Три недели назад я помочилась на палочку. Спустя десять самых мучительных минут в моей жизни, один «плюсик» перевернул мою жизнь вверх дном и наизнанку.

Шестьсот секунд.

Вот сколько времени потребовалось моей жизни, чтобы взорваться.

А знаете, что самое ироничное?

Четыре месяца назад я стала совершеннолетней, и теперь, через шесть месяцев, буду ещё и мамой. Поговорим о том, как окунуться во взрослую жизнь с удвоённой силой.

Дело в том, что, как бы странно не звучало, я хочу этого ребёнка — ребёнка Митча, — больше, чем я вообще могла подумать в сложившейся ситуации.

То есть, он мой тот самый.

Единственный.

И уверена, рано или поздно мы всё равно пришли бы к этому. Конечно, после окончания университета и свадьбы.

Однако всё случилось, как случилось. Теперь мне нужно поговорить с ним. От одной только мысли об этом, тошнота, которой я страдала последние две недели, вновь волнами набегает на меня, обдавая жаром лицо и будоража мой и без того неспокойный желудок. Но проявление слабости сейчас — роскошь, которую я не могу себе позволить.

Я глубоко вдыхаю и, проводя влажными руками по потрёпанным джинсовым шортам, пытаюсь придать лицу выражение, не отражающее страх и ужас, от которого скрутило в фарш мои внутренности.

Когда я набираюсь смелости постучать, дверь в квартиру Митча распахивается, являя его восхитительное лицо — самое желанное зрелище с тех пор, как я видела его в последний раз.

Не давая мне возможности сделать что-нибудь или сказать, он притягивает меня в объятья, издавая низкий горловой звук, и накрывает мой рот своим.

Мои страхи и скручивающая кишки тревога моментально испаряются. Приподнявшись на носочки, я обнимаю его за шею и позволяю чувствам накрыть меня с головой. Сейчас я более чем счастлива поддаться им.

Мы не виделись, казалось, целую вечность. Десять недель. Телефонные звонки, сообщения и скайп не могли сравниться с этим — с возможностью по-настоящему к нему прикоснуться.

В его поцелуе появляется грубая срочность по мере того, как наши языки и губы переходят к более серьёзному делу возобновления знакомства.

Дико — единственное слово, которым можно описать то, как мы набрасываемся друг на друга; тяжело дыша, мы прерываемся ровно настолько, сколько необходимо, чтобы вдохнуть немного воздуха. От одного поцелуя на ногах загибаются пальчики, и я отплачиваю ему тем же, втягивая его нижнюю полную губу себе в рот. Знаю же, как сильно это его заводит.

Митч издаёт гортанный стон, и вскоре мы приходим в движение. Он практически затаскивает меня внутрь, и я смутно слышу звук закрывшейся за нами двери.

Он разрывает поцелуй и рычит мне на ухо:

— Пойдём в спальню, — его руки уже скользят по моим бокам, а после, вернувшись назад, обхватывают грудь. Мою супер чувствительную, набухшую грудь, которая выросла почти на полразмера за последний месяц.

Страдальческий вздох вырывается из меня, прежде чем я успеваю его подавить, и мой разум тут же возвращается в реальность. Мою неизбежную реальность.

Митч отдёргивает голову назад. Мои пальцы превратили его тёмно-русые волосы в сексуальный беспорядок, а зелёные глаза, всё ещё пылающие под воздействием нашего поцелуя, удивлённо увеличиваются и тут же озабоченно сужаются.

— Что такое? Я был слишком груб? — вопрошает он тем же глубоким баритоном, что воспламенял меня со второго курса старшей школы.

— Нет, — хриплю я, стараясь не вздрагивать. — Просто немного болит. — Мягко говоря.

Взгляд Митча приковывается к моей как никогда заметной груди.

И так плохо, что, при моём нынешнем состоянии, грудь вываливается из чашечек второго размера, так ещё и горящий взгляд моего парня тем более не помогает. Мои соски возбуждённо стоят, привлекая внимание под белой облегающей футболкой. Бесстыдно и явно по-мазохистски.

Он тихонько ругается себе под нос и поднимает взгляд ко мне.

— То самое время месяца?

Тяжесть разочарования в его голосе льстит и мучает. Больше всего мне хочется провести первые часы нашего воссоединения между простынями на его кровати королевского размера, нагоняя упущенное время, но мои новости не могут ждать. Эта бомба и так уже тикает три недели.

— Что-то вроде того, — уклончиво отвечаю я, делая крохотный шаг назад. Подождём до тех пор, пока он не узнает что «то самое время месяца» ещё не наступит очень долго.

Он опускает плечи, выдыхая. Постепенно, почти безболезненно, уголки его губ приподнимаются вверх.

— Должен сказать, отвратительный выбор времени.

— Да, — соглашаюсь я, заставляя себя улыбнуться.

Господи, он же ещё и половины всего не знает. Но я сознательно продолжаю позволять ему думать именно так, потому что я хуже льва из «Волшебника страны Оз».

Я не обманываю себя мыслями, будто он обрадуется. Но и не думаю, что он бросит меня. На самом деле, я знаю, что не бросит.

Откуда знаю?

Ну, во-первых, потому что Митч любит меня. Да, последний год выдался тяжёлым из-за расстояния. Он поступил в Уорикский университет, который расположен в северной части штата Нью-Йорк. Я же, чтобы сэкономить деньги, два этих года посещаю колледж здесь, в Джорджии. Но план заключался в том, что после я переведусь в Уорик. По крайней мере, раньше он заключался именно в этом.

Другая причина состоит в том, что Митч не из таких. Он чересчур взрослый и ответственный. Мама думает, что из-за смерти родителей он повзрослел раньше своих лет, а раз это говорит Морин Николс, то это многое значит. Матери-одиночки склоны судить мужчин гораздо более критично.

Нет, сначала он не обрадуется, но потом придёт в себя. Он захочет этого ребёнка так же сильно, как и я… в конце концов.

Из Митча получится отличный отец. Я это знаю.

Как и знаю, что мы справимся.

— Митч. — Против моего желания его имя вырывается скрипучим шёпотом. Я нервно прочищаю горло и выступаю из кольца его объятий. Схватив за руку, веду его по коридору.

После автомобильной аварии, унесшей жизни его родителей, Митч переехал жить к своей старшей сестре Диане, из-за чего не совсем семнадцатилетнему, самопровозглашённому спортсмену досталась своя собственная квартира.

Его сестра вышла замуж за представителя богатейшей семьи Джорджии — и я говорю о больших деньгах. Её муж, Дэн, генеральный директор и владелец «Tolston Homes» — одной из ведущих строительных фирм, специализирующейся на роскошных домах по всей стране. Я до сих пор стараюсь не глазеть, когда оказываюсь в главном доме.

Дело в том, что у Митча есть пятилетний племянник и трёхлетняя племянница, которых он обожает. Они, в свою очередь, считают, что дядя Митч круче и интереснее любого парка развлечений или фильма Пиксар. Вы и сами знаете, что это значит. Да, им всё время хочется быть с ним, и они неизменно путаются под ногами. Плюс ко всему, из всего пространства дома, в котором можно уместить три семьи, именно в спальне Митча они устроили свою персональную игровую площадку.

Дэн предложил обновить дом и добавить квартирку над гаражом, чтобы дать Митчу личное пространство.

После этого мой парень поверил, что его зять умеет ходить по воде. И Дэн, который по профессии архитектор, не стал делать что-то заурядное. Нет, он спроектировал квартиру, фотографии которой могли бы украсить ежемесячный журнал его фирмы.

Это место абсолютно потрясающее. На кухне есть островок, глядя на который можно умереть от зависти, и большая столовая. Ещё в квартире две спальни — одна из которых главная, — две ванные комнаты, лофт наверху и огромная гостиная со сводчатым потолком.

В вышеупомянутой гостиной, я иду к дивану. Шоколадно-коричневому — любимый цвет Митча.

— Что происходит? — интересуется он беспечно, но с настороженностью в глазах.

Я опускаюсь на диван и тяну его за руку, усаживая рядом с собой. Он уступает, но продолжает всматриваться в меня с прорезавшей лоб крохотной морщинкой.

Мои руки начинают дрожать, поэтому я отпускаю его и сжимаю ладони в кулаки, положив их на бёдра.

— Ладно, теперь ты начинаешь пугать меня до ужаса. Что случилось? — у Митча напряжённый взгляд, как будто он старается увидеть — или скорее услышать, — что творится в моей голове.

В этот момент он бы услышал только беспорядочные, прячущие в себе смертельный страх бредни. Сердце стучит так сильно, что я слышу плеск крови в ушах. Сейчас начало июня и на улице под тридцать градусов жары, но, тем не менее, на обнажённой коже моих рук и ног выступают мурашки. Язык прилипает к нёбу.

За всем следует гнетущая тишина.

Я открываю рот, чтобы заговорить, но ничего не выходит. Митч прищуривается, выражение его лица становится настороженным, а челюсть сжимается.

— Пейдж, ты со мной расстаёшься? — его голос низкий и очень контролируемый. Он выглядит так, будто готовит себя к драке… или ссоре.

Из меня почти вырывается смех. Почти. Но страх в его глазах слишком близок к моему собственному.

— Нет. Господи, нет. Никогда. Я же люблю тебя, — тихо говорю я голосом искренним и ободряющим.

Облегчение смягчает линии его рта, а его рука полностью завладевает моей. Он одаривает меня одной из своих полуулыбок.

— Ну, Слава Богу. — После последовавшей тишины, выражение беспокойства возвращается на его лицо. — Тогда что? Я же знаю, что что-то не так.

И этот взгляд, такой беззащитный и ранимый, даёт волю словам, застрявшим в моём горле.

С трудом сглотнув, я смело выдерживаю его взгляд и говорю тонким голоском:

— Я беременна.

Беременна.

Чем больше это слово повторяется у меня в голове, тем меньше смысла в нём становится. И когда я мысленно проецирую его, оно кажется совершенно неправильным. Поэтому я отвергаю его. Смысл. Значение. Всё.

Пейдж с тем же успехом могла быть на другом конце страны, потому что именно настолько далёким я чувствую себя в этой ситуации. Моё тело может и здесь, но разум… нет.

Я даже не осознаю, что качаю головой, держась за отрицание, как за единственную ниточку, пока Пейдж не начинает кивать также решительно.

— Да, Митч, я беременна, — произносит она слабым, взволнованным голосом, пока я борюсь с реальностью.

С реальностью беременности моей девушки, которую она только что сбросила на меня.

Сейчас как раз тот самый момент, когда мир мог остановиться, а я бы с него спрыгнул. Я не подписывался на это.

Воздух. Господи, мне нужен грёбаный воздух.

Я вдыхаю, но на всей земле нет столько кислорода сколько нужно, чтобы мне снова стало легче дышать.

У меня перед глазами, видимо, всё размылось, потому что в следующий миг лицо Пейдж возвращается в фокус. Она выглядит одинокой и напуганной. Но как бы сильно мне не хотелось обнять и утешить её из-за этого выражения потерянной девочки, сейчас мне ничего не хочется сильнее, чем проложить между нами расстояние побольше.

Я привожу мысли в действие и встаю, отступая на пару шагов назад. Взбудоражено запускаю руки в волосы, сопротивляясь желанию вырвать пряди с корнем.

Кажется, будто я глазею на неё уже целый час.

— Господи Боже, Пейдж, — наконец, бормочу я, прежде чем отвернуться и уйти к кухонной столешнице. Мне нужно на что-нибудь опереться. Подняв локти, я переношу вес на основания ладоней, упёртых в столешницу в чёрно-коричневую крапинку. Плечи поникшие, голова опущена.

Так ухожу в свои мысли, что даже не замечаю Пейдж — не осознаю, что она сместилась с места, которое занимала — пока не чувствую её руку на своих плечах.

— Поговори со мной, — её голос такой же нежный, как прикосновение.

«А должен ли?» Вот, что мне хочется сказать. Но, конечно, я этого не делаю. Проблема сама по себе без разговоров не разрешится. К тому же я хочу знать, как это произошло.

Оттолкнувшись от столешницы, я поворачиваюсь к ней лицом.

— Это случилось, когда я был дома во время весенних каникул? В ту ночь? — Если в моём голосе и есть недоверие, то оно там потому, что она принимает таблетки, и в тот неожиданный визит домой мы занимались сексом ровно два раза. В десять утра следующего дня я уже летел обратно в Нью-Йорк. Я пробыл дома восемнадцать часов.

До этого у нас с Пейдж не было секса с рождественских каникул. Если она забеременела тогда, то сейчас бы уже была на шестом месяце, что, очевидно, не так. Мой взгляд падает к её узкой талии, потом ниже к худеньким, чуть загорелым бёдрам. Если уж на то пошло, Пейдж похудела с тех пор, как мы виделись в последний раз.

Я не забыл сказать, что она на таблетках?

Она нерешительно кивает.

— Но как? Ты же пьёшь таблетки. — Мы перестали пользоваться презервативами, когда она начала принимать оральные контрацептивы в выпускном классе старшей школы почти два года назад.

— Ничто не даёт стопроцентную гарантию, Митч. Ты и сам знаешь, — отвечает она, словно зачитав предупреждение прямо с коробки. — Женщины беременеют и на противозачаточных.

Ради Бога. То, что мы попали в неудачную статистику, мне хочется слышать в самую последнюю очередь.

Я тяжело вздыхаю и откидываю голову, устремив взгляд к деревянным балкам, пересекающимся на потолке гостиной.

Чёрт, дерьмо, чёрт, дерьмо, чёрт, дерьмо. Какого хрена она это допустила? Пропустила день? Чёрт возьми. Неужели так трудно выпивать по грёбаной таблетке в одно и то же время каждый день? Мне хочется её спросить, но я не могу себя заставить. Не когда она выглядит так, будто сломается, если я посмотрю на неё чересчур пристально. Трясу головой, прочищая мысли, и опускаю глаза к ней.

— Что будем делать?

Пейдж бросает на меня пронзительный взгляд.

— Я не пойду на аборт, — заявляет она, как будто готовится к бою.

Отлично, она читает мои мысли. Теперь я чувствую себя полным козлом. Мне знакомо, что она сейчас чувствует. У нас был такой разговор в прошлом — теоретический, конечно. Пейдж не занимала политической позиции, но это то, что по её словам, она бы лично никогда не смогла сделать. Лучше отдала бы на усыновление, чем сделала аборт.

— Я знаю, — говорю, притворившись, будто не раздумывал над этим. В конце концов, мы оба замешаны. — Я имел в виду, ты хочешь оставить его или отдать?..

Она качает головой, хлестнув тёмно-каштановыми волосами себя по голым плечам, ещё до того, как я успеваю закончить вопрос.

— Я хочу его оставить. Пр-просто не смогу избавиться от нашего ребёнка, — теперь её голос заглушается слезами.

Наш ребёнок.

Эти два слова вызывают непреодолимое чувство вины, почти истощающее. Я не хочу вспоминать, что это мой малыш. Наш малыш.

Тут же я тянусь и привлекаю её к себе.

— Малышка, не плачь, — шепчу я, прижавшись ртом к её волосам и вдыхая цветочный аромат шампуня. — Я сделаю всё, что ты захочешь. — И кого вообще волнует, чего хочется мне, верно?

Она издаёт тихий удовлетворённый вздох, обхватив меня руками за пояс. Какую бы обиду я не таил, мои чувства к ней всё задушат. Я люблю её. И я буду рядом.

Нравится мне это или нет, у нас будет ребёнок.

Чертовски уверен, что Уорвику можно отправить воздушный поцелуй на прощание. Невозможность возвращения в Нью-Йорк после рождения ребёнка занимает все мои мысли, пока я наблюдаю, как Пейдж выезжает на своей золотистой Хонде с моей подъездной дороги.

Как только она исчезает из поля зрения, я моментально возвращаюсь на кухню и усаживаю зад на стул у островка. Прикладываюсь лбом к прохладному граниту вместо того, чтобы треснуться об него как мне хотелось.

Моя жизнь в полной заднице.

Понятно, что Пейдж хотела остаться, но после пятнадцати минут обоюдных заверений о том, что мы пройдём через это вместе, до неё дошло, что мне нужно немного времени наедине с собой, чтобы переварить «новости». Ну знаете, чтобы всё устаканилось. Это её слова, не мои. Я же сказал, что мы поговорим о наших дальнейших действиях позже.

Чёрт, да, мне нужно время, чтобы это переварить.

Какого хрена мы вообще перестали пользоваться презервативами? Я могу сетовать на это решение весь следующий год, но ничего не изменится. Я стану отцом.

Я. Девятнадцатилетний студент-второкурсник, который живёт со своей сестрой и её семьёй.

Я не готов быть ничьим отцом. Дерьмо, да я даже не думаю, что готов о самом себе позаботиться.

Мне однозначно придётся найти работу. Переведусь в местный колледж и буду совмещать. И больше никакого футбола, конечно.

В голове мутнеет от одной мысли о том, как поменяется моя жизнь.

Звонок в дверь и последующий стук вырывают меня из размышлений. Сейчас это не лучшее занятие.

За дверью мой лучший друг Джош. Он единственный человек, который испытывает меня, одновременно стучась и зажимая звонок.

Я серьёзно подумываю о том, чтобы проигнорировать его, но моя машина стоит на подъездной дороге, поэтому он знает, что я дома. А это значит, что он никуда не денется, пока я не явлю своё лицо.

Ладно. Мне приходится приложить тонну усилий, чтобы подняться, но я это всё-таки делаю. К тому времени, как я отворяю дверь, он умудряется позвонить в звонок ещё дважды, а я близок к тому, чтобы сломать ему палец, на котором он крутит баскетбольный мяч.

— Что с тобой нахрен не так? — сейчас я взбешён на весь мир, включая его.

Мой рык побуждает его вскинуть брови.

— Почему ты не отвечаешь на телефон? Я звонил тебе четыре раза, — произносит он, будто бы я ничего и не говорил.

— Пейдж была здесь, — ворчу я, а он, тем временем, проносится мимо. Я толкаю дверь, закрывая её за ним. В отличие от моей девушки, ему пофиг, что я выгляжу не особо общительно.

Джош скорее семья, нежели друг. Он разбил нос девятилетнему мальчишке, который толкнул меня, когда мне было девять, а Джошу восемь. С тех пор он вроде как за мной присматривал. В прошлом году он выпустился из Стэнфорда и теперь работает в компьютерной компании своего дяди графическим дизайнером программного обеспечения. Может, он одевается и ведёт себя как типичный качок, но он умнее, чем выглядит или позволяет думать.

— Точно, Пейдж. Она ещё дружит с той… как её зовут? — интересуется он, бросая мяч на пол и прижимая его подошвой.

Я закатываю глаза.

— Как будто ты не помнишь её имени, — Джош делает вид, будто терпеть не может лучшую подругу Пейдж, Эрин, но для всех, кроме него и самой Эрин, очевидно, что она для него — особенная тема. Я бы позвонил ему, если бы мой мозг не был забит более важными вещами.

Да, например, тем фактом, что моя девушка ждёт ребёнка.

Моего ребёнка.

— Что с тобой?

Вопрос Джоша привлекает мой взгляд обратно к нему. Я качаю головой и возвращаюсь в гостиную на диван, который недавно освободил. Друг следует за мной. Он знает, что что-то не так. И это не значит, будто я пытаюсь от него это скрыть, если это вообще в моих силах.

Наклоняюсь вперёд, уперев предплечья в бёдра, и смотрю, как он садится в кресло напротив.

— Пейдж беременна, — просто заявляю я. Нет смысла ходить вокруг да около, я просто срываю пластырь.

Он издаёт такой звук, будто давится, и делает большие глаза. Это мы уже проходили.

После нескольких секунд контуженного молчания, он откидывается на кресло с глухим стуком. Его взгляд не оставляет моих глаз.

— Скажи, что ты прикалываешься.

— По мне видно, что я шучу? — парни никогда не шутят на такие темы. Он как никто должен это знать.

Тихий свист вырывается меж его зубов.

— Мать твою.

Да, представляешь.

Дальше мы играем в гляделки. Джош моргает первым, но моё заявление лишает его речи — первый раз в жизни. Видите ли, Джош тот парень, у которого найдётся ответ на любой вопрос. Особенно, когда дело касается женщин. Вот почему тема беременности выходит за пределы его понимания и определённо из зоны комфорта. С женщинами он умеет заниматься только одним, и для этого не нужно много думать.

— И что вы будете делать? Она планирует его оставить? — спрашивает он, обретя голос.

— Конечно, она планирует его оставить, — рявкаю я со своей фальшивой праведностью. Но он этого не знает.

Он, капитулируя, вскидывает вверх руки.

— Ого, не стреляй за простой вопрос. Я же не знаю, что творится в голове у твоей подружки.

Я веду себя как мудак, сам знаю. Если бы он был в такой ситуации, то я бы спросил у него о том же.

— Сделай мне поблажку, я узнал обо всём только сегодня. И я понятия не имею, что мы будем делать. С футболом придётся попрощаться, и я переведусь из Уорвика, — ещё подождём, пока я сестре не расскажу. У неё глаза на лоб вылезут.

— Ты уверен, что ребёнок твой?

Джош мог с тем же успехом ударить меня в лицо. Прежде чем я добираюсь до него и отрываю ему голову, он вскакивает на ноги, на сей раз вскидывая руки высоко, с предложением мира.

— Я просто спросил, — отговаривается он, защищаясь. — В смысле, ты же большую часть времени проводишь в Нью-Йорке. Откуда тебе знать, чем она занимается, когда тебя нет.

Если бы Джош понимал как близок я к тому, чтобы выбить из него всё дерьмо, он бы уже был на полпути к машине. Я поднимаюсь и становлюсь перед ним, но выражение его лица вынуждает меня замереть. Что-то в его глазах подсказывает мне, что он не просто пытается достать меня. Он что-то знает.

Я отстраняюсь и смотрю ему прямо в глаза.

— Ты хочешь о чём-то рассказать мне, Джош?

Джош заметно расслабляется, но благоразумно прокладывает между нами пару метров пространства.

— Только если ты пообещаешь успокоиться. Я не хочу тебе вредить, — добавляет он с самодовольной усмешкой. Так он шутит и ведёт себя, когда пытается снять накалённость ситуации.

— В твоих снах, — отзываюсь я, сдерживая свой нрав.

Мне хотелось бы думать, что то, что я футбольный игрок, даст мне преимущество в нашей с ним драке, но мы одного телосложения и роста, я даже на сантиметр не выше.

Да, он офисный клерк, но его не зря прозвали «Качок Джош». Может, он и не стал профессионалом, но имеет подготовку выше среднего в таких видах спорта, как баскетбол, бейсбол, американский и обычный футбол. У него мама канадка, поэтому в список включен ещё и хоккей.

— Не чувствуется от тебя флюидов спокойствия, — живо отстреливается он.

— Завязывай. Ты знаешь что-то о том, что Пейдж была с другим парнем или нет?

В мгновение ока он становится совершенно серьёзным.

— Я просто встречаю её иногда с этим Колдером, и видно, что он по ней сохнет.

Напряжение, сковывающее тело, испаряется, и я с облегчением выдыхаю.

— Тут нет ничего такого. Они просто друзья. — Уж поверьте, я спрашивал у неё о Тренте, когда мы только начали встречаться. Дело в том, что их матери лучшие подруги. Пейдж сказала, что считает этого парня своим братом, и я верю ей, потому что она не давала причин для сомнений.

Джош мрачно смеётся.

— Ну, раз ты так говоришь.

— Мне кажется, он запал на Эрин, а не на Пейдж. — И как я и думал, мои слова выбивают почву у него из-под ног. Понятия не имею в кого там влюблён Трент, но пусть Джош подумает немного.

— Что? Эрин никогда не будет с таким парнем, — тон у Джоша пренебрежительный, но он не выглядит особо убеждённым.

— Пофиг. Не хочу о них говорить.

— Ладно, да. Меня всё равно это не волнует, — произносит он. — Так ты серьёзно просто бросишь Уорвик и всё? Господи, старик, вы не предохранялись? Такого же не бывает случайно.

— Она пьёт противозачаточные. Этого и не должно было случиться. — Меня накрывает волна абсолютной беспомощности.

Джош фыркает.

— Ага, я это уже слышал. Похрен, что говорят женщины, я всегда прихожу с собственными презервативами. В этом вопросе я им не доверяю.

У моего приятеля серьёзные проблемы с доверием, когда дело касается женщин. Но это уже другая история.

— Ну, я доверяю Пейдж, — говорю я с уверенностью.

— И это я тоже слышал.

Я вонзаюсь в него таким взгляд, что он отступает.

— Ладно, она твоя девушка. Ты её знаешь лучше всех. Но я просто говорю, что женщины, как известно, выкидывают такие финты.

— Слушай, мне нужно о многом подумать… — я многозначительно смотрю в сторону двери.

Он поджимает губы, несколько секунд пронзая меня взглядом, а потом со вздохом отворачивается и уходит в коридор, где подбирает свой баскетбольный мяч.

— Ты уверен, что не хочешь об этом поговорить? — интересуется он, оглядываясь на меня.

Из меня вырывается лающий смех.

— Да нет. Думаю, с меня хватит твоих ободряющих речей.

Какая-то эмоция, которую у меня не получается распознать, мелькает на его лице.

— Эй, я просто присматриваю за тобой.

Как и всегда, несмотря на то, что уже достаточно вырос и набрался сил, чтобы самому за себя заступаться. Иногда мне кажется, что он хуже моей гиперопекающей сестры.

— Ладно, только отвали от моей девушки. — Трудно злиться на Джоша, потому что я знаю, что он желает мне добра, хоть и по-своему.

Он замирает, как будто надеется, что я передумаю и попрошу его остаться. Когда я ничего не говорю, он слабо улыбается.

— Хорошо, чувак, увидимся позже. Позвони, если вдруг захочешь поговорить или покидать мяч в кольцо.

Я смотрю и слушаю, как он уходит, постукивая мячом по лестнице, и не могу представить, когда это вообще случится.

— Как всё прошло? — спрашивает Эрин в ту же секунду, как мы заходим в её комнату. Моя лучшая подруга живёт в одной из толстонских построек в районе, где дома зовутся поместьями. Достаточно сказать, что одна её спальня размером с половину всего первого этажа моего дома.

Она утаскивает меня к кровати, и я позволяю ей затащить меня на шикарный ортопедический матрас. Как бы отвратительно я себя не чувствовала, у меня появляется желание замурлыкать, когда мои ягодицы оказываются на нём. Вы просто не жили, если не спали на таком.

— Ну? — подталкивает она, заправив волосы за уши и наклонившись ближе. Так близко, что мне видно тёмно-синие крапинки в её светло-голубых глазах.

У Эрин естественная красота. И под естественностью я подразумеваю её некрашеные тёмно-каштановые волосы. Раньше я завидовала её бюсту и четырём дюймам, на которые она была выше меня, пока Митч не дал мне понять, что он более чем доволен тем, какая я.

— Он был в шоке.

— Ага, скажи мне, чего я не знаю. Что он сказал? Как себя повёл? Он вернётся в Нью-Йорк, в колледж?

Я поднимаю и опускаю плечи, почти беспомощно пожимая ими, что отражает моё внутреннее состояние.

— Не знаю. Мы об этом пока не говорили. — Тяжело смотреть ей в глаза, потому что она умеет читать меня, как книгу. Так бывает, когда ты дружишь с кем-то с детского сада.

— Ладно, ну и о чём вы говорили?

— Мы… мы особо и не говорили, он просто сказал, что всё будет нормально, — признаюсь я тихо, вспоминая страдальческое выражение его лица. То самое выражение, которое сказало мне, что я разрушаю в пыль его мечты своим «я беременна».

— Так он попросил тебя… ну сама знаешь?..

Избавиться от него. Сделать аборт. Она не может заставить себя произнести это вслух.

Честно сказать, я и сама едва ли могла говорить, когда сказала ему, что не пойду на это.

— Я тебе уже говорила, что он знает — я не стану этого делать. Никогда.

Она отреагировала скептически, когда я заявила ей, что Митч не станет меня просить, потому что знает, что я никогда так не поступлю. Поэтому я не буду ей рассказывать, что сама не дала ему шанс, до ужаса испугавшись, что он это скажет.

— Когда ты собираешься рассказать маме?

Если бы было можно, то никогда.

— Скоро, наверное. Ей понадобится время на то, чтобы свыкнуться. — Фигурально и буквально.

Не поймите меня неправильно, у меня фантастическая мама, и именно поэтому мне будет трудно ей рассказать. Она такая, что будет из кожи вон лезть, чтобы помочь мне и своему внуку. С улыбкой на лице. Поэтому она попытается скрыть от меня своё глубокое разочарование. Может, я технически и взрослая, но для неё я остаюсь дочерью-подростком, всё ещё живущая дома и не имеющая права напиться, потому что недостаточно выросла. Я её ребёнок.

— Эй, ты везунчик. Твоя мама хотя бы не похожа на мою. Моя бы просто взбесилась. Ты можешь представить Маргарет Джин Бэнкрофт, объясняющую такое своим друзьями по загородному клубу? — полушутит Эрин, выгибая идеально выщипанную бровь.

Моя подруга в основном обращается к матери по имени. Они хорошо практикуют несемейные отношения. Миссис Бэнкрофт критикует всё, что делает её дочь — чему я была свидетелем бесчисленное количество раз за прошедшие годы, — а Эрин перестала пытаться ей угодить. Так и продолжается с тех пор, как Эрин исполнилось двенадцать, и не скажешь, что в ближайшее время что-нибудь поменяется.

— Да, я в курсе, просто мне кажется, что она будет раздавлена. Я почему-то знаю, что она станет винить себя и гадать, где меня упустила, — говорю слабым, подавленным голосом.

Эрин и сама знает мою маму достаточно хорошо, чтобы понимать, что это правда, поэтому она просто кивает.

— И когда вы собираетесь нормально поговорить о том, что будет дальше?

— Не знаю. Завтра, наверное. — Надеюсь. Я позвоню Митчу вечером и посмотрю, стал ли он более восприимчивым и готовым поговорить. Понятия не имею, что буду делать, если он решит вернуться в Нью-Йорк осенью. И ещё этот футбольный лагерь через четыре недели.

— Ты скажешь ему?.. — она не произносит этого вслух, просто многозначительно смотрит на меня, и её взгляд сравним с обвиняюще указывающим пальцем.

Единственный звук слышный в комнате — шелест моих волос, когда я энергично качаю головой.

— Никогда? — тихо спрашивает она. Слишком тихо. Сейчас в её голосе больше порицания.

— Какой в этом смысл? Я уже беременна. — К тому же тогда у Митча появится причина винить меня. И ненавидеть.

Она неторопливо кивает, но по выражению её лица становится ясно, что она со мной не согласна. В её глазах я умалчиваю и лгу. Мне же кажется, что это называется «не подливать масла в огонь».

Я неуютно меняю положение на кровати, но заставляю себя выдержать её взгляд.

— Ты же понимаешь, что если он узнает?.. — её голос зловеще обрывается, так что смысл предупреждения не вызывает сомнений.

От одной мысли об этом моё сердце принимается быстро и тяжело стучать, отчего на секунду мне кажется, что я задыхаюсь. Медленно, глубоко вдыхаю, пытаясь сдержать поднимающуюся панику и волну вины, которая грозит поглотить меня.

— Не узнает. — Эту ошибку я унесу с собой в могилу.

На следующий день я приезжаю к Пейдж чуть раньше одиннадцати утра. Миссис Николс открывает дверь и провожает меня внутрь с огромной улыбкой и тёплыми приветствиями. Очевидно, она ещё не знает, что я обрюхатил её единственную дочь.

Когда я следую за ней от входной двери к подножию лестницы, она оглядывается через плечо и замечает:

— Посмотри, какой ты загорелый и красивый. То ли мне чудится, то ли ты ещё подрос с тех пор, как я видела тебя в прошлый раз. И, кажется, плечи стали шире. Это на тебя так университет влияет?

Пора бы уже привыкнуть к миссис Николс, но я всё равно чувствую тепло, согревшее моё лицо. Клянусь Богом, она единственная женщина, способная бросить меня в краску.

— Да, и ещё вес. Поддерживаю форму для футбола, — отзываюсь я, молясь, чтобы она прекратила сыпать комплиментами.

Одно дело, если бы она была похожа на обычную маму, но мать Пейдж из тех мам, вслед которым поворачиваются головы, где бы они не проходили. Темноволосая, голубоглазая и стройная, она более взрослая версия моей девушки. И даже не старая. Она родила Пейдж, когда ей было двадцать один, а это значит, что ей сейчас нет и сорока. Моей маме было сорок три, когда у неё родился я. Поздний ребёнок.

— Пейдж в своей комнате. Она себя нехорошо чувствует, но ты можешь подняться.

— Спасибо, миссис Николс.

Она безмятежно смеётся.

— Сколько раз я тебе говорила, чтобы ты называл меня Морин? Ты же часть нашей семьи.

Господи, она даже половины не знает.

Но я ни к кому из родителей моих друзей не обращаюсь по имени. Мои родители меня так воспитали, а от старых привычек трудно отказаться. Я только киваю её улыбающемуся лицу и отправляюсь наверх.

Ещё она единственная мать знакомая мне, которая не имеет проблем с тем, чтобы её дочь оставалась наедине в комнате со своим парнем. Но Пейдж как-то сказала мне, что её мать всегда была реалисткой, когда дело доходит до секса и всякого такого. Она поощряла воздержание, но, тем не менее, хотела, чтобы Пейдж была готова и защищена. Знание — сила, и так далее.

Ага, точно. Посмотрите-ка к чему это привело её дочь. Она залетела в восемнадцать.

Чёрт! Чёрт, чёрт, чёрт.

Я решительно стучу в дверь Пейдж, прежде чем войти внутрь, где нахожу её лежащей лицом в кровать.

Вздрогнув, она спешно убирает полотенце со лба, откинув его на прикроватную тумбу, и поднимается на локтях.

— Мне казалось, ты сказал, что приедешь не раньше обеда.

— Сестра приехала домой пораньше и забрала Тесс с Дагом на занятия по плаванию, поэтому мне не пришлось оставаться. — Я придвигаюсь к кровати. Обычно мои мысли заняты только тем, как бы присоединиться к ней и немного пошалить. Теперь же, всё о чём я могу думать, это то, как эти шалости повергли нас в такой хаос. Ведь так оно и есть. Один сплошной гигантский хаос.

— Почему ты тогда не позвонил и не сказал? — интересуется она чуть хрипло.

Понятия не имея, разозлит ли её или заставит плакать «Не знаю», я ничего не произношу и занимаю место рядом с ней на кровати. Она поднимается в сидячее положение. Длинные волосы запутались, на лице нет макияжа — хотя Пейдж и не часто красилась. Но сегодня она необычайно бледна.

— Как ты себя чувствуешь? — вместо этого спрашиваю я. — Твоя мама сказала, что тебе нехорошо.

— Не очень, — признаётся она, поморщившись.

— Похоже, у тебя была непростая ночка.

— Скорее, утро, — она странно смотрит на меня, и я впиваюсь в неё ответным взглядом. — Утренняя тошнота, — объясняет Пейдж.

— Ах да, точно. — Дерьмо, у меня в голове сейчас каша. Не получается мыслить ясно. — Я много думал обо… всём. Мне придётся перевестись в местный университет, так что я смогу жить дома, чтобы быть ближе к тебе и ребёнку. — Господи, надеюсь, она не ждёт предложения. Мы, может, и не слишком молоды для того, чтобы сделать ребёнка, но мы чересчур малы для брака. До этого мне ещё далеко.

Глаза Пейдж вспыхивают от эмоций, а губы начинают дрожать.

— Митч, ты уверен? — спрашивает она едва слышным, взволнованным голосом.

Уверен ли я?

Подавляю мрачный смех, потому что моя девушка смотрит на меня так, будто всё её будущее зависит от моего ответа. Она не хочет знать правды. Мне кажется, она не сможет выдержать моих слов о том, как я себя на самом деле чувствую и что мне хочется сделать.

Найти выход. Убежать.

Единственное, что останавливает меня — моя любовь к ней и мой ребёнок, которого она носит. Мощная комбинация для ответственности. Так что я закупориваю ядовитую смесь из гнева и обиды, которую, кажется, не могу стряхнуть, зарывая её так глубоко, насколько это возможно.

— Да, уверен. Тебе нужно, чтобы я был рядом, а мне надо найти работу. Может, у меня получится ходить на вечерние занятия. — Моя сестра управляет трастовым фондом, который я унаследовал, когда умерли наши родители. Даже с тем, что Диана настояла, чтобы я взял её половину, этих денег недостаточно для того, чтобы устроить жизнь, но их хватит надолго, если ими правильно распоряжаться. И ребёнку определённо достанется от них большой кусок.

Пейдж не часто плачет, но когда это происходит — как сейчас, например, — её слёзы принимают свою собственную форму криптонита. Поговорим о принятии нокаута. Да, это про меня. Я пойду на всё, кроме убийства, чтобы они прекратились. В этот раз я обнимаю её, стараясь не давить на грудь.

— Мне та-а-а-ак жаль, — всхлипывает она, пока моя футболка мокнет от её слёз. Я целую её влажную щеку, когда она сжимает мои плечи, а потом крепко обнимает за шею.

— Пейдж, я не виню тебя, — тихонько шепчу я ей на ухо. — Мы сделали, что смогли. Это не твоя вина, так что не нужно извиняться. — Логически я знаю, что это правда, но крохотная часть меня неизменно вопрошает, не могла ли она это как-то предотвратить, отчего я чувствую себя полным дерьмом.

Она начинает плакать сильнее, прижавшись ко мне.

Я понимаю. Контрацепция была на ней, и теперь она, наверное, чувствует жуткую вину. Если ребёнок изменит всю мою жизнь, я не хочу этого. Если бы мы не завязали с презервативами, и я не переложил ответственность за принятие противозачаточных полностью на неё, мы бы не оказались в такой ситуации.

— Ну ладно тебе. Мне казалось, ты обрадуешься тому, что я буду ближе. Помнишь, сколько раз ты жаловалась, что не видишься со мной? Теперь мы будем видеться чуть ли не каждый день, — дразню я, надеясь остановить её слёзы.

Она плачет ещё сильнее. Вдруг, всхлипнув, отстраняется и прикрывает рот рукой. Я слышу приглушённое:

— Кажется, меня сейчас вырвет, — после чего Пейдж срывается к двери, где возится целую секунду с дверной ручкой, пока та не открывается.

К тому времени, как я выхожу за ней в коридор, она уже в ванной, сидит, склонившись над туалетом.

Чёрт! Вот и утренняя тошнота.

Я тороплюсь к ней.

— Эй, ты в порядке?

Её выворачивает наизнанку. Конечно, она не в порядке, придурок.

Я официально бесполезен, как тренировочные колёса на Харлее. Но что парням делать в таких ситуациях, кроме как стоять на месте с таким видом, будто мы не отличаем задницу от локтя?

Закончив, Пейдж остаётся в полусогнутом положении с прикрытым завесой волос лицом. Когда она, наконец, отвечает, её взгляд не обращён ко мне.

— Пожалуйста, уходи. Я не хочу, чтобы ты видел меня такой.

— Хочешь я принесу тебе крекеров или что-нибудь ещё? — они же успокаивают желудок? Я знаю, что моя сестра буквально жила на них первые месяцы своих беременностей.

С всё ещё опущенной головой, Пейдж отходит к раковине и включает воду.

— Хорошо. Возможно, они помогут.

Она согласилась, но мне кажется, что ей просто хочется, чтобы я ненадолго ушёл. Наверное, никакая девушка не захочет, чтобы парень видел её такой. Когда я смотрю на неё напоследок, она выдавливает пасту на зубную щётку.

Вокруг тишина, когда я спускаюсь вниз и иду на кухню. Мне довелось состряпать здесь немало сэндвичей за прошедшие годы, так что я знаю, где то, что мне нужно. Я беру тарелку из шкафа над микроволновкой и нахожу коробку с крекерами в маленькой кладовке.

— Всё нашёл, милый?

Я дёргаю головой достаточно сильно, чтобы почувствовать боль. Миссис Николс стоит у входа, наблюдая за мной — на её лице ни капли подозрения. Тогда почему у меня ощущение, будто меня поймали на взломе с проникновением?

— Да… эм… да, всё хорошо, — поднимаю открытые крекеры. — Вы были правы, Пейдж плохо себя чувствует. Я подумал принести ей что-нибудь перекусить.

Неубедительно, неубедительно, неубедительно, неубедительно. Она увидит насквозь за этой уловкой с крекерами попытку успокоить желудок её беременной дочери.

Миссис Николс громко вздыхает, сочувственно сведя брови.

— Бедняжка. Эти спазмы всегда были кошмарными. Уже по одной этой причине, я не хотела, чтобы она прекращала пить таблетки.

Второй раз за последние дни всё останавливается. Моё дыхание. Моё сердце. И я почти уверен, что на пару секунд, потребовавшихся на то, чтобы уловить её слова и понять их смысл, время тоже останавливается.

Мать Пейдж сдавленно смеётся, заметив выражение моего лица.

— О дорогой, разве ты не в курсе, что я знаю о том, что моя дочь принимает противозачаточные? Или тебя смущают мои разговоры о менструальном цикле? — спрашивает она, раздвинув уголки губ в улыбке.

Я прочищаю горло.

— Эм, нет. — Всё в миллиард раз хуже.

— Хорошо. Просто трудно наблюдать за её ежемесячными страданиями, особенно если она может их не испытывать. — Она подчёркнуто смотрит на крекеры в моей руке. — Раньше я давала их ей, когда нужно было успокоить желудок.

Я всё ещё заперт в каком-то странном тумане неверия, когда она говорит:

— Позови, если вдруг вам что-нибудь понадобится. — Она поворачивается, чтобы уйти, но замирает и стреляет в меня взглядом. — Ох, и можешь ещё взять с собой клубничное варенье. Она любит их с ним, — на этой ноте она исчезает в коридоре.

У меня уходит, по крайней мере, ещё минута на то, чтобы собраться и урезонить эмоции, взбунтовавшиеся внутри. Я чертовски спокоен, когда бросаю крекеры на тарелку и поднимаюсь обратно в её комнату.

Пейдж пока не знает, но всё только что изменилось.

В тот миг, как Митч возвращается обратно, у меня нет ощущения, будто что-то случилось, я это знаю наверняка. Когда он подходит к кровати и протягивает мне тарелку с крекерами, с его лица начисто стёрты все эмоции. Порыв ледяного воздуха сопутствует его возвращению, прильнув к нему как вторая кожа.

Сама не своя от нервов, я неторопливо принимаю тарелку и наблюдаю за ним с нарастающим опасением. Вместо того, чтобы вернуться на кровать, он, мимолётно бросив на меня взгляд, занимает место перед окном. Прячет руки в передние карманы джинсов и всматривается через вертикальные жалюзи на задний двор. Там не на что смотреть, если не считать площадку, бетонный дворик и небольшой газон, который на прошлой неделе упорно косил друг моей мамы, Рэнди.

— Что произошло?

Он не отвечает, так и глядя в окно, но явно ничего толком не видя. Челюсть у него крепко сжата, а плечи сведены, как когда он напряжён.

— Митч? — подталкиваю я, тревога возрастает с двойной скоростью.

— Ты ещё принимаешь противозачаточные?

Сердце подскакивает от этого вопроса. Желудок ухает от холода его ничего не выражающего тона.

Он знает.

У меня уходит несколько секунд на то, чтобы унять нервозность и ответить.

— Уже нет. — Мой голос так слаб, что почти неслышен. Я точно знаю, к чему всё идёт, и от этого страх сдавливает горло. Тот страх, из-за которого так трудно дышать и так легко заработать гипервентиляцию.

Вздёрнув бровь, он склоняет ко мне голову.

— Играем в игры? Хорошо, я в деле. Ты принимала таблетки, когда мы занимались сексом в последний раз? — интересуется он с преувеличенным терпением. Но этому терпению противоречит взбухшая вена, выступившая на его шее.

Даже будь у меня час на подготовку к этому вопросу, не знаю, смогла бы я ответить. Только не ему в глаза. Но, уверена, вина, ясная как день, уже написана на моём лице.

С по-прежнему глубоко заткнутыми в карманы руками, он придвигается к месту, где сижу я, замерев, на диване. Я вижу очертания каждой мышцы на его руках — загорелых, подтянутых и твёрдых. Напряжённых.

— Твоя мама думает, что у тебя спазмы — по её словам, у тебя не было бы с ними проблем, если бы ты не бросила таблетки.

Эта жеманность, манера разговора, которые он использует… Его челюсть работает, как будто раскалывая орехи, а в глазах эмоции, которые я никогда не видела направленными на меня.

Ненависть. Отвращение. Закипающий гнев. Тикающая бомба, готовая взорваться.

Впервые в жизни я жалею, что не солгала маме. Она искала в моей ванной подводку для глаз, когда нашла таблетки — две нетронутые пачки с просроченным на несколько месяцев рецептом. Когда она спросила, перестала ли я их принимать, у меня не нашлось причины на ложь. Она знала о моей проблеме с поиском «подходящего» лекарства — без побочных эффектом, которые я испытывала с тех пор, как начала пить противозачаточные. К тому же, Митч проводит большую часть года в Нью-Йорке, так что я не часто занималась сексом. Лучше было вернуться к презервативам, о чём я планировала сказать ему в следующее его возвращение домой.

— Почему ты не сказала, что перестала пить таблетки, Пейдж? — каждое слово его вопроса произнесено с дотошной отчётливостью.

Я с трудом глотаю и ненадолго отвожу от него взгляд.

Медленно свешиваю ноги с кровати на ковёр. Требуется всё моё мужество, чтобы подняться и посмотреть ему прямо в глаза.

— Я не подумала. Клянусь, Митч, у меня из головы вылетело.

При виде искры неверия и поднявшейся бури в его глаза, спешу добавить:

— Я не ожидала увидеть тебя и была так счастлива, что… забыла.

— Это полный бред, ты и сама знаешь, — рычит он глубоким, мрачным и жутко пугающим голосом. Его гнев так ощутим, что я бы отступила, если бы уже не опиралась бёдрами в матрас.

— Ты, чёрт возьми, должна была сказать мне, что бросила чёртовы таблетки.

Звук, вырвавшийся из моего горла, такой боязливый и виноватый, едва громче шёпота.

— Прости, я… мы немного увлеклись…

— Нет, — рявкает он голосом, который вынуждает меня содрогнуться. — Это не было случайностью. Ты провернула это дерьмо нарочно.

В его тоне теперь не просто упрёк. Он уже осудил меня.

— Митч, ты же знаешь мою ситуацию. Неужели ты правда думаешь, что я могла забеременеть умышленно? — Знаю, выглядит всё ужасно, но мне не верится, что он мог так низко обо мне подумать. Что я способна на такое. Господи, моя жизнь и без того тяжела. У меня уже есть один студенческий кредит, и я работаю неполный рабочий день. Плачу за свои вещи, телефон и автомобильную страховку, ещё и маме помогаю время от времени, когда с деньгами туго. Меня можно было бы счесть выжившей из ума, если бы я залетела нарочно.

Он щурится и сжимает губы в непреклонную линию.

— Ты не хотела, чтобы я уезжал в колледж. Ты взрываешь мой телефон почти каждую ночь, как будто проверяешь меня. Ах, и ещё ты не сказала, что перестала пить таблетки. Даже не знаю, а ты как думаешь? Не похоже на то, что девушка специально забеременела, чтобы разрушить своему парню жизнь?

Впервые во мне разгорается собственный гнев, отчего нагревается лицо.

— Ты говорил, что хочешь быть со мной так же сильно, как я хочу быть с тобой. Кто по собственной воле просил свою сестру дать деньги из трастового фонда, чтобы я могла оплатить обучение в Уорвике? И ты звонил и писал мне столько же, сколько и я тебе, когда был на учёбе, так что не надо делать вид, что всё дело во мне, и выставлять меня какой-то ревнивой мегерой.

— Ты соврала мне, Пейдж. Не понимаешь? — говорит он, выдыхая на меня адский огонь, когда становится прямо перед моим лицом.

В этот миг мой гнев умирает мучительной, трагичной смертью, и у меня не получается встретиться с ним глазами.

— Клянусь, Митч, я не специально, — неуверенно возвращаю к нему взгляд. — Ты же помнишь, как это было в тот раз. Мы даже не добрались до твоей спальни.

Даже до дивана в первый раз не дошли. Только до коврика входной двери. Мой топ был поднят, лифчик отпихнут в сторону, а джинсы и трусики сорваны из чистой нужды. Джинсы и боксеры Митча были спущены с бёдер, и на этом его обнажение ограничивалось. То, чем мы занялись у стены рядом с парадной дверью, приобрело новый смысл для слов «быстро и яростно».

Как бы то ни было, мои слова разозлили его ещё больше.

— Мне плевать, даже если наш секс заставил землю содрогнуться, а небо упасть, ты должна была мне, чёрт возьми, рассказать. О таком не забудешь, если только не захочешь, блядь, забыть.

Если и не его взгляд, направленный на меня, как будто я хуже твари, то брошенное ругательство, будто он уже не может остановиться, подсказало мне, насколько Митч взбешён. Я могла сосчитать на пальцах одной руки сколько раз, слышала это слово, вырвавшееся из его рта, когда мы были вместе.

— Митч, я уже извинилась. Что ещё ты хочешь, чтобы я сказала? — Ничего из сказанного мной сейчас не изменит прошлого.

— Как насчёт того, чтобы попытаться сказать мне правду, — он отступает, как будто не в состоянии больше находиться со мной рядом.

— Я сказала тебе правду, — слабо возражаю я, делая всё возможное, чтобы ослабить натиск слёз.

— Ну да, точно, — огрызается Митч, обращая на меня взгляд полного презрения. Когда он поворачивается на пятках и начинает идти к двери, я бессознательно следую за ним. Прежде чем я успеваю сказать ещё хоть слово, он уже мчится по лестнице вниз.

Я так ошеломлена его внезапным уходом, что единственное, что могу делать — слушать, как он уходит, захлопнув за собой входную дверь. Несколько секунд спустя его машина с рычанием оживает.

Я же так и стою там, сжимая руками дверную ручку до побелевших костяшек, пока не перестаю слышать его машину.

— Пейдж, — зовёт мама снизу.

Всё ещё пребывая в состоянии шока, я выхожу в коридор и приближаюсь к лестнице с почти парализующей болью в груди. Опускаю взгляд на маму, стоящую у подножия и держащуюся за перила.

— Митч уже ушёл? — спрашивает она озадаченно.

Боюсь, что если попытаюсь заговорить, то сломаюсь, поэтому просто киваю.

Мама начинает подниматься по лестнице, её недоуменное выражение лица теперь становится совершенно озабоченным.

— Милая, что случилось? Вы поругались?

Чем ближе она ко мне, тем труднее сдерживать слёзы. Губы дрожат, а слёзы застилают глаза. Мысли о потере Митча и том через что из-за меня придётся пройти моей маме, приносит больше боли, чем, мне кажется, у меня получится вынести.

— Детка, что произошло? — вопрошает она совершенно напуганным, тревожным голосом.

Она спешно преодолевает последние несколько ступенек, мгновенно притягивая меня в объятья.

И тогда я окончательно теряю контроль. Слёзы теперь никак не остановить, и они проливаются неуклонно и мощно.

— Пейдж, детка, в чём дело?

Она нежно держит моё лицо в ладонях, а её тон настойчивый.

Я выхватываю воздух, прежде чем сказать:

— Я беременна.

Ошеломлённый вздох срывается с её губ. За ним следует пауза, после которой она смежает веки и глубоко вдыхает через нос. Когда мама снова открывает глаза, у меня не остаётся сомнений, как сильно по ней ударила эта новость. Она выглядит опустошённой.

Рыдания застревают в горле.

— Ох, милая, — её голос мягок и скорбен.

— Прости, мам, — шепчу я хрипло, почти бессвязно в своём горе.

Она обнимает меня крепче, и я зарываюсь лицом в её шею, рыдая от всего сердца.

— Не переживай, милая, я здесь, с тобой. Мы пройдём через это вместе.

Всё время, пока она обнимает меня, нашёптывая утешающие слова мне на ухо, единственное о чём я могу думать — это Митч. Будет ли он рядом со мной?

Преданный. Обманутый. Одураченный. Вот, каким я себя чувствую.

И я доверял ей. Если бы кто-нибудь сказал мне, что Пейдж попытается так меня надурить, я бы ответил, что это полный бред. Пейдж выкинет такой финт? Никогда на свете. Не та Пейдж, которую я знаю.

Да, вот как я знаю настоящую Пейдж.

Почему я вообще посчитал её другой — выше моего понимания. В смысле, такое уже случилось с двумя моими приятелями, Карлом и Доном. И знаете, где они? Работают на тупиковых, бесперспективных работах. Скованные девушкой и ребёнком. Мы потеряли связь после школы, — которую они с трудом закончили, — но я вижу их время от времени. Оба выглядит помотанными жизнью. Кто-то сказал мне, что у Карла на подходе ребёнок номер два. Не удивлюсь, если узнаю, что их девушки проделали с ними то же дерьмо.

— Ты мой должник.

Услышав голос Джоша, я отрываю голову от пива и смотрю, как он падает в кресло напротив меня. На нём хлопчатобумажные брюки и рубашка на пуговицах, подогнанные под него. Я позвонил ему полчаса назад, спустя где-то час после того, как уехал от Пейдж, и попросил встретиться со мной в захолустном баре на другом конце города, рядом с колледжем. Они обслуживают студентов, не задавая вопросов, поэтому поддельное удостоверение не требуется. И, Господи, мне как никогда нужно выпить.

— Видимо, она была не так уж важна, раз ты бросил её ради того, чтобы встретиться со мной, — замечаю я.

Джош усмехается, беззаботно передёргивая плечами.

— Я пообещал зайти в другой раз. Сказал ей, что мне нужно внести залог за друга.

— Ты ёбнулся.

— Нет, только собирался, но ты помешал звонком, — отвечает со смехом Джош. Когда я не возвращаю улыбку, выражение его лица трезвеет, и он, видимо, вспоминает, почему оказался здесь.

— Так в чём дело? Что-то случилось с мамой твоего ребёнка?

Я вонзаюсь в него взглядом.

— Пошёл ты. — Ненавижу это выражение.

Джош разражается хохотом.

— Хорошо, я заткнусь, если ты скажешь, зачем оторвал меня от Тиффани.

Если я с кем-нибудь не поговорю, у меня съедет крыша, но ответить сразу не получается. Поэтому я выпаливаю только через мгновение:

— Она перестала принимать противозачаточные и не сказала мне.

Джош издаёт задыхающийся звук. Трясёт головой с неверующим выражением лица.

— Ты шутишь?

Видите, пусть Джош и говорил, что Пейдж залетела нарочно, но в глубине души он не верил, что она правда могла пойти на такую низость.

Я награждаю его «похоже, что я, чёрт возьми, шучу?» взглядом, прежде чем сделать длинный глоток пива.

Когда до него доходит, что это не шутка, он тихо присвистывает себе под нос.

— Срань Господня, старик, это чистейшее зло.

Поставив бутылку перед собой, я упираюсь локтями в стол и тру ладонями лицо.

— Что ты собираешься делать? — спрашивает он, стремительно переходя в режим беспрекословного друга.

— Понятия не имею, — бормочу я, слишком подавленный, чтобы мыслить ясно.

— Ты уверен на сто процентов, что ребёнок твой?

Мой взгляд резко приземляется на Джоша, и становится понятно, что он не пытается меня задеть.

— Чёрт, мужик, она бросила таблетки, не предупредив тебя. Ты не знаешь о чём ещё она могла тебе не сказать.

Вчера, когда он задал тот же вопрос, я был готов выбить из него всё дерьмо. Но сегодня, в свете всех событий, я серьёзно об этом задумываюсь. Ведь сегодня я не могу утверждать, будто знаю свою девушку достаточно хорошо, чтобы сказать, что она не станет беременеть нарочно, поэтому и знать наверняка, изменяла ли она мне, я тоже не могу. Что если изменяла? Сама бы она не призналась. Стала бы держать меня в неведении, как умалчивала об отказе от таблеток.

— Блядь, я не знаю. Она говорит, что он мой, но откуда мне, чёрт возьми, знать. — Что я знаю, так это то, что Пейдж более чем способна лгать о существенных деталях.

— Перед тем, как начать действовать, я бы сделал тест на отцовство. Уверен, ты не хочешь бросать Уорвик ради не своего ребёнка. Ребёнка, которому тебе придётся выплачивать алименты, пока ему не исполнится восемнадцать.

Как бы сильно сейчас не злился, не могу я себя заставить поверить в то, что Пейдж изменяла мне. Я видел её с тем парнем и ничего там такого не увидел. Если он и запал на неё, то у него хорошо получалось это скрывать, а если у неё что-то есть к нему, значит, она здорово меня одурачила.

Нет, я в это не верю. Однако сделать тест на отцовство не повредит на тот случай, если я ошибаюсь. Ведь очевидно, что я и раньше допускал промахи, когда дело касалось неё. Промахи, которые в масштабе будут стоить мне всей оставшейся жизни.

— Не будь болваном. Сделай тест на отцовство, — повторяет Джош твёрдым голосом, как будто принимая моё молчание за сомнение.

— Хорошо, я понял. Попрошу о тесте на отцовство, — соглашаюсь я лаконично.

— Не проси, идиот, а требуй.

Я хмуро смотрю на него.

— Ты понял о чём я.

Он прямо встречает мой взгляд с мрачным выражением лица.

— Нет, не понял. Твоя девушка держит тебя под каблуком. В первую очередь, поэтому ты и оказался в такой ситуации.

— Точно, мне же как раз это от тебя сейчас и нужно, — произношу я, отталкиваясь от кресла и поднимаясь на ноги. Пора сваливать.

— Господи, Митч, успокойся. Сажай свою задницу обратно. Я же на твоей стороне, или ты забыл? — Джош хватает меня за руку стальной хваткой.

— Так и не скажешь, — высвобождаю руку, но не делаю попыток уйти.

— Вот как ты себя ведёшь, когда слышишь то, что тебе не нравится? Сам знаешь, что я говорю правду, — рассуждает он, больше не походя на всезнающего осла.

Я заваливаюсь обратно в кресло, и он расслабляется в своём, но выражение его лица необычайно суровое и жестокое.

— Признай, чувак, она попыталась тебя связать. Женщины перестают принимать таблетки только по одной причине, и это — беременность. Она захотела заманить тебя в ловушку. Классический вариант для женщины, пытающейся удержать парня. Но ради Бога, подумай хорошенько о том, что будешь делать, даже если ребёнок твой. Не дай этой цыпочке разрушить твою грёбанную жизнь.

Я качаю головой, усталый и побеждённый.

— Что ж, для этого уже поздно.

Прошло два дня с тех пор, как мы поссорились с Митчем. Он не звонил и не заходил. Я набирала ему дважды, и оба раза вызов переводился на голосовую почту. И этого я, честно говоря, не ожидала. Даже когда мы ругались раньше, он никогда не выключал телефон и не игнорировал мои звонки.

«Но это не обычная ссора», — пришлось напомнить себе. То, что я забыла рассказать ему о прекращении приёма противозачаточных, коренным образом изменило наши жизни.

Для меня было неизведанной территорией оказаться на голосовой почте, поэтому я неловко отключалась. Что бы я ему сказала? «Ты всё ещё меня ненавидишь»?

Стоило ли мне снова извиниться и продолжить отстаивать себя?

Все варианты кажутся неправильными, если это будет происходить не лицом к лицу. Но он очевидно не готов меня выслушать.

Между тем, я в основном держалась дома, выжидая пока он успокоится. Эрин приходила вчера — успокаивала меня, пока я заливала её слезами. Пришлось рассказать ей о случившемся, и она ни разу даже не заикнулась сказать «я же тебе говорила». Даже если и подумала так, я рада, что она не стала произносить этого вслух.

Ей нравится Митч, несмотря на — как она говорит — его незадачливость по части лучших друзей, которых, по её же утверждению, она ненавидит с горячностью тысячи светил. Эрин не сомневалась, что Митч придёт в себя. Однажды она призналась, что завидует нашим отношениям, тому, как он относится ко мне. Помню, какую гордость я испытала от такого комплимента.

Я стою перед холодильником, почти не чувствуя ледяной воздух на обнажённых ногах и руках, а мои мысли заняты предстоящим обедом, когда раздаётся дверной звонок.

— Я открою, — кричит мама из прихожей. Она агент по недвижимости, поэтому сама устанавливает себе график. Думаю, она намеренно держалась поближе к дому, чтобы присматривать за мной. По ней видно, что она переживает о том, что происходит со мной — беременность — и том, что творится между нами с Митчем.

Моё сердце как будто ускоряется до пятисот ударов в минуту, когда я слышу приглушённый мужской голос. Моментально мой взгляд падает на телефон, зажатый в руке. Я не выпускала эту чёртову штуковину из виду, дёргаясь всякий раз, как он вибрировал или звонил из-за пришедшего сообщения или звонка. Просто знала, что Митч позвонит.

— Пейдж, милая, посмотри, кто пришёл.

В тот момент я знаю, что это Митч. В мамином голосе смешиваются облегчение и счастье.

Закрыв дверцу холодильника, я суетливо провожу пальцами по волосам и силюсь выглядеть собранной, когда выхожу из кухни, убедившись, чтобы шаг был умеренный, и не казалось, будто я плутала по дому, дожидаясь его прихода.

В ту же секунду, как я вижу нашего гостя, возвышающегося над миниатюрной фигуркой мамы, всё внутри меня сдувается.

Выражение моего лица, должно быть, выдаёт меня, поэтому я пытаюсь вложить в голос немного энтузиазма.

— Трент. Привет. — По их лицам становится ясно, что я здорово провалилась.

— Может, мне выйти и зайти снова? — Он опускает взгляд на маму и подмигивает. — Думаете, она надеялась увидеть на моём месте кого-то другого?

— Прости, Трент. Я очень рада тебя видеть, — настаиваю я, отодвигая острое разочарование, тяжело давящее на грудь. Иду к нему, прямиком в раскрытые для объятий руки.

Я обожаю Трента. Возможно, не будь мы знакомы с шести лет, я бы безумно влюбилась в него сразу же, как мне стали нравиться мальчики в этом смысле. С короткими, тёмными волосами, светло-карими глаза, ямочками и убийственной улыбкой, он являл собой фатального красавчика, дожидающегося своего часа. К несчастью для нас — и наших матерей, — он мне как старший брат, которого у меня никогда не было.

— Хорошо, я оставлю вас наедине. Мне нужно показать дом вблизи Милл Крика. — Мама запускает руку в сумку и вынимает ключи. — Трент, дорогой, проверь, чтобы она поела и не давай ей хандрить.

Мы ждём, пока мама уйдёт, прежде чем Трент отводит меня в гостиную, небрежно закинув руку мне на плечо.

— Расскажешь мне, что происходит?

Я поднимаю на него глаза и понимаю, что он знает. Трент не просто так сюда зашёл, а с намерением. Мы бок о бок садимся на диван.

— Кто тебе сказал? — спрашиваю я. — Твоя мама или моя?

Он вздыхает, награждая меня натянутой улыбкой.

— Моя.

Я киваю.

— Что у вас с Митчем?

Я отвечаю невесёлой улыбкой.

— Даже не знаю. Его не видно и не слышно…

Меня перебивает звонок в дверь, и сердце бросается в галоп. На сей раз я точно знаю, что это он.

Трент — смутная запоздалая мысль, когда я вскакиваю на ноги и мчусь открывать дверь. Когда она распахивается, по ту сторону ждёт Митч. На нём выцветшие голубые джинсы и светло-серая футболка. Загорелый, красивый — пиршество для моих ужасно обделённых глаз. Я жадно упиваюсь им, прежде чем мой взгляд цепляется за мрачность на его лице.

— Нам нужно поговорить, — произносит он.

Ни «привет», ни «как дела», а вот так. Сердце падает в пятки в то время, как я отступаю, впуская его.

До меня даже не доходит, что Трент последовал за мной в прихожую, пока Митч не обращает на него внимания. Увидев его, он замирает. Взгляд Митча мечется между нами, пока Трент не становится рядом со мной.

Выражение лица Митча темнеет, а в глазах появляется что-то холодное и непреклонное.

Мне не за что чувствовать вину, но это не мешает моему лицу воспламениться.

— Трент зашёл поздороваться. — В моём голосе не было бы вины больше, даже если бы меня поймали за стягиванием одежды.

Кого я обманываю? Подлинная причина моей вины известна. И она не имеет никакого отношения к Тренту.

— Кингсли, — говорит Трент, приветствуя Митча наклоном подбородка.

Митч с Трентом никогда не были лучшими друзьями, но всегда находили общий язык. Сейчас же импульсы, исходящие от моего парня, низвергают их до, как минимум, злейших врагов. Соперников.

Митч, полностью игнорируя Трента, повторяет:

— Нам нужно поговорить. Может, твой парень вернётся, когда я уйду? — произносит он, и каждое его слово сочится сарказмом.

У меня отвисает челюсть.

Нет. Он. Этого. Не. Сделал.

Призрачная улыбка приподнимает уголки рта Трента в улыбке, но его глаза сужены и арктически холодны.

— Так всё и будет? Ну, верь всему, что делает тебя счастливым. — Переключив внимание на меня, Трент спрашивает: — Хочешь, чтобы я остался?

Я энергично качаю головой.

— Нет, иди. Всё будет хорошо.

Челюсть Митча дёргается, и я практически слышу скрежет его зубов.

— Я не против, если мы обсудим это перед ним. Думаю, он уже слышал хорошие новости.

Понятно, куда всё грозит зайти, и я этого не хочу.

— Спасибо, что пришёл, Трент, — я не говорю, что позвоню ему позже, страшась начала Третьей Мировой.

Трент выдерживает взгляд Митча, пока воздух пульсирует от взрывного напряжения.

— Как-нибудь навредишь ей, и я…

— Пошёл ты! — рычит Митч, делая отчётливый шаг в сторону Трента. Я резко вклиниваюсь между ними, упираясь руками в грудь своего парня.

— Трент, просто иди, — прошу я настойчивым, паникующим голосом. Трент на четыре года старше Митча, и на дюйм выше. Я не знаю, кто из них двоих выйдет победителем, и знать не хочу.

— Я ухожу. Позвони, если понадоблюсь.

Митч склоняет голову к плечу, суженными глазами наблюдая за тем, как уходит Трент.

Когда дверь со щелчком закрывается, его внимание возвращается ко мне, а взгляд падает к руке, всё ещё покоящейся на его груди. Он отступает, как будто не в силах выносить моего прикосновения, и впивается в меня своим ледяным взглядом.

— Ребёнок вообще мой?

Я задыхаюсь, словесный удар приносит физическую боль в груди. Голова кружится, и на секунду мне кажется, что меня вырвет или я потеряю сознание.

— Как ты можешь спрашивать о таком? — сдавленно спрашиваю я, когда чуть отхожу от шока. От оскорбления.

— Ты обманщица, Пейдж. Откуда мне знать, чёрт возьми, что ты не солгала мне в чём-то ещё? Я знаю только, что он здесь, когда меня нет — что даёт ему дьявольски хороший старт. Вся эта дружба семьями может быть удобным прикрытием.

Вслед за болью, на поверхность эмоций выбирается пузырящийся гнев.

— Ты же знаешь, что между нами ни черта нет.

— Нет. Нет, не знаю. Знаю только то, что ты говоришь мне. И мы оба помним, чего стоят твои слова.

Я даже не понимаю, что сказать. Сейчас он не тот, с кем я могла бы спокойно поговорить. Неважно, какие слова я произнесу, что сделаю, он найдёт способ повернуть всё против меня же самой.

— Ты об этом пришёл поговорить? Об отношениях между мной и Трентом, которые существуют только в твоей голове? — интересуюсь я слишком спокойным, уравновешенным голосом. Я ограждаюсь, закрываюсь от него. Сама чувствую.

По какой-то причине, мой вопрос словно выводит его из себя даже больше. Его губы сжимаются, когда он стискивает челюсть. Ноздри раздуваюсь, когда он глубоко втягивает воздух.

— Я хочу тест на отцовство.

Не знаю, как я осталась стоять. Его требование выбивает меня из колеи.

— Ты серьёзно? — спрашиваю тихо, с таким недоверием и горем, что не узнаю собственный голос.

Какие-то неопределённые эмоции мелькают на его лице, пока их вновь не скрывает холодная маска.

— Знаешь, хорошая работа. Ты нарочно залетела, перевернула мою жизнь с ног на голову, ещё и оскорбляешься на мою просьбу сделать тест на отцовство, когда всё выглядит так, будто ты развлекалась с другом семьи?

Никогда не видела Митча таким. Никогда. Как никогда и не думала, что на меня будет обращена такая ярость. Но я точно знаю, что он делает. Что пытается сделать.

Я выпрямилась, складывая руки на груди.

— Ты знаешь, что это твой ребёнок. Знаешь. — Мне плохо, и я устала играть роль его боксёрской груши.

— Я нихрена не знаю. Как и, очевидно, никогда не знал тебя. Настоящую тебя. — По тону его голоса ясно слышится, что он думает о «настоящей мне».

Жизненно важная часть внутри меня медленно умирает.

— Почему ты просто это не скажешь, Митч, вместо того, чтобы притворяться, будто дело в Тренте или ком-то ещё? Ты не хочешь этого ребёнка и теперь, когда я беременна, ты не хочешь меня.

— Я когда-то делал вид, будто хочу стать отцом в девятнадцать лет? Ты видела, чтобы я прыгал от радости, когда ты сказала мне? Давай на секунду перестанем притворяться, будто ты не знала, что я не буду от этого в восторге. И раз уж мы начали, прекрати делать вид, будто не распланировала всё до последней грёбаной детали. Ты этого хотела. Ты хотела привязать меня к себе до конца моей Богом забытой жизни. Что ж, надеюсь, ты счастлива.

Я перевариваю. Перевариваю каждое слово, брошенное мне. Когда я моргаю, — в миллисекунду до того, как поле моего обзора заполняется им, — выражение его лица, презрение и отвращение, написанные на нём, выжигаются на внутренней стороне моих век. Вот, что я буду видеть, каждый раз закрывая глаза.

— Убирайся, — говорю я тихо, резко опуская руки по бокам и стискивая их в кулаки.

Его брови сходятся на переносице, и он смотрит на меня, как будто у меня поехала крыша.

Я повторяю снова. Нет, кричу:

— Убирайся!

Удивление заглушает его на несколько мгновений, и он погружается в тишину.

— Не желаешь ребёнка — отлично. Ты мне не нужен. Я прекрасно справлюсь без тебя. Тест на отцовство не понадобится, я ни о чём не попрошу. Не хочу ни копейки твоих денег. Не хочешь этого ребёнка? Хорошо, потому что я не хочу тебя.

Я прохожу мимо него на трясущихся ногах — по крайней мере, такими они кажутся. Распахиваю дверь и поворачиваюсь к нему. Мне всё равно на слёзы, струящиеся по лицу, или на горло, по которому будто прошлись наждачной бумагой.

— Ты не хочешь быть отцом — что ж, считай, это твой выход. А теперь убирайся.

Заставляю себя смотреть ему в глаза, когда говорю с ним. И в наступившей тишине, я молюсь, чтобы он что-нибудь сказал — например, что заберёт ужасные слова, сказанные мне.

Но Митч этого не делает. С потяжелевшим взглядом он что-то неслышно бормочет и проходит мимо меня. Вскоре моё дыхание переходит в мелкие судорожные вздохи, потом — в икоту. Я неспешно сползаю вниз, пока мои ягодицы не ударяются об пол. К тому времени я неудержимо рыдаю, а моё сердце разбито до необратимого состояния.

Не знаю, как мне удалось пережить следующую неделю. Я по-прежнему думала, что Митч позвонит или зайдёт и извинится.

Но ничего. Ни звонка, ни сообщения. Ни единого слова.

Моя мама изображала Швейцарию с тех пор, как я рассказала ей о нашей последней драме. И пусть всё выглядит так, будто Митч бросил меня — что я всё ещё пытаюсь усвоить в голове, — она не сказала о нём ни одного плохого слова. Думаю, мама поняла, что облажалась именно я, а не он. Я только порадовалась, что она сама не пришла и не спросила. Не знаю, возможно, ей кажется, что не имеет смысла тормошить то, что нельзя изменить.

Эрин же, наоборот, не переставая ругалась — Митч, конечно, был удостоенной её внимания стороной. Она понимает, почему он злится, но обвинить меня в измене, по её мнению, уже за гранью. Я почти уверена, что за этим кроется своя история (о которой она не станет рассказывать), но разговор про тест на отцовство — определённо для неё больная тема.

Сегодня заканчивается третья неделя со времён «большого бума», и у меня больше нет сил ждать. Я не могу держаться в неведении от его мыслей. Неужели между нами, правда, всё кончено?

Именно по этой причине я здесь, нервно мнусь перед его дверью. Неспокойный желудок тоже никак не помогает моей взволнованности, но утром я осилила шесть крекеров и чашку горячего шоколада. Остаётся молиться, чтобы мой завтрак не возвратился наружу.

Сердце тарабанит в горле, когда до меня доносится стук шагов, а потом и скрежет ручки, прежде чем дверь открывается.

Я теряю дар речи при виде сестры Митча. Мы обе удивлено глазеем друг на друга.

Волосы у Дианы светлее, чем у брата, а глаза более глубоко оттенка зелёного, но, тем не менее, они сильно похожи. С её ростом в метр восемьдесят, мне всё равно приходится задирать голову, несмотря на трёхдюймовые каблуки. С плоскими шлёпанцами расстояние даже больше.

— Привет, Пейдж. Я… в смысле, это неожиданно.

Неожиданно?

Я гадаю, что сказал ей Митч. Она знает про ребёнка?

— Привет, — слабо отзываюсь я. — Митч дома? — его машина не припаркована на подъездной дороге, но иногда он ставит её в гараж.

Диана едва заметно морщит брови, продолжая таращиться на меня с как никогда сконфуженным видом.

— Милая, Митч вернулся в Нью-Йорк две недели назад. Я думала, ты знаешь, — произносит она полным сочувствия голосом.

Уехал.

Митч вернулся в Нью-Йорк.

— Ох. Нет, я не знала. Я… я… мы не разговаривали, — выходит ошеломлённо, у меня не получается совладать с собой.

Диана вытягивает руку, касаясь моего плеча.

— Может, зайдёшь и присядешь? — нежно вопрошает она, словно понимая, как повлияли на меня новости.

Я качаю головой. Не хочется сидеть. Я хочу просто вернуться домой, к себе в комнату, и пролежать там, свернувшись калачиком, пока всё не пройдёт.

— Нет, всё хорошо. Не думала, что он так скоро уедет, — говорю я в жалкой попытке сохранить лицо.

Она неловко отводит руку.

— Митч сказал, что вы расстались. Сам бы он не стал говорить, что произошло, но я хочу, чтобы ты знала — я всегда здесь, если тебе понадобится поговорить.

Митч сказал, что вы расстались.

Ого, видимо, это и есть ответ на мой вопрос. Между нами всё кончено. Я беременна, а он уехал.

Я вымучиваю улыбку, бросая вызов своим лицевым мышцам.

— Спасибо, Диана, я ценю твоё предложение.

По выражению её лица можно сказать, будто она знает, что я никогда его не приму. Нельзя после расставания поддерживать контакты с близкими родственниками своих бывших. А ребёнок… что ж, раз он сам не счёл нужным рассказать ей об этом, то и я не стану.

— Ты уверена, что не…

Я качаю головой даже раньше, чем она успевает закончить.

— Мне уже пора. Спасибо за… за всё, — бормочу я. Закончив, разворачиваюсь и бегу вниз по лестнице.

Едва оказавшись в машине, я крепко впиваюсь руками в руль, практически перекрывая приток крови к пальцам. Из меня вырывается судорожный вздох, близкий к рыданию.

Я украдкой бросаю взгляд на Диану, которая по-прежнему стоит в дверном проёме. Беспокойство складкой выделяется у неё на лбу, глаза прищурены, а губы плотно сжаты. Так же в последнее время наблюдает за мной мама, когда думает, что я не вижу.

Я перехожу в режим автопилота и еду домой. Мне нельзя давать волю слезам. Не здесь. Не сейчас.

К тому времени, как я припарковываюсь и выскакиваю из машины, меня безумно мутит. Очумело рванув к входной двери, я суетливо перебираю ключи и отмыкаю дверь с первой попытки.

У меня с трудом выходит добраться до ванной рядом с кухней, когда мой желудок отказывается от завтрака.

— Не хочешь рассказать мне, что происходит, Митч?

Голос сестры резкий, укоряющий. Знал же, что не надо поднимать трубку. Нутром чую, что это связано с Пейдж.

— О чём ты? — ворчу я с закрытыми глазами и затхлым вкусом алкоголя во рту. Это, как и гудящая голова, напоминание о прошлой ночи. Которую я пил, пока ноги практически не перестали держать.

— Пейдж только что была здесь… Искала тебя.

От заявления моей сестры боль в голове взрывается, распространяясь на все остальные части тела. Не хочу думать о Пейдж. Я изо всех сил старался не пускать её в свои мысли с тех пор, как вернулся в Нью-Йорк.

Я не могу ей доверять. Она лгунья. Манипулятор. Такая же эгоистичная.

Обо всём этом я напоминал себе до бесконечности. Не хотелось вспоминать выражения её лица в последний раз, когда я её видел. Это не мне нужно испытывать вину. А ей.

— Она даже не знала, что ты уехал в Нью-Йорк, — добавляет Диана, когда я не отвечаю.

— Мы больше не встречаемся. Ей необязательно знать. — Господи, говорить больно. Я неторопливо поднимаю себя с кровати, пока голова протестует против каждого сантиметра.

— Ты собираешься мне рассказать, что между вами произошло?

Несмотря на шестнадцатилетнюю разницу между нами, мы всегда были близки. Все говорили, будто причина в том, что только у неё, одной единственной в доме, хватило сил идти со мной в ногу. Она же отвечала, что это потому что она всегда хотела младшего брата. К несчастью, иногда из-за разницы в возрасте она думает, что может вести себя со мной так, словно я всё ещё тот мальчик, которого она раньше носила на бедре.

Свесив ноги с кровати, я сообщаю ей:

— Нет, потому что это не твоё дело.

На мгновение повисает тишина, за которой следует продолжительный вздох.

— Митч, она выглядела…

— Я закрываю глаза.

— Не лезь, Диана, — рычу я. Не хочу знать, как она выглядела. И так трудно стараться о ней не думать. Так же трудно, как не пускать её образ в голову.

— Слушай, мне пора. Поговорим позже. — Не дав ей шанса ответить, я просто обрываю звонок.

Бросаю телефон на кровать и обхватываю руками голову. Она продолжает безжалостно гудеть. Горло сжимается, пока не становится почти невозможным глотать.

Я думаю о Пейдж. Думаю о ребёнке.

«Ты даже не знаешь точно, твой ли он», — предостерегает здравомыслящий голос в голове.

«Конечно, знаешь, осёл». Другой же голос просто выносит мне мозги. Ненавижу этот голос. Он обо всём знает, и если я его послушаю, буду обречён.

Рядом вибрирует телефон, и единственная моя мысль, что это перезванивает сестра. И она продолжит звонить, пока я не отвечу. Я хватаю его и отвечаю, не глядя.

— Диана, я не в настроении.

— Не сомневаюсь. Похоже, ты здорово набрался вчера.

Мои плечи опадают, растеряв немного напряжения. Джош.

— Твоя сестра устроила тебе трёпку?

— А когда не устраивала? — отзываюсь я.

— Как дела?

— Никак.

— Есть новости от Пейдж?

— Мы порвали. Почему они должны быть?

Джош издаёт громкий вздох, как будто рассердившись на меня. Что ж, пускай присоединяется к клубу.

— Ты серьёзно не собираешься делать тест?

— Я уже говорил тебе, что она сказала по этому поводу. — Теперь он выводит меня из себя.

— Ты же знаешь, что, скорее всего, ребёнок твой, да?

— Какая разница. — Ребёнка здесь нет. Он не реален, а я не дам себе думать о том, что будет в будущем. Не хочу. У меня просто крыша слетит.

В любом случае, она сама сказала мне уходить. И после всего сделанного ею, она должна понимать, почему я хочу тест на отцовство.

— Твоя сестра знает? — осведомляется Джош. Он думает, я должен был рассказать Диане до отлёта в Нью-Йорк.

— Нет.

— Когда планируешь рассказать ей?

— Если Пейдж хочет сказать ей, пускай. Сам я не стану ей ничего говорить, пока не буду знать наверняка, что ребёнок мой.

Снова возникает долгая пауза, и представляю, как Джош закатывает глаза. Это не первый наш такой разговор и, уверен, не последний.

— Что с тобой не так? Ты же первый сказал, что ребёнок, может, даже не мой. Теперь же ведёшь себя так, будто сам провёл чёртов тест и ребёнок — мой. — Он мой лучший друг. Разве он не должен быть на моей стороне?

— Да, но ты вообще не собираешься делать тест. Я думал, ты, по крайней мере, его сделаешь. Что если ребёнок твой?

— Знаешь что, дай мне самому разобраться со своими делами, хорошо? В последний раз, когда я послушался твоего совета, она вышвырнула меня из дома, — сорвался я.

Что это, день нагромождения вины для Митча?

— Круто. Дело твоё, — отвечает он коротко.

На этот раз я выключу телефон, как только Джош повесит трубку.

Я не знала, что четыре месяца могут тянуться так медленно. «Со скоростью улитки» — подходящее определение. Наверное, так кажется, когда ты беременна. Ты всё время смотришь на часы.

Мне потребовалось три месяца, чтобы перестать ждать новостей от Митча. Учёба началась больше месяца назад, поэтому, уверена, он вернулся к привычному ритму жизни. Очевидно, ему нет дела до меня… или ребёнка.

Я насильно выталкиваю мысли из головы, когда бросаю сумку у парадной двери, благодарная тому, что этот долгий день подошёл к концу. Понедельник и среда — убийственные дни, потому что у меня по четыре занятия. Первый начинается в 8.05, а последний заканчивается после пяти вечера.

Странно было вернуться в колледж беременной, особенно сейчас, когда уже всё заметно. За просторными блузками и толстыми свитерами не спрячешься. Живот — небольшой, но по нему видно, что я не просто «крупная девочка». Хотя если спросить маму и Эрин, они ответят, что сзади по мне так и не скажешь, что я беременна. От этого мне, видимо, должно стать лучше?

Как у большинства жителей пригорода, у меня не так много друзей в колледже, но те несколько человек, с кем я разговариваю и обедаю, очень меня поддерживают. Джулия и Эллисон всё знают о Митче. Они только раз виделись с ним и отреагировали, как и многие другие девушки, объявив его достойным обморока. Джулия дразнила меня, называя счастливой сучкой. Не такой уж и счастливой сейчас. О нём мы больше не говорим.

Сегодня мамы не будет допоздна. Ей нужно показать два дома, а потом она поедет ужинать с Рэнди, что значит — на вечер я предоставлена сама себе. Это хорошо. В последнее время мне нравится проводить время одной по паре дней в неделю.

Я отправляюсь на кухню, размышляя, что приготовить из курицы, которую я вытащила утром, когда раздаётся дверной звонок.

Желудок переворачивается, а сердце набирает скорость. Логически я знаю, что это не он. Не он. Но я не могу справиться с тем, как откликается моё тело на неожиданные звонки или стук в дверь. Или на подъехавшую к дому машину, когда мы с мамой обе дома. Ненавижу так реагировать.

Я поворачиваюсь и тащусь назад, чтобы открыть дверь. За ней, наверное, какой-нибудь парень, продающий пылесосы Кирби.

Нет, не продавец и не Митч, но это, наверное, самый близкий человек к моему бывшему.

— Диана, — её имя покидает мой рот дуновением воздуха.

Но она смотрим не на меня — во всяком случае, не в лицо. Её глаза прикованы к моему животу. Если я и удивилась, увидев её, она — просто сверхшокирована моим положением.

Митч ей так ничего и не сказал. Только что она это более чем подтвердила.

Её глаза увеличиваются на овальном лице, когда она резко поднимает их ко мне.

— Ты… ты беременна, — заикается она. Бедняга. Жаль её. Тяжело обо всём узнать таким образом.

Я отступаю и открываю шире дверь.

— Хочешь зайти?

Не ответив, она ступает в фойе, непрерывно метая взгляд от моего лица к животу и обратно.

— Митч ничего не сказал?

Раздвинув губы, Диана качает головой. Она явно ошеломлена.

— Это его ребёнок, — наконец, изрекает она.

Мне хочется смеяться. Митч сомневается во мне, но его сестра знает, не задавая вопросов. Я остаюсь несгибаемой перед глубоким колодцем боли, которую давно научилась хоронить.

Она отводит назад плечи и тяжело вздыхает.

— Я пришла спросить, знаешь ли ты, что происходит с Митчем. Его тренер звонил на прошлой недели, чтобы сообщить мне, что его оценки ухудшаются, и он пропускает тренировки. Если так и дальше продолжится, ему придётся выбросить его из команды. — И снова её глаза возвращаются к моему животу. — Раз уж это началось после вашего разрыва, я думала получить информацию от тебя. Думала, может, ты с ним поговоришь… Но теперь я вижу, что с ним происходит.

Ребёнок тут же толкается ножкой. Моя рука инстинктивно ложится на живот.

Тревога вспыхивает в глазах Дианы, и я вяло улыбаюсь.

— Всё нормально. Она просто готовится перед вечерней игрой в футбол.

— Она? Это девочка? — спрашивает она, и мне почти больно видеть тоску в её глазах.

Я киваю, продолжая гладить местечко, куда пнул ножкой мой ребёнок. Целое мгновение Диана выглядит оглушённой. Похоже, ей потребовалось немало усилий, чтобы оторвать взгляд от животика и вернуть его к моему лицу.

— Я… я… я не знаю, что сказать.

— Всё нормально. Ты ничего не должна говорить, — уверяю её. Я не жду, что она поздравит меня или притворится счастливой. У её брата через год после окончания школы будет ребёнок. Я улавливаю.

— Не понимаю. Почему Митч не здесь? Почему вы больше не вместе?

Хороший вопрос.

Но что мне ей сказать? Мне нравится Диана, но мы не настолько близки. Я решаю не усложнять и быть честной, как того требуют обстоятельства.

— Митч винит меня за это, — я оборонительно обнимаю живот обеими руками. — Он думает, я нарочно забеременела.

Я жду от Дианы очевидный вопрос.

— Он будет отцом. У него нет выбора, — вместо этого произносит она упрямым и твёрдым тоном.

— Нет. Нет, — заявляю я категорично. — Я не хочу, чтобы он был здесь, если сам того не желает, а он чётко дал понять, что не хочет быть отцом этому ребёнку. Честно, у меня всё будет хорошо. Мама мне поможет, так что я справлюсь.

Боль искажает лицо Дианы.

— Этот ребёнка — м-моя племянница. У неё есть кузены и дядя, которые захотят стать частью её жизни, даже если Митч — нет.

Я сразу же ощущаю угрызения совести от того, как бездумно, должно быть, себя повела.

— Диана, я не хотела сказать, будто не желаю тебя в…

— Пейдж, я буду рядом с тобой, — роняет она, нежно поглаживая волосы, лежащие на моём правом плече. — Мне хочется быть частью жизни своей племянницы. И я сделаю всё, что нужно для помощи тебе. Дети — не обходятся дёшево, и тебе, по меньшей мере, понадобится финансовая помощь.

Первый мой инстинкт — отказать ей. Мой ребёнок не её проблема. Но потом я думаю о маме и том, как сильно ребёнок изменит её жизнь. Она не должна нести всё бремя незапланированной беременности дочери в одиночку.

Это не Рэнди — который, к слову, уже предложил финансовую помощь, — это семья отца ребёнка. И этот ребёнок был сделан не только мной.

— Спасибо, — шепчу я, благодаря за предложение.

Уронив руку, Диана расплывается в улыбке. Мы так и стоим там несколько неловких мгновений.

— Что ж, не стану тебя задерживать, — она перекидывает сумку на другое плечо.

Я киваю и награждаю её слабой улыбкой, надеясь, что она как-нибудь передаст всю глубину моей признательности. Иду следом за ней к двери. Прежде чем она успевает уйти, а я струсить, спрашиваю:

— Ты собираешь рассказать Митчу, что видела меня? Что обо всём знаешь?

Конечно, собирается. А как иначе? Но что-то во мне всё равно вынуждает меня спросить.

— Он мой брат, Пейдж, — мягко, почти печально произносит Диана.

— Верно, — отзываюсь я с твёрдым кивком.

Она замирает.

— Когда родится ребёнок?

— Шестнадцатого декабря.

Её брови взмывают вверх, а на лице появляется искренняя улыбка.

— Рождественский ребёнок.

Я издаю тихий смешок.

— Да.

— Ну ладно, я буду на связи.

Мы обмениваемся взглядами, ещё одной улыбкой, и она уходит. После того, как Диана отъезжает от дома, я машу ей рукой в ответ и закрываю дверь. Я внутренне готовлю себя к тому, что будет дальше.

И знаете, что было дальше? Что случилось, когда сестра Митча спросила его о ребёнке?

Ничего.

Абсолютно ничего.

«Если всё так будет продолжаться и дальше, тебя поставят на академический испытательный срок».

Я выхожу с собрания с предупреждением, эхом отдающимся в голове, и направляюсь в раздевалку. Я провалил три из пяти предметов в этом семестре и едва успел сдать два других. Но такое бывает, когда ты практически не ходишь на занятия.

В прошлом году перспектива исключения казалась непостижимой. В этом же году меня это беспокоит не так, как должно. Но возможное отстранение от команды, тем не менее, всё равно беспокоит. Это буквально единственное, что меня сейчас волнует. Если я потеряю футбол, то с тем же успехом можно бросать учёбу. Какой смысл оставаться?

И куда я поеду потом? Домой? В последнее время мы с сестрой не сходимся во взглядах.

Диана виделась с Пейдж в начале сентябре, что повлекло за собой «звонок» мне. Она спустила на меня всех собак. Упрекала, уговаривала, и потом, когда и это не сработало, она, наконец, взорвалась, проругавшись на меня больше часа. Я ожидал этого «разговора» последние пару месяцев, поэтому был полностью готов к вине, которую она попыталась возложить на меня.

Я сказал ей не лезть, что только разозлило её ещё больше. Когда она требовательно спросила, что случилось между мной и Пейдж, а я ответил: «Прощай, Диана. Я вешаю трубку», она перестала со мной разговаривать. Это продолжалось три недели.

Когда она снова начала мне звонить, это было либо для того, чтобы вселить в меня вину и вернуть домой для «исполнения своих обязательств», либо же чтобы сказать, как она разочарована во мне. Ещё интересовалась, что со мной стало, ни капли не сомневаясь, что моё тело захватили инопланетяне.

С тех пор я получил около десятка звонков от неё. Она свыклась с тем, что в ту же секунду, как речь заходит о Пейдж или ребёнке, я вешаю трубку.

Теперь в своих звонках она спрашивает об учёбе, и я лгу, рассказывая как всё отлично. Можно только представить, чтобы она сделала, если бы я признался ей, что мой средний балл 3.5 упал на целую единицу за один семестр. Ага, ей бы это понравилось.

Я спрашиваю о Тесс и Даге, а потом сразу же вешаю трубку. Ключ для избежания спора — не затягивать разговор, иначе он растянется на слишком долго и неизбежно приведёт к Пейдж, а разговоры о Пейдж — это нарушение условий сделки. Конец разговору. Я не стану о ней говорить. И Диана это знает. Но её ничего не останавливает. Неа, моя сестрица превращается в бульдога, когда дело доходит до моей бывшей девушки и ребёнка.

До родов Пейдж осталось десять дней, а от моей сестры ничего не слышно почти месяц. Совпадение? Возможно. Кто знает.

Я качаю головой, раздражённый тем, что не могу вытеснить из мыслей надвигающуюся дату.

Завернув за угол, я изумлённо замечаю Зака Пирсона, нашего начинающего квотербека, стоящего у раздевалки. На нём тяжёлая кожаная футбольная куртка, чёрные джинсы и перекинутый через плечо рюкзак. Зак одет и готов уходить, так почему он ещё тут? Тренер Брайтон продержал меня в своём кабинете целых сорок пять минут после тренировки. Я был уверен, что все уже разошлись.

— Что ты до сих пор здесь делаешь? — спрашиваю я, когда подхожу.

— Жду тебя, — отзывается он с открытым, дружелюбным выражением лица. Пирсон хороший парень. Мы много зависали вместе с тех пор, как мой сосед по комнате Стив начал встречаться с лучшей подругой его девушки четыре месяца назад. До этого мы в основном тусовались только когда команда была на выезде. Он мне нравится, но мы не близки, если понимаете о чём я.

Я останавливаюсь перед ним.

— Для чего?

Дёрнув головой в направлении двери, он изрекает:

— Скажу, когда закончишь.

— Что, будешь ждать, пока я приму душ? — осведомляюсь я, вскинув бровь. Тренер рассказал ему о моих плохих оценках?

Пирсон разражается смехом.

— Только час не возись. У меня встреча с Оливией сегодня.

Из того, что я слышал, он видится с Оливией практически каждую ночь, так что ничего нового.

Пожав плечами, я проталкиваюсь в раздевалку.

Пятнадцать минут спустя, с всё ещё влажными после сушки полотенцем волосами, я выхожу из раздевалки и нахожу прислонившегося к стене Пирсона с прижатым к уху телефоном. Заметив меня, он произносит:

— Лив, мне пора бежать. Увидимся позже. — Он тихо смеётся над чем-то, что она говорит, и отвечает: — Ловлю на слове.

Вот ещё кое-что, что я знаю о нашем бесстрашном квотербеке — он по уши влюблён в свою девушку, как когда-то я был помешен на Пейдж.

Пейдж.

Чёрт. Хотел бы я, чтобы в моей голове стояла стальная рабочая ловушка.

— Так ты расскажешь мне, что всё это значит? Тренер тебе что-то сказал? — спрашиваю я, пока он пересекает холл, направляясь в мою сторону.

Затолкнув телефон в карман куртки, Пирсон подстраивается под мои шаги, в то время как мы плечом к плечу идём на выход.

— Оливия сказала мне, что ты не едешь домой на каникулы, — роняет он, склонив ко мне голову.

Оливия в моём классе по политологии в этом семестре. Я познакомился с ней через Пирсона, и когда мы на прошлой недели прохлаждались в классе, я ненароком сболтнул, что не собираюсь домой на Рождество.

— Да ладно, пустяки.

— Эйприл говорит, что твой сосед собирается в какой-то круиз по воссоединению семьи, — говорит Пирсон, продолжая копать.

Я бросаю на него взгляд, пока мы идём через короткий коридор, ведущий на парковку.

— Да. — У меня такое ощущение, будто я знаю, куда ведёт этот разговор.

— Почему бы тебе не поехать домой со мной? Мама жалуется, что ей некому печь и готовить теперь, когда мой брат от нас отбился.

Я блекло улыбаюсь самому себе. Рефлексы на уровне.

— Нет, старик. Всё хорошо.

Господи, может ли моя жизнь стать ещё хуже. Я официально объект жалости.

Пирсон толкает дверь, и порыв ледяного ветра ударяет в лицо. Я ограждаюсь плечом от ветра и следую за ним в зимний вечер. Земля укрыта парой сантиметров снега, но, по крайней мере, метели нет и дороги чисты. В шесть уже стемнело, но парковка хорошо освещена и почти пуста, не считая мою машину, несколько других и грузовик Пирсона.

— Ты поедешь домой со мной.

Я качаю головой.

— Мне и здесь хорошо.

Мой телефон начинает звонить, прежде чем Пирсон успевает настоять. Засунув руку в карман куртки, я бросаю быстрый взгляд на экран, и у меня замирает сердце.

Диана.

Я останавливаюсь в полушаге и вскидываю палец Пирсону с просьбой дать мне минуту. Он кивает и продолжает идти. Я поворачиваюсь к нему спиной.

Едва прижав телефон к уху, я слышу задыхающийся голос моей сестры:

— Пейдж рожает. — Пауза, и моё сердце теперь буквально застревает в горле, препятствуя словам. — Думала, может, ты захочешь знать.

Я всё ещё ничего не говорю.

Не могу. Физически не могу. Мне понадобится час, чтобы перевести дыхание.

Мне кажется, она собирается сказать больше, но бросает трубку на этих словах, оставляя меня стоять там. Одного. На холоде.

Часть меня, слабая часть, хочет ей перезвонить. Хочет забронировать рейс домой в эту же секунду. Но другая часть меня знает, что если я выберу эту дорогу, возврата не будет. Я всё потеряю. Больше, чем уже потерял.

В один день мои родители были здесь, а к тому времени, как я проснулся на следующее утро, их уже не стало. Какой-то идиот, чересчур тупой и бездумный, чтобы понять, что он слишком пьян для вождения за рулём отнял их жизни и безвозвратно изменил мою.

После их смерти мне пришлось переехать к сестре. Никто из нас и не выбрал бы другую жизнь, но смерть исключает возможность выбора. Очевидно, и тот, кто отвечает за новую жизнь на земле — тоже. Футбол и учёба в Уорвике были моим выбором.

И Пейдж намеренно отобрала это у меня.

Поэтому, прежде чем я размякну и сделаю что-то, о чём потом пожалею, я разворачиваюсь и окликаю Пирсона, который не торопясь забирается в грузовик, устремив взгляд на меня.

Я неторопливо бегу к нему с гремящим в горле сердцем, пока не останавливаюсь у грузовика.

— Когда едем? — спрашиваю я.

Пирсон улыбается, выглядя довольным.

— Выезжаем в пятницу.

— Круто. — Я застываю. — И, эй, спасибо.

— Не благодари. Ты сделал мне одолжение.

Нет, это он сделал мне одолжение, потому что я знаю, что если останусь, то, в конце концов, сдамся и

Я так крепко цепляюсь за руку Эрин, что она, наверное, совсем онемела. Но Эрин не жалуется, она — моя опора и партнёр по родам.

Шесть недель курсов материнства не подготовили меня к такой боли, как роды. А я-то думала, что это спазмы — своеобразная пытка. Они и в пыль не попадают кошмарной боли, пожирающей моё тело с каждой схваткой.

Я поклялась, что не буду плакать, визжать и вопить, как женщины, которых можно увидеть в фильмах и видеороликах о родах, но у меня не выходит сдержать слёзы и болезненное хныканье.

Больно. Господи, как это больно.

— Ох, Пейдж, ты так хорошо справляешься.

У меня нет сил или воли, чтобы поднять голову на пару сантиметром и заглянуть в лицо Эрин. Хватает того, что она здесь, держит меня за руку — или даёт мне выжать из неё кровь.

— Больно, — исторгаю я жалобный стон, чувствуя начало новой схватки, затягивающейся как верёвка вокруг моего раздувшегося живота. Боже, как бы я хотела не быть такой идиоткой и не ждать столько, чтобы сказать маме и Эрин, что, кажется, рожаю. К тому времени, как меня доставили в больницу, у меня отошли воды, а шейка матки расширилась на восемь сантиметров. Врач неотложной помощи сказала, мне ещё повезло, что я не родила в машине.

Пять минут спустя роды перешли во вторую стадию, и вместе с тем исчез всякий шанс на эпидуральную анестезию. Теперь мне не оставалось ничего, кроме как изо всех сил терпеть боль.

— Ладно, Пейдж, я досчитаю до десяти, а потом хочу, чтобы ты начала тужиться. — Одетый в стандартную зелёную форму Доктор Сэмюэль занял место между моими раздвинутыми ногами, глядя на меня поверх бифокальных очков и награждая одобрительным кивком.

Я подключена к аппарату, отслеживающему мои схватки, и как только на мониторе появляется новая, он приказывает мне тужиться.

Сжимая руку Эрин и холодные, стальные перила больничной койки, я тужусь изо всех сил. Во время интервалов отдыхаю, и под отдыхом я имею в виду — перевожу дыхание и издаю стоны, чтобы не кричать.

Тридцать минут спустя со спутанными на голове волосами и струящимся по шее потом, я делаю последний рывок и выталкиваю ребёнка наружу.

— Никакой ошибки. Это девочка, — объявляет доктор Сэмюэль из-за маски. Я слышу улыбку в его голосе.

Взволнованной Эрин разрешают перерезать пуповину, прежде чем доктор поднимает малышку, показывая её мне. Вся в подтёках крови и слизи с продолговатой головой, она всё равно самый красивый ребёнок, которого я видела.

Брианна — имя, которое выбрала я, в том случае если УЗИ показал верно, и родится девочка.

Воздух застревает в горле в тот миг, когда она начинает плакать. Слёзы облегчения и радости нахлынывают с нешуточной силой теперь, когда я знаю, что с ней всё хорошо.

Доктор Сэмюэль ещё трудится со мной — роды не совсем закончились, — в то время, как медсестра уносит моего ребёнка, чтобы помыть её, взвесить и прикрепить бирку.

Сперва мне хочется подержать её, но потом меня одолевает потребность во сне, который требует тело. Роды — изнурительная работа.

— Пейдж, она красавица.

Моя голова устало заваливается набок, когда голос Эрин привлекает моё внимание обратно к ней.

Она выглядит свежо и красиво в своей одежде с завязанными в аккуратный хвост длинными волосами. Хорошо, что я люблю её до умопомрачения.

— Спасибо, — выговариваю я пересохшими губами.

— Нет, тебе спасибо за то, что позволила мне разделить этот момент с тобой, я-то уж знаю, какая жесткая конкуренция была на эту работу. — Несмотря на дразнящие слова, её голос полон эмоций.

— У Трента не было ни единого шанса против тебя. — Я была польщена тем, что он вызвался, но наша дружба имеет границы, которые в этом случае закончились бы у дверей родильной палаты.

Я и Эрин разделяем это мгновение с нежной улыбкой, цементирующей нашу дружбу на всю оставшуюся жизнь. Она остаётся со мной, пока доктор заботится о последе и накладывает швы — да, потребовалась эпизиотомия. К тому времени, как он заканчивает, медсестра возвращается с моей завёрнутой в пелёнку малышкой, и располагает её в мои ожидающие руки.

Она красивая. Сейчас, будучи чистой, даже больше чем просто красивая. Я смотрю на неё благоговейно, не веря, что она появилась из меня. Осторожно касаюсь тёмного пушка волос на её голове. Он шелковистый и мягкий. Её глаза закрыты, поэтому я не знаю их цвет. Думаю, она похожа на меня в младенчестве. Волосы точно мои.

Будучи беременной я не верила, что смогу полюбить её больше, чем уже любила, но сейчас, когда она в моих руках, я упиваюсь её видом, и эта любовь возрастает в геометрической прогрессии. Растягивается. До бесконечности.

Пятнадцать минут спустя — после того, как медсестра помогает мне выбраться из кресла-каталки и лечь в постель, — мама и Диана врываются в палату. И когда я говорю «врываются» — именно это я и имею в виду. В целях самосохранения Эрин незамедлительно сдаёт Брианну в протянутые руки бабушки. Диане остаётся ждать своей очереди, когда она сможет взять на руки племянницу.

С трудом оторвав взгляд от внучки, мама впивается взглядом в меня.

— Как мой ребёнок?

Она говорит обо мне.

— Хочу спать. Счастлива. Благодарна. Влюблена, — отвечаю я тихо.

— Конечно, — отзывается она с улыбкой изобилующей гордостью и любовью, когда смотрит на меня. — Ох, Рита и Трент уже в дороге. Они должны быть с минуты на минуты, — добавляет мама, переводя внимание обратно к внучке.

Рита — это мама Трента, они всю неделю ждали звонка. Не могу дождаться, когда познакомлю их с дочерью.

Господи, у меня родилась дочь.

У нас с Митчем родилась дочь.

Комок от эмоций формируется в голове, отчего становится трудно глотать. Слёзы жалят глаза изнутри, и я яростно моргаю, чтобы их удержать. Мне позволены слёзы счастья, а не печали, и сейчас и те, и те борются за превосходство.

Когда у меня получается прояснить и сфокусировать взгляд, Диана глядит прямо на меня. Как будто знает, что я думаю о Митче и чего хочу, но боюсь её спросить.

Она подходит ко мне, озабоченность омрачает радость и счастье на её лице.

— Она просто красавица, — в её голосе таится печаль.

— Да, — соглашаюсь я сдавленным голосом.

— Ты будешь замечательной матерью, — произносит она, повторяя слова, которые говорила мне несколько месяцев назад.

— Надеюсь. — Я пытаюсь улыбнуться и подавить отчаянное желание спросить её о Митче.

Знает ли он? Приедет ли? До сегодняшнего дня я не осознавала, как сильно в тайне питала эту надежду.

В любом случая, я, наверное, прозрачная как стекло, потому что её зелёные глаза отражают сочувствие и сожаление, когда она шепчет мне едва слышным голосом:

— Я позвонила и сказала ему, что ты рожаешь.

Дыхание прерывается, сердце колотится о грудную клетку. Спустя несколько секунд, я вынуждаю себя вдохнуть, в то время как боль с невыносимой силой разрушает мои внутренности.

Я ненавижу себя за этот вопрос, но знаю, что она не ответит мне, если я сама не спрошу.

— Что он ответил?

Слёзы блестят в её глазах. Слёзы жалости.

Она медленно качает головой, волнистыми волосами мягко шелестя по кремовой блузке.

Если сейчас заплачу, я превращу то, что должно стать самым счастливым моментом в моей жизни в горечь и печаль.

Я оглядываю комнату, смотрю на главных женщин своей жизни, женщин, которые так много значат для меня. Потом смотрю на любовь всей моей жизни, мою дочь, и понимаю, что должна быть сильной ради неё. Я должна быть сильной ради себя.

Я перевожу дыхание и беру руку Дианы в свою.

— Ничего страшного. У меня всё будет хорошо. У нас с Брианной всё будет хорошо.

Диана судорожно вздыхает, наклоняется и обнимает меня, не забывая о внутривенной трубке, всё ещё подсоединённой к моей правой руке.

— Конечно, будет, милая. И я всегда буду рядом с вами. Где бы ты ни захотела. Пожалуйста, не забывай об этом.

— Не забуду.

После продолжительных объятий, на которые украдкой поглядывали моя мама и лучшая подруга, Диана отпускает меня и объявляет:

— Кажется, придётся боем брать племянницу у твоей мамы.

Её заявление вызывает ожидаемый смех. Мама неохотно передаёт внучку Диане и отходит ко мне.

— Ты в порядке, милая? — спрашивает он, ласково обнимая руками моё лицо.

У меня выходит только кивнуть, слова тонут под угрожающими хлынуть слезами.

— Я здесь, с тобой, милая. Я здесь, с тобой.

Крики Брианны спасают меня от ужасных рыданий.

— Я знаю, сладкая, — ласково обращается Диана к племяннице, огибая кровать и неся её ко мне. — Ты хочешь к мамочке.

После того, как дочь возвращается ко мне на руки, и я чувствую её крошечное тельце своим, меня снова переполняет настолько глубокой любовью, что я сдаюсь и даю слезам пролиться. Вот оно — смешение радости и боли.

Брианна. Она всё для меня. И мы вдвоём, вместе, пройдём через это. Без Митча.

Опустив взгляд на прекрасную малышку, что держит своей крошечной рукой не только мой палец, но и сердце, я знаю, что должна оставить прошлое позади, как бы это ни было больно.

Митч — моё прошлое.

Брианна — моё будущее.

Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления! Просим вас удалить этот файл с жесткого диска после прочтения. Спасибо.

Любое копирование и распространение ЗАПРЕЩЕНО!

Пожалуйста, уважайте чужой труд!