<p>Роберт Говард</p> <p>Моряк Дорган и нефритовая обезьяна</p>

Я не пробыл в Гонконге и полутора часов, когда кто-то ударил меня по голове бутылкой. Я не особенно удивился этому — в азиатских портах полно людей, которые имеют претензии к Деннису Доргану, первоклассному матросу, из-за неосторожных знакомств с моими кулаками, — но я был раздражен.

Я шел по темному переулку, обдумывая свои дела, когда кто-то сказал: «Шшш!», а когда я повернулся и сказал: «Что?» — бац! удар бутылкой. Я был так взбешен, что бросился на невидимого противника, и мы сцепились и катались в темноте некоторое время. Это было музыкой для моих ушей, когда он охнул и начал тяжело дышать, хватая ртом воздух, когда я утопил мои большие кулаки в его неопытной туше. Наконец, войдя в клинч, мы, шатаясь, вышли из переулка под тусклый свет уличного фонаря, где я освободился и свалил его правым хуком, который мог запросто вышибить ему мозги, но в последнюю секунду я немного сдержал удар. И причиной этому было то, что я увидел, что передо мной был не враг, а товарищ по плаванию — позор «Питона», Джим Роджерс, если быть точным.

Я наклонился, пытаясь обнаружить какие-либо признаки жизни у него и привести в чувство, — потому что остановить один из моих правых хуков в челюсть, даже если он и придержан в последнюю секунду, не легкое дело. Через некоторое время веки Роджерса медленно открылись, и он посмотрел вокруг и произнес:

— Это последнее море, должно быть, унесло все за борт.

— Ты не на борту судна, дурак, — ответил я раздраженно. — Поднимайся и объясни, почему ты напал на товарища, когда целый порт полон китайцев, о головы которых ты точно также мог бить бутылки.

— Я искал деньги, Деннис, — стыдливо сказал он.

— Ну, так почему ты сделал это? — потребовал я.

Я терпеть не могу эти увертки.

— Ты получил пятьдесят долларов, — обвинил он. — Но я уверен, ты бы не одолжил мне денег, чтобы купить нефритовую обезьяну, не так ли?

— Слушай, Джим, — сказал я, — ты не волнуйся так. После того, как я однажды ударил голландского борца также, как ударил сейчас тебя, он в течение нескольких недель думал, что он император Китая и носил рубашку поверх штанов. Но с ним теперь все в порядке, и с тобой будет тоже. Просто твой мозг еще не восстановился.

— Я не брежу, черт! — сказал он сердито. — Я встретил девушку, у которой есть нефритовая обезьяна, которая стоит целое состояние. Она просит за нее пятьдесят долларов. Я знал, что у тебя было пятьдесят баксов. И, ну, я подумал, как-то неловко просить их у тебя, когда они были твоими, и тут ты отправился в увольнение на берег, и все, так что я просто думал легонько ударить тебя по голове и заплатить — я бы все вернул обратно, честно, Деннис.

Я посмотрел на него больше печально, чем гневно.

— Что тут думать, — сетовал я, — моя репутация так слаба и ничтожна, что товарищ по плаванию воображает, будто он может вырубить меня простой бутылкой, словно я обычный грузчик. Меня, закоренелого хулигана, грозу сотен кораблей! Кроме того, у меня нет пятидесяти долларов. Сразу после того, как я покинул доки, я просадил все деньги в фан-тан[1].

Роджерс застонал и говорит:

— Горе мне! Всякий раз, когда я получаю шанс поднять большие бабки, судьба крадется следом за мной и пинает под зад ботинком двенадцатого размера. И она такая красивая девушка!

— Кто? — потребовал я, внезапно проявив интерес.

— Мисс Бетти Чисом, девчонка, которая владеет нефритовой обезьяной, — захныкал он. — Деннис, это раздражает меня до костей — видеть эту красоту в страдании. Она вынуждена продать свою нефритовую обезьяну, чтобы оплатить проезд в Австралию или Шанхай или куда-то еще, я забыл. Во всяком случае, она продаст ее за пятьдесят баксов.

— Где она? — потребовал я.

— Какая разница? — ответил он. — У тебя ведь нет пятидесяти баксов.

— Я чувствую свою вину, — нахмурился я. — Но я не вижу никакой белой девчонки, томящейся в чужих землях среди разгоряченных китайцев.

— Ну, — ответил он. — Я оставил ее в задней комнате американского бара, когда отправился на поиски бабок. Я думаю, что она все еще там и ждет меня. Я не сказал ей, когда вернусь.

— Я хочу поговорить с ней, — сказал я. — Мне не нужна нефритовая обезьяна, но, возможно, я смогу помочь чем-то ей самой.

— Ты хочешь получить ту обезьяну, — обвинил он.

— Я ничего не хочу, кроме надлежащего уважения бандита, который только что попытался ограбить меня! — проворчал я. — Если я получу прибыль от этого дела, ты получишь половину того, что добуду я. Теперь отправляйся в какое-нибудь другое место, пока я прогуляюсь до американского бара и помогу той красивой владелице обезьяны в ее горе.

Так что я направился в этот бар в сомнении, и в задней комнате нашел девушку, которая терпеливо ждала. Она была привлекательной девушкой, изысканной и все такое, и совсем не такой, какую я ожидал найти. Я был ошеломлен, снял шапку и стоял смущенный, в то время как она смотрела на меня с любопытством.

— Ваш друг Джим не смог прийти, мисс Чисом, — наконец, запинаясь, проговорил я. — Так что я пришел вместо него.

— О, дорогой, это очень плохо! — сказала она. — Относительно мистера Роджерса, я имею в виду. Он… он собирался достать деньги, чтобы купить кое-что у меня…

— Да, он собирался взять их у меня, — сказал я. — Но я тогда не имел ничего, не более чем имею сейчас. Но он сказал о том, что вы в беде, и может быть — ну, подумал я… то есть…

Я путался в словах, как дурак, и потел, и думал, что драться с целой бандой скандинавов на полубаке гораздо легче.

— Вы имеете в виду, что хотите помочь мне? — спросила она.

— Вот именно, — согласился я. — У меня нет денег, но…

— Пожалуйста, сядьте, — попросила она. И когда я сел, она положила локти на стол, а подбородок на руки и спросила:

— Почему вы хотите помочь мне?

— Ну, здорово, — сказал я. — Ни один белый человек не оставит девушку, севшую на мель, среди этих многочисленных китайцев. Это место не для вас. Если бы я был при деньгах…

— Я ценю вашу доброту, — сказала она, — но я не могу принимать пожертвования от кого-либо. Мы, Чисомы, гордые, это наш образ жизни. Но у меня есть кое-что, что я могу продать, и это стоит во много раз больше, чем я предложила мистеру Роджерсу. Не имеет смысла рассказывать эту скучную историю о том, как я оказалась здесь на мели. Но если бы у меня были пятьдесят долларов, я могла бы сбежать и вернуться с кем-то, кто… кто позаботится обо мне. Смотрите! — Она поставила что-то на стол передо мной. Это была зеленая обезьяна со стеклянными глазами около четырех дюймов высотой.

— Знаете ли вы, что это такое? — спросила она. Затем, помолчав мгновение, благоговейным голосом она сказала:

— Это обезьяна Ю Хи Ю!

— Не может быть? — сказал я неопределенно. — Как она к вам попала?

— Это секрет мандарина Танг Ву, — сказала она. — На протяжении тысячи лет этот идол был олицетворением силы и власти императорского Китая. Это был символ маньчжуров, а до них — кумир Чингисхана, он был божеством, которому поклонялись. Его действительная цена — тысячи долларов, а так как он является музейным экспонатом, то владелец его может назвать свою цену. Как символ Китая он бесценен. Конечно, вы слышали о мандарине Танг Ву, полководце из Кантона?

Я не слышал, но ничего не сказал, не желая показаться безграмотным.

— Ну, — сказала она, — идол хранился у него. С его помощью он руководил войсками, привязывал его к королевскому знамени, когда его армии проходили перед ним — это психология, вы знаете. Потом идол был украден. Знаменосец упал, и прежде чем знамя вновь было поднято, маньчжурский бандит срезал идола и убежал с ним.

Бандит был казнен японцами, и они забрали нефритовую обезьяну себе. Затем ее украли индусы и продали моему брату, как сувенир, никто из них не знал его реальную стоимость. Мой брат послал идола ко мне, и я узнала, что это нефритовая обезьяна Ю Хи Ю! Я собиралась сама отвезти его Танг Ву — у меня есть нужные знакомства, он предложил мне десять тысяч долларов за его возвращение, но с этой войной я все не решалась. А теперь я должна вернуться в Австралию так быстро, как только смогу. Поэтому я решила продать обезьяну за бесценок.

— Вот еще, — возразил я, моя голова наполнилась мыслями о десяти тысячах баксов. — Это неправильно, что вы получите только жалкие полсотни, тогда как покупатель — десять тысяч.

— Ну, — сказала она, — если сейчас я не получу пятьдесят, то мне никогда больше не потребуется и десять тысяч. Пожалуйста, вы не сможете мне помочь? — Она наклонилась ко мне, ее белые пальцы нервно дрожали, и посмотрела на меня взглядом слабой женщины, который с мольбой обращен к сильному, полнокровному мужчине с кулаками. Чистая правда. И я готов был уже спрыгнуть с грот-мачты, чтобы помочь ей.

— Если бы я только не ходил с самыми неотесанными неудачниками, которые только бороздили открытый океан, — с горечью сказал я. — Они потратят свои бабки, чтобы помочь красотке в беде? Нет, только не они! Они растратят их на фан-тан и кости и грязные вшивые койки. А теперь, когда мы имеем шанс, чтобы получить десять тысяч у старого Банг Дже, из-за них мы потерпим неудачу. Черт! Если бы я только мог устроить матч с кем-нибудь из здешних боксеров… Эй, подождите! У меня идея!

Обращаясь к ней, я сказал:

— Подождите меня здесь! Не уходите отсюда еще час или полтора! К тому времени я вернусь с деньгами!

И, повернувшись, я выбежал из салуна и направился вниз по улице.

Я устремился к арене «Тихий час», бойцовскому клубу, расположенному в самой криминальной части набережной, который содержал болван по имени Спагони. Я достиг кассы уже слегка запыхавшись. Внутри было шумно, как во время боя гладиаторов со львами. Билеты продавал рыжий англичанин с плечами, как кабестан[2].

— Главный номер был? — спросил я.

— Будет сейчас, — проворчал он.

— У меня нет денег, — начал я.

— И что ты хочешь мне этим сказать? — усмехнулся он жестоко.

— Я хочу, чтобы ты пропустил меня внутрь, ты, свинячье рыло, хромой, плоскоголовый сын английского бабуина, — ответил я, контролируя свой праведный гнев.

— Пошел отсюда, ты, морская горилла, — он криво усмехнулся. Не выдержав этого, я словно обезумел, я запустил правой прямо в окно кассы и пометил его квадратную рожу, и он отправился спать с нездоровой улыбкой на расквашенных губах, как говорят поэты.

Обнаружив, что продавец билетов закрыл дверь изнутри — так он мог наблюдать бой без помех, — я был вынужден выломать ее. На шум вышел еще один билетер, человек смешанной расы, и он достаточно невежливо выхватил свой нож и ткнул им в меня. Начиная понимать, что здесь мне не рады, я проигнорировал свое чувство обиды и, протянув кулак метису, который отправил его отдыхать в угол, зашагал дальше по коридору и остановился около ринга.

На ринге пара причудливых танцоров изображала угрожающие позы и всякое такое, и толпа ворчала. Болельщики, которые часто посещают «Тихий час», не ищут первоклассный спорт; то, чего они хотят — кровь, льющуюся галлонами. Если один из бойцов не падал на ринг как подкошенный, а другой не оттаскивал его, они считали, что бой был подстроен, и начинали громить притон.

У них были некоторые причины для раздражения в этом случае. Я знал обоих танцующих этот вальс бойцов главного номера — пара талантливых барменов, которые не любят, когда проливается их кровь. Спагони был достаточно глуп, чтобы заплатить им заранее, и поэтому не было никакого энтузиазма в их движениях. Толпа начинала возмущаться и двигаться неспокойно.

Как только я добрался до ринга, где и встал, закрывая людям обзор и увеличивая их раздражение, я начал кричать:

— Кто доволен этим кекуоком[3]? Пусть покажут бой или гнать их прочь! О, какая горячая пара! Почему бы вам не поцеловаться и не помириться?

Любая недовольная толпа нуждается в лидере с сильным голосом. Мгновенно зрители начали кричать, вопить и ругаться, а мнимые бойцы перестали размахивать кулаками друг перед другом и огляделись вокруг, выискивая того, кто начал суматоху. Я — мужчина, который выделяется в любой толпе, и они быстро заметили меня.

— Это же хулиган Дорган, — сказал один из них.

— Что ты пытаешься начать? — потребовал другой.

— Я ничего не начинаю, я могу закончить! — Я, громко хмыкнув, быстро перелез через канаты. Они двинулись ко мне с воинственными намерениями, но тут толпа начала бросать разные предметы. Воздух был полон гнилых яиц, вялой капусты и дохлых кошек, и бойцы с рефери скрылись за ширмой, преследуемые этими снарядами и унизительными криками обезумевших болельщиков.

Я прошел по ковру из гнилых овощей, увернулся от некоторых еще и, стоя в середине ринга, обратился к толпе голосом, который мог бы использоваться в былые времена вместо сирены.

Толпа, будучи в плохом настроении, пыталась реветь в мою сторону, но быстро поняв тщетность своих слабых голосов перекричать мой и истратив все свои боеприпасы, зрители успокоились и дали мне слово.

— Вы все стали свидетелями пародии на искусство бокса, — прокричал я. — Вы все довольны?

— Нет! — завопили они.

— Тогда успокойтесь, вы, хвастуны, вонючие водосточные крысы, — заревел я, — и я дам вам шанс увидеть настоящий поединок. Я ставлю пятьдесят баксов и скажу, что я могу побить любого мужчину в этом доме, здесь, на этом ринге, сейчас.

На секунду в зале воцарилась тишина, в это время все задиры и хвастуны в зале затихли, спешно считая свои деньги — эгоизм и невежество мужчин удивительны, — затем поднялся гигантский финн родом из американского гетто, которого я знал как Рыба-меч Коннолли, самый жестокий матрос, который когда-либо оказывался на борту работорговца.

— Я ставлю пятьдесят баксов на то, что ты лжец! — проревел он, размахивая пачкой зеленых.

— Ложи свои деньги и поднимайся! — взревел я, начав снимать свои шмотки. Я часто носил одежду для ринга под уличной, когда был в порту, чтобы всегда быть готовым выйти на ринг в любую секунду.

— Ложи свои, — прорычал он. — Я иду в раздевалку подыскать себе подходящую одежду. Когда я вернусь, мы оставим наши деньги Спагони.

Толпа к этому времени ликовала, зная наши репутации. Коннолли важно направился в комнатушку, которая служила раздевалкой, а я позвал Спагони подойти ко мне. Он потирал руки с ликованием, потому что это было взрывной удачей для него — это будет истеричный конец шоу для поклонников и ничего не будет стоить ему.

Так что я отвел его в угол и сказал:

— Спагони, я делаю тебе одолжение, проводя бой с Коннолли в твоем клубе. Теперь, Спагони, когда Рыба-меч придет сюда и даст тебе свои пятьдесят баксов, ты скажешь ему, что я уже поставил свои полсотни.

— Но ты ничего не поставил, — запротестовал он. — Ты хочешь, чтобы я солгал?

— Спагони, — сказал я, положив руку ему на плечи, и нежно улыбнулся ему в лицо, так что его волосы встали дыбом. — Я люблю тебя как брата. Ты и я всегда был приятелями. Я бы не стал просить тебя сделать что-то нечестное, и ты это знаешь. Поэтому, когда Коннолли вернется, ты скажешь ему, что получил мои пятьдесят баксов, если не хочешь провести остаток своей жизни в инвалидной коляске.

— Если ты выиграешь, никто не узнает, — пробормотал он, слегка содрогнувшись. — Но если ты проиграешь?

— Я проиграю? — фыркнул я. — Ты в своем уме? Во всяком случае, Коннолли точно ничего с тобой не сделает, и он не причинит тебе и половины того, что смогу причинить я, если ты попытаешься обмануть меня.

Наконец появился Коннолли, шагая сквозь толпу в сопровождении трех или четырех бандитов со своего корабля. Он молча поднялся на ринг и сунул пачку банкнот в руки Спагони.

— Это моя половина, — прогрохотал он. — Выкладывай свою, Дорган.

— О, Спагони уже получил все, что причиталось с меня, — заверил его я. — Не так ли, Спагги, старый приятель? — спросил я, осторожно помахивая своим огромным кулаком перед его побледневшим шнобелем.

— О, конечно, — согласился он. — Определенно!

— Тогда давайте начнем, — буркнул Коннолли, направившись в свой угол.

Я сел в своем углу, в котором стоял метис, что работал на Спагони, и Спагони поднял руки, призывая к тишине. Он добился этого, а также пустой пивной бутылки, прилетевшей ему в голову.

Он слегка пошатнулся, дурацки улыбнулся и начал:

— Господа и дамы, о, извините, дам нет здесь. В этом углу — Рыба-меч Коннолли с «Невозмутимого», 195 фунтов, в этом углу — моряк Дорган с «Питона», 190 фунтов. Вы их знаете…

— Да, мы знаем их! — раздались громкие вопли. — Садись, и пусть они начинают, пока мы не закусили тобой, ты, @t%/&*!

Спагони нырнул вниз, раздался звон гонга, и началось избиение.

Я и Рыба-меч были того же мнения. Мы стремительно выскочили из наших углов, каждый был полон решимости вырубить другого и закончить все с первого удара. В результате и от чрезмерного рвения, мы оба промахнулись и растянулись на полу под веселые вопли восторженной толпы.

Мы поднялись, наш нрав не усмирила эта авария, и Коннолли попытался вернуть свой звездный час правым хуком, который в прямом смысле слова заставил меня заглянуть себе за спину. Я отплатил тем, что всадил свою левую перчатку почти по запястье в его живот, и он изменил свой обычный цвет на замечательный зеленый. Я мог бы добить его, но остановился, чтобы спросить его саркастически, не заболел ли он морской болезнью, на что он, словно обезумевший, так сильно ударил меня прямо в рот, что заклинил мою верхнюю губу между двумя передними зубами и заставил меня рухнуть на пол.

Раздраженный этой неудачей, я вскочил и атаковал его с двух рук, и он встретил меня не охотно. Мы обменивались ударами в центре ринга, пока свет не потускнел, все вокруг не погрузилось в красный туман и ринг не закачался под нашими ногами, словно палуба корабля в сильный шквал. Ни один из нас не услышал гонга, и тогда наши секунданты попытались растащить нас друг от друга. В процессе этого один из молодчиков Коннолли нанес мне сильный удар в живот, и я тут же ответил ему грубой затрещиной под подбородок. Этот удар отбросил его через канаты, и он рухнул среди первых сидений в зале, где задремал и мирно проспал весь бой.

Мой секундант облил меня водой и шлепал по спине и моей шее мокрым полотенцем, но я сказал ему раздраженно, чтобы он попытаться достать кусок моей губы, который был забит между зубами. Он не мог этого сделать, но как только прозвучал гонг, в ответ на мою настойчивую просьбу, он выхватил свой нож и освободил мою губу. Я был мгновенно залит кровью, но все же почувствовал себя намного лучше и вышел на второй раунд.

Толпа, однако, увидев кровь, хлеставшую из моего рта и стекающую вниз по моему подбородку, подняла пронзительный взволнованный крик, думая, что я порвал вены или что-то в этом роде. А Коннолли, не зная причину и решив, что я в худшем состоянии, чем был на самом деле, бросился в атаку необузданно и полностью открытым.

Я поймал его взрывным левым хуком в челюсть, который заставил его совершить полное сальто назад под истерические вопли радостной толпы. Если бы он не был сделан из прочного железа, он сломал бы себе шею. После этого он мирно пролежал до счета девять и поднялся с тусклыми глазами. Я быстро сошелся с ним, но он отступил, нетвердо стоя на ногах, полуприсев и уйдя в защиту. Я преследовал его по всему рингу, пытаясь работать с ним в открытую, и бил по его рукам и верхней части головы, это было единственное, что я мог видеть.

Наконец в ярости я обрушил сверху вниз свою правую ему на затылок, что заставило вытянуться его плоское лицо. Я повернулся, направляясь в свой угол, когда — бам! — один из его секундантов опрокинул на него полное ведро ледяной воды, и Коннолли пришел в себя с бешеным воплем. Он распрямился с дикими глазами и воем и, очевидно, обвиняя меня за эту ледяную воду, бросился безумно в бой. Я встал в стойку, чтобы встретить его, но моя нога скользнула по мокрому холсту — мой левый хук рассек лишь воздух над его головой, и Коннолли торпедировал меня ужасным ударом правой в солнечное сплетение. Падая, я залепил ему сверху левым свингом по челюсти, и раунд закончился для нас обоих на полу.

Секунданты растащили нас по углам и подперли стульями. Я отчетливо видел, что Коннолли падал раза три, пока они пытались привести его в чувство, пихая нюхательную соль ему в ноздри. Я был словно завязан в узел и не мог ни выровнять свое дыхание, ни разогнуться. Наконец мой секундант уперся коленом в середину моей спины, схватил меня за плечи и, потянув изо всех сил, заставил меня распрямиться, и я начал чувствовать себя лучше.

Я увидел, как секундант Коннолли сдернул его правую перчатку и разминает его руку, но я был слишком занят своим ослабшим желудком, поэтому ничего не сказал рефери. В любом случае, судья в «Тихом часе» не станет беспокоиться о том, что происходит между раундами — или во время любого раунда, если на то пошло. Они абсолютно терпимы насчет таких вещей, как фол и все такое.

Я всегда восстанавливаю силы достаточно быстро и чувствовал себя относительно хорошо, когда вышел на третий раунд. Я шел в нетерпении начать бой, но Коннолли вышел медленно и попятился, когда я надвинулся на него.

Он повертел передо мной своей левой, а правая все это время была на боевом взводе. Толпа закричала на меня, чтобы я шел вперед и покончил с ним. Я поступил именно так, не потому, что меня заботили их вопли, но потому, что не имею желания валять дурака, когда могу ринуться в бой.

Я увернулся, поднырнув под его левый хук, и тут он атаковал правой — банг! И я оказался на спине в середине ринга, чувствуя, что мой череп почти разбит, и слыша, как толпа сходит с ума от увиденного где-то там далеко, почти на краю вселенной. Сквозь клубящийся туман я услышал, что рефери начал отсчет, и увидел смутно Коннолли, висящего на канатах и зло усмехающегося в мою сторону. Я понял! Его правая перчатка была заряжена свинцом весом около фунта! Я могу сказать, что отлично почувствовал это.

Я попытался встать и убить Коннолли, но все силы ушли из моих ног.

— Пять! — сказал судья.

— Десять тысяч баксов! — застонал я, начав ползти к канатам.

— Шесть! — сказал судья. До этих канатов, казалось, тысячи миль. Я попытался схватиться за них, промахнулся и упал с почерневшим лицом.

— Семь! — сказал судья. Я попытался достать канаты снова, поймал и начал тащить себя вверх.

— Восемь! — сказал судья.

— Красотка в беде! — булькал я, поднимаясь на одно колено.

— Девять! — сказал судья. И я поднялся, качаясь и шатаясь, но держась за канаты.

Коннолли поспешил, чтобы покончить со мной, и запустил свою заряженную правую, как человек, бросающий молот. Но я увидел это и за милю, и когда тяжелый снаряд рассек воздух, я увернулся, отпустив веревки, и упал прямо на Коннолли. Мой вес почти свалил его с ног, и он должен был ухватиться за канаты, чтобы удержаться на ногах.

Я продолжал, словно гризли, в то время пока толпа визжала, упрямо висеть на Коннолли, и судья напрасно пытался оттащить меня от него. Но через несколько секунд сила вернулась к моим онемевшим ногам, и когда я наконец вырвался, я был снова человеком.

Коннолли бросился вперед, словно бешеный зверь, размахивая утяжеленной правой и почти падая с ног. И я понял, что он мой. Его атакующей была правая. Но сейчас в ней было так много свинца, что он не мог наносить ею стремительные ужасающие удары. Он вынужден был размахивать ей как дубиной — тяжело и медленно.

Видя это, я дьявольски расхохотался и приблизился к нему. Я не обращал внимания на его левую. Я кружил вокруг него все время, подальше от его правой, — между тем силы покидали нас обоих. Он телеграфировал об атаке правой каждый раз, и тогда я наносил удар или уворачивался. Он проигрывал. Он вспотел, мычал и пыхтел, бил и пропускал, а тем времен я разрушал обеими руками его торс. Он избивал меня своей левой, весь в бордовых потоках, но эта его рука не была начинена динамитом. Наконец в отчаянии он снова атаковал правой. Я шагнул к нему и с треском всадил левой по челюсти со всех оставшихся сил. Этот удар начался от бедра и мог бы свалить быка. Коннолли рухнул со страшным грохотом и даже не шевельнулся, пока не окончился счет.

Крики толпы еще рвались в небеса, когда я выхватил полтинник побежденного бойца из жадных рук Спагони, схватил свою уличную одежку и выбежал с арены. Когда я бежал по улице, люди уходили с моего пути, по-видимому, считая, что я пьян или сошел с ума, но это не имело никакого значения для меня.

Конечно, мисс Чисом все еще ждала меня в американском баре. Перед ней стояло довольно много пустых стаканов на столе, но я не обратил на это никакого внимания. Мисс Чисом испуганно открыла рот, когда увидела мой растрепанный вид. Оба глаза были черными, все лицо в синяках и расцарапано, и я не смыл засохшую кровь.

— Высокие небеса! — проговорила она. — Что случилось?

— Вот бабки, — выдохнул я, сунув деньги ей в руки. — Давай обезьяну!

Она положила идола мне в руки, и я схватил его крепко, но почтительно, ощущая, что держу десять тысяч долларов.

— Дайте мне ваш адрес, — попросил я. — Я сегодня же направлюсь в Кантон, неважно придется мне идти пешком или плыть. И я хочу разделить с вами деньги, которые получу от Танг Ву.

— Я передам вам мой адрес, — сказала она. — Теперь я должна идти и спасибо!

И она ушла в спешке, которая удивила меня. Я просто остался стоять там с открытым ртом. Затем я сел, чтобы облегчить вдох, и осмотрел обезьяну. Пока я делал это, вошел бармен.

— Послушай, Дорган, — сказал он, — эта дама, которая удрала отсюда, сказала, что ты расплатишься за все напитки, которые она заказала. Ей-богу, ее мучила жажда, словно рыбу…

— А? — сказал я, немного удивленный. — Так, скажи, Джо, ты был в Кантоне — ты знаешь мандарина по имени Танг Ву?

— Танг Ву? — сказал он. — В Китае нет мандарина с таким именем…

В этот момент я обнаружил клочок бумажки, приклеенный к нижней части идола, и, как только я прочитал, что было написано на нем, я просто потерял дар речи, а затем издал такой крик, от которого волосы на голове бармена встали торчком.

Мой вой отдался эхом снаружи, и Джим Роджерс ворвался внутрь.

При виде обезьяны он просто осатанел.

— Так ты получил ее! — кричал он. — Я так и знал, что ты обманешь меня! Ты говорил, что отдашь половину того, что получишь! Я требую свою долю! Я позову копов…

— Если я дам тебе половину того, что я получил сегодня, — проворчал я, — у тебя не будет ни одного шанса выжить, если только около одной десятой процента!

И я дал ему бесплатно и щедро — пробил от души. Я положил нефритовую обезьяну Ю Хи Ю ему на грудь и зашагал, задумавшись, вперед. На клочке бумаги, наклеенном на обезьяну, было напечатано следующее: «Сделано в Бриджпорте, штат Коннектикут, цена — 15 центов».