Тэру Миямото «Собаки в разгар лета» (из сборника «Собаки в разгар лета»)

Если минут пятнадцать пройти на север от моего дома, то там живет один парнишка. Тем летом он первым из японцев пересек на яхте Тихий океан. Это наделало много шума, по всей Японии только о нем и говорили, поэтому мои друзья хотели хоть одним глазком посмотреть на этого героя и его родителей и все звали меня пойти, но я так и не смог.

Дело в том, что мой отец, который до этого или просиживал все дни напролет за игрой в маджонг[1], или вообще неделю-две мог пропадать неизвестно где, вдруг принес домой кучу денег. Немного возбужденно он объявил, что теперь каждый месяц будет приносить раза в два больше, и велел мне помогать ему в работе.

Поэтому оставшуюся половину летних каникул (в тот год я учился во втором классе средней школы) мне пришлось с утра до вечера торчать на свалке. Она находилась на большом пустыре в северо-восточной части Осаки, в заводской зоне, тихом пустынном месте, куда почти никто не заглядывал.

По словам отца, до этого дела, которое давало бы ему более-менее хорошие деньги, он додумался, случайно услышав разговор хозяина игрового зала. У хозяина был сводный младший брат, и этот брат был какой-то "шишкой" в кооперативе торговцев подержанными машинами в Осаке. Кооператоры искали место, где можно сваливать эти машины. Цены на землю все росли, заниматься старыми запчастями — дело не особо прибыльное, денег свободных нет, и купить участок земли, чтобы хранить там всякое старье, никто из них позволить себе не мог.

Об этом хозяин игрового зала рассказывал кому-то из завсегдатаев: "Эта братия все мелкой торговлишкой промышляет, даже толком не понимают, зачем им кооператив…". Отец вспомнил, что в правлении этого кооператива у него есть знакомые, и тут же его осенило: нужно всем скинуться и найти какой-нибудь пустырь, чтобы хранить там старые машины.

Я не знаю, как отец нашел в Осаке участок в полторы тысячи цубо и умудрился договориться с хозяином, но в конце концов ему удалось добиться, чтобы кооператив выделил деньги на аренду.

Для матери, уставшей от постоянного безденежья, от непутевого гуляки-мужа, который каждый раз затевал новое дело и тут же бросал, после чего ему приходилось скрываться от кредиторов, это был подарок судьбы. Радость на ее лице, когда она брала эти деньги, передалась даже мне, и я, не помня себя от ликования, несколько раз сделал сальто.

Мать улыбаясь смотрела на меня, прижимая к груди! деньги, и дрожащим голосом сказала: "На нашего папку в трудный момент все-таки можно положиться…".

Моя работа заключалась в том, чтобы с семи утра до семи вечера сидеть на этой свалке и караулить, чтобы не украли колеса и запчасти, которые еще можно пустить в дело.

И вот через три дня после того, как этот парень, живший недалеко от нас, пересек Тихий океан (а это было 15 августа 1962 года), я шел по Фукусима-доори[2]. Пройдя немного по улице, сел на трамвай и поехал к мосту Тидори-баси[3]. В рюкзаке у меня лежала фляжка с ячменным чаем, обед, собранный матерью, и транзистор. Вчера вечером его купил мне отец в магазинчике электротоваров на Нихон-баси в благодарность за то, что я согласился помогать ему.

Я вышел из трамвая на Тидори-баси и по плану, нарисованному отцом, пошел по дороге в противоположную от моря сторону. Перед остановкой было несколько магазинчиков, но от моста, перекинутого через мутную реку, которая так и пенилась от выбросов метана, начиналась промышленная зона.

Я перешел мост, повернул направо и пошел по дороге вдоль Добу-гава[4]. Повсюду торчали заводские трубы; было начало рабочего дня, но, пока я шел, навстречу мне не попалось ни одного человека. Передо мной была грязная река, заводы и пустырь, заросший сорняком и обнесенный ржавой колючей проволокой.

Вскоре я увидел стену склада. На вывеске краской было выведено: "Ямакава буссан". Всего складов было три, а на большом пустыре перед ними громоздилось штук сорок-пятьдесят автомобилей, которые, видимо, завезли вчера. Колючую проволоку обрезали ровно настолько, чтобы могла пройти машина, обрезки ее были свернуты и валялись на крыше старого "шевроле" без лобового стекла.

Я остановился посреди пустыря и стал искать, где бы укрыться от солнца, потом увидел большой самосвал: машина была старая, но не разбитая, ее квадратная тень падала на побитый бетон пустыря. Здесь я и решил устроить себе укрытие, вытащил фляжку с чаем, коробочку с обедом, разложил рюкзак и сел на него.

Прошло всего тридцать минут, а я уже несколько раз посмотрел на часы. Странно, какими долгими могут оказаться полчаса… При мысли, что мне придется торчать здесь до семи вечера, мне стало не то чтобы скучно, а даже как-то страшно.

Тень от самосвала двигалась вслед за солнцем, и мне тоже пришлось менять место вместе с ней — потихоньку двигаться по часовой стрелке. Жара была куда сильнее, чем я думал. Меня окружали пусть старые, но все-таки машины, вдали виднелись заводы, но не было никаких признаков присутствия человека. Из-за этого музыка, раздававшаяся из транзистора, о котором я так мечтал, была совсем не в радость.

Мне казалось, что время замерло, жара становилась невыносимой. Вроде бы поблизости должен кто-то быть, но никто не появлялся, и я сидел в оцепенении, ничего не делая. Через два часа фляжка с чаем оказалась пустой — я выцедил все до последней капли. Выйдя на дорогу, тянувшуюся вдоль реки, я побежал к трамвайной остановке. Ноги принесли меня к магазинчикам, в мрачную забегаловку рядом с ними. Я заказал себе порцию холодного шербета, политого сиропом, и улучив момент, когда старик хозяин отвернулся, налил себе полную фляжку чая из большого чайника. Медленно съел шербет, выпил несколько чашек чая и не торопясь вернулся на пустырь. На часах было всего лишь десять.

В полдень тень была только под самосвалом. Деваться было некуда, я нырнул под машину и открыл коробочку с обедом. Пахло машинным маслом и бензином. Я съел обед под звуки заводского гудка, который слышался где-то вдалеке. Пока я сидел, меня неожиданно осенило, что самосвал — старый, рессоры и оси у него уже изрядно проржавели, и мне стало казаться, что колеса прямо сейчас могут не выдержать и эта громадина раздавит меня. Но тут началось такое, что я забыл о своих тревожных мыслях… На запах еды откуда-то прибежали собаки, их было шесть. Глухо рыча, собаки окружили самосвал, на их высунутых языках белела пена. Я видел, как время от времени шерсть на их спинах угрожающе встает дыбом. Я швырнул подальше остатки обеда — кусочки омлета и жареной тресковой икры. Стая разом кинулась за ними, а я схватил транзистор, быстро выполз из-под самосвала и побежал. Добежал до остановки и вернулся домой.

В тот же вечер я сказал отцу, что не хочу больше ходить на пустырь, что там бродит аж десять бешеных собак.

— Дурень! А еще мужик называется! У тебя уже пушок на губе пробиваться начал! — Отец накричал на меня, а потом стал уговаривать, что, мол, в сентябре они построят навес и наймут сторожа, а до этого надо потерпеть, потому как больше караулить некому. Я забился в угол и сквозь слезы стал возражать ему:

— Там даже укрыться негде. В машине жарко, я иссохну и в мумию превращусь. А завтра еще больше собак бродячих прибежит. Они все бешеные, небось. Укусят, и я бешенством заболею…

Отец уже открывал дверь, чтобы куда-то уйти, и только крикнул мне с порога:

— Там бродят собаки, но ни одной бешеной я среди них не видел, — и обмахиваясь веером, вышел. Мать молча убирала со стола.

— Завтра возьми мой зонтик от солнца. Залезешь в кузов, и собаки тебя не достанут…

Я молча отвернулся и лег.

— Да ты не знаешь, какая там жарища. Никакой твой зонтик не поможет, — пробормотав это, я пнул от отчаяния стену.

Мы с матерью думали, что отец, как всегда, пошел играть в маджонг, но не прошло и часа, как он вернулся и бросил мне что-то, завернутое в промасленную бумагу. Это была рогатка. Не маленькая, которые продавались в игрушечном магазине, а настоящая железная рогатка. И сама рогатка, и резина были прочными, чувствовалось, что это оружие.

— Из этой рогатки даже человека можно убить, если стрелять с близкого расстояния. Попробуй! Животина, она никогда не будет нападать на того, кто ее сильнее.

Я выспрашивал у отца, где он добыл эту рогатку, но он только посмеивался. В тот момент, когда я пробовал силу рогатки, натягивая резину, отец сказал:

— Запчасти в основном не днем крадут, а вечером. Если ты жары боишься, может, вечером пойдешь? Вечером можно забраться в машину и спать… — В его голосе слышалась настойчивость.

Я смешался и ответил, что лучше буду ходить днем, а про себя подумал, интересно, кто же дежурит там вечерами, и спросил об этом у отца.

— Сын моего знакомого, студент, подработать решил…

В этот день отец лег спать непривычно рано, еще не было и десяти, а вскоре послышался его храп.

На следующий день я налил чай в новый большой термос, завернул в платок коробочку с обедом и рогатку, взял на всякий случай зонтик от солнца, который мне навязала мать, и отправился на остановку рядом с Тидори-баси. На берегу реки я набрал камешков и положил их в карман.

Казалось, что стало еще тише, чем вчера, тишина стояла просто мертвая. Оттого что я все время напряженно ждал, когда появятся собаки, время шло быстро. Сначала я залез под самосвал, положил камешки рядом с обедом и с рогаткой наготове приготовился держать оборону. Время от времени я тренировался, стреляя из рогатки по валявшимся на пустыре битым кирпичам. Я так увлекся, что не заметил, как моя макушка оказалась перемазанной машинным маслом. Рогатка была что надо, не игрушка какая-нибудь, и била точно.

Ближе к обеду появились собаки. Я прицелился и выстрелил, стараясь попасть в пасть вожаку стаи, но угодил ему в глаз. Собака завертелась на месте, глухо и протяжно завывая. Остальные мигом разбежались. Скоро убежала и эта, с подбитым глазом, но я успел еще попасть ей по спине и хвосту. Я выскочил из-под самосвала и заорал: "Вот вам! Будете знать, как нападать на человека!" — и захохотал, подражая герою фильма, который когда-то видел. Настроение у меня улучшилось. Сначала я ради забавы пинал камни, а когда надоело, забрался в кабину самосвала и стал двигать рычагами, переключать скорости, нажимать на тормоз.

Тут я заметил, что в кабине подозрительно чисто — и сиденье, и панель с приборами, и руль. В кабине старой брошенной машины, которая вроде бы должна быть вся в пыли, не было ни соринки. Я машинально открыл бардачок. Было видно, что кто-то и здесь вытер пыль, внутри лежала только начатая бутылка виски и катори-сэнко[5].

Я подумал, что студент, который дежурит по вечерам, тоже выбрал для ночлега этот самосвал, и тут меня охватило чувство, словно я забрался в чужую комнату. Я вылез из кабины, но не из-за этого, а от жуткой жары. Летнее солнце, проникая через лобовое стекло, нещадно раскалило кабину. Оно доставало даже до тесного закутка за сиденьем, где обычно спят водители. Я как будто сидел в раскаленной духовке. Я снова нырнул под самосвал, выпил холодного чая. Студенту, видно, тоже приходится терпеть, потому что, когда он приходит, в кабине все еще жутко жарко… Наверное, виски в бутылке просто кипит.

Я обедал, а сам все время был настороже. Вдруг на запах опять прибегут собаки? Покончив с едой, улегся на платок, подложив руку под голову. Собаки не появлялись, но все равно часов до трех я продолжал посматривать по сторонам. Наверное, когда подбил глаз вожаку, они решили, что лучше со мной не связываться. От этой мысли мне сделалось веселее, и я расслабился… Время от времени сюда добирался душный ветер, насквозь пропитанный запахами реки. Я снял клетчатую рубашку и лежал, раздетый до пояса, разглядывая грязное и промасленное дно самосвала. На переднем мосту, проходящем прямо под сиденьем водителя, и на заслонке все еще были видны зеленоватые подтеки масла. Казалось, что масло вот-вот потечет с них. Капли были прозрачные, словно отфильтровались через грязь и превратились в экстракт. Но тут я заметил такие же желто-зеленые капли и на акселераторах, и на пружинах, и на крышке от бензобака, и чем дольше я их разглядывал, тем больше они казались мне гноем. Гноем, выступавшим из тела этого мертвого самосвала.

Ко мне вернулся вчерашний страх. В ушах раздавался скрежет оседающей машины. Затаив дыхание, я осторожно вылез из-под нее. Прошелся с рогаткой наготове по стоянке, которую опаляли прямые лучи солнца. Но жара быстро вернула меня назад, к самосвалу, и я уселся в тени переднего колеса. Стал считать, сколько дней осталось до тридцать первого августа, когда заканчиваются каникулы, и мной овладели неподдельные злость и отчаяние.

Я старался подбодрить себя и думал о том, как счастлива сейчас мать. Эта работа наверняка каждый месяц будет приносить постоянные деньги, и мать наконец-то будет спокойна и довольна. Еще немного, и мы даже съедем с этой грязной квартирки и купим новый дом. Все так же опираясь спиной о колесо, я расстегнул брюки и посмотрел на слабый пробивающийся пушок и дунул на него.

До семи оставалось десять минут. Я допил чай, глядя на освещенное предзакатным солнцем место, где были навалены друг на друга пять старых "датсунов". Вот куда я точно решил не приближаться, так к этому месту. Потом залез в кузов самосвала и стал прыгать, но машина даже не дрогнула.

"Конечно, самосвалы не гниют, с чего это я взял? Не может быть, чтобы эта махина взяла и рухнула". С этой мыслью я вылез из кузова, который был залит цементом, нырнул под самосвал и собрал свои вещички — платок, зонтик, коробочку из-под обеда и транзистор, который так и не включал.

— Эй, давайте все сюда! Не в глаз, так в ухо врежу. Как из этой рогатки выстрелю, так и ухо в куски! — крикнул я напоследок невидимым собакам и с чувством исполненного долга зашагал домой.

Пока я ждал трамвая, несколько парней в рабочей одежде сошли на остановке и направились к магазинчикам. Только девушка, на вид ей можно было дать лет двадцать, с длинными и мелко завитыми волосами перешла дорогу и направилась в сторону заводов. На ней было голубое платье, в руке — матерчатая сумка. Почему-то я уставился на нее, разглядывая ее бледное лицо, странное и не подходящее для молодой девушки.

Прошла неделя, и за это время я три раза видел девушку то на остановке, то на мосту, а в последний раз встретил ее на дороге. Перед самым мостом я оглянулся, девушка тоже обернулась и окинула меня взглядом.

До конца моей работы оставалось пять дней, когда небольшой тайфун принес дождь.

— Ура, дождь! Давай, давай, лей! — орал я изо всех сил.

Сегодня можно завалиться в кабину самосвала и спать. Собаки мне нипочем, и вниз, под это страшное чрево лезть не надо. После того случая собаки появлялись каждый день. Но стоило мне стрельнуть из рогатки, как они убегали и больше в этот день не появлялись, даже если я промахивался. Но мысли о каплях масла на дне самосвала, похожих на гной, просто лишали меня сил.

— А куда ушел отец? — спросил я у матери, выходя из дома. В ответ она только недоуменно пожала плечами. Отца не было уже пять дней. Мать гладила его брюки.

К обеду из-за дождя вокруг самосвала образовались лужи. Но когда сидишь, свернувшись калачиком в кабине, и слушаешь звуки дождя, то кажется, что время течет быстрее, и даже не так страшно, что вокруг ни души. Хорошо, если бы дождь лил еще дней пять.

Я решил поесть, и тут между складами появились мокрые от дождя собаки. За последние дни их стало в два раза больше, и мне это не нравилось. Я не спеша открыл до половины боковое стекло кабины и выстрелил из рогатки. Камень явно попал в рыжего пса, вожака стаи, но собаки не уходили. Это удивило меня, и я выстрелил еще три раза подряд, попал по носу одному псу — брызнула кровь и, смешавшись с дождем, полилась по его груди. Обычно собаки сразу же разбегались, но в этот день все было по-другому. Они рыскали между машинами, потом немного отбежали и всей стаей улеглись около складов.

Мне стало не по себе, я как-то растерялся, стал считать, сколько осталось камешков. Их было еще штук тридцать. Собаки, похоже, перестали бояться рогатки. Лучше всего целиться в глаз. Я стал выбирать новую цель, но руки дрожали, и сил натянуть резину как следует не хватало. Чтобы успокоиться, я стал доедать обед.

Я смотрел на собак, мокнущих под дождем, и рисовал себе самые страшные картины. Скоро камешки кончатся, и если они не уйдут, то… Но тут я вспомнил про студента, который должен был меня сменить. Он меня выручит. Наверное, эти бродячие твари появляются и ночью, и он-то уж знает, как с ними справиться.

Это соображение придало мне бодрости, и я закрыл окно. Минут через тридцать от моего дыхания окна кабины запотели. И в этот момент я учуял запах косметики. Он был едва уловимым, но я его узнал: так же пахло, когда я выдвигал ящик трюмо матери.

Я открыл бардачок, проверил, насколько убавилось виски. Бутылка была наполовину пустой. Отодвинув занавеску за сиденьем, я заглянул в тот закуток, где обычно спят водители. На лежанке была расстелена новенькая махровая простыня. Запах косметики усилился. И тут я увидел на этой простыне отцовский веер. Теперь я думаю, что если бы в тот день рабочие не приехали забирать старый "шевроле", я, наверное, столкнулся бы с этой девушкой прямо там. Бледная, с мелко завитыми волосами. Не то чтобы красавица, но и не уродина. Было в ней что-то такое, что заставляло людей оборачиваться…

Несколько человек подъехали на грузовике. Фигуры в дождевиках цепляли трос грузовика к "шевроле". Я завернул свое добро в платок, вылез из кабины и прямо под дождем, не раскрывая зонтика, побежал к ним. Мужчины перестали работать и смотрели на меня. Я объяснил им, что подрабатываю здесь, караулю, чтобы не украли запчасти, и показал им на собак.

— Да их тут целая стая! — произнес мужчина с бакенбардами.

Я вытащил рогатку и рассказал, как отбивался от них до сих пор. Мужики засмеялись. Один из них выстрелил по собакам из моей рогатки. Первые два раза он промахнулся, и камешки ударились о стену склада. Третьим выстрелом он попал собаке по ноге. Она подпрыгнула, пробежала шагов пять-шесть и рухнула в лужу. Немного полежав, она убежала прочь, подволакивая лапу.

— Ты посильнее резинку натягивай! Сантиметров на пятьдесят оттянешь, и дырку в брюхе можно пробить.

Я попробовал сделать так, как научил меня мужчина, — отставил рогатку как можно дальше и изо всех сил натянул резину.

— Вот-вот, вот так и надо.

Мне не хотелось возвращаться в кабину. И когда мужики уехали, забрав "шевроле", я раскрыл зонт и побрел к остановке, стараясь ни о чем не думать. Зонт можно было и не раскрывать, потому что я уже и так промок до нитки. Но идти домой переодеваться тоже не хотелось. Мне почему-то неприятно было видеть счастливое лицо матери.

Пока я трясся в трамвае, где-то в моей памяти возникали те капли на дне самосвала, похожие на гной. Свисают, будто вот-вот сорвутся, но не падают…

Приближалась моя остановка, но ноги не двигались. Тут мне стукнуло в голову, что можно пойти в гости к приятелю, он жил в Дзёсе-баси. На своей остановке выходить я не стал. Уже проехали Сакура-баси, Умэда-синмити, Минами мори-мати. Дождь перестал, подул сильный ветер, на душе было тоскливо, я смотрел на деревья за окном. Я спохватился, когда трамвай подходил к монетному двору, вышел на следующей остановке и пересел на трамвай, идущий назад к Тидори-баси. Поймал себя на том, что бормочу все время, сам не понимая что: "Грязь какая! Какая грязь… Что, я дурак, опять идти на эту грязную свалку?! Пусть отец хоть убьет меня, не пойду больше туда, в эту жару и грязищу, где и людей-то нет. Только бродячие собаки собираются. Человеку делать там нечего".

И все-таки я вернулся к Тидори-баси. Прошел через торговый квартал, мимо жилых домов, и пока я бродил по незнакомому месту, до меня дошло, что ничего такого не произошло: с чего это я взял, что эта женщина и отец встречаются в том самосвале? Нет, вовсе нет. Просто запах косметики. Да еще отцовский веер. Наверное, эта девушка живет где-то за свалкой. А отец просто зашел по какому-то делу к сыну своего знакомого и забыл веер. И вообще, почему я решил, что это веер отца? Я ведь его даже не раскрывал и рисунок толком не видел.

Неожиданно я приободрился и зашагал к остановке. Через пять дней каникулы закончатся. Когда я думал об этом, то просто балдел от радости. Первый раз мне так сильно хотелось, чтобы каникулы поскорее закончились.

В тот день отец вернулся домой к девяти, он все шутил с матерью и даже хвалил меня за работу. Веер был при нем, и у меня резко поднялось настроение. Мы стали возиться, мерялись силой. Конечно, одолеть отца я не мог.

На следующий день тайфун ушел. Летний зной вернулся, казалось, что душный липкий воздух проникает всюду. Я, как обычно, притащился на свалку, постоял некоторое время, бессмысленно уставившись на лужу под самосвалом. Поискал взглядом, нет ли собак, а потом посмотрел вверх — на солнце. Для того чтобы то единственное место, где я до сих пор укрывался, высохло, наверное, нужен целый день.

Большая тень самосвала была моим укрытием только до полудня, и, когда солнце оказалось в зените, деваться стало некуда. И тут появились собаки. Я отставил рогатку так, как меня научили вчера, и изо всех сил натянул резинку. И в этот момент что-то больно ударило мне в правый глаз.

Я потерял сознание, наверное на пару минут, потому что, когда очнулся, собаки все еще топтались у стены склада, опасаясь моей рогатки. Я вскочил, закрывая правый глаз и стараясь сообразить, что произошло. И тут увидел порванную резинку рогатки. Из моей груди вырвался глухой стон. Я быстро залез в кузов самосвала и стал вытирать ладонью кровь, которая текла из века. Собаки, а их уже было больше десяти, смотрели на меня, наверное, на понимая, почему я не стреляю, и потом одна за другой стали подбираться к самосвалу. Я не знал, как сильно поранил глаз, и приложил к нему носовой платок. Так мы смотрели друг на друга: собаки снизу и я — из кузова самосвала.

Псы тем временем окружили машину, они столпились вокруг свертка с обедом и стали драться, стараясь отнять его друг у друга. В этот момент я почувствовал, что наступил на чью-то ногу…

В углу кузова, скрючившись, лежала женщина. Я сел рядом и стал кричать — то ли от страха, то ли от отчаяния. Потом залез на крышу кабины, встал на четвереньки и стал рассматривать женщину. А тем временем несколько собак пытались взобраться на самосвал, они цеплялись когтями, царапая колеса и кабину.

Женщина была мне знакома. Это была та самая девушка, которую я уже встречал. Ногти ее были разодраны до крови и уже почернели. Из-под разорванного голубого платья выглядывала грудь, а вокруг соска были видны пятна крови. Я вытащил из кармана камешек, припасенный для рогатки, но уже до того, как кинуть его, понял, что женщина мертвая.

В углу кузова валялась пустая бутылка из-под виски, а рядом с ней — флакончик из-под лекарства, тоже пустой. Этикетка на этом флаконе была мне знакома. Это было снотворное. Такое же лекарство пила мать в те дни, когда отец не возвращался домой. Я посмотрел на этикетку с надписью "броварин", потом на собак: они все бросались на бампер и пытались взобраться на капот самосвала, скользили и скатывались. Лицо мое было наполовину залито кровью, я стал кричать: "На помощь! На помощь!" — но никто не приходил.

Собаки уже перестали лезть на самосвал, они просто ползали и рыскали вокруг машины. Наступила передышка. Веко перестало кровоточить. Но в этой тишине еще страшнее слышались прерывистое дыхание псов и звуки, которые издавали другие живые существа — мухи. Они ползали по щекам и груди женщины, перелетали с голени на подошвы. Было даже слышно, как они хлопают крыльями.

Крыша кабины превратилась в раскаленную сковородку. А я все еще томился на ней — вставал во весь рост, садился, устраивался на четвереньках и, не переставая, звал на помощь. Пот, струившийся по лицу, смешивался с кровью и становился красным. Я старался не смотреть на женщину и поворачивался спиной к кузову. У меня стала кружиться голова, и я несколько раз чуть не свалился с крыши. Из-за этого я снова спустился вниз, в кузов. Я сел в угол, обхватив колени руками. Мухи ползали по бедрам женщины, и с каждой минутой их становилось все больше и больше. Мой правый глаз распух, и я ничего им не видел, длинные волосы женщины казались мне то красными, то седыми. А собаки и не собирались разбегаться, и я уже стал привыкать к мысли о том, что рядом со мной труп. Страшно хотелось пить, болел подбитый глаз, и я подумал, что запросто могу умереть здесь. Когда я встал, чтобы снова позвать на помощь, собаки, вроде чуть притихшие, подняли страшный лай и, оскалившись, снова стали бросаться на машину. Но я-то уже знал, что это бесполезно — все равно им меня здесь не достать. Из угла кузова я стал перемещаться на крышу. Краем глаза посмотрел на женщину, осторожно приблизился к ней и подумал: "Видно, на солнце даже к трупам пристает загар". Если бы не знакомое голубое платье, которое я видел несколько раз, я, наверное, подумал бы, что это другая женщина. Ее губы были плотно сжаты, и так же плотно закрыты глаза. Как будто ей нестерпимо больно, и вся ее жизнь, в которой были только горечь и не было ни капли радости, проглядывала сейчас в ее лице.

Я залез на крышу самосвала и начал опять что есть силы звать на помощь. Казалось, что горло разорвется от крика, а я кричал и кричал, поглядывая на страшные содранные ногти женщины, которые, казалось, вот-вот оторвутся. Ее руки и ноги покраснели и вздулись, и я не понимал, отчего это — или действительно труп быстро разлагался на жаре, или мои глаза перестали нормально видеть. Пытаясь защитить себя от беспощадных лучей, я накрыл голову затвердевшим от крови носовым платком, снова слез с крыши и забился в угол кузова.

Я просидел рядом с трупом под палящим солнцем около семи часов. Только собаки могли укрываться в тени самосвала и других старых машин. Когда к двум часам приехали на грузовике вчерашние мужики, я, рыдая, замахал им.

Меня забрали в полицию и там, прикладывая к голове лед, расспросили о случившемся. Через час прибежала мать. На патрульной машине меня отвезли в больницу, где обработали рану и поставили капельницу. Потом я снова вернулся в полицию. Там, по словам матери, в соседней комнате допрашивали отца.

Полиция установила, что женщина умерла примерно восемь-двенадцать часов назад. Выходит, я нашел ее через час после смерти. Сказали, что женщина покончила жизнь самоубийством, выпив "броварин". А ногти были содраны из-за того, что она умирала в страшных мучениях и царапала стенку кузова. Царапины на груди тоже от этого. Следов насилия не нашли. Все это выяснилось в тот же вечер.

Вместе с родителями я вышел из полицейского участка. Мы долго стояли на остановке и только на последнем трамвае вернулись домой. За это время ни отец, ни мать не произнесли ни слова.

Когда пришли домой, отец только и сказал: "Жарища-то какая", — и куда-то поспешно ушел.

Я не знаю, что было у отца с той молодой женщиной и почему она убила себя. Мне хотелось узнать, но я думал, что заводить об этом разговор нельзя. Вскоре по какой-то причине — то ли из-за случившегося, то ли еще из-за чего-то — хозяин участка расторг договор с отцом, и он потерял работу, а потом и вовсе пропал на полгода.

Начался учебный год, противная жара прошла, стал дуть осенний ветер. Мой глаз зажил, но я часто, уткнувшись в колени матери, все равно жаловался, что мне больно. Мать гладила меня по голове и только повторяла: "Хорошо, что в глаз не попало. Что было бы, если бы в глаз…" — как будто не могла найти других слов. Она пыталась приласкать меня, прижавшись щекой к моей щеке, но каждый раз я уворачивался и холодно отстранялся от нее.