, когда пятерка бойцов уселась за парты, — хотя на первый взгляд видится довольно простой. Я не хотел бы ограничивать вас по времени, однако вынужден дать вам всего два часа. Черновики, если таковые будут, не выбрасывать, а предоставить мне в конце второго часа. Предупреждаю: из написанного вами вы ничего не должны зачеркивать, ясно?

Члены группы одновременно кивнули.

— Вы забыли определить минимальное количество слов, — язвительно заметил Яцкевич, неотрывно глядя на стоящего возле стола полковника. Он все еще не верил, что с минуты на минуту ему придется вспомнить школьные годы и писать изложение. Затея полковника Рожнова ему явно не понравилась, он не видел в ней смысла. Ему захотелось встать и на вопрос начальника — зачем он это сделал — ответить, что, будучи в своем уме, просто составил компанию идиоту-полковнику.

— Чем меньше вы напишете, — предупредил Рожнов, строго глядя на Яцкевича, — тем больше мне это не понравится. Хочу вам заметить, что в моем списке вы на последнем месте.

— Это по алфавиту, — моментально отреагировал Яцкевич, — но не по значению.

— Да нет, именно в том приоритете, который я подразумевал. Я внятно говорю?

— Почти по тексту, — в очередной раз дерзнул Яцкевич.

— Итак, два часа, — прерывая дерзкого бойца, Рожнов вздернул рукав пиджака и отметил время.

Андрей, переглянувшись с Оганесяном, хмыкнул: два часа. Да за это время можно написать пару рассказов. И взялся за ручку.

Полковник перехватил его взгляд и ответил красноречивым взглядом: «Ну-ну, посмотрим, сколько листов ты испортишь, острослов».

Первым психанул тот же Андрей Яцкевич, когда полковник ненадолго отлучился из комнаты. Прошел всего час, а Андрей исчеркал уже все листы.

— Мы занимаемся идиотизмом! — Он подошел к Тимофею Костерину, стараясь заглянуть через его плечо. — Тимоха, ты уже похвалил себя? Дай списать, — совершенно серьезно потребовал Яцкевич.

— Мне нечем хвалиться, — ответил Тимофей, прикрывая рукой исписанные листы, — я обхаял себя как только мог.

— Черт! — выругался Яцкевич. — Что за дурацкая затея! Дайте кто-нибудь переписать! Мы же команда! — Он обвел «курсантов» взглядом. — Ну хотя бы начало. Кто даст? Олег, ты самый положительный, дай!

Шустов отрицательно покачал головой. Ему самому затея полковника показалась чересчур оригинальной. Во всяком случае, думал он, Рожнов мог бы освободить его, как командира группы, от этой писанины.

— Андрей, — позвал Яцкевича Белоногов, — спиши у меня.

— Друг! — Яцек бросился к Сергею и буквально вырвал у него из рук лист бумаги. Вернувшись на свое место, Андрей начал торопливо переписывать, изредка качая головой. — Неужели я такой плохой? — скороговоркой бросал он, то и дело поглядывая на дверь, с минуты на минуту ожидая возвращения начальника.

Рожнов сидел в соседнем классе и смотрел на дисплей. Все пять человек, снимаемые скрытой камерой, были у него как на ладони. Полковник, наблюдая за командой, делал пометки в своем блокноте.

— Что такое гетеросексуальность? — Яцкевич, подняв конспект Белоногова, полуобернулся и подозрительно осмотрел свежее лицо Сергея.

— Половая ориентация, — тут же откликнулся Оганесян, отрываясь от задания.

Брови Яцека поползли вверх.

— Что, и мне так писать?!

— Напиши, что ты — бисексуал, — предложил со своего места Тимофей. — Или трансвестит.

— Черт, я нормальный мужик!.. Ну чего вы все уставились на меня?! Может, соскоб возьмете?

Команда поддержала предложение Яцкевича дружным смехом.

— Я вообще не пойму, — продолжил негодовать Яцек, — зачем писать про половую ориентацию. Это же не качество!

— Смотря для кого, — смутно выразился Оганесян.

— Слушайте, — Яцкевич поднялся с места, — нам велено отобразить свои лучшие и худшие качества.

— «Отобразить», — с выражением повторил Костерин, по-американски положив ноги на стол. — В тебе рождается поэт.

— Тут кто угодно родится, стоит только почитать Серегино произведение. Слушай, Толстой, — обратился он к Белоногову, — я не пойму, твоя сексуальная ориентация — это хорошее качество или плохое?

— Скорее всего, это добродетель, — вставил Костерин, поведя затекшей шеей. Он уже больше часа провел, склонившись над столом. Работу он уже закончил и упражнялся, описывая свою внешность, используя при этом специальную терминологию. Он отметил свою прямую спину, правильную линию плеч, нормальный размер противокозелка, невыраженную носогубную складку, впалые щеки, радужную оболочку глаз, которая выделялась глубокой синевой…

— Ты что, гордишься свой ориентацией? — не унимался Яцек, подходя к Сергею.

— Сядь на место, — велел ему Шустов, сердито блеснув глазами.

— Нет, пусть он мне ответит. Я хочу знать, с кем мне придется работать.

— Гетеро — это нормально, — попытался успокоить товарища Сергей.

— Да?! — сощурился Яцкевич. — Ты, зеркало русской революции, тебе положено верить на слово?.. У меня предложение, — сообщил он «классу», продолжая сверлить глазами Сергея. — Если еще кто-то видит свою половую ориентацию положительным качеством и уже… отобразил это, пусть немедленно вычеркнет. Мы — команда! — повторился он. — А не сборище половых гигантов. Мы же не собираемся вступать в половой контакт с преступниками.

— Скорее с их подругами, — отреагировал Оганесян. — Если, конечно, учесть нашу нормальную физиологию.

— Нет, куда я попал! — Яцкевич швырнул на стол Сергея лист бумаги и вернулся на свое место. Затем вскочил и снова оказался подле Белоногова. — Вы только послушайте, что написал этот философ! — Андрей постарался прочесть с выражением: — «Я человек крайностей. Поступаю либо ответственно, либо нет, так как середина между этими понятиями отсутствует, равно как и любая связка между ними. Пользуюсь, если можно так сказать, двумя поговорками: «все, что ни делается, — к лучшему» и «на Бога надейся, но и сам не плошай». Последняя поговорка, как мне кажется, принуждает думать; нельзя жить и постоянно держать ее в голове. Также нельзя сделать ее основой жизни, иначе будешь жить по правилам, сам себя лишишь свободы. Потому что часть понятия «свобода» содержит в себе безответственность. А может быть, это одна из форм свободы — только до поры до времени, ибо безответственность так или иначе приведет к ограничению свободы — в любых проявлениях».

Яцкевич окончил и обвел взглядом каждого «ученика».

Оганесян громко произнес:

— Случай тяжелый, лечению не поддается.

Остальные почему-то смотрели не на автора «бессмертных» строк, а на Андрея.

— Я поражен, — наконец высказался Тимофей.

— Я тоже, — поддержал его Олег Шустов и уставился на Белоногова. — Ну ты даешь, Белая Нога!

— Такое чувство, что это послание Миру из мест лишения свободы. — Яцек вернул Сергею конспект и, покачивая головой, сел за парту. Но снова вынужден был обернуться. — Ты не больной, случайно?

Искренняя и дружеская улыбка Сергея Белоногова послужила ему положительным ответом: да. То ли больной, то ли здоровый.

Рожнов не стал долго задерживаться, он отсутствовал четверть часа. Бросив взгляд на часы, сообщил, что до окончания осталось сорок минут.

— Кто уже закончил работу, может выйти в коридор.

— Перемена? — сострил Оганесян, не поднимая на полковника глаз.

Его замечание осталось без внимания. Все остались на своих местах. Хотя Яцкевич бросил через плечо взгляд на Сергея: Белоногов продолжал что-то писать. Андрей перебрал испорченные листы бумаги и, как школьник, поднял руку.

— Что? — полковник вопрошающе приподнял бровь.

— Можно еще бумаги?

Рожнов молча пододвинул к краю стола чистый лист.

Он уже многое увидел, разберется еще лучше, когда прочтет все, что написали «курсанты». Пока его удовлетворяло поведение команды. Даже взвинченность Андрея Яцкевича не виделась ему отрицательным качеством. Что касается самого молодого члена команды, Сергея Белоногова, которому исполнилось всего двадцать три года, — он произвел на полковника самое благоприятное впечатление.

Через сорок минут Рожнов потребовал сдать работы.

— Рецензий на свои характеристики не ждите, — сказал он. — Свои отзывы о них я приобщу к личному делу каждого из вас, так же как и ваши конспекты. Все свободны — кроме Шустова.

— Мюллер, — проворчал Яцкевич, первым выходя из комнаты. — У него плохое настроение, а я оказался крайним.

— Как и положено начальнику, шеф не стал искать крайнего, а назначил его. Так что тебя можно поздравить с повышением.

— Ну ты такой умный! — воскликнул Яцек, словно впервые увидел Оганесяна. — Только почему-то богатый.

Норик был одет если не вызывающе, то броско: яркие спортивные брюки, дорогие кроссовки «Роверс», на руке «спартанские» часы «Свотч». Кроме того, на шее у него болтался «ксивник» — наверняка пустой, носит его для понта.

На взгляд Яцкевича, Оганесян молодился — ему было тридцать два, а одевался как подросток. Андрею тоже нравились модные вещи — вот, к примеру, кроссовки у Оганесяна были высший класс, ему хотелось спросить Норика, сколько они стоят, однако предчувствовал, что острослов-армянин ответит в духе: «Не знаю. Это подарок твоей подруги».

Рожнов собрал листы в папку, изъял из видеоаппаратуры кассету с записью и вызвал специалистов из управления. Пока они демонтировали записывающую аппаратуру, он пробежал глазами несколько листов, а остальные решил проанализировать дома.

Устроившись в удобном кресле, полковник включил торшер и принялся за работу.

Самое «героическое» и, пожалуй, напыщенное начало было в черновике Тимофея Костерина, он писал: «Я ненавижу коррупцию и бандитов». Эта фраза, несмотря на запрет полковника, была зачеркнута. Тимофей даже сделал попытку заштриховать слова, но, видимо, вовремя вспомнил предостережение начальника. Записи, сделанные в черновике, говорили о том, что Костерин долго думал, с чего начать, что совпадало с визуальными наблюдениями Рожнова. Полковник представил себе, как неловко должен был чувствовать себя Тимофей, когда прочел свои мысли, перенесенные на бумагу.

Костерин был единственным судимым среди кандидатов, он отбыл срок по статье 107 Уголовного кодекса РСФСР — доведение до самоубийства. Часть формулировки статьи, естественно, напрямую касалась Тимофея: «Доведение лица… до самоубийства путем систематического унижения его (потерпевшего) личного достоинства». Потерпевшим был рядовой, проходивший срочную службу в подразделении, которым командовал Тимофей Костерин.

Когда Рожнов взял в руки записи, сделанные Оганесяном, ему на какое-то время показалось, что Норик даже пишет с акцентом, — он отметил множество орфографических ошибок в его работе. Однако знаки препинания были расставлены правильно.

Еще раз перечитав Оганесяна, Рожнов понял, что армянин намеренно пишет с ошибками, невозможно докатиться до такой безграмотности: в одном месте Норик поставил мягкий знак после гласной, одним словом, перестарался и выдал себя.

Размышляя, Оганесян выводил в черновике кошачьи мордочки: то мультяшно улыбающиеся, то показывающие грозный оскал острых зубов. По рисункам Рожнов определил, что наблюдательности у Оганесяна не занимать. Впрочем, об этом армянин упомянул едва ли не в первой строке сочинения, написав: «У меня острый глаз и отличная память». Слово «отличная» он также написал с мягким знаком.

В отличие от остальных Оганесян чередовал свои положительные и отрицательные качества: «Я вспыльчивый, но быстро отхожу», другие же четко разграничили задание, вначале описав все положительное, затем — отрицательное.

Оганесян проходил службу в составе отряда специального назначения МВД. Уволился, написав рапорт на имя командира части, на самом деле не ужился с офицерами части по причине своей национальности.

Белоногов заново переписал свою работу, где не упомянул о своей половой ориентации, которая вызвала негодование у Андрея Яцкевича. У полковника сложилось впечатление, что Сергей просто подшутил над товарищем, подсунув ему черновик с необязательной в этой ситуации фразой. Однако с трудом верилось, что кто-то мог попросить, как сделал это Яцкевич, списать задание. В таком случае, на что рассчитывал Белоногов? На то, что кто-то безоглядно перепишет его изложение? Вряд ли.

Белоногов проходил службу вместе с Олегом Шустовым в центре спецподготовки ФСБ в качестве младшего инструктора. Свое увольнение из центра ничем не обосновал, по словам самого Олега, уволился из-за солидарности с командиром, то есть майором Шустовым. Однако на раздумье у Сергея ушло почти два месяца — ровно столько майор Шустов находился без работы, пока не принял предложение Рожнова. После состоялся короткий разговор с бывшим подчиненным, и Олег порекомендовал Сергея полковнику ФСБ, восстановленному к тому времени в органах службы безопасности. По идее, неофициальная формулировка «из-за солидарности» теряла смысл, однако в разговоре Шустова и Рожнова стала основополагающей для принятия Белоногова в кандидаты вновь создаваемого подразделения ФСБ.

А вот работа самого Яцкевича. Тоже несколько напыщенно, но написано твердо; и ничего из работы Сергея Белоногова.

«Я хорошо знаю все виды стрелкового оружия. Отлично стреляю, в совершенстве владею холодным оружием и приемами рукопашного боя… Я не женат (качество?)…» — а это явный намек на Белоногова, так как Яцкевич именно спрашивал об этом, взяв вопрос в скобки и выражая сомнение. Скорее всего это вопрос к полковнику, который будет знакомиться с конспектом.

Рожнов сделал еще один вывод, правда, весьма сомнительный, ему показалось, что Яцкевич догадался о том, что полковник наблюдал за ними в свое отсутствие и стал свидетелем разгоревшегося спора. Если это так, то Андрей очень смекалистый парень.

Яцкевич — бывший офицер-десантник, впоследствии проходил службу в составе отряда МВД, рекомендацию на него дал Норик Оганесян. В приватной беседе с полковником выяснилось, что Яцкевич был единственным офицером в подразделении, относившимся к кавказцу с уважением.

Работа Олега Шустова не понравилась полковнику. Бывший майор исписал всего один лист: не в меру крупным почерком, с двух сторон, остальные три листа были абсолютно чистыми. Олег оказался единственным, кто пренебрег возможностью вначале изложить свои мысли на черновике. Этот факт также говорил о многом, например, о взвешенности Шустова.

А не понравилось Рожнову то, что Олег излагал длинно, казалось, уходя от собственных вопросов. Изворотливость? — подумалось Рожнову. Может быть. И ухмыльнулся, помянув горячность Яцкевича: это положительное качество или отрицательное?

Рожнов, как и предвидел, узнал многое о бойцах своего подразделения. При всем желании он не узнал бы больше даже в доверительной беседе с глазу на глаз. Да, откровенный разговор не дал бы большего результата.

И еще одна деталь, которая не могла не порадовать полковника: никто из бойцов и словом не упомянул о том, в каком подразделении ранее он проходил службу, ни одного намека на спецподразделение. Хотя тот же Яцкевич, чья кровь была не намного холоднее, чем у Оганесяна, мог написать, что во время боевой операции в составе спецназа особо отличился и был представлен к правительственной награде. А Тимофей Костерин мог похвастаться пятью годами заключения в колонии усиленного режима, куда попал после полутора лет службы в военно-десантном подразделении.

Однако они не хвалились, а довольно четко выполнили распоряжение начальника, отметив свои качества. Если честно, то это было главным в замысле Рожнова.

Полковник снова вернулся к работе Яцкевича и нашел то место, где Андрей перечисляет свои боевые навыки. Проанализировав запись, он пришел к выводу, что, беря в расчет сложность задания и специфику создаваемого подразделения, об этом невозможно было не упомянуть. В какой-то степени виделось в этом доверие к полковнику; а с другой стороны, просматривался маленький упрек в его адрес.

Как бы то ни было, Рожнов работой бойцов остался доволен, перенеся часть «радости» на свою личную персону. Он уже управлял особой группой, а те, в свою очередь, дали понять о полном взаимодействии с начальником.

Полковник отметил двух человек, которым в скором будущем намеревался сделать не совсем обычное предложение. Ему показалось, что оба не откажутся.

А бойцы возвращались в Юрьев на машине Яцкевича, «девятке» с тонированными стеклами и мятым передним крылом; пока по просьбе полковника и с согласия Шустова на первых порах все остановились в трехкомнатной квартире командира. За исключением Шустова и Белоногова остальные были коренные москвичи.

— Я предлагаю снять напряжение, — высказался Яцкевич. — Даже когда учился в десятом классе, нам не задавали таких упражнений. Олег, — обратился Андрей к Шустову, сидящему на переднем кресле, — Рожнов не педагог, случайно?

— Он Учитель, — затянув букву «у», констатировал Костерин, зажатый с двух сторон Оганесяном и Белоноговым. Костерин имел внешность, которая соответствовала довольно меткому и распространенному выражению «разбойничье обаяние». По возрасту он был старшим в группе, Тимофею было тридцать шесть. До последнего времени он работал охранником в частной фирме. Предложение «поработать на правительство» для Костерина ничего не значило, его заинтересовали только деньги, которые пообещал юрист Рожнов.

Яцкевич бросил взгляд в панорамное зеркало, поймав на миг выражение лица Костерина.

— Тима, тебе не боязно сидеть в тесном контакте с гетеросексуалом? — спросил он.

— Нет, — ответил Костерин. — Если учесть, что Серега ведет себя довольно пассивно.

— Тогда поменяйся местами с Оганесяном, — подал совет Яцек.

— Мне кажется, — отозвался Шустов, — мы скоро договоримся до чего-нибудь интересного.

— Я предлагаю снять напряжение, — повторился Яцкевич. — В Юрьеве есть более-менее приличная забегаловка?

Сергей Белоногов, улыбаясь беззлобным шуткам, которые отпускал в его адрес Яцкевич, смотрел в окно.

— Сейчас направо, — подсказал Шустов, когда Яцкевич подъехал к перекрестку.

— Знаю, — Яцек резко вывернул руль, перестраиваясь в правый ряд за пять метров до светофора.

Оганесян покачал головой:

— Удивляюсь, как ты ездишь по Москве?

— Мне все равно, где ездить: по улицам Москвы или Пестравки. — Трогая с места и поглядывая в панорамное зеркало, Яцкевич попросил: — Тимоха, убери голову, я ни черта не вижу. Можешь положить ее на плечо Бельчонка.

Шустов не выдержал и рассмеялся.

Белоногов удивился, он редко видел Олега даже улыбающимся.

Валентина проснулась рано. Балкон был открыт, и ей показалось, что утро промозглое. Она подернула плечами, потянулась рукой к будильнику, поворачивая его к себе: половина пятого. Еще пять минут, решила она, тщетно пытаясь согреться.

Ее качнуло в сторону, когда она встала и с полузакрытыми глазами вынула из прикроватной тумбочки одеяло.

Пять минут затянулись надолго, женщина проснулась окончательно только к девяти часам. Включив радио на кухне, она прошла в ванную, оставив дверь открытой. Из зеркала на нее смотрело опухшее лицо с всклоченными после сна волосами.

Валентина намочила волосы и обмотала голову полотенцем. С полки достала краску для волос и приготовила краситель в чайной чашке. Начиная с затылка, она равномерно нанесла краску и несколько раз прошлась по волосам расческой.

Пока волосы прокрашивались, женщина вскипятила чайник и заварила крепкий кофе. Недопитую бутылку коньяка убрала в холодильник. Временно отступая от правил, приготовила завтрак и через силу поела.

Приняв ванну, она уже с удовлетворением осмотрела себя в зеркале. Волосы хорошо прокрасились, скрывая не только седину, они приобрели светло-каштановый оттенок.

Женщина набрала номер телефона старшего следователя городской прокуратуры по особо важным делам. Трубку никто не брал. Стоя на балконе, Валентина выкурила первую сигарету. Голова слегка закружилась, невольно вспомнился вчерашний день, гость, отнесшийся к ней с вниманием, и разговор, который она помнила от начала до конца. Чувствуя неловкость, женщина нахмурилась: черт ее дернул за язык рассказать всю подноготную про свою семью.

Словно реабилитируясь перед Сергеем, Валентина прибралась на кухне, вымыла пол, периодически пытаясь соединиться с Маргеловым.

Наконец в половине двенадцатого следователь снял трубку. Он не очень обрадовался звонку бывшей коллеги, но от встречи не отказался, назначив на 14.30 у себя в кабинете.

Поблагодарив Маргелова, Валентина подумала, что успеет забежать в парикмахерскую и на вещевой рынок.

Ширяевой пришлось немного подождать в коридоре прокуратуры, пока Маргелов вел допрос. Все было знакомо в этом здании, где она начинала работу в качестве следователя. Стены были обшиты древесными плитами со светлой полировкой, лампы дневного освещения без плафонов, которые, наверное, так и лежат в хозяйственном помещении на первом этаже. Правда, линолеум другой: вместо темно-коричневого с аляповатым рисунком сейчас под ногами Валентины лежал современный, под паркет. И двери кабинетов не претерпели изменений — очень высокие, обитые темным кожзаменителем.

Здесь, в правом крыле здания, было пусто. Там, где располагались кабинеты прокурора и его заместителя (государственный обвинитель), почти всегда находились посетители. Изредка они тихо переговаривались, порой складывалось впечатление, что прокуратура похожа на стоматологическую клинику.

Маргелов освободился минут через пятнадцать. Не переступая порога кабинета, он оглядел коридор и кивнул Ширяевой:

— Заходи. — Открыв форточку, следователь кивнул на свой рабочий стол: — Не хочешь посидеть?

— Хочу, — совершенно серьезно ответила Валентина.

Маргелов сел за стол.

Оба молчали. Следователь, посмотрев на Ширяеву исподлобья, открыл сейф и достал папку с делом.

— Ничего нового, Валя, — сказал он. — Ни одной зацепки. Все факты указывают на то, что девочку убил Илья. Об отце Светы Михайловой пока мы говорить не будем, его вина доказана. Осталось приобщить к делу характеристики с места его работы и передать дело в суд.

Маргелов еще в коридоре отметил изысканный аромат дорогих духов, а когда Ширяева придвинулась ближе к столу, благоухание, исходившее от женщины, стало явственней, следователь даже уловил тонкий букет в духах Валентины.

И вообще поначалу он не сразу узнал в ней ту женщину, с которой когда-то вместе работал, а за последнюю неделю встречался два раза. Раньше она все время куда-то торопилась, мало следила за своей внешностью, была сухой и раздражительной. Сейчас перед Маргеловым сидела респектабельного вида женщина, в какой-то степени помолодевшая, в элегантном темно-зеленом костюме, с которым удачно гармонировал пепельного цвета нашейный платок. Только вот глаза не шли ее представительному виду: усталые, глубоко запавшие, они ясно говорили, что весь ее внешний лоск — лишь бутафория. А когда солнцезащитные очки скрывали ее глаза, показуха или наигранность сразу пропадали.

И еще одно неприятное чувство подметил Маргелов. Словно Илья своей внезапной смертью развязал матери руки, и она вдруг почувствовала себя женщиной, обнаружив в себе изысканность, стиль. До какой-то степени все это естественно, если бы не скорость, с которой Валентина перевоплотилась; она словно наверстывала упущенное.

Маргелов подумал про себя, что не прав. Может быть, в нем зародилась зависть, когда совершенно свободно, не чувствуя себя стесненной в дорогом костюме, словно носила такие наряды всю жизнь, женщина непринужденно зашла в его кабинет, раскованно устроилась на стуле и прикурила сигарету.

Он видел сотни женщин, являвшихся к нему на допрос, чьи манеры напоминали поведение Валентины. От них также исходил запах дорогих духов, на пальцах сверкали перстни, но глаза были у кого плутоватые, у кого напуганные, кто-то умело набрасывал на них бесстрастность, но ни у одной из них не было таких изнеможенных глаз.

Побарабанив по папке пальцами, Маргелов прервал молчание, повторившись:

— Валя, ты долгое время проработала следователем, не мне тебе объяснять, что вина Ильи полностью доказана. Свидетелей нет, но есть судебная медицина. У Ильи лицо было исцарапано, а под ногтями девочки судмедэксперт обнаружил фрагменты именно его кожи. На одежде и руках всюду кровь жертвы. У меня есть заключение психолога, где недвусмысленно указано, что человек с болезнью Дауна в принципе способен на непредсказуемые действия. Не исключаются также и насилие, и убийство.

— Есть схожие случаи? — спросила Ширяева.

— Я не искал, — недовольно ответил Василий.

— Так поищи.

— А если я не найду? Что от этого изменится?

— Дашь посмотреть дело? — Валентина смотрела на следователя неотрывно.

— Валя, в твои обязанности не входит борьба с преступностью, лишь осуществление правосудия.

— Ты мне зубы не заговаривай, Вася. Кстати, можешь меня поздравить: вчера я подала в отставку. А теперь скажи мне, что ты не слышал об этом.

— Слышал, ну и что?

— Дай посмотреть дело, — в голосе Ширяевой прозвучали требовательные ноты.

Маргелов выругался и нехотя поднялся со своего места. Подойдя к двери, он закрыл ее на ключ.

Следователь нервничал. Еще в первый свой визит Ширяева сообщила, что ей угрожали перед заседанием суда над сыном Курлычкина, потом и сам лидер «киевлян», вломившись к ней в кабинет. А на похоронах она видела его в машине возле своего подъезда.

Такого поворота событий Василий Маргелов не мог не принять. Вполне возможно, что «киевляне» отомстили судье за ее принципиальность и несговорчивость. Но очень круто обошлись с девочкой — вот на этот счет у следователя были сомнения. Ведь Максима Курлычкина не приговорили к смертной казни, не дали срока — ни большого, ни маленького, просто судья оставила решение следователя без изменения. И вот за это были убиты два человека.

Сейчас в следственном изоляторе находились шесть человек из бригады Курлычкина, всем предъявлено обвинение в вымогательстве. Хороший купец славится своими связями, так и хороший следователь имеет своих информаторов. Маргелов неплохо был осведомлен о преступной деятельности ОПГ «Киевская», знал о камере пыток (с большой долей вероятности было установлено, что она находится в кирпичном гараже автосервиса, вплотную примыкающего к автосалону на Киевской) и сколько коммерсантов прошли через нее, был в курсе того, сколько бизнесменов в городе пропало без вести за последние два-три года. Последних напрямую можно было связать с деятельностью преступной группировки, но пропавших детей, подростков — вряд ли.

Девочка, зверски убитая в квартире судьи Ширяевой, не попадала в этот список, но только на первый взгляд, потому что пропавшие дети почти всегда подвергаются насилию. Если пропавшие (считай, убитые) коммерсанты дело рук преступной группировки, начинавшей свою деятельность с грубого рэкета, не исключено, что в списке их жертв есть и дети, числившиеся в розыске.

Маргелов пришел к тому, с чего начал. Однако начинал он со слов «вряд ли», а закончил «не исключено». Тут прослеживался прогресс хода его мыслей. И еще одно заключение: стало быть, в преступной группировке Курлычкина есть не только убийцы, о которых может не догадываться только младенец, но и садисты-насильники. Если Ширяева права, то девочку не изнасиловали только потому, что подставляли сына судьи. А технически или физиологически — черт его знает — еще и под изнасилование преступникам Илью подвести было очень и очень сложно, поэтому они ограничились только изуверским убийством, проделав то, на что не способна самая буйная фантазия.

Вроде бы все складно получается, хотя и невесело. Преступники сработали так чисто, что в ходе следствия была выдвинута только одна версия, выдвигать другие не было оснований. Работали профессионалы высокого уровня, дело свое знают, если и оставляют следы, то указывающие в другую сторону.

В начале первого Ширяева, кивнув соседкам, входила в подъезд своего дома. Толкнув решетчатую дверь, вошла в помещение мастерской. Слесарь поднял на нее глаза и поздоровался.

— Зайдите в сорок седьмую, пожалуйста, — попросила она.

— В сорок седьмую? — он почесал за ухом. — А что у вас случилось?

Прямолинейный вопрос, без задней мысли. Валентина поймала себя на мысли, что болезненные ощущения в ней притупляются. Было в этом что-то и положительное, что, конечно же, не касалось памяти Ильи. В ней жило другое чувство, на фоне которого память о сыне не выделялась, а принимала какой-то торжественный оттенок.

— У меня засорилась раковина, — ответила она.

— Сейчас поднимусь, — слесарь подошел к шкафу и освободил из-под промасленных тряпок металлический ящик с инструментами.

Она оставила дверь приоткрытой и прошла на кухню, быстро приготовив легкую закуску и поставив на стол бутылку водки. Когда слесарь появился на кухне, она предложила ему место за столом, обращаясь к нему на «ты»:

— Присаживайся. Тебя Костей зовут?

— Может, сначала я раковину прочищу? — не совсем уверенно проговорил сантехник, поглядывая на угощение.

Вообще-то он привык к подобным приемам, очень часто его работа начиналась именно с рюмки. Однажды для себя он вывел странную формулировку: почти все сантехники одинаковы — выпивают, берут с жильцов деньги за пресловутые прокладки и прочее. Он не думал исправляться или что-то менять в уже сложившемся образе, просто выходило как-то чудно, как в передаче «Пойми меня». Скажи любому: «сантехник» — и он тут же выдаст основные определения: водка, стояк, прокладка, канализация… быстрее! что еще… небрит, нечесан, роба, дерьмо… нет, нужно закончить на оптимистической ноте… точно — рабочий. А жена — колхозница.

Огрубевшей рукой Костя поднял рюмку, мысленно послав хозяйке старообрядческое «благодарствую», и выпил.

— Закусывай, — Валентина пододвинула тарелку с колбасой и свежими огурцами. Она долго проработала следователем и знала, как и с чего начать разговор. Вот Костю можно сразу спросить, причем в лоб: «Костя, кто тебя напоил в тот день, когда убили Свету Михайлову?»

Он так и знал, что раковина у судьи в полном порядке. Но пошел. Ему самому не давала покоя мысль — почему он отрубился в тот день. Судя по всему, выпил лишь бутылку с небольшим. А если учесть, что кто-то все же составил ему компанию, то максимум — бутылку. Но Костя иной раз принимал на грудь по литру — и ничего. Почему он решил, что кто-то составил ему компанию? Потому что он никогда не пьет один, в крайнем случае, плеснет в стакан какому-нибудь ханыге: и доброе дело сделает, и не отступит от своих правил.

Он пожал плечами.

— Не знаю. Заспал. По-моему, какой-то парень подходил ко мне, искал знакомого.

— И он же угостил тебя, так?

— Не помню, Валентина Петровна, заспал, ей-богу. Вообще я редко в отруб напиваюсь. Да еще жарко было. А у меня в помещении влажно, как в тропиках.

— А странного ты ничего не припомнишь в этот день? Когда проснулся, например.

— Странного?.. — Костя пригладил растрепавшуюся шевелюру. — Да вроде нет. Только замок долго искал — а он лежал на столе.

— Почему же ты его долго искал?

— Потому что место ему я определил давно: замыкаю его на решетке двери, а ключ кладу в карман — это уже правило. Когда выхожу из слесарки — вот он, перед глазами. — Костя помолчал, пряча глаза. — Знаете, Валентина Петровна, я ведь тоже не верю, что Свету убил Илья. Я же видел, как он к детям относился.

— Спасибо тебе, Костя, — Валентина в знак благодарности коснулась руки слесаря.

— Я хотел Грача расспросить, думаю, может, он видел меня в тот день.

— Какого Грача? — не поняла судья.

— Да соседа вашего, из сорок восьмой, — сориентировавшись, Костя указал себе за спину, — Вовку Грачевского. Он постоянно на улице торчит рядом с матерью. Она торгует, он помогает ей товар из дома принести-отнести. У него позиция хорошая — и двор наполовину видно, и магазин. Как только кто-то из знакомых с «пузырем» появится, он тут же охвостится. Весь день может пить, но, как в кино, никогда не пьянеет.

Валентина продолжала слушать слесаря. Конечно же, она неплохо знала своих соседей. Когда работала следователем, помогла матери Грачевского написать коллективную характеристику на сына, которому было предъявлено обвинение по статье 144 — кража, успела побеседовать со следователем и самим Грачевским. Он совершил только одну кражу — впервые. Ушлый следователь, на котором висело два десятка идентичных нераскрытых дел, профессионально уговаривал арестованного взять на себя хотя бы десяток: какая разница, что одна кража, что десять, все равно «двушка» светит, зато следователь расстарается, и дело уйдет в суд вполне симпатичным.

Володя во время второго допроса уже изучал подробности нераскрытых дел: адреса, что украл, каким способом проник в квартиру. И вдоволь курил: следователь, которому на каждого подопечного выдавалось в месяц семь рублей с копейками, выделял по пачке «Примы» в день.

«Сколько ты на него повесил?» — спросила Валентина во время первой встречи. Следователь прикинулся дурачком. «Слушай, друг, — посоветовала она, — не делай из парня героя. На киче сидят не дураки, с двумя десятками краж за спиной его подтянут к себе авторитеты, в течение года-двух будут одни и те же разговоры — о кражах, деньгах, «свободной» жизни. Когда он освободится, его найдут, дадут денег — что дальше, не мне тебе объяснять. Если он откажется, друзья по зоне надуют губы: «Обижаешь». А такое слово многое значит даже на воле: «Значит, ты забыл, как глотал чай с конфетами, прикапывался колбаской, салом. И кто тебе шконку в продоле выделил — тоже не помнишь?» А с одной кражей у него есть шанс тихо отбарабанить свой срок. Дай-ка я с ним поговорю».

Вроде бы все усвоил Грачевский во время разговора с Ширяевой, но обвинили его в двенадцати кражах личного имущества граждан и осудили на полтора года. Повторное преступление, совершенное по однородной статье, называется рецидивом. Не прошло и месяца, как он освободился, — и его снова взяли под стражу. Во второй раз ему грозил срок до десяти лет, дали только пять. В третий раз — семь, но он вышел раньше, попав под амнистию. И, как ни странно, «завязал». Но сел матери на шею.

Валентина налила слесарю еще одну рюмку.

— Не в службу, а в дружбу, Костя. Сходи, пожалуйста, за Грачевским. Если он не согласится…

— Согласится, — заверил сантехник, опорожнив рюмку.

Грачевский появился в квартире судьи в привычной экипировке: в китайском спортивном костюме и тапочках. Издали могло показаться, что на его руках синие перчатки, — они сплошь были покрыты татуировкой. Внешность у него была типичной для людей его профессии: худой, сутулый, голубые бесцеремонные глаза смотрят с поволокой, более чем уверенно.

Он вошел с сигаретой в руке и, присаживаясь, стряхнул пепел в пепельницу. По привычке, как уважающий себя и собеседника человек, выложил на стол пачку сигарет и зажигалку.

Валентина уже приготовила для него рюмку и налила водки. Прежде чем предложить гостю выпить, прямо спросила:

— Володя, хочешь мне помочь?

Грачевский моргнул густыми ресницами и медленно перевел взгляд на сантехника, опустившегося на стул.

— Костян, погуляй. Только без обиды.

Костя поспешно встал, но был остановлен хозяйкой. Он выпил предложенную ею водку и, подхватив ящик с инструментами, вышел.

До своей рюмки Грачевский не дотронулся. Он потушил сигарету и тут же прикурил другую.

— Короче, — после продолжительной паузы начал он, — разговор будет, показаний — нет.

Он увидел, как задрожала рука Ширяевой. Валентина, глядя поверх головы соседа, твердила про себя: «Он видел их. Он видел…»

Она встала.

— Я сейчас, — тронула Грачевского за плечо, направляясь в ванную.

Женщина долго умывалась холодной водой. Тушь с ресниц попала в глаза. Оставляя на полотенце черные пятна, вытерла лицо и еще долго смотрела на свое бледное отражение в зеркале. Она верила и нет, что так быстро смогла выйти на след убийц. Пожалуй, это громко сказано, но не для нее, бывшего следователя, — было бы за что зацепиться.

Курлычкин играл с ней в открытую, но к нему очень трудно подступиться, не имея о нем и его бригаде практически никакой информации. Наводить о нем справки в соответствующих органах не входило в планы Ширяевой, даже контакты с Василием Маргеловым придется прервать: она больше не донимает его расспросами, значит, бросила свою более чем рискованную затею. А кроме него, ведущего это дело, Ширяева ни к кому другому обращаться не будет, что для Маргелова очевидно. Правда, на прощанье она бросила, что хочет проверить на прочность нервы Курлычкина. Но и эти слова забудутся следователем прокуратуры, когда, по его мнению, бесполезная инициатива бывшей коллеги исчезнет. Можно сходить к нему еще раз или позвонить: «Вася, забудь о нашем разговоре», но, подумав, отбросила этот вариант: даже резко бросать курить пагубно для здоровья. Она считала Маргелова порядочным человеком, но кто знает… Ширяева не исключала даже такого ничтожного факта. Не исключала, но втайне делала ставку на Василия — один из наиболее верных вариантов.

Вплотную подобраться к Курлычкину можно только с периферии, от его боевиков. А вот их-то как раз и видел Володя Грачевский.

«Нет, — думала Валентина, возвращаясь на кухню, — я не поторопилась с выводами».

За время ее отсутствия сосед так и не прикоснулся к рюмке. Он был на четыре года младше Ширяевой, но выглядели они ровесниками: не потому, что Валентина помолодела, сбросив лишний десяток килограмм и подобрав под себя определенный стиль в одежде, а из-за самого Грачевского. Тут в какой-то мере к нему было применимо выражение «год за два». Когда он отбывал срок, такие «льготы» не распространялись на него, но зона сделала свое дело, и он состарился на пять-шесть лет. А может, и больше.

— Иначе бы я не позвала тебя, — сказала она, возвращаясь к разговору. — В день убийства кто-то угощал сантехника водкой. Ты видел этого человека?

— Их было двое. Я давно приметил, что парни что-то затевают. Но предупредил бы тебя, если бы знал, чем все закончится. Я думал, они хату хотят «поставить». Не исключал, что твою. Ты хорошо зарабатываешь, одеваешься скромно, значит, деньги в чулок складываешь. Но я бы, например, ни за что не вломился на хату к судье — «потолок» светит. И еще я не разобрался в одном существенном моменте. Они снимали Илью на камеру.

— Что ты говоришь, Володя? — хозяйка резко подалась вперед.

— Говорю, что не разобрался. Их машина стояла почти напротив четвертого подъезда, но ближе к углу, я все видел. Потом — якобы ноги размять, встал и прошелся до бакалейного киоска, глянул незаметно назад. Оказалось, что они снимают Илью, он как раз через скакалку прыгал.

— А ну-ка рассказывай все в деталях.

Грачевский уложился в пять минут, помолчал, глядя перед собой.

— Круто они обошлись с тобой.

Валентина остановила его прикосновением руки.

— Не со мной, Володя, не со мной.

— Ты не липни, Валентина Петровна. С тобой они разобрались. Другое дело — как. Ты не обижайся, но я с тобой говорю только из-за Светки Михайловой. Я не конченый человек, понимаю, что одного Илью им не резон было убивать. — Лицо Грачевского осталось спокойным, когда он произнес: — Я бы снова сел, если б знал, что они попадут ко мне в «хату».

Когда Грачевского в девятнадцатилетнем возрасте этапом из тюрьмы привезли на зону, первые слова, которые он услышал из «официальных» уст, принадлежали ДПНК (дежурный помощник начальника колонии). Он выстроил прибывших заключенных и, пройдясь вдоль шеренги, буднично изрек:

— Сиповки, корольки, педерасты шаг вперед!

Из строя вышел «опущенный», пролежавший во время этапа под лавкой.

— За что продырявили? — поинтересовался ДПНК. И, не дождавшись ответа, отдал распоряжение прапорщику: — Во второй отряд.

Грачевский никак не ожидал, что менты на зоне используют жаргон заключенных. Но быстро привык; его уже не удивляли ни «женские» дни по четвергам, когда в бане мылись педерасты, ни отдельные краны, расположенные по краям умывальника, которыми пользовались опущенные. У него не было денег, чтобы купить тумбочку и место на нижнем ярусе, заплатить «быкам» в столовой за ежедневную пайку белого хлеба с маргарином. Пока ему были неведомы такие вещи. Когда он вымылся в бане и ему выдали новую робу, к нему подошел заключенный.

— Брат, завтра парнишка выходит из шизо, нужна новая рубашка. Взамен получишь другую.

Естественно, Грачевский не отказал. Тут же получил инструктаж: «Крайние краны в умывальнике не трогай, на крайнее «очко» в туалете не садись — они пиньчовские». Ничего не понял, когда его вызвал к себе начальник отряда, приготовившийся записывать за подопечным:

— Будешь воровать или работать?

Воровать означало либо отстегивать бригадиру деньги за рабочую норму, либо не работать демонстративно и не вылезать из штрафного изолятора. Работать — значит стать «мужиком», работягой, которые на зонах составляют подавляющее большинство. С первым он не разобрался и ответил, что будет работать.

Как и предвидела Валентина, Грачевского в первый же день подтянули к себе жулики — или парни, — неработающее сословие на зонах. У Володи была котирующаяся в колонии статья, его взяли в семью земляки, авансом выдали тумбочку, показали место на нижнем ярусе. Потом попросили написать матери письмо. Он не подвергался чужой воле, просто понимал, что без денег на зоне пропадешь. Вот уже месяц он не работает, братва отстегивает за него бригадиру, за тот же белый хлеб в столовой, за сигареты, чай.

Мать послала почтовым переводом триста рублей на имя, указанное в письме сыном. Через неделю прапорщик вручил Грачевскому двести пятьдесят. В этот вечер в продоле, где жил Володя, дольше обычного пили чай, хрустя карамелью. Он хотел расплатиться, но правильно подумал, что делать этого не стоит — он быстро становился человеком с понятием, — просто, вынимая деньги, сказал: «На общак». И уже окончательно влился в семью.

Впрочем, они не бедствовали, взяли к себе в семью лоха с богатыми родителями на воле. Раскрутили его на «бабки» легко. По понятиям тот — не парняга, сам знал об этом, но без проблем отбарабанил срок под опекой жуликов.

Бог миловал — только один раз Грачевский отсидел в штрафном изоляторе десять суток, хотя мог бы и больше. Дело было зимой, он пошел в баню, за козырек шапки положил лезвие для бритья, которое не положено держать даже в тумбочке, для этого на зонах есть парикмахерские. Остановил поддатый мент, ни с того ни с сего начал проводить обыск, сунул руку за козырек и обрезался.

В штабе Грачу надавали мялок и отправили в шизо. И там мстительный прапорщик мог сыграть с Грачевским злую шутку, договорившись с дежурным. Дежурный штрафного изолятора, прежде чем поместить арестованного в камеру, как обычно, поинтересовался:

— В какую пойдешь?

— В пятнадцатую, — ответил Грачевский. Тринадцатая была закреплена за опущенными, четырнадцатая за «козлами», теми, кто работал на ментов зоны: бывшие пожарники, заключенные из хозотряда, бригадиры, шныри и прочие, состоящие в различных секциях: СПИ — секция погашения иска, СВП — секция внутреннего порядка, членов которой звали несколько проще: сука вышла погулять, СПП — секция профилактики правонарушений, или — среди заключенных — секция полупедерастов.

Так вот, порезавшийся мент мог подговорить товарища, и тогда Грачевского ждала либо тринадцатая, либо четырнадцатая камера. И выход оттуда был соответствующим: в продол к «козлам» или опущенным. А так он спокойно шагнул за порог пятнадцатой, где содержались парни и мужики.

После отсидки встречала его семья соответственно: черная новая роба с пришитым уже ярлыком (синие спецовки носили мужики), рубашка, сапоги, в тумбочке чай, конфеты. И дружеские улыбки парней были искренними.

Когда Грачевский попал за решетку во второй раз, все было проще: камера в тюрьме для строгачей, потом зона строгого режима, где он сделал первую наколку. Над его телом работал мастер высокого класса: храм, выколотый на груди, словно излучал сияние семи куполов — количество лет, проведенных в неволе. Куполов прибавилось, когда он сел в третий раз; да и руки посинели.

Всю свою жизнь он был вором, за колючей проволокой видел и насильников, и убийц, и садистов, но по своим понятиям ни разу не поднял руку на человека. Ни разу. Видел, как что-то готовилось против судьи, но не мог предположить, натренированным взглядом наблюдая за приготовлениями парней, что вскоре случится кровавое изуверство над девочкой.

Он не кичился, когда говорил судье, что не пожалел бы снова оказаться за решеткой, лишь бы повстречаться в камере с этими живодерами. И руки бы не поднял на них, все бы случилось достаточно прозаично.

Но если те и попадут когда-нибудь за решетку, в тюрьме у них будет отдельная камера, на зоне их не тронут, а встретят свои же братки, у которых напрочь отсутствуют воровские понятия — только стригутся под братву, а так все гнилые изнутри.

Что случилось с зоной? — простодушно размышлял Грачевский, без сна ворочаясь в кровати. Парнями становятся насильники, садисты — раньше такого не было, воры держали зону, даже не начальник колонии и его заместитель по режиму. Мало того, что всю волю испоганили новорусские братки, теперь вот и до зоны добрались.

«Вообще на зонах драки редки, но вот попадешь туда снова, — продолжил размышления Грачевский, — а тебя какой-нибудь бычара несуразный встретит вопросом: «Ты кто, брат?» Они и жаргон хорошо изучили, но неправильно поймут, когда ответишь: «Ты, случаем, в глаза не долбишься?»

Да, осквернили зону. И раньше не тянуло туда, а сейчас и подавно.

— Ты куда, Вов? — мать приподнялась на кровати, щурясь на свет в коридоре.

— Спи, мам. Я к соседке зайду ненадолго.

— Похмелиться, что ли? Так у меня есть бутылка вина. За холодильником спрятала.

Он не ответил. Как всегда, прикурил в прихожей и вышел.

Мать приметила, что сегодня вечером Вовка совсем не пил. Последний раз попросил у нее на бутылку вина в обед. Потом на два часа исчез куда-то. Сходил по ее просьбе в магазин за туалетной бумагой, принес пятнадцать рулонов, она их быстро продала. Заканчивались сигареты — думала, не пойдет, однако сходил на оптовый рынок. И до самого вечера просидел рядом. Она все удивлялась: «Как ты можешь целыми днями сидеть на корточках?» Когда начало смеркаться, он подхватил ящик, сумку с товаром, и они пошли домой.

Заболел, что ли, думала мать, вставая и гася в коридоре свет. И тут же услышала, как щелкнул замок соседской квартиры. Она припала к «глазку»: ее Вовка входил в квартиру судьи. Мать перекрестилась: «Чай, не с ума сошел…»

Пропуская ночного гостя, Ширяева даже не поинтересовалась, зачем тот пришел. Сонными глазами она проводила его до кухни и зашла в ванную умыться. Поверх ночной сорочки набросила халат и присоединилась к Грачевскому.

Вчера Валентина спросила его: «Почему ты не выпил? Понятия не позволяют?» Спросила откровенную глупость, однако не знала истинной причины. До сегодняшнего дня он, как сказал сантехник, занимал выгодную позицию, чтобы вовремя охвоститься, не пропускал ни одной рюмки.

«Да, понятия, — ответил он. — Только другие. Ты, Валентина Петровна, не угощала меня».

И вышел, не попрощавшись.

Она быстро разобралась что к чему. Она действительно не угощала его, а он понял это быстрее, чем переступил порог ее квартиры. Он не захотел оказывать ей услугу, а просто помочь. Он поступил по-человечески.

В ушах женщины еще долго стоял его голос: «Я с тобой говорю только из-за Светки Михайловой». Ниже ее достоинства было оправдаться перед этим человеком, ибо он опять же не сможет до конца понять ее. Она мать, погибшая девочка так же сильно могла волновать ее, но не была родной. Все так, если бы не мрачный образ Курлычкина, который переставил эти понятия.

Она была бы рада, если бы Володя смог прочесть эти мысли в ее глазах. Огорчился, но не обиделся за своеобразную сделку: я тебе выпить, ты мне все рассказываешь. Все оттого, что многие, и она в том числе, видели в нем только пьяницу, ханыгу, с натягом — бывшего вора, который вот уже четвертый год на свободе. Завязал. Хорошо бы — это не ее мысли. Наоборот — тоже не от нее. Просто она никогда не могла, да и не хотела разобраться в этом человеке. К чему? В свое время она сделала, что могла, для его матери, для него самого, но результат получился отрицательным. Причем на многие, многие годы.

Валентина поставила на плиту чайник, на стол — два бокала, банку растворимого кофе. Надтреснутым от сна голосом спросила:

— Кофе будешь или чай? — По инерции в голове пронеслось: «Или снова откажешься?»

— Кофе давно не пил, — он сидел за столом, закинув ногу за ногу.

Снова молчание. От Грачевского пахло потом и немытыми ногами. «Молния» спортивной куртки расстегнута до середины, открывая на обозрение храм с куполами. Ширяева только сейчас обратила внимание, что на подъеме ноги у Грачевского вытатуировано какое-то слово. Она прищурилась и прочла: «Мои». Он поймал ее взгляд и перекинул ноги. На другой было написано: «Ноги». Мои ноги — очень здорово.

Чувствуя, что рассмеется, Валентина спросила:

— Зачем?

— Чтобы не украли. — Он улыбнулся, показывая золотые фиксы. — Лучше спросила бы, зачем я к тебе пришел.

— Давно кофе не пил — для меня этого достаточно.

— Смех смехом, однажды я ехал на пригородном поезде, в одном купе со мной мужик с бабой — не женатые, сожители, я сразу определил. Она его все салатом из банки угощала, а он: «Спасибо, спасибо, Наденька». Потом вдруг выдал, когда Наденька термос открыла и чай наливала: «Я кофе шесть лет не пил». Она спрашивает: «Почему?» А он развел руки в стороны: «Не было».

Грачевский посмотрел на улыбающуюся хозяйку и посерьезнел.

— Я к тебе с предложением пришел. Не знаю, что ты задумала, но одной тебе не справиться.

— Почему ты решил, что я одна? — она сняла чайник с плиты и разлила кипяток по бокалам.

Гость качнул головой и пожал плечами.

— Не знаю… Так берешь меня в помощники?.. Я видел только двух человек, но у тех на роже написано — бакланы, могут только наехать и морду набить, на большее не способны. А вот основные появились только в день убийства, я их не видел.

Валентина не стала задавать очередной вопрос. Не знала, будет ли права, предположив, что сосед может ответить: «Вину за собой чувствую» — или что-то еще. Действительно, одной ей тяжело, но какая помощь от Грачевского?

Она еще раз осмотрела его, задержав взгляд на татуированной груди, руках, короткой прическе, в очередной раз поймала его открытый бесцеремонный взгляд.

Пожалуй, дело может принять другой оборот. Меняясь в лучшую или худшую сторону — пока думать об этом рановато, — план Валентины приобретал масштабный характер.

Сощурившись, она посмотрела Грачевскому в глаза.

— Идет. Работа предстоит долгая и сложная. О том, что она опасная, старайся не думать — крепче спать будешь. Но только учти, Вова, слушаться будешь меня беспрекословно. Хоть раз отворотишь нос в сторону, и мы с тобой распрощаемся. Согласен?

Грачевский, кивая, усмехнулся: он в три часа ночи пришел с определенным предложением и вот сам же принимает его. Хотя нет, он просто соглашался на условия, поставленные Валентиной. Ему понравился взгляд женщины: хищный, мстительный.

Их рукопожатие чем-то походило на плакат советских времен, где белая рука жмет черную. Сейчас пальцы Валентины сомкнулись на синей руке.

Сегодня Грачевский был одет празднично: белая полинялая рубашка, хорошо отутюженные полушерстяные брюки, светлые носки и туфли. И в таком виде стал еще больше походить на человека с уголовным прошлым. Если бы даже удалось уничтожить наколки на его руках, все равно выдал бы взгляд голубых глаз.

Вот таким выражением глаз на зонах выигрываются молчаливые поединки и урезаются чьи-то шансы на воле, подумала Валентина, пропуская гостя в комнату.

Ее пробуждение совпало с шумом на лестничной клетке, который быстро стих. Сдвигая тюлевую занавеску, она выглянула в окно: Грачевский провожал мать на работу, неся в руках сумку. О чем-то оживленно переговариваются, жестикулируя свободными руками. Володя уже в новом «прикиде», его сутулую спину обтягивает белая рубашка.

Валентина улыбнулась. Но улыбка тотчас сошла с ее лица. Пожалуй, она не вправе втягивать Грачевского в это опасное мероприятие, сама играет с огнем и парня может погубить.

Стандартное выражение «стал на путь истины» не подходило к нему. Он завязал с прошлым, но не сумел приспособиться к настоящему — именно так, приспособиться. Если бы у него была возможность устроиться на работу, завести новых друзей, сойтись с какой-нибудь одинокой женщиной, он стал бы другим человеком.

Ему было плохо, Валентина понимала его состояние. Жил в городе, а тем не менее его жизнь походила на деревенскую, в которой напрочь отсутствует досуг. Ему некуда пойти; может быть, он стеснялся своего вида, исколотых рук, а может быть, и нет, но зато другие издали обходят его стороной, смотрят либо откровенно пренебрежительно, либо с опаской. Он, как никто другой, умеет разбираться в людях, этому его научила зона, он читает в каждой паре глаз отношение к себе и молча пережигает внутри ненависть и к себе, и к окружающим. Хотя кто сказал, что он ненавидит окружающих? Нет, скорее всего он смотрит на них с осуждением, и себя ненавидеть у него нет видимых причин.

Все эти противоречия родились в груди Ширяевой лишь по той простой причине, что, кроме матери Грачевского, никто не пытался понять его — от обычного нежелания, нехватки времени. Сидит он на корточках возле матери с тяжелой от вина головой и провожает людей глазами, они проносятся мимо, как скорые поезда.

А вот вчера его словно подменили, его глаза никогда не покидала осмысленность, но смотреть стали яснее. На него вдруг обрушился досуг, за которым окровавленный труп девочки и изуродованное тело парня. Дико, что человек почувствовал вкус к жизни при виде кровавого беспредела. Он не стал ни лучше, ни хуже, просто встал с корточек, а жизнь — нет, она продолжает топать гусиным шагом, оставляя за собой кровавые следы.

Грачевский, проводив мать, поднялся на второй этаж и позвонил в дверь судьи.

— Иди на кухню, — распорядилась Валентина, встречая гостя в халате, а сама прошла в ванную.

Пока она приводила себя в порядок и одевалась, Грачевский приготовил завтрак. Валентина с недоумением смотрела на два бутерброда неаппетитного желтого цвета. Невольно скривившись, она спросила:

— Что это?

Гость молча указал ей на стул и посыпал желтую смесь солью. На столе лежала пачка сливочного масла, яичный белок в тарелке. Валентина догадалась, из чего сделан бутерброд, однако откусила с опаской. И зря — бутерброд с яичным желтком и маслом оказался очень вкусным.

— Ты умеешь водить машину? — спросила хозяйка, подхватывая с тарелки ломтик колбасы.

Гость неопределенно пожал плечами.

— На автопогрузчике работал.

— Когда же ты успел?

— Да выбрал время… Работал на «железке», МЧ-3 — погрузочно-разгрузочная станция. Сахар выгружал, сгущенку, крахмал, фантики от конфет.

— Чего?

— Фантики, — повторил Грач, прихлебывая кофе. — В рулонах.

— Приворовывал, наверное.

— Да не без этого.

— Стало быть, машину водить не умеешь, — констатировала женщина, — и правил дорожного движения не знаешь.

— А чего их знать? — удивился Грачевский. — Зеленый — вперед. Красный — стой. Желтый — подпрыгивай от нетерпения на месте.

Валентина усмехнулась и велела соседу принести паспорт.

— Учиться и сдавать экзамены времени у нас нет, придется права покупать.

— Я не знал, что у тебя есть машина.

— У меня нет, а у тебя будет. Иди сюда. — Женщина подвела гостя к зеркалу, расстегнула верхние пуговицы на его рубашке, чтобы была видна часть татуировки. — Ты извини, Володя, но посмотри на свою рожу и скажи, какая машина тебе больше подойдет.

— Мне бы подошел гужевой транспорт, — честно признался Грач.

Валентина посмотрела на часы.

— Однако рано ты пришел, придется мне тебя выгнать. — И добавила строже: — Ровно в десять часов встречаемся в торговом центре «Атлант».

Ирина Архипова допустила маленькую промашку, докладывая Рожнову о том, что его вызывает Венедиктов. На часах без четверти девять; как всегда, Ирина появилась в офисе раньше начальника. Не заходя в кабинет, Михаил Константинович отдал кое-какие распоряжения и отправился на встречу с генералом. Ирина вынуждена была связаться с Венедиктовым.

Может быть, совсем не обязательно, зная, что их разговор не прослушивается, она перестраховалась:

— Сергей Васильевич? Это секретарь Рожнова. Я передала Михаилу Константиновичу, что вы звонили сегодня и просили его прийти.

Венедиктов не звонил ни сегодня, ни вчера. Накануне вечером он встречался с Ириной у нее дома. «Незапланированная встреча», — улыбаясь, объяснил он, как всегда, появляясь без предупреждения.

За его улыбкой крылось многое, например — он в очередной раз безошибочно «угадал», что хозяйка дома и одна.

Он передал ей обычный набор — бутылку бренди и коробку конфет — и по-хозяйски расположился в кресле.

Ему нравилось, что Ирина всегда извинялась перед ним, если была в халате, и шла переодеваться. Этот, казалось бы, неуместный ритуал — для него. Он выпьет пару рюмок, она слегка пригубит коньяк и даст ему расстегнуть на себе блузку, чувствуя, как он заводится.

Генерал не мог преодолеть смущения, чтобы попросить хозяйку надеть джинсы. Лишь раз ему довелось держать Ирину в объятьях и сантиметр за сантиметром обнажать ее стройное тело, освобождая от тугих джинсов. Завелся так, что чуть было не испортил дело в самом начале. Он шептал ей: «Подожди», а сам едва сдерживался.

В тот раз и Ирина получила то, что хотела, а не то, на что обычно рассчитывала.

Да, с переодеванием — это здорово, подумал генерал и представил себе иную ситуацию. Ирина в банном халате сидит напротив, вот она хлопнула рюмку, подмигнула: «Ну что, поперли?» — и брякнулась ему на колени, давая развязать узел на поясе.

Вообще-то тоже ничего, улыбнулся генерал, но Ирина не была развязанной, все у нее выходило женственно.

«Переодетая» Архипова глазами спросила: «Чему ты улыбаешься?» — он ответил, что вспомнил анекдот. И добавил: «Про Вовочку». Пришлось экстренно вспоминать и рассказывать о том, как Вовочка прибежал домой и с порога крикнул, что получил пятерку, на что мать, не скрывая слез, сообщила: «Горе у нас: твой брат Саша бомбу в царя кинул».

Вчера генерал задержался у Архиповой дольше обычного, попросил передать Рожнову, что ждет его к девяти часам.

Выслушав ее голос по телефону, Венедиктов поблагодарил за «маячок», хотя не мог допустить промашки в разговоре с полковником.

На следующий день около полудня в автосалон, где, кроме отечественных автомобилей, продавали подержанные иномарки, вошел Грачевский. На нем были модные светло-серые туфли, элегантные брюки, черная, как у цыганского барона, рубашка, на шее болталась тяжелая золотая цепь.

— Мне нужна хорошая тачка, — выразил желание Грач. И услышал от продавца, вставшего навстречу, жуткий набор слов:

— Седан, хэтчбек, универсал?

— Ты где торчал, брат? — спросил Грач. — Ямало-Ненецкий автономный?

Полчаса назад он побывал в парикмахерской, насколько позволяли короткие волосы, постригся. Валентина одобрила: стильно. Затем, по ее настоянию, Грачевский прошел в маникюрный зал. Девушка, вызвавшаяся обслужить клиента, с недоумением смотрела то на модную одежду посетителя, то на его руки. Мало того что они были синие, ногти Грача основательно заросли; лунки, которые он накануне старательно вычищал спичкой, все равно были черны. Грачевский понял ее недоумение и прояснил ситуацию, поправляя на шее золотую цепь: «От завода на картошку посылали».

Грачу больше понравились иномарки, на всякий случай он все же осведомился, когда вылез из салона «Ауди»:

— А она точно подержанная?

Менеджер, молодой парень лет двадцати, не нашелся, что ответить, и промолчал.

Грачевский понаслышке знал, что ушлые продавцы иногда снимают с машин дворники, забирают насосы, домкраты, одним словом, тянут все, что попадает под руку, списывая все на завод-изготовитель, поставивший якобы неукомплектованные машины. Также он был осведомлен, что «Жигули» всех моделей гремят, единственный способ избавиться от неприятного шума — включить погромче музыку.

«Восьмерка» цвета спелой вишни, которую он в конце концов облюбовал, была оснащена отечественной магнитолой, Грач настроил приемник, прибавил громкость, поэкспериментировал с тембрами, спросил у менеджера кассету, чтобы до конца проверить работоспособность магнитолы. У продавца сложилось впечатление, что клиента больше всего интересует дешевый приемник, а не сама машина. Он бы не удивился, если бы клиент попросил вынуть магнитолу и расплатился бы только за нее. Однако, отлучившись со двора, кассету принес. Грач удовлетворенно покивал головой: на кассете была его любимая песня «Жить сумасшедшей жизнью», которую часто гоняли продавцы у коммерческих киосков; он, постоянно находясь с матерью, выучил слова чуть ли не наизусть и сейчас, не обращая на продавца ни малейшего внимания, подпевал.

К продавцу подошел старший менеджер с недельной щетиной на лице и сотовым телефоном на поясе.

— Все нормально? — спросил он.

Подчиненный пожал плечами.

Старший заглянул в салон.

— Хорошая машина: гудиэровская резина, высокая панель, полуторалитровый двигатель…

— Беру! — Грач показался из салона.

Начальник подал знак продавцу, и тот открыл капот.

— Э, ты куда полез? — окрикнул его Грачевский.

Продавец застыл с блокнотом в руке.

— Списать номера с двигателя и кузова.

Грач разрешил. Потом долго возился с замком, открывая багажник. Вроде все на месте: сумка с инструментом, запасное колесо, домкрат.

Фирма оказалась довольно приличной: льготное страхование, которое настоятельно рекомендовали Грачевскому, гарантия, регистрация в ГИБДД, какой-то лизинг. Кроме того, отличный сервис: установка сигнализации и, самое главное, сложные кузовные работы.

Наконец Грач уселся за руль, рывками доехал до ворот и отдал охраннику пропуск на выезд.

— Ворота пошире открой, — попросил он.

Водительское удостоверение он получил сегодня, в назначенный час явившись в ГИБДД. Этому предшествовал вчерашний визит Ширяевой к частному нотариусу, с которым она училась на одном факультете университета. Валентина не распространялась, как прошел ее разговор с нотариусом, клиентами которого являлись очень солидные люди, — он уладил все дела, не выходя из кабинета. Для людей с деньгами были преодолимы любые преграды.

В двух кварталах от автосалона, на пересечении улиц Савелевской и Маслова, Грачевского поджидала Ширяева. Она уже начала нервничать и все чаще бросала взгляды на часы, когда заметила темно-красную машину с включенными аварийными огнями и напряженным лицом Грачевского за рулем. На всякий случай Валентина подняла руку.

— Щелкает что-то, не пойму где, — приветствовал он Ширяеву, пытаясь разобраться в клавишах на передней панели. — Нажал какую-то кнопку… Все, вроде бы перестало.

Он наконец улыбнулся, вытирая рукавом взмокший от напряжения лоб.

— Куда едем?

— На набережную, — распорядилась Валентина. — Там не такое интенсивное движение, поучишься водить. — Она пресекла попытку Грачевского возразить: — Мы договаривались, помнишь? Будешь слушаться меня безоговорочно.

Грач кивнул. Нахмурившись, заглушил двигатель.

— Тут такое дело, Валентина…

— Ну что еще? — Ширяева уловила беспокойство в его глазах. — Что случилось-то?

— Возле магазина я видел того парня, который следил за Ильей. Случайно. Я выехал за ворота, остановил машину, чтобы нацепить дворники, долго возился. Смотрю, останавливается иномарка, из нее вылезает парень — я сразу его узнал.

Валентина едва не выкрикнула: «А он тебя?» Во время наблюдения люди Курлычкина могли обратить внимание на Грача, так как он постоянно торчал у них перед глазами — в стареньком спортивном костюме, тапочках на босу ногу, типичный ханыга. Правда, видеть они его могли только со спины или вполоборота. И вряд ли тот парень узнал его сейчас.

— Где он сейчас?

— Не знаю. Когда я уезжал, он зашел в магазин.

— А номер? Номер машины запомнил?

— Иначе бы ты меня убила.

— Слава богу… А ну, разворачивайся, поехали к магазину, я сама хочу взглянуть на него.

— Опасно, Петровна.

— Поехали, я сказала.

Грачевский, разворачивая «Жигули», неоправданно глубоко утопил педаль газа, и машина, издав характерный визжащий звук, с пробуксовкой рванула вперед.

Володя не знал, куда девать правую руку, удерживая руль левой, — привычка, оставшаяся от работы на автопогрузчике. Обычно правая рука все время занята управлением подъемника. А на самом руле удобная круглая рукоятка-шишечка, специально предназначенная для управления одной рукой.

Грач только развернулся резво, но ехал медленно, Валентине показалось, что они никогда не доедут.

Свернув на площадку у магазина, Грач заглушил двигатель.

«Ну и где он?» — глазами спросила Валентина, оглядев вначале все машины, находившиеся перед автосалоном.

— Наверное, уже уехал.

— Ладно… Госномер у нас есть, и это хорошее начало. Завтра к утру у меня будет полное досье на этого парня. Кстати, какой марки машина?

Грачевский пожал плечами.

— Кажется, «Форд»… Чего ты так смотришь на меня? Ну не разбираюсь я в иномарках!

— Не кипятись, Вова, мы так и так найдем этих подонков. Все они так или иначе пасутся возле автосалона на Киевской. Нам остается только запастись терпением и ждать, ждать и ждать.

— Ждать — это моя любимая работа, — сказал Грачевский.

— Не обольщайся, — остудила его Валентина, — ждать мы будем только в дневное время, а вечерами нас с тобой ждут активные действия.

— На что намекаешь?

— Слушай, Вова, мне не нравится твое озабоченное лицо.

Неожиданно быстрым движением женщина извлекла из сумки продолговатый предмет темного цвета, внешне похожий на фонарик, и направила его на Грача. Рассмеявшись, она убрала оружие.

— Вот так же быстро нам предстоит действовать в будущем.

— Что это? — кивком головы Грач указал на сумку.

— Дубинка, — ответила Валентина. — Пока ты занимался покупками, я сходила в охотничий магазин. Продавец заверил меня, что дубинка действует безотказно. Новый принцип, излучает какие-то т-лучи — в этом я плохо разбираюсь. Главное — действует на расстоянии, примерно четыре метра, парализует мышечные нервы. На ком бы ее испробовать? — она пристально посмотрела на Грачевского. — Сделаем вот что, Володя. Приедем на набережную, я буду выступать в качестве инспектора патрульно-постовой службы, ты — водителя. Естественно, в руках у меня будет дубинка.

— Хорошее настроение? — спросил Грач, заведя двигатель. — С этой штукой нас не задержат?

— В соответствии с законом об оружии Российской Федерации я, как частное лицо, приобрела дубинку без лицензии. Также без всякого разрешения могу носить ее с собой.

— Знаешь, Петровна, я почему-то сразу поверил тебе.

Прокурор сказал секретарше, что занят, а сам подошел к окну, заложив руки за спину. Анатолий Сергеевич Волков проработал в прокуратуре пять лет, исчерпав срок полномочий, и со дня на день ждал приказа о продлении срока. Однако бардак в «верхах» прокуратуры сулил ему прямо противоположную перспективу, за которой виделась ему собственная дача, тыквы-гиганты, выращенные на участке, такая же громадная клубника — до того большая, что внучка режет ее ножом, чтобы отправить в рот по частям. И он уже заслуженно зовется дедом, вышедшим на пенсию, а не «стариком», как за глаза называют его в прокуратуре.

Такие мысли стали приходить в голову прокурору от неизвестности — утвердят или нет на второй срок. Вроде бы нет никаких видимых причин отправить его на пенсию. А работать хочется.

За плотно закрытой дверью Волков различил голоса своей секретарши и старшего следователя по особо важным делам Маргелова: «Он занят». — «Кто у него?» — «Не знаю. Человек, которого раньше я не видела».

Волков открыл дверь и кивнул подчиненному: «Зайди».

Маргелов расположился за длинным столом, положив перед собой папку. Прокурор ненадолго скрылся в комнате отдыха и вернулся с посвежевшим от холодной воды лицом.

— Ты укладываешься в сроки по делу Михайлова?

— По этому вопросу я и пришел, Анатолий Сергеевич.

— Только не говори, что вскрылось что-то новое по этому делу, — недовольно пробурчал прокурор. С влажных волос, которые он расчесал мокрой расческой, на лоб скатилась капелька воды. Он отер лоб тыльной стороной ладони. — Мне показатели на скорость не нужны, ты мне качество подавай — но в сроки.

Маргелов ухмыльнулся.

— Анатолий Сергеевич, я две недели без помощника работаю.

— Возьми моего, — сострил Волков, подразумевая государственного обвинителя и кивая в сторону двери.

— Этот скорее меня за решетку упрячет, — еле слышно пробормотал следователь.

— Короче, говори, зачем пришел. А насчет помощника обратись в следственный аппарат прокуратуры, — в очередной раз тяжело пошутил Волков и выслушал от подчиненного жалобу на начальника следственного отдела.

— Я уже докладывал вам, — начал Маргелов, — что дважды ко мне обращалась Ширяева Валентина Петровна.

— А ты кто, прокурор, чтобы принимать ее?

— Нет, но мы с ней давно знакомы, она работала следователем в нашей прокуратуре. К тому же она приходила дать показания по этому делу. Я начну по порядку.

Волков нехотя кивнул, чуть откатившись в кресле: через распахнутые шторы на стол прокурора падал солнечный свет.

— Итак, начну, пожалуй, с главного, что насторожило меня. Это собственно удавка, детская скакалка, при помощи которой задушили девочку. Когда я прибыл на место происшествия, никто, кроме Михайлова, отца девочки, не трогал труп. По словам очевидцев, он только поднял его и прижал к груди.

— Не развози, Василий Дмитриевич.

— Я уже подошел к главному. При осмотре тела Светы Михайловой я обратил внимание на то, что второй узел на удавке слегка ослаблен. Я сделал вывод, что кто-то пытался развязать удавку. Кто — если в квартире, кроме Михайлова, его соседа и Ильи Ширяева, до приезда бригады «Скорой помощи» и опергруппы никого не было?

— Ты хочешь сказать, что Ширяев пытался снять удавку с шеи пострадавшей?

— Именно, — подтвердил Маргелов. — Но не смог сделать этого до конца по нескольким причинам. Во-первых, со слов Валентины Ширяевой, у Ильи были неповоротливые пальцы, практически он не мог справиться даже со шнурками на обуви, поэтому носил ботинки на «молнии». Концы удавки возле шеи потерпевшей залапаны. Во-вторых — это только предположение, он находился в шоке: от увиденного и, как мне кажется, от сильного удара. Я не имею в виду увечья, которые нанес ему Михайлов. Лично я представляю себе следующую картину. Группа лиц, предположительно два человека, напоив слесаря в мастерской, дождалась, когда Ширяев и девочка поднимутся на второй этаж и откроется дверь в квартиру Ширяевых, и последовала за ними. На пороге квартиры или же непосредственно внутри Илье нанесли сильный удар, отключая его, и расправились с девочкой.

Прокурор качал головой, но не перебивал подчиненного. Его не совсем устраивала версия, в которой Илья Ширяев выглядел убийцей, но и других версий, опровергающих эту, не было. Вернее, версий-то можно было выдвинуть несколько, но все они упирались в бездоказательность, отсутствие улик на месте преступления, кроме тех, которые явно указывали на больного паренька как на убийцу.

К делу уже были приложены мнения экспертов в области психологии, в частности, специалиста, который глубоко изучал болезнь Дауна. Показания последнего были лояльны по отношению к Илье Ширяеву: он не отрицал, но и не опровергал.

— Смотрите, что получается, — продолжал Маргелов, отталкиваясь от разговора с Валентиной Ширяевой и беря в расчет свои вполне обоснованные предположения. — Никто из соседей не слышал криков девочки — следствие сделало вывод, что вначале Ширяев придушил свою жертву, затянув на шее удавку, затем изуродовал ее тело и уже потом окончательно задушил. Вроде бы все сходится, его лицо исцарапано руками девочки, на его руках и одежде кровь жертвы, отпечатки пальцев на рукоятке ножа тоже его и так далее. Но могло произойти следующее…

Волков слушал следователя и все больше мрачнел. Маргелов лил на него воду, смешанную, правда, с кровью невинной жертвы. Даже двух жертв. Но сейчас он пришел к выводу, что действия недееспособного Ильи Ширяева были точно продуманы. Но куда девать показания соседей, которые не раз слышали и видели, как по просьбе матери он натирал овощи, причем исполнял ее просьбы с видимым удовольствием. Буквально накануне десятки жильцов дома видели, как Илья пытался прыгать через скакалку, у него ничего не получалось, его подбадривали дети, соседи. Он — не такой, как все, он не умеет того, что хорошо получается у других, что немаловажно — у Светы Михайловой. Могла у него появиться зависть, а затем и ненависть к девочке? Психологи считают — да, могла; также мог созреть в голове больного и план некоей отместки. Мнение специалиста по болезни Дауна, как и предыдущие, неопределенное.

Казалось, чего еще надо? Только острое зрение, чуткие органы слуха и изощренный ум, чтобы заприметить все эти мелочи, сделать соответствующие выводы и разработать план. Такими людьми могли быть те, кому судья Ширяева перешла дорогу. И ей отомстили крайне жестоким, но действенным изуверским способом, не касаясь ее и почти не трогая сына.

На словах у следователя по особо важным делам все хорошо выходит, даже пьяный слесарь как нельзя лучше вяжется в это дело, угрозы в адрес Ширяевой, которые, кстати, никто не слышал, суд над Курлычкиным-младшим, на котором судья вынесла решение не в его пользу.

Солнечный свет к этому времени залил всю поверхность стола и снова подобрался к прокурору. Волков встал и, задернув шторы, вернулся на место.

— Что ты предлагаешь? — спросил он.

— Я предлагаю посоветоваться со следователем из отдела Главного управления по борьбе с организованной преступностью. Они не федералы, но полномочий у них хоть отбавляй: не подчиняются региональному РУБОПу, ГУВД и так далее. Их так или иначе интересуют дела, связанные с организованными преступными группировками.

Действительно, совсем недавно в городе была организована группа под патронажем ГУБОП. Она была самостоятельной, имела полномочия фискально-федерального уровня, несмотря на то, что была подотчетна МВД, а не ФСБ, к примеру. Федеральных органов в России несколько: служба безопасности, федеральные органы государственной охраны, органы налоговой полиции, правительственной связи, пограничной службы, войск. В задачи вновь создаваемой группы входило выявление преступной деятельности ОПГ и соответствующие из таких мероприятий действия. Местное РУБОП выполняло те же функции, но оно было именно местным, не всегда эффективная работа этого органа виделась в коррупции офицеров управления по борьбе с организованной преступностью. А неподотчетная ни одному силовому ведомству оперативно-следственная группа могла и должна эффективно решить ряд проблем, связанных с организованным криминалом. Такие отряды существуют в некоторых крупных городах России, уже сейчас можно было судить о том, что руководство МВД не ошиблось, когда подписало приказ о создании независимых силовых структур на местах, а в прокуратуры субъектов Российской Федерации, районов и городов от Генпрокурора страны пришло соответствующее распоряжение.

Мысль подчиненного не была лишена оригинальности, хотя не имела сколько-нибудь практических корней, в деле Ширяева отсутствовали даже косвенные улики на преступную группировку «киевская», и самостоятельная группа ГУБОП вряд ли заинтересуется этим делом. Однако своеобразие заключалось в том, что следственный отдел этого подразделения возглавил бывший помощник Маргелова Юрий Апраксин.

Волков видел в предложении подчиненного не выход, но реальное продолжение дела. Тем более что прокурор имел на руках соответствующее распоряжение от вышестоящего начальства, а Маргелов мог вполне обоснованно надавить на начальника следственного отдела силового ведомства или, на худой конец, попросить.

Прокурор кивнул подчиненному:

— Действуй.

— Я позвоню от вас, Анатолий Сергеевич?

Волков разрешил, теперь уже благодушно поглядывая на подчиненного.

Ширяева не ожидала звонка от бывшего коллеги. Маргелов ничего не сказал, кроме: «Срочно приезжай, жду». Она торопливо поднялась по стертым ступеням на второй этаж и, переводя дух, задержалась у кабинета номер 16.

Маргелов сидел за своим столом. На месте помощника — молодой парень. Глядя на него, у Ширяевой сложилось впечатление, что в этом кабинете начальник он, а не законный хозяин.

Незнакомец расположился за столом в вольной позе, пиджак расстегнут, узел строгого галстука ослаблен, взгляд цепкий, проницательный. Ширяева без труда определила в нем следователя. Несмотря на возраст, он показался ей опытным. Это определение пришло подсознательно, она не стала разбираться, почему вдруг сделала такой вывод, отчасти потому, что Маргелов, приглашая ее присесть, представил молодого человека с громкой красивой фамилией:

— Юрий Апраксин, бывший помощник следователя Маргелова. Ты слышала о таком, Валентина Петровна? — Не давая ей ответить, продолжил: — Гроза организованных преступников. Ладно, не хмурься, — попросил он сослуживца. — Начальник следственного отдела не торопится с помощником, а один я зашился.

— Василий Дмитриевич, — отозвался Апраксин, — шли бы и вы к нам в отряд — будет вам помощник. Бывший подсобник Маргелова вам подойдет?

— Ладно, ладно, балабол… — Следователь перевел взгляд на Ширяеву. — Ну что, Валентина Петровна, обнадеживать тебя не стану, просто поговори с этим человеком. Заранее предупреждаю, что рассчитывать можешь только на совет. Может быть, вдвоем с Юрой мы сумеем помочь тебе.

Переходя на полушутливый тон, он отрекомендовал бывшего помощника:

— Валя, это Юра, ребенок из Главного управления по борьбе с оргпреступностью. — Заметив тень, набежавшую на чело Ширяевой, он поспешил успокоить женщину: — Юра руководит следственным отделом. У него есть только один начальник, и тот в Москве. Так что твоя обеспокоенность напрасна. Стопроцентная гарантия, что никакой утечки информации не будет. Одним словом, коли ты доверилась мне, можешь положиться и на Юру. Больше ничем помочь не могу.

Ширяева еще не справилась с волнением, руки у нее подрагивали, когда она прикуривала сигарету.

— Спасибо тебе, Василий Дмитриевич.

— Благодарить нужно прокурора и Юру Апраксина, а не меня. Если честно, я боюсь за тебя, на горячую голову можешь натворить глупостей. Надеюсь, ты никаких шагов не предприняла?

Валентина пожала плечами, переведя взгляд на Апраксина.

Маргелов тут же заторопился:

— Так, Юра, вот клиент. А мне некогда.

Штаб-квартира пятого управления тайной французской полиции располагалась в невзрачном квартале северо-восточного предместья Парижа. В состав управления входили боевики, владеющие рукопашным боем, техникой радиопередачи, техникой допросов, стрельбы, поджогов, похищения и ликвидации нежелательных лиц, представляющих прямую угрозу безопасности страны. Полковник Рожнов, неплохо осведомленный о секретных подразделениях зарубежных стран, если и не взял за основу работу французских коллег, но заимствовал название или его часть: Департамент «5» (хотя в ФСБ уже было управление под таким порядковым номером). А собственно основа подобных подразделений почти ничем не отличалась. В основных директивах русской «пятерки» не значились, к примеру, техника пыток, разрушения и поджоги. Но не потому, что штат активных членов Департамента «5» насчитывал всего пять человек, — по желанию группа Олега Шустова могла и разрушить, и поджечь, и провести допросы не совсем обычным способом. Как следовало из секретных донесений дословно, пятое управление французской полиции имело право убивать. Члены же Департамента «5» имели право на ликвидацию. Впрочем, все это от стилистики агентов, составлявших донесения.

На создание секретного подразделения повлияло, в частности, выступление на закрытом совещании в Совете безопасности главы департамента по борьбе с терроризмом, где затрагивались жизненные темы, прозвучали прямые обвинения структурам, которые «пытаются ликвидировать существующий строй неконституционными методами». Глава департамента «А» позволил себе сказать несколько слов за своего коллегу из отдела экономической контрразведки, которая не совсем эффективно борется с коррупцией. В заключение совещания Председатель Правительства, присутствующий в конференц-зале, повторил популярную фразу: «…плодотворной работе ФСБ по раскрытию в экономической и других сферах мешают, в частности, наличие депутатской неприкосновенности, маленькая зарплата сотрудников ФСБ и нехватка законодательного обеспечения». Он не сказал о том, что часть офицеров ФСБ и МВД так или иначе состояла в сговоре с преступниками.

В ответ высказав свою — и не только свою — точку зрения, директор службы безопасности в очередной раз вынужден был признать, что в вопросах экономической преступности и терроризма впридачу связан по рукам и ногам.

Прошла всего неделя, и перед заместителем директора ФСБ Нагорновым стоял полковник Рожнов, который при поддержке своего руководителя смог бы хоть в какой-то мере ослабить путы. Нагорнов доверял Рожнову, их не связывали родственные узы или товарищеские отношения, начальник выбирал долго, из двух десятков претендентов на пост вновь создаваемого управления он выбрал именно полковника Рожнова. Он прочитал на него досье и нашел, что Рожнов больше всех получил выговоров, немалая часть которых вошла в личное дело. Еще несколько фактов из биографии бывшего полковника ФСБ; решающим стал тот, когда собственно разгорелся скандал вокруг Рожнова, неосмотрительно отдавшего приказ своим подчиненным на ликвидацию довольно влиятельного лица в столице.

Нагорнову Рожнов показался нетерпимым к беспределу. С одной стороны, сей факт показывал слабость полковника, нетерпимость виделась нетерпением. С другой — нехватка полномочий, средств, возможность взять полную инициативу над тем или иным делом в собственные руки. Рожнов хотел найти единомышленников среди своих подчиненных, а нашел даже не противников, а предателей, — это его личное определение. Все эти негативные факты сыграли положительную роль в дальнейшей судьбе Рожнова.

Поначалу в приватной беседе с полковником замдиректора ФСБ высказался за то, чтобы отдел назывался Департаментом эффективной контрразведки, сокращенно выходило или «Декон», или, что хуже, пришедшее на ум генерал-лейтенанту, — «Дефект». От названия зависит многое, во всяком случае, так думал капитан Врунгель; так подумалось и Нагорнову, который отмел оба названия и прислушался к подчиненному, а тот на первых порах решил ограничится пятью членами Департамента.

Вот так совершенно неожиданно новое управление ФСБ получило довольно простое название. А все эти «Деконы» и «Дефекты» — лишь несерьезная часть игры, которая всегда присутствует при начинании чего-то нового и большого. У Нагорнова это выражалось в ответственности; присутствовал и тот факт, что на своем месте он просидит недолго. Он не рассчитывал, что в анналах службы безопасности его имя всплывет подобно яхте того же Врунгеля с поэтическим названием «…беда», не рассчитывал и на полную «Победу», но сделал хоть что-то полезное, кроме того, что удачно протирал штаны в своем высоком кресле, выполняя указы «сверху».

Такие времена, что порой приходилось прислушиваться и исполнять волеизлияния различных министерств, включая и Министерство иностранных дел, и высокопоставленных чиновников, которые сидели в зданиях чуть пониже. Но так быть не должно, в определенных вопросах служба безопасности является приоритетным органом и вправе не обсуждать детали той или иной операции, к примеру, с Генпрокуратурой. Однако люди в ФСБ стали другими, кроме противников, которые мелькали в коридорах на Лубянке, можно было столкнуться с «предателями», как произошло с полковником Рожновым.

В какой-то мере это был возврат к прежней структуре, которая, не выходя из зданий службы безопасности, претерпела изменения не только в названии — КГБ. Но на данном этапе возврат был неизбежен, пусть даже временно. Полковник Рожнов, в определенных вопросах ставший для начальника единомышленником, хорошо разбирался в подобных вопросах.

Кое-кто в управлении заинтересовался новым отделом, но информация о нем была строго засекречена, не удавалось даже определить руководителя и состав подразделения, проследить, куда уходят довольно солидные суммы и оружие. Деньги и оружие уходили на разработку и осуществление силовых акций, которые исполняли бывшие офицеры спецназа, а ныне обыкновенные наемники, получающие за свою работу деньги. Это не единственный стимул в их работе, но он занимал одно из ведущих мест. Во-первых, это были надежные люди, которых Рожнов и командир отряда подбирали лично. Во-вторых, то, что, собственно, упоминал на совещании руководитель управления по борьбе с терроризмом. Кто-то из офицеров службы безопасности продавал информацию криминальным элементам или же попросту грубо работал на криминал именно из-за нехватки денег. Не было возможности повысить всем заработную плату, не приходилось уповать и на патриотизм, который в последнее время оказался неприкрытым или вовсе голым. В-третьих, что очень важно, члены «пятерки» не состояли на службе в ФСБ. Что собственно согласовывалось с Указанием «О порядке реализации норм Указа №…» И, возвращаясь ко второму, их нелегальные, конечно же, силовые операции очень и очень хорошо оплачивались.

Если полковник Рожнов нашел единомышленников среди начальства, то в маленьком силовом отряде его такого же мизерного ведомства единства в полном смысле этого слова не наблюдалось. До некоторой степени это был расчет со стороны руководителя «пятерки». Слаженность в команде была на высшем уровне, папки с досье на каждого члена отряда становились толще с каждой проведенной ими операции. И не только. В них были отражены также личная жизнь, связи на бытовой почве и так далее. Рожнов завел отдельную папку собственно на отряд в целом и скупыми словами опытного следователя отмечал несхожесть характеров боевиков, легкое противостояние, отсутствие настоящей дружбы.

Другого руководителя озадачили бы подобные факты, однако Рожнов не был обеспокоен, понимая, что размышляет над листом бумаги о наемниках. И только двое из них — Нораир Оганесян и Андрей Яцкевич — были более-менее дружны. Но и их отношения выглядели скорее приятельскими. Что касается командира — Олега Шустова, до недавнего времени работавшего в центре специальной подготовки ФСБ, — тот был холоден, не терпел, когда его мнения, касающиеся выполнения или корректировки отдельных моментов в проведении боевой операции, обсуждались или подвергались критике со стороны товарищей.

Они были именно товарищами. Такое холодное слово, которое ни к чему не обязывает. Как в далекие советские времена.

И вот собственно Указ, благодаря которому появился Департамент «5».

И соответствующий документ, рожденный в стенах Федеральной службы безопасности:

Подчеркнутая формулировка говорила о многом, например, о том, что, если в один прекрасный момент кто-то из «пятерки» не проснется от обилия свинца в голове, официально его причина смерти будет выглядеть более чем естественно.

Принимая предложение, каждый подписывался именно под такой формулировкой, которая автоматически отбирала у них правовую защищенность. И Олег Шустов был прав, сказав Белоногову, что в принципе знает, что ждет его, допусти он ошибку во время операции: «За моей спиной не будет никого, и меня шлепнут так же профессионально, как это делаю я».

Запрос был сделан не по адресу, но Анатолий Сергеевич Волков не собирался переадресовывать его. Он созвонился с областным прокурором Селиверстовым и согласовал вопрос о том, чтобы лично ответить депутату Госдумы. Его ответ был достаточно сжат.

А вообще Волков до некоторой степени был удивлен этой бумажной волоките. Его редко беспокоили высокие чины из Федерального Собрания, и чаще всего по телефону, а вот депутатский запрос из высокого органа он получил в третий раз за всю свою работу в качестве прокурора. Анатолий Сергеевич подумал о том, что не застал советские времена, сидя в кресле городского законника, иначе бы ему пришлось рыться в депутатских запросах ежедневно.

Также прокурор понимал, что Ширяева поступила неосмотрительно, решив не изменять меры пресечения Максиму Курлычкину, которую определил следователь. Оба — и следователь, и судья — оказались строптивыми; однако не могли не понимать, что затеяли опасную игру. Косвенное подтверждение тому — кровавые события и вот этот неуклюжий депутатский запрос: не вовремя сделан, в какой-то степени эта официальная бумага выдавала связь Курлычкина или его адвоката — что, в общем-то, все равно — с депутатом российской семибоярщины.

Ну и что, размышлял Волков, прохаживаясь по кабинету и непроизвольно артикулируя. У Курлычкина везде связи, глава, администрации города предварительно звонит руководителю преступного сообщества, чтобы узнать, сможет ли Станислав Сергеевич прийти к нему тогда-то и тогда-то, чтобы пообщаться и решить то-то и то-то. А сейчас вот депутат. Подумаешь…

Запрос был составлен наспех, об этом свидетельствовал хотя бы такой факт, как взятая в скобки фраза, гласившая о нарушениях в ведении заседания, не зафиксированная в протоколе: пустая и ни к чему не обязывающая. Запрос являлся даже не полуфабрикатом, а отговоркой депутата: его попросили или намекнули, и он отреагировал. Однако достаточно поздно, скорее всего после повторного напоминания или же в приватной беседе того же Курлычкина или его адвоката.

Все это скверно, думал Волков. Так же мерзко поступили и с судьей. Она маленький человек, долгое время ее имя не будет произноситься даже шепотом, — имя ее сына не раз будет произнесено во время слушания дела, где в качестве обвиняемого предстанет Михайлов, отец девочки, над которой издевался, а потом задушил ненормальный сын Ширяевой.

Волков не зря вспомнил о запросах и телефонных звонках. Не так давно он имел беседу с государственным советником юстиции 1-го класса, офис которого находился в Москве. Анатолию Сергеевичу посоветовали не тянуть с делом Ширяева-Михайлова, одобрили версию, которую разрабатывал следователь по особо важным делам Василий Маргелов, попросили еще что-то, связанное с этим делом, и на этом — непрофессионально — закончили беседу; по идее, государственному советнику-москвичу стоило воспользоваться неписаным правилом разведчика грамотно выйти из разговора: ну, там, попросить таблетку снотворного, чтобы прокурор-собеседник, если его кто спросит, зачем звонили из Москвы, машинально ответил: просили димедрол.

Волков прекратил артикуляцию, когда сунул в рот сигарету.

Анатолий Сергеевич чувствовал себя скверно. Про себя отметил, что не просто скверно, а погано. В этот миг он возненавидел и себя, и следователя Маргелова, и начальника следственного отдела Котова, который до сих пор не дал «важняку» помощника, зато снабдил табличкой «Не входить! Идет допрос», которую полагалось вешать на дверь следователя. Маргелов в сердцах попросил у Котова врезать еще и дверной глазок; оба больше минуты с ненавистью смотрели друг на друга, пока не разошлись по кабинетам, причем кабинет Котова располагался в здании областной прокуратуры.

Однако Маргелов не успокоился и в обеденный перерыв не поленился съездить к Котову и в отместку повесил табличку на дверь начальника следственного отдела. Котов по-пионерски пожаловался прокурору, жалоба не возымела действия, и начальнику следственного отдела не оставалось ничего, как подумать о том, чтобы повесить злополучную табличку на дверь прокурора области.

Волков улыбнулся: таким вот неординарным способом, вспоминая противостояние работников прокуратуры, он отвлекся от надоедливых мыслей. Он снова вышел в приемную и продиктовал секретарше текст ответа на депутатский запрос.

Волков прекратил артикуляцию, когда сунул в рот сигарету. С минуту посидев в кресле, вышел в приемную и неприлично долго смотрел на секретаршу. Затем продиктовал текст ответа на депутатский запрос.

Руководил этой операцией непосредственно Михаил Рожнов. Даже не особо вникая в дело, можно было усвоить, что деятельность лидера криминальной группировки Бурдасова перешла все границы. На пищевом рынке в одном из городов Подмосковья творился такой беспредел, что даже рядовой обыватель поверит с трудом. Вся милиция куплена, в открытую идет торговля наркотиками, на территории рынка в прямом смысле слова существуют рабы, которые живут в металлических контейнерах, оборот черного нала достиг необыкновенных размеров. По запросу свыше местные правоохранительные органы ограничивались отписками или отговорками; все построено на взятках и страхе.

Рожнова не интересовало, что будет после того, как уберут Бурдасова и пару людей из его бригады, — тому наверняка найдется замена. Во всяком случае, первое время вотчина Бурдасова окунется в неразбериху или тихую панику, где решится пара вопросов и повлечет за собой столько же необдуманных действий. Результат: еще несколько человек переедут на холмистый участок, где над крестами шумят кронами березы, и в просвете листвы проглядывает вечно голубое небо.

Нет, не Рожнову думать об этом, у него своя задача, есть люди выше него, чтобы ломать голову над такими вопросами.

В 12.15 полковник вышел на связь с Оганесяном и разрешил ему действовать. Буквально через пять минут получил ответ: дело сделано — передал Норик.

Еще через полчаса Рожнов запросил готовность с остальных бойцов. Костерин и Яцкевич ответили первыми, Олег «сбросил» их возле железнодорожного переезда, а сам с Белоноговым устроился недалеко от поста ДПС. Отсутствовал только Оганесян, но у него, учитывая его кавказскую внешность, была особая задача, с которой он уже справился.

— Второй — Лисе. Устроились удобно, — передал Олег, расположившись на заднем сиденье «Жигулей». Пройдет не менее десяти минут, пока на горизонте обозначится «Акура» Бурдасова, тем не менее Шустов уже поглядывал в сторону ожидаемого появления бригадира.

— Лиса — второму: принято, — отозвался полковник. — Рации — на «прием».

Пока все шло гладко, исключая разве что, как всегда, оригинальное сообщение Яцкевича. Рожнов долго не мог «въехать», про какую канарейку толкует Андрей, и хотел переспросить, в очередной раз выйдя в эфир. Наконец сообразил — но не потому, что оператор носила спецбезрукавку цвета бразильской сборной по футболу, а потому, что Яцкевичу лично надлежало обработать железнодорожницу. Коли кто-то в клетке, значит, все в порядке. Но втык Андрюша получит, как пить дать. Тут впору говорить открытым текстом, так как рации представляли собой системы оперативной связи с автоматическим просмотром каналов в режиме приема (Sweep Scan), возможностью кодирования разговора, включая надежную защиту от радиоперехвата.

Женщина лет сорока пяти, одетая поверх крепдешинового платья в форменную безрукавку желтого цвета, не мигая смотрела на ствол автомата, который хоть и не был направлен на нее, но ясно давал понять о намерениях парня, державшего ее жизнь в своих руках. Не было времени задаться вопросом: «На кой хрен вооруженному парню жизнь переезжчицы?», как ее часто называли путейцы; сама же она называла себя громко и тоже с юмором: оператор шлагбаума. Работа не пыльная, но хлопотливая, то и дело приходится выскакивать из будки, провожая проносящиеся мимо поезда сигнальным флажком и глазами; иногда в плохом настроении можно «спустить кобеля» на нетерпеливых водителей.

Пока вооруженный бандит не заговорил, в голову пришла мысль о терроре: сейчас террорист застрелит ее, воспользуется кнопками подъемника, не давая опуститься шлагбауму, в то время как поезда…

Яцкевич оглядел ее броское одеяние и строго произнес:

— Слушай меня внимательно, канарейка. Скоро через переезд проедет один мой знакомый, я хочу проветрить ему мозги. Если проще — застрелить из этого автомата, — Андрей наглядно продемонстрировал ей бельгийский пистолет-пулемет П-90 с интегрированным лазерным целеуказателем.

Оружие имело необычные формы: приклад практически отсутствовал, равно как и ствол, зато имелся неплохой магазин емкостью в полста патронов. Яцек держал автомат одной рукой, одетой в кожаную перчатку, вставив большой палец в одно отверстие, а указательный в другое; левой рукой Андрей удерживал легкий сверток ярко-желтого цвета.

Пока бедная женщина усвоила одно: не по ее душу явился убийца — и ждала продолжения, наконец-то решившись взглянуть в глаза парня, но тут же отвела их, встретив холодный взгляд.

— По моей команде, — продолжил Яцкевич, — ты без промедления, оперативно — слышишь? — оперативно опустишь шлагбаум, будешь смотреть в окно и ждать моего сигнала. Как только я дам знать, освободишь путь, понятно?

Женщина быстро кивнула: да.

— Теперь дальше. Возможно, тебя никто не спросит, что здесь произошло, а если спросят, ты скажешь, что лично меня ни на улице, ни тем более в своей конуре не видела. Если сделаешь обратное, я вернусь и брошу тебя под поезд. Смотри мне в глаза, — приказал он и с полминуты испытывал оператора из-под козырька надвинутой на глаза бейсболки.

Больше напугать ее никто бы не смог, даже начальник, который постоянно грозился выгнать ее за то, что она разрешает путейцам выпивать в своей будке.

Яцек удовлетворенно кивнул, вслушиваясь в слабый фон работающей радиостанции, которая на треть виднелась из нагрудного кармана его рубашки. Он пододвинул стул и, указывая глазами на телефон и кнопки пульта, еще раз предупредил:

— Не вздумай, — он говорил отрывисто, не повышая голоса, отчего казался еще страшнее. В очередной раз поймав утвердительный немой ответ переезжчицы, Андрей передал по рации:

— Пятый — Лисе. Канарейка в клетке.

Поглядывая на дорогу, он развернул часть амуниции путейцев — яркую безрукавку, которую до этого держал в руке. Одеваясь, снова обратился к женщине:

— Если кто из рабочих заглянет, не выводи меня из себя и гони в шею.

Оганесян услышал долгожданную информацию от Рожнова и немедля шагнул в магазин, возле которого слонялся уже больше часа в компании Яковенко, входящего в состав департамента. В шутку Норик называл агента по спецпоручениям тыловой крысой, тот знал в лицо каждого из группы Олега Шустова, но, конечно же, к особо деликатным заданиям не допускался.

Как и положено, в кармане Яковенко лежало удостоверение капитана ФСБ, в его задачу входило страховать Оганесяна в случае непредвиденных обстоятельств, как офицер ФСБ он в состоянии на месте бескровно разрешить любую ситуацию.

Упор делался именно на человека с кавказской внешностью, а кроме Оганесяна в департаменте «чурок» не оказалось.

Недавно открывшийся магазин назывался довольно просто: «Стройматериалы», подконтрольный местному авторитету по кличке Пирог. Недавно пироговская братва имела трения с выходцами с Кавказа, гости выискивали вновь открываемые магазины, предлагая «крышу».

Так было всегда. Два-три года назад коммерсантам не давали житья казанцы, они упорно наезжали, стараясь первыми сделать предложение, и в этом случае имели беспроигрышный вариант получить откуп. Местным коммерсантам так и так нужна защита, но иметь ее в другой республике — перспектива не из лучших. Поэтому кто не успел обзавестись своими и получал предложение от татар, спешно исправлял ошибку. Дальше — простейшая комбинация, которая виделась грубым сговором бандитов обеих республик. Забивалась «стрелка», казанцы заявляли на фирму свои права, местная братва признавала их и предлагала откуп, который впоследствии делился поровну, и гости искали новых лохов. Обычно средняя фирма попадала на сумму, равную пяти «Жигулям».

Сейчас ситуация изменилась, наездов со стороны пришлых стало намного меньше — это от того, что бизнесмен пошел грамотный: регистрируя свою фирму в местной администрации, уже имел гарантии надежной защиты.

Норик успел отметить, что ассортимент в магазине богатый, все вокруг блестит от хрома, никеля, позолоты. Он давно определил цель и шагнул к продавцу — парню лет двадцати пяти. Не обращая внимания на покупателей, Оганесян довольно громко, с преувеличенным акцентом спросил:

— Нормально работа идет, брат?

Парень насторожился, пожал плечами и ответил утвердительно. Покосился на телефон: в экстренных случаях он знал, куда звонить, ибо инструкции знал назубок. Сейчас как раз такой случай: директор в командировке, его зам уехал на базу, а девочки из бухгалтерии ничем не помогут.

В дверях всегда стоит охранник, у входа на склад — тоже, но и у них свои полномочия, которые превышать не рекомендовалось. Пьяные или хулиганы — это их дело. Кроме знакомого всем телефона, звонить можно в «Скорую помощь», в пожарку, но ни в коем случае по 02.

На всякий случай продавец все же ответил:

— Да, нормально.

— А «крыша-то» у вас есть?

Ну так он и знал…

И ответил утвердительно.

— Да, есть. — Был бы на месте зам, продавец отослал бы кавказца к нему.

— Кто такие?

Парень мог ответить, но впоследствии получил бы от братвы по репе. Поэтому он пожал плечами и смотрел на край наплечной кобуры, как бы невзначай открывшейся под легкой курткой кавказца.

— Могу позвонить, — паренек остановил руку на полпути к аппарату и, видя, что кавказец остался спокоен, снял трубку. Прошли секунды, и трубка перешла к Норику.

Несколько фраз, и Оганесян, бросив взгляд на бродившего по залу Яковенко, ленивым голосом осведомился:

— Откуда я знаю, по телефону что угодно можно сказать… Ну нет, брат, в магазине базара не получится. Советский район хорошо знаешь?.. Так вот, встретимся на переезде, возле железнодорожного вагончика, там, метрах в ста, пост ДПС, так что волноваться вам нечего… Нам тоже… Мы подкатим на «девяносто девятой».

Безотказно сработала устоявшаяся уже психология братков. Они постоянно были начеку и могли приехать на стрелку быстрее брандмейстеров, но время назначено и негоже появляться раньше срока — потеряется престиж. Конечно, сам Пирог не явится, в его команде есть кому решить подобный вопрос. Однако Рожнов и не рассчитывал на появлении Пирогова, ему хватит обычного бригадира.

И Оганесян очень точно поставил разговор, в нужном месте выдержав паузу, чтобы предложение о встрече прозвучало от пироговских, затем отказался от явно непригодного для «стрелки» места и получил право назвать свое, отказаться от которого было трудно.

Был еще вариант, когда собеседник мог предложить приемлемый вариант, в таком случае Оганесяну требовалось сказать решающее слово, которое он берег напоследок: где это? мол, мы не местные, хорошо знаем только район возле рынка.

Что касается личности Пирога, тот имел тесный контакт с местными цыганами, торговал наркотиками и только до некоторой степени попадал под определение секретного Указа о ликвидации. Но для «подставы» такая кандидатура вполне годилась.

Норик передал трубку продавцу и направился к выходу.

По идее, он мог напороться на пироговских во время разговора с продавцом, окажись те случайно в магазине. Тут большой беды не было, Норику полагалось сообщить, что он, конечно, человек не маленький, но сейчас он один, «побазарить» можно в вышеназванном месте. «Засланного казачка» устроил бы даже тот вариант, при котором пироговцы предложили бы подвезти его к месту «стрелки» — и всем было бы спокойно.

Вслед за Нориком «Стройматериалы» покинул вздохнувший с облегчением агент Рожнова по спецпоручениям.

Путь Алексея Бурдасова пролегал через переезд. В силу своей профессии ему бы никогда не придерживаться системы, хотя особых поводов для беспокойства у него не было: то ли успокоился уже, то ли почувствовал себя совершенно безнаказанным.

Милиция территориального ОВД, где Бурдасов контролировал пищевой рынок, — куплена на корню, и железнодорожный переезд косвенно относился к тому же ведомству, так как заправляли там совместно с сотрудниками милиции на транспорте. Примерно в ста метрах от шлагбаума находится пост дорожно-патрульной службы, постовые не отдают честь бригадиру, когда тот проезжает мимо, но приветливо кивают. За переездом уже другая территория, но путь по ней недолог: мимо общественной бани и здания строительного управления к недавно возведенной, мягко говоря, коробки, отделанной ракушечником, внутри которой скрывался необыкновенно уютный зал роскошного ресторана. Там от часа до трех обедает бригадир Бурдасов. Последнее время он приезжал на американском люкс-седане «Акура» в сопровождении двух телохранителей, один из которых выполнял роль водителя.

Сегодня Бурдасов выехал с территории рынка без пяти час. В этот раз будка ДПС пустовала, патрульные с автоматами наперевес столпились возле грузовика, и никто не кивнул ему — ни свирепо, ни приветливо. Прошло совсем ничего, а криминальный авторитет досадливо поморщился: шлагбаум у переезда опускался, сопровождаемый предупредительным непрерывным звоном.

«Что б выехать на полминуты пораньше…» — покачал он головой.

И снова не насторожился, потому что не раз попадал на закрытый переезд.

Водитель, сбавляя скорость, бросил короткий взгляд в панорамное зеркало: их догоняла девяносто девятая модель «Жигулей». Второй телохранитель профессиональным взглядом отметил полноприводной «Мицубиси», примостившийся в стороне от строительного вагончика. Водитель в любое мгновение готов был протаранить шлагбаум, но «Жигули» с включенным левым поворотом съехали с дороги, держа направление на джип.

Железнодорожница не разобрала, что сообщил злоумышленнику шипящий голос, раздавшийся из радиостанции, зато ответ разобрала довольно четко:

— Пятый — Лисе: понял.

На «приеме» Андрей услышал очередное сообщение от Костерина, доложившего свою готовность.

— Так, еще раз, — Яцкевич уже начал катать желваки, дыхание непроизвольно участилось. Его чуть продолговатое лицо с прижатыми, как у боксера, ушами было обращено на хозяйку, временно приютившую его. — Спрашиваю еще раз: все понятно?

В этот раз в тиши будки прозвучал ее подрагивающий голос:

— Да, понятно. — Может быть, ей показалось, что она сыграет существенную роль в предстоящем… предстоящей… она так и не подобрала определения. От этого более чем взволнованная, она готова была потерять сознание и повалиться на пол, но сыграл обратный эффект ответственности, и она мужественно осталась на ногах. Даже слегка приосанилась.

— Не забудь, что я говорил тебе о поездах, — напомнил Андрей. — Их тут много проходит. Столкну на рельсы не задумываясь.

Он несколько раз шумно выдохнул носом, завидев впереди серебристую иномарку. А «Мицубиси» с боевиками Пирогова уже около десяти минут торчала возле будки.

— Давай опускай, — распорядился он, невольно поморщившись. Нужно было сразу отдавать команду, как только получил сообщение, а он тратил время на пустые разговоры. Еще пара секунд, и Бурдасов сумеет проскочить переезд, тем более что машина шла на приличной скорости.

Но нет, успеем, подумал он. Вчера по приказу Шустова Андрей в течение двух часов наблюдал за работой переезда, несколько раз перепроверил себя, отмечая время, за которое опускается шлагбаум. Вот и сейчас он сработал как часы. Не возникло опасений и на случай внезапного отключения электричества, железная дорога работала четко, в таких случаях работа всех агрегатов, включая семафоры, стрелки, шлагбаумы и прочее переходила на автономный режим.

Андрей был готов к работе, путейская униформа на плечах. Прежде чем шагнуть из будки, он глубже натянул на глаза бейсболку.

Когда, скрывая короткий автомат, Яцкевич спускался по ступенькам, вплотную к «Мицубиси» подкатила «девяносто девятая» с Белоноговым за рулем. Олег опустил стекло со своей стороны и поднял автомат. Пироговцы разом посмотрели на остановившуюся рядом машину, из окон которой на них уставились сразу два ствола АКС-74.

Олег и Сергей сосредоточили свое внимание только на боевиках Пирогова. Колючие глаза Олега скрывали темные очки, боевикам казалось, что он смотрел на каждого.

— Руки за голову! — резко скомандовал он. — Сидеть и не двигаться. — Скосив глаза, обнаружил остановившуюся слева машину. Заметив необычную ситуацию, водитель благоразумно не доехал до «Акуры»; от спарившихся «Мицубиси» и «Жигулей» его отделяло метров пятнадцать.

Вполне вероятно, что машин соберется с десяток, не меньше, но ни одна не в состоянии помешать: даже при возникновении пробки на дороге существовал хороший коридор для отхода. Причем только вперед, позади можно попасть под огонь постовых.

Белоногов контролировал боевиков, сидящих впереди. Когда они на малой скорости подъезжали к джипу, Сергей выжал сцепление, включил первую передачу и затормозил: площадка, где устроились боевики, шла чуть под уклон.

«Акура» стояла к будке левым бортом. Андрей стремительно сокращал дистанцию, уже не скрывая оружие. Краем глаза поймал двигавшегося справа Костерина, до этого скрывавшегося за строительным вагончиком.

Яцкевич полностью контролировал ситуацию, видя в салоне каждого, и не стал медлить, когда охранник, сидевший за рулем, сделал резкое движение рукой: то ли потянулся за оружием, то ли собрался рвануть седан с места. Стреляя через стекло, Андрей прочно обездвижил водителя, прострелив ему голову: две пули попали точно под ухо, третья ушла поверх головы.

П-90 — удобная штука, подумал Андрей. Он заранее поставил автомат в положение «непрерывный огонь»: при слабом нажатии на спусковой крючок можно вести форсированный огонь, при полном — непрерывный. Стреляя в охранника, он чуть прижимал спуск, и произвел пару очередей в три выстрела. Уловив движение еще одного телохранителя, повел было стволом, но подоспевший Тимофей прошил того длинной очередью.

«Я бы тоже так сумел», — усмехнулся Яцек, отмечая, что пули, выпущенные из костеринского автомата, буквально разнесли охраннику голову.

Андрей на мгновение поймал искаженное страхом лицо Алексея Бурдасова и просто не смог устоять, чтобы не сделать еще один шаг к машине, наклониться к окну и бросить прощальное:

— А у тебя сквозняк в машине, брат.

И придавил спусковой крючок.

В этот раз все три пули легли точно в цель. Алексей Бурдасов дернул головой и повалился на мертвого охранника.

— Уходим! — Пятясь от машины, Яцек послал взгляд на свою пленницу: «Не забыла ли канарейка, что ей делать? Нет, не забыла, ведет себя более чем активно». Андрей вгляделся более внимательно…

Костерин в это время уже садился в машину.

«В ответ, что ли, машет или спятила?»

И вдруг Яцкевич увидел в ее руке сигнальный флажок. Его осенило: поезд! Идет поезд и может перекрыть им путь.

«Нет, в наши планы это не входит».

Он оказался прав, потому что постовые уже всполошились: медленно, неуверенно тронулась с места патрульная машина. Округлившимися глазами на работу «пятерки» смотрела пара водителей, остановившихся неподалеку.

— Так какого же ты!.. — выругался Андрей, подбегая к задней дверце «Жигулей» и продолжая орать: — Открывай ворота, твою мать!

Железнодорожница уже видела приближающийся на полном ходу грузовой состав. Метнувшись в будку, привела в движение подъемник и прильнула к окну. Приложив к груди руку, она с замиранием сердца смотрела: «Успеют или нет?» И так же видела приближающуюся патрульную машину.

Боевики Пирога не смели шелохнуться. Во время работы Андрея и Тимохи Олег с товарищем держали боевиков на мушке. Как только прозвучала короткая очередь из автомата Яцкевича, один было дернулся, вернее вздрогнул, непроизвольно повернув голову. Олег тут же отреагировал, выше поднимая автомат, и осадил боевика окриком:

— Не двигаться! — потом, чуть ослабив голос: — Не в тебя же стреляют.

В какой-то степени он успокоил их, они резонно могли подумать, что их держат на прицеле, чтобы не мешали. А как же «стрелка»? — голос с кавказским акцентом?

Впрочем, Яцкевич и Тимофей работали очень быстро, гораздо быстрее их мыслей.

А опущенный шлагбаум не очень беспокоил — справа оставалось достаточно места, чтобы проскочить, едва задев за балку. Окрики Андрея носили чисто эмоциональный характер, вдобавок эта женщина была его «клиенткой», и от того, как она справится с заданием, будет оцениваться и его работа как на подготовительном этапе, так и в целом. Вряд ли кто-то из группы отметит этот факт, но появлялась возможность козырнуть им.

Думал ли именно об этом Андрей, садясь в машину? Скорее всего его больше волновал приближающийся состав. За пять-десять минут до начала операции что-то затрезвонило в будке, женщина вопросительно посмотрела на Яцкевича, но он велел ей оставаться на месте. И если бы она сообщила, что приближается состав, разрешил бы он ей поступить согласно инструкции и опустить шлагбаум? Нет, конечно. Но, зная о приближающемся составе, мог занервничать. Хотя и это под большим вопросом, забыл бы все напрочь.

А сейчас нужно уносить ноги.

— Держи, — приказал Олег боевику, сидящему возле окна, и стволом вперед протянул ему задействованный в работе П-90. Его «калашников» все так же фиксировал бледные лица. То же самое проделал Белоногов с места водителя.

Можно было передать оружие и раньше, такой вариант также разрабатывался, но у боевиков оставалось время прийти в себя, так как тот же Яцкевич, передав автомат, затратит три-четыре секунды, пока обогнет машину и сядет на место. А так появлялся даже фактор неожиданности: после перестрелки все сели в машину, кажется, готовы уехать, и вдруг неожиданное предложение, от которого можно растеряться. Протянешь руку, возьмешь, куда денешься. А если нет, то поставленные на предохранитель автоматы еще нужно привести в рабочее положение, к тому же на них продолжит смотреть пара «Калашниковых».

А по большому счету стрелять боевики не будут, не в их интересах, а если пальнут, то только по глупости. Как бы то ни было, но, работая, группа Шустова учла все, вплоть до того, что боевики на момент начала операции могли находиться не в салоне, но это уже другая история.

Оба беспрекословно подчинились, принимая оружие.

— Руки опустить вдоль дверей, — распорядился Олег. — Оружие в салон не затягивать — не в ваших интересах. Вперед, — скомандовал он Сергею, который уже передал автомат Костерину и был готов сорваться с места.

Грач получил четкие указания от Валентины: если о продаже дома хозяева давали объявления в газету, от предложения отказываться. В Каменке, небольшой деревушке, расположенной в семидесяти километрах от города, Грачевскому понравился срубовой дом: предпоследний на единственной улице, с надворными постройками и широким палисадником. Но хозяйка сказала, что уже несколько раз давала объявление о продаже.

За два дня Грач объездил три десятка поселков. В основном продавали развалюхи, а хорошие дома, как правило, располагались в середине улиц. Наконец под вечер он нашел то, что искал.

Деревня называлась Марево и насчитывала пять десятков домов, добрая половина из них пустовала. Приглянувшийся дом стоял третьим с краю и выглядел крепким. Участок в пятнадцать соток Грача вовсе не интересовал, но хозяйка — сгорбленная старушка лет семидесяти пяти, назвавшаяся бабой Ниной, в первую очередь повела его в огород, показывая унавоженную землю, аккуратные грядки клубники, плети бахчей, множество вишневых деревьев, растущих вдоль забора.

Наконец она пригласила гостя в дом; после осмотра угостила чаем с вареньем, приговаривая, что уступит в цене, если гость согласится на покупку. А будущий урожай картошки и капусты — пополам, это было единственное условие, которое выдвинула баба Нина.

Грач машинально кивал головой, думая, что после может перебраться сюда с матерью: свежий воздух, недалеко озеро, где, по словам хозяйки, водятся караси и щуки — иногда она покупает у местных мужиков рыбу или меняет на самогон.

Сама Валентина в предварительном разговоре отказалась от какого бы то ни было убежища, она твердо решила, что скрываться не намерена. От ее заявления веяло безысходностью. Впрочем, как и от всей затеи целиком.

Начальная стадия ее плана шла гладко, Грач и верил, и нет, что в один прекрасный момент Валентина откажется от безумного шага, плюнет на все, беспомощно разревется. А он поддержит ее, будет рядом хотя бы первое время; не захочет она видеть его рядом, уйдет из ее жизни так же стремительно, как и появился в ней.

— Баб Нин, ты точно объявления не давала? — еще раз переспросил Грач.

— Не давала, сынок, — заверила его старушка, подливая чаю. — Только соседям сказала да внуку — он в городе живет с невесткой. Вот я и переберусь к ним. Когда старик был живой, вдвоем кое-как справлялись, а одной тяжело. Да и тоскливо.

Искоса поглядывая на гостя, в дом вошел здоровенный кот, прыгнул на колени хозяйки и сразу заурчал. Баба Нина погладила его и подтолкнула с колен.

— Ладно, мать… Поговорим насчет урожая. Я тебе заплачу, купишь на эти деньги и капусту, и картошку.

Хозяйка нехотя согласилась, поворчав что-то о своей картошке, которую она ни разу не брызгала химикатами, а собирала жука, проводя на огороде целые дни.

— Когда оформлять будем? — спросила она.

— Завтра утром. Успеем за день?

— Не знаю, — она покачала головой. — Соседи вот недавно продали дом, так пришлось вызывать техника: участок мерить. Без техника не получится. Да и не каждый день он ездит.

— Договоримся и с техником, — успокоил ее Грач. — А ты, мать, собирай вещи, чтобы потом не суетиться.

— А ты не подведешь, сынок? Я соберусь, а ты раздумаешь дом покупать.

Грач заверил бабу Нину, для убедительности дав сотню.

Смеркалось. Грачевский выехал из деревни другой дорогой, которую ему показала вышедшая проводить гостя хозяйка. До города он добирался без малого час. Не заходя домой, зашел к Валентине доложить о результатах своей поездки.

Она ждала его, решив, что, если и в этот раз Грачу не повезет, наутро поедет вместе с ним.

Ей казалось, что он намеренно тянет время. Вчера она отметила показания спидометра, и если помощник никуда не ездил, утром она это узнает и погонит его в шею. Хотя тот мог просто покататься за городом, накрутив пару сотен километров, не заезжая в населенные пункты.

Но вот сегодня к ночи все ее сомнения исчезли.

Она сделала еще один шаг, согласно плану, она продвинулась не так далеко, но вот следующие два-три дня покажут, насколько хорошо она готова и хватит ли у нее мужества.

Утро выдалось прохладным. Усаживаясь в машину, Валентина припомнила старый американский фильм про молодого индейца, который впервые оказался в городе и транспорта, кроме лошади, в глаза не видел. По прямолинейному сюжету, сильно смахивающему на индийский, сын прерии спасал соплеменницу, которую гангстеры похитили из-за ее неотразимой внешности. Он прибыл в мегаполис налегке — голый торс, подобие штанов, которые скрывали в основном ноги, и мокасины. Он быстро отыскал логово преступников; ловко увертываясь от пуль, освободил невесту и, используя чутье, распознал в длинном «Кадиллаке» прототип лошади. Индеец прыгнул за руль, замешкавшись только на мгновенье, повернул ключ зажигания, утопил педаль сцепления и, включив передачу, с пробуксовкой тронулся с места. Управление автомобилем оказалось проще понукания.

Вот так же, как и Грачевский, индеец игнорировал запрещающий свет светофоров, увозя свое сокровище в родные прерии. На строгое замечание Валентины помощник ответил: «Так ведь нет никого».

Он быстро освоил автомобиль, привык к дороге, глаза автоматически отмечали дорожные знаки. Как и всякий начинающий, Грач чувствовал себя за рулем асом, ему казалось, что, кроме него, никто не может так лихо управлять автомобилем. Впрочем, Валентина быстро усмирила его. Теперь Грачевский мягко останавливал машину на трамвайных остановках, давая возможность пассажирам перейти дорогу, и терпеливо сносил ненавистный красный свет.

Как всегда при покупке недвижимости, вначале подсознательно отмечаются недостатки, покупатель заведомо настроен критически и перед продавцом имеет незначительное преимущество.

Валентина оглядела вначале высокие массивные ворота: доски были пригнаны хорошо, не наблюдалось ни одной щели. Калитка также соответствовала требованиям судьи.

Дом выходил тремя окнами на улицу, перед ним густо разрослись высокие кусты сирени, которая в этом году из-за весенних заморозков так и не расцвела. Плотные листья сплошной стеной закрывали видимость с улицы. Щербатый забор палисадника отстоял от дома примерно на два метра.

Женщина обошла сараи; в одном из них наклонилась над открытым погребком, затем решительно спустилась по металлической лесенке.

Тусклый свет от зажигалки высветил огороженный сусек, в котором лежали несколько клубней прошлогодней картошки, пустившей во мраке необычной длины ростки. В ящике гнила морковь вперемешку со свеклой. На заплесневелых полках стояли две банки с солеными огурцами, на полу кадка, накрытая марлей. Немощной хозяйке было тяжело одной, по-видимому, до погреба не дошли руки, чтобы содержать его в порядке, в каком она держала огород.

Пол был еще сырой, грунтовая вода только недавно сошла. Среди догнивающих на земляном полу овощей сидели лягушки и таращились на огонек зажигалки. Под бетонным перекрытием, из которого торчала ржавая арматура, висело облако комаров.

Зажигалка нагрелась до того, что Валентина, поглощенная осмотром погреба, внезапно почувствовав нестерпимое жжение в руке, отбросила ее.

Прямоугольника света, проникающего в погреб, было достаточно для того, чтобы женщина, не боясь поскользнуться на перекладинах лестницы, благополучно выбралась наружу.

Сверху она еще раз осмотрела погреб. Перекрытие было высоким, сверху лежал толстый слой земли. Погреб закрывался двумя крышками — внизу, где собственно кончался лаз, и наверху. Скорее всего зимой хозяева утепляли погреб, закладывая между крышками либо тряпье, либо солому.

Валентина была в чистом, поэтому эксперимент отложила на завтра. Она поместит в погреб своего помощника, закроет одну крышку, завалит доверху, потом опустит вторую и проверит, насколько слышны будут крики. Скорее всего из подземного мешка не донесется ни звука, а если что и просочится, то, в свою очередь, будет вобрано расстоянием в пятнадцать метров, которое отделяло сарай от ворот. К тому же дверь сарая будет также закрыта. Будет заделан и прямоугольный лаз в двери, который, видимо, был предназначен для кошек.

Валентина вышла на огород, удовлетворенно отмечая, что справа вдоль всего забора протянулись кусты вишни, через которые совершенно не просматривался соседский участок. Дальняя сторона изгороди заросла крапивой и высоченными побегами клена. От соседей слева дом отгораживал пустырь; раньше там тоже был участок и жилой дом, от которого остались только каменная наружная завалинка да полуразрушенная труба русской печки — результат пожара.

Валентина вошла в дом. Бегло оглядев террасу, прошла в само жилище. Кухня была большая, по городским размерам просто огромная. Справа от входной двери стояла кровать с панцирной сеткой, застеленная старым покрывалом. Между окон находился высокий прямоугольный стол, еще дальше — что-то наподобие комода, выкрашенного в белый цвет. Валентина невольно подняла глаза на потолок, на сероватый цвет которого обратила внимание в первую очередь, и сделала вывод, что, видимо, когда красили потолок, решили пройтись кистью и по убогой кухонной мебели.

Женщина ощутила легкий дискомфорт. На миг ей показалось, что в сероватом шкафу должна храниться не кухонная утварь, а списанные хирургические инструменты, местами с облезшим хромом, в пятнах ржавчины.

Не для того чтобы успокоить себя, а просто ради любопытства она открыла скрипучую дверку. В нос ударил приторный запах мяты и сахара, который тонким слоем устилал пожелтевшую от времени газету, расстеленную на дне шкафа. Хозяйка торопилась, собирая скарб, поэтому в доме царил беспорядок.

Рукомойник располагался в дальнем углу кухни, рядом с печкой, в которую был вмонтирован котел водяного отопления. Вкруговую, как на кухне, так и в гостиной, вдоль стен проходили трубы с обычными радиаторами, расположенными под каждым окном. Валентина подумала, что зимой тут должно быть тепло.

Годы еще не стерли из памяти старый домик в деревне, где печки размещались посреди помещений — на кухне и в гостиной. Зимой от них исходил жар, рядом стоять было невозможно, а спать все равно холодно: от стен и пола веяло стужей. А в этом доме, где трубы отопления располагались близко к полу, тепло, — еще раз подумала Валентина.

Она проверила работоспособность электроплитки, по-хозяйски сгребла с кроватей покрывала и матрасы и вынесла во двор.

Грач, как тень, всюду ходил за ней. За все то время, что они находились здесь, перебросились лишь парой ничего не значащих фраз.

Они вытрясли покрывала, выбили пыль из матрасов. Переодевшись в трико, женщина вымыла полы. За неимением швабры мыла руками. Отметила про себя, что теперь ей не мешает живот.

За водой ходил Грачевский. Когда он удалился в третий раз, Валентина пошла вместе с ним на огород, чтобы осмотреть колодец. Под покосившимся навесом она увидела барабан; две створки, расположенные под углом, плотно закрывались.

Когда они приехали в деревню, помощник, открыв ворота, сразу же загнал машину во двор. Пока Валентина прибиралась в доме, он, отыскав в сарае ведро, вымыл машину. Грач не ошибся, предположив, что сегодня они заночуют здесь, иначе зачем все эти хлопоты по дому.

Удалив с поверхности машины влагу мягкой тряпкой, Грач остался доволен своей работой: «Жигули» сияли, словно находились на стенде магазина.

Они нашли несколько старых мешков и набили их соломой. Валентина не стала дожидаться завтрашнего дня, чтобы провести небольшой эксперимент. Ворча, Грачевский нехотя залез в погреб, с неприятным чувством встретил стук опустившейся крышки и полную темноту. Непроизвольно представил легкие покачивания, словно действительно находился в гробу, который несут к последнему пристанищу. А Валентина тем временем сверху укладывала на нижнюю крышку мешки с соломой.

В течение двух-трех минут он молчал, затем, будто его прорвало и он действительно был смертельно напуган, закричал. Иногда его голос непроизвольно срывался на визг.

Через пять минут с видимым облегчением он увидел светлый прямоугольник над головой.

«Ну как?» — осведомился он кивком головы.

— Слышно, — ответила Валентина. — Но очень слабо, как будто комар пищит. А от ворот — вообще ни одного звука. Если бросить на погребок какое-нибудь барахло, можно спать спокойно. Кстати, как ты отнесешься к тому, если мы заночуем здесь?

— Я-то нормально, — пожал плечами Грач и после небольшой паузы, стараясь придать словам значение, добавил: — А ты?

— Не здесь и не сейчас, — ответила она. — А может быть, вообще никогда. Пожалуйста, Володя, не затрагивай этой темы даже в мыслях. Хотя бы первое время. Договорились?

Он снова пожал плечами.

Неприятное чувство, зародившееся в погребе, все еще давало о себе знать: он слышал голос Валентины как через толщу воды или одеяла. Грач непроизвольно сглотнул, ощутив характерные пощелкивания в ушах.

Не так давно Валентина вспомнила смекалистого индейца за рулем «Кадиллака», а сейчас на ум Грачевскому пришел старый жулик, с которым ему пришлось провести несколько лет в одной колонии. У того, как и положено, хорошо был подвешен язык, он знал, а порой и походя придумывал бесчисленное количество историй, в основном связанных с женским полом. Однажды он рассказывал, божась, что это чистая правда, как ему довелось ехать на Дальний Восток в купе спального вагона с одной женщиной. Та боялась всего — тоннелей, мостов, стрелок, перегонов; прижималась к соседу, когда поезд неожиданно резко тормозил. И все время повторяла, находясь в крайнем возбуждении: «А вдруг мы погибнем?!» Судя по тому, Как ее бил озноб, она действительно была возбуждена.

Заводился и матерый жулик, оперативно запирая купе. Однако уже на второй день пути, когда до Владивостока оставалось ехать всего неделю, подумал, что любвеобильная соседка так и будет шарахаться от каждого полустанка, а до места назначения доедет только его дорогой костюм да пара палок початой копченой колбасы, от которой они по очереди откусывали два раза в сутки. В вагон-ресторан они выбрались, когда подходил к концу последний день их путешествия, шатаясь из стороны в сторону.

Вроде не к месту вспомнил Грач эту историю, она пришла на ум лишь потому, что они с Валентиной остались вдвоем, а издалека довольно отчетливо доносился стук колес. Кроме настроения, все располагало к близости, но оно-то как раз и было главным.

Как бы то ни было, но все зависело только от Валентины.

Он долго не мог заснуть, прислушиваясь. Иногда ему казалось, что Валентина зовет его, и он, приподнимая с подушки голову, напряженно вслушивался.

В нем не проявлялось нетерпение. За свою нелегкую жизнь он привык к ожиданию. Вот и сейчас, зная, что ничего не произойдет, всматривался в темноту.

Грач ничего не предпринял, когда среди ночи до него донеслись еле различимые всхлипывания женщины. Он пошарил рукой на полу, где оставил сигареты и спички, и прикурил, давая знать, что он тоже не спит. Может быть, он делал правильно, а может, и нет, потому сейчас Валентине ни к чему свидетели ее слабости.

Он выкурил пару сигарет, выпил колодезной воды, гоня от себя мысли о том, что, возможно, через два-три дня совершит последнюю в своей жизни ошибку. План Валентины виделся ему прямолинейным, но выбирать не приходилось, потому как он был единственным.

Ирина вынужденно провела пальцами по спине притихшего на ней партнера. Его спина была мокрой, ее жест походил на тот, которым смахивают с запотевшего стекла влагу: машинальный жест, за которым не кроется никаких чувств — это для нее, опытной женщины. А для расслабившегося партнера, по спине которого вдруг пробежала новая волна возбуждения, ее руки казались нежными, любящими, даже благодарными.

Нет, все же он чуточку наивный…

Он делал свое дело, прилагая массу ненужных усилий, совсем необязательных для партнерши. Если бы он не старался выглядеть сексгигантом, а был самим собой, и ей, может быть, доставил бы удовольствие. А так во время короткого, неравного «поединка» иногда ей хотелось рассмеяться, и она, сдерживаясь, стискивала зубы, закрывала глаза, невольно дергая телом. И заводила его еще больше.

Он лежал на ней, и его дыхание постепенно успокоилось. А она продолжала водить по его спине кончиками пальцев, отлично зная, что только первое прикосновение после секса для него приятно-зудящее, остальные же выбивали крупные мурашки и вызывали жуткую щекотку.

Дабы не раздражать партнера, Ирина прекратила пассы руками и обняла его за плечи.

Генерал-майор Венедиктов освободился от объятий, не спеша оделся, придирчиво оглядел в зеркале, подходит ли к рубашке галстук, но, видимо вспомнив, что он не у себя дома, вернулся к Ирине, присев на краешек кровати.

Ирина Архипова не раз встречалась с начальником у себя дома, изучила все его повадки и сейчас прекрасно знала, что генерал прикоснется губами к ее уху и прошепчет чуть несуразное: «Спасибо, милая». Она как всегда ответит благодарной улыбкой, прижмется к нему, изображая неловкость. Потом на ее чело опустится легкая грусть: «Собственно, за что насмехаться над ним? Все же он доставил ей удовольствие».

Ирина прихватила с тумбочки коньяк, рюмки, Венедиктов помог отнести на кухню вазу с конфетами и тарелку с ломтиками дыни.

— Что интересного можешь сообщить по поводу позавчерашней операции? — чуть длинновато спросил моложавый генерал.

— Все прошло гладко, Сергей Васильевич, — переходя на официальный тон, ответила хозяйка.

Венедиктов, конечно же, ознакомился с подробным рапортом полковника Рожнова, выслушал его лично, но его интересовали иные детали, нежели изложенные Михаилом Константиновичем. Скорее всего по привычке офицера и, может быть, необязательно, на скорую руку суховато поинтересовался у Ирины:

— Кто особо отличился?

— Все работали хорошо. Но я бы отметила Андрея Яцкевича и Олега Шустова. — Она намеренно назвала командира группы последним, выделяя Яцкевича. Если Олег действовал прагматично, то работа Андрея, как всегда, впечатляла артистизмом, он играл, нажимая на курок в последний момент. Он выделялся среди товарищей даже манерой держать оружие. Если в его руках была винтовка, то приклад никогда не касался плеча, а лежал на предплечье; странная манера, для многих совершенно непригодная, но Яцкевич из такого положения стрелял без промаха.

— Так и запишем, — шутливо отозвался Венедиктов, с проницательностью опытного разведчика отмечая, как именно высказалась его подчиненная. И продолжил во множественном числе: — Значит, не зря мы платим Рожнову деньги?

— Заслуженно, — подыграла хозяйка, наливая гостю чай.

— Спасибо, Ирочка…

Сколько себя помнила Ирина, поднималась по служебной лестнице таким вот методом, вернее, в управлении, где она работала, сложился определенный «постельный», а чаще всего «настольный» стиль повышения: начальник — подчиненная, и из этой колеи не выбьешься, из нее один путь — на обочину. К тридцати пяти годам порой чувствовала себя задолбаной курицей — но с приличным местом на насесте. Часто задумывалась о семье, ребенке, но также сообразно текущему моменту: ну поднимешь хвост, примешь подобающую позу, выкатишь наружу яйцо, сядешь на него; а думы какие-то злые, не сегодня так завтра надоест, клюнешь родное яйцо покрепче, забросаешь навозом — и снова к прежней жизни с прежними злыми мыслями, — порой тоскливо, зато без обузы.

Невесело…

Венедиктов лично контролировал работу «пятерки», если у Рожнова были досье на каждого члена группы, то генерал обладал личным делом на самого полковника, куда заносил донесения своего личного агента, которая в данный момент заботливо предлагает ему печенье.

Он повторился, на этот раз отказываясь:

— Спасибо, Ира, — а про себя отметил, что сумел восстановиться в довольно короткие сроки: если бы не поджимало время, он, допив чай, возвратился бы с женщиной в спальню. Эта красивая тридцатипятилетняя женщина умела заводить его так, как ни одна более молодая. «Опыт, женственность, — пытался рассуждать генерал, — сексапильность, что там еще?..» Похоже, ничего; не забывал он отметить и себя, самодовольно вспоминая трепещущее под ним тело женщины, ее закрытые глаза и плотно стиснутые зубы. Вот сегодня он просто измотал ее на нет.

Обычно они встречались после проведенных группой Шустова операций, если таковые долго заставляли себя ждать, генерал, чувствуя в наступившей паузе свою недоработку, навещал подчиненную «вне плана».

С хорошим настроением он покинул квартиру Ирины. А та, оставшись одна, сменила постельное белье и, задумавшись, присела на кровать. Что-то беспокоило ее в работе группы Олега, но что, сказать себе не могла. Также не могла поделиться своими тревогами с Венедиктовым. Вполне возможно, они беспочвенны. Однако ей придется ждать, наблюдать и делать выводы — а этому агент генерал-майора ФСБ Венедиктова, была обучена.

Валентина Ширяева поправила прическу и постучала в косяк обитой дерматином двери начальника следственного управления прокуратуры Александра Котова и, не дожидаясь ответа, шагнула в кабинет.

За столом расположился крупный мужчина. Его волнистые волосы тронула седина, неприветливое лицо было обращено в сторону двери, нахмуренные брови грубо вопрошали: «Чего надо?»

— Здравствуйте, Александр Сергеевич, — приветствовала хозяина кабинета бывшая судья. — Я — Ширяева Валентина Петровна. Извините, что без предупредительного звонка.

Котов, смягчаясь, кивнул на стул, молча предлагая гостье сесть. День начинался хорошо: к нему предупредительно постучались, вежливо поздоровались, цивилизованно извинились. Оставалось услышать только благодарность. И он почувствовал прилив сил, когда Ширяева поблагодарила его, присаживаясь напротив.

— Слушаю вас, — басовито проговорил Котов, поправляя на носу очки в роговой оправе и с интересом рассматривая гостью. Он слышал о судье Ширяевой, пару раз видел, не удосужившись запомнить ее внешность. Хотя внешности в то время у Ширяевой не было никакой — хватило двух беглых взглядов, чтобы убедиться в этом. Сейчас Котов убеждался в обратном.

— Я к вам по поводу работы, — начала Валентина, разглядывая Котова и на первых порах пытаясь придать разговору непринужденный характер, располагая к себе начальника следственного управления. Судя по его благодушному виду, ей это удавалось: она улыбалась, насколько позволяла ситуация; он приподнял уголки губ — насколько позволяли мышцы лица. — Я подала в отставку и теперь осталась без средств к существованию.

— Пардон, — извинился Котов, — я не совсем понимаю.

Ширяева правильно поняла его легкое недоумение и пояснила:

— Дело в том, что у меня десятилетний стаж работы следователем — в составе прокуратуры и милиции.

Память возвращалась к Котову быстро, он вспомнил, что Ширяева действительно работала следователем, но ее облик, последние годы омраченный судейской мантией, затмил все, что было до этого; складывалось впечатление, что Ширяева родилась в мантии, вместо погремушек играла судейским молотком, а родители читали ей своды законов; укладываясь спать, она смотрела детскую сказку «Человек и закон».

— Да, действительно, я начинаю вспоминать.

Он припомнил, что Ширяева какое-то время рука об руку работала с Васей Маргеловым, а сам Котов трудился в уголовном розыске и носил воровскую кличку Кот.

— Я слышала, что вам нужны опытные следователи, — похвалила себя Валентина.

— Не то чтобы нужны… — Котов попытался искусственно передать благоприятную атмосферу следственного аппарата, который, кроме табличек на двери, ни в чем не нуждался. — Но я рассмотрю ваше предложение. Извините, Валентина?..

— Петровна, — подсказала Ширяева. Она кивнула, всем видом показывая, что собирается уходить. — Когда мне можно будет узнать результат? Пока у меня есть время, я хотела обратиться также в следственный отдел ГУВД.

— Так, — в глубокой задумчивости Котов побарабанил по столу. — Так-так…

У Котова имелись несколько кандидатур на должность помощника следователя по особо важным делам, которые он в данное время рассматривал. В их числе были выпускники юридических факультетов, прошедшие практику, и вполне зрелые следователи с приличным стажем работы. Котов намеревался принять одного из них в следственный отдел и сделать кое-какие перестановки, чтобы повысить эффективность работы следственного аппарата, потрафить начальству — но не в ущерб собственным симпатиям и антипатиям.

Неожиданный приход Ширяевой позволял результативно решить задачу, отклоняя выставленные на трансферт кандидатуры. Действительно, где сейчас найдешь следователя с пятнадцатилетним юридическим стажем. В основном опытные люди стремятся в коммерческие структуры, платные юридические консультации, всевозможные правовые консорциумы и так далее. По большому счету появление Ширяевой можно было посчитать за подарок судьбы.

Однако, подумал Котов, не стоит заранее расслабляться.

— Так-так… — повторил он. — Не хочу вас обидеть, Валентина Петровна… Сколько прошло с тех пор, как вы ушли из следственных органов?

— Пять лет.

Котов многозначительно поднял палец.

— Мы решим вопрос положительно, но первое время придется поработать помощником следователя — неделю-другую, не больше. Вспомнить, так сказать, боевой опыт… Вы знаете Василия Маргелова?

Валентина незаметно улыбнулась: все шло по плану. Она не рассчитывала, что ей сразу предложат место следователя в городской прокуратуре, но у нее имелись неплохие аргументы, чтобы в приватной пока беседе убедить начальника следственного отдела направить ее именно в горпрокуратуру: многие из тех, с кем пришлось трудиться, до сих пор работают там; остались неплохие связи с определенным контингентом городского управления внутренних дел и так далее. Но ей необходимо расставить все по своим местам, чтобы в дальнейшем не иметь трений с начальством.

— Да, я знаю Маргелова очень хорошо. Я правильно поняла? Вы хотите поставить меня помощником Маргелова?

Кивая головой, Котов развел руки:

— Да.

Валентина не стала насылать на лицо озабоченность; с прежним деловым выражением на лице она продолжила:

— Дело в том, Александр Сергеевич, что Маргелов ведет дело, связанное с гибелью моего сына. Этот факт не имеет отношения к моему желанию вернуться в следственные органы прокуратуры.

Котов все прекрасно понял, но решил разделить объяснения своей гостьи, вставив:

— То есть?..

— Сейчас объясню. Понимаете, в глазах коллег и тех, кто так или иначе участвует в судебных процессах, в какой-то степени я утратила моральный облик — это не мои слова, а часть разговора, который нечаянно услышала в стенах районного суда. Как вы понимаете, после этого случая я просто не могла осуществлять правосудие и подала в отставку. Тот подслушанный разговор только ускорил мой уход, так и так я собиралась уходить, понимаете?

— На интуитивном уровне, — кивнул Котов. — Сожалею, что так произошло.

— Спасибо, — опуская глаза, Валентина приняла соболезнование от хозяина кабинета. — Вернусь к разговору, я еще не закончила. Так вот, Маргелов ведет дело, к которому по вполне понятным причинам, я не могу…

Котов перебил ее жестом руки.

— Я все понял.

Понял он и другое: пожалуй, он преждевременно обрадовался и обнадежил Валентину, все оказалось не так уж просто.

— Значит, мы пришли к соглашению? — спросила Ширяева.

На этот раз Котов не счел нужным потянуть время и ответил без задержки:

— Но не все так просто, Валентина Петровна. Советую вам поговорить с прокурором Волковым. А пока напишите заявление.

— Валентина Петровна! — с гневным лицом радостно воскликнул Маргелов! — Какими судьбами!

— Извини, что я без стука, — пряча улыбку, Ширяева вошла в кабинет и поздоровалась с коллегой.

— Валя, хоть ты брось трепать мне нервы! Я скоро с ума сойду, ей-богу. Один работаю, зашился совсем.

— Меня возьмешь в помощники? — Ширяева прошла к соседнему столу и уселась за ним, принимая деловую позу. — Давай-ка я тебя разгружу, Вася? Какое дело ты мне доверишь?

Маргеловым овладело беспокойство, он пока не понял причины накатившей на него тревоги, но смотрел на Ширяеву с подозрением: как-то по-хозяйски она устроилась за столом, просит дать ей…

«Только не это!..» — простонал он и спросил:

— Из варягов в греки, значит, захотелось, да?

Василий закашлялся и полез в ящик стола за лекарствами. Из графина налил в стакан немного воды, высыпал в него какой-то порошок из пакетика и проглотил содержимое, скривившись.

— Нервы? — Валентина кивнула на пустой пакетик.

— Беда с ними, — произнес Маргелов, внезапно успокаиваясь. — А пью какую-то гадость от кашля; согласно инструкции, принимаю орально. Ты уж прости, Валя, но мы с тобой в одно ведро не сходим по-маленькому.

— Думаешь?

— Уверен.

— Что ж, придется сознаться, — вздохнула Валентина. — Ничего у меня не получилось. Котов зарезал мою кандидатуру, посоветовал поговорить с Волковым.

— Дело не в Котове. Я не дал бы тебе работать. Клянусь, первым делом накатал бы на имя прокурора «телегу», где подробно изложил бы твои истинные цели.

— А поверил бы тебе прокурор?

— Еще как поверил бы. Если честно, Валя, я уже беседовал с Волковым насчет твоей инициативы, так что все твои начинания зарубил заранее. И если бы прокурор дал «добро», я устроил бы тебе ад. Только представь: уходя домой после работы, ты проклинаешь меня; утром радостно приветствуешь, чтобы не навлечь мой гнев.

Маргелов с минуту смотрел на Ширяеву. Она с невероятным упорством шла к намеченной цели, цели весьма сомнительной и туманной, почти недостижимой и опасной. Отговаривать ее бесполезно.

— Что там тебе наговорил Котов? Рассказывай, — потребовал он.

Валентина вкратце передала ему содержание беседы.

Выслушав, Маргелов развел руки в стороны: «Ну, а я что говорил?»

— И что ты собираешься предпринять дальше? Напроситься в уголовный розыск? Тогда хочу тебе напомнить, что направление прокурорского надзора охватывает уголовно-процессуальную и оперативно-розыскную деятельность. Ты что, забыла, что прокурор осуществляет надзор независимо от ведомственной принадлежности? Не пройдет и суток, как тебя отстранят от ведения любого уголовного дела.

— Не читай мне лекций, все это я знаю не хуже тебя. Только хочу заметить, что подобные действия прокурора могут быть вызваны лишь при обнаружении нарушений закона.

— Ладно, согласен, устраиваясь на работу следователем, закон ты не нарушаешь, но есть еще такая вещь, называемая травлей. Повторяю, ты и дня не проработаешь в следственных органах. Советую обратиться в частное сыскное бюро.

— Спасибо за совет, Вася. Я уже открыла собственное сыскное агентство и веду расследование, только не собираюсь регистрировать свое маленькое предприятие. Почему ты мне раньше не сказал, что говорил обо мне с Волковым?

— Ты не спрашивала. Хотя могла догадаться, когда беседовала с Юрой Апраксиным.

— Ладно, проехали, хуже мне не стало. Теперь мне остается уповать на нашу с тобой дружбу. Поможешь?

— Чем?.. Ничего нового в материалах дела Михайлова не появилось… Кстати, помню, ты говорила что-то о нервах Курлычкина, что собираешься проверить их на прочность. Так вот, эту затею тоже выбрось из головы. Я ведь не дурак, понимаю, почему ты напрашивалась в первую очередь в прокуратуру, а затем уже в следственный отдел милиции, — мы работаем независимо от федеральных органов и милиции, полномочий у нас больше, стало быть, в осуществлении своих планов тебе было бы легче.

— Много текста, — поморщилась Валентина, намекая на тезисное словоблудие Маргелова. — Это в принципе и не совсем верно. А давай представим себе другую ситуацию. Допустим, тебе улыбнется счастье вести дело, в котором Курлычкин выступит либо свидетелем, либо потерпевшим. И на первый взгляд, оно никаким боком не будет соприкасаться с делом Михайлова. Думаю, как консультант я бы тебе пригодилась.

— Ты доиграешься, — тихо произнес Маргелов.

— Может, водочки выпьем? — предложила Валентина. — Вечерком. Так сказать, за успехи в нашей совместной работе.

— Не знаю, не знаю… — Следователь почесал голову. — Честно говоря, не хочется мне с тобой пить. И о чем мы с тобой будем говорить, о Курлычкине?

— По-моему, он не стоит того, чтобы его поганое имя произносили так часто.

Маргелов пробормотал что-то нечленораздельное.

— Кстати, как я выгляжу? — напросилась на комплимент Ширяева, вставая из-за стола.

Василий ответил весьма своеобразно:

— Ладно, купи бутылку. Посидим.

Одобрительно кивая, следователь подержал в руке плоскую трехсотпятидесятиграммовую бутылку «Смирновской», но взгляд, обращенный на Валентину, вопрошал: «Не мало ли на двоих?»

Женщина поняла его и достала из сумки еще одну точно такую же бутылку. Взгляд Маргелова потеплел.

Открывая пробку, он заметил:

— Крутые сейчас пьют «Людовик XIII». — И пояснил: — Коньяк есть такой, шестьсот «зеленых» за пузырь. Прикинь, Валя: восемь бутылок «Людовика» стоят столько, сколько десятая модель «Жигулей».

— Мы с тобой не крутые, Вася, будем давиться водкой.

— Типун тебе на язык, — скривился следователь. — Вот Апраксин — мой бывший помощник — тоже постоянно под руку говорил: то анекдот на фекальную тему вспомнит, то про вскрытие трупа заговорит. Причем детально: что в желудке нашли, каков размер и состояние печени насильно усопшего. — Он разлил водку в стаканы. — Давай, Валя, пей первой, я посмотрю, как у тебя пойдет.

Ширяева успела заскочить домой и на скорую руку приготовила салат. Она зачерпнула ложкой и трижды качнула рукой со стаканом: раз, два, три — и выпила. Маргелов, сморщившись, проследил за ней и тоже выпил.

— Вкусная, — одобрил он. — А салат!.. Как в ресторане.

— Обижаешь, Вася, в ресторане так не приготовят.

— Каюсь… — Он снова зачерпнул из тарелки. — Все забываю спросить: без проблем ушла из судей?

— Легко, — по-современному ответила Ширяева.

Они допили бутылку, и Маргелов по инерции продолжил судейскую тему. Говорил горячо, не в меру распаляясь, мол, суды, по общепринятому мнению, под давлением «сверху» или за деньги оправдывают или выносят мягкие приговоры преступникам. Потом переключился на специальные подразделения ГУБОПа, в одном из которых волею судеб оказался его помощник Апраксин. В заключение сказал, что судья в России видится ему с широко распахнутыми глазами и ушами, но — без рук и остального, что так или иначе может принести в жизни удовольствие; соответствующая одежда: вместо мантии — укороченная безрукавка.

— Тонко, — одобрила Ширяева икнув.

— Что ты сказала?

— Я говорю, пора по домам.

— У тебя только две было? — Маргелов потряс бутылку, перевернув ее.

— Тебе завтра на работу, Василь.

— Ладно, Валя, — покивал следователь, — я дам тебе зеленый свет. Но, — он погрозил пальцем, — не переборщи.

— Даю слово.

— Договорились.

— Кстати, у тебя где дача, в Березовой роще?

— Ага, седьмая аллея.

Ширяева кивнула. Седьмую аллею в дачном массиве Березовая роща чаще называли «Дойчеаллее», там были самые престижные участки, в основном хозяева имели иномарки, среди которых преобладали немецкие машины: «Ауди», «мерседесы», «Порше». Маргелов не затесался в крутую компанию, дачный участок приобрели его родители за два года до рождения сына. К тому же добрая половина участков принадлежала начальникам правоохранительных органов. Валентина хорошо помнила, что ближайший сосед Маргелова по даче — начальник 2-го отдела (отдел по расследованию убийств) ГУВД города Юрьева Вениамин Сотников. Правда, не так давно Сотников вышел на пенсию, но продолжал трудиться в качестве директора службы охраны одного из частных коммерческих банков, и, конечно же, свой участок не продал.

На той же «Дойчеаллее», где на въезде велась круглосуточная охрана, находилась одна из дач Курлычкина — для Валентины этот факт был более чем очевиден, так как именно на этой даче Максим Курлычкин изнасиловал несовершеннолетнюю девушку. На седьмую аллею пропускали только законных владельцев, а гостям приходилось ждать, пока охранники связывались с хозяевами.

Возвращаясь к разговору, она сказала:

— Как-нибудь посидим у тебя на даче, ага?

— Да ты что, Валя! А моя жена?

— Ты что, врать не умеешь?

— Жене?! — Он помолчал. — Ну ладно, посидим.

Валентина долго не могла понять, что мешает ей в осуществлении плана. Ей не нужно было настраиваться на определенное состояние, призывать мужество и решимость — последнее время она жила этим. После разговора с Маргеловым она твердо решила, что главная часть операции пройдет в дачном массиве: исходя из материалов дела, Максим нередко оставался на даче до утра — один или с друзьями — это вопрос второй, но не последний. Валентина зациклилась именно на этом, перебирая десятки возможных комбинаций.

Вроде бы все сопутствовало осуществлению ее планов, но что-то тревожило душу. Наутро после разговора с Маргеловым она поняла: это «что-то» очень весомое, если не все. Достаточно удобная, до некоторой степени привычная для подобных мероприятий местность, которой будет способствовать темное время суток; сам клиент — обычно вечерами навеселе, потерявший бдительность; удобный доступ к нему и так далее. Может быть, именно такая стандартизация вселяла беспокойство в душу Ширяевой. Во всяком случае, она начала сомневаться, что, естественно, привело к неуверенности.

Она долго искала выход, исключая то одно, то другое, пока, наконец, не отбросила все: и дачу, и удобный доступ к месту, и темное время суток; даже хмельное состояние клиента. И все встало на свои места. Отсюда новый, слегка примитивный, но надежный план. Впрочем, Валентина и не помышляла об элементах шоу в предстоящем мероприятии, иначе никогда бы не взялась за его осуществление, и ей бы не помогла решимость и настрой.

Когда Валентина исключила все, на что рассчитывала раньше, на смену пришло другое, противоположное: вместо ночи — день или утро, вместо дачи — квартира Максима Курлычкина; и его обычное по вечерам хмельное состояние. Все должно поменяться полюсами.

Валентина успокоилась, она за пять минут решила сложную и в то же время очень простую задачу, и теперь ей осталось только ждать.

Опять ждать… Но теперь недолго.

Ширяева нервничала: на часах уже начало третьего, а Максим все еще не показался из дома. Она очень надеялась на этот день, самый первый на решающем этапе, торопила его, не сомкнув в эту ночь глаз. Но где-то в глубине души против воли желала отодвинуть его как можно дальше, где притупится боль и уйдет жажда мести. И не могла объяснить себе, что же с ней такое происходит? Наверное, потому, что если она сумеет разобраться в своих чувствах, то не выполнит того, к чему с таким упорством стремилась. Но стоит сделать решающий шаг, и пути к отступлению уже не будет.

Призывая на помощь воспоминания, отдавала себе отчет, что они являются допингом, запрещенным приемом, ибо уже достаточно прошло времени, так как слабовольные мысли все же давали о себе знать.

Она курила одну сигарету за другой, руки подрагивали, явственно представила себе: вот сейчас появится Максим, и она скажет Грачевскому: «Поехали отсюда, Володя, не стоит мараться». И Грач поддержит ее, одобрительно кивнет головой, покажет в улыбке золотые фиксы. Отвлекаясь от назойливых мыслей, подумала вдруг, что у Грачевского добрая улыбка. Нет, поправилась она, не добрая… даже не безобидная, не преданная и не сочувствующая в сочетании с его взглядом, а какая-то особая, в которой совместились все эти понятия. Плюс усталость в его глазах.

«Распустила сопли», — усмехнулась Ширяева. Она подумала о том, что теперешнее состояние можно сравнить с визитом к стоматологу. Когда сидишь у кабинета, сознание болезненно бередят зубоврачебное кресло, которому больше подходит чуть жутковатое определение «ложе», инструменты, неприятно поблескивающие хромом, бормашина с отталкивающим сочленением, но стоит сесть в кресло, как все эти предметы куда-то исчезают, оставляя только боязнь без каких-либо определений и невесть откуда взявшуюся смелость, граничащую с отвагой. Два разнополюсных понятия, соединившись, дают именно такой эффект.

— Петровна, — Грач полуобернулся со своего места, указывая рукой. — Идет.

Валентина впилась глазами в парня, вышедшего из подъезда.

Они расположились так, что с любой точки пути Максима Курлычкина вдоль дома была видна только передняя часть машины, в основном наблюдение вел помощник Ширяевой. Это было сделано для того, чтобы во время движения создалась иллюзия непрерывного хода, словно «Жигули» ехали и до того момента, в который были замечены, а не резко тронулись с места, что будет выглядеть подозрительно.

В какой-то степени надежды Ширяевой именно на этот день выглядели призрачными. Во-первых, Максим мог остаться дома, во-вторых, за ним мог заехать кто-то из друзей, тогда путь до автостоянки, где он оставлял свой джип, парень проделает на машине, если, конечно, в этом случае вообще решит воспользоваться личным автомобилем. А расчет судьи строился на том, что небольшое расстояние до открытой парковки Максим проделает все же пешком.

Максиму предстояло пройти около ста пятидесяти метров, именно столько отделяло его от подъезда до угла дома, поэтому Грачевский не торопился, получив команду от Валентины.

Она невольно наклонилась вперед, похлопывая помощника по плечу:

— Давай, Володя… Посмелее, чтобы он не насторожился…

— Не понукай меня, Петровна, — дернул плечом Грач, выезжая на прямую.

Вряд ли Максим обратил внимание на «восьмерку», которая показалась из-за угла, но короткий звуковой сигнал должен был привлечь его внимание. Мало того, Грачевский, беря вправо, мигал дальним светом. Если бы он сделал наоборот — неожиданно остановился, так же внезапно распахнул дверь и как гром среди ясного неба прозвучал его голос, Максим не то что насторожился, просто испугался, и дальнейшие его действия легко просчитывались. А так, еще издали подавая сигналы, Грачевский мягко остановил машину в двух метрах от Максима.

— Посмелее, Володя, — прошептала Валентина, с сильно бьющимся сердцем отпрянув от окна.

Они встали довольно близко к дому, первый этаж которого полностью занимали магазины; во двор же выходили зарешеченные окна складских помещений. Возле первого подъезда наблюдалось небольшое оживление, скорее всего двое рабочих ожидали, когда под разгрузку встанет грузовик с надписью по борту «Мебель»; протянувшийся вдоль всего дома узкий озелененный участок скрывал отдыхающих пенсионеров ровно подстриженным кустарником.

Элитным этот шестиподъездный дом считался с натягом. Квартиры в нем считались улучшенной планировки, в каждом подъезде, оснащенном домофоном, имелось по два лифта, но вот первый этаж, занятый под магазины, в какой-то степени выбивал дом из разряда элитных. Зато приобрел бы вес, имей подземный гараж.

На протяжении двух дней Грач с Валентиной хорошо изучили подъездные пути к дому, особенности его расположения по отношению к другим домам, обратили внимание на двери складских помещений, расположенных рядом с парадными.

— У меня был приятель, — рассказывал Грач, снимая напряжение, — двенадцать лет отбарабанил. Когда освободился, мы неплохо отметили это событие. Потом он пошел домой, вместо подъездной двери уткнулся в дверь мусоропровода — а там замок висит. Он давай ботать в окно первого этажа. Вы обалдели, кричит соседу, на замок закрываться! Брось-ка ключ, я зайду.

— Сколько, говоришь, он отсидел? — машинально переспросила Ширяева.

— Достаточно для того, чтобы перепутать подъездную дверь с мусоропроводом.

…Нет, Валентина рассчитала верно: глядя на Максима, не скажешь, что парень насторожился, наоборот, на его лице можно прочесть любопытство. Хотя скорее всего Валентина выдавала желаемое за действительное. Но главное, он спокоен, стало быть, дальнейшие действия обещали быть такими же тихими.

Максим был одет легко: фирменная майка с коротким рукавом, модные вельветовые джинсы, кроссовки; в руках барсетка, на поясном ремне сотовый телефон.

Он был симпатичным парнем, Валентина отметила это еще во время судебного разбирательства, когда оставила решение следователя без изменений; отметила машинально, хотя в то время, как человек, не лишенный эмоций, смотрела на него с долей презрения. Но длилось это недолго, Максим был для нее человеком, лишь на короткое время промелькнувшим перед ее взором, затем судебно-правовой конвейер отправил его обратно на нары.

У него были темные, слегка вьющиеся волосы, высокий лоб, нос с горбинкой, руки с тонкими пальцами выглядели холеными. И вообще в нем чувствовалась породистость — скорее потомственного, уже состоявшегося музыканта, нежели человека, чей отец с головы до ног обагрил себя кровью.

Вот сейчас, глядя на него, трудно предположить, что ему знакомо слово раскаяние. Но это опять же в воображении судьи, которая не сводила с него глаз.

Перегнувшись, Грач толкнул дверь, снизу вверх глядя на Максима. Взгляд парня скользнул по татуированным рукам, массивной золотой цепи и только потом остановился на лице Грачевского.

Помощник дал себя рассмотреть, может быть, дольше, чем того требовалось, и покачал головой.

— Максим, больше мне делать нечего, да? — его голос выражал недовольство, в то же время прозвучал снисходительно и с долей насмешки.

— Не понял, — в отличие от Грача голос Максима прозвучал действительно недовольно и нетерпеливо. Он хотел пройти мимо, но его повторно остановил голос Грачевского:

— Поймешь, когда на свою тачку глянешь. У тебя «труба» не работает, что ли? Тебе со стоянки заколебались звонить.

— А что случилось? — теперь Максим, взявшись за дверцу, невольно бросил взгляд на женщину, сидевшую на заднем сиденье. По идее, если у него и возникли какие-либо сомнения, должны исчезнуть. Несмотря на то, что как следует разглядеть ее не сумел: Валентина была в темных очках, возле лица рука с зажженной сигаретой.

Максим повторил вопрос.

— Пацанята, видно, баловались, — ответил Грач, — ни одного целого стекла. Как я понял, сделали набег, забросали половинками твою машину — и снова через забор. Может, ты кого из них переехал? Садись, — без паузы продолжил Грач, — мы с женой в ту сторону, подбросим. Хотя только что оттуда. Так не работает мобильник?

Максим пожал плечами и принял приглашение. Практически сел машинально, не переставая хмурить лоб. Так же автоматически ответил:

— Вроде работает.

Грач развернулся, проехал мимо мебельной машины и бросил взгляд на пассажира.

Валентина не могла видеть лица парня, она только мимолетно подумала о том, что сейчас мысли Максима, не получившего вразумительных объяснений, сосредоточились вокруг своего джипа.

Конечно, предлог сесть в машину так себе, у нее были другие, более весомые причины заставить парня подчиниться, но некоторые из них виделись достаточно рискованными, например, с тем же вступлением Грачевский мог осведомиться о том, почему Максим не отвечает на звонки отца: «Тот уже кипятком писает», но перед уходом из дома парень мог говорить с отцом. Или с матерью — один из вариантов.

В конце концов Валентина остановилась на простом, но достаточно действенном способе. Неважно, обеспеченный человек Максим или нет, но собственную машину жалко любому — и богатому, и бедному. Последнему, наверное, больше. К тому же она достаточно грамотно продумала начало разговора, опираясь на внешность Грачевского и его умение разговаривать. Хотя при определенных обстоятельствах наружность помощника могла сослужить плохую службу.

Сумочка с электрошоковой дубинкой лежит на коленях, рука уже нащупала рукоятку, глаза смотрят на аккуратно подстриженный затылок Курлычкина… Легкое нажатие клавиши, и все пути назад будут отрезаны. Но Валентина все еще колеблется, видит или хочет видеть, как все увереннее становятся движения Грачевского, выехавшего на пересечение с главной дорогой: сейчас он одобряет ее пассивность. Значит, рад ее слабости. А она противна сама себе, и только потому, что впереди сидит человек, к этому делу совсем непричастный, вот если бы она видела перед собой затылок самого Курлычкина, не колеблясь нажала бы на спусковой крючок пистолета. И снова подстегнула себя, еще и еще раз думая о том, что лидер «киевлян» вряд ли обременил себя мыслями о девочке из многодетной семьи и больном парне, когда отдавал своим людям соответствующие распоряжения.

«Рано радуешься, Вова», — чувствуя полную опустошенность, Ширяева подняла дубинку и коротким разрядом отключила Максима. Тот дернул головой, словно его двинули по затылку, и завалился было набок, но Валентина, привстав с места, вернула ему нормальное положение. Придерживая парня за плечи, она скомандовала:

— Рули к гаражам, Вовчик.

Грачевский едва заметно покачал головой, но Ширяева заметила.

— А ты думал, мы приехали подбросить его до автостоянки? — Валентина вдруг разозлилась на себя. Заодно на помощника. — Плохо ты меня знаешь, Володя!

Разговаривая, она подхлестывала себя, как скаковую лошадь, и все больше злилась: голос заметно вибрировал, руки дрожали, с лица отхлынула вся кровь.

Все это временно, говорила она себе, зная, что не ошибается. Вскоре все придет в норму, и она возьмется за дело спокойной, уравновешенной, знающей цену и себе и Курлычкину-старшему.

Едва Грач остановил машину, судья уже торопила его. Они перетащили безвольное тело на заднее сиденье. Пока Максим не пришел в себя, Валентина вкатила ему в руку порядочную дозу реланиума.

— Не то что успокоится, — приговаривала она, воровато озираясь, — спать будет сутки. В крайнем случае снова применим шоковую терапию. — Она перебралась вперед и пристегнула ремень безопасности. Довольно долго смотрела на «подельщика». — Теперь, Володя, поехал — быстро, но осторожно, главное, в аварию не попасть. А на постах отмажемся. — Затем откровенно призналась: — Знаешь, сосед, мне бы самой успокоительное не помешало.

— Двинуть дубиной? — буркнул Грач, выезжая на дорогу.

Ширяева сдернула нашейный платок и опустила стекло. Им предстояло проехать мимо автосалона на Киевской; женщина демонстративно смотрела вперед и не удостоила вниманием окна роскошного офиса, за которым пока царил покой.

«Это временно, — усмехнулась судья. — Это временно».

Как и в прошлый раз, Тимофей Костерин получил от начальника краткий экскурс в предысторию клиента, его нынешние незначительные связи и подробную информацию о местожительстве, работе и передвижениях. Михаил Рожнов считал важным для своих бойцов, что работать с клиентом, имея представление о безликом образе — то бишь никакого представления, — труднее, нежели с человеком, чей образ хоть как-то вырисовывается. И неважно, с какой стороны, — положительной или отрицательной.

В этот раз клиентом был некий Евгений Саркитов, который вот уже на протяжении семи лет имеет самый прибыльный бизнес в Юрьеве, возглавляя одну из криминальных группировок. Основная сфера — наркобизнес. Курирует несколько частных организаций, государственные благоразумно обходит стороной.

— Про него говорят: «честный вор», — рассказывал Рожнов, — с немногочисленной бригадой Саркитова никогда не было разборок, — за исключением одной, о которой я скажу позже. Не признает грубого рэкета и мордобоя. Всю его бригаду, состоящую из десятка человек, может поколотить один спортсмен-браток. В какой-то степени Саркитов — консерватор, имея прибыльный бизнес, ездит на «Вольво», хотя мог бы пересесть на «шестисотый», численность бригады последние три года не меняется.

— Курочка — по зернышку, — заметил Костерин.

— Наверное, — кивая головой, подтвердил Рожнов, — наверное. Осторожно я поднял на него официальные данные, оказалось, что он был замешан в скандале, обещавшем как ему, так и руководителям ОПГ «киевская» немало проблем. Сопоставляя официальные данные и те, что я получил от клиента, на которого мы работаем, история вкратце такова. От управляющего крупным банком поступила информация: кто-то несанкционированно влез в банковский компьютер. Пропали бы деньги — не так страшно, дело поправимое, но злоумышленник мог скачать счета, опубликование которых грозило серьезными неприятностями и самому банку, подконтрольному «киевлянам», и собственно «крыше», — речь шла об отмывании денег. Аналитики Курлычкина оперативно установили, что в базу данных влез коммерсант с домашнего компьютера. Поднялся шум, так как «крышу» неопытному коммерсанту давал Саркитов. Что это было — любознательность, случайность, заказ — остается гадать.

— Насколько я понял, Саркитову такая информация не нужна — не его стиль работы.

— Да, ты прав. Заказ со стороны или работа газетчиков — но уж больно заурядная ситуация, кою не каждый редактор опубликует, — мягко говоря, не свежо. Не нам с тобой обсуждать, это ли послужило поводом к тому, что Саркитова «заказали».

— Прибирают к рукам его бизнес — и все, — высказался Тимофей. — Я удивляюсь, почему так поздно решили подмять Саркитова.

— Может быть. Однако если он поменял стиль, зачем ему подсиживать будущий бизнес? Такие люди без интереса не работают. К тому же эта история с банком годичной давности. Но деньги нам обещаны хорошие, — Рожнов улыбнулся кончиками губ, — очень хорошие. И данные на клиента, как всегда, исчерпывающие. Одним словом, плевое дело.

Костерин хмыкнул: «Конечно… Сам-то ты отсидишься в кабинете». Однако по ходу разговора Рожнов образно объяснил, что клиента «выведут на линию огня». Останется только нажать на спусковой крючок.

— Покрутитесь возле дома Саркитова, адрес я дам. Чем работать — вопрос, как мне кажется, не стоит.

— А что у нас в наличии?

— Ничего особенного предложить не могу: «вал» и специальный «Стечкин» на 18 патронов. Хотя пистолет вам вряд ли понадобится. Есть еще варианты, но с ними нам предстоит официальная работа.

Костерин удовлетворенно кивнул: автомат «вал», разработанный под специальный 9-миллиметровый патрон СП-5, очень даже особенное оружие, предназначенное для бесшумной стрельбы. Тимофею этот автомат был хорошо знаком, даже стрелку среднего класса точность стрельбы практически гарантирована; глушение звука выстрела обеспечивается за счет дозвуковой скорости пули плюс специального приспособления. Более бесшумное оружие представить себе сложно.

По идее, для левых заданий проблемы с оружием должен был решать Костерин или его напарник, дабы не засветился на довольно простой операции сам начальник. Но Рожнов не хотел отдавать подчиненным надежный канал с прочными связями; а налаживание другого канала или усложнение прежних посредством третьего лица или посредника, также не сулили ничего хорошего. Хотя в том же Юрьеве в двух-трех точках можно было без труда приобрести практически любое огнестрельное оружие. Рожнов на сто процентов был уверен, что каждый в отряде имеет личное оружие, но доискиваться до истины не собирался.

Костерин еще раз уточнил данные на Саркитова, и они с Рожновым попрощались.

— Что вы хотите сделать со мной?! — истерично выкрикнул парень.

— Деликатеса из тебя не получится, — спокойно ответила Валентина Ширяева. — Я воспользуюсь рецептом твоего папаши. Вначале я отделю твое мясо от кости, потом проверну через мясорубку. И уж постараюсь продать фарш на рынке твоему отцу. Звучит заманчиво, правда?

Парень был близок к истерике. Эта женщина несла абсолютную чушь, но ему сделалось страшно. Очень страшно. Чем дольше он глядел на Валентину, тем больше убеждался, что она запросто может осуществить свои планы.

Кто она — маньячка, сумасшедшая? И то и другое не сулило ничего хорошего.

Он попробовал освободится от наручников, но те еще крепче сжали его запястья, почти прекращая доступ крови. И ему тотчас захотелось посмотреть на свои обескровленные, посиневшие руки. Отчаянное желание было настолько велико, что он, непостижимо вывернув голову, пытался заглянуть себе за спину.

Вдруг его страх на время отступил, погружая в тревожное состояние, неожиданно он понял, что знает эту женщину, во всяком случае видел ее раньше, слышал ее начальственный голос, не требующий возражений. Кто она? Мысли метались, как ни странно, принося ему все большее облегчение. Нужно только вспомнить ее, вспомнить, и этот кошмар прекратится.

Кто она?.. Мать той сучки, из-за которой он угодил в тюрьму?.. Он ни разу не видел ее, наверное, это она, мстит ему за свою дочь.

— Я знаю, кто вы! — выкрикнул он и неожиданно рассмеялся. — Вы ее мать!

Валентина от этих слов побледнела. Она еще не сняла темных очков, и на ее лице они виделись черным провалом.

Она подошла к парню, вплотную приблизив свое лицо, и раздельно произнесла:

— Да, я мать.

Он ждал, что ее признание принесет ему облегчение, полное облегчение, но сжался, словно увидел перед собой Смерть. И уже шепотом, едва ворочая языком, повторился:

— Чего вы хотите?. Я… Я могу попросить прощения. Ведь вы этого хотите?

Валентина отошла от него, бросив через плечо:

— И этого тоже. Только прощения ты будешь просить не у меня.

— Тогда приведите ее, я… Вы понимаете, что я хочу сказать.

Не оборачиваясь, Ширяева кивнула.

— Понимаю. За всю свою никчемную жизнь ты произнес это слово только один раз. Оно для тебя чужое, во второй раз ты даже не осмелился произнести его.

Нет, с ним ничего не случится. Он уловил в интонации женщины усталость. Подбадривая себя, сделал вывод, что ее голос прозвучал мягко. Она добрая. И ее можно понять: Да, можно. Просто необходимо. Нужно… переосмыслить.

Непривычное слово, чужое. Когда он сидел в камере, отец что-то выговаривал ему, непривычно бросаясь такими вот словами. Год от года отец, словно изучая словарь, делал запас новых слов, забывая старые; начиная от рядового бандита с нехитрым словарным запасом, он поднимался, меняя выражения, но не меняя морального облика. Где-то в прошлом остались классические спортивные костюмы «Адидас» и широкие зеленые штаны, им на смену пришел строгий костюм с галстуком и свежая белоснежная сорочка, под которой уже нет килограммовой цепи из драгоценного металла, а только тонкая золотая ниточка с кулоном в виде знака зодиака. И где грубая печатка с вензелями? Также осталась в прошлом. Сейчас безымянный палец лидера «киевлян» скупо, но с достоинством украшает простенькое обручальное колечко.

В тюрьме отец перемежевывал новые слова и старые, иначе не мог, потому что на него вдруг подействовала забытая атмосфера камеры. Он не раздвоился, не стал самим собой, сбросив показуху, а только наполовину вылез из строгого костюма, под которым оказался спортивный «Адидас». А все вместе это казалось нарядом скомороха.

Переосмыслить…

Максим остался один. Женщина, не сказав больше ни слова, покинула комнату. На какое-то время он даже забыл о занемевших руках. Он старался понять эту женщину, но не мог, что-то не давало сделать этого. Но не то, что он сам причинил ей боль, что-то совсем другое. Может, причина в том, что они совершенно разные люди? Другое сословие?

Он был близок к пониманию, когда его размышления прервал приход женщины. И он снова ощутил животный страх: в руках у нее был пистолет.

Она спокойно приблизилась к нему, опустив руку с оружием. Он снова вывернул голову, когда она зашла ему за спину, сильно оттолкнулся ногами и упал на пол, опрокинутый стул ударил его по голове. Он перевернулся на спину и, помогая себе ногами, пополз к двери, не сводя глаз с пистолета.

— Остановись и перевернись на живот, — приказала Валентина. И ухмыльнулась: парень напомнил ей извивающегося червя, которого насаживают на рыболовный крючок.

Он не слышал ее, продолжая отступать. Когда его голова коснулась стены, он неожиданно обмяк, понимая, что ему все равно не уйти. Если ему суждено умереть, он умрет.

Им овладела апатия, хотя, по идее, с пеной у рта он должен был выкрикивать проклятия в лицо этой женщине.

Тело его стало безвольным, он не противился, когда Валентина твердой рукой взяла его за плечо и перевернула на живот. Затем отомкнула на одной руке наручники.

Трубы водяного отопления проходили по обе стороны дома, и Валентина не долго выбирала место. А точнее, не выбирала совсем, приковав пленника к трубе там, где он лежал. При этом она ни на миг не расслаблялась, держа палец на спусковом крючке. Она прекрасно разобралась в том, что парень сильно напуган, до некоторой степени потерял координацию, стал вялым. Она не ставила перед собой цель довести пленника до подобного состояния, у нее были совсем другие планы. А этот парень поначалу вызвал у нее чувство гадливости, затем — жалости. Он — инструмент в ее руках, но также должен понести наказание, но не такое суровое, что ждет его отца. Оба подвергнутся мучениям, но муки одного будут выглядеть ничтожными по сравнению с муками другого.

Валентина поставила перед парнем пластиковую бутылку с водой и погасила в комнате свет.

Ей еще многое предстоит сделать, она только в начале пути. Решающий шаг сделан, отступать некуда. Для мести ей не нужен был допинг, перед глазами постоянно стояла жуткая картина окровавленных тел. Не притупилось и самое, пожалуй, ужасающее: пинок в гроб, и покойник, упавший лицом на асфальт. А тремя днями раньше отрывистый и злобный голос врача: «Все… Покиньте палату»; резкие движения рук, и игла системы грубо выдернута из локтевой вены покойника.

Ширяева заварила крепкий чай, прислушиваясь к мерному дыханию пленника. Дверь в комнату была открыта, и она видела ноги, обутые в кроссовки. Парень спал. Он пережил настоящий шок. Но теперь женщина не будет нагружать его до такого состояния.

Она вернулась в комнату, зажгла верхний свет и, наклонившись над пленником, еще раз вгляделась в его лицо. Осмотр ее удовлетворил: бледность еще не сошла с лица парня.

Валентина приготовила видеокамеру к съемке, надеясь на приличную цветопередачу, которую гарантировали производители камеры «Сони». Немного помогли лампы дневного света.

Она долго разбиралась, читая инструкцию, прежде чем сумела присоединить кабелями видеокамеру и телевизор.

То что нужно, подумала она, теперь уже на экране всматриваясь в известкового цвета лицо пленника.

Короткий сюжет был незамысловат — крупным планом изможденное лицо, затем медленно камера сместилась к его плечу, потом чуть правее, пока в кадре не блеснули наручники. Обратное движение камеры, бледный лик пленника, плечо, наручники… Словно плавное покачивание на волнах: лицо — плечо — наручники…

Когда запись, сделанная неизвестным, закончилась, Курлычкин откинулся на спинку мягкого кресла. Вся его физиология кричала, что нужно немедленно действовать, бежать, разыскивать, рвать зубами, чувствуя на губах кровь, до боли в ногах пинать чьи-то тела… Вместо этого он остался неподвижен, напрасно пытаясь проанализировать ситуацию.

Пока было ясно одно: кто-то похитил его сына и держит в плену. Требований о выкупе не поступило. Дальше этого Курлычкин не продвинулся ни на шаг. Он представлял, что будет вслед за тем. Не пройдет и пяти минут, как он буквально взорвется, разгромит весь офис. Потом… успокоится.

Пока еще ничего не ясно, а он уже разрабатывал план возмездия, причем с конца — с ужасной смерти неизвестного похитителя, у которого не было лица, а только бесформенное белесое пятно в обрамлении черных, как смоль, волос. Затем — в том же обратном порядке: встреча с ним, долгая погоня на машинах, оперативная работа всех без исключения людей его группировки, инструкции, внезапно накатившее бешенство, которому способствовало получение пленки.

Все, он прошел от конца до начала и — взорвался, отбросив сильной рукой кресло и срывая с окна офиса жалюзи. Оно некрасиво растянулось, походя на меха гармошки.

В кабинет заглянул обеспокоенный, пожалуй, самый преданный друг Костя Сипягин. В течение минуты он созерцал взбесившегося друга, не смея раскрыть рот.

— Зайди, ну! — Курлычкин дышал тяжело, побагровевшая шея, стянутая наглухо застегнутым воротничком рубашки и галстуком, бугрилась вздувшимися венами. Он рванул галстук и отбросил его, другой рукой расстегивая пуговицу. — Кто передал тебе эту кассету?

— Пришла по почте ценной бандеролью. — Секунду поколебавшись, Сипягин добавил: — Оценена в сто рублей.

— Я не спрашивал, сколько она стоит!.. Ну, чего ты стоишь в дверях? Зайди, спроси, что случилось… — Курлычкин твердым шагом подошел к магнитофону и перемотал пленку.

Сипягин увидел на экране телевизора Максима, которого не могли найти в течение полутора суток.

— Весело? — спросил Курлычкин, наливая в стакан водку. Выпив одним духом, он извлек из холодильника лимон, острым ножом разрезал его надвое и выдавил в рот сок. Сморщившись, делая судорожные движения горлом, поднял кресло. Запись тем временем закончилась.

— И все? — в полном недоумении спросил Сипягин.

— Тебе этого мало?!

— Ну… — замялся Костя, — обычно в таких случаях наговаривают условия выкупа. — И без паузы продолжил: — Думаешь, это чеченцы?

— Я ничего не думаю, — Курлычкин снова покинул свое место и возбужденно прошелся по кабинету. — Я не в состоянии соображать. Но я найду ту гадину!.. — Поскрежетав зубами, он спросил: — Кроме кассеты, должна быть квитанция, она сохранилась?

— Найду, — неопределенно ответил Сипягин.

— Передай ее и кассету нашим долбозвонам из аналитического центра, пускай немедленно включаются в работу. — Лидер выругался, перенося злобу на сына. — Сколько раз предупреждал засранца! Ведь только на днях из тюрьмы вытащил!

— Скорее всего это дело рук чеченцев, — снова высказался Сипягин.

Курлычкин покачал головой, надолго задумавшись.

— Нет, тут что-то другое, нутром чую. Максима снимал на пленку какой-то изощренный тип, камерой водил туда-сюда, заметил?

Сипягин кивнул. Он стоял напротив телевизора, глядя в черный экран.

— Мне непонятно, — повторился Костя, — почему нет никакого сообщения?

— Еще сообщат.

От этого предположения Курлычкину стало еще хуже, и он твердо уверился, что на следующей кассете, которая, судя по всему, также придет по почте, услышит еще и уведомление. Но хоть что-нибудь услышать, хорошее или плохое, порой между ними нет большой разницы. Хуже всего жить в безвестности. Курлычкин неоправданно торопил время: скорее бы уж пришла очередная кассета. Он отвергал то, что пленка, полученная сегодня, может оказаться последней.

— Вот что, Костя, поднимай всех на ноги. Дело может оказаться куда серьезнее, чем я думаю. Аналитикам делать запросы аккуратно. Я понимаю, что шила в мешке не утаишь, ребята поднимут весь город на ноги. Если нам не удастся вернуть Максима к завтрашнему дню, придется сказать, что он уехал, не предупредив: в деревню, за границу, к черту. Это прежде всего для ментов — чтобы потом они не отобрали у меня аппетитный кусок. Я зубами порву тех, кто поднял на моего сына руку.

В эту ночь все спали крепко, сказалось нервное напряжение. Валентина проснулась в начале шестого. В кухонные окна, выходящие на север, косыми лучами проникал солнечный свет. С восхода прошло несколько минут, и вот яркий свет, ненадолго задержавшись на листьях сирени, оставил их в тени и деловито перекинулся на окна террасы, смотрящие на восток.

Первым делом женщина заглянула в комнату. Максим не спал. Подобрав под себя ноги, он смотрел перед собой. На вошедшую Валентину бросил быстрый взгляд и демонстративно отвернулся.

За то время, что он бодрствовал, в нем зародилась тактика поведения, — о конкретном плане речи быть не могло. Может быть, что-то прояснится во время очередного разговора, когда он узнает, что же на уме у этой женщины. А сейчас необходимо поговорить с ней, начать первым, властным голосом, не отрывая твердого взгляда от ее лица. Опухшего со сна… очень знакомого… Где же он мог ее видеть раньше?..

В парне снова зародилось беспокойство, выбранная им тактика летела к черту — до неопределенного времени, пока он не вспомнит, где мог видеть эту женщину. Может, ее голос наведет на определенную мысль, которая, наконец, развеет назойливые мысли? И он благоразумно молчал, наблюдая, как женщина подходит к окну и сдвигает занавески.

Первое окно: за пыльным стеклом видна зеленая стена высокого кустарника. Со своего места Максим мог видеть только верхушки, покачивающиеся, как ему показалось, от слабого ветра. Но вот с кустов рванула многоголосая стая воробьев, и листва замерла.

Второе окно: верхняя часть серого забора, местами опутанного вьюном, высокие побеги какого-то дерева. Еще дальше, насколько позволяли видеть побеги, — лес, на подступах к которому стояли несколько высохших деревьев. И сам лес представлял из себя серо-зеленую массу с обилием сухостоя.

Из третьего окна открылась панорама с тем же забором, обвитым вьюном, за которым высились несколько яблонь. И голубое небо без единого облака. Оно было в каждом окне.

Когда Максим опустил глаза, увидел потрескавшуюся краску на широких половицах, безобразные зазоры между полом и плинтусом, в которые забилась грязь, лопнувшие в нескольких местах обои, тенёта на потолочной балке, засиженную мухами лампу дневного освещения.

Этот контраст больно саданул его по сердцу, глаза невольно наполнились слезами; так же неосознанно парень устремил свой взгляд на руку, прикованную наручниками к трубе водяного отопления.

Не скрывая слез, он двинул свободной рукой по пластиковой бутылке с водой. Она отлетела в угол комнаты и медленно, под уклон неровного пола вернулась к его ногам.

— Что вы хотите со мной сделать? — истерично выкрикнул он и ударил кулаком по полу.

Валентина вернулась от окна в середину комнаты.

— Не шуми, — монотонным голосом попросила она. — Снизу прибегут.

— С какого низу? Вы что, за дурака меня держите?

— Хочешь есть? На скорую руку, могу приготовить яичницу.

— Послушайте, — Максим поднял руку, — что вам от меня нужно? Объясните в конце концов! Я имею на это право или нет?

Валентина прислушалась к его голосу, который стал более спокоен, но в нем все еще присутствовала истеричность и страх. Пожалуй, в таком состоянии он пробудет долго, даже если ответить на его вопросы.

Некоторая уступчивость, проступившая на его холеном лице, объяснялась просто: он видел перед собой женщину. Будь перед ним мужчина — не обязательно сильный, агрессивный, — он повел бы себя иначе, потому что его немая сговорчивость виделась частью игры. А с представителем сильного пола все выглядело до некоторой степени наоборот: либо откровенная агрессия с упоминанием имени своего могущественного отца, либо полная покорность с явными признаками страха. И никакой игры.

Он был растерян, не знал, как себя вести с женщиной, оказавшись вдруг в ее власти. Но это несправедливо, так не должно быть.

Валентина только догадывалась, какое воспитание получил ее пленник, но ей было достаточно одного факта, чтобы прийти к определенному заключению. Пусть парень не привык к тому, чтобы женщины подчинялись ему, однако один случай имел место, когда он изнасиловал девушку. Этого вполне могло хватить, чтобы не пересмотреть свои взгляды, но грубо наплевать на некоторые ценности, которые, по мнению Ширяевой, все же присутствовали в нем и до сей поры до конца еще не выветрились.

Выводы, сделанные Валентиной, виделись оружием, которым она должна воспользоваться, нанося удар за ударом его отцу. И Максим вольно или невольно будет помогать ей. Как Илья послужил Курлычкину орудием мести, так и Максим предстанет в таком же качестве. Только один умер, а второй останется жить.

Она долго молчала, созерцая лицо пленника. Парень то хмурился, опуская глаза, то немо вопрошал, поднимая голову. Сейчас он не играл, элемент игры прожил недолго, зародившись до появления Валентины в комнате. Все потому, что Максим еще не был настоящим мужчиной. Юноши склонны к фантазиям, способны к всевозможным выдумкам, этому возрасту присущ анализ, который, однако, только в мыслях имел прямолинейную форму и терял черты при соприкосновении с реальностью. Рушились планы, мечты становились несбыточными, воля лишалась сил, превращаясь, как и положено в таких случаях, в ничто.

С годами все это пройдет, огрубеет, взрослеющий человек наконец сможет разглядеть серое в разноцветной гамме, как увидел Максим среди зеленого леса корявые стволы сухостоя.

Он так и не смог вспомнить эту женщину, напрасно напрягая память. Вчера он предположил, что она — мать той девушки, сегодня понял, что нет; отверг и ту мысль, что она является ее родственницей. Он пытал свои мозги, вспоминая, что же он еще мог натворить, дабы оказаться в таком вот положении. И хозяйка этого дома не могла не знать, кто он и кто его отец, который в кратчайшие сроки найдет ее и накажет.

«А я?.. Как же я?..»

От этой мысли Максиму стало жутко. Его могут и не найти. Свидетельство тому решимость женщины, пистолет, которым она, по-видимому, умеет пользоваться.

А может, ей нужны только деньги? Законное желание, денег хотят все, но она не сумеет распорядиться даже частью, потому как отец ее достанет.

Валентина по-прежнему молчала, Максим продолжал тренировать свои мозги. Наконец женщина вышла из комнаты, вернувшись с жестяным ведерком. Его она поставила в ногах Максима, подтолкнув бутылку с водой ближе к пленнику. Указав на ведро, она сказала:

— Сюда ты можешь отправлять свою нужду — как маленькую, так и большую.

Парень растерялся только на мгновение, поведение хозяйки было для него унизительным. Он пнул ведро и ожег ее ненавистным взглядом.

— Убери от меня эту парашу подальше!

— Взбрыкнула гордость? — равнодушно поинтересовалась Валентина, поднимая ведро. — Можешь мочиться под себя. И вообще, эта комната теперь твоя. Есть еще одно помещение, которое тебе может не понравиться.

Она снова поставила ведро к ногам пленника, но продолжала держать его. Когда парень снова попытался отпихнуть его, Валентина приподняла ведро, и нога Максима ударила в пустоту.

Женщина насмешливо цокнула языком.

— Это единственная емкость, которая будет в твоем распоряжении. Таза для стирки собственных штанов не будет, не жди. Так что будь послушным мальчиком.

— Я же сказал, чтобы ты убрала от меня эту парашу!

— Тюремный жаргон на меня не подействует. Его я знаю гораздо лучше тебя и могу поучить. Скажешь, если тебе понадобится туалетная бумага. В этом случае, прежде чем приступать, налей воды из бутылки в ведро.

Женщина в третий раз поставила ведро и вышла.

— Сволочь, — сквозь зубы процедил парень. Но терпеть он больше не мог. Едва рассвело, а он уже мучался, машинально оглядываясь на дверь в надежде, что кто-то отведет его в туалет. Позвать кого-нибудь он не решался. Причиной тому — гордость, как правильно рассудила Ширяева, и часть его игры. Но, похоже, игры закончились.

Оглядываясь на дверь, Максим встал на колени, долго возился с брюками и, стараясь не шуметь, взялся за ведро. Как назло оно отозвалось дребезжащим звуком, ударившись краем об пол. Парень сморщился и, проклиная все на свете, торопясь справил нужду. Так же поспешно застегнул «молнию» на брюках и чертыхнулся, когда между замками попала майка; он долго возился, высвобождая ткань.

Его руки подрагивали, организму стало полегче, да и душа немного успокоилась. Когда женщина заберет ведро, он попросит ее побыстрее вернуться, чтобы поговорить на чистоту, узнать о ее планах, а взамен просветить ее в тех вопросах, которые наверняка неведомы ей. В конце концов они могут помочь друг другу.

— Я слушаю тебя, — Валентина появилась не так скоро, как ожидал парень. Он слышал, как за окнами гремит цепь, уловил слабый звук плещущей в дно ведра воды. Он привстал, насколько позволяли наручники, оглядывая открывшуюся перед ним часть огорода, колодец, саму хозяйку, которая, сполоснув ведро, повесила его на забор и закрывала калитку, возвращаясь в дом.

Парень несколько раз кивнул головой — да, да, сейчас, — непосредственная близость разговора еще больше взволновала его. Едва справляясь с волнением, забывая о том, что еще недавно он готов был выдвинуть обвинения этой женщине, он заговорил. И не мог отделаться от неприятного чувства. Слово «обвинение», пришедшее ему на ум, подкатило к горлу слабую волну адреналина, от чего дыхание стало чуть учащенным, воздух проникал только в верхнюю часть груди, и парню казалось, что он дышит только бронхами. Еще чуть-чуть, и он узнает, где видел эту женщину. Но собственный голос так и так отвлекал его от навязчивых мыслей.

— Давайте разберемся, — предложил он, предпочитая подолгу не смотреть на собеседницу. — Что я мог сделать такое, чтобы… — Максим потряс закованной рукой.

Звук наручников пробудил в нем желание заговорить о своей молодости, что все его опрометчивые поступки можно оправдать возрастом… Вместо этого он сказал:

— Мне кажется, я вас знаю. Давно знаю.

Валентина медленно кивнула головой.

— Да, мы встречались в зале суда.

Дышать Максиму внезапно стало легче, он хватанул сразу столько воздуха, что едва не задохнулся от его избытка.

Судья…

Народная судья…

Точно, это она.

Он почувствовал, как зашевелились на голове волосы. Он отказывался верить своим глазам, слуху, который различил знакомые интонации властного голоса. Одно только слово навело на него столько ужаса, что справиться с ним было почти невозможно. Оно несло в себе неотвратимое зло, возмездие и прочее.

— Я вижу, память возвращается к тебе быстро. Если ты не забыл, меня зовут Валентина Петровна. Вот так и называй меня. — Видя, что парень не реагирует, она продолжила: — У тебя есть еще вопросы?

Вопросов у него было множество, но он не в силах был произнести ни слова. Он молча проводил судью взглядом.

В голове был полнейший бардак, судейские термины перемешались между собой и просились наружу: рассмотрение дела, оставить без изменения, приговор привести в исполнение прямо в зале суда.

— Эй! — рискуя оторвать руку, Максим дернулся к двери. — Эй! Так же нельзя! Вы в своем уме?

Валентина появилась в комнате с миской моркови. Поставив ее на стол, вернулась на кухню и прихватила с собой пустую чашку и терку. Устроившись за столом, она стала медленно натирать морковь, пояснив пленнику:

— Это наш с тобой завтрак. Ты любишь тертую морковь с сахаром?

Не отвечая на вопрос, Максим покачал головой.

— Вы сумасшедшая…

— Не более чем ты. Или твой отец. Кстати, у тебя красивое имя: Максим. Мне нравится. Моего сына звали Ильей. — Валентина дотерла одну морковь и принялась за другую.

Ни с того ни с сего парню припомнился пикник на даче — с шашлыками, зеленью, грузинским вином. На дворе стояла осень, было довольно прохладно, солнце светило ласково, тепло, не так, как весной. В это день Максиму исполнилось одиннадцать лет, и он узнал, что вначале его хотели назвать Ярославом, — предложение матери, которая так и не смогла настоять на своем; отец был и остается непререкаемым авторитетом в семье. Впрочем, тогда они были молодые, не могли, конечно, предположить, как распорядится судьба, в какую сторону повернет время.

По большому счету, признанием это не стало, просто раньше не затрагивалась такая тема, однако одиннадцатилетний паренек долго примерял на себя какое-то доблестное, на его взгляд, имя. Он — Ярослав. Пожалуй, с таким именем он стал бы совсем другим человеком, даже внешне, хотя такое невозможно.

Полушутливый, казалось бы, разговор, но он испортил Максиму настроение. Не мог себе объяснить, отчего хмурится, надолго задумавшись, с запозданием или невпопад отвечает на вопросы родителей.

Судья предложила ему называть ее по имени-отчеству, он тут же отверг ее предложение, чуть позже по-бульварному окликнув ее. Однако волей-неволей им придется общаться. «Вы сумасшедшая» — это были последние слова, сказанные им судье. Сейчас он, покачивая головой, не зная, как ему себя вести, как обращаться, прямолинейно сказал:

— Я не могу называть вас по имени-отчеству.

— Почему? — спросила Ширяева, на время прекращая свое занятие.

Он пожал плечами:

— Не знаю. — И понял еще одну вещь: ему просто необходимо говорить, молчание может усугубить его положение: он унижен и не в силах произнести ни слова. Он хотел отобрать у этой властолюбивой женщины хоть часть инициативы, а с другой стороны — побыстрее выяснятся ее намерения.

— Хорошо, зови меня только по имени. Или никак не называй. Да, пожалуй, это оптимальный вариант. — Она захрустела морковью и как бы между прочим заметила: — Когда ты спал, я снимала тебя видеокамерой.

— Зачем?.. Зачем вы это делали?

— Чтобы твой отец убедился, что с тобой все в порядке. Пока в порядке. Запомни на будущее: кроме меня, ты не сможешь никому открыть правды — это естественно. А когда я отпущу тебя, уже не в твоих интересах будет распространять, как заразу, всю правду о себе.

— Почему?

— Потом объясню. Кстати, о твоем отце: его я не хочу называть даже по имени. Обещаю впредь не касаться этой темы, но ты даже представить себе не можешь, какая он сволочь.

Валентина в очередной раз сходила на кухню и вернулась с сахарницей. Посыпав морковь сахаром, она перемешала ее и предложила Максиму. Тот отказался. Валентина, протягивая ему чашку, настояла:

— Это часть моего, будем говорить, плана. Я хочу снять на пленку, как ты ешь. Это лишнее доказательство, что с тобой хорошо обращаются. Только хочу предупредить: ни слова. Если ты скажешь что-нибудь в камеру, мы повторим. Съемка продлится до тех пор, пока твой отец не устанет ждать очередного сюжета. Понял?

После пережитых волнений Максим хотел есть. Но только не тертую морковь — это, конечно, не еда. Но с первой ложкой вдруг понял, что тертая морковь с сахаром — даже вкусно, учитывая его положение. Заодно он возвращался к жизни, к общению, определенному судьей.

Он ел, остерегаясь посмотреть в объектив видеокамеры, а Валентина крупным планом снимала его лицо, миску с тертой морковью, наручники. Наконец, решив, что хватит, она остановила запись.

— Ну вот, теперь у меня отснято на день вперед.

Максим хотел предостеречь судью от опасной игры, которую она затеяла с его отцом, но отказался: она взрослая женщина. Ненормальная или нет — сейчас уже не имело особого значения. Также его пока оставила мысль выяснить истинную причину своего появления здесь, вернее, узнать детали, так как, по его убеждению, в основах он разобрался.

Как ни странно, сейчас его стала больше тревожить мысль не о скорбящих родителях, один из которых был просто в бешенстве, а как он станет справлять большую нужду. Это было явное унижение, и он хотел избежать его. Когда судья выговорится, необходимо попросить отвести его в туалет. Ведь должна же быть уборная на дворе! Когда он наблюдал за действиями Ширяевой, кроме колодца, никаких построек не обнаружил. Занятый своими мыслями, он рассеянно слушал судью.

— У меня был сын — твой ровесник. Пока не утруждай мозги, все равно не догадаешься, что сделал с ним твой отец, вначале поговорим о тебе. Так вот, мое мнение таково: ты заслужил не только того, чтобы получить порядочный срок за содеянное, но и находиться, как положено в таких случаях во время следствия, в тюрьме. Не расценивай это как двойное наказание. За свою судебную практику я видела и не таких, как ты, но вот особь вроде твоего отца я встречаю впервые. Теперь я расскажу, как он отомстил мне за то, что я решила оставить тебя под стражей.

Максим напрягся. Если до этого момента его внимание было рассеянным, то сейчас он сосредоточил свой взгляд на переносице судьи, не смея отвести взгляда. Все, что скажет судья, не должно хоть сколько-нибудь касаться его. Однако спокойный тон Ширяевой скрывал за собой что-то зловещее. Ее голос не был вкрадчивым, в нем отсутствовали ненависть, затаенная злоба; наоборот, интонации, с которыми она говорила, если закрыть глаза, наталкивали на мысль, что она читает с выражением какую-то книгу.

Ширяева методично и не спеша рассказала о своем сыне, его болезни, так же доходчиво объяснила, по каким причинам соседская девочка часто бывала у них в квартире.

Чем дальше рассказывала судья, тем больше нетерпения проявлял Максим. Ему хотелось, чтобы это жуткое повествование поскорее закончилось. И как зачарованный смотрел ей в глаза, бледнея все больше.

— …а второй накинул на шею девочки детскую скакалку и придушил ее. Естественно, она не могла кричать. Первый тем временем принес из кухни терку, порвал на девочке платье и изуродовал ей плечо. Потом…

Максим ни на минуту не усомнился в правдивости судьи. Не потому, что подозревал отца, в общем-то не способного на такой нечеловеческий поступок, не потому, что Валентина говорила убедительно, без тени фальши, — он просто верил, подсознательно, без всяких определений, словно когда-то уже видел все это собственными глазами, а сейчас просто слушал пересказ.

Нечто подобное он уже пережил, однажды увидев по телевизору небольшой фрагмент содержания пленных в чеченских лагерях. Максима абсолютно не трогали насильственные сцены в американских боевиках, а акты насилия в российских кинолентах воспринимались с улыбкой. То был плод воображения драматургов и режиссеров, воплощенный на пленке. Но то, что показали по ТВ, было по-настоящему ужасно потому, что отстреливали пальцы у настоящих людей, рубили головы живым… На пленках была запечатлена смерть, короткий промежуток времени, в который человек лишался жизни.

Он смотрел на экран телевизора и против воли не мог оторвать взгляда. После вывел для себя бредовую версию: вину за видеоинформацию, потрясшую его, по определению он возложил на способ ее передачи, на телевизор. Если бы эти кровавые действия произошли у него на глазах, он не был бы так взволнован. На самом деле Максим просто искал отговорки, потому что короткий видеосюжет действительно произвел на него сильное впечатление.

— …Второй продолжал держать окровавленное тело, другой подтащил к кровати Илью. Пальцы умирающей девочки исцарапали его лицо… Сейчас ты узнаешь, что произошло после того, как убийцы покинули квартиру. Слушай внимательно, Максим, и запоминай. Илья самостоятельно попытался развязать удавку на шее девочки, но за долгое, очень долгое время — прошло больше часа, сумел только ослабить верхний узел.

Максим в очередной раз поймал себя на мысли, что видел все это, иначе как он смог представить себе окровавленного парня с изуродованным страшной болезнью лицом, который непослушными пальцами пытается развязать удавку, не понимая, что его подружка уже мертва. А он продолжает тянуть, раскачивает узел. Спасает.

Во второй раз за сегодняшнее утро волосы на голове Максима Курлычкина пришли в движение.

— …Илью рвало, когда отец Светы Михайловой нанес моему сыну три страшных удара кувалдой, с помощью которой выломал дверь. Илья умер только на третий день. Врач — с мыслями: «Собаке собачья смерть», — выдернул иглу из локтевой вены моего мертвого сына.

Нет, мастерство рассказчицы тут ни при чем, в очередной раз мысленно подгоняя женщину, подумал Максим. Но вот ее бесстрастность, словно она рассказывала не о мучениях собственного сына, а о муках подопытной крысы в лаборатории, возымели именно такой эффект. Нельзя предположить и то, что Ширяева рассчитывала на подобный результат.

— …знала, что будет дальше, и не ошиблась. Отец девочки ударил в гроб, и тело Ильи упало на асфальт… И последнее: из машины, остановившейся напротив подъезда, смотрел твой отец. Мы встретились с ним глазами, и он, улыбнувшись, уехал. Вот так, Максим, — все-таки мне нравится твое имя — твой отец рассчитался со мной. Что скажешь?

Максим промолчал.

Ширяева встала.

— В туалет не хочешь? Не стесняйся, я привыкла и умею ухаживать, у меня большой опыт.

Парень покачал головой. Следующий вопрос заставил его надолго задержать взор на лице судьи.

— Расскажи мне о своей матери, — попросила она, снова опускаясь на стул.

— О матери? При чем тут моя мать? Что, она тоже виновата?

— Не думаю. Но это единственный человек, который сможет помочь тебе. Своего отца можешь смело сбросить со счетов.

— Я не знаю, что именно вас интересует. Я даже не смогу точно вспомнить, сколько лет мои родители состоят в разводе. Лет, наверное, шесть-семь.

— Я не буду спрашивать тебя, любишь ли ты свою мать, это видно по твоему голосу, в нем я различаю нежность. Ты часто с ней видишься?

— Хотелось бы чаще, — откровенно признался парень и вздохнул. — Вы хотите встретиться с ней?

— Непременно, — категорично ответила Валентина. — И сообщу, в какое положение попал ее сын. Не беспокойся, я умею не только огорошивать. Конечно, ей придется поволноваться, но без этого не обойтись. Так что, Максим, скоро у меня будут два помощника: ты и твоя мама.

Глядя на парня, ей хотелось отереть с его щеки засохшую грязь. Валентина поднесла к лицу парня носовой платок.

— Плюнь, — попросила она.

— Чего?!

— У тебя грязное лицо, я хочу его вытереть. Пожалуйста, плюнь в платок. А я тем временем расскажу, как ты оказался здесь. Мне кажется, ты забыл, как вышел из дома и тебе на пути встретилась легковая машина.

Максим выполнил просьбу судьи и с бранным словом плюнул в платок.

Валентина вытерла его щеку. Словно любуясь своей работой, отклонилась назад и прищурилась на пленника.

— Вот так гораздо лучше.

— Все-таки вы не своем уме, — повторился парень.

Нина Владимировна Клименко пропустила в квартиру мужчину ее лет и, предложив гостю стул, ждала объяснений.

Разведясь с мужем, Нина взяла девичью фамилию, чтобы, кроме сына, ее уже ничто не связывало со Стасом Курлычкиным. Правда, остались воспоминания о тех временах, когда Стас был обыкновенным рабочим на заводе.

Она помнила все: частые пьянки, походы в наркологический диспансер, вызовы врачей на дом, тихое помешательство мужа. Нина жила ожиданием, что в один прекрасный момент Стас свихнется окончательно и ей до конца жизни придется мучаться с ним.

Один раз она ушла от него, казалось, окончательно и бесповоротно. Но вернулась через неделю, обнаружив в квартире жалкую картину: небритого, бледного, больше похожего на покойника, мужа, уснувшего за кухонным столом; на столе бутылки с вином, окурки, зачерствевший хлеб, полупустые консервные банки с килькой; полы грязные, как в подъезде, всюду снуют расхрабрившиеся тараканы; на сковородке битые яйца, давно протухшие — видимо, Стас хотел пожарить яичницу, но либо забыл, либо передумал. Полное безразличие к жизни; нельзя подобрать определение этому пренебрежительному отношению к себе, не говоря уже о семье.

Нина прибралась в квартире, дождалась, когда муж проснется, вызвала такси и отвезла к наркологу. Он полностью восстановился за неделю, а она жила ожиданием очередного запоя. Однако развелась с ним не из-за пьянки — в какой-то степени она привыкла, смирилась, — а потому, что муж, вдруг забыв, кто на протяжении долгих лет вытаскивал его из могилы, откровенно грубо наплевал на нее и ушел из дома.

К тому времени у них появились настоящие деньги, первая машина, трехкомнатная квартира, дорогая мебель. Стас так стремительно взлетел вверх, что удержать его было невозможно. Да и бесполезно. Туда, где теперь он, внезапно переродившись, обитал, нельзя забрать издергавшуюся жену; зато предпринял попытку прихватить сына, и попытка эта оказалась успешной. Нина не знала, остались ли у мужа воспоминания — не о ней, ее образе, но о преданности, заботе; о любви говорить не приходилось. Ей казалось, что она была беременна своим мужем на протяжении многих лет и родила его для другой, отдала совсем в иной мир, а сама осталась одна.

Стас ежемесячно, регулярно передавал ей через сына деньги. Она не отказывалась, но все же ее коробила мысль о том, что деньги, присланные мужем, — не что иное, как плата за успешно проделанную когда-то работу: за то, что она убирала за ним блевотину, возила по врачам, не дала сойти с ума… А может быть, еще больше и страшнее: плата за любовь и преданность.

Нина решила повременить с кофе, вначале нужно узнать причину, по которой появился в ее квартире мужчина, представившийся следователем прокуратуры, поэтому хозяйка молча ожидала, что же последует дальше.

После непродолжительного молчания, мельком показав удостоверение, Маргелов добавил:

— Я работаю следователем в городской прокуратуре. Как давно вы не видели своего сына, Нина Владимировна?

Нина Клименко побледнела. Тут же вспомнился странный телефонный разговор со Стасом: бывший муж отрывисто спрашивал, словно лаял, не у нее ли Максим.

— Что случилось? — спросила она. — Он опять что-нибудь натворил?

Женщина нелегко перенесла весть о том, что ее сына арестовали за изнасилование. Она имела право перенести часть вины за содеянное сыном на его отца, который в буквальном смысле слова переманил сына на свою сторону, или, что более правильно, купил. Но страшнее всего даже не то, что Максим продался, а то, что она не сумела предостеречь его. Значит, и на ней лежит вина за преступление сына. От этого не уйти; и бесполезно «классифицировать», сортируя членов развалившейся семьи: этот прав, этот не очень… Все виноваты.

Перед разводом, еще не подозревая о грядущем предательстве мужа, они всей семьей выбрались на природу: жарили шашлыки, пили сухое красное вино. Стас удивил, сказав о «правиле жизни»: белое вино — к рыбе, красное — к мясу. А ведь не так давно пил любое вино, совсем не закусывая. Тогда Нине пришло на ум спросить: а если рыба в томате — например килька, — какое вино к ней подавать, красное или все же придерживаться «правила жизни»? Слава богу, не спросила, помня о взрывном характере мужа, способного вскипеть из-за пустяка. А Стас вдруг вспомнил, что Максима хотели назвать Ярославом…

Вместе они прожили еще около месяца. Стас часто выпивал, об этом свидетельствовал только легкий запах, скорее всего от пива или от незначительной дозы вина. Он ездил на машине, и жена боялась, что он может попасть в неприятности. Но попала сама и надолго. И очень скоро.

— Что он еще натворил? — повторила она вопрос теперь уже усталым голосом. Трудно бороться за сына на расстоянии — на расстоянии с успехом удавалось лишь переживать за него. С ужасом подумала, что с каждым днем тревога становится все меньше, словно тает любовь к сыну.

Маргелову было искренне жаль эту женщину, но ее участие в разработанном Валентиной Ширяевой плане было необходимо, и он поспешил успокоить Нину: для того чтобы чуть позже нанести новый удар.

— Пока ничего определенного сказать не могу, — ответил он.

— Вот как? В таком случае зачем вы вообще пришли?

— А ваш муж когда звонил вам последний раз?

Нина хотела ответить, что не замужем, но переборола в себе это желание.

— Вчера под утро. Вас интересует точное время?

Маргелов кивнул.

Хозяйка уточнила:

— Примерно в четыре десять.

— Можете передать содержание разговора?

— Ну, он спросил, не у меня ли Максим. Я ответила, что нет. Он положил трубку. Вот и все.

— Коротко. Вы не поддерживаете отношений с мужем?

— Я могу не отвечать на этот вопрос.

— Как хотите.

Маргелов замолчал, изучая лицо Нины Владимировны. Ее лоб был покрыт еле заметными оспинками, губы не накрашены и почти слились с цветом кожи.

— Что с Максимом? — повторила хозяйка.

— Все в порядке. Относительно.

— Почему? Он снова в тюрьме?

— Можно сказать и так. Во всяком случае сейчас он в наручниках.

Клименко покачала головой. Один раз отец вытащил Максима из тюрьмы, подумала она. И — все. Продолжения мыслей не было. Один раз… Один раз вытащил…

— Его посадили за старое преступление? — спросила она.

— Знаете, Нина Владимировна, часто дети страдают за грехи отцов, а жены — за грехи мужей. Впрочем, последнее предположение может быть неверным. Это не вопрос, можете не отвечать.

— Вы странно ведете себя. Вы не похожи на следователя.

— И все-таки я следователь. Например, я заметил, что судьба сына вас не очень-то трогает. Это связано с его возрастом? Или оттого, что он тяготеет больше к отцу, нежели к вам?

— Это естественно, он же мужчина.

Маргелов отметил, что хозяйка ответила только на последний вопрос, оставляя без внимания его довольно рискованную реплику относительно ее прохладного отношения к собственному ребенку. Василий мог оказаться прав, если бы не одно наблюдение: эта женщина устала, очень устала. Находясь в разводе уже много лет, делает вид, что отдыхает, но устает все больше и больше.

Следователь снова пожалел хозяйку и вынужден был оправдаться перед собой мыслью, что Нине Владимировне с ее обветренным сердцем будет не так тяжело, когда она услышит часть правды о своем сыне. Однако, подумал Маргелов, как эти двое обработали эту женщину, постарались на славу!

Разговор действительно выглядел странным, разорванным, почти лишенным эмоций; только в начале беседы хозяйка заметно побледнела. Изменившийся цвет лица Нины сейчас можно было бы назвать привычкой организма реагировать на ситуации, близкие к этой. Только привычкой, не более.

— Нина Владимировна, я знаю, что ваш бывший муж из рабочей семьи, много лет проработал на заводе… — Маргелов вопросительно замолчал.

Собеседница поняла его немой вопрос.

— Я расскажу, если это имеет отношение к делу… Все началось с торговли. Школьный товарищ Стаса работал в пивной, муж к тому времени уволился с завода. Одним словом, Стас начал работать «крановщиком» в пивной — открывал-закрывал кран, наливая пиво. Деньги начал получать каждый день, по пятьдесят рублей. Однажды приятель попросил его пойти вместе с ним и получить долг с одного товарища. Стас пошел, «выбил» гораздо больше, чем требовалось. Потом его привлекли снова, снова… Он сколотил бригаду, привлек спортсменов, взял под контроль несколько пивных, и так далее.

— Работая на заводе, он отличался дерзостью, склонностью к лидерству?

— Знаете, нет. Но он был очень смелым человеком. Есть люди, которые в любой ситуации прикрываются маской либо безразличия, либо преувеличенной самоуверенностью и так далее. Стас же всегда выглядел сообразно ситуации. Если был в гневе, ни о какой маске и речи быть не могло, перекошенное лицо говорило само за себя. Он неплохо дрался, помню это еще со школьной скамьи. Когда мы поженились, он посещал всевозможные секции рукопашного боя. — Нина ухмыльнулась — С перерывами на запой. Он не стал мастером, может быть, даже посредственным бойцом, — об этом я не могу судить. Но мне довелось стать свидетелем драки — один на один. Стас дрожал, это зрелище было по-настоящему жутким. Наверное, он и сейчас такой.

После непродолжительного молчания Клименко спросила:

— Что еще вас интересует?

— Хочу спросить вот о чем… — Маргелов задумался. Он хотел спросить, волнует ли Нину Владимировну дальнейшая судьба бывшего мужа, и предвидел несколько вариантов ответов. Он отказался лишь потому, что достаточно ясно представлял себе отношение женщины к собственному ребенку, что же тут говорить о бывшем муже.

— Нина Владимировна, вам придется написать заявление об исчезновении вашего сына, чтобы уже сегодня прокурор возбудил уголовное дело.

— Вы сказали «об исчезновении»? Но ведь до этого я слышала, что он в наручниках?

— Вы не ослышались… Как вы себя чувствуете?

— Хорошо. Поверили?

— Я спрашиваю потому, что мне необходимо показать вам один сюжет, снятый на видеокамеру, напрямую касающийся вашего сына. Сразу добавлю, что ваш бывший муж мало делает для освобождения Максима. Нет, Нина Владимировна, успокойтесь, он не в Чечне, а здесь, рядом. С ним хорошо обращаются, кормят…

Маргелов не мог не одобрить основательно взвешенных действий Ширяевой, она достаточно четко представляла себе акты Курлычкина на первых порах, она была уверена, что обращаться в правоохранительные органы он и не подумает, вполне обоснованно рассчитывая на собственные силы. Не в его интересах, если по факту похищения возбудят уголовное дело, он всеми способами постарается не допустить этого, а значит, поиски его будут не столь эффективны. Это было на руку Валентине; достаточно опытная, она с большой долей вероятности просчитала допустимые варианты и была готова препятствовать Курлычкину.

Во-первых, «киевлянин» получит ощутимый удар, узнав, что дело все же возбуждено. Пока только об исчезновении, факт похищения подтверждался только косвенно, отсутствовало требование о выкупе, а наличие пленки, где исчезнувший предстает скованный наручниками, еще ни о чем не говорит, в конце концов нельзя отбрасывать такой факт, как шутка самого Максима, — жестокая, но вполне реалистичная, чтобы сбрасывать сей факт со счетов.

Пока дело носит определение исчезновения. А когда вскроются новые факты, указывающие на похищение, в работу включатся спецы из управления по борьбе с организованной преступностью, но прокурорский надзор никуда не денется, и Валентина, имея союзника в лице Маргелова, будет в курсе дел. Впрочем, в ее планы не входила переквалификация уголовного дела, которым, по сути, должна заниматься милиция, а не прокуратура. Но Валентина знала свое дело, и видеокассету сегодня получил не кто иной, как Василий Маргелов.

Просматривая почту в дежурной части, он обнаружил на свое имя бандероль. Заинтересованный, он прошел в свой кабинет; почти сразу же там появилась Ширяева.

Они поздоровались. Маргелов распаковал бандероль, повертел в руках видеокассету.

— Боевик? — поинтересовалась Валентина.

— Черт его знает… Может быть, там я собственной персоной, — пошутил Василий.

— Мне можно будет взглянуть?

— Если ты любишь порно.

Маргелов провозился, подключая видеоприставку к телевизору, долго не мог найти кабель для подключения. Прежде чем включить воспроизведение, следователь закрыл дверь на замок и, скрестив на груди руки, встал в двух шагах от телевизора.

Запись длилась недолго, Маргелов мало что понял в ней.

— Мне кажется, этот парень находится в плену, — резонно предположил он. — Интересно, кто это.

— Это Курлычкин-младший, — спокойно ответила Валентина. — Зовут его Максимом.

— Откуда ты знаешь? — машинально спросил Маргелов, перематывая пленку, чтобы просмотреть запись еще раз. Потом резко повернулся к женщине. — Кто?!!

— Максим Курлычкин, — невинно произнесла Ширяева. — Если ты не знаешь, Вася, в уголовное судопроизводство входит рассмотрение судьей жалоб на незаконное применение органом расследования заключения под стражу в качестве меры пресечения, которое…

— Короче! — рявкнул Маргелов.

— А я уже все сказала. Я рассматривала дело Максима Курлычкина и оставила решение следователя без изменений. Естественно, я хорошо запомнила молодого человека, за которого хлопотал классный адвокат и гнусный преступник. Разве ты не знал об этом?

Маргелов метнулся к двери, открыл, оглядел коридор, снова закрылся и подошел к Ширяевой вплотную.

— Я понял!.. Я все понял! Ты… подставляешь меня.

В этот момент Маргелов живо напомнил Валентине худощавого рыжеватого мужчину, с которым она познакомилась в кафе «Поплавок» на набережной. Тот тоже кричал, защищая компанию своего сына от посягательств милиции: «У меня все под контролем! Я полностью контролирую ситуацию!» Валентина невольно улыбнулась, вспоминая тот вечер: неуклюжие попытки незнакомца пофлиртовать, бутылка коньяка, его явно разочарованное лицо, когда она уходила из кафе.

«Как же его зовут? — Валентина наморщила лоб, вспоминая. Кажется, Вадим. Да, да, точно Вадим. Он еще высказался в пользу высшего образования, «без которого в дальнейшем придется туго», но не сказал об армии, которой не избежать. Несомненно, положительный мужчина».

Сейчас вот еще один «положительный» буквально орал на весь кабинет, что он все-все понял.

— Неужели надо так громко кричать! — деланно возмутилась Ширяева.

— Ты ненормальная, Валя! Ты рехнулась!

— Спасибо за точный диагноз, доктор.

Маргелов длинно выругался и подсел к Ширяевой.

— Где ты его держишь?

— В надежном месте.

— А ты не боишься, что я тебя заложу? Вот прямо сейчас, а? Возьму кассету, пойду к прокурору. Сколько тебе отмотают на суде?

— Многое будет зависеть от адвоката.

— Ну ладно, пошути, а я пойду к шефу. — Маргелов вынул из приставки кассету и, не оглядываясь, вышел из кабинета.

Валентина, не меняя положения, ждала следователя обратно. Конечно же, Василий к прокурору не пойдет, послоняется по коридору и вернется. А если допустить, что он все же рискнет пойти к шефу, то появится в своем кабинете даже раньше. С таким же успехом прокурору можно прокрутить художественный фильм про мошенников и просить ордер на арест артистов, занятых в ролях этих самых мошенников.

Маргелов вернулся еще мрачнее. Не глядя на Ширяеву, снова закрыл кабинет и уселся на свое место.

— Это оригинал? — спросил он, выложив на стол кассету.

Ширяева пожала плечами: «Какая разница», — но все же ответила:

— Первая копия. Оригинал я отправила Курлычкину.

— Что, уже отправила? — удивился следователь.

— А что, Вася, вначале я должна была посоветоваться с тобой?

— Интересно, что ты делаешь сейчас…

— Я не советуюсь и не собираюсь. Скорее, ты будешь советоваться со мной.

— Да? — Маргелов наигранно выкатил глаза. — Что-то я сильно сомневаюсь на этот счет.

— А ты не сомневайся, лучше спроси, что дальше делать с этой пленкой.

— И что я должен сделать с ней?

— Вот это другой разговор. Даю совет: отнеси пленку прокурору.

— Не вижу смысла, — угрюмо отозвался он. — Пока не вижу. Скажи мне вот что… — Маргелову хотелось узнать, каким образом Ширяева смогла захватить Максима Курлычкина, но та вряд ли удовлетворит его любопытство. В одиночку совершить похищение не представляется возможным, значит, у нее есть сообщник и она ни за что на свете не раскроет его имени даже ему, следователю Маргелову, можно сказать, другу. А с другой стороны, опытная особа Ширяева могла заманить Курлычкина-младшего хитростью… Куда? Черт ее знает, где она содержит его… На этот вопрос также не ответит.

Вот это сюрприз! Вот это она обрадовала «киевлянина»! Скорее всего Ширяева разослала кассеты в одно и то же время, так что возможно, что в эти самые минуты Курлычкин смотрит кино. Хорошо бы и его заснять во время просмотра и после.

Все это неплохо, весело, но вот что дальше? Наверняка у Валентины есть тщательно продуманный план, и она раскроет его только по частям, делая шаг за шагом. Вот как сейчас: она открылась, зная наперед, что станет делать дальше. Она хочет, чтобы о видеокассете узнал прокурор.

Маргелов напрасно анализировал ситуацию, он не понимал, какой прок от того, что шеф узнает о кассете с сомнительной видеоначинкой. И Ширяева ни за что не расскажет, она хитрая баба, ставит только перед свершившимся фактом, когда он, следователь, уже ничем не сможет воспрепятствовать.

Его немного покоробил тот факт, что Валентина не до конца доверяет ему, иначе взяла бы его в помощники, посоветовалась относительно дальнейших действий. Только вот вопрос: согласился бы он на это? «Это» выглядело совершенно дико: похищение человека, причем не простого, за которого снимут голову и не спросят, больно или нет.

Постепенно голова Маргелова освободилась от ненужных мыслей, и он задал вопрос, который показал Валентине, что следователь в своих умозаключениях находится на правильном пути. Все-таки Василий был опытным сыщиком, голова у него варила здорово.

— Ты рассчитываешь на то, что Курлычкин на первых порах не сообщит в органы об исчезновении сына, да?

— Именно.

— А тебе необходимо, чтобы следствие началось с сегодняшнего дня.

— На сегодняшний день особо я не рассчитываю. Оптимальный вариант — завтрашний день.

— Нужно заявление от родственников. — Маргелов пристально посмотрел на Валентину. — Мать?

Она молча кивнула.

— Неплохо, неплохо, — покивал Маргелов, чувствуя себя заговорщиком против императора Японии. Теперь он достаточно четко представлял дальнейшие действия. Это стало легко, как только он нашел отправную точку. Сейчас главная задача — чтобы прокурор ничего не заподозрил, следовало преподнести видеоматериал весьма деликатно. И в этом вопросе Валентина поступила мудро: вначале кассета, а уж потом заявление об исчезновении, а не наоборот, что скорее вызвало бы подозрения прокурора. Если она и дальше будет так действовать, глядишь, и выгорит у нее дело с этим подонком.

Хотя не верилось. Даже с трудом не верилось, не укладывалось в голове. Очень уж все смело, нереально. Но, как говорится, нужно сделать первый шаг, а там… А там может случиться чисто по-русски: куда кривая выведет.

Однако не стоит держать прокурора за болвана. Он не слепой, видит (к тому же ему докладывают), что в прокуратуре «пасется» Валентина Ширяева, кандидатуру которой отверг начальник следственного управления Котов. И о несчастье, постигшем Валентину, Волков знал тоже. К тому же в его кабинете не так давно произошел откровенный разговор с Маргеловым.

Следователь поднялся с места.

— Мне сказать прокурору, что ты опознала на пленке Максима Курлычкина?

— У меня есть два варианта, Вася. По ходу разговора разберись, как лучше.

Следователь кивнул.

— Заодно постарайся объяснить Волкову, что я оказалась в твоем кабинете чисто случайно.

— Нет, пожалуй, будет лучше, если я сам опознаю Курлычкина младшего. — От двери Маргелов обернулся. — Знаешь, Валя, ты меня заинтересовала. Честно. Мне действительно интересно. Но давай договоримся вот о чем. Помню, пацанами мы дрались до первой крови, сейчас игра взрослая, и логика диктует играть до первого трупа. Не дай бог, конечно, если с тобой что-нибудь случится, но я в таком случае из игры выхожу. Хочу, чтобы ты это знала.

Валентина согласно наклонила голову.

В беседе с Ниной Владимировной Маргелов использовал диктофон. Ширяева, прослушав откровения женщины, пребывала в плохом настроении, хотя следовало бы радоваться очередной удаче. Этот Курлычкин, этот подонок словно специально родился на свет божий, дабы отравлять жизнь окружающим, ломать души, как сделал это со своей женой, был близок к тому, чтобы окончательно испортить собственного ребенка.

У следствия имелось заявление от Нины Владимировны об исчезновении сына, следующий шаг — связать заявление с видеоматериалом, в котором фигурирует исчезнувший и подозреваемый в изнасиловании Максим Курлычкин — все это в одном лице. Вроде бы простое дело об изнасиловании становится сложным и интересным. Прокуратура расследует дела о таких преступлениях, как убийства, изнасилования, получения взятки и так далее. Вряд ли прокурор отдаст дополнительные материалы следователю из районного ОВД, занимающегося делом об изнасиловании, скорее всего передаст его Маргелову, так как косвенно подтверждаются факты о похищении, и в первую очередь подозрение падет на жертву Максима и ее родственников. Тем паче что на определенном этапе следователь прокуратуры взял в свои руки инициативу по расследованию, получив заявление об исчезновении, и на его же имя пришла та самая кассета. Все концентрируется на городской прокуратуре, можно сделать несколько выводов, один будет очень интересным: преступник или преступники (а может быть, доброжелатель) настроены на сотрудничество именно с прокуратурой, а не со следователями УВД. Нельзя назвать прокурора Волкова азартным человеком, однако перечисленные факты издали казались летящей в сторону прокуратуры перчаткой, брошенной дерзкой рукой, а при ближайшем рассмотрении виделись варежкой. Но и то, и другое — вызов, поэтому Волков поднимет с пола то, что долетит и брякнется под ноги. Просто обязан поднять.

Разговор с прокурором получится однобоким, но все равно с Маргеловым главный законник города в какой-то степени считается. А Вася, косвенно примкнувший в ряды похитителей, постарается заручиться у прокурора поддержкой и возьмет дело себе.

— Иди докладывай, — услышал Маргелов распоряжение Ширяевой.

Возвращаясь от Нины Клименко, Василий зашел на почту, показал свое удостоверение, и почтальонша проштамповала конверт. Так что в прокуратуру заявление пришло по местной почте.

Валентину не смущал тот факт, что и заявление, и кассета пришли в один день и именно в городскую прокуратуру. Справедливо напрашивался вывод: все это послано одним лицом — Ниной Владимировной Клименко. Как только Маргелов возьмет под контроль дело, которое вели коллеги из Кировского ОВД, первое, что он сделает, — нанесет очередной визит Н.В. Клименко, чтобы прояснить ситуацию об этих совпадениях, одним словом, официально допросит Нину Владимировну. А это был очередной шаг Валентины на пути к цели. Пока мать Максима помогала следствию, вернее, своему сыну, и в дальнейшем можно было надеяться на ее помощь.

Маргелов вскрыл конверт и отправился к прокурору.

Ему пришлось подождать минут десять-пятнадцать, пока Волков разговаривал с директором городской птицефабрики; их голоса, из-за плотно прикрытой двери, казались ворчливыми. Наконец посетитель ушел, и Маргелов шагнул в кабинет прокурора.

— Разрешите, Анатолий Сергеевич?

Волков кивнул, снял пиджак и галстук, закатал рукава рубашки и пошел в комнату отдыха умыться. Вернулся он заметно посвежевшим.

— Ну, что там у тебя? — спросил он, завязывая галстук. Ознакомившись с заявлением Клименко, прокурор ненадолго задумался, после чего веско изрек. — Мне было интересно, как далеко может зайти ваша с Ширяевой игра. Я предвидел все ваши действия, и заявление от Клименко — для меня не новость.

«Сделать вид, что я удивлен? — подумал Маргелов. — Или же сотворить на лице что-нибудь покруче? Нет, не стоит. «Мое кино — это мое кино. А кино Ширяевой — это ее кино». Поделиться с шефом своим бредом или подождать?»

Маргелов послал на прокурора виноватый взгляд и стал похож на кота, нагадившего посреди комнаты и полностью признающего свою ошибку. Но котом хитрым, знающим, что хозяин не выгонит его из дому. Правда, может и обязан провести мордой по дерьму.

Прокурор усмехнулся.

— Пока у меня нет достаточных оснований на арест Валентины Ширяевой — можешь так и передать ей. На твои действия я закрою глаза при одном условии: сделай вид, что мне ничего не известно ни о видеопленке, ни о заявлении Клименко, а я отвечу тебе взаимностью. И дело не столько в тебе, сколько в самой Валентине: мне ее жаль. Но она зашла слишком далеко. На исправление положения даю ровно сутки, понял?

Прикидываться дурачком было бессмысленно, и следователь утвердительно кивнул.

— Да, Анатолий Сергеевич.

У Волкова был беспроигрышный вариант: выиграет Ширяева — они возьмутся за Курлычкина, проиграет — возьмут за жабры саму Валентину. Что касается использования видеоматериала и требования от Нины Клименко написать заявление об исчезновении сына, все это не что иное, как оперативная работа, которая изначально была направлена против Ширяевой. Одним словом, прокуратура всегда останется в выигрыше.

— Я понимаю ее, — продолжал Волков, — в своей игре она делала ставку на наши с тобой чисто человеческие качества. Она достигла определенного результата… — Выдержав паузу, Волков прямо спросил: — Ты сказал ей о нашем предварительном разговоре?

— Да, — кивнул Маргелов.

— И все же она решилась… Да, в нелегкое положение она попала. Но помочь мы ей ничем не сможем. Передай Валентине, что я сделал все возможное, чтобы помочь ей, и даю возможность исправить положение. Посоветуй ей уехать из города, желательно подальше и побыстрее. Она играет на чувствах, но та же Клименко в любой момент может забыть все плохое, связанное с ее бывшим мужем, и рассказать ему, что написала заявление об исчезновении сына. И тут я согласен помочь Валентине: ведь пленка не служит доказательством акта похищения. Просто на данном этапе я, как прокурор, дал указание проверить некоторые факты, которые впоследствии подтвердили, что Максим Курлычкин действительно исчез — во всяком случае из поля зрения своей матери. А перед Станиславом Курлычкиным, как ты понимаешь, я оправдываться не собираюсь: это приоритет прокурора и следователей допрашивать тех, кого, согласно следственной и оперативной работе, они сочтут нужным. Мало того, если Курлычкин сунется в прокуратуру, я укажу ему его законное место. Ширяева послала ему кассету с записью?

— Да.

— Это нам на руку.

Валентина не выспалась, она заварила крепкого чая и, часто зевая, помешивала в стакане ложечкой, чтобы чай побыстрее остыл.

Завтра также предстоит трудный день, и послезавтра… И все время перед глазами будет стоять ненавистное лицо Курлычкина. Выкрест, «из грязи в князи»… Трудно подобрать ему определение. Больше походит он по своей сути на крестьянина, которому дали власть и полномочия; и вот он, вооружившись вилами, заколол барина, повесил его семью и стал главным над такими же, как он, так как вовремя и пошире других открывал рот. Кулак? — раскулачить, все отобрать, жену и детей вон из дома! И пошло-поехало…

Слабая, конечно, аналогия, но из нее что-то присутствовало пусть не в самом Курлычкине, а в способе получения власти и дальнейшем развитии событий.

Валентина выпила чай, выкурила сигарету, в надежде взбодриться, прошлась несколько раз по кабинету. Вернувшись за стол, она положила голову на руки.

«Пять минут», — скомандовала она себе и крепко заснула.

Вернувшийся от прокурора Маргелов не стал ее будить. Он взял кое-какие бумаги из ящика стола и принялся за их изучение. Совсем скоро ему придется сообщить Валентине неутешительные новости. Нужно смотреть на вещи реально, прокурор прав, и он дает Ширяевой шанс, просто глупо им не воспользоваться. Что бы с ней ни случилось, и прокурору и следователю станет ясно, что же в действительности произошло, но доказать не смогут; а скорее всего не захотят, будут искать наиболее легкий путь, чтобы как можно быстрее и реалистичнее закончить дело, в котором будет фигурировать фамилия Валентины Петровны Ширяевой.

Бесполезно, подумал Маргелов, глядя на спящую женщину. Узнав, чем закончился его визит к прокурору, она, как в омут, бросится в последнюю атаку на Курлычкина и, конечно же, проиграет.

Да, прокурор прав, она делала ставку в основном на чувства, правда, подкрепленные логикой и уже свершившимися фактами, и Маргелов, опытный Маргелов, не мог до конца разобраться в ситуации, подхватывая инициативу Валентины. Здесь была если не ошибка, то слабое звено в ее мероприятии, и она не могла не знать об этом. Вот именно сейчас следователь понял, насколько честно и открыто играла Валентина. С такой откровенностью, что даже прокурора тронула ее судьба.

Гладко было на бумаге, да забыли про овраги.

На самом деле никакой логики в действиях Валентины не было, она поступала так, как подсказывали события, разворачивающиеся одно за другим. Если предыдущее было неверным, она находила продолжение. Если не могла найти его, ничего лишнего не придумывала и не металась из стороны в сторону, оставляя все на своих местах. А дальше… Нет, все же чувствовалось в ней что-то от маленького беззащитного зверька, попавшего в западню. Лисы к примеру, попадая в капкан, отгрызают себе лапу.

Отвечая на телефонный звонок, которых в последние дни было очень много, Курлычкин втайне надеялся услышать голос сына. Перед ним лежала теплая еще кассета, извлеченная из видеомагнитофона. Злоумышленники действовали прямолинейно, способ передачи видеоинформации остался прежним, через почтовое отделение.

На душе «киевлянина» стало полегче, когда он увидел Максима — по-прежнему пристегнутого к трубе наручниками, но с приемлемым цветом лица. Он что-то жует, зачерпывая ложкой из эмалированной чашки, облизывает губы, но в объектив камеры не смотрит. «Преднамеренно? — спросил у себя Курлычкин и ответил так: — Вряд ли». Еще чуть поразмышляв, вернулся к первоначальному выводу: сын не хочет показывать ему своих глаз. Что в них написано, прочесть можно было бы, не заглядывая в словарь: жалеет мать, отца.

«Жалеет падла!» — выругался Курлычкин, снова перенося злобу на сына.

В основном он винил в случившемся не себя, а именно Максима, за его беспечность, а последнее время за наплевательское отношение к родителям. Совершенно не ценит внимания к собственной персоне, не воспринимает ни добрых слов, ни суровых нравоучений. Как будто его воспитание прошло не в родительском доме, а на галерах.

Курлычкину нередко случалось разговаривать с сыном по телефону в деловой обстановке, он всегда насылал на свое лицо нежную заботу, любовь, демонстративно отворачивался от собеседников, едва ли не ворковал в трубку: «Здравствуй, сын. Как ты? Надеюсь, ничего не случилось? Да, детка, извини, сейчас я немного занят». Играл так убедительно, что у уборщицы порой на глаза наворачивались слезы. Не мог иначе, потому как свои же братки могут неправильно понять, когда о здоровье своего чада осведомишься вдруг второпях или, не дай бог, недовольным голосом человека, которого отвлекли от чего-то серьезного.

«Здравствуй, сын… Как ты?»

Можно было бы задохнуться от нахлынувших чувств, если бы всем браткам вдруг позвонили их чада; сколько заботы они бы вылили в эфир, столько любви, что спасение Мира не заставило бы себя ждать. Однако ужаснулось бы ложному вызову и скрылось обратно.

Валентина отвалила с погреба мешки и заглянула в полумрак. Снизу на нее смотрели глаза пленника. Женщина не успела переодеться: как была в платье, так и стала спускаться.

— Горе ты мое… — пробурчала она, отмыкая наручники. И по всем правилам замкнула вторую половину на своей руке. — Вперед! — скомандовала она.

Максим за четыре дня выучил эту процедуру наизусть. Сейчас они поднимутся, быстрым шагом пройдут короткое расстояние от сарая до дома, и его снова пристегнут к трубе отопления. По идее, он мог закричать, позвать на помощь, воспользоваться преимуществом в своей силе, но рядом всегда находился помощник Ширяевой, худой мужчина, на лице которого при желании можно было прочесть все, кроме сочувствия. Пленник не понимал, почему в погреб за ним спускается судья, а не передоверит это мероприятие своему партнеру.

В этот раз во дворе его не было. Пока Максим оглядывался, Ширяева грубо подтолкнула его в спину.

— Не оглядывайся! Я вижу тебя насквозь, сукин сын! Только попробуй дернуться — остаток своих дней проведешь в яме.

Прежде чем взойти на низенькое крыльцо, Максим услышал, как открывается скрипучая калитка, он бросил взгляд на худого помощника Ширяевой и шагнул в дом.

Он не знал, что судья работала следователем и кое-что знала о приемах самообороны. В комнате она неожиданно ловко перехватила свободной рукой запястье пленника и больно вывернула руку. Максим даже вскрикнул от боли. А судья тем временем пристегнула его к трубе.

В углу комнаты лежал матрас, на котором пленник проводил все свое время, когда не находился в погребе.

— Подбери ноги, — Валентина раскатала матрас и тоном, не требующим возражений, сказала: — Отдыхай.

— Может, вы все-таки отведете меня в туалет? — попросил пленник.

— Я уже устала повторять: я умею ухаживать. Мне не в тягость вынести за тобой горшок.

Максиму было бы легче услышать слово «параша», а так Валентина низвела его до уровня беспомощного малыша.

Дважды хлопнула дверь, Валентина вернулась с уже знакомым жестяным ведерком. Жестом, который показался пленнику унизительным, положила в ногах рулон туалетной бумаги.

Форточек на окнах не было, женщина открыла настежь все двери и вышла во двор. Как и в прошлый раз, парень мог наблюдать ее возле колодца: она набирала воду в емкость, выкрашенную коричневой краской, затем переместилась к клубничным грядкам, выискивая ягоды и тут же отправляя их в рот. Привстав, парень увидел присоединившегося к судье помощника. Они о чем-то коротко поговорили, и мужчина ушел. Открытые двери донесли до Максима слабый рокот запустившегося двигателя.

Спустя пятнадцать минут Ширяева снова появилась перед пленником, подхватила ведро, безразличным взглядом окидывая парня, который демонстративно отвернулся и смотрел на край матраса.

Какое-то время ее не было.

— Чай, кофе? — спросила она из кухни и, не дожидаясь ответа, через минуту появилась с бокалом. — Сегодня видела твоего отца.

Он принял кофе, бросив на нее вопрошающий взгляд.

— Места себе не находит, слоняется по кабинету, смотрит, как сыч, в окно.

— Он найдет меня, — осторожно произнес Максим, отхлебнув из бокала.

Ширяева пожала плечами.

— Может быть… У твоего отца огромные средства и сила, чтобы добраться до меня. Но и я не лыком шита, правда?

Парень промолчал.

Валентина неожиданно спросила:

— Вот ты, Максим, считаешь себя сыном знаменитости? Только честно.

Он ухмыльнулся. Однако ответа на этот вопрос не нашел.

— Все дети знаменитостей разных рангов — будь то артисты, академики, преступники вроде твоего папаши, — продолжила Ширяева, — считают себя благородными, вернее, в таковые их записывают сами родители. Ты наверняка первый в этом списке — я имею в виду наш город. Что ж, — приглядываясь к парню, она покивала головой, — внешность у тебя подходящая, видится кое-какое воспитание. Я даже могу сказать, что разглядела в тебе напористость. Это тоже последствия определенного воспитания: тебя по рукам не били, когда ты хватал неположенное, рта не закрывали, когда орал непристойное, и так далее. А большинство ребят твоего возраста воспитаны иначе, они помнят родительские затрещины и оплеухи, окрики да цыканья. Но ты, Максим, только в начале пути, кровь у тебя плохая, отцовская, вот твои дети будут немного другими, если ты сам не исправишься. А тебе переломить себя не так уж и трудно, легче, чем другому. Тебе стоит только сказать: докажи, на что ты способен — и ты докажешь с легкостью, уверенно, азартно. Я не права?

Похвала из уст судьи оказалась для пленника неожиданной, он сам не заметил, как покраснел. И даже не стал задаваться вопросом, почему судье взбрело в голову хвалить его.

— Я бы покривила душой, — после непродолжительной паузы возобновила разговор Ширяева, — если бы сказала, что не хочу тебе добра. Ты видишься мне в будущем не таким, как твой папаша. Уйти от его влияния непросто, но необходимо.

— Дайте мне сигарету… — попросил Максим.

Валентина прикурила сигарету и протянула пленнику.

— Долго держать тебя в плену не собираюсь, — призналась женщина. — Твой отец уже получил хороший удар корявой дубиной, получит еще. Затем выдаст мне двух мерзавцев, которые убили девочку. Хотя я искренне надеялась, что их имена ты мне сообщишь.

— Я не знаю, о ком вы говорите, — парень стряхнул пепел на пол. — На отца работает много людей.

Действительно, Максим часто думал, кто из многочисленной бригады отца мог совершить то преступление, о котором говорила судья. Все они относились к парню уважительно, может, поэтому он не мог различить за их доброжелательными улыбками что-то совсем противоположное. Так же он не мог вспомнить, кто мог снимать на пленку сына судьи — отчасти потому, что она так и не объяснила, снимали Илью просто так, для развлечения, или специально, под заказ отца. Вроде серьезно увлекающихся съемкой в бригаде не было, хотя видеокамеры имели, конечно же, все.

И он помог бы судье, мог себе в этом поклясться, так как проникся к ней жалостью; недовольство в нем возникало, когда приходилось отправляться в сырой погреб и когда не в силах был терпеть режущую боль внизу живота — это было самое унизительное.

Ширяева сказала, что не собирается долго держать его в плену. Интересно, подумал он, как будут проходить «проводы». До сегодняшнего дня он представлял себе шум во дворе, выкрики, больше похожие на злобный лай, бледное лицо отца, насмерть перепуганное — Ширяевой…

Эта мысль заставила его вспомнить, что в погребе водятся мыши. Сидя на тарном ящике, он еще в первый день заточения в темницу уловил шорох в углу и слабое попискивание. Он испугался, что мышей может быть очень много, и он, большой и сильный, не в силах будет справиться с ними.

Все эти мысли от темноты и одиночества, от неизвестности, которая выбивала из глаз слезы обиды. Он был слаб перед этими маленькими существами. Даже комары, прилепившиеся к потолку, виделись ему настоящими вампирами; но, как оказалось, они не кусались, и парень, обращаясь к познаниям за девятый класс средней школы, не совсем уверенно, правда, определился: самцы, кровь пьют только самки.

Максим попробовал освободить металлическую лестницу, за которую был пристегнут наручниками, но она верхней частью упиралась в бетонное перекрытие, а нижний ее конец сидел глубоко в песке. Он даже пробовал подкопать под лестницу, углубился больше, чем на полметра, но края так и не достиг. И он даже нашел этому объяснение. Погреб выкопали слишком глубокий, вкопали лестницу; но грунтовые воды — их последствия хорошо были заметны на стенах погреба — заставили хозяев подсыпать грунта, отчего лестница оказалась глубоко сидящей в земле.

Если бы не это обстоятельство, он освободил бы лестницу, сумел вместе с ней выбраться наверх, выбежать со двора…

Однако сверху судья могла привалить крышку погреба чем-нибудь тяжелым или же поставить надежную подпорку.

Наверняка она, прежде чем сажать в погреб пленника, учла все.

Хитрая бестия!

Шаря по сырому песку, опасаясь наткнуться на мышь, он нашел ржавый гвоздь и попытался отомкнуть наручники, но все старания закончились ироничным замечанием судьи, обнаружившей следы на хромированном металле.

Ширяева приготовила ужин, включила приемник и присоединилась к Максиму — вот уже третий или четвертый раз она составляет ему компанию. Она держала тарелку с жареным картофелем на коленях, сидя на диване, ела без хлеба. Пленнику она положила в чашку вареные сосиски, сама же обошлась без мясного.

Позавтракав, глядя в окно, парень вздохнул. Валентина перехватила его взгляд.

— К сожалению, огород не приспособлен под прогулочный дворик. В тюрьме лучше, правда?

Он чуть было не ответил: «Не говорите глупостей!» — но вовремя спохватился: он с удовольствием поменял бы место заключения, зная наверняка, что отец быстро придет ему на помощь. Мимолетно подумал о том, что отец мог бы и не торопиться с его освобождением из следственного изолятора: повремени он пару недель, — и с Максимом бы ничего не случилось. Да и с ним тоже.

А с другой стороны, коли судья всерьез взялась за отца, могла ждать столько, сколько понадобится. Его пленение — не дело случая, а тщательно подготовленная операция.

Практически она пользуется тем, что невидимо для другого, молниеносно ориентируясь, используя свою логику, логику женщины, объявившей вендетту. И действует очень решительно.

— Спать, — коротко распорядилась Валентина. Она поддерживала строгий порядок, скорее по привычке, нежели показать себя пленнику: в светлое время суток он был прикован к трубе водяного отопления, а на ночь женщина пристегивала его к металлической спинке кровати.

Сегодня она намеренно показала Грачевскому, что способна в одиночку справиться с пленником; он наблюдал за ее действиями, стоя за калиткой, готовый в любую минуту прийти на помощь, если молодому пленнику вздумается сбежать.

Они не могли постоянно быть вместе, тем более что после определенных событий Валентине появляться в городе будет опасно, так что часть дел ложилась на плечи Грачевского.

Предыдущая мягкая речь и молчаливый ужин не вязались с дальнейшими действиями судьи. Она бросила под ноги пленнику ключ от наручников и взвела курок пистолета.

— Открой замок и пристегнись к кровати, — приказала она. — Лишнее движение, и я прострелю тебе ногу. Стрелять я умею. Потом бросишь ключ на пол.

Она все же боялась Максима, он был сильнее ее, а подстраховки не было.

Парень выполнил ее приказание и присел на кровать.

— Ключ, — потребовала Валентина. Подобрав ключ с пола, она разобрала постель, погасила свет, разделась в темноте и еще долго без сна пролежала в кровати.

Настроение паршивое, вынуждена была признаться Валентина. Чем успешнее шли ее дела, тем больше она чувствовала, что все пути ведут в тупик. Этого не было, когда она тщательно разрабатывала план, делала первые шаги. Сейчас появилась неуверенность, глодало чувство вины перед пленником. И, пожалуй, самое главное, что проявлялось с каждой минутой: что она станет делать, когда докажет Михайлову, что Свету убил не Илья? Конечно, она постарается, чтобы преступники понесли наказание — неважно, попадут ли они под суд или она сумеет разобраться с ними по-своему, — но это вторая часть, грубо говоря, внеплановая. Но что будет с ней? Скрываться она не собиралась, но ее так и так найдут — через месяц, год, два.

Выход должен быть, засыпая подумала женщина. Думать, сонно приказала она себе. Думать…

И уснула.

Максим тоже не мог долго уснуть. С одной стороны, его успокоили слова судьи о том, что она его отпустит, а с другой — его прельщал другой вариант: самому выбраться из плена и появиться перед отцом с геройским видом.

Размышляя над этим, Максим забывал о жалости к судье, не помнил о ее покойном сыне, не вспоминал о незнакомой девочке, зверски замученной кем-то из бригады. А сама судья в это время представлялась, как в первые минуты, сумасшедшей.

Убежать из дома было легче, чем из погреба. Можно было, соблюдая величайшую осторожность, встать и, придерживая спинку кровати, на которой были замкнуты наручники, освободить из пазов каркас панцирной сетки — сначала с одной стороны, затем с другой. Потом броситься на судью и ударить ее спинкой кровати.

Он дождался ровного дыхания женщины и встал. Простоял так долго, до боли в висках вслушиваясь.

По-видимому, двери были открыты, отчетливо прослушивалось убаюкивающее пение кузнечиков, с водоема — вероятно, находившегося не так далеко от дома, раздавались ворчливые голоса лягушек; словно перекликаясь, изредка давали о себе знать собаки; под слабым напором ветра шумела листва. Воздух был насыщен неповторимым запахом деревни: духом домашней скотины и навозом, ароматом разнотравья с поля, к которому примешалось благоуханье цветов из палисадника.

Максим загнул край матраса, наступил ногой на шарнир ножки и, затаив дыхание, осторожно потянул сетку вверх.

Во дворе, скорее всего у сарая, вдруг раздался, перекрывая спокойный фон, кошачий визг, ему вторил другой: коты-соперники сошлись на очередной поединок.

Спина пленника вмиг покрылась холодным потом: быстро он не мог опустить каркас, иначе наделает шума, а опускать осторожно не хватало времени: в своей кровати завозилась хозяйка и, как показалось парню, вставала — словно ведьма из «Вия». Последствия могли быть самыми плачевными, в следующий раз его надолго прикуют к трубе, и пропадет шанс проявить себя героем.

Он застыл на месте. Пока слушал возню, с неудовольствием думал о том, что мог бы поступить по-геройски раньше, когда самолично освободился от оков, — что ему стоило броситься на судью, сбить ее с ног, отключить хорошим ударом… Но струсил: судья была настроена решительно, глаза смотрели холодно, пистолет в ее руке не дрожал. Осталось только гадать, выстрелит она или нет.

А сейчас, проклиная беспокойных котов, закативших жуткий концерт, он не смел шелохнуться. Чувствуя, что соперники, выбравшие местом турнира двор, разойдутся не скоро, а их крики так и так делали сон Валентины беспокойным, Максим осторожно опустил на место каркас. Практически он ничего не сделал, но зато убедился, что сетка свободно подвигается в пазах. Во всяком случае, в одном.

Поправив матрас, он решил, что наутро будет на свободе. Как только судья утром выйдет из дома, за считанные секунды он сумеет освободиться и встретит ее должным образом. Он опасался только одного — чтобы не проспать тот момент, когда проснется Валентина. Стало быть, ему предстоит бессонная ночь. Взбодренный, Максим поднял подушку повыше, устроившись в положении полулежа.

Этот план мог сработать только сегодня, в отсутствие помощника судьи, до этого он всегда ночевал в доме, расположившись на кухне.

Только бы он не появился до пробуждения судьи, забеспокоился Максим, тогда весь план рухнет.

Этот день не принес ничего хорошего — кроме видеокассеты. Курлычкин общался только с Сипягиным и личным водителем. Прежде чем отправить пленку специалистам, главный «киевлянин» «разобрал» видеоматериал с верным другом. Первым делом Курлычкин спросил:

— Не разберу, чего он жрет.

Любитель острых блюд, Сипягин определился моментально. Он частенько наведывался в ресторан корейской кухни, ел рыбный или мясной хе и другие салаты, кукси, приготовленное из собачьего мяса.

— Это морковь, — сообщил он, вглядевшись в экран телевизора. — Я постоянно у корейцев покупаю острую морковь.

— У корейцев? — сморщился Курлычкин. — Только этого не хватало.

— Да, — подтвердил Сипягин.

Лидер нахмурился. С момента получения первой пленки он перебрал всех, кому так или иначе он перешел дорогу. Не сбрасывал со счетов и главную версию: похищение с целью выкупа. Не исключал также, что за похищением могли стоять силовые структуры, то же федеральное управление по борьбе с организованной преступностью. В их арсенале все доступные средства, они ничем не побрезгуют. Но вот чего они добьются этим актом?

Лидер ОПГ думал и все больше убеждался, что ни ГУБОП, ни чеченцы тут ни при чем. Тогда кто?

Он вспомнил неряшливую судью, стоящую у гроба, ее беспомощный взгляд. Он хорошо поработал над ней, ее даже попросили из районного суда, и теперь она без работы. Кажется. До него дошли сведения, что Ширяева начала пить, кто-то видел ее, в одиночестве пьющую коньяк.

Судья могла что-то предпринять, работая в суде. Да и сама мысль о том что Ширяева похитила его сына, показалась настолько абсурдной, что Курлычкин забыл о ней. Сейчас его насторожило заявление Сипягина.

— Корейцы? — переспросил он. — Займись ими лично.

Крупнейший в городе автосалон на Киевской был расположен на самой окраине. От 11-го микрорайона его отделяло широкое шоссе, а школа и детский сад почти вплотную примыкали к дороге. Из окон административного здания салона-магазина хорошо просматривалась широкая площадка перед школой, окруженная по периметру невысоким сетчатым забором. Точно такое же ограждение оцепляло и детский сад.

Перед началом учебного года в школе полным ходом шел ремонт. На укрепленных вдоль фасада лесах трудились рабочие. Правая часть здания была подготовлена к побелке — там, размотав шланги, сновали маляры. Левую часть оштукатурили только наполовину. В ожидании раствора рабочие курили.

Иногда они беззлобно поругивались на местных детей, проникающих на территорию школы, отгоняя их подальше от здания, и те вынуждены были играть у самого забора.

У двоих ребят лет двенадцати были велосипеды, и дети катались по очереди, скрываясь за правым крылом здания, там они разворачивались и ехали назад. С другой стороны школы раскинулся пришкольный участок, чтобы проехать туда на велосипеде, необходимо преодолеть высокий бордюр, поэтому ребята катались только в одном направлении.

Девочки от семи до девяти лет в основном рисовали цветными мелками на асфальте, играли в классики или прыгали через скакалку. Одна из них совсем не умела ездить на велосипеде, и мальчишки катали ее, усадив на раму.

Валентина побывала в магазине и без труда вычислила окна офиса Курлычкина, выходящие прямо на школу, и была приятно удивлена, увидев, что на крайнем окне отсутствуют жалюзи, словно Курлычкин знал о ее внезапно возникшем плане и подготовился, решив помочь судье.

Вчера Грачевский загнал машину на тонировку, и Валентина спокойно часть дня провела, наблюдая за офисом из приятной полумглы салона «Жигулей».

Ее удовлетворили частые передвижения хозяина по кабинету, она сбилась со счета — сколько раз Курлычкин подходил к окну, бросая взгляды на дорогу, на строителей… Часто его фигура на минуту-две замирала у окна. С одной стороны, она виделась монументальной, холодной, с другой — удивленной, словно прорубил он окно в другой мир и взирал на него с любопытством. Но отсутствующее жалюзи выставляло на обозрение встревоженного, нервного человека. Еще немного, и он окажется на грани срыва.

Валентина решительно подошла к рабочим.

— Ребята, хотите заработать?

Бригадир не удивился такому заявлению, к ним часто подходят жители окрестных домов: кто за раствором, кто за известью или колером, пару раз справлялись (скорее всего дачники), увезут ли строительные леса. Обычно рабочие насмешливо отвечали: «Нет, бросим здесь». Иногда люди просто советовались: как лучше развести известь, в какой пропорции смешивать цемент и песок…

— А кто сейчас не хочет заработать? — ответил бригадир с перепачканным известью лицом. На вид ему было лет пятьдесят. — Ремонт, что ли, затеяла, хозяйка? Или стройматериалом интересуешься?

— Нет, у меня чисто спортивный интерес. — Видя, что бригадир собирается закурить, Валентина предложила ему сигарету. Тот поблагодарил женщину кивком головы и прикурил, бестактно намекнув, что табак слабый.

— Так я не понял, что тебя интересует? — Он отметил стильную одежду незнакомки, драгоценное кольцо с камнем, вызывающе дорогие сережки. Непринужденность женщины невольно внушала уважение. Бригадир не был физиономистом, но безошибочно определил, что она привыкла командовать, скорее всего занимает руководящую должность на предприятии или является директором какой-нибудь фирмы. Безучастно подумал о том, что нелегко, наверное, приходится ее мужу, если таковой имеется. Он еще раз бросил взгляд на ее руку: кольцо было на безымянном пальце, но обручальным не выглядело.

Наблюдения бригадира привели к тому, что он вынужден был предупредить:

— Евроремонтом мы не занимаемся, хозяйка, так что извини. Если что по мелочи — покрасить, побелить в неурочное время, — другое дело.

Валентина выслушала его и указала на рабочего — парня лет двадцати, поднимавшего на строительные леса ведро с известью. Он был невысокого роста, но явно страдал от избытка веса. Жара на улице не спадала вот уже несколько дней, столбик термометра иногда поднимался до тридцатиградусной отметки. Майка без рукавов на полном пареньке была мокрой, из-под рыжих кудрей, наполовину скрытых кепкой, струились ручейки пота, заливая глаза, веснушчатые руки покрылись ярко-красным загаром. На нем были тяжелые кирзовые ботинки, вместо шнурков нехитрое крепление из алюминиевой проволоки.

Бригадир проследил за жестом незнакомки и некоторое время рассматривал своего рабочего, будто видел его впервые. Он отказывался понимать, что хочет от него эта женщина.

— Это Виталик. Позвать? — спросил он.

— Наверное, так будет лучше, — насмешливо ответила Валентина. — Он слишком тяжелый, чтобы нести его.

— Я помню, вы говорили о деньгах, — сказал бригадир, окликнув паренька.

Валентина открыла сумочку и извлекла пять сотенных купюр. За такие деньги бригадиру приходилось вкалывать полмесяца.

— Сразу скажу, что работа необычная. Тебя Виталием зовут? — спросила она подошедшего парня.

— Да, — вытирая руки тряпкой, он переводил взгляд с начальника на незнакомку. У него были желтые, как у многих рыжих, глаза. — А что я буду делать?

— Сочетать приятное с полезным. Хочешь похудеть?

Пока парень думал, обидеться ему или подождать, Валентина продолжила:

— Ты должен научиться прыгать со скакалкой. — Чтобы ее тут же не погнали в шею, она заговорила торопливо: — Прыгнешь сорок раз кряду — деньги твои. Я не шучу, половину, даже больше, можешь забрать сразу. — Она протянула ему триста рублей.

— Да идите вы!.. — Рыжий метнул на женщину злобный взгляд и пошел прочь.

— Значит, деньги вам не нужны, — вздохнула Ширяева, убирая купюры в сумку.

Ситуация чуть прояснилась, когда бригадир припомнил какую-то телепередачу, где случайных прохожих просили сделать что-то совершенно глупое, снимая на видеокамеру. На экране телевизора это выглядело смешно, особенно понравился бригадиру один мужик, который подсаживался к незнакомым людям в столовой и нагло угощался. Конечно, стоило посмотреть на реакцию его оппонентов.

Денег было жаль, на них можно было неплохо погулять всей бригадой. Бригадир, провожая глазами Виталия и чувствуя себя глупо, все же спросил:

— А кто-нибудь другой не может попрыгать? У меня есть один парень, вон он, наверху, он согласится.

— Откровенный разговор, — Валентина отозвала собеседника в сторонку. — Мне самой эта затея кажется глупой, мне неловко, честное слово. Причин назвать не могу, — предвосхитила она вопрос бригадира и твердо произнесла: — Тысяча рублей. На том месте, где сейчас играют дети.

Бригадир невольно втянулся в торги, понимая, однако, что уговорить Виталика будет непросто, он уже обиделся.

— Две тысячи.

— Идет.

— Вы не шутите? — он уже давно перешел на «вы», что говорило о его явной заинтересованности.

Валентина вручила бригадиру аванс — тысячу рублей и уточнила детали.

— Дети будут крутить скакалку и отсчитывать. Как только ваш парень споткнется, они начнут отсчет сначала. Сорок раз, — напомнила она.

— А его не покажут по телевизору?

— Вряд ли он поместится на экране.

— Все же я не пойму, зачем вам это нужно? Чувствую себя дураком, ей-богу. Может быть, двадцати скачков хватит? — Он указал рукой на дорогу. — Машины ездят, люди ходят. Представьте, каково будет парню?

— Ему будет неловко, если он будет сосредоточен. А прохожие — поверьте — не будут смеяться, если Виталий покажет, что он просто развлекается. Полные люди вообще вызывают симпатию, в основном они весельчаки, правда?

Валентина говорила убедительно, хотя отчетливо представляла себе, что это будет очень трудно: из-за откровенно идиотского предложения, реакции, которая последует вслед за этим, не исключала она и агрессии со стороны рабочих.

Трудно, очень трудно, но она не могла отказаться от такого подарка: словно специально для нее, играли на виду офиса дети, а на лесах трудился парень с подходящей комплекцией. Эта идея и не пришла бы ей в голову, пропусти она хоть одну деталь.

Самым трудным было собственно предложение: попрыгай на виду у прохожих со скакалкой! В какой-то степени это звучало оскорблением, что подтвердилось, когда парень послал ее куда подальше. А мог бы пригрозить, ударить; ведь она не знала его, видела только издали. Правда, довольно точно представляла себе настроение в бригаде. Обычно это сплоченный коллектив, где подначивание было обычным делом и на шутки приятелей отвечали только шутками. И это один из отправных моментов, а дальше слово за слово, одно предложение сменится другим. Для рабочих она так и останется ненормальной, и они еще долгое время будут чувствовать себя неловко, глядя на эту выходку со стороны, не своими глазами. Действительно, трудно представить себя в такой глупой ситуации.

Основная часть разговора завершена, и «заказчику» и «подрядчику» все еще совестно.

Бригадир объявил перерыв, собрав рабочих на совещание. Виталий порывался уйти, но его удерживали несколько пар рук. Валентина догадывалась, о чем сейчас говорят рабочие, отчаянно жестикулируя. Через десять минут настроение переменилось, парня уже осуждали, а он сидел с низко склоненной головой.

— Прыгнуть не можешь?..

— Да какая тебе разница откуда она сбежала!

— За такие деньги я бы с моста!..

Один рабочий, словно в немом кино, вскочил с места и несколько раз подпрыгнул, поднимая пыль, затем вопросительно уставился на Виталия: понял?

Все были серьезны, отчего ситуация выглядела более комичной. Кто-то принес обрывок веревки, две женщины стали ее раскручивать.

Валентине было искренне жаль парня, но она едва сдержалась, чтобы не расхохотаться во все горло. Она поняла намерения женщин, Виталия и бригадира, которые скрылись в вестибюле школы, прихватив с собой веревку: под давлением товарищей парень уступил и воспользовался весьма дельным советом: потренироваться, чтобы с первой попытки прыгнуть определенное Валентиной количество раз.

Что же происходит с людьми, подумала Валентина, кто бы откликнулся на ее предложение пять-шесть лет назад?.. А сейчас целая бригада готова продать себя.

Затея Ширяевой против воли вылилась в циничный эксперимент, и больше всех поразили женщины — их возраст составлял сорок — сорок пять лет, у каждой наверняка есть семья, дети, может быть, даже внуки. Ладно, пусть они не согласились бы на ее предложение, но вот почему так старательно уговаривают этого паренька заключить почти непристойную сделку? Вряд ли он им не симпатичен, однако дело не в этом, а в том, что они стали бы уговаривать любого из бригады, причем заботясь не о его сомнительной выгоде, а о собственной: две тысячи призовых уже были поделены между ними. Интересно, а если Виталий потребует себе большую часть денег, как они отнесутся к этому? Наверняка припомнят ему его же слабость, нерешительность, именно они уговорили его…

В бригаде было одиннадцать человек, Ширяева невольно подсчитала, сколько придется на каждого.

Сто восемьдесят один рубль.

За эту ничтожную сумму они забыли о своей работе. «Хлеба и зрелищ»… Эта фраза была общей, но относительно ситуации приобрела определенный смысл, глубокий, даже бездонный, на дне которого сгинула нравственность.

Сто восемьдесят один…

Валентина не могла успокоиться, появилось необоримое желание убраться прочь, наплевав на аванс, который она выдала бригадиру. Но далеко не убежишь, вокруг масса таких людей. И Курлычкин, эта мразь, наблюдает с высоты, как разлагаются эти люди.

Нет, никуда бежать не надо, пусть каждый посмотрит на себя со стороны, это не трудно, достаточно поглядеть на товарища, чтобы увидеть собственное отображение.

Забывая о работе, сначала один, потом другой рабочие стали подтягиваться к застекленным дверям вестибюля, чтобы понаблюдать за тренировкой. Кто-то показал большой палец, кто-то в отчаянии махнул рукой. Время от времени они поворачивали головы на ненормальную «заказчицу», которая стояла в стороне и, судя по всему, не собиралась уходить. Им не верилось, что она в состоянии расстаться с двумя тысячами, хотя половину уже выложила. А Валентине верилось, что спонтанно возникший план начинает срабатывать.

Наконец один из рабочих торопливой походкой приблизился к ней. Не видя ее глаз, скрытых за стеклами солнцезащитных очков, он смотрел ей в середину груди.

— Когда можно начинать?

— Одну минуту, я поговорю с детьми.

— Ага… — он кивнул и поспешил к школе.

Пока шли нелегкие и нелепые переговоры и подготовка Виталия, Валентина не переставала бросать взгляды в окно офиса: Курлычкин показывался четыре раза. Один раз он надолго задержал свой взгляд на Валентине и бригадире, когда они обсуждали детали. Женщина невольно поежилась под его взглядом.

Она всегда помнила слова Грачевского о том, что двое находящихся в машине людей снимали на пленку Илью. Он отчетливо видел их лица, видеокамеру, слышал их глумливый смех. Они были настолько самоуверенными, что на предварительном этапе не особо беспокоились о мерах предосторожности, чувствовали себя хозяевами, безнаказанность уже давно отпечаталась на их лицах, причем навечно.

Может быть, Курлычкин и не видел видеозапись — с одной стороны, зачем ему смотреть? — главное результат. Но с другой, если он не видел Илью, ему было интересно посмотреть на того, кто вскоре должен проститься с жизнью. Подобная тяга живет внутри многих преступников, Валентина могла привести немало схожих случаев, в конце концов провести слабую параллель — это когда преступник возвращается на место преступления. В случае с Ильей было что-то схожее. Валентина на шестьдесят процентов была уверена, что Курлычкин все же просмотрел запись. А если нет, ей не жаль было потерянного времени и денег, потому что она осуществляла план, и в нем не все должно идти гладко. Главное — в душе Валентины: пусть Курлычкин не обратит внимание на сцену, которая разыграется на его глазах, но чувство мести в какой-то степени переполнит сердце женщины, она убедит себя, что ее очередной удар достиг цели, она так будет верить в то, что Курлычкин содрогнется, стоя у окна. А может быть, жгучая волна адреналина накроет его в другом месте — и этот удар будет особенно сильным.

С детьми Валентина договорилась быстро, они сразу согласились помочь рабочему, который хочет научиться прыгать со скакалкой. Девочки связали две скакалки вместе и поглядывали в сторону школы в ожидании парня. Женщина с интересом отметила, что настроение среди детей было различным, одни весело посмеивались, другие ждали с напряженными лицами, воспринимая предстоящую игру как что-то важное. Может быть, эта группа детей чувствовала некую ответственность.

Наверное, это так, подумала Валентина, глядя на приближающихся рабочих, — в центре шел Виталий, похожий на приговоренного к смерти. Видимо, инструктаж проходил только с упором на деньги, а совет Валентины — делать все с улыбкой на лице, словно развлекаясь, — бригадир опустил. А зря. Первое, что сделал Виталий подходя к группе детей, — посмотрел на дорогу. Затем оглядел детей, которые виделись ему, наверное, маленькими палачами.

Валентина тронула его за плечо.

— Я отойду, не буду тебе мешать.

Парень дернул плечом, в очередной раз зло поглядев на женщину.

Валентина не оглядываясь зашла за угол здания и наблюдала, как девочки раскачали скакалку и приготовились отдать команду.

Виталий покачивался в такт, чтобы войти в центр описываемой дуги, нервно переступал с ноги на ногу. И задел за веревку, когда одна девочка скомандовала ему входить. До Валентины донесся его голос:

— Нет, не надо считать, я сам.

Девочки снова раскрутили скакалку.

Валентина смотрела на толстого паренька и представляла себе Илью, когда в ситуации, похожей на эту, он делал почти невозможное. Она не могла видеть слез на его лице, но представила их, и ее глаза наполнились влагой. Она с ненавистью устремила взгляд на окно офиса: «Посмотри, мразь!»

И — почти сразу увидела Курлычкина. Он застыл в окне. Смотрит через дорогу. На необычную группу людей.

— Виталик, давай!

Веревка ударила парня по ногам, он покачал головой, молча оправдываясь перед собой и товарищами, извиняясь перед прохожими, стараясь не смотреть на дорогу. Нужно сосредоточиться, чтобы перед глазами, кроме пляшущей по асфальту веревки, ничего не существовало.

Он снова покачивается в такт, снова неудачно входит в круг.

Еще одна попытка.

Сам того не понимая, он совершает что-то большое, борется с самим собой, напрочь забывая о деньгах.

— Ну, давай!

Его тяжелые ботинки бьют в асфальт, он перепрыгнул через скакалку уже три раза, но — снова неудача. Теперь его поддерживают и дети. Все болеют за него, подбадривают взглядом, голосом.

— Молодец!

— Молодец, Виталик! Ну, еще разок!

Курлычкин в окне недвижим.

«Что ты чувствуешь, погань? Вспоминай!»

— Раз… два… три…

Теперь у Виталия разладилось входить в круг, но он уже освоился и приноровился к ритму, когда входил. Еще немного, достаточно одной попытки.

— Давай, Виталик!

Рабочие невольно покачиваются в такт веревке, в глазах азарт, переживание.

«Девочка с длинными светлыми волосами от напряжения приложила к груди руки и затаила дыхание: «Давай, Илья… У тебя получится»».

Стоптанные ботинки тяжело били в асфальт: раз, два, три. Лицо блестело от выступившего пота и слез. Старухи на скамейке непроизвольно встали, с балкона раздался мужской голос:

— Давай, Илья!

На него смотрел весь двор.

Веревка продолжала бить по ногам и для несчастного парня казалась стальной лентой с острыми краями.

Губы приоткрылись, показывая толстый неповоротливый язык, больное сердце стучало в груди, отдаваясь в голове.

«Раз, два, три…»

… — Десять, одиннадцать… двенадцать…

— Давай, Виталик! Молодец!

Долго, долго стоит в окне Курлычкин.

«Нет, гадина, я не ошиблась: ты все помнишь!»

Неожиданно мрачная фигура в окне исчезла. Превозмогая нервное возбуждение, Валентина вышла из-за укрытия. Тем временем Виталик готовился к очередной попытке, предыдущая закончилась на восемнадцатом прыжке. Она остановила его, заглядывая в глаза. Удивительно, но она не ощутила на себе прежней злобы и ненависти, раскрасневшееся лицо парня хоть и осталось сосредоточенным, но с долей гордости.

Валентина протянула ему деньги.

— Прости меня, — прошептала она, касаясь его руки, и быстро пошла прочь.

Рабочие долго смотрели ей вслед, ничего не понимая.

Курлычкин отошел от окна и, поравнявшись со столом, вдруг поймал себя на совершенно дикой мысли. Он смотрел на свою руку, которая беспорядочно шарила по полировке в поисках… колокольчика. Хозяин кабинета неожиданно побледнел: галлюцинация.

До перестройки Курлычкин много и часто пил. Едва ему исполнилось двадцать два года, а он, поддавшись на уговоры матери, впервые переступил порог наркологического диспансера. И чем чаще посещал нарколога, тем меньше верилось, что методика лечения ему на пользу.

После останавливающих уколов он трясся в постели, таблетки снотворного и препарат, сжигающий в крови алкоголь, делали свое дело. Вначале он не боялся галлюцинаций, которые странным образом приходили не тогда, когда он напивался, а под воздействием лекарств, — видения даже забавляли его: стоило закрыть глаза, как вихрем в сознании проносились красочные картинки, которые обычно наблюдаются из окна движущегося с большой скоростью поезда.

С годами дорожные пейзажи менялись на чьи-то злобные рожи, трансформирующиеся по собственному желанию, которое рождалось внутри воспаленного мозга; кривляющиеся немыслимым образом, они беззвучно ржали, показывая лохматые языки. Впоследствии их немногие человеческие черты исчезли, очередные запои одаривали образами настоящих оборотней, которых, боящийся заснуть Курлычкин, видоизменял против своей воли. Порой он был бессилен оставить свои видения, с трудом открывал глаза, радуясь, что это не галлюцинации, а лишь очередной тяжелый сон.

Но это были не сны, а методичная поступь белой горячки.

Однажды предвестница белой горячки свалила его. Он лежал на диване, руки чрезмерно напряжены. И вдруг чья-то сильная рука столкнула его на пол, чьи-то ноги, через одеяло, равномерно и сильно били его. А у него не хватало воздуха и сил, чтобы крикнуть, позвать на помощь, только слабое шипенье вырывалось из горла… И это был не самый страшный момент, потому что где-то в глубине напуганного насмерть сознания билась мысль: это сон, сон. По-настоящему стало страшно, когда его отпустило: Курлычкин увидел себя и лежащего на полу, и на кровати — с напряженными мышцами, которые были готовы лопнуть от натуги. Тогда он понял две вещи: нужно бросать пить и то, что собственно вытекало из первого: в следующий раз он может не проснуться.

Но на дворе еще не забрезжили перестроечные времена, он работал на заводе наладчиком — руки по локоть в масле, голова забита неуемными мыслями о выгодных нарядах, расценках, авансе и получке, о товарищах по цеху, которые после получки шумной толпой шли в винным магазин.

В наркологическом диспансере ему сделали укол с красивым названием эспераль — на год, он не пил два. А когда «развязался», после недельного беспробудного пьянства снова вспомнил дорогу в диспансер, вернее, ему напомнила жена. А там знакомая процедура — сульфазин в задницу, кордиамин в руку, пара таблеток в рот и разрешение врача выпить еще водки.

Это была самая жуткая ночь. Он крепился как мог, боясь заснуть, но глаза против воли закрывались, и Курлычкин погружался в беззвучный мир бесов. Как и прежде, они кривлялись, готовя его к главному, часть которого он уже видел.

Началось все обычно: кто-то сбросил его на пол и начал пинать; и если два года назад предвестница белой горячки скрыла от него истязателя, то в этот раз показала. Когда от побоев одеяло сползло с головы, он увидел, что его избивает ногами покойная мать… Он кричал, извивался на полу, просил пощады — и он же, на диване, едва открывал рот и беззвучно шевелил губами.

В эту ночь кипенная гостья приходила к нему трижды. Последний визит она нанесла под утро, едва начался рассвет и реакция от сульфазина стала ослабевать. На его груди — маленькая иконка Николая Чудотворца, чьей силой он хотел отгородиться от назойливой и страшной гостьи.

А она опять сбросила его на пол и сверху обрушила сервант, который, падая, мгновенно вывернулся наизнанку. И не успокоилась на этом и дала Курлычкину еще одну возможность полюбоваться на самого себя, наполовину придавленного сервантом и лежащего на диване. Он чувствовал в ладони что-то твердое, вроде палки. Он сжимает ее, переводит взгляд на руку, а в ней — пусто.

После этого случая Курлычкин ни разу не доводил себя до состояния запоя, но понемногу все же выпивал. Страшно было, когда дыхание белой горячки он ощущал на лице, а по прошествии времени страх притупился, а потом исчез вовсе.

И вот сейчас он ощутил что-то знакомое; но виной тому не водка — сегодня он вообще не пил; тем более что галлюцинации терзали его, когда в крови бродили сульфазин и снотворное — это объяснение нередко успокаивало его во времена частых запоев. Порой когда лежал в полном отрубе, к нему не приходила не только белая горячка, но и жена тоже. Вместе с сыном она уходила к матери. Спустя два-три дня являлась и спрашивала, пойдет ли он к врачу. Если нет, исчезала еще на сутки-двое, поступая милосердно, не принуждая. Курлычкин не знал меры, жена знала — неделя, не больше. По прошествии этого срока она вызывала такси и везла его в диспансер.

Это уже потом, когда в газетах стали печататься объявления о снятии запоя на дому, она вызывала сомнительных лекарей, и они на заре нового тысячелетия и на закате старого отвергающие сульфазин, ставили больному систему, вместо стойки вешая пузырек с лекарством на швабру.

Колокольчик…

Он шарил рукой по столу в поисках колокольчика. Неужели подобный бред может явиться на трезвую голову?

Курлычкин выпил холодной минеральной воды, прошелся по кабинету, отчего-то опасаясь посмотреть в окно — дурацкая привычка, зародившаяся в один миг, когда он психанул и рванул с окна жалюзи.

Нет, он не открыл для себя новый мир; несмотря на ясную погоду, в его представлении на дворе было серо и уныло: бесцветные корпуса школы и детсада, дорога цвета обескровленного трупа, тусклый забор и такие же неприглядные трубы городской теплоэлектроцентрали, видневшиеся вдали.

Конечно, не безрадостный вид притягивал к окну Курлычкина, а саднящая душу тоска по сыну; неизвестность больно долбила сверху. Он оказался таким же серым и опустошенным. Он ждал Максима, просто обязан увидеть идущего по дороге сына, и окно притягивало его как магнитом.

Курлычкин не мог предположить, что беда когда-нибудь коснется его головы, а ведь предупреждающий звонок дал знать о себе, когда Максим оказался за решеткой. Все произошло глупо и быстро: девушка, которую он изнасиловал, заявила в милицию спустя четыре часа, уже под утро. Оперативники задержали Максима по горячим следам. Когда они приехали на дачу, парень был настолько пьян, что его пришлось нести до машины на руках.

Он очухался в камере предварительного заключения Кировского ОВД, молодой следователь быстро провел допрос и отправил обвиняемого в следственный изолятор. На протесты юного преступника — «мой папа — Курлычкин, знаете такого? позвоните ему!» — следователь язвительно ответил: «А мой папа Клёкотов», и оставил свое смелое решение в силе.

«Зеленый» следователь, строптивый, думал Курлычкин, когда его срочно отозвали с отдыха.

Но как бы то ни было, Максим уже «парился» в СИЗО, и вытащить его можно было только путем судебного разбирательства. Адвокат накатал протест, а Ширяева «благословила» всех троих: отца и сына, и опытного адвоката.

Колокольчик…

«Что же со мной произошло?»

Курлычкин подошел к окну, глянул на дорогу, на сетчатый забор школы, увидел детей, потянувшихся к выходу, группу рабочих, сгрудившихся прямо под строительными лесами…

Все по-прежнему. Хотя… Нет, полчаса назад рабочие, видимо, выпив, забавлялись, прыгая через скакалку. Курлычкина немного позабавил и отвлек от тягостных мыслей толстый здоровяк, с большим трудом прыгнувший с десяток раз. Позабавил и в то же время насторожил, сложилось такое чувство, что нечто подобное он уже переживал, кажется, такое состояние называется дежа-вю. Да, именно так.

Когда у Курлычкина начали появляться деньги и рос авторитет, он понял, что в состоянии контролировать себя: выпивал прилично, но почти никогда не похмелялся. Может, дело в качестве водки? Теперь он пил исключительно «Смирнофф» или «Абсолют». И никакой тяги! Что это — прояснение сознания? Ответственность или все вместе плюс роскошная жизнь? Не разберешь… Но стал спокойнее — потому что в любой момент мог выписать себе лекаря-нарколога хоть с Филиппин или отправиться к нему лично. Именно вера в себя и в свои безграничные возможности позволили сделать ему смелый вывод, который не понравился бы врачам-наркологам: он не алкоголик. А если и был им когда-то, то излечился, помог себе сам, собрал самого себя в кучу, как берут иногда свою задницу в горсть и принимаются за великие дела.

Он вернулся от окна к столу, с чувством легкого помешательства провел по поверхности рукой: желание взять в руку призрачный колокольчик исчезло.

Ему бы успокоиться, а он еще больше встревожился, неосознанно, уже в который раз посылая взгляд за окно, где получасом раньше произошло что-то важное, что ускользнуло от его внимания, но далеко не ушло, а притаилось где-то рядом.

Словно в поисках утраченного Курлычкин оглядел офис, поймал себя на тревожной мысли заглянуть под кресло.

Колокольчик…

Он взял в руки чешский стакан. На дне лежал дохлый комар, невесть как проникший за плотно подогнанные двери. В ванной комнате Курлычкин сполоснул стакан, вытер его снаружи полотенцем и вернулся в кабинет. Ледяная тягучая водка стекала по тонким стенкам стакана — так же беззвучно, как проходили его кошмары, так же неслышно, как забавлялись во дворе школы рабочие. Уличный шум почти не проникал через рамы немецкого производства.

Хозяин офиса пил водку медленно, мелкими глотками — вот так же он пил на заводе неразбавленный спирт. Один раз по молодости выпил целый стакан; когда допивал, в голову мягкими толчками уже стучался хмель. Потом неоправданно большая порция воды, и он отключился. Проспав пару часов в раздевалке, снова напился воды из-под крана и опять отключился, словно хапнул полный стакан спирта. Опытные товарищи по цеху посоветовали: не пей воду после спирта, так и будешь вырубаться.

Курлычкин допил водку, облизнул губы, появилось желание закусить горячей вареной картошкой, политой подсолнечным маслом и посыпанной укропом. Отбил привкус водки, как обычно, соком лимона, снова почувствовав на зубах неприятный металлический осадок. В связи с этим тут же вспомнился день, когда он получил первую кассету с записью. Потом следующее утро, когда, глядя на сына, лопающего тертую морковь, на него накатила злоба.

Странно или нет, но сегодня он не получал никаких известий о Максиме, только память по-прежнему бередила душу.

Дежа-вю…

На территории школы все было без изменений, исключая полное затишье строительных работ. Леса давно опустели, рабочие в открытую разложили на деревянном поддоне бутылки с водкой, закуску.

«Завтра будут болеть», — рассеянно посочувствовал Курлычкин.

Он уже отошел от окна, как вдруг вспомнил, что предшествовало необычному развлечению рабочих, присоединившихся к ватаге ребятишек: на территории школы он видел женщину, она о чем-то беседовала с одним из рабочих. Может, именно эта женщина тревожит его мысли?

Он смотрел на нее рассеянно, но все равно мог припомнить ее облик: среднего возраста, небольшого роста, чуть склонная к полноте, глаза скрывали солнцезащитные очки, одевается, скорее всего, в дорогих магазинах, во всяком случае платье сидело на ней хорошо.

И что?..

Нет, не она причина его беспокойства, а пьяный толстяк, скачущий, как мальчишка, и толпа таких же тепленьких товарищей, скандирующих толстяку: «Давай, Илья! Молодец!»

Волосы на голове Курлычкина пришли в движение, на миг ему показалось, что он стремительно седеет. Он вспомнил, где видел сцену, которую с поразительной точностью повторили рабочие и дети. А женщина…

Неужели?!

Курлычкину стало страшно, словно его посетила почтенная дама, про которую он давно забыл.

Он сделал шаг вперед, проверяя, не качнется ли под ним пол…

Не качнулся.

И он вспомнил еще одну деталь: тертая морковь. Морковь. Тертая, которую так любил сын судьи и моментально откликался на просьбу матери, чтобы помочь ей. И покачивание видеокамеры: лицо Максима — плечо — наручники.

Вот теперь все стало на свои места, все же он получил третье послание, которое больше походило на откровенный вызов.

Курлычкин никого не боялся в этой жизни, но вот судья заставила его сжаться, почувствовать каждый волос на голове, ввела его в такое состояние, что он безумными глазами все же посмотрел на кресло, словно под ним могла находиться спасительная нора.

Вскоре он немного овладел собой, но его подрагивающие руки увидел старый друг Костя Сипягин.

Со временем Курлычкин во всем разберется, повторно накажет судью, но шок, который он пережил, надолго останется в нем.

Он понял, что, как десяток лет назад, сегодня не сомкнет глаз; а если закроет их, перед ним встанет уродливое лицо «дауна» и будет глумливо кривляться, далеко высовывая неповоротливый, весь в складках язык. А если он заснет, его вместе с одеялом сдернет судья и станет убивать ногами. Сейчас он понял: если у белой горячки есть лицо, то для него оно — ненавистный лик Ширяевой.

Курлычкин сжал пальцы в кулаки: нет, не она, а он будет топтать ее ногами — лично, не передоверяя такое ответственное дело никому.

— Пошли со мной! — рявкнул Курлычкин.

Сипягин от неожиданности вздрогнул. Глядя в лихорадочные глаза босса, в первую очередь предположил, что того вот-вот хватит удар. Не вовремя Сипягин собрался поговорить о корейцах и моркови, что косоглазые тут не при делах. Но Курлычкин уже вышел из кабинета, и Костя поспешил за ним.

Неожиданно на лестничном пролете Курлычкин развернулся и часто задышал в лицо приятеля.

— Говорить буду только я, понял?!

— Как скажешь! — в полном недоумении воскликнул Сипягин, вдыхая водочный перегар, исходивший от босса.

— Ни одного вопроса! Стой рядом и слушай.

В какой-то степени Сипягина забавляло непонятное поведение Курлычкина, и он хотел было спросить: «Это приказ?» — но слава богу отказался. Однако едва сдержал смех, когда произнес:

— Я понял, Стас! Говорить будешь только ты.

Курлычкин недобро сощурился на приятеля, который откровенно валял Ваньку: вытаращил глаза, не дослушав, соглашается, ведет себя как с сумасшедшим. Начнешь сейчас объяснять ему что к чему, тот все равно сразу не врубится и продолжит рапортовать.

Курлычкин продолжал испытывать Сипягина суровым взглядом; как ни странно, он начал успокаиваться, хотя Сипягин не переменил выражения лица.

Мимо них проходили служащие салона, одни здоровались, другие, видя необычную ситуацию, молча проходили мимо.

— Идем, — наконец кивнул Курлычкин.

Миновав стоянку новеньких автомобилей, они вышли к шоссе. Курлычкин пропустил машину и перебежал дорогу. Не снижая темпа, перемахнул через невысокое ограждение школы; более грузный Сипягин был вынужден опереться о забор рукой.

Курлычкин остановился в пяти шагах от притихшей компании штукатуров: вот уже второй раз за день их навещает хорошо одетый человек. Невольно все посмотрели на Виталика. Тот покачал головой: «Я уже прыгал». Но импозантный незнакомец указал именно на него.

— Иди сюда, студень!

Мастер по переговорам такого рода — бригадир вытер руки, встал и степенно направился к Курлычкину.

— Сергеев Николай, — представился он, прикидывая, протянуть ли руку для приветствия. И веско прибавил к фамилии должность: — Бригадир.

Курлычкин несколько секунд разглядывал бригадира.

— Это ты разговаривал с женщиной примерно час назад?

— Да.

— Та-ак… Сколько она вам заплатила? — Он указал на ящик с водкой и палки копченой колбасы.

Сергеев подумал, что, пожалуй, он ошибся: этот мужик не нуждается в развлечениях. Бригада уже прилично приняла на грудь, хмельные мозги бригадира работали как часы. Вспоминая цивильный прикид женщины и сопоставляя его с элегантно сидящей на мужчине темно-серой парой, Сергеев пришел к выводу, что возбужденный незнакомец — муж той женщины. Дальше просто — потребует деньги назад.

Но вот тут он не угадал. Во-первых, большая часть денег уже потрачена. Во-вторых, если он заартачится, со строительных лесов можно оперативно отодрать десяток приличных «кольев» — ровно столько, сколько мужиков в бригаде. Забудет не то что фамилию бригадира, но и имя своей ненормальной жены.

— Так сколько она вам заплатила?

— Бесполезно, мужик, — отрезал бригадир, — денежек уже нету.

Сначала один рабочий, затем вся бригада встала на ноги.

Сплоченность пролетариев на Курлычкина не произвела никакого впечатления, однако он сбавил обороты, может быть, потому, что когда-то сам был трудящимся и вообще трудяг никогда не трогал.

— Слушай, Николай, мне до балды, потратили вы деньги или нет. По большому счету мне плевать, сколько она вам заплатила. Мне важен сам факт. Ну?..

— Да, заплатила.

Выразительно помогая себе глазами, Курлычкин сделал лицо, подобающее вопросу.

— Она, конечно, не представилась, и ты видел ее впервые, да?

— А мы и не спрашивали.

— Так, давай по порядку. Значит, вы с ней раньше не встречались, и она, как я понял, с налета предложила твоему парню… Ну, что она предложила вот тому пухлому?

— Попрыгать.

— Здорово! — сказал Курлычкин, выражая восторг. — И вы, конечно, сразу согласились.

— Ну, не сразу…

— Так, я все понял. А где она находилась, когда прыгал толстяк?

Бригадир указал за спину.

— За углом. Там пришкольный…

— Достаточно. Сколько она вам заплатила? — настойчиво повторил Курлычкин.

— Две тысячи. Рублей. Но денег уже нет.

— Это я уже слышал. — Курлычкин раскрыл бумажник, извлек двести долларов и шагнул к Виталику. — Держи, пузан. Ты здорово прыгал. Я чуть с ума не сошел.

Уже полчаса Маргелов слушает взволнованную речь Валентины и все больше хмурится. Она говорит — а ему не нужно даже анализировать, чтобы убедиться в очередной глупости бывшей коллеги, все понятно без разбора. Ну сколько раз ей можно намекать, да что там намекать, говорить в открытую, что да, он жалеет ее, понимает, но есть предел и терпению, и пониманию.

— Ты соображаешь, что говоришь, Валентина?

— Я же не требую от тебя невозможного. Вернее, я ничего от тебя не требую, просто так сложились обстоятельства, что…

«Как все это надоело!.. Ну почему именно на меня, как снег на голову, свалилось это дело? Другой близко не подпустил бы Ширяеву к материалам следствия, разговаривать бы не стал. А я… Что она говорит? О какой безопасности? Ну да, все правильно, а кто подумает о моей?»

Следователь вдруг понял, что в одном он не прав. Как-то само собой получилось, что все разговоры с Валентиной проходили на повышенных тонах. Так уж устроен человек, не любит он, когда его жалеют. Или сочувствуют. Хотя сочувствие иногда даже приятно. Правило жизни? Черт его знает. Но вот Валентина своими действиями невольно напрашивалась на жалость. Что она чувствует при этом — неустроенность? А может, стыд? При чем тут стыд? За кого-то — другое дело. Но рядом с ней последнее время только он, бывший коллега, бывший друг. Если и позорно за кого-то, то в первую очередь именно за него.

Тут нет тонкого расчета, просто те же правила жизни, будь они неладны, диктуют свои условия, помогают и мешают одновременно. Именно поэтому реакция прокурора оказалась такой… какой оказалась. «Здорово! — невесело усмехнулся Маргелов. — Он увидел то, что увидел».

— Гарантия моей безопасности — это Максим. За себя я совершенно спокойна.

Маргелов хотел посоветовать Валентине посмотреться в зеркало. Следователь видел перед собой взволнованную женщину, на ее щеках застыл болезненный нервический румянец, глаза светились нездоровым блеском. Даже подрагивающие руки выдавали ее крайнее возбуждение. В таком состоянии она готова была совершить последнюю ошибку в своей жизни.

Маргелов изо всех сил старался отговорить ее — мягко, помня о том, что до этого Валентине в основном приходилось слушать его либо раздраженный голос, либо откровенно недовольный.

— Валя, мы договаривались с тобой, помнишь?

— Помню: до последнего трупа.

— Да посмотри ты на себя в зеркало! — не выдержал следователь, срываясь на крик.

— Вася, — более мягко произнесла Валентина, — я поняла, что проиграла. Но не лишай меня последней возможности хоть как-то поквитаться с этой мразью.

— Даже ценой собственной жизни… — Маргелов многозначительно кивнул. — Надо же какая самоотверженность! Ну-ну…

— Вася, помоги мне.

— Ты несешь полный бред. Ты бы только послушала себя со стороны. Тебе начинает казаться, что за трое суток ты перевоспитала Максима Курлычкина, что он полностью на твоей стороне, возненавидел своего папашу, всячески старается помочь тебе, несмотря на то, что продолжает держать руки за спиной.

— Представь себе, это так. И перестань махать руками.

— Попомни мои слова, Валя: как только он окажется на свободе, первое, что сделает, — постарается побыстрее найти тебя и «отблагодарить». Этот змееныш ничем не лучше своего папаши. А его бывшая жена? Я говорил тебе, что любой контакт с кем-либо из окружения Курлычкина стопроцентно приведет к провалу.

— Зря ты так… Максим неплохой парень.

— Это он тебе сказал? — Маргелов нервно хохотнул. — Почему бы тебе не спросить у самого Курлычкина, плохой он или хороший?

— Так поможешь мне?

— Пока не знаю. Нет… Я бы так не поступил… Честно. Твоя очередная затея кажется мне более безумной, нежели все остальные. Тебя разорвут прежде, чем я подоспею на помощь.

— У нас времени мало, Василь. Вот гарантия того, что я не натворю ничего лишнего, — Ширяева выложила на стол пистолет. — Я оставлю его, хотя, по идее, должна воспользоваться им и пристрелить эту сволочь. — Она указала на пистолет: — Это твоя гарантия, Василь.

— Ты должна была сдать оружие сразу после того, как написала заявление.

— Необязательно. Но дело не в этом. Так поможешь?

— Валя, откуда в тебе столько смелости? Рвешься на встречу с Курлычкиным, как в последний бой. Я устал повторять тебе, что в отчаянье ничего путного не сделаешь. Хотя начало было хорошим, не спорю. Идти дальше напролом — сгубишь не только себя, но и меня заодно.

Маргелов с досадой рубанул рукой воздух. Бесполезно ее уговаривать. Если бы она не просила помощи — другое дело, можно благословить скрепя сердце, но она просит о помощи. Не может просто так уйти со сцены; ей аплодисменты не нужны, но требуется расшаркаться перед пустым залом. А Курлычкин?.. Эта сволочь просто так не удовлетворится ее поражением и не успокоится, как наивно думает Валентина. О, он отомстит ей в полной мере и лишний раз удостоверится в своей силе. В пору отговорить Валентину и вернуть ей пистолет.

Все это относительно, пока не поздно залатать бреши, которые наделала Валентина. Ее еще можно спасти, разведя две конфликтующие стороны. Делается это просто и в короткие сроки: обе стороны признают свою вину, что собственно и является неписаной гарантией безопасности.

Все — ничего лишнего придумывать не надо. Разводящим может стать хотя бы он, Маргелов (все равно засветился), и кто-то — для пропорции — со стороны «киевлян».

Если Валентина почувствует, что удовлетворена не полностью, то, как говорится, это ее проблемы. Но с другой стороны, она прилично припечатала Курлычкина, одним запрещенным ударом. Неразумно в сложившейся ситуации, когда речь идет о жизни и смерти, все досконально взвешивать. Чтобы уберечься, достаточно прикинуть на глазок и разойтись. А там видно будет.

Неужели Ширяева до такой степени щепетильная в вопросах мести? — недоумевал Маргелов. Вот сейчас — именно сейчас нет никакого смысла точно копировать деяния друг друга: ты сделал так — и я отвечу тем же.

Чем дольше думал следователь, тем курьезнее находил ситуацию, не говоря уже о той сцене, которая может быть разыграна в офисе Курлычкина, — во всяком случае, Валентина полностью готова отыграть последний акт. Да, именно курьезная ситуация не без примеси безумства, безответственности и наплевательства на собственную жизнь.

Нельзя так, необходимо успокоиться, подождать. Пусть пройдет хоть немного времени, и взгляды станут помягче. Но Валентина намеренно не дает себе передышки, предчувствует, что действительно может пересмотреть свои взгляды.

«Это болезнь, — шутливо подумал Маргелов, — либо спинного ствола с пучками нервов, либо коры головного мозга».

Вот сейчас он должен дать ей ответ. Не согласится помочь ей, будет мучиться (спрашивается, за что?), согласится — значит, благословит ее на верную гибель. Выбирай — осторожно, но выбирай.

Маргелов искал выход, но не находил его. Еще немного (Валентина в нетерпении посматривает на часы) и она, презрительно оглядев его, бросит свое последнее «прощай».

Дурацкая ситуация, ни лучше, ни хуже не придумаешь. Если бы кто-то рассказал Маргелову, что он окажется в таком вот дерьме, ни за что бы не поверил. Кто-то другой — понятно, за другого можно и удивиться, и попереживать издали.

— Так что ты решил?

— А?.. Ничего, я думаю.

— Думай быстрее, Вася, у меня нет времени. — Валентина сняла телефонную трубку, палец держала на клавише, готовая отпустить и набрать номер.

— Скажешь, где ты держишь Максима?

— Скажу. Только после встречи с Курлычкиным. А то ты, думая, что спасаешь меня, привезешь Макса родному папочке. Вот тогда мне точно несдобровать. Пока Максим сидит в погребе, я в относительной безопасности. Так что ты решил? — повторила она. — Поможешь?

Не глядя на женщину, Маргелов, отказываясь, покачал головой.

Ширяева не мешкая ни секунды положила трубку на место.

Следователь даже успел подумать, как же ему полегчало. Даже ощутил легкую испарину, выступившую на лбу. Но удивился: как-то подозрительно быстро сдалась Валентина. Удивление быстро сменилось подозрением.

Отвечая на немой вопрос, Ширяева ответила:

— Я не дам этому сукину сыну времени для передышки. Я позвоню ему из вестибюля его же офиса. Я буду долбить его, пока он не сдохнет.

Не глядя на следователя, Валентина вышла из кабинета. Маргелов едва переборол желание кинуться вслед, чтобы вернуть оружие.

Он снял трубку телефона и некоторое время держал ее, ощущая тепло от рук женщины. Стараниями Валентины все в этом деле оказалось до того запутанным, что в пору прибегнуть не к здравому смыслу, а напрямую обратиться к инстинкту. Что интересно: похоже, Валентина избрала именно этот путь. Курлычкин наверняка поступит сообразно своему чутью хищника. Еще немного, и сам Маргелов, подвывая, сотворит что-нибудь нечеловеческое.

— Могу я услышать голос Курлычкина?

Секретарь Надежда Ломакина недовольно поморщилась, подумав, что воспитанных людей становится все меньше: звонившая даже не поздоровалась. Хотя звонит не в баню, а в солидную организацию. В основном абоненты, выходившие на связь с приемной Станислава Сергеевича Курлычкина, как и положено, представлялись.

— Здравствуйте, — секретарь постаралась, чтобы ее голос прозвучал наставительно. — Разрешите узнать, кто его спрашивает.

— Из Октябрьского народного суда.

Просто из суда. Некто без имени, отчества и фамилии. Бордель какой-то. Наверняка на связи безграмотная судейская секретарша. Ломакина даже представила себе крысиную мордочку абонента с подвижным носом и водянистыми глазами.

— Извините, вы можете конкретнее…

Ширяева перебила секретаря на полуслове, в свою очередь подумав, что эта представительская волокита выглядит довольно смешно: упырь, переодетый в цивильный костюм, играет на глазах всего города в делового человека. Игра серьезная, можно запросто вернуться в сырую и темную гробницу. Однако справедливо подумала, что девочка, сидящая на телефоне, тут совсем ни при чем. От этого резкий вначале голос Валентины смягчился.

— Передайте ему… что с ним желает поговорить судья. Этого достаточно.

— Подождите, пожалуйста, я узнаю, на месте ли Станислав Сергеевич.

Господи, вздохнула Ширяева, наверное, Курлычкин обделен возможностью получать свежие новости: замусоленные длинноногими девочками-секретаршами, они доходят до него в последнюю очередь.

В трубке раздался сочный баритон:

— Да.

— Здорово, подонок! — услышал Курлычкин. — Не боишься, что тебя подслушивает секретарша?

— А ты не боишься? — Хозяин кабинета заиграл желваками. Он позавидовал министрам, которые, приезжая в «горячие» точки страны, переодеваются в камуфляж и их вид соответствует обстановке. С одной стороны, это говорит о серьезности намерений, с другой, о солидарности к тем, чьими гостями они являются в данное время, и так далее. Если проще — полный контакт и взаимное уважение. Но не в целях безопасности они влезают в камуфляж. Как говорится, «встречают по прикиду, а провожают по понятиям».

И Курлычкину хотелось поменять стильный костюм на военное обмундирование, взять в руки пехотный гранатомет и одним прикосновением к спусковому крючку решить проблему под названием «судья из Октябрьского народного суда».

— Я? — спросила Валентина и рассмеялась. — Мне бояться нечего.

— Где Максим?

— В надежном месте твое сокровище.

— Что ты хочешь?

— Аудиенции.

— Чего? — Курлычкин не верил своим ушам: неужели эта Фемида решится на встречу? Так… что она еще задумала? Судя по всему, у нее солидная карта, она играет уверенно — причем уже давно, а сейчас, по-видимому, настал черед крупного козыря. И не дай бог, если он у нее в рукаве.

— Что, незнакомое слово? — осведомилась судья, слушая тишину в трубке. — Выскажусь проще: разговор тет-а-тет. Тоже непонятно? Тогда последняя попытка: я забиваю «стрелку». Алло, подонок! Ты меня слышишь?

Курлычкин пропустил оскорбление мимо ушей.

— Я согласен на встречу. Куда мне подъехать?

— Все-таки ты ничего не понял… Это я прошу у тебя аудиенции, кретин, а не ты у меня. Я — понимаешь? Скажи девочке на связи, чтобы сварила кофе. И пусть поторопится — я уже иду.

Прошла всего минута, одна коротенькая минута, Курлычкин не успел собраться с мыслями и отдать соответствующие распоряжения, а охранник второго этажа уже докладывал по сотовому, что к нему пришла женщина — имени своего не называет, но утверждает, что ей назначено.

— Пропустите ее, — распорядился начальник.

Он все еще не верил: сейчас откроется дверь, и в комнату войдет женщина, которой он действительно назначил встречу, но забыл об этом. Однако в кабинет, любезно улыбнувшись секретарю, вошла именно Ширяева: существенно изменившаяся, с повелительным и в то же время ироничным взглядом, в элегантном платье и модных босоножках на высоком каблуке; тонкий кожаный поясок на талии гармонировал с сумочкой-кейсом.

Это была та самая строптивая судья и в то же время не она. Если в зале суда и в своем кабинете она выглядела неопрятной, а возле гроба сына с обрюзгшим вымотанным лицом, то сейчас выглядела по меньшей мере императивно. Он помнил ее голос — испуганный, хотя она постаралась скрыть боязнь: «Выйдите из моего кабинета! Или я вызову охрану». Тогда она действительно была напугана, а сейчас во всем облике — неустрашимость. Если очень умело напускная — то скоро это выяснится: и не таких упорных обламывали.

Ширяева непринужденно села на офисный стул, открыла сумку и выложила на стол видеокассету.

— Это либо пролог к нашему разговору, либо эпилог — решать тебе.

— Ты забыла добавить — подонок. Или ты только по телефону храбрая?

— Да нет, мразь, я уже ничего не боюсь. Ты просмотри кассету, времени остается все меньше и меньше. Правда, в ней нет ничего особенного, просто очередное доказательство, что твой сын пока еще жив.

— Сейчас я попробую угадать, — на американский манер высказался Курлычкин. — Ты предложишь на выбор два варианта…

— Почему два? — возразила Ширяева. — Я предоставлю тебе три варианта. Первый: ты получаешь свое сокровище живым и невредимым. Второй: у тебя появится возможность похоронить сына в открытом гробу. И третий — в закрытом. Я приобрела в магазине крупную партию кухонных универсальных терок — затупится одна, мой человек воспользуется следующей. И приступит он к делу ровно через два часа. Это очень жестокий человек, я заплатила ему крупную сумму. И будь уверен, он отработает все до последней копейки.

Чуть помедлив, Курлычкин вставил кассету в деку магнитофона и включил воспроизведение. Со времени показательного выступления толстого маляра в упражнениях со скакалкой он не надеялся получить очередной видеосюжет, но ошибся.

— Ты блефуешь, — наконец сказал он, когда запись окончилась.

— А ты задержи меня на пару часов, и поймешь, насколько глубоко ошибался. — Ширяева покачала головой: — И как ты до сих пор ходишь в лидерах, не пойму. Тебе бы следовало спросить: чего я хочу.

— Ну? — выдавил из себя Курлычкин, еле сдерживая себя.

— Это вопрос?

— Будешь строить из себя героиню, тобой займутся немедля.

— Ладно, считай, что я смертельно напугана… Я хочу совсем немногого. Ты выдаешь мне подонков, убивших девочку, и получаешь назад свое чадо.

— Я передам. Они охотно встретятся с тобой. Определим место встречи? — Курлычкин нервно хохотнул.

— В любом месте, которое ты укажешь, — охотно согласилась судья. — Желательно в мусорном контейнере и завернутых в полиэтилен. Если ты откажешься, то уже я в свою очередь укажу тебе место, где ты сможешь найти фрагменты своего сына — как и положено, хорошо расфасованные: гуляш, вырезка, грудинка. Если у тебя плохо с памятью, я могу напомнить, что двое твоих людей следили за моим домом в течение недели, они снимали на пленку моего сына, я знаю их не только в лицо. Доказательством тому послужит всего лишь одна фамилия: Иван Мигунов, 1965 года рождения, проживает по адресу: улица Нахимова 119, квартира 24, имеет машину «Мицубиси-Галант» красного цвета и девяносто девятую модель «Жигулей». Я не ошиблась? Или тебе назвать всех участников — также с домашними адресами, телефонами, номерами машин? Или ты думаешь, что двое подонков, убивших девочку, мне неизвестны? До тебя, мразь, я тоже доберусь, а пока заверни и отошли то, о чем я попросила.

Тех двоих, которых упомянула Ширяева, она могла и не знать. Во всяком случае, кроме Мигунова, ей мог быть известен только Тетерин. Хотя как знать, может, судья действительно вышла на людей, которые интересовали Курлычкина постольку поскольку.

— Давай дальше, — бросил он, — для меня этого мало. Валентина многозначительно кивнула.

— Да, ты не законченный болван, как я о тебе думала.

— Я — подонок, — неуклюже сострил Курлычкин.

Валентина махнула рукой. Она знала происхождение подобных фраз, видимо, лидер «киевлян» — любитель американских боевиков.

— Извини. Конечно же, ты — подонок, а болван стоит на страже твоего кабинета. Итак, у меня есть два свидетеля, которые видели Мигунова на его «Жигулях» и всю остальную компанию, — они уже дали письменные показания — пока только мне. Что же видели свидетели преступления? — Ширяева умело скопировала известного в России адвоката. — Во-первых, гнусную личность, которая снимала видеокамерой больного паренька и несчастную девочку из многодетной семьи. Во-вторых, доподлинно установлено, что в водку, которую выпил слесарь-сантехник, было подмешано снотворное и так далее. Но это не факты, как и то, что дело так или иначе вернется на доследование, об этом не беспокойся.

Здесь Валентина действительно блефовала, но главное — это давление на психику, обоснованное или нет, сейчас не имело значения, пока она владела инициативой и, естественно, временем. Она продолжала:

— Я ознакомилась с делом и обнаружила, что судебные медики работали спустя рукава. Не была произведена экспертиза следов пота, запаха, перенесенного на потерпевшую при ударе ножом, и следов металлизации. Мелочи, но в дело вступит опытный адвокат — не чета твоему уроду, без которого ты не ходишь даже в туалет.

— Мелочи я хорошо усвоил, но пока не услышал главного.

— Главное заключается в следующем: собранные мною показания свидетелей и явные промахи, допущенные при проведении экспертизы, будут тщательно проверяться не только следственным отделом прокуратуры, в работу включатся опера из ГУБОПа, а они умеют развязывать языки. Они опять же ничего не смогут доказать, но в очередной раз в протокол будет занесено твое имя. Допустим также, что они станут упорно молчать, их отпустят, но останется ли у тебя доверие к людям, побывавшим в подвале костоломов из Главного управления по борьбе с организованной преступностью? Ты думаешь, что они будут цацкаться с ними, зная, что перед ними садисты, замучившие до смерти несовершеннолетнюю девочку? Да или нет?

Курлычкин никак не отреагировал на приведенные Ширяевой доводы. Откинувшись в кресле, он сложил руки на груди и неотрывно смотрел на судью.

— Ну хорошо, помолчи, а я продолжу. Побывавшие в подвале клятвенно заверят тебя, что молчали, а может быть, ты их больше не увидишь: у них ума с гулькин хрен. Ты их будешь искать — уверена, что найдешь, но все это время будешь испытывать кровавый зуд. Так что я позаботилась о них, но сократила сроки до минимума, я не дам ни одной лишней минуты этим подонкам. А потом, как я уже говорила, возьмусь за тебя. Но это преждевременный разговор, давай покончим с одним вопросом, напрямую касающимся твоего сына. Согласен?

Курлычкин покивал головой, то ли соглашаясь с Ширяевой, то ли насмехаясь над ней.

— Теперь я хочу напомнить, кто ты есть на самом деле, вернее, кем себя выставляешь напоказ. У тебя два пути — либо на кладбище, либо с головой уйти в легальный бизнес. Если тебя не шлепнут свои, уберут спецы из секретных подразделений, исполняющие карательные функции. Почему? Потому что ты до сих пор не определился, сочетаешь беспредел с честным бизнесом. Теперь так не делают. Беспредельщиков давили и будут давить — не мне тебе объяснять прописные истины. Может быть, я ошибусь на год-два, но тебя уберут, и эта идея будет зреть по мере упоминания твоего имени в делах, граничащих с беспределом. Вот и я внесла свою лепту. А коли ты не собираешься останавливаться, пока мечешься из стороны в сторону и продолжаешь беспредельничать, досье на тебя будет день ото дня пухнуть, пока, наконец, не лопнут тесемки. И вот тогда тебе выпишут талончик на прием к прозектору. Это тебе мой заочный приговор.

— А если я передам эту кассету в прокуратуру? — Курлычкин кивнул на видеомагнитофон. — Что тогда?

— Да ничего особенного. Начнешь преждевременное строительство фамильного склепа. А в ГУБОПе начнет вызревать то, о чем я только что сказала. В конце концов они докопаются до истинных причин, у них будут объяснения — не показания — живого человека, то бишь меня. Как ни странно, но такой сильный фактор, как похищение, а затем и убийство, совершенное народным судьей, пойдет на пользу мне, а не тебе. Подумай над этим. Для тебя выгоднее выбросить вонючий мусор в контейнер, нежели доводить дело до крайностей.

Ширяева не дала высказаться Курлычкину, выставив ладонь.

— Я могу дать объяснения на любой вопрос, но не забывай про время: будильник тикает. И еще: я облегчу тебе задачу. Вижу, что твое гнилое положение не дает тебе права спросить, каким образом я собираюсь осуществить данные мною обязательства. Также ты еще не веришь, что вскоре отдашь соответствующее распоряжение относительно двух, будем говорить, единиц твоей бригады. Ничего, это временно. А пока отвечаю, и постараюсь не смотреть на твою смущенную физиономию. Кстати, тебе не кажется, что мы в некоторой степени симпатизируем друг другу? Если так дело пойдет и дальше…

— Ближе к делу, — перебил ее Курлычкин.

— Ладно, — кивнула Валентина. — Ты убираешь своих людей — уверена, лишних людей, которыми ты не дорожишь и которые в дальнейшем принесут тебе одни неприятности, — так вот, я нахожу их в контейнере и тотчас отдаю приказ своему человеку освободить Максима.

Прежде чем задать очередной вопрос, который действительно казался глупым, равно как и весь разговор в целом, Курлычкин усмехнулся.

— Как он узнает об этом?

— Я позвоню ему. Могу воспользоваться твоим сотовым.

— А ты?

— Господи, — Валентина всплеснула руками, — какая забота! Клянусь, я не заслужила такого попечительства. Неужели ты считаешь меня дурой набитой? Как раз этот момент проработан мною очень тщательно. Я исчезну до того, как меня положат в тот же мусорный контейнер. И помни — именно сейчас я спасаю тебя; а ты помоги своему сыну. Это будет самая удачная сделка в твоей жизни. Пока я не добралась до тебя, ты сумеешь исправить положение и прослывешь честным реформатором преступного сообщества, легализовав его в какое-нибудь политическое движение. Сыграй свою партию.

— Неужели ты такая самоуверенная?

— Время, — напомнила Ширяева. — Боюсь, мой человек не успеет к звонку.

— Неужто тебе не страшно? Ты только представь, что сделают с тобой через несколько минут.

Валентина прикурила сигарету и заложила ногу за ногу, поправив подол.

— Кстати, я заметила, что ты уже становишься на путь исправления: никакой фени, разговариваешь нормально. Сколько тебе? Сорок три?

Курлычкин набрал номер на телефоном аппарате.

— Костя, зайди… А где ты? Давай быстрее.

— Кто это Костя? — спросила Валентина. — Заведующий похоронным бюро?

— Сейчас узнаешь.

С тех пор как уехала из деревни бабка Нина, Иван Аникеев ни разу не наведывался в ее дом, только случайно проходил мимо, бросая взгляды на массивные ворота.

Хозяйка продала дом, навязывала свою собаку и кота, от которых отказался новый жилец, объясняя, что постоянно жить в доме не намерен. Бабка Нина пошла к Ивану, сговорилась за бутылку, и Аникеев привел пса к себе во двор. Хуже было с котом, которого Иван не выпускал из дома два дня, чтобы тот привык к новому хозяину.

Потом кот ушел и долго не появлялся. Иван думал, что больше не придет, скорее всего ушел на свою законную территорию, но все же появился ранним утром, заняв позицию на крыше ветхого сарая. Иван налил в миску щей и выставил во двор, привязав пса бабки Нины и загнав в дом свою собачонку — чтобы не слопали угощенье, а сам скрылся, наблюдая за котом в приоткрытую дверь.

В этот раз Васька пропал на три дня. Иван решил поискать его. Он не очень любил городских, которые покупали дома, забрасывали хозяйство и развлекались шумными компаниями. Человека, который купил дом у бабки Нины, Иван видел два раза — тот приезжал на красной легковушке; один раз с бабой — наверное, жена. Ее Аникеев видел в огороде: одетая в трико и майку она вместо того, чтобы собрать жука и прополоть грядки, без дела слонялась по участку. Праздных людей Иван не любил.

— Васька, Васька! — Аникеев еще загодя начал звать кота, чтобы новые хозяева услышали голос. Иван не знал, дома кто или нет, вроде вчера приезжала машина красного цвета, но вот уехала ли…

Он подошел к высокому забору — нигде не видно кота. И не откликается, сукин сын!

— Хозяева! — На всякий случай постучал в калитку, которая была закрыта на замок. — Есть кто дома ай нет?

Прислушался…

Тишина. Никто не откликается.

— Васька, Васька!

На миг Ивану показалось, что ему ответили — будто издалека: голос глухой, еле различимый.

«На огороде, что ли?» — подумал он и тут же отверг предположение: тут от озера порой услышишь голоса рыбаков, не то что с огорода.

И решил зайти с задов через калитку; лезть через забор он не собирался.

Обходя дом, оглянулся на дорогу — не появится ли знакомая машина — и через бурьян заброшенного участка направился в обход.

Маргелов нервничал, кусая ногти, и думал, ловя себя на мысли, что сошел с ума — так же, как и Валентина Ширяева; мысли, сообразно настроению и обстановке, были полушутливыми: «Что я делаю здесь? Что я забыл возле офиса Станислава Сергеевича Курлычкина? Что мне, больше делать нечего, как сидеть в своей машине и караулить сумасшедшую судью, прости господи?»

Жестом руки, который показался ему болезненно-ненормальным, Василий дотронулся до рукоятки пистолета, покоившегося в заплечной кобуре. Облегчения не принесло бы и грубое похлопывание по стволу гаубицы.

Он скомкал пустую пачку «Примы» и выбросил в окно. «Не пропустить бы чего-нибудь интересного», — подумал он, направляясь к коммерческому киоску и оглядываясь на машину.

«Крещатик» был забит новенькими автомобилями, тут были и иномарки, и наши «Жигули» с «Волгами». За высоким сетчатым забором изнывали от жары охранники в униформе. Редкие покупатели осматривали машины, возле них сновали бойкие, хорошо одетые молодые люди с мобильниками, расхваливая четырехколесный товар. Совсем недавно, год, два назад все было гораздо прозаичней, в лучшем случае одежда продавцов не была очень заляпана маслом.

Маргелов купил сигарет и вернулся к своему автомобилю. Прикурив, опустился на раскаленный капот. Захотелось снять пиджак и остаться в рубашке с коротким рукавом, предварительно отстегнув кобуру, а пистолет засунуть в карман.

Окаянная жара…

Проклятая Ширяева…

Чертовы собственные мозги…

Следователь еще раз вернулся к киоску.

— Лимонад у вас холодный? — спросил он ларечницу, склонившись к окошку-амбразуре.

— Прохладный, — туманно ответил голос, прозвучавший из недр киоска с явным пренебрежением к своей профессии.

«Понятно, — констатировал Маргелов, — прохладный, как ослиная моча».

— А пиво?

Пиво, по словам продавщицы, было холодным, хотя вместе с лимонадом находилось в одном холодильнике.

Он купил бутылку «Московского», воспользовался открывалкой, привязанной к прилавку, и отпил несколько глотков, подумав, что в такую жару не может существовать ничего холодного. Даже прохладного.

Пиво пощипывало нёбо и приятно горчило, утоляя жажду.

Маргелов посмотрел на часы и покачал головой: долго, очень долго находится в кабинете Курлычкина Валентина. В том, что она вошла в офис, Маргелов убедился, раньше Ширяевой приехав на Киевскую. Она не видела Василия, не обратила внимания на его «ГАЗ-2410» бежевого цвета, прошла в сорока шагах от «Волги» и вошла в салон. Через стеклянные двери Маргелов видел, как она, позвонив из бесплатного телефона-автомата, расположенного непосредственно в здании, направилась к лестнице. Он сместился в сторону и увидел, как Ширяева с полминуты простояла рядом с охранником, парившемся, как и следователь, в строгом костюме. Затем Валентина исчезла из поля зрения, не подозревая, что за ней следил Василий.

Что-то самодовольное отразилось на лице Маргелова, но настроение быстро сменилось недоумением, нетерпением и кучей подобных определений.

«Что?.. Что я делаю здесь?»

Следователь допил пиво и оставил пустую бутылку на прилавке. С чувством достоинства продавщица не убирала ее до тех пор, пока не подошел очередной покупатель. Маргелов оставил киоск и снова устроился в машине, продолжая наблюдать за офисом.

Как же Максим ненавидел этот погреб! Ненависть достигла пика в своем определении, пропал страх к темноте, а мыши, безбоязненно шаркающие под ногами, стали обычными безобидными зверьками, так же оказавшимися в ловушке.

В этот раз к Максиму впервые применили силу, когда сопровождали в погреб. Помощник Ширяевой, весь исколотый урка, завязал ему рот пыльным шарфом, чтобы не кричал, и вывернул руку. В таком виде его буквально столкнули в яму и пристегнули к лестнице.

— Думаешь, у твоего папаши нет таких помещений? — с издевкой в голосе спросила судья и ухмыльнулась.

Максиму захотелось плюнуть ей в рожу, но с него пока не сняли вонючий шарф.

— Если хочешь, я уравниваю шансы, — сказала Ширяева и туманно добавила: — На будущее. Так что сиди и не рыпайся. К тому же тебе будет о чем рассказать.

Максим обливал ее потоком сквернословия, но оба — и судья, и урка слышали только мычание.

— А я думала, ты понял меня… Но вот теперь окончательно убедилась, что в тебе действительно гнилая кровь твоего отца. Ни тебе, ни ему не помогут никакие переливания. Однако я прошу тебя: веди себя тихо, уже недолго осталось. Пожалуйста, вспомни, о чем мы с тобой говорили, ладно?

Он утих, когда с него сняли шарф, и действительно, вспомнил добрые слова судьи, сказанные ею накануне. Он мог бы ответить ей: «Да, я проникся, понимаю, сочувствую, я плачу от жалости к вам, к вашему сыну — но разве обязательно держать меня в погребе? Что это, отместка отцу за каких-то строптивых коммерсантов? Я-то тут при чем?! Возьмите с меня слово, и я, оставшись в доме один, не пророню и слова, меня никто не услышит». Мог бы, но не сделал этого потому, что судья действительно видела его насквозь: первое, что сделал бы Максим, оставшись без присмотра, — поднял шум на всю деревню.

Он уже устал доказывать самому себе, что понимает судью, в какой-то степени оправдывает ее; в конце концов усталость давала обратный эффект, и он начинал ненавидеть ее, машинально перенося злобу на отца: медлит, не чешется, жует сопли; иногда казалось, что судья и отец сговорились наказать его за содеянное им преступление, а сама Ширяева не теряла своего сына, тот по-прежнему забавляет детей на улице, прыгая через скакалку с идиотским выражением на лице.

Рехнуться можно! Когда все это закончится?!

Бред быстро отступал, ему на смену приходили трезвые мысли: неужели отец не мог просто прихлопнуть судью, зачем ему понадобился этот изощренный вариант с соседской девочкой и этим уродом? Пусть бы себе жил, в поисках матери топал слоновьими ногами в асфальт и ронял на него слезы. Так даже лучше. Отец последнее время часто ходит в церковь, стал набожным, мог бы прикинуть, стоя с зажженной свечкой у иконы, что судья в этом случае будет мучиться на том свете больше, нежели оставаясь живой.

Максим давно понял, что у судьи только один помощник, урка — может быть, он чем-то обязан ей, поэтому помогает, — иначе с Максимом постоянно находился бы третий и не спускал с него глаз. В этом случае он бы избежал и погреба.

Немногочисленная у нее команда, оттого, наверное, и слаженная, работают в паре четко, как на конвейере при сборке противотанковых мин: лишнее движение — и разорвет в клочья.

Парня не покидала одна неприятная мысль, от которой он не мог отделаться: ему все время хотелось обернуться, посмотреть за спину, под ноги, наверх… Он и вертел головой, но кругом стояла непроницаемая мгла. Очень неприятное ощущение, которому невозможно подобрать определение.

«Нет, — размышлял Максим, успокоившись, — зря я буйствовал, могли запросто приковать к лестнице за две руки, перекинув наручники через перекладину».

Сидя в полной тишине, слух его обострился, он слышал малейший шорох, даже иногда угадывал дыхание жаб, которых в погребе было не меньше, чем мышей. Хотя, наверное, дыхание лягушек он слышать не мог, просто он часто натыкался на них, порой сбрасывал шершавых тварей, когда они забирались на туфли.

Его обострившийся слух вдруг вырвал в липкой тишине голос, который кого-то звал. Рискуя остаться без руки, Максим вскочил на ноги; первая мысль, заставившая замереть сердце: отец! Нашел-таки!

Он снова замер, услышав, что кто-то зовет… Ваську. Нет, не отец, но скорее всего местный, из деревни или села — ему было неведомо.

Впервые Максиму выпал шанс дать знать о себе, и он закричал так, что заломило уши. Потом рванул из-под себя ящик, ломая ногти, оторвал дощечку и принялся молотить ею по лестнице.

— Сюда! Я здесь! Помогите!

Вызвав Сипягина, Курлычкин молча уставился на Ширяеву.

Она неодобрительно покачала головой.

— Прежде чем совершить последнюю глупость в своей жизни, подумай, что мне терять больше нечего. Ты сотворил со мной такое, что жизнь мне — в тягость. Мне не нужно ни одной лишней минуты — вот над этим подумай, пока дожидаешься Костю. А страдания, которые мне причинят твои изверги, — ничто по сравнению с болью, которой подверглись девочка Света и мой несчастный сын.

— Трогательно… Вот теперь я точно знаю, что ты блефуешь.

— Думай что хочешь.

— Вопрос: тебе не жалко моего сына? Нет, просто человека не жалко?

— А тебе? — Валентина хищно прищурилась. — За что ты убил двух невинных людей? За то, что твой сын надругался над своей жертвой, так что ли? Ничего себе причина! Ты только вдумайся в это! Вникни своими паршивыми мозгами!.. И я, как дура, решила потрепать и тебе, и себе нервы. А нужно было дождаться тебя у входа в салон и пристрелить как бешеного пса. Это моя ошибка, я уподобилась тебе и сейчас об этом жалею.

— Ты действительно совершила ошибку.

— Слушай, — Валентина, качая головой, с некоторым недоумением смотрела на Курлычкина, — я не пойму, как можно с такой скоростью переродиться. Я знаю о тебе достаточно много: пятнадцать лет оттрубил на заводе в хорошем коллективе, участвовал в соревнованиях и так далее. Ты по жизни — мужик, кто же двинул тебя по голове так, что ты все забыл? А может прав тот, кто сказал, что нет страшнее выкрестов — в любом их проявлении или форме. Ты что, отыгрываешься? Где причина, которая перевернула твои мозги?

— Я не собираюсь исповедоваться. Во всяком случае перед тобой.

— Да любой священник, любой монах кинется прочь, узнай о тебе хоть часть правды. Ты не человек и никогда им не был. Когда стоял у станка, злобствовал; когда общим голосованием, в котором ты принимал личное участие, сняли начальника цеха, ты радовался; поднимая руку за смещение с поста секретаря облисполкома — ликовал; а когда разливал бутылку на троих, был на седьмом небе — вдвойне, потому что тебе больше досталось, а другому — меньше.

— Откуда ты знаешь? Насколько я помню, с тобой мы ни разу не пили.

— Все — я имею в виду рабочих, — кто с тобой выпивал из одного стакана, сейчас, наверное, стали трезвенниками.

Курлычкин не ответил на язвительное замечание судьи и в ожидании Сипягина углубился в свои мысли; лишь на мгновение он вспомнил свою бывшую жену, которая честно рассказала по телефону, что написала заявление об исчезновении Максима. Ему было наплевать, что там замышляют в прокуратуре, они ничего не добьются своими действиями. А его вопрос-восклицание о том, что он отнесет кассету в прокуратуру, был лишь связкой в диалоге с судьей, не более.

Довольно быстро и смело он отбросил и то, что помощником Ширяевой мог оказаться кто-нибудь из прокуратуры. Если на первых порах ей помогали, то уже сейчас начнут открещиваться от нее. Они и так довольно смело поддержали идею судьи, но скорее всего ими руководил некий азарт и сочувствие бывшей коллеге. У них был беспроигрышный вариант, случись в этом деле накладки. Повезет Ширяевой, они возьмутся за Курлычкина, не повезет, возьмут за жабры саму Валентину. А свое согласие на использование видеоматериала и требование от Нины написать заявление об исчезновении сына преподнесут как оперативную работу, которая изначально была направлена против Ширяевой. Так как все говорило за то, что Валентина причастна к акту похищения. И много-много других моментов, посредством которых прокуратура всегда останется в выигрыше. И просто не верится, что Ширяева не продумала эту простейшую комбинацию.

Если залезть в самые дебри, то можно предположить, что Ширяева рассчитывала на такую мелочь, как лишнее упоминание в досье на Курлычкина его же, как она выразилась, поганого имени.

Кроме последнего, обо всем он подумал раньше, а сейчас ему не давали покоя помощники судьи, люди, судя по всему, отчаянные. Они пошли на похищение, практически в лице Ширяевой открылись в готовящемся, более тяжком преступлении. Кто бы это мог быть? Задавать вопрос в лоб — бесполезно, судья не выдаст их даже под пытками. А вдруг она и в самом деле играет в открытую? Действительно, ей терять нечего, это она правильно заметила. Ее визит, ее смелость — вот что настораживало и по-настоящему пугало. Пугало просто — как ни странно, даже исключая ее главный козырь: Максима.

Все ее слова были без намека на обман, ему бы не понадобился детектор лжи — уличать бесполезно: где надо, судья говорила спокойно, когда нужно — повышала голос или говорила откровенно злобно. Даже, казалось бы, полушутливое условие, в котором фигурировали мусорные контейнеры, виделось угрожающим.

Принимая решение, Курлычкин вдруг подумал о том, что Ширяева очень умело поставила его в невыгодное положение. Он смело допустил, что в короткий срок сумеет выйти через Мигунова на исполнителей. Этих двух недоносков лишат жизни, и судья убедится в этом (контейнер — это, конечно, несерьезно), затем наступит тот самый ответственный момент, который она, по ее же словам, тщательно проработала. И если она действительно окажется такой умной в стратегическом плане, что ее не смогут остановить десятки «киевлян», то здесь и обнаруживается та самая, грубо говоря, нерентабельность: есть трупы, но нет пока «товара» — Максима, а за сына он готов оторвать все головы в бригаде, исключая собственную. То есть Ширяева понуждает Курлычкина совершить решающий шаг, тогда как сама стоит на месте.

Вроде бы все сходится, четко просматривается не совсем честная игра судьи — не это ли тот самый козырь в ее рукаве? — однако тут важно учитывать главное, что Курлычкин незамедлительно сделал, найдя отгадку на этот вопрос: кажущиеся неравными шансы, уравнивал сам Курлычкин, главный в игре Ширяевой. Он — ее цель; пока судья успешно продвигалась и в скором будущем надеялась шагнуть сразу через два трупа. Или через один — Максима. Тут перевес был явно не в пользу исполнителей, за которых «просила» судья.

Она действительно все точно рассчитала; за недомолвками отчетливо проступала истина. Чтобы исключить малейший риск или хотя бы свести его до минимума — пусть даже вопреки принципам, чувствуя легкое умопомешательство, — следовало принять предложение Ширяевой. Наперекор всему — собственной строптивости, личной логике, которая утратила былую крепость, своим непоколебимым воззрениям…

К тому же Ширяева права: эти два ублюдка действительно могут принести много неприятностей, их действительно пора убирать — днем раньше, днем позже, какая разница. Нет этих отморозков, и в голову не придут соответствующие мысли.

А как же тот человек, которого Мигунов называет юристом? И до него дойдет очередь. Неважно кто он, на самом деле юрист или просто носит это прозвище.

Собственные размышления подействовали надлежащим образом — подтолкнули к активным действиям, облегчили задачу, слегка освободили душу. Но вот ненависть к Ширяевой осталась. Напрасно она подумывает о мщении, придется ей удовлетвориться напоследок только падалью. Кто знает, может быть, все сегодня и закончится. Курлычкин покривил бы душой, если бы отказался узнать, что предприняла Ширяева, чтобы, по ее выражению, исчезнуть прежде, чем ее положат в мусорный контейнер.

Интересно…

До сих пор, во всяком случае в этом разговоре, она руководствовалась логикой, умением убеждать, но и дальнейшие действия также должны быть логичны — только уже при полной демонстрации своих практических возможностей.

Весы: на одной чаше Максим, на другой два человека, которые час от часу становились опаснее. Максим перевесил их, но незаслуженно оказался внизу, подчиняясь простейшему механизму весов. Несправедливо. И в голове не должно быть места сомнениям.

Иван оставил калитку открытой и пошел по тропинке вдоль забора. Миновал баню, вплотную примыкающую к забору, закрыл створку колодца, поднял с земли банку и повесил ее на штакетник. Никакого порядка, проворчал он.

— Хозяева! — позвал он на случай, если они вдруг подъехали. — Есть кто?

Он отворил калитку, ведущую с огорода, аккуратно прикрыл ее за собой, закрыв на вертушку. Шурша гравием, устилающим дорожку, Иван подвинулся к двери и — застыл на месте.

Потому что снова уловил глухой голос, доносившийся словно из-под земли.

Ивану стало не по себе. Он оглянулся на сарай: теперь оттуда доносились странные звуки, будто по металлу бьют деревяшкой. И снова невнятный голос; теперь Иван различил отчетливое: «Эй! Сюда! Помогите!»

Вот черт… Что же тут творится?

Он вооружился увесистым дрыном, подпирающим дверь в сарай, и резко распахнул ее. Он не стал оглядывать сумрачное помещение, куда проникал солнечный свет лишь через редкие дыры крыши, — Иван уставился на березовую подпорку, фиксирующую крышку погреба; сверху было навалено барахло. Голос раздавался из погреба. «А ну как я открою, а там…»

Ивану вспомнился случай, который ему рассказали зятья. Один мужик пошел искать козу, которая часто уходила пощипать травку на деревенское кладбище. Стемнело. Коза провалилась в свежевырытую могилу. Чтобы вытащить ее, нужно было спуститься и толкать глупое животное снизу. Потом уж выбираться самому. Хозяин козы и спустился. А тут мимо, сокращая путь, шел пьяный односельчанин; остановился, прислушиваясь, и спросил: «Кто там?» Голос ответившего он узнал и предложил помощь: «Давай, я тебе вытащу». А мужик, не предупредив, подхватил козу и стал выталкивать ее наверх. Сердобольный помощник в свете луны увидел мохнатую рожу с рогами, вылезающую из могилы, и вмиг протрезвел. Бежал так, что черномазым рекордсменам и не снилось.

Иван начал с того же вопроса:

— Кто там? — громко спросил он, наклоняясь над погребом.

— Помогите! Вытащите меня отсюда! — Казалось, вся кровь отхлынула в ноги, Максим почувствовал головокружение, накатившая слабость была оправдана: его услышали, скоро он будет на свободе.

Он присел на корточки, продолжая сжимать дощечку. Ладони саднили, занозы, глубоко засевшие в ладони, причиняли боль. Уже ослабевшим, надтреснутым голосом Максим снова позвал:

— Эй, помогите!..

«Господи…» — Иван перекрестился, убрал подпорку, сбросил пыльное барахло. Под крышкой оказались мешки, набитые соломой. Он вынимал их по одному, а голос становился все отчетливей.

Он вынул последний мешок, ухватился за нижнюю дверку — снизу, помогая Ивану, кто-то толкал ее.

И вот наконец в полумгле погреба он увидел бледное лицо человека, взывавшего о помощи. В руке он держал тарную дощечку.

Парень дышал тяжело, прерывисто, ноздри его трепетали. Положение его тела было неестественным, будто что-то или кто-то держало его за руку, не давая распрямиться. Над его лицом, устремляясь к свету, закружило облако комаров, наружу вылетели две жирные фиолетовые мухи.

— Давай! — Иван распластался над погребом, протягивая руку. У него не хватило фантазии додумать, как попал в погреб этот парень и почему его закрыли, «нужно помочь ему» — вот единственное, что крутилось у него в голове. И, конечно же, он забыл о причине своего появления в этом дворе: о коте Ваське.

В ответ на предложение парень покачал головой, чуть сдвигаясь в сторону. Иван ошарашенно смотрел на наручники, которыми паренек был прикован к лестнице.

Иван действовал молниеносно. Несмотря на отчаянные протесты парня, он кинулся в соседний сарай, где хранился инструмент покойного хозяина.

Тяжелый молоток отыскался легко, зубило будто запропастилось; наконец нашел и его, поспешая на помощь.

Прежде чем бросить инструмент в погреб, Иван на секунду задумался, потом притащил короткий отрезок рельсы, на котором правили погнутые гвозди.

— Отойди, — велел он пленнику и бросил вниз вначале рельсу. Затем спустился сам. — Кто это тебя?.. — качая головой спросил он, отчего-то избегая смотреть парню в глаза.

— Нашлись люди, — на щеках Максима проступил лихорадочный румянец. Считай, теперь он на свободе. Он поторопил мужика: — Давай быстрее!

— Погоди. — Иван и так, и эдак прикидывал, как лучше разместить обрезок рельсы. Цепь на наручниках слишком коротка, приспособить рельсу на полу не получалось, подставить ящик — но тот хлипкий. — А ну-ка, — Иван разместил «наковальню» на коленях пленника. — Потерпи чуток, я не сильно.

То ли зубило было слишком мягким, то ли цепь хорошо закаленной, но разрубить звено не получалось.

— Бей в замок, — распорядился Максим, беспокойно поглядывая наверх.

Аникеев кивнул головой и принялся за работу.

Вскоре клепки подались, искореженные пластины разошлись в стороны, и пленник смог освободить руку. Тронув покрасневшее запястье, Максим первым оказался наверху. Он даже не удосужился подать руку своему спасителю, когда тот, кряхтя, выбирался наружу.

— Что это за село? — задал первый вопрос Максим.

— Марево, — Иван отряхнул с колен прилипший песок и более внимательно осмотрел парня.

— Далеко от города?

— Около ста километров.

— От Юрьева?

— Ну да, — изумлению Аникеева не было предела.

— А телефон у кого-нибудь есть в деревне?

Иван хотел задать встречный вопрос: «Сколько же ты просидел в погребе?»

— Откуда! — отозвался он.

— А транспорт?

— Чего?

— У тебя есть мотоцикл или мотороллер? — Теперь Максим безбоязненно мог находиться во дворе этого дома. Во-первых, он убежит, если вдруг появится судья и ее помощник. Во-вторых, все раскрыто. Единственный выход для Ширяевой — как можно быстрее и подальше уносить ноги. Но как бы быстро она не действовала, ей ни уйти.

Вот сейчас Максиму в голову пришла замечательная идея: дождаться судью, связать и посадить в погреб. Урода, покрытого татуировками, полагалось насмерть забить ногами.

Все слова — вроде бы и добрые, что говорила ему Валентина, — сейчас виделись лживыми, не испытывал он и жалости к ней, наоборот, появилась лютая ненависть — и к судье, и к ее выродку, которого забили кувалдой. Девочка? Якобы убитая девочка? Так она вообще не имеет к судье никакого отношения, так за что ее ненавидеть?

Курлычкин чувствовал прилив сил: двое противников, одним из которых была женщина, для него опасности не представляли, он сумеет справиться с ними.

Пока в его голове бродили бравурные мысли, мужик, спасший его, что-то говорил.

— Что? — не понял Максим.

— Я говорю, мотороллер есть — «Муравей», но бензина нет. А куда ехать-то собрался?

В нетерпении парень махнул рукой.

— Сыщи бензин, мужик, — он положил ему, на плечо руку, — ты даже не представляешь, как тебе повезло: завтра ты будешь ездить на новой машине.

Максим отогнал ненужный в этой ситуации героизм и отправился вслед за Иваном, который пытался понять смысл странной фразы относительно новой машины.

Пройдя с полсотни метров, Курлычкин оглянулся на дом, который останется в его памяти на всю жизнь.

Сипягин не сумел как следует рассмотреть гостью шефа, получив приказ, он из приемной связался с Мигуновым.

— Дело срочное, Иван… Не знаю, по-моему, предстоит работа. По твоей части… Я говорю: бросай все и приходи.

Только Сипягин положил трубку, как в приемной раздался новый звонок. Костя ответил сам и — тут же переменился в лице. Он сказал Ломакиной, чтобы та переключила звонок на кабинет шефа, и первым поспешил обрадовать его. Едва переступив порог, он выпалил:

— Стас! Максим звонит! Бери трубку.

Курлычкин впился глазами в Ширяеву, пытаясь угадать, что произойдет дальше. Он не верил, что звонок от сына не связан с визитом судьи. Нет, он так и так связан, но противоречил мотивам беседы. Этот звонок чудился ему пиком коварства Ширяевой; за ним виделась пока еще не ясная цель судьи; и ее план раскроется, когда он ответит сыну, выслушает его и положит трубку.

Он медлил с ответом, с недоумением смотрел на товарища Сипягин, лицо Ширяевой выражало смесь возбуждения и откровенного испуга. Курлычкину показалось: вот она, та грань, на которой балансирует судья. Сейчас откроется то, что не давало судье возможности проиграть в ее сомнительном, на первый взгляд, мероприятии. Основание — не безумный риск, которому она подвергалась, идя на встречу с Курлычкиным, а нечто большее. Что — он узнает, выслушав сына и признавая себя побежденным.

Он забил свою голову невероятно сложной головоломкой, где не осталось места довольно простому объяснению: сыну самому удалось освободиться. Но коварство и дерзость судьи не давали думать бесхитростно, она давила своей логикой, сумела залезть в самые отдаленные уголки души, вынесла на поверхность то, о чем он давно забыл. Завод… цех… скользкие масляные полы… грохочущий станок… водка, поделенная на троих, и радость: ему досталось больше, остальным — меньше. Радость — одна в двух лицах. Но не двойная, нет, не двойная, нет…

Откуда она об этом узнала? Читает по глазам? Но в них ничего этого нет.

Сумасшествие снова застучало в висках Курлычкина. Он медлил с ответом, боясь действительности.

Справа от него окно. За толстыми стеклами кипит жизнь: играют дети на школьной площадке, заканчивают ремонт строители. Жирный гимнаст-штукатур в нетерпении — он ждет перерыва, чтобы подойти к любимому снаряду:

«Давай, Илья!»

Стерва!

Что же ты задумала, гадина?

— Алло?

Бледность Ширяевой достигла какого-то критического состояния, последнего в ряду оттенков белого цвета. Но все же можно было заметить отличие: половина лица, обращенного к окну, еще носила признаки жизни, другая же половина казалась мертвой: грань, на которой балансировала судья.

— Алло, это ты, сын?

Быстрее, торопил он Максима, раз и навсегда покончить с этим делом. Он разговаривал с сыном, не сводя глаз с судьи.

— Почему не отвечает сотовый?.. Ах да, я отключил его на время беседы.

Несмотря на ленивую интонацию, в голосе Курлычкина чувствовалось невероятное напряжение. Казалось, его голос сейчас оборвется, как гитарная струна, и нисходящим звуком растворится в пространстве кабинета.

Только что вышел Сипягин — вероятно, пришел Мигунов. При салоне-магазине есть автосервис, с тыльной стороны, выходящей на пустырь, стоят три капитальных гаража и современный комплекс мойки, обслуживающий личные автомобили Курлычкина и его приближенных. В одном гараже имеется глубокий погреб, по сути — это подземный бетонированный мешок, по площади не уступающий самому гаражу.

— Да, я знаю, сын…

Подземная бетонированная коробка не пропускает звуков, там можно кричать во все горло, но никто не услышит, даже прижавшись ухом к металлической двери гаража. Мигунов получит приказ — как и где он найдет этих двух ублюдков, Курлычкина не волновало… Права, права Ширяева, давно пора с ними кончать. С юристом тоже. Глядишь, и не случилась бы эта история.

— Повтори, Максим, я не расслышал, что ты сказал…

Увлекся, утонул, погряз в процессе, который Ширяева назвала легализацией бизнеса, занялся совместительством, отбросив непреложную истину: нельзя заниматься честным бизнесом и откровенным беспределом. Вот и выпустил контроль из своих рук…

Но причина уважительная: задушила злоба на судью. И, как следствие, очередная ошибка: не тому отдал приказ. Хотя именно злоба и мстительность подсказали: выбери Ивана Мигунова.

Теперь просто необходимо хоть что-то исправить, избавиться от тех, кто становится поперек дороги уже сейчас.

— Я плохо слышу тебя, Максим… Откуда ты звонишь?

Хорошо, что Ширяева появилась вовремя… и ее сын, и девочка из многодетной семьи, и Мигунов, и Максим… Все были на своих местах…

Курлычкин прекратил самобичевание, от которого терял вес в собственных глазах и перед Ширяевой. Подумать только: почти час он покорно слушал эту бабу! Он допустил ошибку, согласившись принять судью у себя в кабинете, стоило поручить это дело Косте Сипягину, и остался бы спокоен, не дергался, не выслушивал наставительных и обвинительных, речей судьи, а ждал, когда Сипягин окончит разговор с ней в гараже. И мужественно принял бы даже плохие новости.

Чему быть, того не миновать. Она хочет увидеть трупы — увидит, он лично втолкнет ее в гараж, ткнет ее, как блудливую кошку, носом в кровяную лужу и спросит: «Этого? Этого ты хотела, стерва? Чем ты лучше меня, гнида?» Нет, она никогда не выйдет из гаража… А как же Максим?

Вот сука неряшливая!

— Звонишь с почты?.. Поселок Марево?.. Нет, не знаю…

Он снова вспомнил Ширяеву, сидящую в своем кабинете, она не успела снять с себя черную судейскую мантию, с которой контрастировал ослепительно белый подворотничок. Суровое лицо, строгое одеяние, а под ним рыхлое тело, уже в ту пору носившее синие трупные пятна. «Стерва, ты еще пожалеешь об этом». В ту пору он угрожал живому трупу.

— Что?! Что ты сказал, Максим?!

Минута разговора с сыном затянулась надолго. Курлычкин, избегая взгляда судьи, положил трубку и вызвал Сипягина.

— Костя, — усталым, надломленным голосом спросил он, — ты уже вызвал Мигуна?

Сипягин кивнул.

— Да, с минуты на минуту он будет здесь.

— Вот и хорошо. Для него найдется работа, — глаза с красными прожилками казались измученными, теперь они не мигая смотрели на судью. — Это как раз тот человек, Валентина Петровна, которого вы хотели видеть. Сожалею, но придется потерпеть.

Действительно, его речь больше подходила крупному бизнесмену, нежели лидеру преступной группировки и выкресту… из рабочей семьи.

Валентина не знала, что случилось, как и откуда мог позвонить Максим, но поняла одно: она проиграла. Во время телефонного разговора она, собрав все самообладание, сумела подумать о том, что разговор липовый: Курлычкин бросает в молчащую трубку короткие вопросы, а в паузах, хмуря лоб, что-то вспоминает. Несомненно, он способен владеть собой, но вот управлять собственным кровообращением никому не под силу, а Валентина видела, как отхлынула с его лица кровь: «Что?! Что ты сказал, Максим?!»

Она мужественно встретила почти безразличный взгляд своего врага, равнодушно подумав о пистолете, оставленном Маргелову, и твердо произнесла:

— Да, я проиграла.

Но мысленно звала Маргелова: «Вася! Скорее!», понимая, что помощи ждать неоткуда. Маргелов отказался, и она не винила его.

Все не так, как на бумаге, реальность действительно пугала неотвратимостью, хотя какие-то минуты назад страха не было.

«Успокойся, успокойся, — уговаривала она себя, — не дай этому ублюдку увидеть, что тебе страшно. Очень страшно… Света, девочка, как же ты страдала…» И только потом перед глазами возник родной образ сына.

Судья подумала и про Грачевского, он не знает, что Валентина пошла к Курлычкину, что пленнику удалось сбежать. Курлычкин не дурак, давно догадался, что она действует не одна, к тому же, судя по всему, Максим скоро будет здесь, в объятиях своего папаши, и вот тогда за Грачом устроят настоящую охоту, поджидая его в Мареве.

Валентина безбоязненно вошла утром в свою квартиру: это единственное место в городе, где ее не будут искать. Прежде чем закрыться, она сказала Грачу, что хочет побыть одна и добавила, что ему следует остаться в городе, а она уедет в Марево.

— Я приготовлю кое-что из белья, захватишь с собой, ладно?

Грачевский кивнул.

Валентина подошла к столу.

— Оставлю вещи здесь, сегодня вечером и заберешь. А в Марево приедешь завтра утром. Через десять минут я ухожу, прощаться не будем.

Сосед оставил ее одну, а Валентина села за стол и написала ему записку, в которой не упомянула ни одного имени, и выложила на стол все оставшиеся у нее деньги.

«Я благодарна тебе за твою помощь. Извини, что не сказала тебе всей правды в глаза. Прошу тебя — ничего не предпринимай, живи тихо и мирно, любой самый продуманный шаг будет стоить тебе жизни. Поняла, что не смогу наказать главного негодяя, но все же что-то сделать сумею. Скажу еще одно: я устала. Смертельно устала».

Курлычкин продержал Валентину в своем кабинете, пока не приехал Максим. Прежде чем обнять отца, парень резко шагнул к женщине и сильно ударил ее, метя в лицо. Но Валентина сумела повернуть голову, и удар пришелся по затылку. Некоторое время перед глазами плавали расплывчатые пятна, голос бежавшего узника был приглушен, женщина могла различать только короткие фразы:

— …издевались надо мной… пристегивали к трубе… били через подушку по почкам… только на пять-десять минут выводили из погреба, остальное время я проводил в темноте… есть только раз в сутки… вместо туалета яма в погребе, которую вырыл одной рукой… сегодня обещали убить меня…

У Валентины язык не повернулся остановить парня. Имело место похищение и содержание в наручниках, остальное зависит только от фантазии и настроения и особого значения для нее уже не имеет.

Максим хотел еще раз ударить ее, но его остановил отец.

— Не надо! — Он обнял Максима. — Ты уже взрослый, сын, я хочу уберечь тебя от необдуманных поступков. Посмотри на эту женщину — она сошла с ума, предъявила мне обвинения в убийстве своего сына и какой-то девочки. И она пришла ко мне! Это ли не сумасшествие! Надеюсь, ты не поверил, что она тебе наговорила.

— Она действительно ненормальная.

— Костя, — позвал Курлычкин, — проводи госпожу Ширяеву на выход. И чтоб ноги ее здесь больше не было!

Валентина скривилась, посылая последний взгляд на Максима: мальчик действительно поверил в этот бред.

Повинуясь немому распоряжению Сипягина, она встала.

Свою «Волгу» Василий поставил достаточно грамотно, он мог видеть салон-магазин целиком, через высокие стекла просматривалась часть просторного холла и первый пролет лестничного марша, ведущего на второй этаж; справа открывался обзор на проезжую часть, слева взгляд упирался в сетчатый забор автостоянки.

Маргелов невольно покосился на здание школы. Сейчас там никого не было. А недавно…

Следователь покачал головой, в очередной раз осуждая Валентину.

Он пробовал поставить себя на ее место, но усматривал только рациональные поступки и ничего неразумного. Он мыслил трезво, мозг не был воспален болью, в какой-то степени навязчивой идеей. Чтобы действительно оказаться на месте Валентины, необходимо пережить то, что выпало на ее долю. И то появятся сомнения: стоит ли, вправе ли — вот в чем вопрос.

Если разговор Валентины с Курлычкиным окончится не в ее пользу, в чем Маргелов был уверен больше, то ее могут вывести через автосервис, примыкающий к магазину, и он этого, конечно же, не увидит. В голове следователь держал информацию (так до конца и не проверенную) о том, что один из трех гаражей возле автомойки «киевляне» приспособили под что-то наподобие камеры пыток. Это, конечно, сильно сказано, но как знать…

Последнее время «киевляне» вели себя достаточно тихо, если и обработали какого-нибудь несговорчивого бизнесмена, то правоохранительным органом ничего об этом известно не было. Последний случай, когда в милицию обратился коммерсант, имел место полгода назад. Он не мог точно определить, где его содержали двое суток, но зато красиво изложил ситуацию, при которой его «взяли». Нет, он не отказывался платить и иметь «крышу», но твердо настаивал, чтобы проценты с него брали после того, как он честно заплатит все налоги. За двое суток он многое понял, хотя на стенах подвального помещения агитационных плакатов не было. Факт «наезда» выглядел настолько прозрачным, что в управлении по борьбе с оргпреступностью посоветовали ему подождать следующей стычки с братвой. Примерно такой же разговор с Валентиной провел Юрий Апраксин.

Маргелов отвлекся от мыслей, связанных с гаражом, его внимание привлекла четвертая модель «Жигулей», остановившаяся в десятке метров от его «Волги»… Нет, ошибиться он не мог: парень, выскочивший из машины, был не кто иной, как Максим Курлычкин.

В голове тут же, оперативно возникло множество вопросов и ответов на них: сломали Валентину и она рассказала, где находится Максим? — ничего удивительного, он предупреждал ее; может быть, сам освободился парень? — тогда Валентине хана. Но она говорила, что держит пленника далеко от города, примерно час езды на машине. Так, сколько она находится в офисе?.. Туда-обратно — два часа… Нет, не получается по времени. Если притянуть за уши, то выходит, что Ширяева «сломалась» в первую же минуту.

Максим тем временем быстрым шагом направлялся к застекленным дверям салона-магазина. Вот он победно, как показалось следователю, задержал взгляд на окнах; но кабинет отца выходит окнами на другую сторону, стало быть, не видит его.

Водитель «четверки» — мужчина лет сорока — вышел ив машины. Маргелов с одного взгляда определил, что глаза у мужика настороженные, и смотрят они вслед парню.

Следователь не стал мешкать. Он прошел холл, но у лестницы его задержал охранник.

Маргелов раскрыл удостоверение. Охранник внимательно изучил его.

— Я созвонюсь со Станиславом Сергеевичем, — пообещал он и вытащил мобильный телефон.

— Плохо со зрением? — спросил Маргелов, сощурившись. — Я из прокуратуры.

— Шефа может не оказаться на месте, и вы зря проделаете…

Страж старался выглядеть лениво-предупредительным и мягким, Маргелову ничего другого не оставалось, как ответить в строгой, даже грубой форме.

— Слушай, придурок, я без особой надобности и стука вхожу в федеральные министерства и ведомства. А в ваш дерьмовый салон забрел по нужде. Уйди с дороги, иначе тобой займутся опера. Они приедут быстрее, чем ты сообразишь, что нажил большие неприятности. Очень большие.

Он отстранил охранника плечом и взбежал по лестнице.

Маргелов успел вовремя. Вначале, не сориентировавшись — его сбила с толку лестница в три пролета, а не в два, как обычно, — следователь устремился в противоположную от кабинета Курлычкина сторону. Пройдя коридором, который заканчивался туалетами, он повернул обратно. Ему навстречу, перекидывая через плечо сумочку, шла девушка. «Вышла из приемной», — определился Маргелов, толкая дверь.

Приемная была пуста. Следователь закрыл за собой дверь и без стука смело вошел в кабинет. Первым делом посмотрел на Ширяеву. Валентина словно надела на себя маску. Если в прокуратуре он видел на ее щеках лихорадочный румянец, то сейчас лицо женщины выглядело безжизненным, обреченным. Она даже не поняла, что к ней пришло спасение. Может быть, эта реакция была следствием ее пусть запоздалого, но все же анализа.

Маргелов многое прочел по ее лицу; ему показалось, что вместе со слезами, дрожащими в глазах Валентины, он увидел раскаяние.

Он показал удостоверение только для трех молодых людей, среди которых своей бледностью выделялся Максим. Курлычкин, поднявшийся из-за стола, мгновенно понял, кто перед ним. Он ждал этого человека, про которого сообщил охранник, связавшись с шефом по телефону.

— Вы уже закончили разговор? — спросил Василий.

Ему никто не ответил. Молчала и Валентина.

Маргелову хотелось остаться с Курлычкиным наедине, объясниться, поговорить начистоту, но он только пристально посмотрел на «киевлянина» и покачал головой, вкладывая в этот простой жест определенный смысл: «Не надо. Все закончилось. Посмотри на нее, больнее ей уже не сделаешь».

Казалось, Курлычкин понял его. Он еще немного постоял и опустился в кресло.

— Как ты? — спросил Маргелов, обращаясь к Максиму. Парень, прежде чем утвердительно кивнуть, посмотрел на отца.

— Вот и отлично, — констатировал следователь, подавая Валентине руку. И уже от двери: — Только без обиды, мужики.

Уже давно покинула кабинет бывшая судья, ушел Сипягин, успел надоесть сын, который что-то талдычил про каких-то мужиков: один на «четверке», а другой на каком-то «муравье»; одному положено дать денег, другому уже обещаны «Жигули»…

Нет рядом Ширяевой, и голова удивительным образом освобождается от диких мыслей, которые судья умудрилась привить ему, словно была опытным гипнотизером. И чем дальше…

— Какой еще муравей?! — не вытерпел Курлычкин. Надоедливый голос сына начинал действовать ему на нервы. Господи, как хорошо было, когда он сидел в погребе и давал о себе знать, позируя перед видеокамерой. — Какой муравей, я спрашиваю?

— Мотороллер.

— И что?..

Максим обидчиво пожал плечами и промолчал. Нет, не тот прием, на который он рассчитывал, ему оказали. Хотя начало было довольно теплым.

— Подай водку из холодильника, — потребовал отец, недовольный, что оборвались его размышления.

Конечно же, он думал о судье, не мог о ней не думать. И об исполнителях, чей срок службы, по-видимому, еще не вышел. Но и гарантии на таких дебилов также никто не выдал. Спросить бы об этом Гену Черного… Интересно, как он себя чувствовал, когда его заливали горячим цементом?

Максим мысленно телеграфировал отцу подавиться, глядя, как тот медленно тянет водку, запрокидывая голову. Маленькое приключение, которое он запомнит на всю жизнь, закончилось. Он недолго пробыл в героях, сейчас даже пожалел о своей несдержанности. Он не хотел бить Валентину Ширяеву, просто подумал, что так нужно. Так положено: не от него ли несет потом, сыростью погреба и вот следы от наручников. Просто обязан был ударить ее.

Раскаяние…

Только кому оно нужно? Себе — нет, тут поскорее бы избавиться от этого чувства, которое все больше щемило грудь. Для отца тоже все прошло: расслабился, успокоился. А волновался ли он?.. Глядя на него, подумаешь, что не очень. Для него важнее была встреча с Ширяевой. И даже не интересно, сама она пришла к отцу или ее попросили. Скорее сама, приглашение ей выписали бы совсем в другое место.

Пусто на душе, одиноко. Стоило тогда торопить водителя, понукать его, как скаковую лошадь, обещать денег и душить в себе желание поведать о своих злоключениях постороннему человеку? Наверное, нет. Но это было и останется. Как некоторое время будет давать знать о себе розовый след на запястье.

Когда он вбежал в кабинет и ударил Ширяеву, не подумал о том, что ее присутствие является доказательством того, что она говорила правду. Все было: и зверски замученная девочка, и умерший в муках больной сын судьи.

Максим заблудился в противоречиях, отчетливо понял, что совсем не знает ни себя, ни жизни. Хотя несколько дней назад считал себя самостоятельным, достаточно повидавшим на своем веку человеком. Оказывается, нет. Тогда где и у кого искать поддержки? Кто даст правильный ответ — тот, который нужен ему, а не другой, который выгоден другому?

Другому…

Другой — это отец.

Нет, это несправедливо по отношению к отцу.

Бесполезно мучить мозги и болезненно ковыряться в душе, — что он знает о ней? Только то, что она иногда болит.

Собираясь уходить, Максим спросил:

— Пап, это правда?

Отец долго смотрел на сына, словно не понял, о чем говорит Максим.

«Извини, детка, сейчас я немного занят».

Нет, это из другой оперы, звучит со слабым фоном телефонной связи.

— Пошел вон отсюда!

Казалось, Максим ждал именно этого ответа. Не попрощавшись, он вышел.

Маргелов отвез Валентину домой. Всю дорогу они молчали. Так же, не говоря ни слова, женщина поблагодарила Василия прикосновением руки.

— Вася, я попрошу тебя еще об одном одолжении. Сделаешь?

— Да, да, — быстро ответил следователь.

— В Мареве сейчас переполох, наверное. Не съездишь туда соседей успокоить?

— Сделаю.

Они вошли в подъезд, не обращая внимания на соседей, которые притихли при их появлении. Подойдя к двери своей квартиры, Валентина равнодушно подумала, что оставила в кабинете Курлычкина сумочку. Ну и черт с ней, что бы там ни находилось: косметичка, зеркало, расческа, сигареты, ключи от квартиры, документы… Нет, документы она благоразумно оставила дома.

Она позвонила в квартиру Грачевского. Он открыл быстро, словно стоял за дверью и поджидал соседку. Бросив взгляд на незнакомого мужчину, Грач поздоровался:

— Здравствуйте, Валентина Петровна.

— Здравствуй, Володь. Я вам свой ключ от квартиры оставляла, не посмотришь?

— Сейчас, — скрывшись за дверью, Грачевский скривился. Выждав, вынул из кармана ключи.

Маргелов задержался у Валентины минут на десять, за это время успел заварить чай. Ширяева достала из-за тумбочки оставшиеся деньги и протянула следователю.

— У меня к тебе просьба, Василь: сохрани, пожалуйста.

Следователь нерешительно принял деньги.

— Вообще-то без проблем… Себе на жизнь-то хоть оставила?

— На жизнь… — женщина провела ладонью по лицу. — Вась, ты еще помнишь наш уговор?.. Если что, позаботься о моем соседе — ты только что его видел. Это он мне помогал. — Дождавшись утвердительного ответа, она поторопила следователя: — Езжай, Вася.

Только за Маргеловым закрылась дверь, на пороге вырос Грачевский.

— Ты где была?

Валентина нашла в себе силы улыбнуться.

— На свидании.

— Я, наверное, беспокоюсь за тебя.

— Хорошо, хорошо… Зайди через часок, Володь, ладно? Мне нужно привести себя в порядок. Не в службу, а в дружбу: сгоняй за бутылочкой.

Первым делом она сожгла записку, оставленную Грачевскому. Прикурив сигарету, посмотрела на часы и подошла к окну. Приблизительно в это время с работы возвращался Николай Михайлов. И она увидела его: ссутулившись больше обычного, он шагал к дому, в руках мятый полиэтиленовый пакет, из него торчат перья зеленого лука. От толпы подростков отделился парень лет шестнадцати и пошел навстречу: старший сын Михайлова. Еще один мальчик присоединился к отцу, потом девочка: заглянула в пакет.

Ничего Валентина не смогла сделать, столько усилий пошло насмарку. Усталая, выжатая утомительным и неравным поединком с Курлычкиным, она невольно пересматривала свои позиции. Сейчас все казалось грубым, несправедливым, грязным, до конца дней своих не отмыться.

Что же дальше делать, жить так, словно ничего не случилось? Кто подскажет? Может быть, Коля Михайлов? Остановить его на площадке и, не жалея себя и его, в упор спросить: «Коля, я совершила глупость — такую же откровенную, как и ты, когда опрокинул гроб с моим сыном, — скажи мне, пожалуйста, ты остановился или хочешь большего, например, пойти на кладбище и своротить памятник Илье? Нет?.. Спасибо тебе, Коля… А я… я своротила».

Она бросила недокуренную сигарету в пепельницу и, не отдавая себе отчета, кинулась в прихожую.

Михайлов остановился, в недоумении глядя на Ширяеву. Женщина молчала, губы ее подрагивали. Часто моргая, Валентина еле слышно сказала:

— Здравствуй.

Он опустил глаза. Его обступили дети; младшая дочь, глядя на Валентину, жевала зеленый лук, старший переводил беспокойный взгляд с отца на Валентину.

Подняв голову, сосед ответил на приветствие, впервые после того рокового дня:

— Здравствуйте.

И зашагал по лестнице.

Не в силах сдерживать слезы, женщина расплакалась.

«Представление окончено…» — усмехнулся Курлычкин, проводив Максима взглядом. Он неосознанно воззрился на крайнее окно кабинета, без жалюзи выделяющееся как бельмо. Потом перевел взгляд на сумку, оставленную судьей. Тихо вошел Сипягин. Подошел к окну. Курлычкин подумал: если бы на окне помимо жалюзи отсутствовала бы и рама, Сипягин, наверное, бросился бы вниз. А так просто смотрит.

Вот бредятина…

— Чего Мигуну-то сказать? — не оборачиваясь спросил Костя.

— Он пришел?

— Давно уже. Когда следак Ширяеву уводил.

— Он в курсе?

— Конечно.

— Позови.

Когда вошел Мигунов, Курлычкин кивнул на стол:

— Сумка Ширяевой. Надо бы отвезти. — И уже с явным раздражением: — Хватит мучить эту бабу!

Мигунову душещипательная сцена напомнила детский фильм, где ради возвращения прежнего облика сказочный Иван надоедал всем, пугая: «Кому доброе дело сделать?» И очень похожее настроение было у шефа. Мигунов едва не рассмеялся. Это сейчас шеф такой добрый, а если бы Максим по-прежнему находился в неволе, все было бы по-другому.

В коридоре Мигунов встретил товарища, который радостно осклабился, увидев в руках Ивана женскую сумку.

— Отличная барсетка! Где достал?

Иван оставил приятеля без ответа, думая, что все оказалось серьезным настолько, что в дело вмешался следователь прокуратуры. И даже не важно, какое участие он принимал в судьбе Ширяевой — то ли из личных симпатий или по дружбе, либо по долгу службы, что было маловероятно. Иван исключил и то, что Маргелов мог косвенно поучаствовать в похищении Максима. А почему собственно косвенно? — подумал он, садясь за руль машины.

Как бы то ни было, но у Мигунова были определенные инструкции на этот счет. По сути, он отвечал за исход операции, которую лично подготовил, — и не только перед Курлычкиным. Люди, задействованные в убийстве девочки, внушали ему куда больший страх, нежели перерождающийся на глазах шеф, удивительно напоминающий сказочного Ивана: «Сумка-то Ширяевой. Надо бы отнесть».

Этих людей Мигунов видел только издали, мог бы рассмотреть получше, но в день убийства не рискнул появиться непосредственно возле подъезда судьи, тем более что на этот счет у него были особые инструкции: «Хочешь спать спокойно — держись подальше».

Курлычкин был далек от этих людей, немного ближе к ним стоял Мигунов. Ивана разделял от них всего один человек, которого он предпочитал называть юристом, иногда — посредником; Мигунов видел, что шефа так и подмывает спросить о нем, а может быть, ошибался, ведь Курлычкину не резон сближаться с убийцами.

Вроде бы все эти перестраховки несерьезны, видятся игрой, от которой порой краснеют уши, однако однажды шеф едва не погорел, когда убили Гену Черного, сколотившего бригаду для налетов на чужие территории. Гена практиковал грубый рэкет и, как ни странно, довольно успешно конкурировал с авторитетными бригадами. Однако Черный недолго разбойничал, поставив себя вне закона перед другими авторитетами города, его труп нашли в бочке, залитой цементным раствором. Чтобы извлечь тело, металлическую бочку разрезали, над освободившимся цементным цилиндром, отсекая по правилам скульптурного искусства все лишнее, потрудились двое рабочих.

Гена плохо сохранился, те же рабочие погрузили его лопатами в глубокие носилки. Как правило, мотивы и заказчики этого убийства правоохранительными органами установлены не были. Поговаривали, что Черного убрали люди, причастные к спецслужбам, заинтересованные в сокращении преступных группировок. Звучало это мрачным каламбуром, но от преступных группировок никуда не уйти, они были, есть и будут, другое дело, в каком количестве. Например, в отдельно взятом городе оптимальный вариант — две мощные, примерно равные по силам группировки — но не одна, одна не протянет и месяца, ее задавят те же спецы из правоохранительных органов. Три — тоже не вариант, одну из них так и так сомнут остальные конкуренты. Если бы периодически стихийно не возникали группы, подобные той, что создал Гена Черный, в регионах воцарился бы долгожданный мир, только потихоньку постреливала бы братва в тесном кругу своей же группировки. Там не дождешься, когда кто-то уйдет на пенсию, поэтому всегда практиковался метод искусственного старения.

Так вот, когда распалась бригада Черного, Курлычкин лично, в чем и заключалась его главная ошибка, пригрел двух людей Гены и за глаза называл их неприкасаемыми. Они поучаствовали в трех или четырех убийствах, получая приказы непосредственно от лидера «киевлян». Он был настолько близко от них, что правоохранительные органы едва не вышли на самого Курлычкина. Конечно, в следственных органах работают не дураки, у них на руках обширная информация по каждой организованной группировке. Если убирают того или иного криминального авторитета, там мгновенно вычисляют заинтересованное лицо. Жаль, что доказать его причастность не всегда удается. А очень часто и предвидят заказные убийства. Впрочем, как и сами жертвы.

Тех двоих пришлось убрать. Но время не стоит на месте, конкуренты дают знать о себе каждую минуту, просто необходимо держать под рукой людей, способных без промедления выполнить задание. Один раз ожегшись, Курлычкин посредством Мигунова нашел таких людей на стороне. Что успокаивало, между ними стоял посредник, что немного удорожало процесс в целом.

Вот если бы не было на плечах посредника полковничьих погон службы безопасности, можно было бы и не суетиться, оставить все как есть, но тот буквально требует, дабы всегда быть в курсе дел. Это для Мигунова и Курлычкина дело вроде бы сделано, но для полковника Рожнова — нет. Все его действия твердо говорили о профессионализме и ответственности. Чем-то это напоминало платную клинику, где после выписки больного продолжают наблюдать, дабы предупредить возможные осложнения.

Сейчас явным перебором выпала карта, лежит, правда, пока «рубашкой» вверх, но от этого не легче.

Да, двоих людей Гены Черного пришлось убрать, — о том, чтобы подобные мысли могли родиться насчет ратоборцев Рожнова, можно было не думать. Считай, сидишь на хорошем крючке, который сам же и заточил. Все это нетрудно было просчитать, грозящие неприятности от полковника ФСБ не требовали доказательств. Выход один, что понимали обе стороны: полное доверие и открытость — читай: честность. Нет желания в дальнейшем сотрудничестве — бога ради, никто никого за уши не притягивает, но коли появились осложнения, пожалуйте в платную клинику, где готовы поправить здоровье даже путем чьей-то жизни.

По отдельным разговорам с Рожновым Мигунов уяснил для себя, что в подчинении полковника несколько человек, возможно, пять-шесть, он задействует только двух, но может привлечь, если того потребует ситуация, весь отряд. Ивану показалось, что в голосе Рожнова он почувствовал предупреждение.

Отдельные криминальные бригады, подобно той, что в свое время организовал Гена Черный, возникали часто и не всегда стихийно, они дерзко обирали коммерсантов, которые удивлялись: за что они отстегивают, к примеру, тому же Курлычкину? Как и положено в таких случаях, забивались «стрелки», которые грозили грандиозной перестрелкой. Но все положительное или отрицательное — кто теперь разберет? — а именно стремление к легализации, к честному ведению бизнеса и защите своих клиентов понуждало оставлять стволы дома, что наотрез отказывались делать самостийные конкуренты.

За последние четыре месяца люди Рожнова разобрались с двумя дерзкими бригадами, убрав их лидеров и заработав при этом неплохие деньги. Третий контракт, так же подписанный кровью, обязывал разобраться с Ширяевой, что и было сделано. Четвертый — Женя Саркитов, застреленный возле своего дома.

Прежде чем ехать к судье, Мигунов позвонил Рожнову. У него не было привычки лазить по чужим сумкам и карманам, но в этот раз он изменил привычке, скорее всего машинально открыв сумку и обнаружив там ключи. Наверное, от квартиры, подумал он.

Как всегда, Рожнов оказался на месте. Полковник перебил абонента на полуслове:

— Это не телефонный разговор. Срочно приезжай. — Выслушав что-то насчет срочного поручения, Рожнов уже нетерпеливо приказал: — Я сказал: срочно.

Выругавшись, Мигунов завел двигатель «Мицубиси» и бросил сумку на заднее сиденье.

— Срочно… — недовольно бормотал он, — как будто это я напортачил. — Однако не видел ничего, что указывало бы на плохую работу полковника и его людей. На ум пришла неубедительная — отговорка: стечение обстоятельств. Но на то и существуют профессионалы, чтобы не возникало подобных обстоятельств. И здесь, если глубоко вдуматься, существовали неблагоприятные моменты. Профессионалам порой свойственны проходные, что ли, действия, что, противореча логике, называлось правом на ошибку. О дилетантах в этом случае говорить не приходится, у тех по большому счету нет даже права на успех. А вот профессионалы… Как ни крути, нет золотой середины, теоретически, конечно, она существует, и имя ей — ответственность. Но порой мешают окружающие ее навыки и прочие сопутствующие материалы, которые, с одной стороны, оттеняют ее, а с другой — порождают излишнюю самоуверенность.

Очень часто в самоуверенных людях проявляется комплекс противоположности, который порождает нечто похожее на неуверенность. Хотя это разные вещи.

— Рассказывай, — потребовал Рожнов, оставляя дверь кабинета приоткрытой. Ему была видна часть приемной, угол стола Ирины Архиповой. Архипова уже ушла, на всякий случай Рожнов попросил остаться оперативника Яковенко, сейчас тот коротал время, играя на компьютере в кабинете связи.

Под острым взглядом полковника Мигунов чувствовал себя неуютно, словно он чем-то провинился перед Рожновым. Складывалось впечатление, что он, сбросив два десятка лет, оказался перед строгим учителем в школе. Однако вины за собой не чувствовал. По идее, за случившееся можно было обвинить самого хозяина, который продолжал испытывать Мигунова пронзительным взором.

Чем больше новостей узнавал Рожнов, тем больше хмурился. Он неоднократно пытался прервать собеседника словами: «Где ты раньше был?» На его взгляд, Мигунову следовало обратиться сразу, как только стало известно о похищении Максима Курлычкина. Полковника сдерживало лишь то, что глава «киевлян» и иже с ним не сумели распознать, чьих рук дело похищения. Однако те не ясновидящие, а оперативно-розыскная работа в группировке оказалась ниже посредственного уровня; а разговоров-то было!.. К тому же лидер потерял голову, а судя по разговору с Мигуновым, таковая у Курлычкина отсутствовала за ненадобностью. Если бы только Рожнов узнал о похищении вовремя, сумел бы разобраться что к чему. Конечно, он отработал бы несколько версий, но не стал бы откровенно отмахиваться от судьи. Женщины вообще народ коварный, Рожнов, едва завидев на экране телевизора жующего тертую морковь Максима, смекнул бы, кто стоит за похищением, остальное дело техники.

Но полковник оставался в неведении. Впрочем, тут нет вины Мигунова, даже поверхностный взгляд без труда определит, что врагов или недоброжелателей у его шефа хоть отбавляй. Просто Рожнов видел вещи, наблюдая с собственной колокольни, где во имя Курлычкина только однажды и только один раз прозвонил колокол. Тем более что анализировал Рожнов, имея на руках все данные.

Мигунов не знает всех подробностей разговора, произошедшего между Курлычкиным и Ширяевой, но, поджидая Максима, лидер ОПГ, нервно рисуясь перед гостьей, поведал суть Сипягину, тот — Мигунову. Но даже самая малость внушала серьезные опасения. Во-первых, по словам Мигунова, Ширяева знает больше, нежели выявило следствие, но это в корне неверно, так как следователь прокуратуры, возглавивший следственную группу по делу Михайлова, обвиняемого за нанесение тяжких телесных повреждений Илье Ширяеву, лично прибыл за судьей прямо в святая святых «киевлянина». Тут долго не надо думать, чтобы понять: если судья и следователь не так тесно работают в тандеме, как видится на первый взгляд, то знают одинаково много или мало.

Что нашла судья в ходе расследования, если ей взялся помогать следователь? Кроме Мигунова и Тетерина, остальные участники того преступления остаются вне подозрений.

На Рожнова следствие может выйти с двух сторон — через исполнителей или через заказчика, между ними стоит посредник. Если Ширяева блефовала, пойдя на встречу с Курлычкиным, серьезное положение полковника видится преувеличенным.

А если нет?

Мигунов рисковал, принимая предложение Рожнова встретиться. Но до этого времени их отношения складывались вполне нормально. Только тот же Мигунов не мог не догадываться о коварстве полковника.

Ширяева может подождать — немного, в своей квартире или в любом другом месте, а Мигунов уже здесь, грех Рожнову отказываться от такого подарка.

Полковник рассуждал, слушая гостя, с прежним недовольным видом, иногда он просил Мигунова повторить или пояснить.

— Так, Ваня, растолкуй мне этот момент. Значит, если я правильно понял, Ширяева узнала твой адрес…

— Да, номер машины тоже. Точнее двух машин, из одной я вел наблюдение за двором Ширяевой.

— Понятно… И еще адрес твоего приятеля, так?

— Так.

— Вполне возможно… Всегда отыщется свидетель во время проведения оперативно-розыскных мероприятий. Я допускаю, что кто-то срисовал тебя, запомнил номер машины, затем достаточно понаблюдал за тобой — день-два, этих наблюдений хватило на то, чтобы впоследствии выявить хотя бы ограниченный или минимальный круг лиц, в котором ты вращаешься. А среди этих лиц… — Рожнов вопросительно приподнял бровь. — Все ясно, да?

Мигунов завозился в кресле.

— Это я понял, Михаил, но вот как судья смогла выйти на твоих людей? Ведь я с ними не встречался.

Рожнов имел право усомниться в этом. Он имел все основания считать, что Мигунов, вопреки предостережениям, в день убийства мог удовлетворить свою любопытство.

— Вот это меня и беспокоит, — отвечая Мигунову, а заодно и на свои мысли, со вздохом протянул он и задал очередной вопрос: — Как могла Ширяева определить точное количество участников, а Иван?

Гость покачал головой.

— Черт ее знает… Может, от фонаря ляпнула: если двое наблюдали, значит…

— А почему бы ей не предположить, что именно эти двое и убили девочку? В таком случае количество участников сокращается вдвое. А судья вопреки логике удваивает их. И не забудь про адреса: твой-то она точно узнала.

— Это по словам Сипягина, меня там не было.

— Ладно, все это, конечно, неприятно — для меня в первую очередь, но дело поправимое. У меня есть человек, который поможет нам. Он лично знаком со следователем Маргеловым, имеет на него компромат. Придется подключать к делу и его.

Грубо? — сам себя спросил Рожнов. Прямолинейно, не оригинально, заезжено? Но иного выхода нет, только бы Мигун ничего не заподозрил.

— Придется тебе потрудиться, Иван. Сегодня.

— Да? — голос собеседника прозвучал обеспокоенно. — Что я должен сделать?

— Отвезти человека, о котором я говорил, в Юрьев и привезти обратно в Москву. Его беседа с Маргеловым не займет и получаса. Если у тебя нет времени, назад его сможет доставить любой из вашей бригады. На худой конец подойдет и такси.

Полковник улыбнулся, улыбка вышла натянутой. Как бы не переборщить. Но работать приходилось экспромтом. До того как уберут Мигунова, будет проделана немалая работа. Профи из его команды справятся легко. А по идее… По идее, Мигунов и так никуда не денется. Только вот положение обязывало относиться к работе с полной отдачей и провести ее на высшем уровне. По сути, отсчет времени для Мигунова начнется, как только он откроет дверь своей машины со стороны пассажира, чтобы доставить последнего в Юрьев. А до этого… можно предложить кофе, снять напряжение, от которого начинало ломить виски; можно подарить Мигуну час. Или чуть побольше.

Если бы не случай, Мигунову пришлось бы провести в компании с полковником минимум час двадцать — пока доберется до Москвы Тимофей Костерин. Но с Тимофеем была заминка: Иван мог опознать в нем человека, который был задействован в акции, направленной против судьи. Рожнов невольно вернулся к прежним мыслям: он лично предупредил Мигуна: «Следить за двором Ширяевой во время операции — себе дороже». По тону, с каким было сказано это предупреждение, Мигунову следовало бы понять, что полковник шутить не собирается. Внял ли он совету, проверять (именно сейчас) смысла не было.

Стало быть, Тимофей отпадал, равно как и его приятель. Но столько же времени проведут в пути два других человека из команды.

И вот как раз случайность помогла сократить сроки до минимума. И если даже Яцкевич и Оганесян находились рядом, в приемной, Рожнов не стал бы торопиться, а провел в компании Мигунова минут сорок, ведь человеку, которого Иван якобы должен доставить в Юрьев, нужно собраться, прихватить с собой компру, доехать наконец.

Нет, все же грубовато.

В этот раз, повернувшись в кресле, полковник скривился.

Как бы то ни было, получив по мобильному телефону команду, Яцкевич и Оганесян спешили к офису. Они были в Москве. Но этот факт лишь сокращал время Мигунова.

Рожнов подумал, что Костерина так и так нельзя привлекать к этому заданию, ему предстоит аналогичная работа с прежним клиентом, — стало быть, вставал извечный денежный вопрос. Яцкевичу, к примеру, придется заплатить из собственного кармана, для него ликвидация Мигунова — задание Управления. А Тимофей отработает бесплатно — исправляя оплошность, Рожнов не собирался единолично покрывать расходы из-за некачественной работы компаньонов. Он уже прикинул, на сколько «бабок» «посадить» Костерина.

Полковник оставил гостя одного. Оторвав Яковенко от игры, велел встретить Оганесяна и Яцкевича и проводить в свободную комнату. Агент послушно кивнул и вышел из офиса на улицу.

— Представлять вас друг другу не имеет смысла, — начал Рожнов, как только Яцкевич появился в кабинете. Полковник за пять минут, которые Мигунов провел в одиночестве, отдал подчиненным четкие распоряжения, заодно вручил Андрею газовый пистолет «Вальтер-Компакт» со стволом под патрон «Макарова». Ствол был изготовлен несколько длиннее обычного, чтобы на него можно было навернуть глушитель. Он и был на пистолете, с первого взгляда опытный Яцкевич определил в нем обычный фирменный, многокамерный глушитель расширительного типа.

Андрей, едва взглянув на то, что ему предложил начальник, скривился:

— А что, пневматические газобаллонные пистолеты в магазине кончились?

— Когда будет нужно, — строго выговорил Рожнов, — получишь «воздушку». Если сочту нужным, будешь пользоваться водяным пистолетом.

— Простите, Михаил Константинович, а он будет заряжаться обычной водой из-под крана или морской?

— Ну хватит! — осадил начальник. У него в сейфе лежало несколько удостоверений, в этот раз, дабы избежать осложнений на постах ГИБДД, где нередко проводился досмотр как транспорта, так и личный, Яцкевич получил «корки» старшего лейтенанта милиции.

— Этот человек, — Рожнов указал на Яцкевича, — разрешит все проблемы.

Бросив на Мигунова короткий взгляд, Андрей постучал по наручным часам, обращая внимание полковника и не преминув покуражиться, вживаясь в роль.

— Время, Мишель, — нетерпеливо проговорил Андрей. — Сколько еще ты будешь жевать сопли?

— Все, все, — Рожнов сверкнул на него глазами.

Мигунов внимательно оглядел незнакомца и встал с места. Если сказать, что он был встревожен, значит ничего не сказать. Он с полудня был издерган, проклиная всех, кого только мог вспомнить, особенно себя, за то, что черт его дернул вспомнить про Рожнова. Сейчас его состояние усугубилось появлением молодого типа, больше похожего на обычного братка или мента, которых порой не отличишь друг от друга. Но разве не к менту они едут улаживать дела? А сам Мигунов кто? Все это отвлеченные мысли, но они-то как раз подчеркивали состояние нервничающего Ивана.

Ко двору пришелся Яцкевич, нет ли, но дело приняло необратимый характер. Если бы Мигунов вдруг понял, что к чему, ничего бы не изменилось, его все равно убрали бы, не здесь, так в другом месте. Он совершил ошибку задолго до того момента, когда наладил сотрудничество с Михаилом Рожновым.

Мигунов был коммуникабельным человеком, почувствовал свою значимость еще больше, когда люди Рожнова убрали с пути препятствие, расстреляв пару дерзких бригадиров. Дело не в том, что оперативники не напали на след преступников и что бригада Курлычкина осталась вне подозрений, а в том, что на бригаду работали профи со стороны — не свои, а именно чужие, наемники-профи. Виделось в этом что-то если не великое, то очень значимое. И Курлычкину такой расклад понравился (он оставался в стороне, заказчиков как раз-то и не находят): платил деньги за качественную работу не жадничая, щедро, понимая, что в бригаде, как ни готовь, таких профессионалов не вырастишь. А они могли еще не раз пригодиться — впереди не бодяга в виде борьбы за отстаивание своих прав на коммерческие и госпредприятия, а нечто большее: власть.

Мечтать не вредно. Да и какие мечты?! Депутатство — реально, только протяни руку; создать и зарегистрировать общественно-политическое движение — легко. И — новые конкуренты, борьба. Значит, жизнь, азарт, бурлящая в венах кровь.

Как ни встревожен был Мигунов, четко проанализировать ситуацию не смог, вот он уже за рулем машины, рядом коротко стриженный пассажир с непроницаемым взглядом.

Рожнов рисковал, оставляя наедине Яцкевича и Мигунова. Последнему он не намекнул, а строго предупредил, что человек, которого он повезет на встречу с Маргеловым, не должен знать истинных причин.

Для Мигунова это было очевидно, зачем и ему и полковнику лишний человек, тут и одного Рожнова хватает с избытком. И Иван мог чуть-чуть расслабиться, отдохнуть от самого себя, так как для незнакомого пассажира он — не пришей рукав, просто оказывает Рожнову услугу — привезти-отвезти. Это уж совсем для дураков отмазка, но этому человеку с короткой стрижкой, одетого в темно-зеленую майку и широкие шорты, грубо говоря, по фигу, кто рядом, у него своя задача. Так что за язык Мигунова полковнику можно было не волноваться.

Но вот сам Яцкевич случайно мог разговорить собеседника и услышать всего одно неосторожное слово, одно только имя, чтобы сделать соответствующие выводы, а мог преднамеренно навести Мигунова на ту или иную мысль.

Порой Рожнов, в котором усиливалось нетерпение, забывал истинное положение дел. В таком случае Мигунов действительно выполнял роль простого шоферюги — именно в эти моменты являлось беспокойство за язык Ивана. Но стоило всему стать на свои места, где Мигунов виделся жертвой, беспокойство пропадало. Успокаивало то, что Яцкевич вряд ли станет разговаривать с человеком, который нехотя или вовсе не станет поддерживать беседу.

Для Яцкевича это было одним из немногих заданий. Обычным оно ему казалось или нет — вопрос второй, на что не следовало обращать внимание, дело, как объяснил Рожнов, спешное, клиент не случайный, но «сырой», лепить нужно немедля.

Надо так надо, Яцек мог признаться себе, что уладил бы это дело и из «воздушки», лишь бы пульки не кончились случайно. Сейчас, прикрытый майкой, за поясом шортов покоилось куда более серьезное оружие; Рожнову пришлось провести еще минуту в компании Яцкевича, пока Мигунов скучал в кабинете: Андрей проверил ствол, боек, как работает спусковой механизм, затвор, просмотрел патроны, освободив их из магазина, затем, зарядив «Вальтер» кивнул: все в порядке.

С одной стороны, убить человека — дело не хлопотное, другое дело как. Рожнов не мог в лоб спросить Мигунова: «Ты один приехал или еще кто за тобой увязался?» Последнее вряд ли, девяносто девять из ста, но сбрасывать со счетов единичку никогда не стоит, поэтому, проверяя на всякий случай, нет ли за Иваном «хвоста», на определенном расстоянии за машиной Мигунова следовал Оганесян на «девятке». Норика не надо учить, как вести слежку или определять «хвост», через двадцать минут следования за красным «Мицубиси» Оганесян не обнаружил ничего подозрительного.

Держа еще большую дистанцию, за ними следовал сам Рожнов, сжимая руль, своей машины. Михаилу так и так нужно в Юрьев, повидать Тимофея Костерина, отдать кое-какие распоряжения Олегу Шустову. Заодно понаблюдать за Яцкевичем: в голове полковника родилась чуть диковатая, может быть, мысль: а что если Андрей, прежде чем убить Мигуна, начнет пытать того? — типа, мол, выдай мне тайну. Смех смехом, а мысль все же пришла. Сам же Рожнов следовал за Оганесяном не для того, чтобы проследить за действиями подопечных. Прежде чем выехать, Михаил созвонился с Олегом и Тимофеем, назначил обоим встречу в разных местах и разное время, Шустову — возле кинотеатра «Огонек».

И все никак не мог успокоиться. Для того чтобы продумать все детали этого дела, времени вроде бы хватало, но деталей было с избытком, и в них потерялся один очень существенный момент, на который Рожнов, привлекая Яцкевича, должен был обратить внимание в первую очередь. В курсе этой нелегальной операции будут все члены отряда, поэтому не исключено, что о ней может узнать Ирина Архипова, работающая секретарем юриста Рожнова, на самом деле она являлась майором службы госбезопасности и почти равноправным компаньоном полковника. Она не часто контактировала с бойцами, в основном с Олегом, сегодняшняя встреча полковника с Оганесяном и Яцкевичем могла носить подготовительный характер по ликвидации Мусы Калтыгова, а то, что Рожнов принимал у себя Мигунова, подозрений не вызывало: Михаил Константинович контактировал с людьми, имена которых не знала даже Архипова. Но в курсе Яковенко, по распоряжению полковника задержавшийся в офисе и встречавший Яцкевича. Секреты в секретном подразделении — вещь обычная, а вот обычные вещи чаще всего вызывают подозрение, если, конечно, человек подозрительный. В команде Рожнова таковыми были все без исключения. Одним словом, если Архипова, которая в открытую могла и обязана была настучать на начальника (даже о своей близкой связи с шефом), узнает о незапланированной операции, Рожнову несдобровать.

Был реальный выход из сложившейся ситуации, которая непосвященному покажется ненужной суетой: срочно идти на откровенный разговор с Яцкевичем. Объяснить ему, что он выполняет нелегальную работу, естественно, получит за нее неплохие деньги. Откажется от солидного куша Андрей? Рожнов уже давно хотел привлечь Яцкевича на свою сторону. Для этого требовалось время, соответствующий вспомогательный материал в виде, например, умело подготовленного компромата плюс приличный дополнительный заработок, — именно эти две вещи помогли Рожнову расположить к себе Тимофея Костерина. Михаил давно присматривался к Андрею, ему нравился этот дерзкий парень, в обозримом будущем он надеялся заменить Костерина на Яцкевича, так как работать одним составом довольно продолжительное время чревато серьезными проблемами.

Нет, с наскоку такого вопроса Рожнову не решить, и хорошо, что этот изъян в спешно приготовленной операции обнаружился, когда практически все пути к отступлению были отрезаны. Склонил бы он Яцкевича на свою сторону за те пять-десять минут, которыми он располагал, — не ясно, зато довольно четко Михаил представил, как на его предложение Яцек ответит отказом. Это гораздо хуже, чем ожидание осведомленности Архиповой. Гораздо хуже. Пусть все остается как есть, в дальнейшем можно будет поправить положение дел, того времени, которым будет располагать Рожнов, хватит на то, чтобы решить не одну серьезную проблему, были бы мозги на месте.

А сейчас на внушительном расстоянии Рожнов следовал за двумя машинами.

Они уже выехали за пределы Московской области, благополучно, без остановки миновали несколько постов ГИБДД, со скоростью семьдесят километров в час подъезжали к очередному. Постовой сделал было движение остановить «Мицубиси», но раздумал. Когда проехали знак, снимающий ограничение скорости, машину Мигунова обогнал Оганесян на «девятке» и тут же выключил левый поворот, которым он обозначил маневр обгона. Если бы Норик хотя бы в течение десяти-пятнадцати секунд оставил указатель поворота включенным, для Яцека стало ясно, что за ними «хвост». А так все чисто.

Андрей решил немного подождать — от поста едва отъехали, но ускорил процесс сам Мигунов: все-таки общее беспокойство, копившееся в нем, приобрело наконец направленность. Его ни на минуту не покидало чувство, что Рожнов вел себя неестественно, и Мигунов только сейчас понял, где Михаил совершил оплошность. Да, он ошибся, когда этот молчаливый человек в зеленой майке появился в салоне его машины. «Представлять вас друг другу не имеет смысла», — сказал Рожнов. К чему эта фраза, если Иван исполнял роль обыкновенного водилы? Конечно, водителя можно представить, водители бывают разные: пропахшие топливом, аккуратные и не очень, с запахом дорого одеколона, в чистых костюмах и галстуках, на грузовых машинах и на иномарках… Да, облажался полковник, жаль, что Мигунов только сейчас обратил на это внимание. И молчащий самоуверенный пассажир внушил ему страх.

Ничего подозрительно не было в обычном маневре девятой модели «Жигулей», легковушка быстро заняла прежний ряд; и тут же, будто на выручку, от обочины подняла руку девушка, останавливая попутку.

Андрей словно предвидел действия водителя и отреагировал моментально, не давая Мигунову включить указатель поворота и придавить педаль тормоза.

— Вперед! — быстрым движением руки он выхватил пистолет и, не меняя положения тела, ткнул горячим глушителем в шею Мигунову. — Ехать, не снижая скорости, — скомандовал Андрей, — иначе будет больнее и не так скоро.

Яцкевич напряженно вглядывался в дорогу, определяя место: километрах в двух впереди, насколько хорошо он помнил, есть съезд на грунтовку, которая терялась из виду за лесопосадкой.

Мигунов тяжело сглотнул. Но пришел в себя довольно быстро.

Почувствовав его настроение, Яцек предупредил еще раз:

— Осторожно, приятель, не делай резких движений.

— «Осторожно» скажешь своему другу — когда встанешь в коленно-локтевую позу. — Иван качнул головой, ударяя ладонью по рулю. — Ну дурак!.. Попался как последний идиот! — Он рискнул повернуть голову и ожег Яцкевича ненавидящим взглядом. — Я узнал тебя. Это ты со своим приятелем пришил девочку.

Яцек хоть и был взведен подобно пружине, ответил в том же духе:

— Девочки меня не интересуют. А мой приятель в то время стоял позади меня. Я кричал ему: «Осторожней! Медленнее, малыш!»

— Давай, давай, — Мигунов уже не искал выхода к спасению, у него был единственный, пожалуй, шанс, резко ударить по тормозам, чтобы парня бросило к стеклу, а потом схватиться с ним. Или выскочить на встречную полосу, когда навстречу покажется грузовик. Тогда крышка обоим. Но ему все равно не жить, его достанут, и Курлычкин не поможет.

Иван еще раз глянул на Яцека.

— Это ты исполосовал девочку теркой, по твоей роже видно… Ну, чего молчишь?! Спроси, кто тебя подготовил к этому. Думаешь, твой Рожнов? Да он насчет меня распорядиться не смог как следует! Ему стоит держать не двух, а десяток наемников.

— Теркой, говоришь? — еще не веря, проговорил Андрей. Он не то что не верил, просто не успел сообразить, что к чему. — Нет, в тот раз я стоял позади и душил девочку. Скакалкой. Ты этот случай имеешь в виду? У меня таких много, сразу и не вспомнишь. Ну точно, вспомнил, таким образом мы разобрались с судьей.

— Точно, — словно передразнивая, бросил Мигунов. — Я неделю угрохал, следя за дауном, а ты… теперь вот собрался меня грохнуть.

— Ты что, друг, жалуешься, что ли? — спросил Андрей, а в голове метался всего один вопрос: «Кто? Кто-то… из наших?»

Андрей старался не сближаться ни с кем из команды, исключение составлял лишь Норик Оганесян, в нередких беседах Олег Шустов, намеренно стараясь подчеркнуть свою значимость, делал упор на простенькие разграничения в отряде типа: я начальник, ты дурак. До некоторой степени выходило это у него мягче, но смысл оставался прежним: если подчиненному дать свободы больше положенного, он начнет думать. Что ни говори, справедливое замечание, если учесть специфику отряда — его можно посчитать девизом; «один за всех…» — вызывал улыбку, особенно у Яцкевича, он не рисовался, когда поведал Белоногову: «Если однажды замочат кого-нибудь из команды, а меня спросят, где мой приятель, я отвечу, что его размазали по стене».

Ситуация оказалась совершенно неожиданной, Шустов несказанно удивился бы стройным выводам, молниеносно родившимся в голове подчиненного. Олег не держал подчиненных за дураков, все ограничения касались только работы: меньше думай, качественнее справишься с работой; порой видимые невооруженным взглядом огрехи в работе самого Рожнова впоследствии оказывались частью тщательно разработанного плана.

Почти сразу Яцкевич понял, что клиент напрямую связан с делом Валентины Ширяевой. Не потому, что тот в открытую заявил об этом, все дело в срочности заказа. А клиент «вспомнил» Яцкевича только по одной причине, объяснять которую нет никакого смысла. Он жил этой причиной, она сидела в нем так глубоко, что он отреагировал на пистолет соответствующим выкриком.

Пока Андрей мог предположить, что активизировавшаяся Ширяева могла вплотную подойти к исполнителям, которых отделял от заказчика именно этот человек, побелевшими пальцами вцепившийся в руль. Могло быть чуть посложнее, Яцкевич невольно сосредоточился на том, что волновало его больше всего.

«Так, Бельчонок отпадает, я отпадаю, кто остался? Шустов Олег? Вряд ли, у него самого ребенок есть, девочка. Кто остался?»

Яцкевич сощурился на впередиидущую машину с Оганесяном за рулем. «Вы с приятелем…» Конечно, в одиночку с таким заданием не справиться. И еще: «…стоит держать (Рожнову) не двух, а десяток наемников». Значит, только двое, уже легче. Кому? Идиотский вопрос.

«Стало быть, Норик и… Тимоха. Тимофей — насчет него я поверю, но вот Норик, Нораир, армян-Джигарханян… Да, Бельчик-то, оказалось, не бредил».

Андрей терял время. Необходимо срочно съезжать с дороги, подумал он, и разговорить этого парня, выслушать от него столько, сколько позволит ситуация. Но не успел.

Промедли Андрей мгновение, и Мигунов, наконец-то решившись, ударил бы по тормозам. Упреждая его, а может и нет, скорее всего сработал инстинкт самосохранения, Яцкевич быстро переместил ствол и выстрелил Ивану в висок. Тут же правой рукой перехватил руль, а левой, продолжая удерживать пистолет, потянул за штанину водителя, отрывая его ногу от педали газа. Постепенно машина сбавила обороты, Андрей выключил зажигание и съехал с дороги. Машина ткнулась капотом в придорожные кусты. До Юрьева оставалось около сорока километров.

Андрей бежал по ту сторону лесопосадки, местами ему была видна автомагистраль и проезжающие по ней машины, он бежал долго, одобряя действия Оганесяна, который, конечно же, видел, что произошло в машине Мигунова, поэтому не стал останавливаться, а наоборот, отъехал дальше.

Норик, Норик, проклиная хрипевшие от курева легкие, шептал Андрей. Поэтому Рожнов послал не тебя, а меня. Этот ублюдок наверняка видел тебя раньше и узнал бы, а вот второго… Второго он или не видел, или плохо разглядел, но сказал уверенно: «Я узнал тебя». На понт брал, понятно. А вдруг второй — Бельчонок? Просто прикидывается, падла, на всякий случай. Хотя нет, Бела Нога здоровенная балясина, питался в детстве, наверное, посконным молоком, тут не спутаешь, кто хоть раз увидит…

Яцкевич чуть сбавил темп.

Так, кто еще похож на меня? Кто эта падла? Олег? Если побрить ему ноги, надеть шорты — похож. Но я повыше Олега, меня скорее с Сергеем можно спутать. Тимоха… Тимоха — точно. И Норик. Кто же из вас держал, а кто стругал?.. И в мыслях Андрей был так же груб, просто не замечал этого, а сердце саднило от жалости к девочке.

Он увидал в просвете сосенок собственную машину с открытым капотом, Оганесяна, склонившегося над мотором. Яцкевич прикинул, что пробежал около трех километров. Вообще-то многовато.

Значит, напоследок подумал Андрей, вот чем попутно занимается Рожнов.

На этом мысли прочно заклинило, нужно успокоиться, остаться одному, чтобы в спокойной обстановке проанализировать ситуацию. А подумать есть над чем, например, ему не давала покоя новая иномарка, которая ни с того ни с сего появилась у Костерина, вроде и работы накануне не было, а до этого Тимоха потратился на двухкомнатную квартиру в центре города — эту покупку Яцкевич объяснил просто: в ту пору было ветрено, продырявили пару умных голов. Андрей прикинул, что Тимоха мог подрабатывать на стороне, но опять же чем — не собственным же телом, а умеет он хорошо стрелять (похуже, правда, Яцека), драться и сидеть в колонии усиленного режима. За последнее деньги не платят.

Одним словом, Тимофей отмалчивался, потом неубедительно — во всяком случае, для Яцкевича, сподобился объясниться: дескать, его прежнюю тачку долбанул какой-то лох, с него Тимоха выколотил на новую. С натягом, правда, поверить можно. Теперь вот почти со стопроцентной гарантией можно сказать, откуда у Тимофея появились деньги на двухгодовалый внедорожник «GMC».

Андрей твердо был уверен, что Мигунов не врал — не то чтобы тому не резон, просто когда у твоего виска торчит ствол пистолета, а сам ты состоишь из куска нервов, в голову, кроме сквозняка от пули, ничего постороннего не влетит.

Завидев приятеля, Оганесян закрыл капот и сел за руль. Рядом плюхнулся Яцек.

— В город! — выдохнул он и потянулся за сигаретой. — Плачу полтинник. — На армянина он старался не смотреть.

Норик предупредительно ткнул в головку прикуривателя, мельком оглядел товарища, не заметив следов крови.

— Аккуратно, — одобрил он.

— Угу, — затягиваясь сигаретой, промычал Андрей, — по ветру стоял.

Отшучиваясь, он пытался вспомнить, где был Оганесян в день убийства девочки. Но не вспомнил по той простой причине, что не знал, когда произошло преступление. Определился только приблизительно, хотя мог ошибиться на день-другой, они сидели в открытом кафе: он, Норик и еще две девушки. Тот вечер запомнился Андрею одним происшествием.

Две девушки — Наташа и ее подруга Ольга, тщетно пытались определить, где и кем работают их новые знакомые. На новых русских не похожи, хотя ребята крепкие. Взять хотя бы черноволосого парня, который представился Нориком. Одет с иголочки, невысокого роста, смуглолицый. На вид ему можно было дать тридцать лет.

Его друг, Андрей, которого Норик иногда называл Яцеком, был выше ростом, шире в плечах. На левом плече парня красовалась искусно сделанная небольшая татуировка хамелеона, вставшего на задние лапы, и группа крови.

Скорее всего, думала Наташа, потягивая сладковатый апельсиновый коктейль с водкой, эти парни военные. Вернее, похожи на военных. Угостили дорогим напитком, причем все выглядело естественно, без прижимистых и беспокойных взглядов на официанта, с полуулыбкой на губах и открытым взглядом, в котором, правда, угадывалась ленца, словно проделывали они подобное сотни раз. Впрочем, и здесь не было ничего странного, парни они видные. Правда, машина, на которой они подъехали к кафе, подкачала, запыленная старенькая «девятка», выкрашенная в такой же древний цвет «мокрого асфальта».

Они сидели за столиком открытого кафе, в основном говорил Норик; и чем больше времени они проводили вместе, тем настойчивее, но вполне корректно он переводил разговор в интимное русло. Армянин говорил с еле заметным южным акцентом.

Андрей Яцкевич привычно освоился в компании двух миловидных девушек и, обняв Ольгу за плечи, что-то шептал ей на ухо.

Для подобных случаев все было готово: двухкомнатная квартира, тяжелые плотные шторы, которые даже в солнечный день не пропускают свет, приличный набор армянских коньяков и вин, легкая музыка.

Может быть, подруги поступали опрометчиво, принимая от незнакомых парней предложение провести время в квартире одного из них, тем более что тот являлся «лицом кавказской национальности». Кто знает, что у них на уме. Благоприятное впечатление, которое они произвели на девушек, в первую очередь должно было насторожить, а довольно смелое предложение навеять тревогу. Однако обе девушки, забыв об элементарных правилах осторожности, уже шагали в сопровождении парней к запыленным «Жигулям».

Внезапно дал знать о себе запищавший пейджер. Норик прочел сообщение и простонал:

— Как же не вовремя…

— Что случилось? — спросил Андрей.

— Родственники приезжают, придется ехать на вокзал. Машину дашь? — спросил он.

Андрей молча полез в карман. Оганесян подумал, что за ключами, и протянул руку, но Яцкевич вложил ему в ладонь мятую десятку и пояснил:

— На такси. До вокзала как раз хватит.

Яцек не поверил тогда приятелю, скорее всего, Норик получил сообщение от очередной подруги или еще что-то; встречать родственников — было грубо даже для Андрея.

Он первый извинился за внезапный уход товарища и проводил его долгим взглядом.

Андрей тоже не стал задерживаться, предлагая девушкам место в машине.

Яцкевич любил быструю езду, он напрасно сигналил навороченному джипу, который чинно двигался по крайней левой полосе, не думая перестраиваться. Андрей обошел его, выезжая за осевую, и резко затормозил на красный свет светофора. Столкновения удалось избежать только благодаря безотказным тормозам «форда». Джип встал как вкопанный, его двери распахнулись, выпуская пару крепких ребят. Не сговариваясь, они молча снесли боковые зеркала с «девятки» Яцкевича, пару раз приложились по крыше и через тонированные стекла пытались разглядеть водителя.

Андрей не сразу отозвался на стук, несколько секунд он смотрел на побледневших девушек, затем распахнул дверцу.

Парни ожидали чего угодно, только не нападения. Яцкевич с шагом в сторону прямой рукой нанес сильный удар в шею противника и левой ногой под колено. Парень рухнул возле машины. Второго Яцкевич уложил несколькими хорошо отработанными ударами руками. Потом посшибал с «форда» зеркала и выбил заднее стекло.

Этот день Андрей помнил очень хорошо. Как-то быстро и неестественно, что показалось странным, Норик покинул компанию. Если это он совершил преступление и именно в этот день, то еще более странным выглядел его внезапный уход. По идее, должен заранее знать о часе, месте и так далее, а тут, выходит, кто-то скинул ему на пейджер сообщение: не забыл, мол, что предстоит работа? А почему бы и нет? Ведь Рожнов сегодня наглядно продемонстрировал, что может поставить перед фактом.

Олег Шустов встретился с полковником Рожновым в половине одиннадцатого вечера возле кинотеатра «Огонек». До ночного сеанса оставалось полтора часа, молодежь оккупировала две трети столиков в огороженной площадке кинотеатра.

Рожнов глазами отыскал свободное место и первым шагнул за низкое ограждение, пренебрегая калиткой, которая, по несуразному замыслу оформителя, была двухметровой высоты. Шустов проследовал за начальником.

Оглядевшись, полковник одобрительно покивал головой: они уже второй раз встречаются на этом месте при минимуме публики.

Самолично прибыть в Юрьев Рожнова заставили не только дела, связанные с Валентиной Ширяевой. По-прежнему полным ходом шла подготовка к встрече с Мусой Калтыговым. Он не хотел срывать командира группы с места даже на четыре часа, три из которых Шустов провел бы в дороге, а час ушел бы на инструктаж.

В этом кафе не было официантов, все, что было в ассортименте, отпускалось непосредственно со стойки. Полковник взял инициативу на себя и вскоре вернулся на место с двумя пол-литровыми стаканами ледяной пепси-колы.

Визит Рожнова в Юрьев для Олега был неожиданностью. Он не спеша потягивал прохладительный напиток, ожидая объяснений.

— Через десять-двенадцать дней Калтыгов будет в Москве, — коротко сообщил полковник. — У него уже назначена встреча с Шамилем Минвалиевым.

Для Шустова эта фраза, ставшая началом разговора, означала, что его команде дают зеленый свет. Больше ничто не может препятствовать осуществлению силового акта. Разве что Калтыгов раздумает ночевать в гостинице и после разговора с Шамилем уберется на родину. А может быть, останется, чтобы отдохнуть в «зеленой зоне» Юрьева с ружьишком в руке.

При разработке операции было решено задействовать американские штурмовые винтовки «Кольт-5,56». В недалеком прошлом винтовки «Кольт» проходили испытания в специальных подразделениях США по программе Эй-си-ар. Они назывались винтовками, но были рассчитаны как на одиночные выстрелы, так и на непрерывный огонь. Кроме них, в арсенале команды Шустова был облегченный вариант винтовки М-16 для бесшумной стрельбы, насколько точно он помнил — четыре единицы, и еще несколько единиц иностранного производства, включая десантный вариант автомата Калашникова производства Югославии.

— Будете работать автоматами «Уивер», — неожиданно сообщил Рожнов, — пистолеты — «Зиг Про». Получишь пять опытных образцов.

— Когда? И почему опытных? — не понял Шустов.

Полковник устало махнул рукой, ему не хотелось тратить силы на пустые разговоры, объясняя, что с завода из Германии в Россию нелегально поступила партия опытных образцов пистолета под патрон «смит-вессон». Их нет ни на основном производстве, размещенном в Германии, ни в Америке, а криминальные структуры России уже вооружились ими. Ошеломляющая оперативность!

Не дождавшись ответа, Олег задал следующий вопрос:

— Почему ты решил поменять оружие?

— Если бы я один решал эти вопросы… — вздохнул Рожнов, посылая долгий взгляд на собеседника. — А оружие получишь непосредственно перед операцией, раньше нельзя.

Олег только сейчас заметил, что глаза полковника покраснели, веки заметно набухли. Он показался ему гораздо старше своих сорока шести. Шустов испытал к нему чувство жалости и даже пожалел о том, что в их недавнем разговоре имела место больная, наверное, для Рожнова тема. Он даже припомнил интонацию, которая с горечью прозвучала из уст начальника: «Ты стал меня недолюбливать. Это оттого, что я стал твоим начальником?»

Раньше у них были иные отношения, скорее приятельские, когда Рожнов посещал центр специальной подготовки ФСБ, в котором Олег работал инструктором. Оба оказались приятными собеседниками, нашли что-то общее; у каждого — по разводу, и на данном этапе ничего похожего на очередной брак не намечается.

Тогда после разговора с Рожновым Олега охватила тоска по дочке, и он, как в кино, долго стоял под дождем, глядя на освещенные окна своей квартиры, которая принадлежала сейчас его бывшей жене… Не по-осеннему крупный и холодный дождь хлестал его по щекам, ноги окоченели в пенной луже, а он все стоял и стоял, не решаясь подняться на этаж, пока в окнах не погас свет.

Его мыслей не коснулось, что в доме есть хозяин, которого дочка зовет папой. Он понял это только наутро, когда сжал руками гудевшую с похмелья голову.

И вот сейчас вспомнил все — и осенний дождь, и погасшие окна, и сразу же Михаила Рожнова, который стал его начальником.

Глупо все, несерьезно, это нервы и уставший мозг сеют раздоры, загоняя в состояние подавленности и не давая высунуть голову; руководят поступками, будто состоит человек только из нервов и посеревшего мозга. И вот эта несуразная смесь выслушивает сейчас рекомендации — каким оружием воспользоваться, чтобы, по выражению Андрея Яцкевича, проветрить чьи-то очередные мозги.

Глупо… Несерьезно… Потому что тех, кто скоро распрощается с жизнью, нельзя назвать людьми. На их совести столько преступлений, что очередь из автомата для них видится лишь милосердием.

Нет, это мысли не Шустова, а Белоногова, который, пару раз поговорив с Ширяевой, доконал своим милосердием, выраженным слюнявыми фразами. Иногда появлялось странное чувство, что Сергей вовсе не мягкотелый, просто снисходительно принимает ярлыки, навешиваемые ему товарищами.

На какой-то миг Олег почувствовал себя ровесником Михаила, а ведь разница в возрасте составляла одиннадцать лет.

Нет, не то настроение перед операцией. Расслабился, констатировал Олег. Действенного средства прийти в норму не существовало. Раньше можно было встретиться с командой, насладиться ворчливым голосом Андрея Яцкевича, заглянуть в бесстрастные глаза Тимофея Костерина, пообщаться с Серегой Белоноговым — молча, глядя друг другу в глаза. Сейчас — нет.

Олег встряхнулся, отгоняя прочь тоскливое настроение, от которого стало вдруг совестно. С долей опаски, еще ощущая в душе неустроенность, он посмотрел на собеседника, словно тот мог прочитать мысли замолчавшего надолго товарища.

— Почему ты решил поменять оружие? — повторил он вопрос.

— Помнишь случай с вымогателями из Питера?

Олег кивнул. Только вымогателями их можно было назвать с натягом, скорее всего бандой профессиональных убийц. Олег с командой отработали тогда на оружии, тайно вывезенном с места временного хранения довольно крупной криминальной группировки, контролирующей компьютерный бизнес северной столицы. Таким образом убили двух зайцев: главари банды вымогателей отошли в мир иной, а на месте убийства оперативники нашли оружие и быстро выяснили, кому оно принадлежит, благо на складе преступной группировки осталось еще несколько стволов из той же партии, плюс отпечатки пальцев, сохранившиеся на задействованном в расстреле собратьев оружии. Полтора десятка питерских рэкетиров за вооруженные разборки оказались за решеткой. Следствие уже закончилось, теперь их ждет суд. Кстати, даже опытные адвокаты не верят ни единому слову подзащитных, которые устали твердить, что их подставили.

Но дело не в этом, а в том, что вначале предполагали подставить одну группировку, а за неделю до операции выбор пал на другую. Причем оружие поступит, по словам Рожнова, только непосредственно перед операцией. Полковник ничего не объяснил, промолчит и сейчас, предлагая тот же расклад. Только клиенты в этот раз гораздо серьезнее, их охрана обычно многочисленна, опять же по словам самого Рожнова, с ними всюду следуют агенты ФСБ.

Тут не до подстав. Подобрать надежное оружие — один из главных моментов операции. Неужели Михаил не понимает, что с оружием нужно ознакомиться заранее? Если угодно — выпестовать его, свыкнуться, ведь не на стрельбище же они собираются. Дилетанты могут поступать как угодно, в их рядах больше самонадеянных, но профи уважают свою работу, к оружию относятся пусть не трепетно, но с уважением.

Хотя… Перебарывая недовольство, Олег все же вынужден был констатировать, что «Уивер» тоже отличные автоматы, с точным и акцентированным огнем при отменной проникающей способности. Судя по всему, операция будет носить скоротечный, интенсивный огонь на коротких дистанциях, и характеристики американского автомата вполне подойдут. По идее, их не обязательно пристреливать, просто проверить готовность к работе.

Однако существует масса оружия «Уивер», еще неизвестно, что предложит Рожнов. К примеру, АП-9, у которого отсутствует приклад, стреляет только одиночными выстрелами. Именно эту марку предпочитает Андрей Яцкевич.

Полковник развеял сомнения собеседника, сказав, что в их распоряжении будут автоматы для бесшумной стрельбы, оснащенные оптикой и лазерными целеуказателями.

Немного помолчав, Рожнов продолжил в духе, что, дескать, это не его прихоть, он выполняет приказы, нельзя упускать этот шанс и так далее, не забыв (что прозвучало, на взгляд Олега, не совсем искренне и с долей стыдливости) упомянуть о решетках, за которых скоро окажется с десяток негодяев, и о том, что дышать станет легче. Олег нехотя принял застарелую отговорку начальника.

— Ладно, о чистоте воздуха поговорим в другой раз. Сколько нам заплатят сверху?

Рожнов покачал головой: тема о чистоте воздуха. Она незримо присутствовала, за кровавую работу приходилось расплачиваться деньгами.

— Нисколько, — ответил он. — Наш фонд усох на треть, часть пришлось заплатить агентам за сбор информации. Перестань им платить, и они развяжут языки. Тут я большой беды не вижу, все упрется в секретный департамент, которым я руковожу, но все же стоит их держать в узде, чтобы избежать лишних разговоров в Управлении.

— Когда и где мы получим оружие?

— В забронированном мною номере в «Олимпии». Все необходимое вам передаст мой агент по спецпоручениям.

— Яковенко?

— Нет, Набатов. Он остановится в гостинице под именем Душана Драгича. — Рожнов вынул из кармана бумажный пакет и передал его Шустову. — Обещанная фотография Лечо Маргатова.

Олег извлек из пакета снимок бывшего офицера Кантемировской дивизии. С фотографии на него смотрел черноглазый мужчина с короткой стрижкой. Широкий ворот рубашки открывал короткую шею, подбородок чернел двухнедельной щетиной. Снимок был сделан анфас и нельзя было сколько-нибудь точно определить форму носа Лечо Маргатова, скорее всего — с горбинкой. Одним словом, Рожнов передал Шустову фотографию типичного кавказца.

— Ориентируясь по этому снимку, можно перестрелять половину горцев, — иронично заметил Олег.

Полковник не отреагировал на его шутку.

— Поговорим о моем агенте. У Набатова главная задача: аккуратно, не вызывая подозрения, пронести в отель оружие. Еще один важный момент, — Рожнов поднял палец. — Что бы ни случилось, никто не должен возвращаться в номер Набатова, покидайте гостиницу любыми доступными способами. Среди прочих бумаг в пакете есть подробный план отеля, пожарные лестницы, черные ходы и так далее. К тому же ты должен был ознакомиться с «Олимпией». — Полковник вопрошающе замолчал.

— Да, — подтвердил Олег. — Напрашивался Яцкевич, но я взял с собой Оганесяна. И лучше бы не делал этого.

— Что случилось? — нахмурился начальник.

— Мы зашли в ресторан — доступ туда свободный, на этажи попасть сложнее. Посидели. Норик подал идею — как без проблем попасть в сам отель. Одним словом, снял путану, она повела его к лифту, чтобы подняться в номер. А там менты разговаривают с охранником. Вот они Норика, как лицо кавказской национальности, и задержали. А у него с собой никакого документа не было.

— И что? — настороженно спросил полковник.

— Вроде ничего особенного: Норик отстегнул им пару сотен, менты разрешили пройти. Через час он вернулся под руку с барышней и говорит мне: «Теперь иди ты». Одним словом, Норик нарисовался перед охранником и ментами.

— Это не страшно, — успокоился Рожнов. По идее, для ознакомления он мог подготовить пару гостевых карточек. Что, собственно, будет сделано за день-два до начала операции.

— Между прочим, в холле установлены две цифровые видеокамеры — одна над стойкой регистрации и еще одна в кафе.

— Об этом не беспокойся. К тому моменту, когда вы войдете в гостиницу, камеры не будут передавать изображение. Мы окончательно определимся по времени, как только Калтыгов войдет в гостиницу и ты сбросишь мне сообщение.

— Ты будешь в Москве?

— За любимую команду предпочитаю болеть на расстоянии, сидя у телевизора.

Рожнов говорил о блокировке системы более чем уверенно. Он сам был неплохим электронщиком, а в состав его управления входили даже специалисты по оперативно-розыскным мероприятиям на сетях документальной электросвязи, именуемой СОРМ-2. То есть «набор технических средств и организационных мер для эффективного обхода сотрудниками ФСБ требований Конституции и действующего законодательства в части обязательности судебного решения для ограничения тайны переписки, телефонных переговоров, иных сообщений по сети Интернет».

Органам, осуществляющим оперативно-розыскную деятельность, для негласного доступа к данным, передаваемым по компьютерным сетям, необходимо предъявить судебное решение провайдеру и только после этого сесть на линию. А если клиент соединен через телефон — воспользоваться системой для стационарных и подвижных сетей связи.

Пока вокруг программы СОРМ-2 шла возня, некоторые управления ФСБ (управление «5» в частности) осуществляли несанкционированный доступ к данным на Сети прямо из своих кабинетов с возможностью уйти от судебного и парламентского контроля путем финансирования за счет клиента.

Для Департамента «5» был открыт бесконтрольный доступ к телефонным звонкам, электронным письмам, банковским поручениям.

Последнее время оператор департамента под руководством Рожнова баловался тем, что перехватывал крипто- и стеганограммы различных учреждений, включая Центральный банк, расшифровывал их и сбрасывал информацию уже в свой банк данных. Если кто-то из пользователей стеганографических пакетов думал, что факт передачи их сообщений является тайным, то глубоко ошибался.

Шустов правильно понял, что спешный визит начальника — не сообщение о приезде Мусы Калтыгова и пережевывание сопутствующих деталей. Он терпеливо ждал, когда Михаил заговорит о главном.

Ширяева невероятно мучилась, отчаянно сопротивляясь двум крепким мужчинам. Ее голова была стянута полотенцем, она ничего не видела сквозь плотную ткань, которая давила на глаза и впивалась в приоткрытый рот. У нее не было возможности даже закричать. Дышать становилось все труднее, мозг пронизывали электрические импульсы, в конечностях возникли судороги, артериальное давление резко упало.

Однажды подобное случилось с ней, когда воспалилась оболочка, окружающая головной мозг. Врач «Скорой помощи» поставил диагноз: менингит. В ту пору ей было тридцать лет, Илье — восемь. В клинической больнице диагноз врача подтвердился посредством компьютерной томографии. Она смутно помнила камеру, медленно вращающуюся вокруг головы, не видела десятки рентгенограмм, которые поступали в компьютер, и серию последовательных изображений головного мозга. Тогда ее спасли. Сейчас спасения ждать было неоткуда.

Они убивали ее.

Еще не потеряв сознания, Валентина почувствовала, что оглохла. Она не могла различить ни одного звука, кроме шороха призрачной клейкой массы, вползающей в уши.

Было очень больно. Когда давление в голове достигло критической точки, она неожиданно увидела свет: от лица убрали полотенце. Совсем близко ритмично двигались чьи-то слюнявые губы, чьи-то водянистые глаза внимательно смотрели на нее. На какой-то миг ей показалось, что раньше она видела эти глаза. Когда?

И снова полотенце, которое не давало дышать. Она рухнула в чернеющую пустоту.

Потом сознание вернулось. Но со странным ощущением — вместо привычной работы сердца какие-то слабые, еле различимые толчки. Зато теперь она все слышала отчетливо. Кто-то над самым ухом очень громко прошептал:

— Все, эта шлюха больше двух минут не протянет, давления практически нет… пульс угасающий, слабый… дыхание поверхностное. Что там с лицом… лицо чистое. Шея… нормально. Должны успеть. Давай ее в ванную.

На этом этапе операции командовал Тимофей Костерин, учившийся когда-то в медицинском училище.

Валентина не помнила, как оказалась в собственной квартире, сознание вернулось к ней, когда тихо щелкнул дверной замок. Наверное так же, как в тот день, когда убийцы ворвались в квартиру вслед за Ильей, убили девочку.

Кто-то крепко держал ее поперек груди, она хотела вырваться, но лишь слабо пошевелила пальцами. Странное ощущение — чувствовать свои силы и не в состоянии воспользоваться ими, как во сне, когда тело и разум принадлежит тебе, а тело — нет.

Такое часто случалось с Валентиной, особенно последнее время. Ей снились люди с размытыми лицами, она преследовала их, а когда настигала, тело становилось ватным. Наверное, лежа в кровати, она делала движения, которые мозг посылал ей из глубины сна.

И сейчас с ней происходило то же самое, только наяву.

Она в своей квартире. Рядом, за стеной — Грачевский. Грач. Володя. Он совсем близко. Но нет сил даже прошептать его имя.

A-а… Она вдруг вспомнила, как оказалась в своей квартире. Угасающее сознание подсказало ей, что ее привез Василий. А до этого… да, она разговаривала с Курлычкиным, пришел Максим… Он сумел освободиться… Ударил ее по голове… Оставила сумку с ключами… Открыла сама, ключи дал Володя… Они выпили, она — совсем немного.

Грач…

Он что-то должен сделать… Что?.. Да, он должен прийти в ее квартиру, чтобы забрать кое-что из ее вещей. Был уже или нет?

«Володенька… на помощь… я здесь…»

Вспомнить, что она сожгла записку, оставленную Грачевскому, у нее не хватило сил.

Ее губы раскрылись несколько раз и сомкнулись. Они казались чужими, холодными, словно в них вкололи обезболивающее.

Сегодня Грач по просьбе Валентины дал матери пятьсот рублей. Поначалу он отказывался: «Пусть сидит себе, торгует. Ты думаешь, она возьмет деньги и останется дома?»

Мать действительно не осталась бы дома. Она не только торгует, но и общается с людьми — не с покупателями, а с такими же, как она, торгашами. Сидят друг против друга, разговаривают, прерывают беседу в один голос, когда кто-нибудь остановится купить сигарет: «Берите у меня! У меня дешевле», — хотя цены у всех одинаковы. И снова возобновляют разговор, когда покупатель уходит. О чем говорят? О детях, внуках, ценах, политике.

Летом торгашам хорошо — день подлиннее, значит, товара больше уйдет. Зимой не каждая торговка выдержит просидеть весь день. Как правило, по очереди уходят домой погреться, оставляя товар на попечение подруг.

Грач проснулся среди ночи и долго не мог заснуть. Встал, попил воды, закурил, стряхивая пепел в раковину. Широко зевая время от времени и вытирая полусогнутым пальцем проступавшие в уголках глаз слезы, рассеянно думал, от чего он проснулся. Какой-то шум заставил его открыть глаза, что-то похожее на щелчок, донесшийся то ли с улицы, то ли из подъезда.

Оставив бесполезное занятие, он затушил окурок и вернулся в кровать. Снова надрывно зевнул, разбудив мать. Она что-то проворчала, заворочавшись, и затихла.

Недовольна последнее время старуха, места себе не находит, переживает, думает, что ее сын снова начал воровать.

Несколько дней назад Вовка пришел домой в новой одежде — чистый такой, постриженный, мать ахнула, опустилась на стул и запричитала: «Вовка… Что ж ты, сынок, делаешь-то, а?» Он хотел ее успокоить, припася на этот случай «версию» о калымной работе: подрядился, мол, цистерны из-под мазута выпаривать, деньги хорошие, рассчитывают каждый день, одежду вот кое-какую купил, что ж ему, всю жизнь, что ли, возле матери сидеть? Она даже не дослушала. «Вовка, пожалей мать, Христа ради! Ведь если поймают, посадят надолго. Кто меня тогда похоронит?» «Говорю тебе: на работу устроился».

Ночью мать тайком обшарила его карманы и унесла содержимое на кухню. Включила свет и схватилась за грудь при виде золотой цепочки, денег, каких-то документов. Едва нашла в себе силы взглянуть на них, думала — чужие, ограбил Вовка кого-то. А документы оказались на его имя: справка на машину, водительские права. Она посмотрела, сколько стоит машина, и полезла за валерьянкой.

Ночью не стала будить его, а наутро спросила: «Ты у кого деньги-то своровал, а, Вовка? А цепочку? Ведь убьют дурака!» Он махнул на нее рукой и ушел. Думала, с концами, больше не придет. А потом все эти дни только и делала, что ждала милицию. Товаркам отвечала: «Где-где? На работу устроился. Шофером», — боялась, что кто-нибудь увидит сына за рулем машины. А он возвращался домой кружным путем, минуя ларьки.

Грач затушил окурок, пустив тонкую струйку воды, и бросил его в ведерко.

Вообще он порадовался за Валентину. Она толком ничего не объяснила, сказав только, что отпустила пленника, а следователь прокуратуры помог замять это дело. «Так что ты можешь за себя не беспокоиться». Глупая, да он не за себя беспокоится. И как это объяснить ей? Он, конечно, человек прямой, но что-то останавливало его, хотя бы для начала губы противились выговорить, что Валентина ему нравится. Но удерживала мысль, что он — бывший зек, в настоящее время — «синяк». И в том, что он поднялся, — заслуга Ширяевой.

Если ничего не получится, он спокойно примет ту жизнь, которую оставил пару недель назад, — без сожаления. Но будут бередить душу мысли о Валентине.

Его так и подмывало пойти к ней прямо сейчас, ночью, разбудить, как однажды он сделал, напросившись в помощники, и сказать: «Валя…» Нет, начать нужно так: «Петровна… кстати, можно пройти?.. Петровна… я не разбудил тебя?.. Так вот, Валя… Одним словом… ты правильно сделала, что бросила этого гада ко всем чертям. Серьезно. Да, только за этим… Спокойной ночи».

Ладно, завтра с утра поговорю, решил он.

В комнате, невидимые глазу, гнусили несколько комаров. «Спать не дадут», — подумал Грач, накрываясь с головой простыней.

Валентина приоткрыла тяжелые веки, ощутила крепкую хватку на груди и ногах и покачивающие движения собственного тела.

— Не дави так сильно синяки оставишь.

И кто-то ответил:

— Я только придерживаю.

И снова первый голос:

— Вот тут есть шнур от занавески.

— Выдержит?

— Должен.

Над ее головой начала происходить какая-то возня.

— Все, готово. Так, по моей команде. Раз, два, взяли.

Валентина почувствовала, что ее приподняли.

— Чуть на меня… — командовал Костерин.

— Так?

— Ага, правильно. Держи ее, я отпускаю одну руку… Еще чуть вниз. Тихо-тихо, осторожно опускай… Стоп! Ставь ее ногами на край ванны… Все, чу-уть приподними. Сейчас петлю накину… Видишь, она смотрит — отлично, мы успели. Так, перехватываемся. Я беру ее под колени и приподнимаю, ты придерживай за спину, чтобы не завалилась… Так-так, хорошо… Нужно повыше поднять, чтобы удар от веревки был естественным. Держишь?

— Да.

— Отпускаю.

Тело судьи устремилось вниз. В шею что-то с силой ударило. Рот непроизвольно открылся, выпуская наружу язык. Женщина забилась, однако руки держала в стороны, не пытаясь помочь враз онемевшему горлу. Только далеко вывалившийся посиневший язык, казалось, делал отчаянные попытки вклиниться между петлей и шеей.

Она умирала, до окончания агонии оставались считанные мгновения. Из ушей появилась пенистая розовая жидкость. Вот так, наверное, умирала и Света Михайлова, не понимая, за что, за что ее убивают.

Последнее, что ощутила Валентина в своей жизни, — это потеря равновесия. И длился этот миг нескончаемо долго: она искала руками опору, но не находила ее. И падала… набок, вот-вот ожидая удара… Наконец тьма окутала ее окончательно, последней яркой вспышкой полоснуло глаза, и Валентина умерла.

В кабинет Маргелова вошел судмедэксперт Дмитрий Григорян-Сухов, невысокий, полный, с крутыми залысинами.

— О, един в двух лицах! — воскликнул Маргелов и посмотрел на тощую папку в руках эксперта. — А мы так тебя не ждали! Особенно с твоей папкой. Когда я вижу ее у тебя в руках, от меня врассыпную разбегаются мурашки, — он показал палец. — Серьезные такие мурашки, большие.

— А где ваше гостеприимное «здравствуйте»?

— Привет лицу уральско-кавказской национальности, — поздоровался Маргелов.

— Привет лицам просто уральской национальности, — отозвался Григорян и поздоровался за руку сначала с Маргеловым, потом с Апраксиным. — Юра, а я слышал, ты больше не работаешь с моим тезкой.

— Одумался, — отшутился Апраксин.

— Рассказывай, — потребовал Маргелов от Григоряна.

Григорян сел напротив старшего следователя.

— Времени у меня мало, поэтому сразу приступлю к делу.

— Какой темперамент!

Григорян снисходительно оглядел Апраксина и продолжил.

— Со стопроцентной уверенностью я не могу сказать, повесилась ли Ширяева или ей помогли. За последнее говорят следующие вещи. Во-первых, полотенце. Вроде бы ничего особенного, но на нем обнаружена слюна потерпевшей. А во рту у трупа ворсинки с того же полотенца. Можно сделать вывод, что Ширяеву перед смертью придушили.

— Пытали? — спросил Василий.

Иногда преступники предупреждают о своих серьезных намерениях, демонстрируя полную безнаказанность, например, обстреливают здания милиции из гранатометов, взрывают офисы ФСБ и так далее. Маргелова тоже предупредили. Когда утром он вышел из дома, запаркованный неподалеку «шевроле» тронулся с места, и следователь увидел на месте пассажира Станислава Курлычкина. Его взгляд скользнул по лицу Василия, и «киевлянин», отдав распоряжение водителю, устремил свой взор прямо перед собой. В том, что это именно предупреждение, Василий признался себе, когда приехал на работу, а до этого гнал от себя неприятное чувство, пытаясь убедить себя, что испытывает только беспокойство. Но всю дорогу перед глазами стоял образ Валентины, и Маргелов в принципе знал, что с ней произошло несчастье.

Точно так же Курлычкин предупредил Валентину. Следователь припомнил разговор с Ширяевой. «Я и тебя видела на похоронах сына. Почему не подошел?» — «Не знаю… Я не умею сочувствовать». — «Не ври, Вася». И она посмотрела на него так, что он замер под ее взглядом: «Ты видел Курлычкина в машине».

И вот сегодня все повторилось. Чего еще нужно?

«Эх, Валя, Валя», — вздыхал следователь, поднимаясь к себе в кабинет, ощущая дрожь в руках. Еще вчера ему казалось, что все закончилось. Он не верил, что Валентина может еще что-то предпринять против «киевлян», практически на это у нее не было времени; его было мало даже для того, чтобы просто прийти в себя. Она отказалась от борьбы — это без труда читалось в ее глазах; но вот Курлычкин не захотел оставлять женщину безнаказанной.

Без труда, легко Маргелов понял, что ему не то что не по себе, а по-настоящему страшно, когда узнал, что в своей квартире обнаружили труп Валентины Ширяевой. И по-настоящему потряс Николай Михайлов — это произошло во время осмотра места происшествия. «Вчера я видел Валентину Петровну». Михайлов долго не мог ответить на вопрос «при каких обстоятельствах». Он пожимал плечами, поглядывая на часы: торопился на работу. «Она поздоровалась со мной… Потому что до этого мы…» Отец убитой девочки, обвиняемый за нанесение тяжких телесных повреждений Илье Ширяеву, сам пришел дать показания. Которые ничего не дадут следствию. Но хоть что-то. Вот и пойми после этого людей. Все-таки Валентина добилась главного, правда ценой собственной жизни.

— Пытали? — переспросил Маргелов, возвращаясь к разговору с судмедэкспертом.

— Пытали или еще что — выводы делайте сами, — ответил Григорян. — Так, значит, про полотенце я сказал. Второе: на теле, а именно на руках — повыше локтевых сгибов, имеются незначительные синяки. А так все в норме. За исключением того, что подставкой для повешения Ширяевой послужил край ванны. По отношению к петле угол достаточно острый, и тело хотя бы один раз должно было удариться о стеклянную полку, где находятся принадлежности для туалета. Но там все в порядке. И еще: на краю ванны только один четкий отпечаток ног потерпевшей. Хотя, по идее, она несколько раз должна была переступить. Складывается такое впечатление, что полная, до некоторой степени неповоротливая женщина влезла на ванну, стоя к ней спиной. Чтобы удержать равновесие, ей необходимо было расставить ноги достаточно широко, однако отпечатки говорят об обратном: она держала ноги вместе. Причем в таком неудобном положении проделала сложные манипуляции с петлей. И в этом случае отпечаток ее ног должен быть размазан. Не знаю, много это для вас или мало.

— Достаточно, — вздохнул Маргелов. Версия о самоубийстве рухнула, еще не родившись, а един в двух лицах только подтвердил это.

Следователь посмотрел на часы: половина десятого вечера. Он устал; и прикинул, что лучше для стимуляции: сто грамм водки или чашка кофе? Достав из сейфа бутылку «Столичной», следователь секунду подержал ее в руке — теплая, потом развернул на столе промасленную бумагу с остатками пиццы, свежий огурец и пакетик с солью.

Апраксин принял от бывшего начальника бутылку и разлил водку в пластиковые стаканчики. Положил на язык щепотку соли.

«Зачем?» — глазами спросил хозяин кабинета.

— Водка теплая, может не пойти, — пояснил Апраксин. — А соль отбивает тошноту.

— Зачем под руку говоришь? — спросил недовольный Григорян.

Маргелов махнул рукой.

— А ему все равно. Если у него не пойдет, остальных тоже должно вывернуть.

Апраксин уже отдувался, подергивая плечами и энергично пережевывая пиццу.

— Нормально. Позывных толчков изнутри не ощущаю.

— Спасибо тебе, Юра.

Маргелов с Григоряном выпили. Апраксин снова обратил на себя внимание.

— Когда я беседовал с Ширяевой, спросил, что лично она предприняла. Она согласилась рассказать, но без упоминания нескольких имен. Во-первых, я выяснил, что она получила взятку за судебный процесс. Еще тогда я подумал, что вычислить человека, которому судья вынесла оправдательный приговор, труда не составит.

— Вычислил? — спросил Маргелов.

— От нечего делать. Взятку она получила от Алексея Белоногова, нашего центрового из «Спартака» — единственный оправдательный приговор за последние несколько месяцев.

— И что из этого? Вот ты от кого последний раз получал взятку?

— Я?!

Маргелов наступил Григоряну на ногу.

— Нет, ты посмотри, как играет! — Прочувствовав, что Апраксин у себя в ГУБОПе совершенно лишился чувства юмора, следователь вернулся к главной теме. — У тебя еще соображения есть, Дима? — спросил он Григоряна.

— Все здесь. — Эксперт вынул из папки два листа бумаги. — Что было от себя, добавил. Еще учти скорость. Если принять версию о самоубийстве, то решение пришло к потерпевшей неожиданно, в ванной, так как она воспользовалась шнуром от полиэтиленовой занавески. Опять же отсутствие предсмертной записки. Или мне о ней ничего неизвестно.

— Ничего подобного мы не обнаружили.

— Я понимаю, самоубийство — лучший для тебя вариант, но главным аргументом против этого является полотенце со следами слюны. Даже на зубах Ширяевой обнаружили фрагменты ткани. Если бы ты смог объяснить, зачем Ширяевой понадобилось кусать полотенце… — Григорян умолк.

— А может, она пыталась заглушить собственный крик? — подал идею Апраксин. — Боялась, что в момент повешения может не сдержаться и крик услышат соседи. — Он посмотрел на Маргелова.

Следователь не ответил. Еще раз бросил взгляд на часы. Ему хотелось поговорить с экспертом без свидетелей. И он прямо спросил у Апраксина:

— Родители знают, что ты сегодня задерживаешься на работе?

— Ладно, секретничайте. — Апраксин пожал обоим руки и покинул кабинет.

— А Ширяева не проходила сеансы групповой психотерапии? — осведомился Григорян.

— Почему ты спросил? — на всякий случай Маргелов выглянул в коридор и снова притворил дверь.

— Сейчас модно посещать медицинские центры, где проводят лечение нетрадиционным методом, — пояснил Григорян. — Один мой знакомый — представитель так называемой коммуникативной профессии, — преподаватель вуза, человек преклонного возраста. А для преподавателей в годах характерна закрытая нестабильная идентичность. То есть он ощущает собственную неадекватность современной ситуации, у него появилась проблема общения с учениками. Дело дошло до депрессии. Ему посоветовали обратиться в центр, куда принимают людей, испытывающих психологические затруднения.

— На сеансы групповой психотерапии?

— Да.

— Я не пойму, к чему этот разговор.

— Да так, читал недавно одну книгу, подарок друга-преподавателя. Ты еще долго здесь будешь? — спросил Григорян.

— Допьем — и по домам.

— Давай сделаем так. Твой водитель отвезет меня домой, а ты подожди. Я передам с ним ту самую книгу, где нужное подчеркну карандашом.

— Что-то интересное?

— Дело в том, Василий Дмитриевич, что Ширяева перед смертью могла заниматься интенсификацией. Отсюда вывод: либо она посещала заведение, о котором я говорил, либо могла заниматься самостоятельно, например по книге. Можно будет поискать у нее на полках литературу о групповой психотерапии. Ну что, договорились?

— Ладно, бери машину.

Через сорок минут Маргелов открыл книгу «Групповая психотерапия» на странице, где вместо закладки торчала спичка. Он прочел подчеркнутые Григоряном места:

«Интенсификация. Цель… Упражнение является примером интенсивной телесной работы, которая может происходить в биоэнергетической группе… Необходимое время: 1–2 часа. Материалы: полотенца, матрасы, маты или мягкий ковер на полу».

Дальше шла процедура, где предлагалось лечь на пол, представить случай из детства, когда пришлось впасть в ярость от справедливой реакции родителей на какой-нибудь проступок. Предлагалось кричать, плакать, ругаться, впасть в истерию, потом успокоиться и полежать с открытыми глазами. Затем снова подчеркнутое Григоряном:

«… возьмите полотенце и засуньте его как можно глубже в рот. Зажмите полотенце зубами и тащите его изо всех сил, издавая звуки, когда пытаетесь вытащить полотенце изо рта. Это действие может помочь снизить напряжение в челюстях».

— А это выход, — вслух высказался Маргелов.

Ему неприятны были подобные мысли о Валентине, но он успокаивался данным ей обещанием: до первого трупа. Заодно искал лазейку для себя. И как в воду глядел. А еще точнее: накаркал.

Итак, думал он, Валентина самостоятельно решила избавиться от психического недуга и не рассчитала своих умственных возможностей. После тренинга ей стало хуже, и она повесилась. Одним словом, не справилась с интеллектуальной нагрузкой. Пока все идет гладко.

При определенных обстоятельствах он мог бы подбросить книгу в квартиру Ширяевой и закрыть дело. Но появилась бы проблема: Григорян-Сухов. Тут даже одного мало, не то что двоих.

Следователь закурил, несколько раз прошелся по кабинету, после чего позвонил эксперту.

— Дима, получил я твою посылку. Занятная книга. Не знаешь, где можно купить такую?

— Бесполезно, — категорично отозвался Григорян на другом конце провода. — Один мой знакомый заинтересовался книгой и объездил все книжные магазины — не нашел ни одного экземпляра.

— Можешь мне ее подарить?

— Дареное не дарят! — отрезал Григорян.

— А продать? — настаивал Маргелов.

— Ты что, дорогой!

— Хорошо, а если я ее задержу на неделю-другую?.. Алло!

— Это приемлемо, — нехотя отозвался эксперт.

«Если и догадался, — подумал Маргелов, положив трубку, — и черт с ним. В конце концов сам подкинул идею».

Теперь следователю предстояло подумать о том, как дальше реализовать пришедшие на ум идеи.

Не прошло и пяти минут, а он уже знал, как вернуть Григоряну книгу раньше срока. Практически он может отдать ее через два дня, и хитроумный кавказец с Урала ничего не заподозрит.

Эта мысль порадовала его совсем недолго, он снова вспомнил Валентину Ширяеву. Увы, покойную.

Василий Маргелов ошибался: у Курлычкина и в мыслях не было предупреждать следователя. Он попал в очень тяжелое положение и считал, что сможет найти помощь в лице Маргелова. Позже он изменил свое мнение. Но долго еще пребывал в растерянности. Одно за другим на него обрушились два известия. Вначале он узнал о смерти Мигунова. Когда в начале седьмого утра он прибыл к месту происшествия, Ивана грузили в «скорую». Врач — грузный мужчина лет пятидесяти с бородой-эспаньолкой, вздернув рукав халата, показывал на часы и недовольным голосом выговаривал оперативнику: вместо того чтобы возить трупы, он может помочь людям, которые действительно нуждаются в экстренной помощи. «У меня не труповозка в конце концов!». Затем, то ли успокаиваясь, то ли еще больше распаляясь, врач уселся в машину, и «скорая» уехала, увозя с собой и широко зевающего судебного медэксперта.

«Выполнил поручение, паскуда!» — выругался Курлычкин.

Теперь от бригады наемников его отделяла брешь, которая разверзлась, подобно пропасти, вместе со смертью Мигунова. И при всем желании он не мог преодолеть ее. А вот люди, убравшие посредника, могли скакать взад-вперед, не боясь рухнуть вниз.

Односторонняя связь. Что может быть хуже? Слава богу, что Курлычкин лично ничем не насолил этим людям. Они обезопасили себя — это их право. Они сами сделали первый шаг к прекращению отношений — и, пожалуй, стоит успокоиться.

Мигун, этот дуралей, конечно же, выложил перед ними все выкрутасы судьи, не забыв сообщить о том, что ей помогал следователь прокуратуры. Убирать следователя — себе дороже, но вот предупредить и его, и главного «киевлянина» могли запросто. Что и сделали. Наверное, сделали. Только один труп Мигуна выглядел бы довольно прозрачным намеком, а вот в совокупности…

Не прошло и пяти минут, как уехала «труповозка», а Курлычкин твердо знал, что перед тем, как разобраться с Мигуновым, была убита Ширяева. А может быть, чуть позже. Нет, раньше, твердо уверился он.

У него был единственный человек, которому он мог поплакаться в жилетку, — это следователь Маргелов. Но вот вопрос: ответит ли тот взаимностью, смахнув и со своей щеки слезу. По Ширяевой — вряд ли. А вот по себе самому… Мог. Только не в присутствии Курлычкина. А тому стоило предупредить следователя, что он тут вообще не при делах. Ему также в тягость смерть соратника и… судьи.

Ведущих следователей города и начальников следственных отделов бандиты знали в лицо, их адреса и телефоны знали на память. Курлычкину не стоило больших усилий выяснить местожительство Маргелова. К своему удивлению, пробежав глазами данные на следователя, он обнаружил, что является его соседом по даче. Все-таки он помогал Ширяевой, подумал «киевлянин». Стало быть, помощников у судьи было как минимум двое, просто Максим не знал о втором, светиться которому не было смысла — и по долгу службы, и… по соседству. Что ж, тем больше у Курлычкина причин повидаться с Маргеловым.

Но поговорить с Василием не хватило духу, одолели сомнения, голова гудела. И душа… вот ведь черт… болела душа. За себя и Максима. И чуточку за судью.

Он не мог представить, до какого состояния нужно довести человека, чтобы тот отважился на похищение, затем лично пришел и сознался в содеянном, при этом выставляя условия! Кто-то сказал, что мщение — явление ненормальное, стало быть, и он сам, и судья были не в своем уме. Правда, неожиданно вывел Курлычкин, чем меньше поводов к вендетте, тем ненормальнее человек.

Все вспомнилось ему. Сидя в машине возле подъезда Маргелова, он смог увидеть свое перекошенное злобой лицо, когда бросил Ширяевой: «Ты еще пожалеешь об этом!» Ну почему он так долго не мог прийти в себя — ведь Мигунов готовил операцию целую неделю. По идее, он был спокоен, знал, что так и так Максим выйдет из тюрьмы, даже быстрее, чем разберутся с Ширяевой, — но не давал собственный авторитет и люди, окружавшие его. И это естественно, одному нужен вес, выраженный только в килограммах. Это и сгубило.

Доказал всем: и покойной Валентине, и усопшему Мигунову, живому и здоровому Максиму.

Вот сейчас, именно сейчас вдруг почувствовал: то ли сам отдалился от сына, то ли сам Максим. Чувствовалось в нем что-то неродное, когда ударил он Ширяеву; а ведь вроде бы правильно поступил, по-мужски. А потом обратная реакция: «Это правда, пап?» — слюни до пола. И как тут охарактеризовать сына? Что, вывести среднеарифметическое? Но ведь получится что-то совсем обычное, которого в каждом доме, в каждом подъезде и квартире навалом. А если он и дальше будет кидаться из крайности в крайность, что из него получится? А может, он ищет себя? Поисками, конечно, никогда не поздно заняться, но вот вопрос: где же воспитание? Которое заключалось в следующем: бери от жизни как можно больше, но не все, потому что, как известно, от жизни умирают. Возьмешь лишка, и кто-то позаботится о тебе.

И опять Курлычкин забуксовал. Значит, не от жизни умирают, а от излишков. А как же ханыги подзаборные? У них все отняли или сами роздали. От щедрот гибнут, от жадности; а их ангелы-хранители, согласно времени, переквалифицировались и стали агентами по страхованию. Спустились, значит, на землю, поменяли одежды…

Что за дерьмо в голове?.. Почему ушло беспокойство за сына? Ведь подумал о нем, поставив в ряд вместе с покойной Ширяевой, усопшим Мигуновым…

Ушло беспокойство, прихватив и ответственность за Максима. Вот в дикой природе все расставлено по местам: высидел птенцов, выкормил и забыл, как только вылетели они из гнезда. А человеку мало, нужно не только научить свое потомство ровной походке, но и постараться дать знания о полете — как и что нужно делать, когда ноги оторвутся от земли.

Вот шизариум!.. Во время запоев такой бред не посещал, все кривые рожи да падающие на тебя шкафы.

Вот и следователь появился.

А где домашняя заготовка? С чего начать разговор?

— Поехали отсюда, — распорядился «киевлянин», поймав взгляд Маргелова.

Водитель мягко тронул с места, увозя шефа на работу.

У Сергея Белоногова на руках было пять пропусков на баскетбольный матч между местным «Спартаком» и воронежским «Строителем». В составе своей команды последнее участие должен принять Алексей. Его отношения с тренером все еще оставались натянутыми, но то был один из ключевых матчей, «Спартаку» была необходима победа, а без центрового, играя четверкой нападающих и диспетчером, игры не сделаешь. При таком раскладе юрьевцы проиграли два матча подряд.

В предпоследнем чемпионате России «Спартак» занял 22-е место и не имел права играть в суперлиге. Помогла спортсменам из Юрьева не совсем обычная практика: взнос двадцать с небольшим тысяч долларов, — и они стали участниками турнира. На президента суперлиги посыпались обвинения, дескать, лигу расширили только для того, чтобы взимать взносы с команд. Причем под угрозой снятия с турнира.

Сергей позвонил Яцкевичу, приглашая его на матч, Андрей согласился. У Оганесяна вечер оказался занят. Белоногов заехал к Костерину. Тимофей сморщился: «Я бы пошел, Серый, если бы предупредил хотя бы дня за два. А если честно, то мне просто лень». Сергей позвонил Шустову из квартиры Тимофея, они договорились встретиться за полчаса до начала матча у центрального входа во Дворец спорта.

Дворец спорта вмещал пять с половиной тысяч зрителей. Сергей Белоногов сидел на одном из самых почетных мест, слева от него находился сектор для прессы. Парень внимательно наблюдал за поединком. Первые десять минут игра шла «в одни ворота», «Строитель» буквально задавил команду Осинцева, отрыв составлял восемнадцать очков. Причем играли гости, не используя пока домашних заготовок, легко и уверенно. Десять из восемнадцати набрал гигант Михаил Данилин, он без труда выигрывал борьбу под щитом, и по подборам пока лидировал.

Сергей бросал частые взгляды на скамейку запасных, тренер не спешил выпускать Алексея Белоногова, а может быть, и вовсе не выпустит.

Для «Спартака» этот сезон выдался крайне тяжелым, пока команда играла без своего центрового, невысокого роста разыгрывающий Саша Переметов чувствовал себя не совсем уверенно и время от времени посылал на тренера беспокойный взгляд: амбиции амбициями, но играть-то надо.

И тут Осинцев словно проснулся, выпуская на площадку Алексея. Случилось это после того, как тренер гостей вывел с помоста Данилина, давая центровому отдохнуть. К тому времени Данилин набрал двенадцать очков. В отношении тренера к воспитаннику произошли заметные изменения, Осинцев, напутствуя Белоногова, хлопнул по плечу.

Трибуны взорвались, когда на помосте появился центровой «Спартака». Ликующие возгласы небольшой группы поддержки воронежского клуба стихли.

По идее, Белоногов должен быть взволнован, и потребуется время, чтобы после длительного перерыва вновь почувствовать игру; тем более что он играл за родную команду последний матч. Но игра пошла сразу, Алексей забросил мяч из трехсекундной зоны, затем сделал подбор под своим щитом и снова устремился в атаку, добыв еще два очка.

«Строитель» начал прессинговать, на площадку снова вышел Данилин. Разыгрывающий «Спартака» почувствовал уверенность. Команда Осинцева провела красивую атаку, и разрыв сократился до шести очков.

Во втором тайме тренеры «Строителя» выпустили на площадку стартовый состав; чтобы поддерживать высокий темп, они стали делать частые замены.

К тому времени пошли дальние броски у нападающего «Спартака» Гевкича, именно он сравнял счет, а затем очередным трехочковым броском впервые в этом напряженном матче вывел свою команду вперед: 41–40. Алексей получает право на два штрафных удара, мяч, не задевая кольца, дважды падает в сетку.

Шустов толкнул Сергея локтем.

— Здорово играет Леха!

В ответ Белоногов кивнул, продолжая следить за игрой.

Олег впервые за свою жизнь наблюдал за игрой в баскетбол из зала, а по телевизору смотрел только матчи Национальной баскетбольной лиги. Тем не менее хорошо разбирался в игре и сумел оценить по достоинству мастерство Белоногова-младшего. Поединок двух высококлассных команд захватил его, Олег непроизвольно вскакивал с места, вернее, его поднимала волна азарта болельщиков местной команды.

— Какой рост у Алексея? — спросил Шустов.

— Два шесть.

— В школе, наверное, дразнили.

— Да, как всегда: «Дядь, достань воробушка». А Лешка отвечал: «Нагибаться неохота».

Шустов рассмеялся. Сегодня у него было отличное настроение. Он кивнул товарищу, когда тот встал, поспешая к скамейке запасных, чтобы в числе первых поздравить брата с победой. Шустов привлек внимание Яцкевича:

— А ты чего такой кислый, Андрей?

— Убили Валентину Ширяеву, — без предисловий объяснился Яцек, провожая глазами Белоногова. Вообще-то, думал он, нужно было поговорить на эту тему вместе с Бельчонком, ранимым Бельчонком, который тут же распустил бы слюни и сопли, и Яцек невольно оттягивал этот момент. А может быть, и не затронул этой темы, если бы не вопрос Олега.

— Так, — протянул Шустов. Его лицо и голос были лишены эмоций. — Откуда ты узнал об этом?

— Из газеты. Маленькая заметка. Наверное, завтра выйдет некролог.

— Убийство судьи — и маленькая заметка? — Олег покачал головой. — Что-то мне не верится. А ну, выкладывай, что там у тебя.

— Корреспондент написал, что она покончила жизнь самоубийством, повесилась в ванной своей квартиры.

— Кажется, — недовольным голосом произнес командир, — я начинаю понимать: ты не веришь, что Ширяева повесилась, да? Ты что, подхватил вирус от Сергея?

Яцкевич оставил последний вопрос без ответа.

— Конечно, не верю. А ты?

— Я?! — В этот раз в голосе Олега прозвучали ноты презрения. — Да мне плевать! Если я начну сочувствовать всем, то стану похож… — Он выругался. По идее, «скорбеть» должен Белоногов, а тут сокрушается самый беспощадный, что ли, член отряда. Что происходит на самом деле?.. — Я стану похож на тебя!

Тем временем гости получили тридцать второе командное замечание, тогда как «Спартак» заработал всего двадцать, и на линию штрафных бросков снова встал Белоногов. Ему аплодировал Колька Осинцев, постукивая здоровой рукой по скамейке; довольно улыбался главный тренер; победно вскинул кулак Сергей, пробравшийся к скамейке запасных.

— Андрей, ты заболел, честное слово, — возобновил разговор Шустов. — Другое просто трудно предположить.

— Может быть…

— Сколько мне лет?

— Что? — не понял Андрей.

— Я спрашиваю, сколько мне лет?

— Мне действительно отвечать?

— Да, — терпеливо подтвердил Шустов.

— По отношению к тебе я могу показаться пессимистом, — ухмыльнулся Яцек.

Олег не отреагировал на замечание младшего товарища.

— Рядом с тобой я чувствую себя дряхлым стариком. Ну что вы за люди с Сергеем! Без наставлений — как без пряников. У меня скоро все здоровые клетки превратятся в раковые. Ты случаем не издеваешься? — Шустов более внимательно всмотрелся в товарища, надеясь, что тот улыбнется, хлопнет по плечу, признаваясь в своем черном юморе.

Но Яцкевич был хмур.

— В детстве ты тоже такой был? — задал Олег очередной вопрос.

— Да, только поменьше ростом.

— Я подозреваю, что вы с Сергеем вытащили меня не на матч, а для того, чтобы в очередной раз поплакаться. Но дальше слез дело не пойдет. Допустим, судью действительно убили, профессионально, так, что следствие определило самоубийство. На этом дело, собственно, и закончится.

— Почему ты говоришь во множественном числе? Я подозреваю, что Сергей не знает о смерти судьи.

— Если бы я разговаривал с Сергеем, я бы сказал, что, когда Ширяева была жива, его еще можно было понять, но вот как быть с тобой… — Олег развел руками, чувствуя себя полным идиотом. В очередной раз пришла мысль о том, что Андрей все-таки разыгрывает его.

— Понимаешь, — неуверенно начал Яцкевич, — если следствие и нашло что-то, указывающее на убийство, то постарается скрыть эти факты, потому как для них они напрямую связаны с убийством девочки. А самоубийство ставит в этом деле последнюю точку.

Некоторое время Шустов молчал. Он старался не смотреть на Андрея, ему все время казалось, что рядом Белоногов, удачно имитирующий голос Яцкевича. Совершенно дикая ситуация, но Олег сумел взять себя в руки и отвечал Андрею уже спокойно. В голове родилась еще одна сенсационная новость: Яцкевич знает, кто причастен к целой серии убийств. Что ж, от этого иногда умирают. Однако не допустил мысли, что с Андреем может приключиться беда. Спросить бы у него прямо, но вот ответит ли…

— Возможно, ты прав, Андрей. Единственный человек, к которому я могу обратиться, — Рожнов. Но Михаил не станет утруждать себя, это не его работа. Учти и то, как на него посмотрит начальство. А начальники не любят бесполезных инициатив — только по делу.

— Ты тоже не любишь?

— А чем, по-твоему, один начальник отличается от другого? Я недолюбливаю Рожнова, ты — меня.

— Как-то ты сказал, что Рожнов советуется с тобой.

— Советуется — когда ему нужно.

— А если тебе что-то понадобится?

Шустов задал встречный вопрос:

— Как ты думаешь, Андрей, почему вообще существует начальство? К примеру, для тебя.

Яцкевич пожал плечами. Старая песня, сейчас сообщит о свободе, которую…

И не ошибся.

— Для того, — продолжил Олег, — чтобы ты не думал. Если тебе дать слишком много, ты начнешь думать. Тут и до бунта недалеко, как считаешь?

Андрей до того привык к подобным разговорам, которые считал оболваниванием чистой воды, что не счел нужным отвечать. В конце концов ему нет дела до настроения Шустова — подпортил он его или нет, Андрей еще в начале матча отметил, что Олег явился на игру не в лучшем расположении духа, но раскачался от хорошей игры, которая, несмотря на откровенное равнодушие Яцкевича к баскетболу, произвела и на него впечатление.

Меняя тему разговора, Андрей рискнул спросить:

— Сам-то чего кислый?

Олег махнул рукой — не хотелось открывать причин, которые ввели его в уныние. Он не так часто встречался с дочерью, пришлось преодолеть себя, чтобы однажды появиться на пороге некогда своей квартиры. Казалось, не было долгих месяцев разлуки, а с другой стороны, они давали о себе знать: дочь встретила его радостно, долго плакала у него на плече, и Олегу пришлось выслушать справедливые упреки девочки.

Однако чувствовал себя чужим в этой квартире, пил чай на кухне, постоянно держа в голове привычку шумно втягивать горячий напиток, от этого обжег язык, словно боясь быть уличенным, смущенно глянул на жену, и только выйдя с дочерью на улицу, почувствовал себя раскованней. Но все равно прошло достаточно времени, пока он наконец-то освоился в компании с девочкой.

Ему было невероятно сложно объяснить ей причины, по которым они редко виделись. Ей только девять лет, но чувствовалась в ней не просто потребность в объяснениях отца, а четко усвоить для себя, понять… и простить. Потому что Олег нуждался в прощении, во всяком случае так он понял, общаясь с ней, ведь в каждом ее вопросе сквозило нетерпение, особенно первые минуты, это уже после, когда наконец оба стали привыкать друг к другу и говорили, перебивая, между ними возникла та невидимая, когда-то прерванная связь.

Томительным было признаться себе в том, что вынуждены оба привыкать друг к другу. Но ничего не поделаешь, даже непродолжительная разлука требует некой адаптации, а тут месяцы.

Олегу хотелось, чтобы дочь знала, явственно представила его, стоящего под холодным дождем и устремившего тоскливый взгляд на ярко освещенные окна. Но он предвидел вопрос дочери: «А почему не зашел?» — и не знал на него ответа. Виной тому — громадный промежуток времени, именно время заставило его относиться к девочке, как к взрослой. Но опять же это только первое время, потом все стало на свои места.

И вот неожиданное откровение Яцкевича и его подтолкнули к открытому разговору.

— С дочкой вчера встречался, — улыбнулся Олег.

Яцкевич равнодушно воспринял это известие.

— Не подумываешь сойтись со своей бывшей? — спросил он.

— Честно? — поймав необязательный в этом случае кивок собеседника, Олег продолжил: — Если честно, Андрей, то бегом. Но не из-за жены, нет, хотя и по ней скучаю. — На его лицо набежала грустная улыбка. — Вчера с дочуркой часа полтора гулял.

— Отцом-то тебя она называла?

Олег долго молчал.

— Знаешь, — наконец произнес он, — она, конечно, не взрослая, но в ней определенно есть детская дипломатия, раньше я об этом не догадывался. Называла, — глаза Олега погрустнели еще больше. — А отчима за глаза предпочла называть Васькой. Олимпийским, — добавил Шустов и пояснил: — Он работал начальником цеха на фабрике пластмассовых изделий, в свое время наладил производство полиэтиленовых пакетов, с изображением олимпийского Мишки, в частности. Натаскал домой столько пакетов, что до сих пор не кончились. В магазин — с «Мишкой», вторую обувь в школу тоже таскает в таких же пакетах. Не обижается, спрашиваю? Качает головой: «Ты что, папа! Обидится. Я даже маме не говорю, что дала ему прозвище». — «А почему не Мишкой, спрашиваю?» — «Так ведь он Василий Геннадьевич, отвечает». Да, говорю, так даже забавней.

Олег умолк, бросив на товарища смущенный взгляд.

— Ты тоже помалкивай, Андрей. Это личное. Если хочешь — ты поплакался мне, я — тебе.

— Заметано, командир, — улыбнулся Яцкевич.

Андрей в очередной раз убедился, что Олег не может быть причастен к смерти Светы Михайловой и Валентины Ширяевой. Во-первых, Андрей искал и не мог найти причин, по которым Олег мог дать согласие на этот зверский акт. Трудно, почти невозможно представить себе Олега, самолично затягивающего удавку на хрупкой шее девочки. Если все же предположить, то снова нужны причины; вразумительного ответа не было. Скорее всего это вопрос к Рожнову — почему Михаил Константинович заранее был уверен в Олеге. Или к Мигунову, который разработал этот кровавый план. Что, поставили перед фактом? И это вряд ли. Невозможно всех поставить перед фактом: и Рожнова, и Олега, и Тимофея. Это уже пахнет групповым умопомешательством.

Но вот сейчас — как ни странно, после откровенного разговора с Олегом — можно угадать за откровениями Шустова если не оправдание, то отговорку, которая могла сойти разве что в Америке, где, судя по художественным фильмам, психов было больше, чем здоровых умом. Но Шустов жил в России, и причина выглядела болезненно-ненормальной: вот он посчитал, что навсегда потерял свою дочь, она называет папой чужого человека (хотя и обладает удивительной способностью к детской дипломатии), от этого сама стала чужой, в какой-то степени даже неприятной, потому что она далеко, не часто думает о своем настоящем отце, на воспоминания о котором в семье наложили табу. А он любит свою дочь и ненавидит ее, а ненависть, в свою очередь, рождает мысли, от которых бросает в дрожь, больше похожую на барабанную дробь перед казнью.

Бред. Ересь. Вдвойне, потому что эти думы принадлежали не Олегу, а его товарищу, на умственную работу которого также был наложен запрет. Характеризовали его или нет — вопрос пятый. Голова лопалась от напряжения, мысли прятались друг за друга, чередуясь с невероятной быстротой, рождая в голове немыслимые картины.

«Быстрее!» — вот Олег держит в руках слабеющую на глазах девочку. Перед его взором расплывчатое лицо «дауна». Тимофей толкает паренька прямо в изуродованный живот жертвы. Пальцы девочки впились в лицо друга. Олег отворачивается (все же отворачивается), торопя время, туже затягивает на шее детскую скакалку.

Кто? Вычисление второго участника преступления так или иначе наводило на мысль о неразрешимых задачах. Как в парадоксе: «В деревне жил только один цирюльник, который брил всех, кто не брился сам. Кто брил цирюльника?» Кроме бессмысленных, на этот вопрос ответа нет.

Голову сломать можно.

— Андрей…

— А? — Яцкевич встрепенулся, отгоняя назойливые видения.

— Ты слушаешь?

— Да-да… Что ты говорил о Ширяевой?

Шустов недовольно покачал головой и вынужден был повторить.

— К сожалению, я не знаю всех подробностей, но Ширяева вела собственное расследование, подключила к этому следователя прокуратуры. Вполне возможно, нашла что-то. А может, нет…

— Откуда ты знаешь об этом?

— Да так, — словно уходя от ответа, обронил Олег, — Белоногов надоел в свою очередь, Рожнов предпринял некоторые шаги, что тоже его не порадовало. Вчера перекинулись с Михаилом парой слов по этому вопросу.

И только. Рожнов не собирался обсуждать с Олегом отважный шаг, на который решилась судья, а именно — похищение сына заказчика. Для самого Рожнова этот факт говорил об обратном: у Ширяевой нет никаких доказательств относительно причастности Курлычкина к убийству Светы Михайловой. Но ее активные действия не могли не беспокоить. Нетрудно догадаться, чего она добивалась. Во-первых, самого Курлычкина ей не достать, она могла рассчитывать только на малость, которая до определенной степени могла удовлетворить ее месть: путем откровенной угрозы требовала от лидера «киевлян» либо выдачи исполнителей, либо признания перед отцом убитой девочки. Судя по словам Белоногова, это главная задача Ширяевой.

Рожнов провел акцию по прежней схеме, которая так полюбилась ему, опять же убив двух зайцев одним ударом: ликвидировав Ширяеву, предупредил таким образом следователя Маргелова. Тот не дурак, поймет, что следующий в списке именно он. Чтобы полнее почувствовать угрозу, достаточно просто оглянуться назад. Или для наглядности сходить на кладбище.

Конечно, герои существуют и сейчас, но зовутся уже самоубийцами.

Всего этого Олег не услышал. Во время вчерашней беседы он ждал от начальника истинных причин неожиданного появления в Юрьеве, принял от Рожнова полуофициальную похвалу Яцкевичу и Оганесяну, которые отлично справились с заданием.

Оба встали, аплодисментами приветствуя победу «Спартака». Поединок закончился со счетом 82:76. Шустов первым направился к выходу из сектора. Андрей тронул его за плечо.

— Извини, Олег, я пойду в раздевалку, хочу поздравить Алексея.

— Валяй, — не оборачиваясь отозвался Шустов. И так удачно пошутил, что даже голос задрожал от возбуждения: — Только не говори о нашем разговоре Сергею Белоногову, лады? За себя могу поручиться: буду нем как рыба.

Яцкевич махнул рукой на язвительный голос командира. Если честно, то только наполовину верил в то, что Валентину Петровну убили. Белоногов был ее гостем, видел ее мутные от спиртного глаза, запущенную квартиру и думал, что эта женщина скоро сопьется, найдя «достойное» применение его деньгам. Но не мог сбросить со счетов ее решимости, явственно представил ее хмельной голос. Представил потому, что в свое время Белоногов плакался, не смея поднять глаз на товарищей.

Откровенно насмехаясь над Сергеем, Андрей в то время все же мысленно посоветовал Валентине до поры до времени оставаться в хмельном угаре, чтобы не натворить глупостей. Причем желал этого судье Валентине Ширяевой искренне. Теперь вот, вспоминая события двухнедельной давности, не исключал, что она в конце концов не выдержала и повесилась. Однако все рушилось, едва перед глазами вставал клиент с проветренными мозгами. Следуя логике, следующей жертвой должна стать судья, — в представлении Яцкевича — не так быстро, что-откровенно указывало бы на определенные мысли. Но ее убрали так профессионально, что тема быстроты сама собой отпадала.

Они распрощались у выхода из четвертого сектора. Еще раз всмотревшись в погрустневшие глаза командира, Андрей окончательно убедился: нет, Олег не причастен к убийству девочки. В пору признаваться ему во всем, поведать о коротком разговоре с Мигуновым, о его признаниях и собственных подозрениях, но скрепя сердце решил повременить: что-то тревожило его. Но и молчать нельзя, если бы Андрей вчера поговорил с Сергеем, как знать, может быть, совместными усилиями им удалось спасти Ширяеву. Как? Обычной настоятельной просьбой уехать далеко и надолго.

Как бы то ни было, но Белоногов был единственным человеком, кто не мог совершить этого преступления. Даже больше, о чем не раз подумал Андрей: мог предупредить очередной произвол.

Андрей приехал во Дворец спорта на машине Белоногова, сейчас он дожидался задержавшегося товарища, присев на капот. С чего начать разговор, который, несомненно, огорчит Сергея, а с другой стороны, обрадует, — это как две новости, одна плохая, другая очень плохая. Андрей не стал отступать от правил и задал товарищу вопрос, едва сев на место пассажира.

— Ты о чем? — осведомился Белоногов. После общения с братом, достойно завершившим часть спортивной карьеры в России, с его лица не сходила улыбка. Сергей развернул машину и выехал со стоянки.

— Ширяеву убили, — Андрей невольно поймал себя на мысли, что похож на распространителя сплетен: и часа не прошло, а он уже дважды повторил эту новость. И отметил, как внезапно побледнел его спутник.

— Когда? — Сергей надолго оторвал взгляд от дороги. Улыбки как не бывало.

Снова неудовлетворенность отобразилась на лице Яцкевича, когда он почти дословно передал слова, сказанные им Олегу Шустову. Мог бы и не посвящать приятеля — все уже закончилось, для него во всяком случае, он постарается избежать объяснений перед Рожновым, отмолчится перед товарищами: просто уходит из отряда и все. А там пусть думают что хотят. Все говорило за то, что бесполезно и даже смертельно опасно продолжать начатую судьей игру. Она проиграла вчистую; немного цинично Андрей подумал, что проиграла, будучи дамкой. А может быть, в этом и крылась ее ошибка: она выстроила шашки, не представляя, что соперник собрался играть с ней в «чапаевцев» и посшибал ее стройные рады.

«Уподобляюсь Белоногову», — хмыкнул Яцкевич, вспоминая изложение Бельчонка на тему личных положительных и отрицательных качеств: «Часть понятия «свобода» содержит в себе безответственность. А может быть, это одна из форм свободы — только до поры до времени, ибо безответственность так или иначе приведет к ограничению свободы — в любых проявлениях».

В то время Андрей посмеялся над товарищем, назвав философом, сейчас же пожалел об этом, несвойственно для себя смутившись.

Он принял предложение Сергея посидеть за бутылкой вина у него дома. Обдумай все как следует, еще раз предостерег себя Яцкевич, но слова помимо воли соскочили с языка, когда они, закурив, пригубили вино.

Андрей расположился в низком, массивном кресле напротив такого же низкого столика, сервированного шоколадными конфетами и гроздью винограда. В квартире Белоногова было чисто, Сергей не выносил пыли, грязной посуды; корзинка с грязным бельем никогда не бывала полной. Не так давно контрастом его резанул откровенный беспорядок в квартире Ширяевой.

Не всегда забитые до отказа книжные полки говорят о том, что хозяин любит читать, особенно последнее время, — многочисленные книги библиотеки Белоногова как раз говорили о том, что все свободное время он проводит за чтением; трогательно смотрелись в книжном шкафу зачитанные тома с белесыми, протертыми корешками. Одна книга лежала на диване, название скрывалось за временной газетной обложкой. Глядя на нее, Андрей и продолжил тему судьи Валентины Ширяевой. Плохую новость он уже сообщил, осталось выяснить, насколько хуже следующая.

— Сергей, хочешь узнать, кто стоит за смертью Ширяевой и той девочки, ее соседки?

Уже во второй раз он отметил побледневшее лицо товарища, Сергей смотрел на собеседника не мигая, широко открытыми глазами; массивный подбородок, казалось, выдвинулся еще дальше. Такое чувство, что его готовят к трагической новости, причем неумело, с первого же слова бьют, как обухом по голове.

— Ну? — спросил Белоногов, сопровождая короткий вопрос кивком головы.

— Рожнов, мать его… — выругался Яцкевич. — И еще кто-то из нашей команды. Одного я знаю, осталось выяснить, кто второй. Вернее, третий, считая Учителя. Знаешь, кого я убрал по заданию Рожнова? Рубль за сто — посредника между Рожновым и заказчиком. Вот такие дела, Сергей.

— Черт, — протянул хозяин, качая головой. — Не верится. Просто не верится. А доказательства у тебя есть? Нельзя же строить обвинения только на подозрениях.

— Малыш, — усмехнулся Андрей, — о покойниках не говорят плохо, но ты, пообщавшись с Ширяевой…

Сергей перебил его.

— Откуда ты узнал?

— Оттуда… Клиента разговорил.

— И ты до сегодняшнего дня молчал…

— Каюсь… облажался. Вдвоем мы смогли бы помочь Валентине. А теперь спроси меня, кого я знаю в лицо.

— Костерин, — твердо произнес Белоногов и, еще раз повторив его имя, нервно прошелся по комнате, избегая взгляда гостя. Так же, не оборачиваясь, спросил от окна: — Что мы можем сделать, Андрей?

— Не знаю, — честно признался Яцкевич. Ему только сейчас пришло в голову, что Рожнов не только пошел прежним путем, единожды ожегшись о своих сотрудников, предложил им убрать одного чиновника, а зашел еще дальше, подрабатывая «на стороне», благо положение начальника секретного департамента позволяло развернуться на полную катушку.

Для обывателя секретное подразделение с задачами физического устранения видится мифом: говорят, таких подразделений множество, приписывают их и мэрам крупных городов и отдельным силовым ведомствам, но дальше откровенных слухов дело не идет, даже, казалось бы, полные доказательств материалы журналистских расследований выглядят бурной фантазией. Сложно поверить: с одной стороны хочется, с другой — потеряется значимость того же ведомства. Однако трупы бандитов и неугодных государству чиновников никуда не денешь; и непонятно, силком заставляют верить или же виной собственное желание.

Андрей не знал, что ответить товарищу, все же лучший вариант — постараться забыть обо всем. Он бы так и сделал, будь один. Сейчас выходило наоборот, плохо все же иметь компаньона, даже просто сочувствующего, в последнем случае одолеет неустроенность и перерастет, как сказал бы Серега Белоногов, в ответственность.

Хорошо бы дождаться ответа от самого Сергея, но разговор завел гость, и его очередь отвечать на поставленный вопрос: «Что делать?» Сергей даже не потребовал доказательств, сразу поверил, выпалил фамилию Костерина, и как не поверить… Если Яцкевича разбудить среди ночи и спросить, верит ли он в то, что Тимоха прирабатывает на стороне, — Яцек без запинки ответит утвердительно; малость поколеблется насчет Олега Шустова, чуть больше за самого себя: вначале в очередной раз нарушил бы неписаные правила и пошевелил мозгами.

Что делать?..

Чем хуже Андрей того же Белоногова? Ничем. Но может оказаться в не лучшем положении, когда Сергей первым выскажется за любую инициативу. Справедливо или нет, если учесть, что начальный толчок пойдет от самого Андрея? А Олег даже сравнил своих товарищей и сказал что-то об их схожести. Хотя вероятнее всего, слов таких он не говорил.

Яцкевич не опережал события, когда предложил Сергею действовать. Он достаточно дипломатично, может быть, по-детски дипломатично, как дочь Олега, сказал, что он лично это дело так не оставит, оставляя за хозяином права выбора. В какой-то степени он давил на него, если нет, то все равно шансы были равны. И откажись Сергей, все встало бы на свои места, стало бы спокойнее обоим. А дальнейших расспросов в этом случае не будет, к чему Сергею проявлять любопытство? Отказался — и будь здоров. Нет, подумал Яцек, все же шансы Белоногова были чуть меньше, и он сам урезал их.

Собственная игра понравилась Андрею, тем более что в ней он вышел победителем.

Он оказался совершенно прав, Сергей не проявил любопытства, его брови слегка приподнялись, в глазах просквозило удивление, словно он не узнавал своего товарища, самого, пожалуй, агрессивного в отряде. Он недолго думал, чтобы понять это. Дело не в судье, даже не в девочке, которую принесли в жертву, поводом послужил сам факт если не предательства со стороны товарищей, то их, образно говоря, среды обитания, как если бы вдруг обнаружилась обширная раковая опухоль в собственном организме. Она-то и пугала. Однако она же и собрала вместе стоящую, казалось бы, особняком девочку, неповоротливого толстопалого уродца, до некоторой степени обезличенную судью.

Андрей хотел верить в то, что думает, и отказывался одновременно. Он не узнавал себя, не узнавал Белоногова, который сегодня верит в любое слово, произнесенное его гостем, верит сразу, не требуя доказательств. Всегда ли он был таким, ответить сложно, потому что Андрей не так часто контактировал с ним. И скажи хозяину, пусть даже полушутливо: сейчас, мол, выйду и сразу активизируюсь — и на этот раз примет все за чистую монету, наверное оттого, что слишком сосредоточен… Слишком сосредоточен…

Только сейчас до Андрея стало доходить, что Сергей почти не слушает его, а соглашается только потому…

Вчера он сумел упредить Мигунова на сотую долю секунды, нажимая на спусковой крючок пистолета. Яцек был профессионалом, предвидел действия клиента и действовал по наитию. И сейчас среагировал моментально, но под рукой не было оружия; не помог и отброшенный на Сергея журнальный столик и стремительный бросок на противника.

Надо отдать должное Белоногову, стрелял он классно, ствол пистолета смотрел точно в грудь Андрею, но мешал пока словно зависший в воздухе столик, и, как только появился момент для выстрела, Сергей нажал на спуск.

Он стрелял из бесшумного пистолета «Макаров», это был не просто пистолет с глушителем, а именно бесшумный вариант. Звук выстрела походил на отрывистый громкий кашель. Сергей готов был повторно нажать на спусковой крючок, но медлил, наблюдая за Андреем.

Пуля попала Яцкевичу в левую верхнюю часть груди, сейчас он, завалившись на правый бок, лежал в двух шагах от хозяина квартиры и, подергивая телом, отрывисто втягивал в себя воздух. Широко открытыми глазами он смотрел на Сергея, пытаясь поднять к груди руку.

Белоногов присел рядом и внимательно вгляделся в раненого.

— Вот и все, Андрей, — тихо произнес он, — дольше пяти минут ты не продержишься.

Белоногов не посчитал нужным объяснять, почему в отряде подумали, будто он проникся к Ширяевой, — ничего подобного, просто его слова не так интерпретировал Шустов, а сам Сергей не стал переубеждать его. До какой-то степени ему было на руку, что в отряде его посчитали мягкотелым, на заданиях он обычно выполнял роль прикрытия, рисковали в основном остальные. Вот Андрей, к примеру, который умирал у него на глазах.

Сергей боялся Рожнова, потому что судья могла докопаться до истины; и так ясно, что за убийством Светы Михайловой стоит Курлычкин, как знать, может быть, усилиями судьи он разговорится, что было почти невесомо.

Как и Тимофей, Сергей не знал, через кого Рожнов поддерживает связь. В какой-то момент Белоногов заподозрил настороженность Яцкевича и Олега и постарался отвести от себя подозрение, постоянно напоминая о Валентине, принимая ее горе близко к сердцу и показывая всем, как он сочувствует, не остается в стороне и так далее. Даже посоветовался с Рожновым. Тот ничего не сказал. Потом все же прибавил: «Нравится играть в спектакле — играй. Но не переусердствуй».

Сергей не знал, задумывался ли хоть раз полковник о том, что, к примеру, отношение Яцкевича к Сергею довольно резко изменилось. И к Костерину тоже. Может быть, тот заподозрил что-то и выяснил то, что ускользало от внимания Сергея. Он совершил преступление, оттого его нервы были напряжены до предела, он ждал, что вскоре все раскроется, стал обеспокоенным, появилась навязчивая идея, что кто-то догадывается или подозревает его в совершении преступления.

Это были ничем не обоснованные факты, догадки, но именно они довели его до такого состояния. Единственное средство избавиться от них или на время приглушить — это встать полностью на сторону судьи и открыто возмущаться. Глупо, конечно, но ему становилось спокойней. В конце концов он до того вжился в эту роль, что сам же и поверил в нее.

Мозг его был болен, порой Сергей чувствовал себя слабым; странно было ощущать в здоровом теле больную душу, местами уже прогнившую.

Иногда он заходил в мыслях в тупик, он так старается помочь Ширяевой, отмазывая себя, что может в конце концов накликать на себя беду. Пусть не помощь, а только участие вдруг окажет ту маленькую помощь судье, благодаря которой она сумеет выйти на след убийц.

Рожнов запретил ему встречаться с ним, хватило и одного разговора с начальником, который дал понять, чтобы подчиненный более не докучал ему пустыми разговорами. Нравится играть — играй. Боишься — делай вид, что тебе не страшно, используй слюни, сопли, слезы. Но все это несерьезно.

Сергей склонился над Яцкевичем, замечая, как стекленеют его глаза, но взгляд все еще был осмысленным. Белоногов невольно прикинул, что сумеет задать несколько вопросов, прежде чем Яцкевич умрет. Вообще-то он стрелял на поражение, но раз выдался шанс, почему бы напоследок не поговорить, тем более что тема чрезвычайно серьезная.

Он не стал называть Андрея по имени. Хотя тот и смотрел на него неотрывно, Белоногов, привлекая его внимание, прикоснулся стволом к кровоточащей ране. Яцкевич уже не чувствовал боли, подергивание тела стали более частыми, так же участилось его прерывистое, неполное дыхание.

— Мне жаль, что так получилось, — усмехнувшись, Сергей добавил: — Партнер. Между прочим, Рожнов предупредил меня, чтобы я был осторожен. Значит, клиент назвал тебе только одну фамилию… Ну что ж, со второй ты не ошибся, только вот поздновато до тебя дошло. Кстати, ты никому не говорил о своих подозрениях?

Яцкевич умирал тяжело. В детстве ему приснился сон, который дал полное представление о смерти. Мальчик, не понимая, что видел смерть, чувствовал, как умирает. Лишь спустя годы он понял, что ставший плотным воздух, застрявший в горле, и невозможность дышать и есть сама смерть.

Долгие годы он жил с неприятным чувством, вспоминая тот сон, когда холодели кончики пальцев, сводило судорогой губы, занемевшие легкие отказывались принимать воздух. После подобных сновидений накатывало облегчение, сердце отпускало, на лбу выступал обильный пот.

Белоногову показалось, что глаза умирающего ожили, в них проявилась осмысленность. В груди хозяина зародилось беспокойство, он уже требовательно повторил вопрос:

— Говорил, да? Кому? — и сорвался на крик: — Отвечай!

Яцкевич сделал несколько судорожных глотательных движений, в горле клокотала подступившая кровь. Невероятными усилиями он выдавил из себя одно только слово; и торопился, боясь, что не успеет, сказать второе, более важное.

— Вася? — переспросил Сергей.

У Андрея не было возможности подтвердить, он с трудом опустил веки и снова поднял их.

— Кто он такой? Твой приятель? Как его фамилия?

Ствол пистолета снова уперся в рану, Сергей отчаянно пытался возвратить Андрея к жизни, хотя бы на несколько секунд, чтобы услышать еще одно слово. Он и не подозревал, что Яцкевич мог развязать язык, оказалось наоборот, но, слава богу, рассказал не кому-то из команды. Хотя в данной ситуации это не имело принципиального значения.

— Как его фамилия? — он опять прикрикнул, впившись глазами в партнера.

И Андрей сделал последнее в этой жизни, вытолкнув в лицо Бельчонка длинное слово.

Сергей нахмурился и покачал головой: вряд ли существует такая фамилия, скорее всего кличка. Он не сомневался, что Андрей говорит правду, подступившая смерть сделала его безвольным. Он продолжал смотреть на Яцкевича, с удивлением увидел, как дрогнули губы Андрея — будто в улыбке.

Андрей действительно улыбался. Но улыбка быстро сошла с его губ. Он стал быстро замерзать, уже знал, что больше не вздохнет, и воздух, ставший вдруг тяжелым, осел в легких и надавил с невыносимой силой, тело постепенно деревенело, судорогой свело ноги, затем резко отпустило — ноги дернулись. Словно вода, тяжело вышел изо рта воздух, а по телу зябко прошла дрожь.

Яцек умер.

Джип «Киа спортэйдж» 1993 года выпуска Олег приобрел в московском автосалоне «Трейд-плюс». Корейский внедорожник произвел на него самое благоприятное впечатление. Беспристрастные цифры на спидометре показывали, что джип пробежал сорок пять тысяч километров, но, глядя на идеальное состояние кузова и такой же безукоризненный комфортный салон, верилось в это с трудом. Понравилась и цена: всего девять тысяч американских долларов. Олег купил эту машину не задумываясь и в течение полугода ни разу не пожалел о покупке.

Он запарковал джип напротив юридической конторы М.К. Рожнова и, чуть помедлив, направился к массивной двери.

Окна офиса были забраны оригинальными коваными решетками, оригинальность заключалась в том, что ажурные узоры в виде дубовых листьев были выкрашены в зеленый цвет и смотрелись достойно конторы частнопрактикующего юриста. За чистыми стеклами четко просматривались закрытые жалюзи.

Полковник Рожнов никогда не нарушал расписания работы, сейчас часы показывали начало шестого, и хозяин роскошного офиса должен быть на месте. Вряд ли кто-то находится у него на приеме — слишком жесткое расписание, хотя могли зайти случайные клиенты либо предварительно договорившись по телефону.

Тридцатишестилетняя Ирина Архипова в отличие от Шустова официально входила в состав департамента и имела звание майора федеральной службы безопасности. В экстренных ситуациях Ирина могла самостоятельно принимать решения, о чем знали все члены команды. Лично встречаться Архиповой приходилось только с командиром группы Олегом Шустовым.

Она улыбнулась гостю и поздоровалась с ним первой.

— Здравствуй, Олег. Михаил Константинович освободится через пять-десять минут.

Шустов ответил на приветствие и сел в кресло. Опытная Архипова определила, что дело у Олега не срочное, иначе бы она немедленно вызвала шефа.

А Рожнов в своем кабинете действительно вел прием случайного клиента, который пришел проконсультироваться насчет правомерности действий муниципальной службы платных парковок. В отсутствие клиента на его автомобиль надели блокиратор и потребовали штраф. Когда он отказался, не совсем уверенно ссылаясь на Конституцию, ему работники службы твердо пообещали, что отбуксируют машину на штрафную стоянку.

Рожнов не советовал клиенту подавать жалобу на городские власти: хотя она и будет юридически обоснованной, но опротестование в судебном порядке ничего не даст, так как за службой платных парковок не были закреплены права блокираторов никакими документами.

Клиент вышел, оставив дверь в кабинет Рожнова открытой. Полковник заметил Шустова и кивнул ему: «Зайди». Он не спросил, что случилось, а довольно сухо, с недовольным видом осведомился:

— Почему не предупредил о своем приезде?

Сергей покачал головой: не знаю. Потом добавил:

— Так вышло.

Рожнов вышел в приемную и вскоре вернулся, закрыв за собой дверь.

— Ну, рассказывай, что произошло.

— Я насчет судьи — Валентины Ширяевой.

Рожнов только что не закатил глаза. Что, черт возьми, происходит? Отчего такое сосредоточие вокруг мертвой уже судьи? Ну, живая она могла еще вызвать сочувствие, причем ненадолго.

Взяв в себя в руки, он вытолкнул изо рта что-то нечленораздельное.

— Понятно, старая песня.

— Нет, Михаил Константинович. Ширяеву убили.

Рожнов нахмурился еще больше.

— Когда?

— Позавчера.

— Откуда узнал?

— Случайно, от Андрея Яцкевича. В газете он наткнулся на коротенькую статью о происшествиях в городе, в которой говорится, что Ширяева покончила жизнь самоубийством.

— Ну и?.. — не скрывая досады полковник ждал продолжения.

— Я разделяю точку зрения Андрея: Ширяева не могла повеситься, ее убили.

— Это все, ради чего ты приехал ко мне?

— Да.

— Отправляйся на место, — жестко приказал Рожнов. — А этот офис, — он постучал ладонью по столу, — мое место, и появление здесь кого-либо из отряда означает чрезвычайную ситуацию. Знаешь, что случится после того, как ты покинешь контору? В целях безопасности за тобой последует наш агент по особым поручениям. Ты будешь ехать спокойно, а он на протяжении всего пути будет определять слежку за тобой. И если, не дай бог, он установит хвост…

Полковник замолчал. Олег едва заметно ухмыльнулся красноречивой паузе, которая являлась неотъемлемой частью поучительной мысли начальника.

Спорить не приходилось, Рожнов был прав. Олег вернулся к мысли, которая не раз посещала его. Он подумал: было бы справедливо, если бы жизнь протекала беспрерывной нескончаемой работой, без сна и отдыха, без права на обычную человеческую слабость, раз и навсегда избавила бы от астении. «Убей в себе жалость» — лишь красивая фраза для легковерных. Олег мог гасить свои чувства, выполняя задания, а саму работу называл конвульсией по приказу свыше.

«Философ, твою мать!..» — выругался про себя Олег.

После кратковременной паузы он едва не вывел Рожнова из себя, бросив рискованную фразу:

— Я думал, ты поможешь.

— Кому, Олег?! Тебе лично требуется помощь психолога, а я — бессилен. Я не хочу смотреть на вещи твоими глазами, у меня есть свои. Я не пойму, эта Ширяева загипнотизировала вас или наслала порчу? Сначала Белоногов, потом Яцкевич, сейчас ты. Андрея уже нет. Эти вещи тебе о чем-нибудь говорят?

Полковник сел за стол и бросил собеседнику:

— Слушаю тебя.

Слегка приоткрыв жалюзи, Рожнов смотрел на улицу. Он проводил глазами вначале джип Олега, потом «Форд-сиерру» своего агента Анатолия Набатова. Прежде чем вызвать к себе Ирину Архипову, полковник в задумчивости прошелся по кабинету, убрал в сейф печать и штамп юридической фирмы.

Архипова закрыла входную дверь офиса изнутри и появилась в кабинете начальника с зажженной сигаретой. У Ирины было продолговатое лицо, правильной формы нос, тонкие губы. Короткая прическа, полностью открывающая лоб, большие серьги в ушах в какой-то степени подчеркивали ее независимость. На ней были черные джинсы в обтяжку, босоножки на высоком каблуке. Она устроилась в кресле и положила ногу на ногу.

Рожнова устраивала раскованность этой женщины, ее профессионализм, способность к холодному анализу. Были случаи, когда он советовался с Ириной. Несомненно, у нее были организаторские способности, однако полностью убедиться в этом у полковника не было времени. Лишь в его отсутствие, получая распоряжение начальника, Архипова организовывала работу агентов по спецпоручениям.

Устраивала она его и как женщина. Пару раз в неделю они задерживались в офисе. Полковник переживал вторую молодость, так что темперамент секретарши ни разу не заставил его переживать на этот счет.

Он подошел к ней, поставил на деревянный подлокотник пепельницу.

— Сегодня придется задержаться.

Ирина, стряхивая пепел, пожала плечами:

— Как скажешь.

Рожнов переборол желание присесть рядом и притянуть к себе женщину. Ведь ничто не предвещало, что сегодня рабочий день затянется. Принимая клиента, пришедшего проконсультироваться насчет блокираторов, Михаил Константинович заглядывал на час вперед, когда из офиса уберутся сотрудники, Ирина закроет дверь, и они останутся одни. Она и закрыла дверь, только… Черт бы побрал Олега Шустова!

Полковник вернулся на свое место.

— Вот что, Ира…

Незаметно для начальника Архипова улыбнулась, но когда глаза их встретились, на ее лице было написано раскаяние.

— Извини, Михаил, я забыла тебе сказать, что сегодня не совсем удачный день. Понимаешь, о чем я хочу сказать?

Рожнов второй раз за вечер пробормотал что-то нечленораздельное, развел руками и продолжил уже твердым голосом:

— Мне потребуются некоторые данные по двум делам, которые ведет городская прокуратура Юрьева. В одном из них меня заинтересует только закулисная тяжба между судьей и обвиняемым в изнасиловании. Также узнай, кто ведет дело об убийстве судьи Валентины… — Рожнов во время выругался, вслух проклиная Шустова, и ударил ладонью по столу: — Как же мне надоели частные просьбы!.. Узнай, что известно о самоубийстве Ширяевой.

Архипова кивнула. Через группу лиц, определенных замдиректора ФСБ, по запросу Рожнова выдавалась любая информация. Полковник не мог затребовать, например, дело, находящееся в производстве прокуратуры, но получить кое-какие данные особого труда не составляло. В крайнем случае он или его агенты могли ознакомиться с фотографиями, приобщенными к делу, вещественными доказательствами, документами, сделать копии с них, поинтересоваться мнением следователя и так далее.

К четырем часам вечера следующего дня на руках у Рожнова были весьма любопытные документы, в частности, его заинтересовал депутатский запрос Воропаева на имя прокурора города Юрьева. Прокурор Волков снял с запроса ксерокопию и переправил ее следователю районного отделения милиции, который вел дело об изнасиловании, а тот приобщил ее к делу. Рожнов затребовал всю информацию на депутата и получил ее оперативно. В досье на Воропаева Игоря Николаевича, 1956 года рождения, бывшего председателя правления московского банка «Гарант», полковника заинтересовали связи депутата.

Оказалось, что родной брат Воропаева Анатолий тесно связан с лидером юрьевской ОПГ «киевская». В 1991 году Анатолий Николаевич был осужден по статье 93 УК РСФСР (хищение, совершенное путем мошенничества) на четыре года. В мае 1998 года службой федеральной безопасности был зафиксирован телефонный разговор между Воропаевым И.Н и лидером ОПГ «киевская» Курлычкиным С.С. Последний обещал выплатить депутату сто пятьдесят тысяч долларов. Причины выплаты обещанной суммы, как и факта передачи денег, выявлено не было.

Рожнов занимался не своим делом, но на данном этапе дефицит времени отсутствовал, к тому же кое-кто из лидеров «киевлян» так или иначе попадал под определение очередников. В ответ на инициативу подчиненного начальник пожал плечами: работа Рожнова не пройдет впустую. Если не будет задействована по назначению, то анализ, проведенный профессионалом, останется, и впоследствии его можно рассматривать в качестве комментария. На проделанной таким образом работе можно учить молодые кадры, а отдельные моменты впору использовать в учебниках или справочниках следователя.

Главная же причина этой волокиты заключалась в том, что Рожнов, держа нити расследования в своих руках, надеялся выйти на след неизвестного Василия, которого перед смертью упомянул Яцкевич, — а тот практически был в курсе всех дел: знал, чем занимается Рожнов, кого использует в своей грязной игре. Ни картотеки, ни электронные библиотеки, ни работа с людьми не подвинули Рожнова вперед, сплошное топтание на месте, удрученно думал он, проклиная покойного Яцкевича. Порой ему казалось, что Андрей напоследок таким вот оригинальным образом подшутил на Белоноговым. Вот если бы сам полковник присутствовал при кончине Андрея, он бы в короткое время разобрался, что к чему.

Так что Рожнову пришлось взвалить на плечи дополнительную работу.

Так же, как и прокурор Волков, полковник пришел к выводу, что запрос депутата Воропаева выглядел наспех выполненным, о чем полковник сообщил Ирине Архиповой, которая помогала ему разобраться в полученных материалах.

— Почему наспех? — не поняла Архипова.

— Во-первых, потому, что депутатский запрос был направлен не по адресу, однако Волков поступил грамотно, не переадресовав его, а ответив Воропаеву. Лично мне депутат Воропаев видится с перекосившимся крестом на горбу, который он вынужден нести на себе. Скорее всего Воропаев старается уйти от влияния ОПГ «киевская» и, оказывая подобные услуги, демонстративно не укладывается в сроки и дает понять, что подобные просьбы являются для него обузой. Но как бы депутат ни старался, уйти из-под влияния организованной преступной группировки ему вряд ли удастся.

— Складно, — кивнула Архипова. — А еще варианты у тебя есть?

— У меня есть варианты, но мне понравился этот, — с долей самодовольства ответил Рожнов, игриво подмигивая коллеге. Он умело играл роль, видел себя как бы со стороны и не мог не порадоваться. — Итак, запрос Воропаева подтверждает, что Ширяевой заинтересовались всерьез, а необоснованные заявления Олега Шустова постепенно обретают очертания.

Действия Рожнова были оправданы, вдобавок ко всему перед Архиповой он грамотно отрабатывал визит Шустова. Махни он на все рукой, это выглядело бы подозрительно, так как не сомневался, что Архипова доложила о визите Шустова вышестоящему начальству.

Он отложил в сторону копии документов из дела об изнасиловании, передал их Архиповой, а сам взялся за изучение бумаг, касающихся самоубийства Ширяевой. Вот тут был настоящий интерес к делу, к которому он приложил руку. Ознакомившись с заключением судебного медика, полковник, теребя мочку уха, надолго задумался. Ирина взяла со стола документы и внимательно прочла их.

— Все говорит за то, что судья действительно повесилась, высказался полковник, — но довольно четко прослеживается ход следствия, красиво, очень красиво указывающий на обнаруженное в квартире Ширяевой пособие по групповой психотерапии. Улавливаешь логику следователя прокуратуры? — спросил он. Спросил потому, что такой факт мимо опытной Архиповой вряд ли проскочит. И опередил ее.

Логика следователя выглядела убедительно, чему Рожнов не мог не порадоваться: почерпнутые из пособия знания подвигли судью к индивидуальному подходу или самолечению; достаточно специализированная книга, практически предназначенная для эксперта в области психологии, дала лишь поверхностное представление о методах лечения, что способствовало душевному срыву, а затем подтолкнуло на мысль о самоубийстве. Этому предшествовало трагическое событие, нанесшее Ширяевой душевную травму, которую та пыталась залечить с помощью сеансов психотерапии. Выводы следователя были подтверждены мнением эксперта-психолога, который не отрицал, что самолечение могло привести к акту самоубийства.

— Если следователь фабрикует дело, — ответила Архипова, — то он достаточно хорошо осведомлен о сеансах групповой психотерапии.

— Или, — добавил Рожнов, — по крайней мере должен знать о существовании практического руководства в квартире Ширяевой. Иначе как объяснить такие короткие сроки, в которые уложился следователь?

— Если только эта злосчастная книга не лежала в ногах умершей. — Ирина неотрывно смотрела на начальника.

Рожнов понял ее мысль. Насчет Архиповой он не ошибся, она действительно ловила все на лету.

— Так-так, посмотрим, — он пробежал глазами несколько листов из дела и нашел то, что искал. — Ты совершенно права, книга была обнаружена в книжном шкафу при повторном осмотре места происшествия, являющегося квартирой Валентины Ширяевой.

— Вот здесь следователь явно прокололся.

— Значит, исключая осведомленность следственной группы в области психологии, дело все-таки сфабриковано. Настораживает как раз тот факт, что руководство было обнаружено во время повторного осмотра места происшествия.

— Стало быть, между первым и вторым осмотром произошли события, которые и натолкнули следователя на определенную мысль: он искал то, что хотел найти. Даже если этой вещи и не было в квартире судьи.

Интересно, подумал Рожнов, очень интересно. Как опытный следователь, он чувствовал, что они с Ириной не ошиблись.

— Подтвердить или опровергнуть сделанные нами выводы можно только путем личного контакта со следователем, судебным медиком и экспертом в области психологии.

Личный контакт не подразумевал самого Рожнова или Архипову, со следователем городской прокуратуры Маргеловым и экспертом Григоряном будут беседовать другие, не менее опытные люди из управления службы безопасности. Немного рискованно, но иного выхода у полковника не было, он верил в следователя прокуратуры Маргелова, уповал на его опыт. Белоногов и Костерин сработали достаточно четко, о том, чтобы заподозрить в убийстве именно их, не могло быть и речи. А с другой стороны, Рожнов заинтересовался действиями Маргелова и в дальнейшем надеялся выявить причину, по которой следователь повел себя так, а не иначе. Хотя часть посылов Маргелова была полковнику ясна.

Вслед за Мигуновым стоило бы разобраться и с его начальником, но, во-первых, работа бесплатная, во-вторых… Полковник решил не перетруждать свои мозги, подумав собственно о своей работе. Жаль, конечно, что это дело не вернется к нему. Можно набрать десяток подобных дел, но в них на Курлычкина не найти даже косвенных улик. Разве что пополнится досье на лидера «киевлян». Ему уже не грозит срок, он никогда не сядет в тюрьму, какое бы преступление ни совершил, его отпустят под подписку о невыезде или под залог, если дело серьезное, он в двадцать четыре минуты покинет пределы России и продолжит руководить группировкой из-за границы.

Получив задание, майор Виталий Полынов тщательно ознакомился с документами и решил, что вначале следует побеседовать с судмедэкспертом Григоряном-Суховым. В частности, его заинтересовали два документа.

Встреча с Рожновым произошла в офисе. В этот раз в беседе принимала участие Ирина Архипова. Она привычно расположилась в кресле, в первые минуты переводя взгляд с начальника на Олега Шустова. В дальнейшем интерес к разговору пропал, и Ирина со скучающим видом посматривала в окно.

Рожнову совсем необязательно было докладывать Олегу о результатах проверки — главная часть разговора еще впереди. И Архипова покинет кабинет, когда Рожнов перейдет к последнему обсуждению деталей предстоящей операции. Сейчас помощник Рожнова находилась в кабинете потому, что принимала участие в оперативно-розыскной работе; также ее присутствие говорило об открытости начальника.

Так уж устроен был бывший контрразведчик. Он понимал, что ни Архипова, ни Шустов не смогут заподозрить его в двойной игре, но искусственно создавал так называемый запас прочности. Игра в открытую на данном этапе была ему необходима.

Во время беседы он часто ссылался на Архипову: вот эту, мол, часть задания, выполняла Ирина. Взгляд на женщину, утвердительный кивок, и разговор возобновлялся.

Все-таки убийство, думал Олег. Он и раньше не сомневался, а сейчас Рожнов буквально доказал, что Валентину Ширяеву действительно убили. Не его дело осуждать следователя Маргелова, тот поступил не по понятиям, собственная безопасность стояла на первом месте. Хорошо это или плохо — это от претензий самого Маргелова, к жизни в первую очередь.

Изредка Олег бросал взгляды на Архипову, подумывая о том, что, когда она покинет кабинет, он расскажет полковнику о Сергее Белоногове. Родившееся было подозрение к Рожнову таяло по мере объяснений деталей сфабрикованного дела о самоубийстве Валентины Ширяевой. Как загипнотизированный он слушал начальника: несколько предложений, вопрошающий кивок, в ответ — утвердительный жест Архиповой, и все сначала.

Этому предшествовал разговор с товарищами.

Они собрались в квартире Шустова полным составом — четыре человека, пятого уже не было в живых. Как и следовало ожидать, Белоногов переживал смерть приятеля больше других. Вот Костерин — тот абсолютно равнодушен, хотя знает, что и его может постигнуть участь Яцкевича. Оганесян больше молчит, бросая на товарищей короткие взгляды и изредка покачивая головой. Сам Олег напряжен до предела, но умело скрывает свое состояние.

Беседа с Рожновым ничего не дала, Олег вернулся из Москвы злой. Он пытался выведать у начальника, кто тот человек, которого убрал Андрей, не надеясь, однако, на признание полковника. Гадать не приходилось: Яцкевича убрали люди, так или иначе связанные с Мигуновым. Выходит, Андрей не совсем чисто сработал — а вот в это верилось с трудом, скорее всего сам Рожнов где-то допустил промах, на скорую руку подготовив операцию. Оправданий от него не дождешься. А нужны ли они? Хотя бы Олегу или Норику Оганесяну? Не нужны они и самому Андрею, теперь ему вообще ничего не понадобится, кроме обычных ритуальных услуг.

Яцкевича нашли недалеко от того места, где он разобрался с клиентом, рядом лежал пистолет «Макаров» для бесшумной стрельбы. Убрал Андрея профессионал, сомневаться не приходилось, но вот обычного в таких случаях контрольного выстрела убийца не сделал. Почему — ответов много, и один из них: убийца терпеливо или нет, но дождался, когда Андрей умрет, так как полученная рана говорила о том, что он мог прожить еще десять-пятнадцать минут. За это время мог произойти разговор между Андреем и… Это, конечно, домыслы, но такой факт мог иметь место, и так или иначе заинтересовал полковника, и он поделился своими соображениями с Шустовым.

Что мог ответить Олег? Ищи, сказал он, это твое дело искать. Потом, мол, шепнешь на ушко, а мы сами разберемся. Сказал — и тут же понял, что не следовало сообщать об этом полковнику. Тот только минуту ходил хмурый, потом оттаял, понял, что слова, сказанные Олегом, сиюминутны, через день-два от них не останется и следа. И сам Олег разве не понял этого?

Однако время еще не притупило зарожденную смертью товарища боль. Бойцы и собрались на квартире командира, чтобы выговориться. Олег мог дать руку на отсечение, что все слова о мщении — лишь вынужденная показуха, последняя дань, что ли, погибшему товарищу.

Такие настроения напрочь отсутствуют в регулярных спецподразделениях, а в отряде Шустова им самое место. Только вот глядя на Белоногова, хочется немедля откомандировать его в регулярное войско.

— Сядь! — прикрикнул на него Олег. — Чего ты мечешься?

— Неужели мы ничего не сможем сделать? — глаза Сергея источали жалость, глядя на него можно был подумать, что он вот-вот разрыдается.

— У тебя есть предложение? — зло осведомился хозяин.

— Погоди, Олег, — остановил его Норик, — дай человеку высказаться.

Шустов махнул рукой: высказывайтесь. И мысленно посоветовал армянину первым взять слово: как же он, такой опытный, не заметил «хвост» за машиной Мигунова. Это одна из причин, по которой могли выйти на Андрея. Но в таком случае с минуты на минуту должны «прийти» и за Оганесяном.

Олег послал на Норика подозрительный взгляд, который прятался за нахмуренными бровями.

Уйдя в себя, он краем уха слышал обрывки фраз, Норик «с пристрастием» допрашивал Белоногова: во сколько Андрей ушел от него, не говорил ли чего… Даже прозвучал нелепый в данной ситуации вопрос, не угрожал ли кто Андрею. Откуда Белоногову знать об этом? Если кто и угрожал, то в первую очередь он бы обратился напрямую к нему, Олегу, или «достучался» бы до Рожнова. Яцкевич не дурак, дело свое изучил хорошо, помнил все предостережения, назубок изучил сложные правила игры, установленные в отряде.

И вот совершенно неожиданно Олега оторвал от собственных мыслей голос Сергея Белоногова. Что он там говорит?.. Неужели Андрею и впрямь угрожали, а он поведал об этом Бельчонку, но утаил от командира? Нет, на Андрея это не похоже.

— Кто? — это уже Шустов, перебивая Оганесяна, задал вопрос Белоногову.

— Какой-то Вася, — ответил Сергей, неотрывно глядя на командира, — по кличке Олимпийский.

— Олимпийскими бывают только «Мишки», — усмехнулся Оганесян, хохотнув невольно в короткие аккуратно подстриженные усики.

Шустов нахмурился. Сделав вид, что закашлялся, он вышел на кухню и открыл кран.

Что, черт возьми, происходит, думал он. К чему Андрею понадобилось упоминать это прозвище, которое, кроме него и дочери, никто не знает. Теперь вот в курсе Белоногов. Никто не знает, кроме… Неужели Яцкевич мог так вот тяжеловесно пошутить? Нет, не мог, особенно вчера, когда его настроение читалось с листа, а сам Шустов во время разговора с Андреем не раз пытался убедить себя, что собеседник его обладает тонким чувством черного юмора.

Пора возвращаться. Олег выпил полстакана воды и вернулся в комнату.

— Я думаю, — глядя на Сергея, сказал он, — что Андрей пошутил, а ты принял все за чистую монету.

— Да нет, Олег, — качая головой ответил Белоногов, — Яцек говорил вполне серьезно.

Шустов постарался, чтобы его голос прозвучал с ленцой, нехотя. Однажды он задавал Сергею подобный вопрос, а Бельчонок ответил: «В основном пила Ширяева».

— Много вчера выпили?

— Да нет, слегка пригубили.

— Ну да, — усмехнулся Шустов, — потому тебе и пригрезился Олимпийский Вася.

— Да не пригрезился, Олег, клянусь. Андрей уже уходил от меня, когда неожиданно сказал: «Знаешь, Сергей, чувствую большие неприятности, связанные с этим делом». Он имел в виду…

— Я понял, понял, давай дальше, — вот сейчас Олег твердо уверился, что Белоногов врать не умеет. Вернее, его ложь сошла бы за чистую монету, если бы не одно обстоятельство: разговор с Яцкевичем во Дворце спорта — по душам, о личном, наболевшем. Нет, Андрей не был тем человеком, который мог ответить откровенной насмешкой. И чем больше говорил Белоногов, тем больше убеждался, что Сергей врет.

Олег отошел к окну и повернулся к партнерам спиной. Никто не знал, кроме…

Убийца не сделал контрольного выстрела, стало быть, могла иметь место беседа со смертельно раненным Андреем; вероятнее всего, благоприятствовала обстановка, было время, которого хватило на то, чтобы пренебречь контрольным выстрелом: смерть Андрея у убийц не вызывала сомнения.

С содроганием Олег представил, что, отвечая на какой-то вопрос убийцы, Андрей думал о нем, своем товарище, Олеге Шустове, посылая ему… Непонятно что. Наверное, это последняя просьба Андрея.

Вспомнилось и то, что Андрей заговорил о Ширяевой, когда Белоногов покинул свое место и отправился к брату, которому к тому времени тренер дал передышку. Что, Яцкевич подозревал в чем-то Сергея? Не исключено. Если так, то его подозрения напрямую связаны с делом Валентины Ширяевой. Огромным делом, где нет места жалости ни к детям, ни к больным, ни к женщинам.

И вот Андрей отправляется вместе с Сергеем к нему домой, и Сергей — последний человек, видевший Яцкевича. Если предположить, что Белоногов убрал Яцкевича, то значит, есть за что. Другой вопрос: самостоятельно или по приказу. А приказать ему может только один человек. И почему произошла такая разительная перемена в обоих? Белоногов после смерти Ширяевой стал раскрепощенным, напрашивался термин «свободным», будто вздохнул с облегчением. Андрей же наоборот, стал хмур, несвойственно для себя выказал жалость к покойной судье, через Олега просил Рожнова об услуге… И вот странно: Сергей ничего, абсолютно ничего не знал о смерти Ширяевой, и, напротив, о кончине судьи был осведомлен Яцкевич. Так кто из них смотрелся более выгодно, что ли?

Ничего непонятно. Все встало бы на свои места, присутствуй в этом деле какое-то значимое событие, повлиявшее на Андрея соответствующим образом. А таковое имелось — собственно задание, к которому совершенно неожиданно был привлечен Яцкевич. Была тут большая доля случайности, потому как Яцкевич и Оганесян были в это время в Москве. Но вот теперь Олег мог усомниться в этом, правда, заподозрив еще одного человека — Михаила Рожнова. Пожалуй, это слишком, если не считать того, что именно Михаил Константинович отдает приказы своим подчиненным.

Олег решил бросить тренировку мозгов — уж очень мало материала для размышлений. Хотя, если такового много, и думать не приходится.

— …и вид у Андрея был такой, что я сразу поверил ему. Если серьезно, мужики, никто не слышал раньше этого имени?

«Да, друг, — скрипнул зубами Шустов, продолжая стоять у окна, — здесь ты перегнул палку. С такими закидонами ты далеко не уедешь».

И мысленно улыбнулся дочери: «Спасибо тебе, милая, от одного хорошего парня спасибо».

Совершенно неожиданно повеяло теплом от незнакомого человека, которому дочь дала трогательное прозвище Олимпийский Васька. Теперь Олег усомнился, имел ли он вообще право ненавидеть человека, который на протяжении нескольких лет заботился о его дочери? Наверное, нет; наверное, немного сентиментально, но ничего не поделаешь.

А пока режет душу смерть Андрея, смерть незаслуженная, в этом не приходилось сомневаться, стоит посмотреть на Сергея, послушать бред, который он несет. А остальные? Олег встал спиной к окну и задержал на каждом пристальный взгляд.

Норик Оганесян: по-кавказски темпераментно взволнован, если можно так сказать. Все чувства написаны на его лице, видно, что переживает за друга. Верит ли Белоногову? Наверное, да.

Тимофей Костерин: равнодушен, лицо будничное. Интересно, о чем думает и верит ли Сергею. Похоже, не то и не другое. Если все же шевелит мозгами, то относительно предстоящей операции, которая принесет деньги.

Белоногов Сергей… Без вопросов. Вот именно теперь без вопросов.

Олег только сейчас вспомнил, что на днях предстоит сложнейшая операция по ликвидации минимум двух человек: Мусы Калтыгова и Лечо Маргатова. А тут такое несчастье с Андреем. Не хочется, да посетуешь невольно, что в самый ответственный момент лишились лучшего бойца. Но и вчетвером можно справиться. Невольно прищурился на Сергея Белоногова: а втроем?

«Ну нет, пока я не узнаю, за что ты положил Андрея, будешь жить».

И снова сомнения, которые не хотели отпускать Олега: а правильно ли? стоит ли? Как знать, не за это ли поплатился Андрей Яцкевич. За язык — звучало грубо, неуважительно к покойному, но иного определения на ум не пришло.

Схожими причинами руководствовалась покойная Валентина Ширяева, ее тоже нет, как нет ее маленькой соседки и родного сына.

Сомнения, сомнения… И поделиться не с кем, никто теперь не внушает доверия, даже себе кажешься подозрительным, будто собственными ушами слышал от покойного Андрея его последние слова.

Сколько это может продолжаться? Для себя Олег решил: еще одна операция — и пошли все к черту: виноватые и невиновные, живые и…

Вот тут проблема, мертвые не дают уйти спокойно, сводят с ума своими немыми просьбами, незрячие глаза даже не просят, а уговаривают.

— Ну все, — Олег опустился на стул и шлепнул ладонью по столу. — Кончай, Сергей, нести ахинею, надо готовиться к работе. Слышали, что сказал Рожнов? Клиенты имеют твердое намерение остановиться в «Олимпии».

— Вот черт!.. — Белоногов хлопнул себя по лбу. — А не в «Олимпии» ли обитает…

— Хватит! — рявкнул Шустов, прерывая Сергея. Затем неожиданно расслабился. — А вообще, можешь идти и проверять всех проживающих, может быть, и отыщешь там десяток-другой Вась, Василиев, Михаилов.

Поминая Яцкевича, командир совладал с собой и отрезал:

— Мы всегда знали и знаем, чем однажды может закончиться наша жизнь. Одного уже размазали по стенке.

Олег расстегнул джинсовую безрукавку, вынул из кармана сигареты и закурил. Совсем рядом — несколько станций метро — дом, его дом, в котором живут родные ему люди. А с другой стороны — чужие. И подойди он к дому вплотную, взбеги на этаж, войди в квартиру — так и останутся чужими. Даже дочь. Можно сколько угодно говорить о родной крови, но факт остается фактом, чем больше проходит времени, тем больше отдаляется от него дочка. Растет — слово-то какое хорошее, только вот заставляет грустнеть глаза.

Жена…

Жена стареет — тоже нерадостно. Когда поженились, по молодости рассыпались красивыми, пусть и штампованными фразами: любовь до гроба. Это Олег ей сказал; а жена, окончившая литфак, полушутливо процитировала ему Валентина Берестова: «Любовь до гробовой доски — что может быть красивей? Но можно умереть с тоски, лишь видя доску в перспективе».

Грустно.

И сейчас невесело. Мрачная перспектива, в корне поменявшая качество, постоянно торчит перед глазами.

Найти бы нормальную работу, мечтал Олег. Рожнов его за хобот не тащил, просто сделал предложение, от Олега требовалось только принять его или отказаться. Чем руководствовался, принимая? Да множество причин, из них самые неубедительные — с долей стыдливости высказанные самим Рожновым: «чистота воздуха», негодяи, заслуживающие наказания и так далее. Но все же главное — это деньги, очень хорошие деньги, даже за приличную зарплату Олег не принял бы предложение Рожнова. По привычке можно валить все на беспокойные и тяжелые времена, но стоит ли?

Чувствуется, Михаил подходит к концу, все чаще бросает взгляды на Архипову, внутренне Олег готов поделиться с полковником «радостью» о Сергее Белоногове. Он уже предвидел реакцию Рожнова, так же представил, с какими чувствами Михаил воспримет поведение умирающего Андрея Яцкевича. Сильный парень, умирая, сделал все, что смог.

В одиночку Сергею нелегко было спустить труп с этажа, погрузить в машину, естественно, кто-то помогал, скорее всего Костерин. А может быть, и Оганесян.

Теперь понятно, почему соседи Ширяевой не слышали никакого шума, Валентина открыла потому, что хорошо знала человека, позвонившего в ее квартиру среди ночи, и этим человеком был Белоногов: милый, сочувствующий, готовый помочь и в дальнейшем. Не только деньгами. Помог.

Очень неприятное чувство испытывал Олег, думая о Сергее, не мог подобрать подходящего определения. Однажды Олег вышел на балкон шугануть разлаявшихся бродячих собак. Темнота не дала рассмотреть в деталях тело, которое они терзали. Собака — решил Олег, когда свора убралась, оставляя неясные очертания животного. Тогда он испытал неподдающиеся определению чувства — собаки убили себе подобного. Люди — ладно, к самим себе уже выработался иммунитет. Наутро Олегу полегчало, когда он увидел под балконом труп кошки. Жалко животное, но от сердца отлегло.

Наконец Рожнов отослал Архипову, и они остались вдвоем. Бросив взгляд на закрытую дверь, Олег спросил:

— Что, дело Яцкевича продвигается?

Полковник покачал головой.

— Если и продвинется, нам с тобой не сообщат.

— Почему?

— Олег, ты как маленький, честное слово! Мне дали задание, я выполнил. Качественно или нет, вопрос не стоит.

— Не понял, — Шустов прищурился на собеседника.

— Меня ограничили во времени, и ничего другого не оставалось, как поступить соответственно. Если хочешь, вина на тех, кто отдал мне распоряжение. Исправлять что-либо уже поздно, дело по Андрею постараются побыстрее замять, уж поверь мне.

— Ты не исключаешь, что Андрея убрали как свидетеля?

— Напрочь, — резко отозвался Рожнов. — Иначе бы и меня убрали. Однако живой пока, — сострил начальник.

— Плюнь через плечо, — посоветовал Олег.

— Я не суеверный.

Шустов постарался наслать в голос пренебрежения.

— Яцкевич напоследок сообщил Сергею о парне. Странная, надо сказать, у него кличка, не находишь?

— Да, мне Белоногов сообщил о последнем разговоре с Андреем. Действительно, странное прозвище. Ни в одном силовом ведомстве не проходил по делу.

Олег мысленно посоветовал обратиться на фабрику по производству пластмассовых изделий. Хотя и там не в курсе, что бывший начальник, сам того не подозревая, носит очень и очень спортивную кличку. И никогда не узнает об этом.

В груди Шустова вдруг возникло легкое волнение, губы тронула грустная улыбка: человек, которого разыскивает Рожнов, сидит перед ним. Он готов был сказать об этом, но что-то заставило его изменить решение. Может быть, дело заключалось в некоем противоречии Рожнова: только что он высказался, что исправлять что-либо поздно — дело по Яцкевичу постараются забыть, и вот он заявляет, что поиски неизвестного ведутся довольно активно.

Вроде бы ничего удивительного, но Олег насторожился. Небезосновательно он предположил, что Рожнов мог начать поиски по личной инициативе.

А полковник отнесся к предложению Белоногова скептически, вряд ли, думал он, кто-то в отряде знал о связях Яцкевича. Однако отрицать такой факт нельзя, и он посоветовал Сергею действовать осторожно. Можно было самому осведомиться у Шустова, например, но в определенной обстановке у Сергея это получится более естественно.

Он не мог успокоиться, размышляя о неизвестном Василии со странным прозвищем. Еще куда ни шло — Кемеровский, например, или Астраханский, но вот Олимпийский… Кем бы он ни был, придется начать его поиски, пока Белоногов прощупывает товарищей, Рожнов будет пробивать кличку Олимпийский по своим каналам. Причем нужно торопиться, еще неизвестно, кто он такой, можно предположить, что тесно связан с правоохранительными органами, если не сказать большего. Именно от этого Рожнов и будет отталкиваться, решая, как поступить дальше. Возможно, ничего серьезного, но как знать, как знать, Яцкевич напоследок поставил Рожнова в весьма щекотливое положение, как бы не погореть, справедливо размышлял он.

Михаил не смог не одобрить действий Белоногова, тот действовал четко, решительно, у него был единственный шанс обезопасить себя и Рожнова, им он и воспользовался.

— Я позвоню? — спросил Олег, кивая на телефон.

Рожнов разрешил. У него была отличная память, по привычке, но отнюдь не подозревая в чем-то подчиненного, он машинально отметил, что номер, набранный Шустовым, принадлежал его бывшей жене. «Дочери звонит», правильно рассудил он.

Дочь Олега родилась в мае — «маяться будет», часто говорили им, а они с женой пошли еще дальше и назвали девочку Майей. Она сама сняла трубку, отвечая на звонок. Олег отметил, что голос девочки прозвучал в трубке радостно.

Рожнов поступил тактично настолько, насколько позволяла ситуация: отошел к окну. Слегка прикрутив жалюзи, смотрел на улицу, несмотря ни на что, подумывал о сегодняшнем вечере с Архиповой: как только проводит Олега…

Бросив взгляд через плечо, увидел улыбающегося товарища, записывающего что-то в записную книжку и коротко отвечая дочери: «Да… Конечно, Майечка… Обязательно…»

Олег закончил разговор с дочерью и с минуту сидел молча. Наконец, со вздохом хлопнул себя по коленям, встал и, прощаясь, протянул Рожнову руку.

— Поеду… Лягу сегодня пораньше, вчера не выспался.

Полковник ответил на рукопожатие и проводил подчиненного взглядом.

Олег вышел и прикрыл за собой дверь. Не теряя времени, достал из кармана записную книжку и вырвал страницу, на которой во время разговора с дочерью написал несколько слов.

Шустов рисковал, но другого выхода у него не было. В крайнем случае, мог объяснить потом Рожнову о своих подозрениях, что полковнику могло не понравиться только с известной уже позиции: нельзя давать волю подчиненным думать больше положенного.

Казалось, Архипова была сделана из камня, она взяла записку и положила ее в ящик стола, — даже читать сразу не стала.

«Молодец, баба!» — одобрил ее действия Олег.

— До свидания, Ира, — попрощался он, улыбнувшись майору службы безопасности.

— Всего хорошего, Олег, — так же улыбкой ответила женщина.

— Привет, — поздоровалась Архипова, совсем необязательно поправляя короткую челку. Ее облачение больше подошло бы шестнадцатилетней девушке: майка с глубоким вырезом, джинсы, немыслимые туфли на огромной платформе.

Олег посторонился, пропуская гостью.

О своем визите Ирина предупредила Шустова телефонным звонком, но он не ожидал увидеть ее так рано: со времени короткого разговора прошло не больше десяти минут, скорее всего звонила по сотовому, из машины. А ведь могла не застать хозяина. Хотя… черт ее знает… Сумела, судя по всему, определить заранее, что Олег в это время окажется дома. Опасная барышня, игры с ней так же рискованны, как с Рожновым.

Несмотря на серьезность предстоящего разговора, Олег неприлично долго осматривал гостью, особенно сконцентрировавшись на ее пышной груди. Когда был подростком, у своего подъезда увидел красивую незнакомку лет двадцати, удивительно похожую на Ирину, и буквально прирос глазами к ее бюсту. Незнакомка едва ли обратила внимание на разинувшего рот подростка, а может, и приметила. Она грациозно прошла мимо, а сосед, наблюдающий эту сцену, бросил тринадцатилетнему Олегу: «Хорошо бы, да нечем». И рассмеялся, сволочь: не себя имел в виду, а паренька.

Архипова прошла в комнату и уселась на диване. Олег предложил ей сигарету и устроился рядом.

— Я проверила то, о чем ты просил, — начала Ирина.

Шустов полушутливо мысленно продолжил: «Центр не давал Рожнову распоряжения на устранение такого-то числа…»

Его мысли почти совпали со словами Архиповой. Дальше она сказала:

— Теперь поговорим о тебе, Олег. — И вопросительно замолчала.

Черт… Ее вольная поза, словно со сна припухшие губы не располагали к серьезному разговору. Как только Рожнов сдерживается, посочувствовал начальнику Олег. А почему, собственно, он должен сдерживаться? Хозяин подогнал воображение; ставший с недавнего времени неприятный образ Михаила и рядом не стоял с этой красивой женщиной. Ему же хуже, Олег еще раз выразил соболезнование начальнику. Невольно сравнил Архипову со своей женой; и снова эпизод из прошлой жизни. Они прожили вместе год или два, опять же по молодости, к тому же Олег был слегка выпивши, возвращаются из гостей, впереди стройная девушка: длинные ноги, соответствующая походка, и Олег (вот сейчас это можно назвать не по молодости и даже не по глупости, а просто от незнания женщины) сообщил жене: «Знаешь, у тебя такие же ноги». Сообщил без задней мысли, высказал комплимент. И тут же пожалел об этом, потому что жена, освободившись от его руки, с ненавистью выкрикнула: «Ну спасибо тебе!»

Сколько им было тогда — по двадцать с небольшим?

Они уже три года не живут вместе. Глупо назвать привычкой сравнивать кого-то, порой на это нет моральных причин, — а нужны ли они? — а он все сравнивает; и чем больше времени проходит, все больше убеждается, что его жена…

Олег подавил в себе желание горько усмехнуться.

— Вообще-то разговор не обо мне, — сказал он, возобновляя беседу.

— Ну хорошо, — отозвалась гостья, — назови конкретного человека.

— Андрей Яцкевич, — ответил Олег. — В тот день, о котором я упомянул в записке, по приказу Рожнова он убрал одного человека. Ни имени его, ни фамилии я не знаю.

— Это точно?

— Ты о фамилии?

— Нет, об имени.

Олег отметил, что она даже язвит красиво.

Он предложил гостье пиво. Ирина отказалась. Олег прошел на кухню, налил себе разрекламированного тульского и вернулся на место.

— Яцек работал «вальтером», на подстраховке был Оганесян. Примерно на восемьсот шестидесятом километре Андрей убрал клиента. Спустя сутки на том же месте обнаружили труп Яцкевича. Со стопроцентной уверенностью могу сказать, что Андрея убрал Сергей Белоногов.

— Причины?

— Ты легко разберешься, когда вспомнишь судью Ширяеву. Опять же с уверенностью могу утверждать, что и ее, и Свету Михайлову убил Сергей Белоногов. Не один, конечно, с большой вероятностью могу предположить, что вместе с Костериным.

— Оганесян может подтвердить, что работал с Яцкевичем на подстраховке?

— Может. Если не одно «но».

— Вызывай его, — потребовала Архипова.

Шустов усмехнулся и промолчал.

— Если все так, как ты говоришь, — пояснила гостья, — Оганесян не мог действовать заодно с Рожновым. Или с Костериным.

Соображала она на лету. Очень смело, в какой-то степени рискованно. Шансы с Оганесяном равнялись сорок девять к пятидесяти одному, но Архипова умело распознала, в чью сторону колеблются весы. Складывалось впечатление, что она загодя просчитала все варианты и пришла к Олегу с готовым уже анализом.

— А дальше? — спросил Олег, подходя к телефону.

— Дальше? — Архипова пожала плечами. — Там будет видно.

Поджидая Оганесяна, Архипова продолжила опрос. Ситуация заставляла быть начеку, Олег не сбрасывал со счетов тот факт, что Ирина могла действовать заодно с Рожновым, и тот, естественно, знает о короткой записке, которую Олег передал Архиповой. Что в таком случае предпримет полковник? Конечно же, примет игру и с помощью Ирины выяснит, насколько осведомлен его подчиненный. Что дальше — понятно без слов. Например, под определенным предлогом вызвать на квартиру Шустова своего человека, чтобы убрать с пути препятствие. Бывшего преподавателя центра специальной подготовки ФСБ не так-то просто ликвидировать, однако, расслабившись в компании Архиповой, успокоившись ее заверениями насчет нечестности Рожнова и якобы сделанных запросах вышестоящему начальству, Шустов пропустит в квартиру человека, пришедшего по его душу.

Рожнов прекрасно был осведомлен, что Олег относится к категории думающих профессионалов, не раз привлекался к разработкам операций, к его мнению прислушивались, и то, что Архипова явилась так скоро после предупредительного звонка, могло говорить о коварстве Рожнова; о продажности Архиповой в данном случае речь не шла.

Рубашка навыпуск скрывала заткнутый за пояс брюк полуавтоматический пистолет 40F-«Сигма» американской фирмы «Смит-Вессон». Магазин этого симпатичного пистолета вмещал пятнадцать патронов. С таким оружием Олег был спокоен за себя. Кто-то из отряда тратил деньги на новые машины, модные шмотки, а Олег в первую очередь купил себе надежное оружие, стоящее неимоверно дорого: за «Сигму» он выложил три тысячи долларов. Но она стоила этих денег. Единственная проблема с патронами калибра 40, но у Шустова имелась пара запасных магазинов, этого вполне хватит для личной безопасности.

Когда в прихожей раздался звонок и Олег встал, чтобы открыть дверь, Архипова насмешливо бросила ему в спину:

— Осторожнее, Олег, эта штука у тебя в штанах может выстрелить.

Шустов обругал проницательную гостью стервой и впустил Норика.

Оганесяна пришлось долго вводить в курс дел, он постоянно переспрашивал, не в меру горячился. Он помрачнел, когда до него дошло, что Андрей не все рассказал ему — значит, все-таки не доверял. Однако положение у Яцека было тяжелым, этого армянин не отрицал. Он вспомнил и свои вопросы и ответы Андрея: «А ты ничего ему не припел?» — «Мы молчали, как рыбы…» Андрей разговорил-таки клиента на свою голову.

Норик не представлял, что делать дальше, как собирается поступить эта женщина; в другой ситуации он бы попросил Олега погулять часок на улице. Неожиданно спросил:

— О каком же Василии говорил Яцкевич Бельчонку?

Поймав взгляд Архиповой, Олег попросил Норика:

— Расскажи.

Ирина продолжительное время сидела в раздумье. Молчал и Олег. Он наконец-то сумел полностью расслабиться. Оставив Архипову в комнате, они с Оганесяном потягивали пиво на кухне.

— Она часто приезжает к тебе? — шепотом спросил Норик.

— Страдаешь болезненным любопытством? Она не в моем вкусе, — вынужден был солгать Шустов. — Малость мужиковатая.

— Я бы так не сказал, — Оганесян глянул на Ирину. Из кухни она виделась в профиль, сидит на прежнем месте, подобрав под себя одну ногу, молодежная «платформа» лежит на полу, в руках сигарета. — С кем она приехала?

— Черт ее знает… Может быть, одна. У подъезда какая машина стоит? — спросил Шустов, предвидя ответ.

— Никакой, только моя.

Они вернулись в комнату. Архипова, не глядя на Олега, спросила:

— Тебе нужны доказательства, что я не заодно с Рожновым?

Шустов хмыкнул и перевел взгляд на Оганесяна.

— Теперь нет. У меня есть неплохой план, сработает ли он, зависит от тебя.

Ирина уселась поудобнее, приготовившись слушать.

— Во-первых, — начал Олег, — нам необходима поддержка твоего начальства.

— Большую помощь оказать не смогу, — покачала головой Архипова. — Пока в этом деле я вижу одну водичку, да и руководство тоже. Скажи, что именно, и я отвечу.

Через десять минут, выслушав Олега, Ирина ответила:

— Думаю, с этим проблем не возникнет.

Валентину Ширяеву похоронили на загородном кладбище в пятнадцати километрах от окраины Юрьева. Теперь за одной оградой покоились два человека.

Первый раз Грач был здесь, когда хоронили Валентину. Народу было немного, пришли около десяти дальних родственников, столько же бывших ее сослуживцев во главе с председателем Октябрьского суда и несколько соседей. Больше половины из них на кладбище не поехали; автобус увозил с кладбища двенадцать человек.

Сейчас Грачевский приехал на загородный погост, чтобы убрать венки, заодно положил на могилу живые цветы.

Время было раннее, пошел только седьмой час, сторож на въезде даже не вышел, чтобы потребовать от въезжающего на территорию кладбища на личном транспорте установленный им тариф — последнее время это была пятерка. Прямо из сторожки он опустил цепь, перекрывающую проезд, и махнул рукой: проезжай.

Грач доехал до восемнадцатой аллеи и остановил машину. Когда хоронили Валентину, немногие, кто приехал проводить покойную, неопределенно вздыхали: место хорошее, земля хорошая… Грач подумал, что, конечно же, ничего хорошего нет: место — так себе, земля глинистая. Правда, березы, стоящие вдоль аллей погоста, были как налитые: ровные белые стволы, малахитовая листва.

Грачевский прошел за ограду и освободил ограду от привязанных к ней искусственных цветов; у Валентины руки так и не дошли, чтобы прибраться на могиле сына.

«Не успела Петровна», — вздохнул Грач.

Налив полстакана водки, выпил, закусив конфеткой, бутылку поставил так, чтобы она не упала, и накрыл стаканом.

В то утро Грачевский не достучался к Валентине. Открыв дверь своим ключом, он тихонько вошел. Дверь в ванную комнату приоткрыта, оттуда струится свет. Грач тихонько окликнул женщину. Не получив ответа, немного подождал и, открыв дверь, сразу увидел Валентину.

Грачевский полностью владел собой: носовым платком протер ручку двери ванной, вышел из квартиры и проделал то же самое с ручкой входной двери, поставив замок на «собачку».

Дома Грач накинул на плечи старую спортивную куртку и пошел за матерью.

Возвращаясь домой, мать уже точно знала, что произошло то, о чем она постоянно думала: Вовка попался-таки. Преодолевая ступеньку за ступенькой, додумала, что сын подастся в бега: он был бледен, встревожен, в то же время на его лице можно было прочесть решимость.

— С Валентиной Петровной несчастье, — он усадил мать и сел напротив. — Повесилась.

Мать перекрестилась. Потом послала на сына напряженный взгляд.

— Вовка… а ты откуда знаешь?

— Дверь была приоткрыта. Я толкнул, позвал — никто не ответил. Зашел в ванную…

Все еще с подозрением глядя на сына, мать встала.

— Дай-ка я сама погляжу.

— Давай, мать, а я не пойду.

— Вов, ты чего-то недоговариваешь.

— Будешь звонить в милицию, — не отвечая матери, продолжил Грач, — скажешь, что это ты нашла дверь открытой, поняла? Не резон мне с ментами разговаривать.

— А что я им скажу?

— Вот так и скажешь: увидела дверь соседней квартиры открытой, вошла…

Мать не стала терять времени. Она с минуту смотрела в посиневшее лицо Валентины, потом перекрестилась и вызвала милицию прямо из квартиры судьи.

Вначале Грач от греха подальше решил продать машину, потом переменил решение: пусть остается как память.

Жизнь не баловала его подарками, вот и сейчас он подумал: не много ли для памяти. Многовато, но нет возможности отказаться хотя бы от части.

На вопрос «есть ли у незнакомца документ, удостоверяющий его личность», тот ответил несколько странно: «Несколько».

Этот разговор произошел в коридоре городской прокуратуры. Маргелов несколько секунд постоял в раздумье: пригласить ли посетителя в кабинет. Однако продолжить странное начало разговора в коридоре было более чем бессмысленно.

— Прошу, — Василий первым шагнул в кабинет. Около часа он вел последний допрос Николая Михайлова, назавтра он намеревался передать дело в суд.

Работа по этому делу шла тяжело, Маргелов выполнял свои обязанности нехотя. Человек, покинувший его кабинет, практически ни в чем не был виноват. Михайлов стараниями Валентины Ширяевой проходил по статье умышленное тяжкое или менее тяжкое телесное повреждение, причиненное в состоянии сильного душевного волнения. Валентина сдержала слово, врачи клиники, где скончался Илья, отнеслись к ней с пониманием, только осведомились, не привлекут ли их за изменение показаний к уголовной ответственности. Ширяева пояснила, что есть два пути: официально изменить показания, основанием для которых могло послужить упущение самих врачей, которое вскрылось только спустя время; и второй вариант: подменить ранее данные, показания. Даже неопытный следователь проведет подобное мероприятие с закрытыми глазами. В итоге был принят последний вариант.

«Несколько»… Несколько документов, удостоверяющих личность незнакомца. Маргелов прошел за свой стол, предлагая посетителю место напротив. Интуитивно связал визит человека с военной выправкой с недавним посещением лопухнувшегося оперативника из федеральной службы безопасности. После у Василия состоялся неприятный разговор с судебным медиком, Григорян горячился и клятвенно заверял и себя и Маргелова: «Чтобы я хоть раз!.. Никогда!» Собственно этими восклицаниями, которые следователь слышал даже при закрытых дверях, покинув лабораторию, и закончился разговор.

Поезд ушел, рассудил Маргелов, бросая взгляды на посетителя, и еще один разговор по душам не принесет ничего полезного. У «обиженного» Полынова было два варианта: признать свою оплошность, докладывая начальству, и скрыть свою нерасторопность, умолчав о сфабрикованных доказательствах в деле Ширяевой. Вряд ли, думал Василий, Полынов решится на второй вариант, на ум пришла поговорка, гласившая что-то о правдивой лжи и лживой правде.

И вот явился еще один. Чтобы удостовериться в этом, достаточно взглянуть в один из его документов. О чем собственно, прикурив, Маргелов и попросил собеседника, заодно осведомившись о цели визита.

Олег оставил первую просьбу без внимания и сразу приступил к делу.

— Василий Дмитриевич, я пришел к вам по делу Валентины Ширяевой.

Всем своим видом Маргелов показал, что откровения собеседника таковыми для него не являются. Он покивал головой: «Слушаю вас», решив, что требовать удостоверение не стоит, все и так ясно: повторный разговор по душам. На что они еще рассчитывают? Если его потихоньку начнут дожимать, он вынужден будет обратиться к прокурору, чтобы его оградили от таких вот полуофициальных встреч. В конце концов они начинают действовать на нервы. Вот сейчас лицо собеседника показалось Маргелову неприятным — минуту назад оно было просто малосимпатичным.

— Начну с того, — продолжил Шустов, поймав утвердительный кивок на разрешение закурить, — что я знаю, кто убил Валентину Ширяеву.

«Гнилые заезды, — скривился следователь, — это мы уже проходили». И вслух сказал:

— Если мне не изменяет память, на эту тему мы говорили с вашим коллегой. К сожалению, не могу вспомнить его имя-отчество. — Василий многозначительно приподнял бровь, отчего его лицо приобрело коварное выражение.

Далее он уже с удивлением выслушал от гостя все новые подробности в деле Валентины, о которых даже не догадывался. Одна новость не отличалась свежестью, но тем не менее была неприятной.

— Также я знаю, кто убил девочку, соседку Валентины: могу назвать поименно. Они же разобрались с Ширяевой, повесив ее в ванной комнате. В этом деле, насчитывающем пять трупов, не хватает еще одной жертвы — я говорю о вас, Василий Дмитриевич. Вас предупредили своеобразно, расправившись с Валентиной. Но эти преступления совершили не люди Курлычкина, по его заказу — да, и то не все. Например, он не заказывал убийство своего помощника и того человека, который его устранил. Поэтому я и сказал о пяти трупах.

Провокацией тут не пахло. Нахмурившись, Маргелов думал. Олег не торопил его, прикурив очередную сигарету, смотрел в окно.

— Послушайте… Кстати, как мне вас называть?

— Олегом, — отозвался Шустов.

— Так вот, Олег, я не пойму, зачем вы мне это рассказываете? Вашему коллеге я подробно объяснил, что действовал, если хотите, по-человечески. Я сделал для Валентины все, что смог. Вы в курсе, наверное, что у нас с ней был договор: если дело дойдет слишком далеко, бросить его. На первом плане — личная безопасность. Я не хочу проснуться однажды, как многие говорят, мертвым. И еще одна банальность: я не хочу в одиночку бороться с системой. Даже если мне предоставят гарантии личной безопасности. Догадываюсь, что об этом речь не пойдет. Хотя, слушая вас, подозреваю, что вы заинтересовались этим делом лично.

Маргелов не смог объяснить себе, почему вдруг родилась такая постановка вопроса. Неприятное лицо незнакомца постепенно стало приобретать иные черты; нет, Василий не прочел на нем участие, для этого необходимо быть незаурядным физиономистом и иметь некоторое представление о психологии человека, такое определение пришло на интуитивном уровне. Если это так, то кем приходится Ширяевой этот человек? Может быть, кроме Грачевского, и он помогал Валентине? Вряд ли, прищурился на собеседника Василий, потому что с таким помощником Валентина избежала бы многих неоправданных поступков и осталась жива.

На вопрос следователя Шустов ответил утвердительно:

— Да, у меня личный интерес к этому делу. Хотя я не был знаком с Ширяевой лично.

Так, один вопрос отпал, подумал Маргелов. Тогда в чем дело? Он не стал строить догадок, а терпеливо дожидался объяснений.

— У меня к вам, Василий Дмитриевич, официальное, если хотите, предложение. Если вы согласитесь, — Олег выдержал паузу, — работы вам отнюдь не прибавится. Круг определенных лиц заинтересован в том, чтобы дело о самоубийстве Валентины Ширяевой так и не поменяло бы формулировки. Это так же касается и Михайлова, которого обвиняют в нанесении тяжких телесных повреждений Илье Ширяеву. Все останется так, как есть.

— Тогда в чем смысл, не понял? И что за определенный круг лиц, объясните?

— Это высшие офицерские чины из ФСБ.

— Понятно… Вы тоже принадлежите к этой организации?

— Косвенно.

Опять ничего не понятно. Как и в случае с «несколькими удостоверениями». Маргелов сделал вид, что успешно переваривает полученную информацию, хотя в голову ничего не шло. Затем совершенно неожиданно, все же уцепившись за недомолвки Шустова, Маргелов понял, что в убийстве Ширяевой замешаны люди из ФСБ, отсюда и «определенный круг лиц», заинтересованных, в том, чтобы все осталось на своих местах. Все это выглядит довольно серьезно, причем, как очередное предупреждение следователю.

«Работы вам не прибавится», — сказал собеседник, а до этого высказался насчет официального предложения, которое могло звучать примерна так: «Ты оставляешь все как есть и можешь дышать полной грудью». Однако за этим предостережением должна крыться причина, а Василий не припомнил, где он мог оступиться. Если только случайно сделал неосторожный шаг.

— Что вы хотите от меня? — усталым, чуть севшим голосом спросил он. — Я действовал по личной инициативе, и, надо сказать, мои желания совпали с вашими. Если я где-то допустил промах — скажите об этом прямо.

Маргелов ответил на телефонный звонок, прозвучавший из приемной прокурора, сослался на занятость и положил трубку. И так дел по горло, а тут дополнительная головная боль. Бесполезно объяснять этому человеку, что он делал и продолжает делать все возможное, чтобы, как это грубо, но вполне логично ни прозвучит, остаться в стороне — но так, чтобы его впоследствии не терзали мысли о Валентине Ширяевой. Он человек, а не бог.

— Вы неправильно меня поняли, Василий Дмитриевич, — Олег возобновил неприятную для следователя беседу. — Откровенность за откровенность. Для Ширяевой вы уже ничего не сможете сделать, подозреваю, что у вас напрочь отсутствует такое желание. У меня тоже, я преследую совсем другие цели, личные, которые по необходимости переплелись с должностными, если хотите. Я делаю вам предложение, вы отказываетесь или принимаете его.

— Что-то не верится, — иронично заметил следователь. — Вы же оказываете на меня давление, ссылаясь на некий определенный круг лиц высших чинов ФСБ. Очень длинно и крайне рискованно. Для меня. Причем в обоих случаях: откажусь ли я или приму предложение. Это игра в один ворота.

— Наверное, это так, — коротко заметил Олег.

Маргелов усмехнулся. Язык не поворачивался помянуть недобрым словом Валентину, которая, будучи мертвой, продолжала приносить ему неприятности. Не помянул, просто подумал о ней, о неожиданном посетителе, которому безразлична ее судьба, но преследующем определенные цели.

Следователю надоело ходить вокруг да около, и он прямо спросил:

— Что там у вас, говорите.

— Это займет некоторое время.

Следователь не преминул сказать, что и так достаточно потратил его, переливая из пустого в порожнее, и с неудовольствием приготовился слушать, прикурив сигарету.

Он старался выглядеть безучастным, однако чем больше узнавал от собеседника, больше мрачнел лицом. Если даже этот Олег предъявит ему все удостоверения, которые у него имеются, Маргелов позволит себе усомниться в подлинности каждого.

То, что ему предлагают, выглядит дико. Еще в начале беседы он уяснил, что, оказывается, его предупреждали дважды, причем за один раз. Сейчас он имел право усомниться, что появление Курлычкина возле его подъезда можно посчитать чисто случайным. Нет, конечно, это предварительный вывод, ранний визит Курлычкина имел под собой основу, теперь остается только гадать, зачем лидеру «киевлян» понадобилась эта немая сцена, — умысел тут должен быть. Если покопаться и дальше, отталкиваясь от все новых деталей, которые ему сообщал Олег, можно было найти причину, довольно смелую, несмотря ни на что, никак не характеризующую Курлычкина, ибо все характеристики на него давно заполнены, и для нового материала просто не хватит места.

Ну почему мне так не везет, сокрушался Маргелов, вспоминая свой отчаянный рейд в офис «киевлян». Поступил опрометчиво, но смело, потому что иначе не мог. Сейчас от него не просят, а требуют по крайней мере героизма, подразумевая звезду героя на скромном металлическом памятнике.

Так паршиво Василий себя еще не чувствовал. Подмывало спросить Олега: «Нельзя ли, чтобы гипс с бриллиантами вместо меня поносил бы кто-нибудь другой?» Именно в таком духе, потому что волей-неволей накатывало лихорадочное возбуждение, еще чуть-чуть — и Василий нервно рассмеется.

Без толку ссылаться на занятость — могут не понять. Да и захотят ли? Игра в одни ворота; и как все точно просчитано! Хотя порой вынужденная импровизация для непосвященного выглядит именно четко продуманными действиями. Не кроется ли за словами Олега то же самое?

Ничего подобного. Все спланировано заранее; и просто смешно слышать о случайном выборе, выпавшем именно на Маргелова. Именно — вот это слово исключало случайность как таковую. Можно сделать вывод, что собеседник неумело строит предложения, — но нет, «неумело» шпарит, как по написанному. И снова недоверие к нему: стоит ли принимать за чистую монету тот факт, что инициатива пошла именно от него? Черт… Если покопаться в себе самом, то с натягом можно поверить.

Язык не поворачивался сказать плохое о Ширяевой, зато своих родителей Маргелов костерил как мог, благо те были живы: почему они его не назвали Ваней? — избежал бы этого разговора. Нет, нарекли, черт побери, самым популярным именем: согласно ситуации — героическим. Опять же исходя: анекдотическим.

Маргелов, прерывая собеседника, спросил:

— А что потом? Мне отрежут язык или заодно прихватят голову? Это я сужу по вашей зловещей откровенности.

— Не обязательно резать язык, — ответил Олег, — на вашем месте его следует крепко прикусить. А голов в этом деле полетело столько, что еще одна окажется действительно лишней.

— Вы умеете успокаивать, — хмыкнул следователь. — Как я понял, это работа не одного дня.

— Напротив, отсчет пойдет на часы.

— Но я еще не дал согласия.

— А есть ли у вас выбор? — жестко спросил Олег.

Выбора не было. Оставалось только уповать на профессионализм этого человека и тех, от чьего имени он пришел. По-детски захотелось поплакаться прокурору, доложив о визите Олега Шустова, спросить совета, получить отказ, поблагодарить и напиться — до потери сознания.

Принимая предложение, Маргелов должен был задать пару-тройку глупых, на его взгляд, вопросов: что он должен делать, придут ли за ним или оповестят по телефону, наконец дальнейшие инструкции, которых он должен придерживаться, — вот этим пренебрегать нельзя. Маргелов долго смотрел на гостя, прикидывая, что тому от волнений собеседника ни жарко ни холодно.

Вот сейчас Василий ощутил страх, исходивший от Олега, хотя его взгляд не переменился, голос звучал все так же однообразно, почти лишенный эмоций. Хотя однажды в нем просквозил холод, когда он в упор спросил: «А есть ли у вас выбор?»

Вскользь тронули мысли: придется на какое-то время пренебречь служебными обязанности и, как результат, получить очередное взыскание от шефа.

А пока собеседник ждет от него только положительного ответа. И Маргелов неоправданно тянул время, понимая, что изменить уже ничего нельзя. Его настроение читалось довольно легко, если Олег способен на понимание, разобрался что к чему и не торопит.

«Как мне плохо…» — простонал про себя Василий и добавил вслух:

— Я согласен.

— У вас есть загородный дом? — спросил Олег.

— Да, дом… Небольшая дача: две комнаты, летняя кухня, беседка, сад — восемь соток.

— Сегодня заночуете на даче, — распорядился Шустов. — Я поеду вместе с вами, чтобы сделать необходимые для работы привязки. Там и произойдет более детальный разговор. Сумеете уйти с работы пораньше?

Маргелов развел руки в стороны, в глазах застыла неприкрытая злоба: «А куда я, на хрен, денусь?»

— Если вы на машине, подберете меня в половине четвертого на углу Московской и Советской Армии. Если нет…

— Я на машине, — перебил Маргелов. — Подберу.

— До встречи, — Олег сухо кивнул и вышел из кабинета. Его уход не принес Маргелову облегчения, наоборот, сейчас он почувствовал, что ему уже не хватает рядом этого с виду хмурого человека. Все перевернулось в несколько минут, и так неспокойный следователь стал жить тревогой.

В смятении прошло десять, двадцать минут, на душе становилось все тревожней. Машинально поднял трубку и позвонил домой, автоматически нашел отговорку и выслушал ворчание жены, которая не любила ночные отсутствия мужа. Снова перед глазами встал мрачный облик недавнего гостя: ходит по комнатам дачного домика, заглядывает под кровати, открывает двери стареньких шкафов, сует нос в погреб.

Погреб…

Погреб, где Валентина держала Максима Курлычкина, Василий видел собственными глазами, когда по ее просьбе ездил в Марево. Слава богу, большого шума избежать удалось; вот так же, как и с женой, механически сухо произошел разговор с местным участковым, которого, похоже, удовлетворили объяснения следователя городской прокуратуры насчет детских игр взрослых уже парней. Участковый был единственным человеком, которому пришлось что-то объяснять: главное, прокурор был в курсе событий и, как рулевой, мог повернуть дело в ту или иную строну, избегая каких бы то ни было осложнений. А после смерти Валентины своим молчанием дал понять следователю, что тот все делает правильно. Как ни странно, они не шли в одной узде.

Время шло, а Михаил Рожнов все еще переваривал полученную информацию, которая не могла не беспокоить его. Еще в самом начале, когда анализировал рассказанное ему Белоноговым, он долго «склонял» произнесенное Яцкевичем имя — Василий, против логики отбрасывая прозвище. Из всех так или иначе фигурирующих в этом непростом деле, такое имя носил только следователь прокуратуры. Вот только как связать вместе его и Андрея Яцкевича? Кто из них первым сделал шаг навстречу и почему? Рожнов откинул версию о том, что Андрея и Маргелова связывали отношения, рожденные до первого урока, преподнесенного судье. Значит, они познакомились после удачной операции, в которой приняли участие Белоногов и Костерин.

И все эти выводы Рожнов сделал, только гипотетически представляя Василия Маргелова именно тем человеком, о котором Андрей упомянул перед смертью.

Позже полковник отверг мысль о контакте следователя и боевика своего отряда: запросы на Василия Маргелова не дали положительной реакции. Хотя это не означало, что, к примеру, в определенных кругах следователь не мог носить кличку Олимпийский. Мог, так как невозможно было проверить абсолютно все связи Маргелова. Он не связан с криминалом, не славится в качестве первоклассного сыщика, не конфликтует с товарищами по работе. Все эти «не» не могли характеризовать Маргелова настолько, насколько рассчитывал Рожнов. Наоборот, что-то постное виделось в жизни и работе следователя прокуратуры: посредственный трудяга, тем не менее справляющийся со своей работой. Конечно, такому человеку можно доверить тайну, но вот сподобится ли он проявить себя? Сложный вопрос, так как, исходя из полученных данных, Маргелов — личность серая, однако именно он ринулся сломя голову на выручку судье.

Вообще, можно было подумать, что полковник Рожнов неоправданно засоряет свои мозги, однако не в его привычках упускать мелочи в работе. Полученная сегодня информация наглядно показывала, что сделанный ранее анализ не прошел впустую.

Итак, все-таки Маргелов. Согласно полученному сообщению, следователь прокуратуры интересовался Тимофеем Костериным. Причем задействовал каналы федеральной службы безопасности. Играл практически в открытую, словно намеренно указывая на себя Рожнову: я тот человек, которого ты ищешь.

Этот вывод Михаил Константинович сделал по той причине, что Маргелов активизировался не вовремя, когда поиски человека по кличке Олимпийский даже не зашли в тупик, а стали очевидной дезинформацией. Кто-то подтолкнул Маргелова на этот неординарный и рискованный шаг. Кто же это? Тут стоило крепко подумать. И не только: полковник, не мудрствуя лукаво, отдал распоряжение Белоногову и Костерину последить за передвижениями Шустова и Оганесяна. Далеко забираться в дебри Михаил не стал, резонно предположив, что искомый человек мог находиться среди ближайшего окружения.

В связи с этим Рожнов сделал еще один неутешительный для себя вывод: вышестоящее начальство в курсе его нелегальных актов. Доказать ничего не смогут, но вот предприняли довольно грубую попытку запустить дезинформацию, наивно предполагая, что Рожнов клюнет на нее.

С другой стороны, это доказательство необъективности и нехватки доказательств относительно Рожнова и его людей, которых он задействовал в нелегальных операциях. Полковник здраво рассудил, что начальство отреагировало на подозрение, высказанное человеком достаточно мелким, об этом можно было судить по откровенно грубой реакции начальства, больше смахивающей на отмашку, а заодно и предостережение самому Рожнову: думай, с кем работаешь. Именно так. Несмотря на то, что одним из фигурантов выступал следователь городской прокуратуры, — этот факт так же ни о чем не говорит.

Начальство обязано соответственно реагировать на те или иные вопросы, в силовых ведомствах порой используют застарелые, но эффективные способы подсиживания, часто приходилось видеть и не такую грубую работу. Для Рожнова было очевидно, что вряд ли существует человек, способный занять его место, имеется в виду кто-то из его подчиненных, необязательно из силового отряда — все-таки штат «пятерки» насчитывал два с лишним десятка человек. А подключение к этому Маргелова, хоть и косвенно, но доказывало, что опасную игру против него ведет кто-то из силовиков, то бишь из отряда Шустова. Двое исключались автоматически, да и третий тоже, имеется в виду Норик Оганесян. И кто же остается?

Как бы то ни было, это был звонок. Можно отмолчаться, ответом послужит бездействие полковника, а с другой стороны, подобный шаг может насторожить руководство: почему Рожнов не отреагировал?

Полковник чувствовал, что поставлен в нелегкие условия, был почти беспроигрышный вариант: идти к руководству с подробным докладом. Только вот сподобится ли начальство признаться в принятых ими мерах? Вряд ли. Зато оставят Рожнова в покое. Только вот вопрос для полковника останется открытым: кто? На него ответа он не получит. Сам-то он знал ответ, но важно было получить его от руководства путем предъявления претензий необоснованной проверки.

Все это так, если бы не одно большое «но»: Олимпийский. Василий Олимпийский. Откуда знает Рожнов о существовании или не о существовании этого человека? По какому поводу он делал запросы на него? Судя по всему, его неофициальные запросы до начальства дошли, их интерес с каждой минутой будет расти.

Неужели Олег Шустов имеет в управлении такие связи, что там откликнулись на его просьбу о проверке своего начальника? Если отвергнуть связи, останется лишь обоснованность Олега выступить против полковника. Тогда почему сработали так грубо? Не из-за того же, чтобы угодить и нашим и вашим. Кому-кому, а Шустову никто угождать не станет. С Рожновым еще можно повозиться.

Да, в тяжелые условия поставлен Михаил Константинович, мыслей для полета фантазии хоть отбавляй. А время не ждет.

Все это побуждало к инициативе, но Рожнов однажды уже обжегся, ликвидировав Яцкевича. Его объяснения о случившемся ЧП выглядели длинно, безосновательно, но все же их хватило для того, чтобы вокруг Яцкевича больше не поднимали шума.

Почти такая же ситуация возникла теперь с Олегом Шустовым.

Теперь стоило подумать о том, что дезинформацией тут не пахнет, следователь действительно был связан с Яцкевичем и, имея на руках доказательства о причастности Рожнова к убийству трех человек, идет к намеченной цели.

Рожнов поступил опрометчиво, практически допустил ошибку, когда в открытую делал запросы относительно человека с такой странной кличкой. Насколько хорошо он помнил, в это дело он не посвящал Ирину Архипову, стало быть, ее можно исключить из рядов недоброжелателей. Остается Шустов — в любом случае: имела ли место грубая дезинформация или личная инициатива следователя Маргелова. Но не без участия Олега. Как ни крути, Шустов — главная фигура в этом деле. Только в одном случае следователь выступает в роли подсадной утки, а в другом — в качестве человека, получившего определенную информацию и взявшего всю ответственность, а скорее всего инициативу на себя.

Рожнов никогда не действовал сломя голову, прошло не больше суток, а он уже имел на руках информацию, полученную от Тимофея Костерина: Шустов встречался с Маргеловым, на машине следователя проследовал в дачный массив. Пробыл там недолго, поймал попутку, на которой отбыл в сторону города. Но буквально через пять-десять минут его можно было увидеть в просвете деревьев первой аллеи. Оглядываясь, Олег направился к даче следователя. Костерин имел от полковника соответствующие инструкции, потому не поехал вслед за Олегом, а остался на месте и мог наблюдать хитрый маневр командира. Не исключено, что и вчера совершались подобные действия.

Следующая информация пришла от Белоногова: Оганесян встречался у себя дома с женщиной. Одним словом, вел прежний образ жизни. Ничего подозрительного Сергей не заметил.

Михаил Константинович более-менее успокоился. Раз с Маргеловым нянчится один Шустов, значит, следователь не при делах, его используют как подсадную утку. Таким образом выявилось место, куда Рожнов ни в коем случае не должен посылать своих людей. Убрать Маргелова означало подписать собственный смертный приговор. Чего не скажешь о Шустове. Ведь не он делал запрос о Тимофее Костерине.

Теперь стало полегче, хотя устранить Шустова не так-то просто. Но не для Рожнова. Он готов был рискнуть предстоящей — официальной операцией по ликвидации Мусы Калтыгова, по большому счету при сложившихся обстоятельствах она волновала его постольку поскольку.

И еще очень важный момент, который не упустил полковник: предыдущая операция, в которой принимал участие Олег. В арсенале осталось аналогичное оружие, посредством которого были ликвидированы два члена преступной группировки, только это оружие поможет избавиться от ставшего опасным командира отряда и раз и навсегда отвести от себя подозрение. Жаль, что Белоногов действовал практически в экстремальной ситуации, иначе бы использовал соответствующее оружие. Вот тогда, кого бы ни назвал перед смертью Яцкевич, автоматически исключались все вопросы. Не говоря уже о подозрениях.

И еще о подозрениях: немного тревожила грубость, с которой работал Шустов, привлекая к этому делу следователя прокуратуры. Ясно, что ему не дали зеленый свет, а только желтый: докажешь — хорошо, нет — не обессудь. Причем доказательства могли носить поверхностный, что ли, характер, а именно: покушение на жизнь Маргелова доказывало причастность к нему полковника Рожнова. Пока только к этому делу, но начнется расследование, всплывут другие имена, вскроются новые факты. Важны для Шустова и вещественные доказательства, сойдет, к примеру, труп Костерина или Белоногова, в этом вопросе Олег мастер и должен отработать на совесть, понимая, однако, что покушение на Маргелова не станет достоянием гласности, также останется нераскрытым дело об убийстве Яцкевича, ничего не изменится в делах Валентины Ширяевой и Николая Михайлова. Цель — вывести Рожнова на мутную воду и дать захлебнуться. По идее, упорство, с которым Олег лез на рожон, не имело под собой почвы, больше походило на внутриуправленческие разборки. Профессионал класса Олега Шустова не станет мстить за смерть своего бойца, тому простое объяснение: собственно отряд, который возглавлял Олег, принцип, по которому он создавался, и, наконец, взаимоотношения бойцов. Как знать, может быть, в этот момент Олег и пожалел о том, что ввязался в это дело.

Был один нюанс, который ронял тень на профессионализм Рожнова: раз Олега убрали, значит, известная операция прошла некачественно. Надолго заострять внимание на этом не будут: одним наемником меньше. Как постарались забыть о покойном Яцкевиче.

Не так сильно, но волновал Рожнова оперативник Яковенко, встречавший Андрея возле офиса в день убийства Ивана Мигунова. Поразмыслив, полковник пришел к выводу, что заподозрить его только по факту встречи Яцкевича бессмысленно. Даже при условии, что в это время он разговаривал в кабинете с будущей жертвой. Об этом Яковенко даже не мог догадываться, также не видел, на какой машине приехал Мигунов; тот оставил ее, как требовали некоторые правила безопасности, за квартал до офиса частнопрактикующего адвоката М.К. Рожнова.

Но это такие уж мелочи, что не стоило заострять на них внимание.

Не считая, что рискует, вечером Рожнов прибыл в Юрьев и передал прибывшему на место встречи Сергею Белоногову оружие: пистолет «питбуль» фирмы Авто-Оурдненс. Он должен был указать, чьих рук дело устранение Олега Шустова, — не для следствия: то заглохнет, едва начавшись. Если вообще начнется на официальном уровне. Никого нельзя привлечь только по схожим образцам оружия, если даже номера стоят очень и очень близко, но послужит поводом для того, чтобы навсегда похоронить и это дело, и самого Олега.

Будучи человеком практичным, Рожнов оставил у себя одну единицу довольно мощного оружия, задействованного в одной из первых операций «пятерки». О существовании этого пистолета, кроме хозяина, не знал никто.

На прощанье Рожнов спросил:

— Хочешь узнать человека, на которого тебе указал Яцкевич?

Вопрошая, Белоногов вздернул крепкий подбородок. За эти дни Сергей заметно осунулся, пренебрегал бритвой, светлая щетина еще больше подчеркивала его бледность. Рожнов подметил, что Белоногов похож сейчас на альбиноса.

Как и полагается в подобных случаях, Рожнов артистично выдержал паузу.

— Олимпийский — это Олег Шустов. Это была последняя ошибка Андрея Яцкевича. Ты все еще помнишь о нем?

— А как же Маргелов? — вместо ответа спросил Сергей.

— Кстати, насчет Маргелова. Не вздумай подходить к нему на расстояние пистолетного выстрела, если при тебе будет оружие. И глазом не успеешь моргнуть, как Олег шлепнет тебя.

— Это мы еще посмотрим, — чуть насмешливо проговорил Сергей. Однако в глазах бодрость отсутствовала.

Рожнов высказал свое недовольство и рассказал, как следует действовать Белоногову.

— Единственный шанс убрать Шустова — как обычно, вызвать его на встречу. Последний раз мы встречались в открытом кафе у кинотеатра «Огонек» — отличное место. Потому как нельзя убрать Олега вблизи прокуратуры, возле подъезда следователя, его дачи и так далее. Олег обязательно придет на встречу, тут сомневаться не приходится, так как за свою жизнь он спокоен. — На лице Рожнова проступила нервная улыбка. — На это время он постарается обезопасить подсадного следователя, к примеру, оставив его в здании прокуратуры. Думаю, они так и поступят, вряд ли найдется более спокойное место, тем более что времени на раздумье у них не будет. Я выйду на связь с Олегом и скажу ему, что уже в пути. Хотя…

Минуту полковник провел в раздумье. Раньше он загодя предупреждал Олега, а срочный вызов насторожит его. Пожалуй, нужно придержаться негласно установленных правил.

— Вам с Тимофеем придется работать в многолюдном месте, — продолжил Рожнов, — постарайтесь не задеть посетителей кафе. Подстраховки не будет, так что отработайте отход как следует. Олег обоснованно беспокоится за жизнь Маргелова, но не подозревает, что его собственная висит на волоске. А это уже ошибка самого Олега.

Вчера следователь прокуратуры нервничал, не скрывая своей обеспокоенности и раздражения. Каждую минуту ждал неприятностей в виде разбитого оконного стекла в дачном домике, свиста пуль. Спокойный с виду временный телохранитель откровенно раздражал, затея «круга определенных лиц» теперь казалась абсурдной. И зачем только он дал согласие…

Теперь вот жди семейных неприятностей, дергайся от каждого звука, которые абсолютно все казались подозрительными: залаяла ли у соседей собака, скрипнула ли калитка, проехала ли мимо машина.

Пистолет Шустова только поначалу произвел впечатление, Василий даже поинтересовался некоторыми его характеристиками, подержал в руках, прицелился в окно, сказал про себя «пуф!» и отдал владельцу. Потом тронул свой табельный, показавшийся сделанным из пластмассы.

Совершенно идиотская ситуация, на время потерял собственную фамилию, заделался Олимпийским. Интересно, как отреагирует жена, рискни он ей довериться?..

И сколько это будет продолжаться? На этот вопрос Василий получал один ответ: скоро. Не беспокойтесь, мол. Да я холоден, как айсберг!

Эх, Валька, Валька, втянула ты меня в историю…

Не один Белоногов осунулся за эти дни. Осматривая себя в зеркале, Маргелов невесело острил: «Раньше я был красивый… Почему был? Потому что сейчас это не имеет ко мне никакого отношения».

Обычно на вечер он прихватывал с собой бутылку водки, как последний ханыга, пил один, Олег из солидарности поднимал наполовину наполненную стопку и ставил на место. Смешно, ей-богу, неужели один глоток повредит? Чему? Да целкости. Или меткости. Строит из себя крутого гангстера, мать его!..

Сегодня ближе к обеду «гангстер» сообщил, что собирается на встречу со своим начальником. Предшествовал этому запищавший в кармане Шустова пейджер. Прочитав сообщение, Олег тотчас связался с Архиповой.

— Ира? Олег беспокоит. Рожнов назначил мне встречу возле кинотеатра «Огонек» в половине одиннадцатого. Сообразуйся по времени, чтобы оперативники успели к означенному часу.

— Думаю, рисковать не стоит, — возразила Архипова, — они приедут в любом случае: останется Михаил в офисе или поедет в Юрьев. Только не появляйся в кафе раньше времени. Займи самый дальний столик от дороги.

Три дня назад Ирина поинтересовалась, где обычно происходят встречи Олега с начальником, зная об одном: кафе кинотеатра «Огонек». Вряд ли, подумал Шустов, местом действия полковник выберет именно это кафе, но проиграл в голове возможную комбинацию, и сомнения его ослабли. К тому же Рожнов должен действовать, не вызывая у подчиненного подозрений, а в сложившейся напряженной обстановке, где Олег в открытую выступал против начальника, любая мелочь выглядела подозрительной.

Он сообщил Ирине еще два места, упомянув лесоторговую базу.

Они разрабатывали два варианта, делая упор на последний, при котором Рожнов в качестве жертвы выберет именно Олега, а не следователя прокуратуры. Хотя полковник мог поступить иначе, что выглядело маловероятным.

Шустов закончил разговор с Архиповой и, нажав на клавишу отбоя, держал трубку в руке, думая, сообщить Оганесяну или нет. В распоряжении Архиповой были классные оперативники, но чувствовать за спиной опытного товарища, который в одиночку мог решить эту проблему, было предпочтительнее.

Олег недолго размышлял и положил трубку. Как бы то ни было, этот вопрос нужно согласовать с Архиповой, а та не даст своего согласия: в этой операции еще один человек из команды Шустова будет лишним как по определению, так и согласно оперативной обстановке.

— Начинается, — проворчал Маргелов, сегодня получивший еще одно замечание от шефа. Кто, мол, этот тип, который постоянно торчит то у тебя в кабинете, то у парадного прокуратуры? Не знаю, не видел, ответил следователь, услышав в ответ: «Ты это бросай, на хрен!» А чего «это»? Лишь бы облаять незаслуженно.

Костерин довольно жестоко обошелся с владельцем частного гаража, нанеся ему удар по голове короткой металлической дубинкой. Склонившись над телом, тихо произнес:

— Жить будет. Только с кровати вряд ли встанет.

Машина соответствовала разработанному плану: восьмая модель «Жигулей» с тонированными стеклами. Вчера Тимофей полдня провел в поисках подходящего экземпляра, обращая внимание на частные гаражи, расположенные вдоль железной дороги на окраине города. Его внимание привлек короткий разговор двух мужчин, из которого он понял, что владелец «восьмерки» завтра весь вечер собирается провести в гараже. На всякий случай Тимофей подобрал еще один вариант, так как никогда не уповал на удачу, чаще она оборачивалась неприятностями.

Он связал руки бесчувственному хозяину и залепил рот загодя припасенным скотчем. Теперь очень ответственный момент: выгнать машину из гаража, незамеченным закрыть ворота и повесить замок.

Все прошло гладко. Костерин оставил машину за квартал до кинотеатра «Огонек» и созвонился с Белоноговым, коротко сообщив, что у него все в порядке.

Сам Сергей занял удобное место, откуда хорошо просматривалось здание прокуратуры и подъездные пути.

Бросив взгляд на часы, Сергей прикинул, что Рожнов уже сбросил информацию на пейджер Шустова, не открытым, конечно, текстом, через три часа Олег отправится на встречу, не подозревая, что Рожнов не собирается покидать свой кабинет, а ждет сообщения от своих подчиненных.

В начале одиннадцатого вечера Олег дождался от Маргелова звонка дежурному, чтобы его выпустили.

— Значит, все-таки ты… — то ли разочарованно, то ли с облегчением произнес следователь. Рассуждая здраво, он понимал, что Рожнов не станет устранять именно его, на эту тему они не раз говорили с Шустовым, однако от такого вроде бы успокаивающего предположения настроения не прибавилось.

Сейчас порадовался не за себя, за жену, набрав домашний номер и сообщив, что по делам службы находится в прокуратуре. И тут же поморщился: ничего себе, отговорка: где же еще он может находиться по делам службы. Вчера, например, на собственной даче. Заканчивая разговор, подтвердил, что жена может в любое время созвониться с ним.

— Дурильник, — проворчал он, вешая трубку. — Ну, чего ты стоишь? — грубо осведомился он у Олега. — Топай на «стрелку» и посоветуй мне быть осторожным. — Поймал себя на мысли, что вот так же недоброжелательно первое время происходили их разговоры с Валентиной: резко, на повышенных тонах.

— Из здания ни на шаг, — предупредил Олег.

Маргелов хмыкнул.

— Ты даже не представляешь, с какой радостью я упрятал бы тебя за решетку. Хотя бы за ношение огнестрельного оружия, — высказался он, наблюдая за тем, как Олег поправляет под рубашкой пистолет.

— В ближайшие час-два у тебя ничего не получится.

— А если у тебя ничего не получится? Опять на дачу поедем?

— Да, — ответил Олег, — запасись терпением.

— Да уж куда там!.. Лично я буду молить бога, чтобы по тебе открыли огонь. Шутка, — злобно добавил он.

Маргелов извлек из сейфа недопитую бутылку водки. Олег покинул кабинет, оставляя хозяина один на один с бутылкой.

Белоногов непроизвольно напрягся, когда увидел Олега, появившегося из парадного прокуратуры. Поглядывая на часы, Шустов пересек служебную парковочную стоянку и остановился у обочины. Похлопав себя по карманам, убедился, что бумажник на месте. Сергей отметил, что Олег одет в узкие джинсы, рубашка навыпуск говорила, что за поясом брюк мог находиться пистолет.

Шустов довольно быстро остановил частника. Белоногов завел двигатель и тронул свою машину с места.

Все, теперь медлить нельзя. Вряд ли он доберется до «Огонька» быстрее Олега, но это не обязательно, Шустов, поджидая Рожнова, просидит в кафе час и больше. Но столько времени и не требовалось: максимум десять минут.

Костерин находился неподалеку от угнанной машины и поджидал приятеля. Едва завидев Белоногова, перебегающего дорогу, Тимофей уселся за руль. Почти одновременно хлопнули обе дверцы, и «восьмерка», взвизгнув покрышками, сорвалась с места.

«Огонек» находился в квартале от этого места. Костерин на порядочной скорости проехал мимо кафе, наблюдавший в окно Белоногов успел рассмотреть за дальним столиком Олега, сидевшего спиной к дороге.

Проехав сотню метров, Костерин развернул машину. Белоногов нацепил маску, снял пистолет с предохранителя и передернул затвор. Как только Тимофей затормозит, Сергей, используя фактор неожиданности, в считанные секунды окажется на расстоянии, с которого можно произвести точный выстрел. Учитывая, что стрелять будет на ходу, не останавливаясь, это расстояние равнялось шести-семи метрам. Он все время будет держать командира на мушке, при необходимости начнет вести огонь раньше, затем приблизится и добьет Олега выстрелом в голову. Но ни в коем случае не останавливаться: Шустов воспользуется паузой, например, опрокидывая столик и скрываясь за ним, тогда их роли поменяются.

Чтобы заранее не потревожить Шустова резким звуком тормозов, Костерин загодя сбросил скорость. Сергей несколько раз выдохнул, держа пистолет стволом вверх. Резко распахнув дверь, он устремился к неподвижной фигуре Шустова.

Глаза отмечали только спину командира и не хотели видеть молодых людей в возрасте до тридцати лет, занявших крайние столики.

Оперативников заранее предупредили, что им предстоит иметь дело с профи, так что обычной сшибки не будет, откроют огонь на поражение.

Белоногов был обречен.

Олег потягивал ледяную кока-колу, в паузах затягиваясь сигаретой. О Рожнове старался не думать. Чтобы явственнее представить себе лицо дочери, улыбнулся. Он пообещал ей на следующей неделе вместе сходить в зоопарк. Неожиданно обругал себя: в прошлый раз пришел с пустыми руками. Ну надо же быть таким идиотом! Прикуривая новую сигарету, прикинул, что купить дочери. Может, крокодила? — подумал.

Олег полуобернулся на бармена: как тот реагирует на одиноко сидящего мужчину, улыбающегося стакану с прохладительным напитком. Похоже, даже не смотрит в его сторону.

Или платьице какое, продолжил Олег. Нет, лучше кроссовки — на массивной ребристой подошве, «агрессивные», как их называют. Нужно посоветоваться с Нориком, он хорошо разбирается в моде. Вот часы у него отличные. Точно, куплю часы.

Перед ним на столе лежит пачка сигарет, на них, под углом, — солнцезащитные очки. В стеклах отражаются огни проезжающих мимо машин. Олег неотрывно всматривался в них, лишь однажды бросив взгляд на бармена. Часть столиков и дорога была у него как на ладони.

Вот уже несколько минут он сжимает влажной ладонью пистолет, скрывая его под столом.

Выбирая место, мимо прошли две девушки. Шустов еще раз порадовался, что в кафе заполнено всего на треть и его вряд ли побеспокоят.

Он увидел медленно подъехавшую машину и вслед за этим — крохотный силуэт человека, которого осветили огни проезжающей мимо легковушки.

За спиной возник шум — словно разом выдохнули несколько человек, затем чей-то вскрик, звук упавшего стула и звон разбившейся посуды. Скорее всего это реакция на вооруженного человека кого-то из посетителей, сидевших лицом к дороге: встал или, наоборот, укрылся, задевая стол.

Кто бы там ни был, Костерин или Белоногов, ему не дадут близко подойти к столикам; даже невысокое ограждение он вряд ли успеет преодолеть. Оперативники будут встречать его, избирая направление для выстрела, чтобы случайная пуля не задела кого-нибудь из посетителей.

Другое дело — Олег. Если ему придется стрелять, то очень точно и аккуратно. Он умел делать это и был готов.

По идее, его место рядом с операми, но он неосознанно выбрал самый дальний от дороги столик — насколько это возможно, в первую очередь обезопасил себя, а не посетителей, которые могли пострадать. Когда понял свою ошибку, стал более сосредоточен, загодя изготовив оружие.

Олег сразу распознал в молодых людях оперативников, когда прошел к свободному столику, но слепо вверять свою жизнь даже профессионалам было не в его привычках. Чтобы не напрячь Белоногова или Костерина — кто из них решится убрать командира? — Олег не поменял позы: еще не время.

Он мог бы и сегодня позвонить дочери, но передумал. К чему? Лучше за день до встречи: «Не забыла, дочь? Завтра идем в зоопарк».

«Вот удивительно, — думал он, когда возвращался от дочери. — Майя живет в Москве, а в зоопарке была всего три раза. Зато маленькие гости столицы первым делом тащат своих родителей посмотреть на животных, готовы каждый день ходить в зоопарк».

С того момента, когда Олег увидел машину, прошли даже не секунды, а мгновения. Пора, скомандовал он себе.

С движением влево он опрокинул стол и тут же метнулся назад, скрываясь за ним. Начало его действий совпали с выстрелом, прозвучавшим очень громко. Олег не успел отметить, кто стрелял, но не в его сторону, это точно. Но вот, сливаясь, прозвучал второй, третий, пятый…

Не вставая, Олег заложил «Сигму» за ремень, так и не воспользовавшись пистолетом.

Окна офиса юриста М.К. Рожнова находились невысоко над землей. Архипова привстала на цыпочки и постучала в освещенное окно. Пластинка жалюзи приподнялась, Ирина приветственно помахала рукой, затем кивком головы указала на дверь.

Михаил Константинович не обрадовался приходу помощницы, подумав, что пришла она поздновато.

Настырная, тихо ругался Рожнов, направляясь к двери. Ему с большим трудом удалось избежать обычного контакта с Ириной, а судя по ее виду, с каким она в начале седьмого появилась в его кабинете, настроена была решительно. Первым делом она выключила радио, лишив Рожнова возможности дослушать передачу, потом, поглядывая на начальника, закрутила жалюзи.

Несколько дней назад Ирина удивительным образом почувствовала его настроение, извинилась, сказав, что сегодня не лучший день.

Рожнов понял ее, только не лучший день был именно у него.

И вот сейчас с удивительной напористостью самки она возобновила попытку, заявившись… Рожнов отметил время… заявившись без четверти одиннадцати. Как раз то время, когда он ждал от Белоногова долгожданное сообщение.

От женщины исходил тонкий аромат духов. Пропуская Ирину в офис, Рожнов стоял так, что она не могла не коснуться его.

Он хотел закрыть дверь, но Ирина остановила его.

— Я не одна.

Оттесняя полковника, в офис один за другим вошли четыре человека в штатском.

Глядя в глаза начальнику, Ирина сказала:

— Миша, ты арестован.

Рожнов был тем человеком, которому не нужно объяснять дважды. В первую очередь он подумал, что прокололся Белоногов, но визит Архиповой показал, что ошибку совершил он. Грубость, с которой была запущена дезинформация, была запланированной, ему просто не оставили ни одного шанса, он проигрывал даже в случае полного бездействия.

— Да, я недооценил Шустова, — проговорил Рожнов, давая замкнуть на запястьях наручники. Он бы утешился одной мыслью, но и этому не суждено было сбыться. На вопрос: «Что с Олегом?», Архипова ответила, что ничего особенного: «Наверное, помогает соскабливать с асфальта мозги Белоногова. А Костерин еще может давать показания».

Михаилу нетрудно было представить, что произошло в кафе. Он отбросил вариант, что на подстраховке работал один Оганесян, скорее всего в кафе находились такие же угрюмые оперативники, которые выводили его из офиса.

Пожалуй, у полковника был шанс поквитаться с собственной жизнью до прихода Архиповой, на пейджер пришло сообщение без подписи, которое Рожнов посчитал чьей-то шуткой. Сейчас уверенно мог предположить, что этот шанс давала ему Ирина.

Да, он совершил непростительную ошибку, когда руками своих боевиков убил Свету Михайлову, подставляя под это преступление сына судьи. Но кто знал, что эта женщина окажется такой сильной. И слабой одновременно.

Давая Михаилу шанс, полчаса назад Ирина Архипова сбросила ему на пейджер сообщение: «Не вари козленка в молоке его матери».

Неделю спустя.

Владимир Тетерин проснулся в своей кровати, когда Грачевский подъезжал к его подъезду. Кроме адреса Мигунова, Ширяева с Грачевским сумели выявить еще один, принадлежащий Тетерину, второму и последнему человеку, которого видел Грач в своем дворе. Если Мигунов появился на горизонте неожиданно, даже чуть несвоевременно, то Тетерина выявили путем слежки за автосалоном. Случилось это на третий или четвертый день их совместной работы. Тогда Грачевский сидел за рулем «восьмерки», и сейчас он терпеливо поджидал Тетерина в той же самой машине.

Голова Тетерина раскалывалась с похмелья, однако он не собирался похмеляться. Выпив ледяного соку, он вернулся в постель к подруге, с которой они жили вот уже около месяца. Сам Тетерин удивлялся: так и привыкнуть можно.

Он лег на спину и тут же уснул. Ровно полминуты его дыхание было ровным, почти неслышным, но вот в его носоглотке словно что-то сломалось, и из нее стал вырываться громкий храп.

В первую или во вторую ночь сожительница разбудила его:

— Вов, ты храпишь. Перевернись на бок.

Тетерин поиграл желваками, прикидывая, попросить эту наглую телку убраться из квартиры или лично выкинуть? Но ограничился лишь коротким замечанием:

— Еще раз разбудишь, получишь по тыкве, поняла?

Она слушала храп приятеля и подгоняла стрелки часов: скорее бы он проснулся и… убрался из квартиры.

Слава богу, у него нет физиологической привычки заниматься сексом по утрам, только вечерами, когда он выпивал и затаскивал ее в постель. И работал, словно таскал мешки с сахаром, заставлял ее кричать в кульминационные моменты, сам вскрикивал в голос, минуту-другую отдыхал, потом жал на кнопки пульта многоканального ресивера, отыскивая спортивные передачи. И снова пил, теперь уже не обращая на подругу никакого внимания, разве что принести чего-нибудь.

Наконец Тетерин проснулся окончательно. Уходя из дома, подхватил со стола барсетку, бросил взгляд на девушку: пожалуй, пора ее выгонять, чем-то она уже начала раздражать хозяина квартиры. Он так и не определил чем, скорее всего тем, что уже освоилась в его квартире, чувствуя себя хозяйкой. Один раз даже попыталась поцеловать его, когда он уходил. Вроде бы ничего особенного, но забота от обычной шлюхи его покоробила.

Живот под майкой колыхался, когда Тетерин сбегал по ступенькам. Яркое солнце брызнуло в него, он надел темные очки и провел рукой по волосам — от затылка ко лбу, чтобы короткие волосы встали ершиком.

Путь его был недолог, в пятидесяти метрах от подъезда стоял кирпичный гараж.

Тетерин прошел мимо вишневой «восьмерки», стоявшей в двадцати метрах от гаража, и открыл первый замок — творение слесаря шестого разряда. На вид замок — так себе, но вот подобрать к нему ключ практически невозможно.

Сам Тетерин, конечно, отдавал себе отчет, что на его гараже достаточно одной защелки, чтобы дверь не открыло ветром, — какой дурак сунется угонять его машину?

Он выбрал из связки ключ от навесного замка и оглянулся, услышав за спиной шум приближающейся машины.

Грач всегда пристегивался ремнем безопасности, а сейчас это было просто необходимо. Он почувствовал несильную боль в груди, когда его машина врезалась под колени Тетерину и припечатала к гаражу.

Прежде чем сдать назад, Грач несколько секунд смотрел на бандита, извивающегося на капоте. Тот дико орал, дергая телом из стороны в сторону, тщетно пытаясь высвободить раздробленные ноги. Какое-то время Грач мог наблюдать его глаза, кричащие от боли широко раскрытым зрачком.

Он оторвал от него взгляд, включил заднюю передачу и, полуобернувшись в кресле, сдал назад.

Грач не видел, как повалился на асфальт Тетерин. Очевидно ожидая повторного наезда, он перевернулся на живот и, помогая себе только руками, старался отползти в сторону. С одной стороны, он поступал правильно — второй удар о металлические двери будет последним, его просто-напросто расплющит. С другой стороны, продвигаясь вдоль дверей, его голова так или иначе окажется за углом.

Грача устраивали оба варианта. Он газовал на выжатом сцеплении, выжидая подходящий момент и неотрывно наблюдая за движениями бандита.

Все происходило быстро, у Тетерина не было времени подумать о том, кто может сидеть за рулем «Жигулей». Не было мыслей и о мщении — пока что открыто стоял вопрос жизни и смерти, и он полз так быстро, насколько позволяли перебитые ноги и собственная комплекция.

Грач все рассчитал очень точно: он набрал скорость и, задевая правой стороной об угол гаража, передним, а затем и задним колесом проехал по голове «киевлянина». Не меняя положения руля, прокатился назад. Потом вышел и склонился над распростертым телом.

Тетерин был еще жив и в сознании, хотя его живот неприятно дергался, издавая булькающие звуки. Когда «Жигули» проехали по нему, левую руку прижало к асфальту, сейчас на нее из раздробленного черепа лилась кровь.

Именно сейчас Грач не был уверен, что поступил правильно. Он действовал по инерции, которая почти иссякла, но все же ее хватило на то, чтобы самому поставить точку в этой истории. И он был последним человеком, способным на это.

Он никогда не был героем и не помышлял стать им, разве что в детском возрасте грезил он, как и все его сверстники, доблестными поступками.

Последний отрезок его жизни был насыщенный, активный, он чувствовал, что нужен Валентине, помогал ей, хотя в душе не совсем соглашался с ней, думая, что зря она затеяла опасную игру. У нее практически не было шансов выйти победителем; и разве сама она не знала об этом? Знала, но на то у нее были причины, а Грачу оставалось лишь сочувствовать ей и жалеть Свету Михайлову.

Теперь он сделал свой выбор — так же, как выбирал когда-то между зоной и волей, обворовывая чью-то квартиру. Наверное, это было в крови у Грачевского.

Он еще ближе склонился над телом бандита, спиной чувствуя десятки устремленных на него глаз, но не оборачивался.

Тетерин умирал долго, делая короткие вздохи и выдохи. Грач продолжал сидеть на корточках, не сводя глаз с умирающего.

Толпа зевак росла на глазах, они все ближе подступали к гаражу, кто-то сказал, что уже вызвали «Скорую» и милицию. Прибывший во главе наряда милиции старший лейтенант, оглядев место происшествия, спросил:

— Что случилось?

— Не справился с управлением, — отозвался Грач. — Права только недавно купил.

Милиционер усмехнулся.

— Вы знакомы? — спросил он Грачевского, наклоняясь над трупом.

— Близкие друзья. — Он бросил взгляд на врача из подъехавшей «Скорой помощи». Тот пощупал сонную артерию на шее Тетерина, приоткрыл веко, определяясь по зрачку, и отрицательно покачал головой, посылая этот жест старшему наряда.

— Понятно, — констатировал тот и перевел проницательный взгляд на Грачевского: — Похоже, ваша дружба закончилась.

Грач улыбнулся одной половиной лица.

* * *

Громко лязгнул замок. Насколько позволял стопор, открылась дверь камеры.

— Грачевский Владимир Иванович, — выкрикнул продольный, — на выход.

Грач поднялся со шконки и вышел в тюремный коридор. Не дожидаясь приказа, встал лицом к стене, заложив руки за спину, и простоял так, пока контролер закрывал дверь и на скорую руку обыскивал.

— Прямо, — поигрывая ключами, служащий тюрьмы в погонах старшего сержанта и в возрасте генерал-полковника шел в шаге от обвиняемого. — Стой.

Грачевский остановился у двери, ведущей на лестничный марш. Он верно предположил, что его ведут на допрос к следователю: камеры для этих целей находились на первом этаже следственного изолятора, самая паршивая — примыкающая к отстойнику, в ней постоянно воняло мочой.

В камере, где вторые сутки парился Грачевский, содержалось сорок подследственных — на тридцать коек это приемлемо. Дежурный помощник начальника следственного изолятора, проработавший в этом заведении около пятнадцати лет, два дня назад встретил Грачевского как родного.

— Ба, Грачик собственной персоной! А я смотрю — ты или не ты. Надолго к нам?

— Пока не надоем, — откликнулся Грач, пожимая руку дежурному.

— Ну, значит, сидеть будешь вечно. — ДПНСИ проводил подопечного в привратку, а сам занял место за столом. Поглядывая на Грача, наклонившегося к зарешеченной амбразуре привратки, порылся в журнале. — Володь, люксовых номеров нет, устрою тебя в шестьдесят восьмую, там человек сорок, не больше. Ну, как там на воле? — тюремщик мастерски изобразил на лице тоску. Казалось, еще немного, и он натурально заплачет.

Они проговорили минут десять, после чего Грача, на сей раз минуя отстойник, отконвоировали в «шесть-восемь».

— … Вперед, — они прошли пролет и остановились у очередной двери. Снова прямой коридор, справа — служебные помещения, камеры для допросов, выход на тюремный двор, а слева — караульное помещение, комната для свиданий и контрольно-пропускной пункт, для простоты называемый проходной. — Налево… Стой. К стене.

Грач не ожидал, что его проведут в комнату для свиданий — рановато пока, и он думал, кто бы это мог быть… Мать вряд ли пустят.

Его провели в конец длинного стола, где в ряд стояли шесть телефонных аппаратов. Заключенных от посетителей отделяла стена из толстого плексигласа.

Грачевский сел на стул, осматривая посетителей.

Завидев его, напротив сел представительный мужчина лет сорока и взял в руки трубку. Кивая, он поздоровался и обнадежил Грача:

— Не бойся, я не кусаюсь.

— Да и я не лаю, — отозвался Грачевский, зная уже, с кем разговаривает.

— Это ты припечатал моего парня к гаражу?

— Понравился отпечаток? — Грач с видимым превосходством и пренебрежением смотрел на человека, который считал себя вором в законе.

— Понравился, — невесело усмехнулся Курлычкин и подозвал к себе парня, которого Грач узнал с первого взгляда. — Посмотри, Максим: этот человек помогал Ширяевой?

Максим подошел ближе, хотя и на расстоянии узнал Грачевского. Они недолго смотрели друг на друга, отрицательно покачав головой, Максим ответил отцу:

— Нет, это не он.

Не он…

Пожалуй, другого ответа от сына Курлычкин и не ожидал. Да и не пошел бы лично выяснять, если бы не Максим, единственный человек, который мог опознать помощника Ширяевой. Да еще понятия перед своими же обязывали проявить инициативу и заботу, отдать что-то наподобие предпоследней дани ушедшему товарищу. Даже предварительно все было готово в тюрьме: карцер для Грача, в котором он проведет последний в своей жизни день, и люди Курлычкина в «люксовой» камере уже предупреждены и наготове…

— Пап… — Максим тронул отца за плечо. — На два слова.

Они отошли в сторонку, Курлычкин дал знать сопровождающему, что свидание еще не закончено.

— Пап… Я знаю, ты многое можешь, сделай для меня одну вещь.

Они проговорили около двух минут, Грач не сводил с Максима глаз, вспоминая, как брали они его с Валентиной, везли в деревню, сажали в погреб…

Курлычкин так и не вернулся к телефону: сделав знак капитану, они вышли из комнаты. На пороге Максим обернулся и отрицательно покачал головой. «Я сделал все, что смог», — говорили его глаза.

Курлычкин не стал разжевывать сыну, что он не один, у него друзья-товарищи, его не поймут и так далее. Можно объяснить его поведение с судьей — по большому счету, это его личное дело, но вот что касается других…

Сам он в короткий срок мог не только вытащить помощника Ширяевой из тюрьмы, но и замять это дело, не доводя до суда. Подумал о том, что стал мягкотелым, виной тому усталость, самое время отправиться на отдых, провести месяц-другой на морском побережье. Поможет — по себе знал.

Избегая ненужного ропота в бригаде, необходимо стать самим собой, забыть все, что было до этого дня.

И Максим забудет. Достаточно поверхностного анализа, чтобы понять следующее: оставь в живых Грачевского, и Максим с чувством пресытившегося человека будет помнить о нем дольше, нежели о мертвом. Для этого необходимо сказать сыну правду, что у помощника Ширяевой остались считанные часы. Однако оставил все как есть — просто отказал сыну в просьбе. Может быть, до Максима дойдет слух о том, что Грачевский повесился в камере, но опять же пройдет время. И вообще, не стоит забивать этим голову.

* * *

Грача перевели в карцер, перед этим он в полном одиночестве около часа провел в прогулочном дворике.

Карцер представляется многим тесным помещением. Во многом это соответствует действительности, но в карцере есть откидной стол, нары, умывальник, унитаз, есть и место, чтобы сделать от стены до стены пару-тройку шагов. Порой в такое помещение сажают для профилактики до двадцати человек — на час-полтора, больше в непереносимой духоте не выдержать.

Грач гнал от себя ненавистный образ Курлычкина, старался думать о матери. Он догадывался, почему его не отвели обратно в камеру, а посадили в карцер, предварительно, как собаку, выгуляв во дворике.

Он ждал своего конца с минуты на минуту, вздрагивая при каждом звуке. Невозможно настроиться на смерть; а тесное помещение, в котором он содержался, виделось ему камерой смертников.

Он чувствовал, что где-то совсем рядом готовы к работе люди Курлычкина. После полуночи продольный откроет им дверь и впустит в карцер. В своей камере «киевляне» гадить не станут — это святое. Продольный мог поступить «официально», например, подсадить в карцер к Грачевскому пару «разбушевавшихся» заключенных, однако постарается избежать лишнего шума и проводит подследственных «киевлян» тихо.

Он не ошибался: двое из шести подследственных были готовы к работе и ждали двух часов ночи, когда на смену заступит свой контролер.

Незаметно для себя Грачевский уснул, проснулся от лязга замка. Он напрасно настраивал себя на то, что сможет встретить убийц достаточно спокойно, — сердце готово было выпрыгнуть из груди, и Грача крупно трясло. Он не мигая смотрел на открывшуюся дверь. И ничего не понял, когда продольный громко скомандовал:

— На выход!

Возле привратки их встретил знакомый ДПНСИ.

— Здорово, Грачик! Такое чувство, что я тебя выгоняю.

Из рук в руки подследственного передали двум бойцам, одетым в униформу спецназа и вооруженным автоматами. Не церемонясь, те замкнули на запястьях Грача наручники и подтолкнули к выходу. Наклонив голову, втиснули в легковую машину. Сами уселись в другую.

Грачевского все еще колотило, когда он глянул на соседа. Лет двадцати пяти парень показался ему знакомым.

Юрий Апраксин отомкнул наручники и велел водителю трогать.

С переднего сиденья на Грача обернулся Маргелов.

— Ты под моей опекой, — туманно высказался он. — Посидишь пока в следственном изоляторе ГУБОПа. Устраивает тебя такой вариант?

— И ничего не бойся, — не дав ответить, добавил бывший помощник следователя. — Как только Курлычкин узнает, кто выдернул тебя из СИЗО, постарается забыть раз и навсегда. Эй!.. — Открытой ладонью Апраксин помахал возле лица Грачевского. — Воды? — пошутил он.

Грач наконец-то сумел расслабиться. Он вспомнил и начальника следственного отдела по борьбе с оргпреступностью, и человека, которого видел однажды в сопровождении Валентины, — следователя прокуратуры Маргелова.

— Не дрейфь, — еще раз успокоил Апраксин, — дело твое я принял, выткем тебе трешку с отсрочкой приговора.

Сам же думал об обещанных Маргеловым пяти тысячах «зелени». Пока Апраксин не определился, брать или помочь бывшему начальнику по дружбе.

Принять дело Грачевского следователю ГУБОПа труда не составило, последнее время Апраксин не был загружен работой, а для начальства хватило несколько грамотно истолкованных фраз: потерпевший состоял в криминальной группировке «киевская», подозреваемый неоднократно судим, выявление причин, по которым… в дальнейшем могут оказаться полезными для оперативной работы… и так далее.

Апраксин понимал, что спасает Грачевского, но то, что они с Маргеловым вытащили помощника Ширяевой с того света, представить не мог.

Для Грача все было иначе. В своей жизни он видел десятки камер и не в одну из них не стремился. Сейчас же, как о тихой гавани, думал о камере следственного изолятора ГУБОПа, рассеянно слушая непринужденную болтовню молодого следователя о кормежке по высшему разряду, спецобслуживании… затем снова о минимальном сроке, о гарантиях, словах и ветре — для Грачевского — вольном ветре.

А Маргелову не давало покоя вчерашнее покушение на Мусу Калтыгова и его помощника Лечо Маргатова. Оба были убиты в гостинице «Олимпия». Одному из стрелявших удалось скрыться с места происшествия, второй был смертельно ранен открывшими огонь телохранителями.

Дело под свой контроль тут же взяла ФСБ. По обрывочным данным, была выдвинута версия о междоусобных разборках. Так как все убитые, включая нападавшего, были лицами кавказской национальности.

Чутье редко подводило Василия, и он на чисто интуитивном уровне связал скрывшегося с места происшествия с Олегом Шустовым.

А скорее всего, ему просто хотелось, чтобы тем скрывшимся человеком, с которым он провел не лучшие часы своей жизни, был именно Олег. С Олегом он хотел встретиться еще раз, чтобы обсудить детали одного дела. Если даже Апраксин примет предложенные ему деньги, то все равно останется достаточная сумма, чтобы заинтересовать ею Олега. Василию казалось, что тот не откажется.

И тут вот какая проблема. Практически Сергей Белоногов дал Валентине Ширяевой те деньги, которые ему заплатили за убийство Светы Михайловой. С одной стороны — это грязные деньги Курлычкина, с другой — долг. И долг нужно возвратить.