Я с угрюмым видом уставился на листок бумаги. Поистине невероятно раздутые амбиции моего старого друга сержанта Бифа не имели пределов. Он уже намекал мне, что подумывает об уходе в отставку с поста сержанта провинциальной полиции, но я и предположить не мог, что удача, случайно сопутствовавшая ему в разгадке тайны двух загадочных убийств, настолько сильно ударит Бифу в голову и доведет до чего-то подобного. Вверху страницы значилось имя «У. Биф», а ниже следовал вот такой совершенно невероятный текст: «Оперативное проведение расследований. Анализ и оценка ситуаций. Секретность, быстрота, безопасность». В правом углу значились лондонский адрес и номер телефона.

Бедный старина Биф! Образ в синем мундире сразу же встал перед моим мысленным взором. Его растрепанные имбирного оттенка усы, которые неизменно выглядели так, словно их кончики совсем недавно окунули в кружку пива, кривые и щербатые зубы. Он всегда имел вид человека, витающего где-то в облаках, замедленные движения, привычку к неторопливым и флегматичным размышлениям. Все это ставило Бифа в один ряд с полицейскими старой закваски, которых уже вот-вот полностью вытеснят из рядов сил правопорядка молодые, энергичные и образованные выпускники частных школ. Меня удивило даже то, что он сохранил на какое-то время свой пост начальника полиции Брэксэма, поскольку чрезмерная любовь сержанта к посещению местных пабов стала притчей во языцех. Поэтому разоблачение им двоих убийц выглядело чистейшей воды чудом. А уж поверить, что он сумеет заработать себе на жизнь будучи частным детективом, было никак невозможно при всей моей любви к нему.

Но тем не менее именно так складывалась жизнь, и теперь от Бифа пришло первое письмо. На бланке из бумаги самого скверного качества своим крупным и размашистым почерком он писал, что хотел бы просить меня приехать к нему как можно скорее. Более обеспокоенный за его жену, простую, но здравомыслящую женщину, которой в этой жизни требовался только чистенький уютный коттедж, обильная пища на столе да и возможность вволю посплетничать с подругами и родственницами, я решил нанести визит по указанному мне адресу.

Я прибыл на место примерно в половине третьего пополудни, то есть в то угнетающее дух время, когда обед съеден и наполовину переварен, но час для бодрящей чашки чая еще не настал. Миссис Биф открыла передо мной дверь одного из тех небольших двухэтажных домиков из почерневшего кирпича, которые все еще попадаются в невероятном сплетении узких переулков между Бейкер-стрит и Паддингтоном. Дети играли прямо на мостовой, а невзрачные двери и плотно занавешенные окна безошибочно указывали, что я оказался на улочке в районе Эджвер-роуд. Там посчастливилось найти для себя недорогое жилье кондукторам автобусов, рабочим, почтальонам и, вероятно, продавцам из магазинов. Никто, находясь в здравом уме, кому требовался частный детектив, и не подумал бы отправиться сюда, даже если бы ему на глаза попалось рекламное объявление.

— Биф вернется через пару минут, — сказала его жена. — Они ведь в половине третьего закрываются, — пояснила она многозначительно, сопроводив меня в маленькую гостиную.

Здесь главенствовали ее собственные вкусы — кружевные занавески, викторианская мебель, фотографии в тяжелых рамках и коллекция сувенирного фарфора с гербами английских городов.

— Как он поживает? — спросил я.

— Что я могу сказать, — ответила миссис Биф. — По крайней мере, ему есть чем себя занять после отставки. Он сумел сделать кое-какие сбережения, и я не вижу большого вреда в том, чтобы муж какое-то время изображал из себя частного сыщика. Хотя никак не пойму его желания снова оказаться вовлеченным в расследование убийств. Лично я предпочитаю читать о них только в газетах. Но связываться с такими делами — боже упаси!

— А у него уже были подобные дела? — удивился я.

— Дела об убийствах? Нет, — покачала головой миссис Биф. — Разумеется, не было. Но он уже принялся транжирить деньги, давая объявления в прессе, и считает, что скоро непременно получит клиентов. И, уж извините, мистер Таунсенд, я поневоле считаю отчасти виноватым во всем вас. Вы так расписали те два случая в своих книжках! Вот он и возомнил о себе невесть что. Хотя я твержу ему, как вы частенько, бывало, над ним подшучивали да посмеивались.

— Но все же не стоит забывать, — возразил я с улыбкой, — что в обоих тех случаях ему действительно удалось разоблачить убийц.

— Да, верно… — отозвалась миссис Биф, немного помолчав. — Так оно и было. Тут в самом деле не знаешь, как ко всему отнестись. Жизнь такая странная штука…

— Точно подмечено, — перебил я ее, чтобы не выслушивать банальных сентенций на тему, что каждый сам хозяин своего счастья, хотя от судьбы не уйдешь.

Как раз в этот момент открылась дверь дома и почти тут же в комнату вошел Биф. Я никогда еще не видел его в штатском, поскольку в прежние дни он предпочитал свой темный форменный китель любой другой одежде, считая, что ему в нем «больше везет при игре в дартс». Вид его нынешнего светло-синего костюма из саржи и галстука с лиловым отливом, признаться, смутил меня. Он протянул мне свою крупную, чуть красноватую ладонь.

— Страшно рад вас видеть, — сказал он без тени улыбки. — Есть несколько частных вопросов, которые я хочу обсудить с вами.

Эта фраза послужила, судя по всему, деликатным и тактичным предложением для миссис Биф оставить нас наедине друг с другом, и она сразу поспешила выйти из гостиной.

— Биф, — начал я с места в карьер, — что, черт побери, все это значит? Неужели вы всерьез считаете, что из вас получится частный сыщик?

— Получится? — переспросил он. — Да я просто прирожденный детектив. И кто, как не вы, знает это лучше всех. Помню тот случай с исчезновением молока с порогов домов, когда я только приступил к работе в полиции. Старший инспектор уже тогда назвал меня настоящей ищейкой — вы, говорит, имеете нюх ищейки, и здесь никакой ошибки быть не может.

Я вздохнул, потому что тщеславие моего старого друга окончательно лишило его способности улавливать сарказм или нормально реагировать на возражения.

— Да, но как же насчет вашей работы? — спросил я. — Миссис Биф говорит, что вы тратите деньги на рекламу в газетах, но ничего путного не выходит. Как вы это себе объясняете?

Биф тяжело опустился в обитое плюшем кресло, достал свою трубку и посмотрел на меня.

— Вы сами назвали одну из причин, почему я захотел с вами увидеться, — сказал он. — Не хочу показаться грубым, но поневоле в голову так и лезут мысли, что в этом отчасти виноваты именно вы.

Я возмущенно попытался возразить, но Биф остановил меня, подняв руку.

— Да, — продолжил он. — А точнее, то, как вы описали мои прежние дела в своих книгах, словно пытались порой выставить меня полным дураком. Но ведь я поймал убийц, верно? Чего еще вам было от меня желать, каких подвигов?

— Но вы же сами должны понимать, Биф, — заметил я, — что вам просто повезло…

— Везению нет места в нашей работе, — заявил Биф. — Разве вам не ясно объяснил это инспектор Стьют, приехавший к нам из Скотленд-Ярда? Важен метод, мистер Таунсенд. Мои методы очень просты, но они срабатывают. Я ведь по-прежнему не очень-то доверяю всем этим сложным микроскопам и прочим научным причиндалам, которыми пользуются в Скотленд-Ярде, чтобы изучить элементарную улику; ее каждый и так увидит, стоит лишь глянуть вполглаза. И вот вам результат — я схватил двух опасных убийц, а вы все еще описывали меня как простого сельского полисмена! И потом, — тот язык, на котором я изъясняюсь в ваших книгах, тоже никуда не годится.

— Простите, Биф, — возразил я, — но ваша речь воспроизводится мною как можно ближе к реальности. Так уж вы говорите. Я же не сделал из вас настоящего кокни, а лишь объяснил читателю, что вы порой прибегаете к словечкам и фразам из их лексикона. Вы же и в самом деле имеете несколько своеобразный диалект, свойственный жителям соседних с Лондоном графств.

— Диалект! — с отвращением повторил Биф. — Он приобретает совсем другое значение, когда его излагают на бумаге. Вы же читали, что пишут газетные критики. Взять, к примеру, мистера Милуорда Кеннеди. «Утомительно читать» — так он отозвался обо всех моих простецких словечках и ошибках в словах.

— Если вам выпадет расследовать еще одно громкое дело, — заверил я его, — и мне будет оказана честь поведать о нем, торжественно обещаю, что ваш язык будет соответствовать всем лучшим канонам и в нем не встретится ни одной оговорки или ошибки.

— Не уверен, что доверю теперь описание именно вам, — сказал Биф. — Вы не сумели показать меня при расследовании прежних дел в наилучшем свете. Некоторые писатели делают для других сыщиков гораздо более лестную работу. А «Дело без трупа» прошло почти не замеченным газетными рецензентами. Не то что романы мисс Кристи или мистера Фримена Уиллса Крофта[8]. Уж их-то сочинения не остаются без внимания критики. А вы смогли пропихнуть небольшую рецензию только в «Санди таймс», а в «Обзервере» не появилось ни словечка. Пара абзацев в изданиях для высоколобых — в «Спектейторе» и в «Таймс», вот и все.

— Мне кажется, вы не совсем справедливы, — сказал я. — Как насчет Рэймонда Постгейта из «Тайм-энд-тайд»? Он назвал мои сочинения «отрадой для обозревателя криминального жанра».

— Это только потому, что вы по-всякому изгаляетесь над другими авторами детективов, чьи книги раскупают сотнями тысяч, чего вам самому ни в жизнь не добиться. Почему вы не сделаете меня знаменитым? Как лорд Саймон Плимсолл и прочие. Я ведь не хуже их умею в финале обнаружить преступника, так ведь? Но не удивлюсь, если подвернется случай, который помог бы мне сделать себе имя и приобрести нужные связи, а я его не получу. Мне хорошо известно, какая между нами конкуренция. Сотни сыщиков гоняются за необычными делами. К примеру, недавно было небольшое дельце, которое мне бы подошло в самый раз. Труп, найденный в бочке одного пивовара. И кому поручили следствие? Найджелу Стрэнджуэйзу, чьи подвиги описывает Николас Блейк. А если вспомнить похищение в Кенсингтоне? Мне оно оказалось бы вполне по силам, но расследование ведет Энтони Гетрин, потому что его прославил в своих произведениях мистер Филип Макдональд. Где же были вы, хотел бы я знать? А еще случай с модой на саваны[9]. Бесподобное дело! Убийство в салоне дизайнера дорогой одежды в Мэйфэйр…

— Но, Биф, вы никак не можете считать, что годились бы в сыщики для этого дела! Оно требовало деликатности, такта, savoir faire[10]. Все сочли бесспорной необходимостью отдать его в руки Альберту Кэмпиону, герою мисс Аллингем.

— Да, но как бы мне оно пришлось по душе! — мечтательно сказал Биф. — Манекены и все такое. — Он мне криво подмигнул. — У меня в жизни нет никаких радостей. Доктору Гидеону Феллу выпало счастье разобраться с интереснейшим делом о двух трупах в отеле, которое потом описал Джон Диксон Карр. Да что говорить, даже мой кузен преуспевает в сравнении со мной.

— Ваш кузен? — изумился я.

— А вы разве не знали, что существует другой сержант Биф? Разумеется, он всего-навсего помощник Джона Меридита, но тоже расследует интересные дела. И знаете почему? Потому что описывает их Фрэнсис Джерард, а не такой писака, как вы, которому только и хочется постоянно надо мной потешаться. Так вот, мой кузен Мэттью Биф недавно говорил мне: «Уильям, тебе на самом деле не хватает только одного — первоклассного писателя, чтобы излагать твои расследования на бумаге, как это умеет мистер Джерард для нас с Меридитом. Твой Таунсенд никуда не годится. Уж больно много умничает». Видите, какое о вас сложилось мнение.

Я даже закашлялся от неловкости.

— И верно, все сводится к одному: я только понапрасну теряю с вами время. Мне нужен другой партнер, который сумеет показать во всем блеске мой ум, дар предвидения, интуицию, глубокое проникновение в психологию, как и все остальные достоинства, приписываемые другим сыщикам, хотя они раскрывают не столь сложные преступления, как я. А так у меня остаются одни разочарования.

— Приношу вам свои глубочайшие извинения, сержант, — отозвался я совершенно спокойно, поскольку не мог даже рассердиться на него за столь нелепую тираду. — И если вам доведется расследовать еще одно крупное дело, мы обязательно вместе обсудим, что нужно сделать для его правильного освещения.

— Само собой, я буду расследовать новые преступления, — заявил Биф. — Для чего же еще мною размещены объявления в газетах и повешена табличка на дверь? И знаете, что непременно произойдет? Таинственный незнакомец появится на пороге, весь в поту и тревоге, чтобы сообщить мне об исчезновении своей жены. Так и будет, к гадалке не ходи. Вам ли не понимать этого?

— Ну будем надеяться, что это действительно случится, — поддакнул я.

— Впрочем, даже не берусь предсказать, как поступлю, — отпустил Биф тяжеловесную шутку. — Быть может, поспешу взяться за поиски, или же мне захочется поздравить незнакомца и оставить все как есть.

Прошло, вероятно, около двух недель после нашей встречи, когда сержант Биф позвонил мне и сообщил, что в четыре часа в тот день он ожидает к себе с визитом мистера Питера Феррерса.

— Это касается того уже нашумевшего дела в Сайденхэме, — добавил он, шумно дыша в трубку от волнения. — Его брата обвинили в убийстве, и он обратился ко мне, чтобы я попытался снять обвинение. Что вы на это скажете?

Я не был многословен и лишь поздравил Бифа с открывшейся новой возможностью, пообещав, что в половине четвертого непременно присоединюсь к нему на Лайлак-креснт.

Сидя затем вместе с ним в ожидании, я невольно подумал о том, насколько дело напоминает всем известные прецеденты. Мы находились не более чем в пятистах ярдах от Бейкер-стрит, где тоже когда-то ждали неизбежного звонка в дверь. И потому, когда миссис Биф просунула в дверь голову и сообщила, что первый заказчик как раз разглядывает сейчас с улицы номера домов, особого всплеска эмоций я не испытал.

— «Заказчик»! — зарычал Биф, как только жена вышла в коридор. — Пора бы ей начинать привыкать, что у нас не посетители и не заказчики, а клиенты. Вот верное слово.

Однако молодой человек, которого жена Бифа провела к нам, похоже, был первым «клиентом». Выглядел он лет на двадцать восемь. Стройный, светловолосый, с открытым интеллигентным лицом, одетый со вкусом, но неброско. Я порадовался, когда не заметил у него никаких нелепых украшений, какие вошли в моду у части современной молодежи, — значка в петлице, галстука с немыслимо сложным узором, сорочки вычурного цвета. Обычно все эти вещицы означали принадлежность данной персоны к выпускникам определенной школы или к сторонникам одного из политических движений. Биф тоже посмотрел на него оценивающе, а его первые слова удивили меня:

— А ведь мы с вами уже встречались прежде, сэр, — произнес он крайне любезным тоном.

— Неужели? — спросил молодой человек. — Что-то не припоминаю.

— Но непременно вспомните, когда я вам все расскажу, — сказал Биф, расплываясь в добродушной улыбке. — Вы не могли забыть того чемпионата по дартсу, когда вы с еще одним юношей играли в полуфинале против меня и Джорджа Уотсона. Я тогда закончил, набрав сто двадцать семь очков. Трижды по девятнадцать, два попадания в самый верхний сектор и два раза по пятнадцать. Славная получилась победа в тот вечер.

Мистер Питер Феррерс по-дружески кивнул:

— Да, конечно, теперь вспомнил.

— Но разумеется, — Биф сменил тон, давая понять, что готов перейти к делу, — вы пришли сюда не предаваться воспоминаниям о партиях в дартс, проигранных или выигранных. Чем могу быть вам полезен?

— Если излагать суть вкратце, — ответил молодой человек, — то вы могли бы спасти моего брата от смертной казни за убийство доктора Бенсона, которого он, конечно же, не совершал.

— Вот оно что. — Биф произнес эту ничего не значившую фразу таким тоном, словно уже все знал, но пока не хотел подавать вида, насколько хорошо информирован.

— Возможно, вы уже читали об этом деле, — продолжал Феррерс. — Газеты даже успели дать ему особое наименование. Они окрестили его «Сайденхэмским убийством».

— Лично я считаю величайшей несправедливостью, что газетчикам дозволено писать репортажи о реальных преступлениях, не так ли, сэр? По моему мнению, они занимаются браконьерством, отнимая хлеб у настоящих писателей, работающих в криминальном жанре. Вспомним историю с неопознанным таинственным торсом, случай со сгоревшим автомобилем и прочие реальные происшествия.

Ко мне вернулось чувство неловкости за Бифа, и я задумался, как воспримет его высказывание молодой Феррерс. Но Биф с невозмутимым видом достал огромных размеров блокнот, к каким пристрастился во время работы в полиции, и приготовился делать необходимые для расследования заметки.

— Мой брат жил в Сайденхэме. Его усадьба носит название «Кипарисы». Это один из тех огромных и мрачных особняков, какие строили для себя за пределами Лондона богатые горожане в Викторианскую эпоху. Мы оба воспитывались там с самого детства. Когда отец умер пару лет назад, брат решил остаться в том доме. Насколько я знаю, ему предлагала за него хорошие деньги одна из строительных компаний. Мне до сих пор непонятно, почему он не принял их предложения, поскольку дом холодный, неуютный, неудобный и уж слишком угрюмый, хотя у нас обоих многое связано с ним. Но брата всегда отличала повышенная сентиментальность, а потому он не пожелал бросить родительского гнезда. И вот вечером в четверг — то есть ровно две недели назад — он решил устроить там небольшую мужскую вечеринку, на которую пригласил доктора Бенсона, который был семейным врачом на протяжении многих лет. Он не мог присутствовать при нашем с братом появлении на свет, потому что ему самому едва минуло сейчас сорок пять, но с тех пор, как доктор открыл свою практику в Сайденхэме лет пятнадцать или двадцать назад, неизменно лечил от хворей и нашего отца, и нас самих. Очевидно, мне следует подробнее остановиться на наших отношениях, потому что они складывались не совсем обычно. Лично мне Бенсон никогда особенно не нравился. Я считал его человеком слишком нетерпимым к другим, а его манеры резкими и почти грубыми. Позади своего дома он построил небольшой спортивный зал, и, помню, когда мы еще были совсем мальчишками, Бенсон уговорил отца посылать нас к нему, чтобы боксировать. Мне казалось, он получал удовольствие, легко разделываясь с малышами. Но отец безгранично ему доверял, и это, как мне представляется, объясняло желание брата продолжать поддерживать с доктором дружбу.

— А что вы можете сказать по поводу его жены? — внезапно прервал его Биф, причем достаточно неучтиво.

Стало очевидно, что он действительно успел ознакомиться с газетными отчетами о деле.

Молодой Феррерс поднял глаза, и я впервые отметил, как на его лице отразились искренние эмоции, хотя не мог определить, какие именно.

— Миссис Бенсон, — медленно заговорил он, — очень красивая, очаровательная женщина. Бенсон женился на ней пять лет назад, и складывается впечатление, будто полиция теперь придает чрезмерное значение тому факту, что в то время мой брат был его соперником в борьбе за ее руку и сердце. Больше я бы предпочел ничего не говорить на эту тему. Вы сами сможете встретиться с вдовой Бенсона и задать ей необходимые вопросы, если она окажется готова ответить на них.

На какое-то время воцарилось молчание, после чего Питер Феррерс продолжил:

— Еще одним гостем, приглашенным к тому ужину, был Брайан Уэйкфилд, мой друг и коллега. Уже некоторое время я пытался заинтересовать брата газетой, которую мы с Уэйкфилдом, своим соредактором, издаем, и потому хотел их познакомить.

— Что это за газета? — спросил я.

— Она называется «Новости на текущий момент», — ответил Феррерс.

— Вы печатаете хотя бы иногда литературные рецензии? — поинтересовался Биф. — Я что-то не припомню в таком издании отзывов на две книги, описывающие раскрытые мной дела.

— Боюсь, наша главная тема — политика, — объяснил молодой человек.

— Политика какого рода?

— О, мы, наверное, придерживаемся направления ближе к левому, — сказал Питер Феррерс.

Биф кивнул.

— Это значит, что вы до некоторой степени придерживаетесь социалистических взглядов, надо полагать? — спросил Биф. — Что ж, на последних выборах я и сам голосовал за лейбористов. Правда, конечно, мне бы не хотелось для этой страны ничего похожего на происходящее в Советской России, но, с другой стороны, терпеть не могу самозваных диктаторов, которые проводят такую политику, маскируя ее разглагольствованиями, чтобы скрыть истинную и не слишком благовонную сущность.

Подобным смутным изложением своих политических взглядов Биф, казалось, полностью удовлетворился. А я посмотрел на молодого Феррерса несколько иначе, уже со значительно меньшей симпатией, однако по-прежнему не без интереса. Такие типы никогда не вызывали у меня одобрения, поскольку, несмотря на весь свой напускной идеализм, они вносили смуту в нашу общественную жизнь. Но Бифу он явно пришелся по душе.

— Вероятно, — спокойно заметил Феррерс, — нам будет лучше вернуться к той теме, для обсуждения которой я приехал к вам. Все сели ужинать в восемь, а в половине десятого мы с Уэйкфилдом уже уехали на моей машине. Он живет в небольшой квартире рядом с районом Блэкфрайарс. У него три комнаты, которые я предлагал изначально использовать под помещение редакции, но он предпочел превратить их в уютное жилище, заявив, что там очень удобно и тихо по ночам. Проводив его, я доехал до Мраморной арки, рядом с которой находится большой комплекс служебных квартир, в том числе и моя. Если не ошибаюсь, было около половины одиннадцатого.

— Кто-нибудь видел, как вы вошли в свой дом? — спросил я.

— Я пожелал доброй ночи привратнику, — ответил Феррерс, — и уточнил, не заходил ли кто-нибудь, поскольку существовала вероятность, что еще один мой приятель мог заглянуть ко мне тем же вечером. По его словам, посетителей у меня не было, и я отправился спать.

В моем сознании уже начали формироваться некоторые возможные варианты дальнейшего развития событий. И я поинтересовался:

— Мистер Феррерс, есть ли из вашей квартиры другой выход, помимо парадного подъезда? Я спрашиваю об этом, потому что тень подозрения может отчасти пасть и на вас тоже.

Питер Феррерс выглядел ничуть не встревоженным.

— В задней части здания установлен служебный лифт, которым я иногда пользуюсь, чтобы уйти из дома или вернуться, но такой возможности уже не было, потому что после одиннадцати часов вечера все двери запираются. Имеется также пожарная лестница, но она ведет во внутренний двор, откуда невозможно выбраться, не потревожив никого из соседей.

— Когда вы впервые услышали об убийстве? — Я временно взял роль следователя на себя и не хотел от нее отказываться.

— Дункан, дворецкий, позвонил мне в девять часов на следующее утро, и я сразу же поехал туда. Как мне рассказали, после моего отъезда накануне двое слуг якобы слышали очень громкую и яростную ссору между моим братом Стюартом и доктором Бенсоном.

Я громко застонал.

— Обязательно должна случиться бурная ссора, — посетовал я. — Как прикажете мне написать интересный роман о расследованиях мистера Бифа, если один случай так похож на другой?

— Не могу не отметить, — довольно резко заметил Феррерс, — что меня не столько заботят ваши литературные проблемы, сколько возможность обелить имя своего брата.

— И вы совершенно правы, — одобрительно вмешался Биф. — Это естественно с вашей стороны. Продолжайте, мистер Феррерс.

— Через какое-то время брат позвонил Дункану и сказал, что больше не нуждается в его услугах, а доктора Бенсона проводит сам. Дворецкий исполнил свои привычные обязанности, проверив замки и засовы повсюду, а потом пошел спать. Остальные слуги к тому времени тоже уже все поднялись к себе. И никто ни о чем не знал до утра, когда горничная спустилась и обнаружила тело доктора в кресле библиотеки, где он провел остаток предыдущего вечера с моим братом. Ему было нанесено смертельное ранение острым предметом в шею. Очевидно, единственного удара оказалось достаточно, поскольку им была вскрыта яремная вена. Как орудие использовали кинжал с украшенной декоративным орнаментом ручкой, приобретенный нашим отцом много лет назад в антикварном магазине. Он обычно лежал на столе в библиотеке, и его снова положили на то же место рядом с креслом, в котором был обнаружен труп.

На кинжале имелись отпечатки пальцев моего брата, а по всей комнате обнаружены только отпечатки гостей, приглашенных накануне вечером. Мой брат, конечно же, ничего не знал об этом. По его словам, он проводил доктора Бенсона до выхода из дома между одиннадцатью часами и половиной двенадцатого, после чего сразу отправился в свою спальню. Ночью он ничего не слышал и крепко спал, когда наутро его разбудили. Вот и все, что нам достоверно известно.

— Насколько я понял, главная входная дверь дома была заперта, когда утром слуги спустились вниз? — спросил Биф.

— Да, как обычно, на йельский замок. Но засова на двери нет. Мой брат старается предоставлять прислуге как можно больше свободы, и если девушкам хочется отправиться на поздний сеанс в кино или на танцы, они всегда могут вернуться и войти в дом этим путем.

— И никаких признаков взлома на других дверях или окнах?

— Ни малейших.

— Кто имел ключи от замка?

— Дворецкий, Уилсон — наш шофер и по совместительству садовник, повариха и две девушки-служанки.

— И вы тоже?

Феррерс улыбнулся.

— Нет, — ответил он. — У меня был свой ключ, когда я жил в старом доме, но уже многие годы не держал его в руках и даже не видел. У меня нет никакой необходимости пользоваться им.

— В таком случае, — заметил Биф, — либо ваш брат говорит неправду о том, что вывел Бенсона из дома, либо некто, обладавший ключом, позже вновь впустил доктора внутрь. Или ключ мог быть у самого Бенсона.

— Да, вероятно, вы перечислили все возможные варианты, — признал Феррерс.

— Забавно. В самом деле очень забавно, — с самым серьезным видом принялся размышлять Биф. — Как я полагаю, лучшее, что мы можем сделать, — это отправиться в тот дом и осмотреть его. Почему бы не поехать туда сразу же? Есть возражения?

— Нет. Очень хорошо, — сказал Феррерс с ноткой облегчения в голосе и встал.

— Есть одна деталь, — спохватился Биф, — которая важна в любом деле об убийстве, а в вашем случае, я бы подчеркнул, она значима даже в большей степени, чем обычно. В котором часу, по мнению полицейского медика, Бенсон был убит?

— Точного времени он пока не назвал, — ответил Феррерс, — но считает, что смерть наступила приблизительно за час до полуночи или часом позже. Больше ни к каким выводам он не пришел.

Моросил дождь и уже сгущались сумерки, когда мы сели в машину Питера Феррерса. Поблескивавшие от сырости серые тротуары Лайлак-креснт были сейчас почти пусты, но приближался тот час, когда толпы людей покинут свои конторы и устремятся к ближайшей станции подземки, да и сами обитатели улицы начнут возвращаться по домам парами или поодиночке. Феррерс приподнял серый капот своего большого, но уже сильно изношенного и недорогого автомобиля, припаркованного им прямо перед дверью офиса Бифа, завел двигатель, а затем стремительно отъехал от тротуара.

Биф подался вперед на занятом им переднем сиденье и неприязненно всматривался в транспортный поток.

— На ваше счастье, я уже больше не служу в полиции, — вымолвил он. — Не придется оштрафовать вас за нарушение правил дорожного движения в густозаселенном районе.

Молодой Феррерс промолчал, но продолжал несколько небрежно управлять машиной, держа на руле только одну руку. При этом он с легкостью огибал трамваи и миновал улицы, где проехать мешали создавшиеся пробки.

Скоро автомобилей стало попадаться значительно меньше, поскольку мы выбрались из центра города и наш водитель мог теперь держать равномерную, но достаточно высокую скорость. Биф долго хранил молчание. Затем внезапно повернулся к Феррерсу.

— Как, вы сказали, называется усадьба? — спросил он.

— «Кипарисы».

— Забавно. А мне послышалось «Каперсы». Вот вам пример, как желудок подчас влияет на органы слуха. Чистая психология, не правда ли? — добавил он, уже обращаясь ко мне.

Но в разговор вклинился Феррерс. Мы только что свернули на длинную и широкую улицу, вдоль обеих сторон которой протянулись высокие деревянные заборы, потемневшие от дождя и выглядевшие неприветливо.

— Это нужная нам дорога, — сказал Феррерс. — Дом расположен дальше слева.

Как только машина замедлила ход, я понял, почему это место носило такое странное для Лондона название. С полдюжины высоких деревьев росли прямо за оградой, делая дом почти невидимым с проезжей части. Причем это были мрачные с виду, не внушавшие никаких радостных чувств стволы с почерневшими кронами, совершенно непохожие на те вспышки яркой зелени, какими изображал их на своих полотнах Ван Гог. Они выглядели подобием старого и выцветшего театрального задника, а при свете уличных фонарей сливались с забором в одну неприглядную мрачную стену.

Ворота стояли нараспашку, и Феррерс въехал прямо на территорию усадьбы. Перед нами возник дом, построенный, должно быть, в тот же период, когда отец Элизабет Барретт Браунинг спланировал и возвел в псевдомавританском стиле свой знаменитый дворец, где сам потом никогда не жил. По не совсем ясной причине огромные особняки подобного рода неизменно, как кажется ныне, служили отчасти выражением протеста своих хозяев против нравов той эпохи. Словно единственно возможным способом отвлечься от занятий «большим бизнесом» были тогда прихотливые архитектурные фантазии.

Хотя в «Кипарисах» фантазия отсутствовала почти напрочь. Дом производил впечатление холодного и темного владения, с размахом построенного на просторном участке собственной земли; в его планировке чувствовались изначально колоссальные, но не доведенные до конца амбиции. Уподобляясь библейскому Аврааму, богатые люди времен королевы Виктории, по-видимому, твердо верили, что семя их станет таким же бесчисленным, как песчинки на морском берегу, и строили дома в соответствии с этой верой.

Покрытый легкой изморозью, в тени кипарисов дом все равно представлялся излишне помпезным. Одну из его стен почти сплошь увивал пропитавшийся влагой плющ, который затем взбирался до половины высоты башни — стражи усадьбы, громоздившейся в одном из углов дома. Единственная лампа под портиком крыльца была слишком тусклой и высвечивала лишь полукруг кустов, росших в нескольких ярдах от входа. Ухоженные и тщательно постриженные, они тем не менее представлялись неприглядными из-за изломов и изгибов кривых ветвей. Более молодой и нежный куст бузины притулился к самой стене, куда лучи электрического света почти не попадали.

— Да, совсем не дом моей мечты, — констатировал Биф, когда мы выбрались из машины и ненадолго задержались, стоя на слипшемся гравии подъездной дорожки. — Вы серьезно считаете, что ваш брат живет тут, потому что ему нравится? — спросил он с откровенным недоумением в голосе.

Пожилой мужчина, открывший нам дверь, как показалось, удивился при виде Питера Феррерса, но ничего не сказал ни когда мы входили в длинный, выложенный кафелем холл, ни когда принимал у нас плащи. Я был готов увидеть в интерьере дома любые проявления суровой экстравагантности, но этот холодный вестибюль, отделанный сине-зеленой плиткой, все равно превзошел все мои ожидания. Он напоминал холл здания муниципального совета — безукоризненно чистый, словно только что обработанный химикатами против насекомых. Полы не были покрыты ковровыми дорожками, а голые стены наводили тоску своим болезненным цветом, немного отливая в странную желтизну. Единственным предметом меблировки оказалась массивная вешалка для одежды, напоминавшая одинокое красное дерево со сплющенными плоскими ветвями, прибитыми к стене, каждая из которых рисовалась медленной темной рекой, лениво протекавшей по однообразной равнине. Но Биф, по всей видимости, ни на что пока не обращал внимания.

— Так, — сразу же приступил к делу он. — Покажите нам, где вы обнаружили тело.

Молодой Феррерс едва заметно улыбнулся и повел нас через все пространство вестибюля.

— Библиотека расположена здесь, — сказал он, — но, боюсь, вы не найдете в ней ничего интересного. Полиция все скрупулезно обыскала.

— Мы ничего не можем знать заранее, — возразил Биф. — Порой важной оказывается любая мелочь. — Он сделал паузу, словно подыскивая нужные для следующей фразы слова. — Где именно сидел доктор Бенсон, когда был обнаружен его труп? — спросил он.

Феррерс указал на кресло. Поперек кожаной спинки и внутри одного из подлокотников темнели пятна.

— Кровь, как легко предположить. Вы не будете возражать, — Биф повернулся к Питеру Феррерсу, — если я попрошу вас сесть ненадолго в той же позе, какую имел убитый? Так я смогу лучше представить себе общую картину обстановки в комнате.

Мне было ясно намерение Бифа. Он пытался реконструировать сцену преступления в хорошо всем известной манере; но я, признающий метод полезным (особенно для последующего драматического описания), сейчас совсем не понимал, что это может ему дать. Но он в задумчивости смотрел на севшего в кресло Феррерса и кончиками пальцев поглаживал усы.

— Интересно, — произнес он потом, и это можно было трактовать как угодно.

— Полиция забрала кинжал, — объяснил Феррерс и при первой возможности поднялся с кресла.

— Где именно его нашли? — спросил Биф.

— Горничная сказала, что на столе.

— А вы сами видели его там?

— Нет, полиция прибыла задолго до того, как до дома добрался я, и увезла его, чтобы снять отпечатки пальцев. Они дали нам строгий наказ оставить здесь все на прежних местах.

— В таком случае кто все-таки видел кинжал?

— Как я и сказал, та горничная, которая первая обнаружила тело Бенсона, шофер-садовник Уилсон и Дункан.

— Вас может удивить, — заговорил Биф, снова медленно обходя комнату, — сколь многого не замечают полицейские, когда проводят подобные расследования. Вместо того чтобы основательно оглядеться вокруг, они сразу приступают к поиску конкретных вещей. А потому здесь наверняка присутствуют незначительные детали, которые они упустили из виду.

— Уж кому, как не вам, знать об этом, — саркастически напомнил ему я.

Слыша мои слова, Биф задержался перед столом, на котором нашли кинжал. На нем все еще стояли графин и два использованных стакана. Сержант взял один из стаканов и, громко вдохнув, принюхался к остаткам содержимого.

Как же это типично для Бифа, подумал я. Он расследует убийство, совершенное с помощью холодного оружия, но приступил к нему, сунув нос в обыкновенный стакан для виски.

— Ну и чем пахнет? — спросил я, уже не скрывая иронии.

— Виски, — не замедлил с ответом Биф. — Причем хорошим. Однако я не придаю этому факту большого значения. Виски вообще не мой любимый напиток. Один глоток, и стакан пуст. Но у каждого свои вкусы.

Феррерс, который с той же смутной улыбкой наблюдал, как Биф «обследует» комнату, теперь счел нужным вмешаться:

— Как я предполагаю, вы захотите допросить прислугу?

— Да, конечно, — откликнулся Биф. — Мне непременно следует это сделать. Окажите любезность, пришлите слуг сюда по одному. Начать лучше будет с девушки, обнаружившей труп.

Как только Феррерс покинул комнату, Биф резко повернулся ко мне.

— У меня в сумке лежит пустая бутылка, — прошептал он в волнении. — Перелейте в нее виски из графина. Действуйте быстро, пока он не вернулся.

— Но Биф, — попытался протестовать я, — нам никто не давал права красть из этого дома спиртные напитки. Вы не можете проникнуть к кому-то и попросту прихватить с собой…

— Сделайте то, о чем вас просят, — оборвал мои возражения Биф. — Не надо придавать особого значения тому, что вам разрешено или запрещено. Я буду сейчас прикрывать вас, а потом, пожалуйста, никому ни слова о нашей маленькой манипуляции. Вы все поймете, когда я поделюсь своими соображениями, выбравшись из этого дома.

Крайне неохотно я принялся исполнять поручение Бифа и начал переливать виски в пустую емкость, принесенную им с собой. Когда почти половина остававшегося в графине напитка оказалась в нашем распоряжении, я хотел вернуть графин на прежнее место, но Биф заметил мое намерение и прошипел:

— Перелейте все виски. Не оставляйте ни капли. И остатки в стаканах тоже.

Мне едва хватило времени, чтобы сунуть бутылку в сумку Бифа, когда в дверь чуть слышно постучали и вошла девушка.

— Вы хотели меня видеть? — спросила она.

— Да, — ответил Феррерс, проследовавший в библиотеку за ней. — Познакомьтесь с сержантом Бифом, который хотел бы задать вам несколько вопросов по поводу убийства.

Девушка пересекла комнату и встала напротив Бифа. Казалось, она немного нервничала и потому непрерывно оправляла на себе складки платья, дожидаясь, чтобы детектив начал беседу. Хорошенькая, но не красивая, она обладала правильными, хотя несколько мелковатыми чертами лица. У нее были светлые, от природы кудрявые волосы, к которым явно не прикасались электрические щипцы для завивки или бигуди. Вероятно, выходя из дома, она не надевала шляпок, поскольку в ее шевелюре виднелись пряди, выцветшие на солнце, но сейчас она собрала волосы в крупный и несколько старомодный пучок.

Биф извлек огромный блокнот и положил перед собой на стол.

— Вы помните, чем занимались в тот вечер? Я имею в виду, разумеется, вечер, когда убили доктора Бенсона, — задал он первый вопрос.

Девушка нервно теребила пальцами рукава быстрыми и порывистыми движениями. Ответила она не сразу.

— Я тогда рано отправилась спать, — сказала горничная после паузы. — Вскоре после того, как отъехала машина мистера Питера. Думаю, было примерно без четверти десять.

— Откуда вы знали, что это была именно машина мистера Питера? — мгновенно задал следующий вопрос Биф.

На секунду девушка как будто растерялась, но потом ответила:

— Конечно, я ни в чем не могу быть уверена, но тогда перед домом стоял всего один автомобиль. Вот я и посчитала, что уехали на нем.

— Ночью слышались ли вам какие-либо звуки в доме? — встрял с вопросом я.

— Нет. Кажется, я почти сразу заснула.

— И уже не просыпались до самого утра?

— Я встала только в семь часов.

Биф почесал голову тупым концом карандаша, будто не был уверен, о чем еще спросить ее.

— А затем обнаружили доктора Бенсона, — произнес он затем с особым нажимом на каждом слове.

Девушка кивнула, по всей видимости предвидев, каким будет следующий вопрос. У нее заранее округлились глаза, когда она наблюдала за Бифом, слюнявившим кончик грифеля и делавшим запись в блокноте. А я, разглядывая ее небольшое округлое личико, вдруг понял, что горничная, безусловно, думала сейчас о теле мертвого врача, каким нашла его в то утро, но ее почти не волновало ни само по себе убийство, ни арест Стюарта Феррерса. Служанка отвечала на вопросы Бифа таким же тоном, каким говорила бы с человеком, спросившим у нее, который час. То есть о том, что могло интересовать кого-то другого, но никак не трогало в данный момент ее саму.

Биф закончил писать длинное предложение, стоившее ему определенных усилий, и снова обратился к ней.

— Должно быть, — заговорил он, — теперь вы можете рассказать нам о позе, в которой находилось тело покойного, и о некоторых других деталях. Вспомните, что случилось после того, как вы спустились вниз и обнаружили в кресле труп.

Прежде чем начать, девушка бросила беглый взгляд на Питера Феррерса, а потом, приободренная, уже смелее обратилась к Бифу.

— Как обычно я спустилась по лестнице примерно в половине восьмого, чтобы немного навести внизу порядок перед завтраком. Прибравшись в холле и столовой, зашла сюда. Кресло стояло спинкой к двери, и я подумала, что доктор Бенсон проспал в библиотеке всю ночь. Мне было ясно, что это он, потому что над спинкой виднелась верхняя часть его головы со знакомой плешью. Я немного растерялась, как поступить. Подумала, если разбудить его, он, чего доброго, на меня рассердится, но, с другой стороны, не сделай я этого, то получила бы нагоняй от мистера Стюарта, что не стала делать уборку в этой комнате. И тогда решила навести чистоту так, чтобы не разбудить его.

— Почему вы опасались, что доктор Бенсон рассердится? — спросил я.

Девушка опять быстро посмотрела на Феррерса и только затем ответила:

— Потому что он всегда сердился.

— Всегда сердился именно на вас?

— На нас всех.

— Значит, вы не любили доктора Бенсона? — вмешался Биф.

— Не то чтобы я его не любила, но он постоянно находил повод злиться на нас, а потому мы старались как можно реже попадаться ему на глаза. Все, кроме Эда… Я имею в виду Уилсона. Он считал, что доктор хороший человек.

— Понятно, — кивнул Биф. — Продолжайте. Когда вы заметили, что он мертв?

— Я попыталась сделать здесь уборку, не поднимая шума. На столе лежали несколько книг, и мне захотелось поставить их на место, как вдруг я заметила рядом с ними нож, покрытый кровью. Это меня встревожило, но я сначала даже не подумала, что могло случиться что-то серьезное. Мне нужно было взять нож со стола. Но я еще не успела к нему прикоснуться, как разглядела доктора Бенсона и, наверное, подняла шум, хотя не припомню, чтобы закричала, вот только шофер как раз в то время проходил под окнами и услышал мой вопль. Он зашел в комнату, увидел кровь и вывел меня наружу.

Внезапно горничная повернулась к Феррерсу, словно ей не удалось высказать Бифу все так, как ей бы того хотелось.

— Это было ужасно, мистер Питер, — пролепетала она. — Много крови повсюду, а его голова свесилась набок. У него в шее виднелась большая дыра, а его пиджак и кресло стали красными. И в комнате стоял странный запах, от которого меня стало тошнить. Сначала я решила, это потому, что окно оставалось закрытым всю ночь, но потом сообразила, какой это запах… Теплый и солоноватый.

Биф выждал несколько мгновений, прежде чем задать девушке следующий вопрос, причем постарался увести ее от воспоминаний о трупе.

— Давно ли вы работаете у мистера Феррерса?

— Почти год.

— Вам нравится работать у него?

— Мы едва ли вообще видим его, — ответила она осторожно.

Биф кивнул.

— Теперь о ноже, — сказал он. — По вашим словам, он лежал на столе. Вы не заметили в нем ничего необычного?

— Кровь, конечно же, — произнесла девушка с легким удивлением.

— Я имел в виду другое, — перефразировал вопрос Биф. — Было необычным то, как он лежал на столе?

— Нет. Так он лежит там всегда.

— Почему вы уверены в этом?

— Я часто видела, как мистер Стюарт играет с ножом, — пояснила девушка. — Он почти постоянно крутил его в руках, когда сидел здесь. Бывало, вызывал и приказывал что-то сделать, а сам вертел ножом, и от этого даже немного жутковато становилось.

— Она совершенно права, Биф, — вмешался Питер. — Нож все время лежал здесь на столе. Его использовали для любых целей. Мы пускали его в ход, чтобы очинить карандаши и все прочее. Отец при жизни твердил, что нож нуждается в точке, но так и не заточил его.

Биф снова обратился к девушке:

— Вы помните, когда протирали нож в последний раз?

— Помню. В одиннадцать часов утра в тот день, конечно же.

— Конечно же? Почему?

— Я всегда чистила его по утрам. Все металлические предметы нужно было протирать регулярно. Мистер Стюарт тщательно за этим следил, — объяснила девушка.

— Этот нож… — медленно задал очередной вопрос Биф. — Как он выглядел?

Снова счел нужным вмешаться Феррерс.

— Это был обычный старый кинжал, — сказал он. — Папа отыскал его несколько лет назад в каком-то антикварном магазине. Ручка у него действительно поражала красотой орнамента из серебра. Как мне кажется, лезвие имело длину восемь или девять дюймов, толщину примерно дюйм, а острие сходилось к почти иголочной точке. Но, как я предполагаю, полиция покажет вам его, если проявите интерес.

— Особой спешки нет, — заверил Биф. — Мне просто хотелось получить общее представление. А теперь вспомните вот о чем, — он обратился к горничной, — когда вы вышли из библиотеки, что делал Уилсон?

Девушка ненадолго задумалась.

— Ну, сначала он вышел вместе со мной, — ответила она. — А когда убедился, что я уже в полном порядке, то позвал Дункана и снова зашел в библиотеку.

— Дункан появился сразу же?

— Я встретила его на лестнице, когда спускалась в кухню.

— У меня остался один важный вопрос, который я хочу вам задать. — Биф склонился к ней ближе через стол. — Вы имеете представление, чем в тот день занимался мистер Стюарт?

— Вскоре после завтрака он ушел из дома, а вернулся только примерно в половине седьмого и сразу поднялся к себе, чтобы переодеться. После этого он просто сидел и дожидался прихода в гости джентльменов.

— Он сидел в библиотеке?

— Нет, в гостиной.

— Стало быть, в гостиную в тот день он не заходил вообще?

— Заходил, но только утром, когда вызвал туда Уилсона, а потом уже нет.

— Хорошо, — сказал Биф. — На этом у нас с вами пока все.

Но как только девушка повернулась, чтобы уйти, он внезапно задал ей вслед еще вопрос:

— Между прочим, а как вас зовут?

— Роуз, — ответила горничная, но своей фамилии предпочла не называть.

И когда она снова направилась к двери, Биф проворно подался вперед и снял с кушетки подушку.

— А это что такое?

На одной из сторон подушки были ясно различимы две длинные параллельные линии темно-красного цвета. Несомненно, следы крови.

— Не знаю, — пожала плечами Роуз. — Я прежде не заметила этого.

Я взял подушку из рук Бифа и осмотрел ее. Не оставалось сомнений, что ею протирали лезвие ножа.

— Вам не кажется, — сказал Питер Феррерс, — что в данном случае следует обратиться за информацией к дворецкому?

— Вы так считаете? — медленно и задумчиво спросил Биф. — Лично я немного недолюбливаю дворецких. Давно заметил, что стоит произойти убийству, как почти всегда в деле фигурирует дворецкий. Впрочем, мне, наверное, действительно лучше будет выслушать его.

Меня Дункан откровенно разочаровал. Я надеялся увидеть перед собой для разнообразия какой-то несколько иной тип дворецкого. К примеру, одноглазый дворецкий или слишком громогласный показались бы интересной переменой в личности такого персонажа, но Дункан выглядел до скуки обыкновенным и вполне традиционным слугой, поставленным командовать остальной прислугой. С чувством даже некоторой неприязни я подумал, что его столь полное соответствие типажу только затруднит мои попытки создать на основе данного преступления оригинальный и занимательный роман. Да, у него имелись некоторые отличительные приметы вроде вставных искусственных зубов, но подобная особенность никак не подходила для создания необычного образа, который мне требовался. Впрочем, он проделывал с зубами весьма занимательные трюки: щелкал вставными челюстями, заставлял их прыгать во рту, а порой с помощью языка снимал с креплений, и зубы вдруг у вас на глазах вылезали далеко вперед, а затем снова исчезали, как белые зайцы в норках. Но в целом эта долговязая, гротескно тощая фигура с трупной желтизной лица, с длинными костлявыми пальцами и с овальной формы лысой головой уж слишком напоминала главного подозреваемого в десятках книг и фильмов.

— Дункан, — обратился к нему Питер Феррерс мягким и доброжелательным тоном, — эти джентльмены проводят независимое расследование дела в надежде доказать невиновность мистера Стюарта. Мне бы хотелось, чтобы вы рассказали им все, что вам известно.

Дункан выглядел изумленным. Правда, его тонкие брови постоянно находились в чуть вздернутом состоянии, словно его удивляло решительно все и он так и ждал от жизни каких-то неприятных сюрпризов.

— Безусловно, мистер Питер. Что угодно. Пусть даже если я знаю очень мало, — отозвался он.

— Ужин гостям подавали вы? — Биф с характерной для него неуклюжей бестактностью задал вопрос, не дав дворецкому закончить фразу.

— Да, сэр.

— И какое впечатление произвел на вас их аппетит?

— Вполне обычное, сэр. Мистер Стюарт никогда не ел за ужином много, зато доктор Бенсон предался трапезе от души.

— О чем они беседовали за ужином?

— По большей части о политике. Причем говорил главным образом мистер Уэйкфилд.

— Между ними возникали споры?

— Я бы назвал это не спорами, а скорее дискуссиями, сэр. Мистер Стюарт никогда не разделял политических взглядов мистера Уэйкфилда, обычно склонявшегося на сторону социалистов.

— Вы хотите сказать, что он из числа красных?

— Я не могу в точности передать вам его точку зрения, сэр, но мистер Стюарт находил его позицию слишком прогрессивной, чтобы принимать ее.

— Ясно. Как давно вы служите в этой семье, Дункан?

— Покойный мистер Феррерс нанял меня вскоре после своей женитьбы.

— Стало быть, вы знаете мистера Стюарта Феррерса и мистера Питера Феррерса на протяжении всей их жизни?

— Да, и очень хорошо, сэр.

— А теперь, — начал Биф предельно серьезно, — я бы хотел, чтобы вы на минуту забыли о присутствии в этой комнате мистера Питера и рассказали мне откровенно, как мужчина мужчине, что вы о них думаете.

— Мне представляется это не совсем уместным… — заговорил дворецкий, но Питер перебил его:

— Смелее, Дункан.

— Что ж. Они оба были хорошими сыновьями, их отец высоко ценил обоих за это. Он обожал своих детей, и его смерть крайне опечалила всех, сэр. Мистер Питер должен хорошо помнить, как оставался с ним до самого конца. Доктор в тот момент тоже показал себя с самой лучшей стороны, проявляя к старику всевозможное участие.

— Вы немного отошли от темы, — заметил Биф. — Я хотел больше узнать у вас о характерах братьев.

— Мистер Стюарт всегда был тихим и уравновешенным, сэр. Он — человек сдержанный, религиозный, насколько мне известно, оказывал весьма значительную поддержку местной церкви. Мистера Питера отличал более живой темперамент, если вы понимаете, что я имею в виду.

— А доктор Бенсон?

Лицо Дункана заметно помрачнело.

— Я всегда ценил его как очень хорошего врача, сэр. Старый мистер Феррерс питал к нему глубочайшее доверие и в периоды заболеваний никого больше не желал даже подпускать к себе.

— Вы все время работали в этом доме?

— Да, сэр. Меня наняли сразу после его приобретения.

— В то время у старого хозяина уже были дети?

— Нет, но у него уже скоро родился мистер Стюарт, сэр. А годом позже появился на свет мистер Питер.

— Вы женаты, Дункан?

Мне показалось, будто я уловил тень улыбки на лице Питера Феррерса.

— Да, сэр. Я состою в браке уже пять лет.

— Поздняя женитьба, — высказал свою мысль Биф. — Вы, вижу, не слишком торопились связывать себя брачными узами. Она живет где-то поблизости отсюда?

— Более того, сэр. Она — наша повариха. Мы и познакомились в этом доме.

Мне начали немного досаждать вопросы Бифа, поскольку, как я считал, матримониальные отношения дворецкого, как и давняя история семьи Феррерс, не имели прямого отношения к делу об убийстве доктора Бенсона. Но с Бифом требовалось проявлять бесконечное терпение.

— Вернемся к той вечеринке, — сказал Биф.

— Вечеринке, сэр? — Казалось, это слово поразило Дункана более всего остального. У него выпрыгнули наружу зубы, но мгновенно снова скрылись, а он сам подался чуть вперед.

— Хорошо, давайте назовем это мероприятие званым ужином или приемом. — Биф заговорил с некоторым куражом, словно ему доставил удовольствие вид хотя бы одного свидетеля, нервно прореагировавшего на его вопрос. А Дункан отчего-то выглядел явно нервничавшим. — Когда они приступили к трапезе?

— Все сели за стол ужинать в восемь часов, как обычно. Мистер Стюарт неизменно держался строгой пунктуальности в подобных вещах, сэр. В чем очень походил на своего отца.

— А закончили?

— В библиотеку на чашку кофе они перешли примерно в двадцать минут десятого. Кофе и бренди я подал им туда лично.

— Помните, о чем у них шел разговор в библиотеке? — спросил Биф.

Дункан сделал паузу, бросил взгляд на Питера и пошевелил нижней челюстью.

— Да, помню, — негромко ответил он.

— Что ж, тогда рассказывайте, о чем они беседовали, не тяните! — неожиданно рявкнул на него Биф.

Как мне показалось, Питер чуть заметно снова одобрительно кивнул, давая свое разрешение, и Дункан продолжил:

— Речь зашла о том периодическом издании, которое выпускают мистер Питер и мистер Уэйкфилд. Мне и прежде доводилось слышать разговоры на сей счет, сэр. Сложилось впечатление, что мистер Уэйкфилд просил мистера Стюарта о финансовой поддержке.

Здесь вмешался Питер Феррерс:

— Да, он совершенно прав, сержант. Мы с Уэйкфилдом не слишком обеспеченные люди, и «Новости на текущий момент» находятся сейчас в затруднительном материальном положении. А потому мы уже некоторое время пытались уговорить моего брата субсидировать газету.

— И дело выгорело? — спросил Биф.

— Мой друг интересуется, — пришлось поспешно вставить слово мне, — насколько успешными оказались ваши с ним деловые переговоры.

С несколько удивительным легкомыслием Питер, совершенно не опечаленный, ответил:

— Боюсь, что успеха мы не добились.

— И именно это вы и слышали? — уточнил Биф у Дункана.

— Точно так, сэр. Мистер Стюарт реагировал определенно и недвусмысленно. «Ни при каких обстоятельствах», — заявил он.

— И на этом все?

— Все, если излагать суть вопроса. Больше никаких важных тем в разговоре не затрагивалось, насколько мне позволено судить, сэр.

— И вы вернулись в кухню?

— Именно так, сэр.

— Кто там тогда находился?

— Моя жена и две девушки-служанки. Супруга поинтересовалась, понравился ли гостям обед, и когда я сообщил ей, что мистер Стюарт снова жаловался на избыток пряностей, она крайне расстроилась.

Дункан помотал головой, и на его желтовато-бледном лице отобразилось беспокойство.

— И как же обычно поступает ваша жена, если испытывает огорчение? — иронично спросил Биф.

Дункан воспринял откровенную насмешку с чувством собственного достоинства.

— В данном случае она сразу отправилась спать, — ответил он.

— Оставив вас и двух девушек?

— Да, сэр. Но лишь ненадолго. Они разгадывали кроссворд в вечерней газете, а Фреда постоянно зевала, хотя я неоднократно объяснял ей, что это проявление дурных манер. Примерно в четверть одиннадцатого Фреда тоже поднялась наверх, то есть незадолго до того, как нас покинули мистер Питер и мистер Уэйкфилд.

— Вы видели, как они уезжали? — спросил Биф.

— Разумеется. Я вышел в холл, чтобы подать им плащи и шляпы.

— Они выглядели вполне нормально?

— Э-э-э… Что вы имеете в виду, сэр?

— Были ли они трезвы и прочее? — объяснил вопрос Биф.

Питер опять не удержался от улыбки, когда Дункан сказал:

— Конечно же, сэр. Я никогда не видел никого из членов этой семьи или их друзей в ином состоянии.

— И пребывали в хорошем настроении?

— Да, насколько я мог заметить, сэр. Каждый из них милостиво пожелал мне спокойной ночи.

— И вы пронаблюдали за отъездом машины?

— Да, сэр. Я видел, как машина скрылась в дальнем конце подъездной дорожки. А когда вернулся в кухню, Роуз как раз собиралась отправиться спать.

Я пристально наблюдал за Дунканом и заметил, как на пергаментно сухой коже его лба выступили капельки пота, но меня это почему-то не удивило.

— Что было потом? — не унимался Биф.

— Потом? Чуть позже меня звонком вызвал мистер Стюарт. Я зашел в библиотеку, где застал его наедине с доктором Бенсоном. Он попросил принести виски и содовую воду, после чего они уже не нуждались в моих услугах. Вот, кажется, и все, что мне известно, сэр.

— Минуточку, минуточку! — воскликнул Биф. — Мы не можем упустить один интересный момент, к которому как раз подошли. — Он склонился вперед и спросил со значением: — О чем они разговаривали, когда вы подавали им виски?

Создавалось впечатление, что Дункан почти задрожал.

— Я уже обо всем сообщил полиции, сэр, — сказал он.

— Не имеет значения, о чем вы информировали полицию, — резко отреагировал Биф. — Сейчас вы должны все рассказать мне. Так о чем у них шел разговор?

— Честно говоря, сэр, уже когда я пересекал вестибюль, до меня донеслись голоса на повышенных тонах. Показалось, что между ними произошла ссора.

— Если голоса звучали громко, — тут же заметил Биф, — вы должны были различить, по какому поводу возникла размолвка.

— Я действительно слышал фразу доктора Бенсона, но мне она была непонятна.

— Какая фраза?

— Он сказал: «Это сейчас у меня в хирургическом кабинете».

— Что еще вы услышали?

— Ничего отчетливого, сэр. Но, как я понял, речь зашла о миссис Бенсон. Ее имя прозвучало дважды или трижды.

— И в какой же связи упоминалось ее имя?

Дворецкий выглядел теперь совершенно растерянным.

— Поверьте, сэр, — сказал он, — мне это осталось не совсем ясным. Но создалось впечатление, что имя миссис Бенсон упоминалось в какой-то связи с мистером Стюартом.

При этом Дункан с виноватым видом посмотрел на Питера Феррерса и звучно стукнул зубами, поскольку нижняя челюсть от волнения совершила слишком резкое движение.

— А что может связывать миссис Бенсон и мистера Стюарта? — безжалостно наседал на него Биф, который, как и я, заметил, что Дункана подобные вопросы приводили в полнейшее замешательство.

— Понимаете, сэр, ходят слухи, будто бы у мистера Стюарта и жены мистера Бенсона возникло нечто вроде любовного романа. Люди видели их вместе. Иногда в его машине, иногда в других местах.

— Ах, вот оно что! — воскликнул Биф. — О каких людях вы говорите? Например, лично вы сами видели их вместе, Дункан? Или же попросту наслушались чужих сплетен?

Дворецкий некоторое время колебался, а потом ответил уклончиво:

— Даже не припомню сразу, сэр, кто именно рассказал мне самому. Но об этом знают в округе буквально все. Хотя, если не ошибаюсь, первым о том, как они вместе ехали куда-то в машине, мне сообщил Уилсон.

— Хорошо, — немного спустил пар Биф. — Оставим эту тему. Но есть еще один крайне важный момент. Мистер Феррерс утверждает, что проводил доктора до выхода из дома в четверть двенадцатого. Вы слышали, как он уходил?

— Нет. К тому времени я уже спал.

— Вы отправились в постель, как только подали им виски и содовую?

— Да, сэр. Хотя сначала я, конечно же, проверил замки и задвижки.

— Что значит «проверили»? Вы заперли двери и все остальное?

— Точно так, сэр. Мистер Стюарт очень тщательно следил, чтобы окна внизу накрепко запирались. Щеколды на них даже снабдили специальными приспособлениями, чтобы невозможно было поддеть снаружи никаким ножом. И двери тоже имели надежные замки. Так что я запер все, кроме основной входной двери. На ней тоже имеется йельский замок, но отсутствует засов, чтобы в дом могли вернуться припозднившиеся слуги, если задерживались допоздна на танцах или в кино. Главную дверь я и оставил лишь на замке.

— Вы уверены, что тем вечером выполнили свои обязанности с обычной старательностью?

Дункана этот вопрос, похоже, обидел, и в его глазах промелькнула злость, когда он ответил:

— В тот вечер все было приведено в образцовый порядок, сэр.

— И вы, стало быть, уже мирно почивали, когда доктор Бенсон покинул дом?

— К четверти двенадцатого я уж точно успел крепко заснуть, сэр.

— Но вас не могла не разбудить отъезжавшая машина, не так ли?

— Вероятно, могла, сэр. Но только доктор машиной не воспользовался. Он пришел к нам пешком.

Биф теперь посмотрел на него так, словно сам разозлился на дворецкого.

— Как я понял, это все, что вы слышали и видели тем вечером?

— Да, абсолютно все.

— Когда вы узнали об убийстве в вашем доме человека?

— Когда Уилсон, наш шофер и по совместительству садовник, принялся криком звать меня на следующее утро. Я поспешил подняться из кухни, чтобы попросить его не орать на весь дом.

— Вы не столкнулись, случайно, с девушкой по имени Роуз?

— Да. Я встретил ее на лестнице, и она показалась мне бледнее смерти. Именно при виде Роуз мне стало ясно: случилось нечто серьезное. А уже в библиотеке я увидел Уилсона, который стоял и не сводил глаз с доктора Бенсона. «Его убили», — сказал он.

— Вы виделись тем утром со Стюартом Феррерсом?

— Да, сэр. Я принес ему чай ровно в восемь часов, как обычно.

— Он вел себя естественно?

— Более чем. Вообще-то он еще спал, когда я вошел к нему в комнату. Проснувшись, он поздоровался со мной и выпил чашку чая, что делал каждое утро. А я подал ему свежий номер газеты.

— И вам не о чем нам больше рассказать? Ни о прошлом семьи, ни о чем-либо еще?

Дункан начал отрицательно мотать головой, не дав Бифу возможности даже задать свой вопрос полностью.

— Нет. Больше я ничем не в состоянии с вами поделиться, — сказал он и стал переминаться с ноги на ногу, пока Питер не подал ему знак, позволяя уйти.

— Он знает гораздо больше, чем когда-либо расскажет нам, — резюмировал Биф.

— Почему вы так считаете? — спросил Питер.

— Не будем сейчас об этом, — уклонился от ответа сержант.

— Что ж, — энергично сказал Биф, — не знаю, как вы настроены, джентльмены, а мне кажется…

Я поспешил вмешаться и перебить его, потому что знал наверняка, с каким предложением он собирался выступить.

— Вам было бы лучше не теряя времени допросить шофера-садовника, — посоветовал я, окинув его строгим взглядом.

Он посмотрел на меня сумрачно, но с неохотой согласился:

— Да, пригласите теперь сюда его.

На Уилсоне была шоферская униформа, и в комнату он вошел уверенной походкой. Привлекательный загорелый мужчина превосходного телосложения. Но в его манерах, как мне сразу показалось, сквозило некое угодливое лукавство, из-за чего Уилсон не вызывал безусловного доверия. Он держался раскованно, готовый отвечать на любые вопросы, и в его поведении проглядывало странное удовольствие от сложившейся ситуации.

— Присаживайтесь, Уилсон, — пригласил Питер Феррерс. — Можете закурить, если желаете.

И сам протянул ему пачку сигарет.

Уилсон поблагодарил его, прикурил сигарету и выпустил из ноздрей две густые струи дыма, уподобившись дракону, какого часто рисуют в детских книжках.

Бифа сначала несколько изумило подобное поведение простого слуги, но он быстро сумел собраться для начала допроса. Причем приступил к нему с совершенно неожиданной стороны:

— Какого мнения вы были о докторе Бенсоне? — внезапно спросил он.

— Что я могу сказать? — ответил Уилсон. — Лично мне он нравился, хотя не пользовался в наших краях особенной любовью. Был немного грубоват и придирчив к людям, так я бы отозвался о нем. Но никогда не пытался вести себя так со мной.

— Стало быть, вас с ним связывали какие-то дела? — задал следующий вопрос Биф.

— Едва ли это можно назвать делами. Я обычно загонял его машину в гараж, когда он приезжал сюда, а пару раз доставлял растения из нашего сада к его дому.

— Вы, стало быть, занимаетесь садоводством, — констатировал Биф. — Никогда не питал к нему склонности, — продолжал он, задумчиво обращаясь ко всем нам. — Тяжелый и неблагодарный труд, как мне кажется.

— Мне он вполне по душе, но вот только мистер Феррерс не проявлял большой заинтересованности в правильной постановке дела. У меня практически не оставалось времени, чтобы сад выглядел, как хотелось бы.

— Вы помните день, предшествовавший убийству? — спросил Биф. — Можете рассказать обо всем, что тогда происходило?

— Разумеется, не обо всем, но в целом картина дня хорошо сохранилась в моей памяти. Как всегда, я пришел к завтраку в восемь часов. И мистер Феррерс почти сразу послал за мной. Спросил, не смог бы я использовать положенный мне выходной в тот же день, а не в следующий понедельник, как по расписанию, потому что он тогда собирался поехать вечером в театр.

— В такой просьбе было что-либо необычное?

— Необычное? Да уж скорее из ряда вон выходящее. Он никогда прежде при мне даже не упоминал о театре. Я порой думал, что хотел бы работать на кого-то, кто чаще выбирается в Уэст-Энд. Другие шоферы то и дело получают пару часов свободного времени, чтобы прогуляться там, где кипит настоящая жизнь, разительно отличающаяся от здешней скуки. Но мне таких шансов не выпадало.

— Вот вам что по вкусу, насколько я понимаю, — заметил Биф. — Вы хотели бы фланировать по Уэст-Энду каждый вечер, верно?

Уилсон бросил взгляд на меня и ответил:

— Нет, не совсем так. Но мне хотелось бы видеть хоть что-то интересное, выезжать в разные места. А здесь чувствуешь себя словно похороненным заживо, если не считать своего законного выходного дня. И я не хочу вечно оставаться наемным шофером. У меня есть амбициозный план открыть однажды собственную автомастерскую с гаражом.

— Но вы едва ли ускорите осуществление своей мечты, мотаясь по барам в Уэст-Энде, где дерут по девять пенсов за бутылочку слабенького эля. Но тем не менее… Выходит, в следующий понедельник вам предстояло отвести хозяина в театр. Продолжайте, пожалуйста.

— Пока мистер Феррерс только спросил, готов ли я поменять свой выходной на другой день, и хотя меня это не обрадовало, скрепя сердце я согласился.

— Почему же вас не обрадовала такая перспектива? — резко спросил Биф.

— Потому что по выходным я обычно навещаю свою сестру и не уверен, что застал бы ее дома в любой другой день, кроме понедельника.

Биф справился со своими очередными записями в блокноте, а потом поднял голову, чтобы поинтересоваться:

— И это все, о чем вы с ним в то утро разговаривали?

— Нет, он задал мне несколько вопросов технического характера. — Уилсон откровенно давал понять, что более точный ответ был бы слишком трудным для такого примитивного интеллекта, каким обладал сержант.

— Технического характера? Вот как? О чем же конкретно?

— О предварительном выборе передач в коробке.

— Что это такое?

— Это когда вы заранее ставите нужную передачу, а рычаг переключения у вас вообще отсутствует. Объяснить проще я, наверное, не сумею.

— К черту подробности, — сказал Биф. — У машины вашего хозяина возможность предварительного выбора существовала?

— Нет. У него ведь «Остин».

— Тогда у кого она была?

Уилсон с улыбкой медленно затянулся сигаретой, словно заранее рассчитывал поразить слушателей своим ответом.

— У доктора Бенсона. Он водит «Ланкастер-10».

Грифель карандаша Бифа снова заскрипел по бумаге.

— Но это теперь действительно все, о чем мистер Феррерс беседовал с вами?

— Да.

— И вы взяли выходной в тот же день?

— Вынужден был.

— В котором же часу вы ушли отсюда?

— О, примерно около трех, — ответил Уилсон.

Биф, сверкнув глазами, заговорил раздраженно. Но я-то хорошо понимал, что такая реакция вызвана крайне простым фактом: уже прошло полчаса с тех пор, как открылись пабы, и это действовало ему на нервы.

— Если вы имеете в виду, что ушли в три часа пополудни, то, будьте любезны, выражайтесь точнее.

Уилсон оставался совершенно спокоен.

— Да, было около трех часов пополудни.

— Что вы сделали потом? Как добрались до нужного места? На автобусе или как-то иначе?

— У меня есть собственный мотоцикл.

— Ах, вот оно что! Собственный мотоцикл. Опасный это транспорт. Я не уставал предупреждать молодого Голсуорси, лучшего констебля, когда-либо служившего под моей командой, что рано или поздно на мотоцикле он свернет себе шею. Но тот все равно гонял на нем с сумасшедшей скоростью. Впрочем, молодые люди никогда не прислушиваются к советам старших товарищей соблюдать осторожность. Значит, вы воспользовались своим мотоциклом. И куда же направились?

— В дом сестры, расположенный в Эджвере.

— В котором часу вы туда прибыли?

— Я знаю только, что поехал прямиком туда, но за временем не следил.

— Вы повидались с сестрой?

— Нет. Их с мужем не оказалось дома. Проводили уик-энд в каком-то другом месте.

— На вечеринке у друзей, надо полагать? — спросил Биф с непонятным сарказмом.

— Нет. В Саутэнде, — ответил Уилсон.

— Как же поступили вы?

— Я выпил чаю с домовладелицей и немного посидел за разговором с ней. Она сказала мне, что если хочу провести в квартире сестры ночь, как я обычно делал, приезжая к ней, то могу остаться.

— Зачем же вам было оставаться там на ночь? — В вопросе Бифа отчетливо сквозил оттенок подозрительности.

— Путь до Эджвера неблизкий, — сказал Уилсон, — а дороги гораздо свободнее рано утром, как я давно заметил. Кроме того, стоит мне вырваться отсюда, я не слишком тороплюсь вернуться, если есть такая возможность.

— Понятно. Стало быть, здесь у вас не слишком много развлечений? — лукаво спросил Биф.

— Что вы имеете в виду?

— Но ведь в доме всегда есть две совсем молоденькие девушки и все такое, правда?

Уилсон никак на эту реплику не отозвался, а прикурил еще одну сигарету.

— Значит, вы провели ночь там? — продолжил допрос Биф.

— Да.

— И как же вы провели долгий вечер?

— Отправился в кино.

— Один?

— Один. А почему бы и нет?

— Даже не подумали пригласить с собой домовладелицу?

— Кого? Ее? Помилуйте, ей уже за пятьдесят.

У Бифа снова проявился саркастический настрой.

— А женщинам старше двадцати пяти лет кино, надо полагать, уже не может доставить удовольствия, так вы рассуждаете? — спросил он. — Какой фильм вы посмотрели?

— «Маленькую мисс Бродвей», — без малейшего колебания ответил Уилсон. — С Ширли Темпл в главной роли.

— Отвратительная картина, — дал свою оценку Биф, покачав головой. — Как называется кинотеатр, который вы посетили?

— «Супер-Титаник».

Биф склонился над блокнотом и вслух пробормотал то, что заносил в него:

— Проверить, какой фильм шел в тот день в указанном кинотеатре. — Потом снова приподнял голову: — А в квартиру вас потом пустила хозяйка дома?

— Нет. Она уже легла спать.

— Как же вы попали внутрь?

— Просто открыл дверь ключом, — теперь уже со сдержанным сарказмом ответил Уилсон.

— Где вы взяли ключ?

— Его дала мне сама хозяйка.

— И когда же вы уехали оттуда?

— Около семи часов на следующее утро.

— Вы еще раз встретились с домовладелицей?

— Нет. Она к тому времени не встала. Я просто положил ключ на стол в кухне.

Биф пристально посмотрел на молодого человека.

— У вас есть возможность доказать, что вы провели ночь именно в Эджвере?

Но и этот вопрос ничуть не повлиял на невозмутимую манеру держаться Уилсона. Он лишь на минуту задумался, а потом ответил:

— Нет. Пожалуй, доказательствами я не располагаю. Но факт остается фактом. Я ночевал там.

Биф только хмыкнул.

— Хорошо, продолжайте с того момента, когда вернулись в этот дом.

— Постойте-ка, кажется, у меня есть свидетель, который может подтвердить время моего возвращения сюда, — внезапно вспомнил Уилсон. — Старик, которого я встретил на подъездной дорожке, когда свернул на нее. У него был такой вид, словно провел здесь всю ночь, и он шел мне навстречу с тростью в руке.

— Из дома? — уточнил Биф.

— Не могу в точности сказать, но двигался он по дорожке, которая ведет к дому.

— Вы встречали его прежде?

— Нет, не думаю, что встречал. Он мог быть просто случайно забредшим в усадьбу бродягой.

— Вы бы узнали его, увидев снова?

— Да. Вероятно, узнал бы.

— Здесь есть тихие углы, где он мог улечься спать? — спросил Биф.

— Летний домик. Он мог найти приют там.

— Ладно. Продолжайте.

— До завтрака я успел поработать в саду, — возобновил свой рассказ Уилсон, — как вдруг услышал что-то вроде визга, который издала в библиотеке Роуз.

— Что вы подразумеваете под определением «что-то вроде визга»? — спросил Биф.

— Ну, если угодно, это был вскрик, — поправил себя Уилсон.

— И что же вы сделали?

— Поспешил войти в дом и прошел в библиотеку. Девушка только что обнаружила убитого Бенсона. Она, конечно же, находилась в состоянии сильнейшего шока, а потому я вывел ее из комнаты и стал звать Дункана; затем вернулся в библиотеку. Любая девушка могла бы от такой сцены грохнуться в обморок. Столько крови повсюду. Крайне отталкивающее зрелище.

— Как скоро к вам присоединился Дункан?

— О, прошло, вероятно, всего несколько минут. Не могу сказать точнее.

— И это все, что вам известно?

— Да, больше мне добавить нечего, — ответил Уилсон.

Мне показалось необходимым узнать об этом молодом человеке немного больше, и, хотя Биф уже нетерпеливо закрыл блокнот, явно готовясь уходить, я обратился к шоферу.

— Какое образование вы получили? — спросил я его.

— Самое обыкновенное. Я окончил среднюю школу с техническим уклоном.

— Вы не выглядите особенно расстроенным происшедшими здесь событиями.

— Что я могу сказать на это? Меня они напрямую никак не касаются, сэр.

— Даже то, что вашего работодателя обвиняют в убийстве, тоже никак вас не трогает?

— Вы верно заметили — он мой работодатель. В моей личной жизни мистер Стюарт не играет особой роли. Если разобраться, я почти не знаю его.

— А что же играет особую роль в вашей жизни, если позволите поинтересоваться?

— Обычное выживание, стремление к лучшей доле, — без малейших колебаний ответил Уилсон. — Желание стать в этой жизни кем-то значительным, успеть увидеть хоть что-то интересное.

У меня мелькнула мысль: как раз такой тип людей я недолюбливал, но мне показалось разумнее промолчать. Зато Биф осознал, что не совсем закончил беседу, не задав еще одного важного вопроса.

— Кстати, — сказал он, когда шофер уже поднялся, чтобы удалиться, — по поводу истории о мистере Стюарте и миссис Бенсон. Что вы знаете об этом?

— Наверное, только то, что известно всем, — ответил Уилсон.

— А конкретнее?

— Люди якобы видели мистера Стюарта и миссис Бенсон вместе в его машине, встречали их на танцах или в кинотеатре. Здесь каждый слышал такие сплетни.

— А вы сами видели их вместе? — спросил Биф.

— Нет. Сам я не был свидетелем чего-то подобного.

— Тогда кто рассказал вам о них?

— По-моему, Дункан, хотя не уверен на сто процентов. Но, кажется, все-таки он.

— Стало быть, вас информировал Дункан, — произнес Биф, однако таким тоном, словно хотел показать, что у него имеется своя точка зрения по этому поводу.

Питера Феррерса нисколько внешне не обидело равнодушие к судьбе брата, проявленное слугой.

— Хорошо, Уилсон, — сказал он, — можете идти. Уверен, вы поставите нас в известность, если вспомните что-либо важное.

— Непременно, сэр. — Шофер вышел столь же стремительно и энергично, как прежде вошел в комнату.

— А как же повариха и вторая горничная? — только успел спросить я, но Биф уже принял окончательное решение.

— Не сегодня. Для одного дня информации с меня вполне достаточно. Имеются и другие дела в офисе. А к вам я вернусь завтра, мистер Феррерс, чтобы перейти к следующей стадии расследования.

Мне показалось, что Питер Феррерс испытывал к Бифу значительно больше доверия, нежели я сам. Он с улыбкой поинтересовался:

— У вас есть ощущение продвижения вперед, сержант?

— Да. Появились кое-какие соображения по разным поводам, — ответил Биф, надевая шляпу. — Со временем все обязательно прояснится.

На следующее утро я долго нежился в постели, обдумывая обрывки сведений, собранных нами накануне. У меня самого не родилось пока никакой версии, и я сомневался, что в этом намного больше преуспел Биф. Но, по-видимому, у полиции все же имелись веские основания арестовать Стюарта, о которых нам пока ничего не было известно. Тем не менее я определил для себя нескольких людей, на которых могло пасть подозрение, если же Стюарт окажется невиновным. Прежде всего те четверо, что провели ночь в доме вместе со Стюартом. Дункан, повариха и две горничные — никого из них нельзя было пока исключить из списка подозреваемых, каким бы невероятным ни представлялось их участие в совершенном преступлении. Уилсон тоже не мог привести своего алиби с ранних вечерних часов, а в его распоряжении имелся мотоцикл, который позволил бы ему в любое время вернуться к дому. Даже Питер легко мог снова добраться туда на своей машине. И что за странного бродягу встретил Уилсон на подъездной дорожке утром? Откуда он взялся? Я сделал себе зарубку в памяти выяснить у Бифа, установила ли полиция более точное время, когда был убит Бенсон. Кроме того, меня интересовало, считает ли сержант, что бродяга имеет какое-то отношение к делу.

Как раз в этот момент раздался телефонный звонок. Я снял трубку и услышал голос Бифа.

— Произошло очень важное событие, имеющее огромное значение для следствия, — сказал он.

В столь ранний час его напыщенная манера выражаться вызвала у меня только раздражение, и я резко спросил, что именно случилось.

— Тот дряхлый скелет, которого мы допрашивали вчера…

— Вы имеете в виду дворецкого? — уточнил я.

— Да, его, — ответил Биф и добавил: — Он наложил на себя руки.

— Что?! — Я буквально подскочил в постели и сел.

— Так и есть, — сказал Биф уже без выкрутасов, столь не любимых мной. — Его нашли этим утром. Повесился в кладовке, представляете? На нем была одна только ночная сорочка.

— Но почему же? — недоуменно спросил я.

— Как я догадываюсь, он все время носил ее вместо нижнего белья.

— Меня интересует вовсе не это. Почему он покончил с собой? — нетерпеливо пояснил я свой вопрос.

— Надеюсь, мы скоро все выясним. Когда вы сможете приехать ко мне?

— Отправлюсь, как только оденусь, — пообещал я.

— В особой спешке нет необходимости. Я даже еще побриться не успел. Жена отправилась в магазин за продуктами для завтрака. Питер Феррерс позвонил мне только что. Значит, полиция снова заявится туда нынче утром. Интересно, как они отнесутся к моему участию в расследовании?

— Кажется, вы восприняли случившуюся трагедию с редкостным спокойствием, — заметил я.

— Верно. Но разве я мог хоть что-то предпринять, чтобы предотвратить ее? До встречи.

И он положил трубку.

Я тем не менее торопливо оделся и едва ли потратил много времени на завтрак. При всем кажущемся равнодушии Бифа для меня это дело представлялось поистине необычным. Но когда я добрался до двери его дома, то был разочарован сообщением миссис Биф, что сержант все еще завтракает.

Я застал его в кухне с аппетитом поедавшим копченую лососину. Бифа можно было бы обвинить в любых грехах, но только не в небрежном отношении к потребляемой им пище. Если бы он мог так же тщательно препарировать и смаковать мотивы и улики в делах, как нарезал рыбу на ломтики, прежде чем отправить в рот, то из него действительно получился бы великий сыщик. И вопреки нетерпению меня невольно заворожил этот процесс, а потому я сел и пронаблюдал за манипуляциями Бифа, пока на тарелке не появился третий набор начисто обглоданных рыбьих костей, залпом выпита последняя чашка чая.

— Восхитительно, — сказал он потом, набивая табаком трубку. — Нет ничего лучше для завтрака, чем хорошо прокопченный лосось.

— Но, Биф, — начал я, — вы же не должны так растрачивать свое время! Самоубийство дворецкого может в корне изменить расследование дела.

— А может не изменить ничего, — отозвался Биф. — Все узнаем, как только доберемся туда. А теперь — в путь. Вы на своей машине?

— Да.

— Тогда поехали на Саффолк-стрит в районе Стрэнда.

— Саффолк-стрит? Стрэнд? — переспросил я.

Хотя на мою долю выпала роль вечно всему удивлявшегося наблюдателя, но на этот раз меня вывело из себя полнейшее непонимание его намерений.

— Именно так я и выразился, — важно подтвердил он, усаживаясь на сиденье моего «Форда-8».

Я предпочел не доставлять ему удовольствия, показывая свое недоумение, а лишь молча повел автомобиль в указанном мне направлении.

Когда мы остановились у дома с упомянутым им номером, я понял, что перед нами редакция газеты «Новости на текущий момент», издававшейся Питером Феррерсом и Уэйкфилдом.

Биф ввалился в приемную и спросил у девушки-секретаря, на месте ли Брайан Уэйкфилд.

— Как вас представить? — в свою очередь спросила она.

— Биф, — ответил сержант таким тоном, словно его до крайности удивило невежество девицы относительно личности столь известного посетителя.

— По поручению мистера Питера Феррерса, — поспешил добавить я.

Нас заставили ждать не меньше пяти минут, а потом проводили в кабинет, на двери которого была крупно выведена надпись: «Главный редактор. Без предварительного уведомления не входить».

Уэйкфилд сидел за большим письменным столом, лицом к двери. При нашем появлении он даже не поднял своей крупной головы, так что нам была видна только его взъерошенная макушка, и с поразительной скоростью продолжал писать авторучкой на лежавшем перед ним листе бумаги.

— Присаживайтесь, — пробормотал он, продолжая трудиться, и мы, даже слегка оробев, подчинились.

Однако Биф уже скоро стал проявлять признаки нетерпения и несколько раз так громко откашлялся, что непременно отвлек бы Уэйкфилда от работы, даже будь тот в самом деле предельно занят.

Затем совершенно внезапно главный редактор отложил ручку в сторону и вскинул взгляд на нас; мы еще не успели с ним поздороваться, как он сам заговорил:

— Вы явились узнать, что мне известно о деле Феррерса. Тогда, если вы соизволите посидеть спокойно, я расскажу вам все буквально в двух словах и как можно быстрее… Нет, не надо меня перебивать. Я давно научился весьма связно излагать свои мысли и потому смогу предоставить вам все известные мне факты в гораздо более точной и сжатой форме, чем отвечая на любые ваши вопросы.

Уэйкфилд встал из-за стола, засунув руки в карманы брюк. Его рост был никак не меньше шести футов и пяти-шести дюймов, а потому большая голова только добавляла ему сходства с великаном, несмотря на легкую сутулость. В его голосе густо звучали самоуверенные интонации, приобретенные учебой в Оксфорде и жизнью в среде высших кругов лондонского общества. Он носил синий саржевый костюм, а черная шляпа висела на крючке у него за спиной. Мне был хорошо знаком этот тип людей. Бесконечные интеллектуальные разговоры самоуверенным тоном, но, как правило, совершенно бесполезные. Мне доводилось встречать подобных персонажей, поучавших продавцов книг в магазинах Уэст-Энда, как лучше сбывать свой товар, пренебрежительно уговаривавших «расслабиться» посетителей Дома радиовещания[11], развязно сидящих у стойки бара в ресторанах, которые по непонятным причинам назывались эксклюзивными. На его плоском лице не наблюдалось мешков под глазами, а на нижних веках отсутствовали ресницы.

— Прежде всего несколько слов о семье Феррерса, — сказал он, — хотя в ее истории нет ничего особенно примечательного. Мы с Питером учились в одной школе, и я часто бывал в том напоминающем мавзолей доме с тех пор, как мне исполнилось двенадцать. Их мать представляла собой приятную, но совершенно заурядную женщину, а отец воспринимался как старый и добрый сентименталист. Я никогда не любил Стюарта и склонен думать, что он, скорее всего, действительно совершил убийство.

Последнюю фразу Уэйкфилд произнес так небрежно, словно хотел подчеркнуть: для него совершенно не важно, кто именно совершил убийство, одно или даже несколько; а мы в его глазах представали парой странных недоумков, кого все это волновало. Но Биф сразу же попытался перебить его, чтобы прояснить смысл высказывания.

Уэйкфилд мгновенно поднял руку в предостерегающем жесте.

— Я вовсе не утверждаю, что Стюарт это сделал, — продолжал он, — потому что всякие расследования, сбор улик и прочее наводят на меня тоску. Но считаю его вполне способным на такое, если преступление представлялось неизбежным. Стюарт принадлежал к числу людей, кому так и не удалось наладить нормальные отношения с окружающим миром; он жил на изолированном островке своих мелких идей. В каком-то смысле подобные личности опасны. При этом он чрезвычайно любил деньги и неустанно трудился, дабы приумножить значительное состояние, доставшееся ему в наследство от отца. Мы с Питером долгие месяцы уговаривали помочь этой газете встать на ноги, но его наши просьбы не трогали. Я с самого начала сказал Питеру, что все наши попытки бесполезны, но он не оставлял надежды до того самого рокового вечера.

— Но почему… — начал Биф.

Уэйкфилд резко повернулся к нему, как учитель, которому помешал читать лекцию по английской литературе мальчик, пожелавший выйти из класса.

— В тот вечер мы предприняли последнюю попытку, — заговорил он, — решив, что, если он снова откажет, мы перестанем рассчитывать на его помощь. По чистой случайности ранее днем в редакцию прислали на рецензию одну книгу, которая, как мы знали, нравилась ему, и Питер решил захватить ее с собой. Книга представляла собой одно из тех отвратительно иллюстрированных крупноформатных изданий «Рубайята» Омара Хайяма, который, как я хотел бы надеяться, давно потерял прежнюю популярность. Издание было огромного размера, в переплете из белого коленкора, с уродливым позолоченным орнаментом на корешке и на задней стороне обложки. Его отпечатали на изготовленной вручную бумаге, а иллюстрации выполнила некая дама, питавшая чрезмерную склонность к розовым и пурпурным тонам. Стюарту нравилось зачитывать вслух цитаты из этого переоцененного критикой стихотворного сборника, и у Питера родился гениальный, как он полагал, план польстить самолюбию брата, попросив его прочитать несколько строф из книги тем вечером.

Мы добрались до дома без четверти восемь, а Бенсон пришел пятью минутами позже. Это был цветущий мужчина, любитель и завсегдатай скачек, глубоко провинциальный и, в сущности, очень скучный человек. Я не вижу никаких причин, почему кому-то понадобилось убивать его, если только какому-то чудаку не пришло в голову уничтожить всех индивидуумов такого типа. Он упомянул, что у него возникла неисправность в машине, а жена недомогала — разговоры на подобные темы обычно и приходилось ожидать от него. После ужина в библиотеке мы, как и было задумано, позволили Стюарту зачитать несколько стихотворных пассажей. Затем перешли к сути дела: решит он или нет купить достаточное количество акций «Новостей на текущий момент», чтобы газета удержалась на плаву? Он не собирался этого делать. Питер потратил немало времени совершенно впустую, стараясь убедить его передумать, а потом мы поднялись, чтобы уйти. Словно ниоткуда возник Дункан с нашими плащами. Питер завел свой старый драндулет, и мы вернулись в Лондон. Он высадил меня перед входом в мою квартиру, после чего укатил. Вот и вся история, и если не осталось вопросов, которые вы хотели задать, не смею вас больше задерживать.

Биф сразу же поднялся.

— У меня нет вопросов относительно приема с ужином в доме Стюарта, — сказал он. — Вы сообщили более или менее все, что я хотел узнать. Но тем не менее, — он сделал шаг в сторону Уэйкфилда почти угрожающе, — есть нечто, о чем я должен непременно вас спросить. Чем вы занимались после того, как Питер Феррерс высадил вас у дверей дома?

— Знал заранее, что вы обязательно спросите об этом, — отозвался Уэйкфилд с улыбкой. — Так вот, могу заверить: я сразу же отправился спать.

— А я «знал заранее», — передразнил Биф, — каким будет ваш ответ. До свидания, мистер Уэйкфилд.

И с видом человека, оставившего последнее слово за собой, сержант грузной походкой вышел из кабинета, предоставив нам с Уэйкфилдом возможность обменяться на прощание взглядами, причем он посмотрел на меня с тревогой, а я — как будто извиняясь за что-то.

По дороге в Сайденхэм я спросил Бифа о виски, которое он заставил меня похитить из «Кипарисов».

— Вы обещали объяснить свои мотивы, Биф, — напомнил я ему, лукаво посматривая на сидевшую рядом со мной фигуру, поскольку пребывал в убеждении, что он забрал напиток вовсе не по профессиональной необходимости.

— Всему свое время, — ответил он. — Сначала его необходимо подвергнуть анализу.

— Анализу? — переспросил я, невольно улыбаясь столь явному уходу от прямого ответа на свой вопрос. — Зачем же вам проводить анализ виски, если этого человека убили с помощью холодного оружия?

— Потому, — на полном серьезе сказал Биф, — что я подозреваю наличие в виски мышьяка.

После чего больше не стал вдаваться в подробности.

Входную дверь нам открыла Роуз и снова проводила в библиотеку, где мы застали одного только Питера. Как мне показалось, он выглядел усталым и глубоко несчастным, хотя вполне приветливо поздоровался с нами и предложил сигареты.

— Этим утром у нас снова побывала полиция. По-моему, у них нет сомнений, что бедняга Дункан покончил с собой.

— Я крайне сожалею об этом, сэр, — отозвался Биф, и в его голосе звучало искреннее сочувствие. — Вероятно, вы сильно переживаете смерть старика, которого знали всю жизнь.

Питер кивнул:

— Да, мы все здесь испытываем схожие чувства. Он был настолько преданным слугой, каких все реже можно встретить в наши времена. И хотя в последний год или два стал более нервным и чересчур чувствительным, всегда справлялся со своими обязанностями даже лучше, чем я смел ожидать от него. Я испытывал к Дункану своеобразную привязанность. Мне же еще вспоминается, как он отводил меня в детский сад, а вечерами забирал оттуда.

— Но у вас есть хоть какие-то соображения, что могло заставить его пойти на самоубийство? — прямо и резко спросил Биф.

— Как мне кажется, он просто не выдержал напряжения, воцарившегося в доме после убийства. Я знаю, насколько его волновало ожидание вызова для дачи показаний и что его слова могли только повредить моему брату. Однако думаю, его жена сможет сообщить вам больше, чем я. Не хотите ли, чтобы я вызвал ее сюда?

— Что ж, вероятно, побеседовать с ней нам, так или иначе, необходимо, — сказал Биф.

Миссис Дункан оказалась настолько же низкорослой и пышной, насколько муж выглядел тощим и бледным. Рукава платья выглядели слишком узкими для рук, ее лицо было крупным и белым, как посыпанный сахарной пудрой пудинг. На нем не отражалось никаких следов только что пережитого горя, но в манерах сквозила неприязнь к чужакам. Почему-то возникало ощущение, что она распоряжалась своим нервным мужем так же легко, как управлялась со всем остальным на кухне. Но в ней чувствовалось и что-то не совсем здоровое. Быть может, на такую мысль наводили исходивший от нее чуть заметный запах пота или складки чрезмерно разросшегося живота.

— Примите соболезнования в связи с постигшим вас горем, — произнес Биф привычную в подобных случаях фразу.

— М-м-м, — протянула миссис Дункан, как будто соболезнования показались ей двусмысленными.

— Лично у вас не возникает сомнений, что он сам наложил на себя руки? — спросил Биф.

— Никаких, — ответила кухарка. — Он уже грозился сделать это раз десять. Его привела в отчаянное расстройство ситуация в доме. — Она бросила почти обвиняющий взгляд на Питера Феррерса. — Так что едва ли теперь стоит чему-то удивляться.

— И все же, — заметил Биф веско, — для нормального человека, как представляется, требуются более тяжелые испытания, чем последние события здесь, чтобы добровольно уйти из жизни. Если бы ему случалось так же часто сталкиваться с убийствами, как, например, мне, он ни за что не пошел бы на такой безумный шаг.

— Причиной послужило не само по себе убийство, — сказала миссис Дункан. — Дело в его бессмысленной верности этой семье. Я не уставала твердить ему, что он слишком напряженно работает. Муж порой не мог заснуть ночью, если его не устраивал порядок, наведенный накануне в доме. «Делай, что тебе положено, а остальное — не твоя забота», — говорила я ему. Но нет. Ему не давало покоя, понравилось ли мистеру Стюарту то, почему мистер Питер изволил сказать это. И так он доводил себя почти до исступления. А когда произошло несчастье, муж буквально обезумел. Я же ему сразу заявила, что смерть мистера Бенсона — невелика потеря. Но он только мне возражал: «Кабы ты знала все, что знаю я». Или: «Надеюсь, мне никогда не придется рассказывать о некоторых подробностях». То есть все в таком роде.

— Ну, разве я не оказался прав? — с триумфом обратился Биф ко мне и к Питеру. — Сказал же, что старик знал гораздо больше, чем пожелал сообщить нам.

— Что ж, — покачала головой вдова, — если и так, то теперь он унес все с собой в могилу. Ведь со мной он ничем не делился. Только нервничал, не находил себе места и пугался каждой тени, словно кто-то постоянно торчал у него за спиной. Бормотал во сне, но так ничего толком мне и не рассказал.

— Когда вы впервые заметили перемену в его поведении?

— Если честно, то он стал сам не своей еще со времени смерти старого хозяина. Хотя, казалось бы, немного денег, завещанных ему тогда, могли, наоборот, приободрить его.

— О какой сумме идет речь? — спросил Биф, и я почувствовал, что им на сей раз движет одно лишь любопытство.

— Да не о такой уж и большой, — ответила миссис Дункан, чуть насторожившись. — Фунтов триста или около того. Если прибавить к этому его прежние сбережения, то ему вполне хватило бы на покупку хорошего небольшого паба где-то в окрестностях. Но только он, конечно, и слышать не желал об этом. Ему хотелось вечно оставаться здесь и ухаживать за мистером Стюартом до конца дней своих. И вот вам! Так оно и вышло!

— Но все же, — попытался утешить Биф, — теперь вы, вероятно, сможете купить себе уютный домик.

— Так я и собираюсь поступить, уж будьте уверены, — заявила миссис Дункан. — Как только уляжется шумиха.

— Не могли бы вы уточнить, что конкретно сказал ваш муж, отчего вы теперь уверены в его добровольной смерти?

— А так и сказал, что наложит на себя руки. Не далее как вчера вечером. После того вторичного допроса, устроенного вами. Ему и так сделалось дурно после ответов на вопросы полицейских, а тут еще вы добавили. Он мне заявил: «Суда я просто не выдержу». А уж когда ему пришлось отправиться к судебно-медицинскому эксперту, он чуть сознания не лишился. И когда понял, что ему предстоит участие еще и в суде над мистером Стюартом, он этого пережить не смог. Кстати, он оставил записку.

— Неужели? Он написал предсмертное письмо?

— Да. Оставил записку на столе в кухне. Полиция забрала ее, хотя записка предназначалась мне лично. Он написал, что больше не в состоянии выдерживать всего этого — допросов и прочего, — а потому собирается повеситься. Так он и сделал. Причем прямо у меня в кладовке, оставшись в одной ночной рубашке.

— Когда примерно это произошло?

— Не могу сказать с уверенностью. Вчера вечером он лег в постель одновременно со мной. Где-то около десяти часов. Разумеется, нам обоим не стоило задерживаться в этом доме ни на день после убийства, но власти внушили, что без наших показаний не обойтись. Как тут было поступить? Ничего не поделаешь. Думаю, потому у бедного Дункана мозги и съехали набекрень, ведь его постоянно вызывали в библиотеку, где нашли труп. А утром он тоже оказался мертвым.

— Значит, у вас с ним была общая спальня? — спросил Биф.

— Да, — лаконично ответила миссис Дункан.

— Но отдельные кровати? — предположил сержант.

— Если уж вам охота влезать в такие подробности, то да — отдельные, — последовал ответ.

— И вы не слышали, как он встал и вышел из комнаты?

— Нет. Но в том не было ничего необычного. Он вечно о чем-то беспокоился по ночам. Очень волновался, и почти всегда попусту.

Голос Бифа приобрел мрачный тон.

— А где он сейчас? — спросил он кухарку.

Показалось, что из всех присутствовавших подобный вопрос ее смутил меньше остальных.

— Да в той же кладовке. Лежит, накрытый простынкой. Полиция посчитала это пока достаточным.

Биф заново скрестил ноги.

— А сейчас я хотел бы задать вам вопрос относительно прошлого, — сказал он.

Миссис Дункан вновь чуть заметно насторожилась.

— Я мало о чем могу вам рассказать, — предупредила она.

— К примеру, как часто посещали дом гости? Насколько регулярно наносили сюда визиты?

— Сюда почти никто не приезжал, если подумать. Раньше порой заглядывал преподобный Смайк, когда собирал по подписке деньги на благотворительность. Еще доктор Бенсон, мистер Питер, а больше я сейчас никого и не припомню.

— А когда старый мистер Феррерс был еще жив?

— Да то же самое. Очень мало незнакомцев бывало тут. Прибавьте только его стряпчего и адвоката мистера Николсона. Да был еще один юрист, часто являвшийся по делам, но он, кажись, виделся только с мистером Стюартом.

— Как его фамилия? — спросил Биф, прилежно делая записи в своем блокноте.

— Орпен, если не ошибаюсь, — ответила кухарка так, словно говорила о человеке, вызывавшем у нее неприязнь.

— Вы его хорошо помните? — Биф обращался теперь к Питеру Феррерсу.

— Да, хорошо. Но только на самом деле его фамилия Оппенштейн. А чем он занимался, я так до конца и не выяснил.

— Он появлялся здесь в последнее время? — Биф снова задал вопрос миссис Дункан.

— При мне после смерти старого мистера Феррерса он приезжал сюда только однажды, и с тех пор я его больше не видала.

— Гм. Наверное, это все, что я хотел у вас узнать, миссис Дункан. Спасибо вам большое. О, между прочим…

Ей пришлось повернуться от двери, до которой она уже почти добралась.

— Ну, теперь-то чего? — спросила она недовольным тоном.

— Кто ведет в этом доме хозяйственную бухгалтерию?

Если это было вообще возможно для женщины подобного телосложения, она как будто окаменела.

— Я сама, — ответила миссис Дункан почему-то очень громко.

— Кто-нибудь проверял бухгалтерские книги?

— Не знаю, заглядывал в них мистер Стюарт или нет, хотя никакой разницы все равно не было бы, — выпалила она на одном дыхании. — В конце каждого месяца я сдавала отчетность, и там у меня все сходилось точка в точку. Я выдавала жалованье горничным, Дункану и самой себе тоже. Оплачивала все необходимые страховки и следила за расходами. И ежели у вас есть ко мне какие-то претензии по этому поводу…

— О нет, — поспешил заверить ее Биф. — Не сомневаюсь, что в книгах у вас полный порядок.

Не приходилось удивляться после этого, что миссис Дункан, выходя, оглушительно захлопнула за собой дверь.

Биф повернулся к Питеру Феррерсу:

— Как хотите, но меня больше не поражает тот факт, что старый дворецкий наложил на себя руки. Жить с такой норовистой особой! А? Как вам кажется? — скорее констатировал, чем спросил он.

Но потом спохватился, поняв, что прямого отношения к расследованию это не имело, а Питер находился не в самом подходящем настроении для фривольных шуток после трагедии, в ходе которой двое близких ему людей лишились жизни, а брат оказался арестован по обвинению в убийстве. И потому добавил несколько слов вне связи с прежней своей мыслью:

— Но я все равно весьма сожалею о случившемся.

Питер кивнул.

— Да, она, пожалуй, немного крикливая, — согласился он. — Но зато повариха отменная.

— Полицейские уведомили вас о своем намерении вернуться снова? — спросил Биф.

Питер бросил взгляд на наручные часы.

— Да, около полудня, так они сказали.

— Кто у них за старшего? — полюбопытствовал Биф.

— Некий инспектор Стьют.

Биф громко хлопнул себя большой ладонью по бедру.

— Боже мой! Старина Стьют! — воскликнул он с ухмылкой. — Интересно, что он скажет, когда мы с ним встретимся здесь нос к носу? Боюсь, он никогда не проявлял ко мне особого почтения, этот Стьют. Талдычил про свои современные методы и прочее. А потом ему очень сильно не понравилось, когда я взял и запросто докопался до разгадки преступления в Брэксэме.

Я посмотрел на Бифа с некоторой озабоченностью. В прежние дни ему хотя бы хватало такта скромнее отзываться о своих успехах, если приходилось иметь дело с более квалифицированным детективом. Но теперь, когда он вошел в роль частного сыщика, его самомнение удвоилось. Биф напускал на себя вид профессионала во всем. Это сквозило даже в том тоне, с каким он поинтересовался у Питера о местонахождении ближайшего телефонного аппарата.

В усадьбу «Кипарисы» телефонная линия еще не была проведена, но в нескольких десятках ярдов ниже по улице стояла будка телефона-автомата. Когда мы с Бифом добрались до нее, он с мальчишеским упорством настоял, чтобы я тоже втиснулся в будку и присутствовал при его разговоре. Нам почти негде было повернуться, а ведь ему пришлось при этом сначала пролистать справочник.

— Хм, здесь значатся только три Оппенштейна. Уже хорошо.

Его крупный, сплющенный ближе к ногтю указательный палец не без труда справлялся с набором номера, но Бифу все же удалась эта операция. Я вынужден был слушать, как с неуклюжей и вкрадчивой вежливостью он спрашивал человека на другом конце провода, знаком ли тот с мистером Феррерсом, и получил краткое «нет». Ничуть не обескураженный, он набрал следующий номер и на прозвучавший ответ воскликнул:

— Ах, так вы, стало быть, поддерживали с ним знакомство когда-то?

Потом, как я догадался, его собеседник не пожелал ничего больше с ним обсуждать. Но лицо Бифа сияло довольством, когда он с трудом повернулся и посмотрел на меня.

— Как я и думал, — сказал он. — Ростовщик. Вот кто это.

Во входную дверь позвонили, и Феррерс тихо заметил, что, вероятно, вернулась полиция. Он оказался прав. Несколько минут спустя Роуз привела к нам в комнату инспектора Стьюта. Я не встречался с ним ни разу после завершения расследования дела в Брэксэме, и меня немного волновала его возможная реакция на присутствие в доме Бифа. Я живо помнил его энергичную и порывистую манеру двигаться, хладнокровие и эффективность в работе, поэтому мне сразу подумалось, что ему ненадолго хватит терпения видеть рядом с собой лишенную всякого светского лоска фигуру моего друга, выслушивать его вечные гипотезы.

Он, однако, приветствовал Бифа хотя и коротким, но вполне дружелюбным наклоном головы.

— Мне уже доложили, что вы здесь, — сказал он без намека на недовольство. — Насколько я понял, теперь вы стали независимым частным сыщиком, верно?

— Вас правильно информировали, — отозвался Биф, и мне почудилась в его ответе некоторая скрытая агрессивность. — И меня пригласили сюда, чтобы добиться снятия с мистера Стюарта Феррерса обвинения в убийстве. Причем мне уже известно достаточно, чтобы считать его арест совершенно ничем не оправданным.

Стьют кивал и улыбался, слушая его.

— Очень хорошо, Биф. Продолжайте.

— Охотно, — согласился Биф. — Вот только, по моему мнению, и мне и вам удастся сэкономить время и умственные усилия, если сначала вы изложите те соображения, на основании которых собираетесь строить обвинение против Стюарта Феррерса.

Стьюта, казалось, и это вполне устраивало.

— Вы так думаете? — спросил он. — Хорошо же. Только послушайте меня. Вы будете вести себя цивилизованно и не станете путаться у нас под ногами. Искренне рад новой встрече, но на сей раз дело представляется мне столь срочным, что я не потерплю в нем никаких проволочек.

Питер Феррерс внезапно встал.

— Вижу, для меня разумнее всего будет предоставить вам возможность обсудить детали дела между собой, — сказал он. — К тому же у меня нет ни малейшего желания заново выслушивать известные подробности.

И он покинул комнату.

Биф с нежностью посасывал кончики своих усов. Потом, как только Питер Феррерс нас оставил, разразился тирадой:

— Ваши слова едва ли справедливы, инспектор. Вы же прекрасно знаете, каковы правила игры в таких случаях. Так это делалось всегда. Вы сообщаете мне о том, что известно вам, а я рассказываю об информации, собранной мной, и все в ажуре!

Стьют вздохнул.

— Хорошо. Я вкратце изложу вам свое видение дела, — сказал он, — хотя все настолько очевидно, что любой, кто удосужился прочитать отчеты о нем в газетах, понимает сложившуюся ситуацию. Но вас, Биф, я попрошу об одном. Не затевайте сразу же затяжных споров и дискуссий. Вы должны полностью избавиться от иллюзии, что удача, сопутствовавшая вам в расследовании предыдущего дела, позволит теперь отнимать у полиции драгоценное время по любому поводу. Прежде всего — и это самое главное, — отпечатки пальцев Стюарта Феррерса обнаружены на рукоятке кинжала, с помощью которого умертвили Бенсона. Только его отпечатки, и больше никаких других. Кроме того, нам достоверно известно, что в тот вечер Стюарт поссорился с Бенсоном, и, как мы выяснили у Дункана, ссора носила крайне серьезный характер. Стюарт ко времени убийства оставался с Бенсоном в доме наедине, если не считать прислуги. Однако дворецкий, повариха и две горничные, несомненно, вне подозрений, поскольку не имели для совершения преступления ни мотивов, ни реальной возможности.

Мы имеем также показания шофера-садовника. Стюарт предусмотрительно предоставил ему на тот вечер выходной, но прежде детально расспросил о системе установленных заранее передач, зная, что именно такой механизм установлен на автомобиле Бенсона. Вероятно, замысел состоял в том, чтобы вывезти тело Бенсона на его машине в некое место, откуда сам Стюарт мог добраться до дома пешком; позже труп обнаружили бы, посчитав смерть врача самоубийством. Кроме того, мы заполучили документ, которого вы пока не видели. Даже не знаю, почему я должен демонстрировать его вам, хотя надеюсь, он раз и навсегда убедит вас в том, что, вмешиваясь в следствие, вы только понапрасну тратите мое время. А потому — вот эта бумага. Хочу уточнить — ее обнаружили в кармане Стюарта после ареста.

Стьют достал из внутреннего кармана своего пиджака сложенный лист бумаги размером примерно восемь дюймов на четыре, где был напечатан весьма примечательный и почти непостижимый текст:

Ниже оказалась наклеена двухпенсовая марка, поперек которой стояла подпись, по всей видимости, Бенсона.

— Так вот, — продолжал Стьют, — наши эксперты почерковедения тщательно изучили данный документ и подтвердили, что росчерк является подлинной подписью Бенсона. Каков смысл этих строк? По-моему, он вполне ясен. Этот текст заранее подготовили для Бенсона, причем так, чтобы он думал, будто расписывается в получении пятисот фунтов, но в конечном счете как бы признавался в намерении покончить с собой. Несколько раз наполнив стакан Бенсона виски и вручив ему деньги, Стюарт подсунул ему на подпись эту бумагу, и Бенсон даже не заподозрил, что подписывает собственный смертный приговор. Идея Стюарта состояла в том, чтобы усадить Бенсона в его же автомобиль, отвезти в уединенное место и бросить там с кинжалом в горле и с рукой, сжимающей рукоять. Документ, подтверждающий намерение покончить с собой, лежал бы в кармане. Но тут-то и возникла неувязка, из тех досадных для преступников случайностей, которые, к счастью, помогают сыщикам уличать убийц.

Бенсон не приехал на своей машине. Что оставалось делать Стюарту? Вывезти труп в своем автомобиле и, таким образом, оставить множество нежелательных для себя следов, начиная от пятен крови на сиденьях? Возможно, его заметят и подтвердится факт, что он воспользовался машиной в примерно установленное время смерти Бенсона. Нет, этот вариант никак не мог его устроить. Поэтому в итоге он решил так и бросить тело убитого в кресле библиотеки. В конце концов, он совершил преступление без свидетелей и не представлял, каким образом убийство можно связать с ним.

Но подобная возможность осталась. Потому что простейшим методом исключения мы приходим к выводу, что убийство стало делом рук Стюарта. Его совершил некто, находившийся внутри дома. Это не мог быть никто из слуг, а у Стюарта имелись и мотив, и достаточно физических сил, чтобы сделать черное дело. Но, как вы увидите, мое обвинение будет строиться не только на этом.

— Разве это еще не все? — с напускной наивностью спросил Биф.

Стьют снова улыбнулся ему как человек, удовлетворенный тяжким трудом.

— Есть и много другое, — сказал он. — Прежде всего, как я уже упомянул, нами установлен мотив, и даже, вероятно, не единственный. Никто из тех в Сайденхэме, с кем мы беседовали после этого трагического происшествия, не сомневался в одном: в связи между Стюартом и миссис Бенсон. Здесь нет ни единого человека, кто не слышал бы историй об этом, и убийство Бенсона, вполне возможно, стало результатом сложившегося любовного треугольника.

— А как насчет пятисот фунтов?

— Я специально наведался в банк Стюарта, и, как выяснилось, за последние два года он четырежды снимал со своего счета суммы, как раз равные пятистам фунтам, причем получал их в купюрах по одному фунту. Для чего он мог это делать, если не для расплаты с шантажистом? Убедившись в готовности Бенсона расписаться в получении пятисот фунтов, каждый на моем месте задумался бы, за что ему выдавали эти деньги? Едва ли за свои профессиональные услуги. Всего этого, как я убежден, вполне достаточно, хотя уверен, что мы обнаружим новые подробности дела до даты, на которую будет назначен суд.

— Но если все так, как вы излагаете, — упорствовал Биф, — если он передал деньги Бенсону, получив взамен расписку, то почему указанную сумму не обнаружили в карманах Бенсона? Или на самом деле обнаружили?

— Денег при нем не оказалось, — ответил Стьют, — но зато их нашли в спальне Стюарта. После ареста мы наткнулись на них, как и на сфабрикованное признание в самоубийстве.

— Есть еще пара вопросов, которые я хотел бы задать, — заявил Биф.

— Сделайте одолжение, — охотно откликнулся Стьют.

— Вы обнаружили какие-либо следы на подъездной дорожке к дому или в саду на следующее после убийства утро?

Стьют громко рассмеялся.

— Бросьте, Биф! — сказал он со снисходительной доброжелательностью. — Вам пора бы уже перестать быть таким старомодным в своих действиях. Следы! Подумать только!

— Хорошо, я вас понял, но только у меня есть по этому поводу свои соображения, — добавил он, напустив на себя таинственность.

— Могу упомянуть о еще одной небольшой детали, — продолжил Стьют. — Вы видели, где был найден кинжал? На своем обычном месте поверх стола. Кто мог положить его туда? Разумеется, только один человек. А именно тот, который и держал его там, играл с ним десятки раз на дню, а потом возвращал точно на прежнее место. Знаю, улика косвенная, но весьма убедительная.

Не завидую вашему положению, мистер Таунсенд. — Он обратился теперь ко мне. — Мне известно, что требуется для успеха вашего сочинения. Полиция, как всегда, по ошибке арестовывает невиновного, а затем на сцене появляется гениальный частный сыщик, чтобы разоблачить ошибку и вскрыть истинную суть дела. Заранее прошу прощения. Мне бы очень хотелось, чтобы на основе этого преступления у вас получился добротный роман, но на сей раз все оборачивается против вашего замысла. Боюсь, никаких сомнений относительно того, что именно здесь случилось, быть не может. Стюарт виновен, и мы без особых затруднений докажем его вину. Мой вам совет. Собирая материал для следующего произведения криминального жанра, работайте совместно с профессионалами из Скотленд-Ярда.

Я вздохнул. Сказанное им представлялось мне сейчас истиной в последней инстанции.

Но вот на Бифа его слова, казалось, не произвели особого впечатления.

— Лично я вижу в предложенной вами версии пару несоответствий, и мне хотелось бы обратить на них ваше внимание, — сказал он. — К примеру, неужели он оказался настолько глуп, чтобы положить кинжал на прежнее место? Почему даже не попытался представить дело так, словно Бенсон действительно покончил с собой? Да что там! Он даже не догадался положить предсмертную записку в карман самому Бенсону!

Стьют, ничуть не смутившись, в очередной раз снисходительно улыбнулся.

— Вот где сказывается недостаток у вас практического опыта, Биф. Вы черпаете свои представления об убийцах из книжек, где они неизменно блистательно умны и тонко изобретательны, умеют создать для себя непробиваемое на первый взгляд алиби, подкидывая полиции доказательства, чтобы отвести подозрения от себя. В реальной жизни убийства, как правило, совершаются гораздо примитивнее. Людьми, склонными порой делать глупейшие промахи. Вместо того чтобы забивать себе голову замысловатыми сюжетами романов мистера Таунсенда, почему бы вам не познакомиться детально с отчетами о преступлениях в периодической печати? И вы сразу поймете, что убийцы далеко не так умны и часто действуют, не думая о последствиях. Понимание допущенных ошибок приходит к ним слишком поздно.

Биф выглядел теперь несколько удрученным. По крайней мере, больше он пока ничего не стал говорить.

Как раз в этот момент нашу беседу прервало торопливое появление молодого врача, с порога сообщившего Стьюту, что он закончил свой осмотр.

— Осмотр чего именно? — спросил Биф.

В глазах Стьюта промелькнули насмешливые искорки, когда он обратился к доктору.

— Познакомьтесь с бывшим сержантом полиции Бифом, — сказал он, — который теперь участвует в расследовании в качестве частного детектива, представляя интересы мистера Стюарта Феррерса.

Медик наклоном головы приветствовал Бифа.

— Мною осмотрено и изучено тело дворецкого, — пояснял он для него, прежде чем снова обратиться к Стьюту. — Никаких признаков насилия. Не думаю, что остаются хотя бы малейшие сомнения в самоубийстве, совершенном этим человеком без какого-либо постороннего вмешательства.

— Спасибо, доктор, — произнес Стьют, — именно это я и хотел знать, хотя был заранее уверен, к какому заключению вы придете. Этот бедный старик, вероятно, мог даже стать свидетелем преступления. И уж конечно, знал о виновности в нем своего хозяина. И моральное бремя оказалось чрезмерным для него — нормального, честного человека, — вот почему избранный им способ избавления от тягот выглядит вполне объяснимым. Он практически в этих же выражениях высказал все своей жене, и хотя случившееся с ним прискорбно, не могу сказать, что удивлен его поступком.

— Вы не будете возражать, если я взгляну на тело? — спросил Биф.

Стьют повел себя даже более благодушно, чем можно было ожидать.

— Конечно, если вам угодно, — ответил он. — Займитесь этим сейчас же, только не слишком затягивайте, потому что мне пора уже возвращаться в Ярд. Не пойму, зачем вам понадобилось разглядывать труп. Пренеприятное зрелище.

Меня самого даже слегка передернуло, как только Биф покинул комнату.

— Вот уж что мне самому хотелось бы видеть меньше всего, — признал я.

— Мне кажется, в нем говорит самое обыкновенное любопытство, — заметил Стьют. — Он же всегда слыл человеком, который «ничего не упускает из виду». Что ж, позвольте пока с вами попрощаться, Таунсенд. Надеюсь, в будущем ваш старый полисмен при других обстоятельствах даст вам более благодарный материал для творчества. Вам будет лучше поехать со мной, доктор.

И они вдвоем тоже вышли из библиотеки.

А мне припомнился совершенно сбитый с толку Стьют, каким я видел его в Брэксэме, энергично, но бесцельно хватавшийся за различные версии, и меня поразил контраст с его нынешней манерой держаться. Передо мной предстало воплощение хладнокровного, уверенного в себе сыщика. На этот раз настойчиво внушал он нам, что никаких сомнений не было и быть не могло.

Когда Биф вернулся в библиотеку, его сопровождал Питер Феррерс.

— Классический случай самоубийства, — сказал сержант.

— Но полиция уже сама установила это, — бросил я реплику не без некоторой досады в голосе.

Биф пропустил мои слова мимо ушей.

— А теперь не могли бы вы показать мне книгу, которую передали брату тем злополучным вечером? — попросил он Питера.

Мне померещилось, что я успел заметить краткий миг замешательства или растерянности во взгляде Питера, когда он услышал просьбу Бифа. Но он ничего не сказал, а подошел к столу и взял с него красочно изданный том сочинений Омара Хайяма.

Биф принялся медленно перелистывать плотные страницы крупных размеров фолианта, а потом обрадованно воскликнул:

— Вот! Я знаю, какое стихотворение он вам прочитал!

Я сделал то, что от меня неизменно ожидалось, и спросил с удивлением:

— Как же вам это удалось?

— Я просто проверил, есть ли в книге разрезанные страницы. Видите? Их всего две! У него был не слишком обширный выбор.

— Верно, — подтвердил Питер. — И читал он совсем немного.

— А что это за странные знаки поверх каждого из стихов? — спросил Биф, задумавшись над новой для себя загадкой.

Мне стало откровенно стыдно за него.

— Римские цифры, — объяснил я шепотом, надеясь, что Питер, вставший в другом углу комнаты, ничего не слышал. — Это стих номер шестьдесят четыре.

— Значит, с него он и начал, — сказал Биф, еще раз проверяя страницы, — и не мог пойти намного дальше.

— Мог, — возразил я. — Например, вот стих номер семьдесят один.

Биф принялся читать:

— Интересно, чем его привлек именно этот стих? — спросил он, закончив чтение. — Тут, наверное, заключен некий смысл.

— Разумеется, в стихотворении всегда заключен какой-то смысл, — поспешил заметить я с иронией и уже плохо скрытым раздражением.

— Да знаю я, знаю, — сказал Биф. — Я говорю не о содержании самой поэзии. В этих строках должен был таиться некий потаенный смысл для кого-то, кто находился в тот момент в библиотеке. А вот это мне действительно нравится. Следующий фрагмент. Послушайте.

Забавно, — продолжал Биф, — что я часто сам думал о том же самом. Напоминает мне старый анекдот о человеке, который купил себе паб, а когда его спросили, когда же он собирается открыть бар для публики, ответил, что вовсе не собирается этого делать. Он жаждал выпить там все пиво сам.

И Биф разразился своим раскатистым и громким смехом.

Для Питера Феррерса это оказалось уже слишком.

— Послушайте, — сказал он, повернувшись к нам обоим, и впервые показал признаки озлобленности. — Мне кажется, вы нашли неподходящее время и место для того, чтобы предаваться веселью.

Биф сразу сник с виноватым видом мальчишки, пойманного в соседском саду. Ухмылка мгновенно исчезла с его лица, и он поднялся.

— Конечно, вы правы. Простите нас, мистер Феррерс, — произнес он покаянно. — Боюсь, я и в самом деле позволил себе ненадолго забыться.

Вероятно, нам повезло, что в этот момент дверь резко распахнулась и одна из служанок буквально ворвалась в комнату.

— Мне нужно что-то вам рассказать, — заявила она с порога, явно предварительно набравшись смелости. — Полиции я пока ничего не сообщала, но теперь, когда мистера Дункана нет в живых, мне кажется правильным, чтобы вы об этом узнали.

Мы трое изумленно уставились на низкорослую, меньше пяти футов, пухлую фигуру, вставшую теперь между нами и дверью. Лицо круглое, плоское, излучавшее невинность. На голове шапка растрепанных рыжеватых волос. В замызганном фартуке поверх синего платья из ткани с печатным узором, с раскрасневшимися щеками и с грязными руками, она выглядела как простая, неряшливая и шумная девица, какой, по всей вероятности, и была.

— Спокойнее, милая, спокойнее. Угомонитесь немного, — заговорил Биф с вернувшимся к нему чувством собственного достоинства. — Расскажите нам внятно и без лишних эмоций, что вам известно, и с вами все будет в полном порядке.

Его последняя фраза явно не понравилась девушке.

— Я вовсе и не сомневаюсь, что со мной все будет в порядке, — резко отозвалась она. — А рассказать хочу, считая это своим долгом.

Затем последовала ее история, сбивчиво рассказанная между глубокими вздохами, которыми служанка давала нам понять, как настрадалась она, разволновалась в тот момент, когда все видела, и долго еще после этого. В ночь убийства девушка первой отправилась спать и, поскольку не ожидала, что Роуз последует за ней скоро, оставила включенным свет на лестничной площадке. Отвечая на вопрос Бифа, часто ли Роуз поздно укладывалась в постель, служанка сделала неуклюжую попытку выглядеть пристыженной, а потом сама спросила: неужели Биф ничего не знает про Роуз и Эда Уилсона? Биф притворился, что ему все прекрасно известно, сделал запись в блокноте и кивком велел служанке продолжать.

Она, должно быть, сразу же крепко заснула, поскольку не заметила, как наверх поднялись Роуз, повариха и дворецкий. Если на то пошло, служанка вообще ничего не слышала до того момента, когда вдруг обнаружила, что проснулась и лежит в полной темноте. Просто так проснуться она не могла, сообразила девушка. Ее разбудило нечто непонятное. А потому она немного испугалась и решила позвать Роуз, чья спальня располагалась рядом. Но тут как раз до нее донесся звонок во входную дверь. Кого еще там принесла нелегкая? — подумала служанка и с большой неохотой встала с постели. Видимо, звонок не разбудил больше никого во всем доме, хотя звонили, судя по всему, достаточно долго, чтобы она очнулась от крепкого сна. Но слышался только храп миссис Дункан, а никаких признаков движения в помещениях для слуг она не уловила.

Когда Биф спросил, в котором часу она встала со своей кровати, горничная точно ответить не смогла. Даже под легким нажимом со стороны сержанта назвать хотя бы приблизительное время она твердила только, что понятия не имеет, когда происходили описываемые ею события.

Продолжая свой рассказ, служанка посетовала, что не стала надевать ни ночной сорочки, ни халата, а накинула на себя плащ и начала спускаться вниз. Но, добравшись до площадки второго этажа, решила на всякий случай сначала выглянуть в окно, выходившее на подъездную дорожку прямо напротив главного входа в дом. И заметила мужчину, который сел на велосипед и поехал к воротам усадьбы. Однако немного не доехав до них, он вдруг остановился, спрыгнул с велосипеда и повернулся в направлении дома. По ее словам, в ту ночь ярко светила луна, и силуэт мужчины она разглядела вполне отчетливо. Вот только не узнала его тогда и даже если повстречала бы снова. Вы же понимаете, как выглядят для нас люди, которых мы видим всего лишь при лунном свете, сказала служанка. Ей было совершенно непонятно, почему он вдруг остановился и посмотрел назад. Она даже перепугалась, что он заметил ее, когда внезапно услышала его возглас: «Кто это там?» Восклицание прозвучало так, словно самому мужчине стало страшно. Как ей показалось, он стоял на том месте минуты две, а потом так же внезапно сел на велосипед и укатил прочь.

Она же сама не в силах была даже пошевелиться. Создалось ощущение, что я приросла к лестнице, пояснила девушка. Сердце у меня чуть не разорвалось, так бешено оно колотилось в груди. Служанка даже перестала понимать, где верх и где низ, на ногах она стоит или на голове. Прикосновения перышка было бы достаточно, чтобы девушка грохнулась в обморок. И пусть она несколько преувеличивала, прибегая к своим простодушным и порой странным метафорам, но главным оказалось другое. Страх заставил ее не двигаться достаточно долгое время, и служанка сумела увидеть и нечто другое. Несколько минут минуло, не меньше, заверила она нас, а потом так же отчетливо, как видела сейчас нас, заметила, что из кустов перед парадной дверью выбрался мужчина. Здесь Биф порывисто перебил ее.

— Говорил же ему! — воскликнул он. — Специально спрашивал, нашли ли какие-нибудь следы рядом с домом!

Но девушка заверила его, что этот одинокий и странный чужак двигался по полосе травы вдоль гравия подъездной дорожки. Ночь стояла тихая, и она даже могла слышать собственное дыхание, но до нее не донеслось ни звука от его шагов. Нет, незнакомца она тоже не узнала. Он ни разу не повернулся лицом в ее сторону. Все, что она четко различила, — это удалявшуюся от дома мужскую фигуру.

На том информация, которой владела служанка, и исчерпывалась, но со свойственной прислуге угодливостью она попыталась начать свой рассказ заново. Питеру Феррерсу пришлось мягко остановить ее, и девушка, широко улыбаясь, сказала:

— Надеюсь, моя история окажется для вас полезной.

— Полезной? — проворчал Биф. — Не знаю, насколько она полезна, но уж точно делает все многократно сложнее, чем прежде. Хотя я понимаю: вами двигали самые благие намерения, — великодушно добавил он. — А теперь можете идти.

Питер Феррерс предложил нам пообедать в доме, но Биф отклонил предложение и, когда мы вдвоем шли по подъездной дорожке, объяснил причину отказа.

— Я по пути сюда приметил приятный с виду паб на перекрестке со следующей улицей, — сказал он, — и ничуть не удивлюсь, если там нам удастся собрать немного дополнительной информации.

Я сразу мысленно окрестил его старым лицемером, но промолчал и подготовился к скудному ленчу из хлеба с сыром, какой подавали в подавляющем большинстве питейных заведений.

Когда же мы вошли в «Шипдипперс армс», показалось маловероятным получить хотя бы это. Притон, названный Бифом приятным с виду пабом, оказался крошечным баром, пропахшим скисшим еще на прошлой неделе пивом. Камин явно давно не топили, и даже доска для дартса пришла от старости в полную негодность: вся истыканная и полуразвалившаяся, она для подсчета набранных очков требовала не столько знания арифметики, сколько глубокого доверия к словам противника, объявлявшего, в какой именно сектор угодил его дротик. Мужчина, стоявший за стойкой, угрюмо оглядел нас и с мрачным видом приготовился принять заказ.

— Я бы отведал пинту вашего лучшего горького, — объявил Биф таким тоном, словно хозяин должен был немедленно прийти в восторг, что к нему явился столь тонкий ценитель. Казалось, Биф не замечал, насколько нам не рады, и с улыбкой снова обратился к бармену: — Отличный сегодня выдался денек, не правда ли?

Мужчина в ответ даже не удостоил его хотя бы легким кивком и продолжал стоять рядом, хотя отвернулся от нас. Пожилая леди, сидевшая в зале, окриком попросила принести себе еще бокал красного вина. Тем самым дала нам повод отметить, что грубость хозяина распространялась не только на нас одних, поскольку и ее он обслужил небрежно, не вымолвив ни единого приветливого слова.

— И еще. Не могли бы вы подать нам по хорошему куску хлеба с сыром? — спросил Биф, когда бармен вернулся за стойку.

— Мы не подаем здесь хлеб с сыром направо и налево.

На сей раз даже Биф почувствовал, что ему откровенно хамят.

— Да, прием не назовешь дружеским, — тихо шепнул он мне, но затем его лицо снова просветлело. — Пойдемте в тот уголок и присядем, — сказал он. — Мне нужно кое о чем вас спросить.

Мы переместились на жесткую скамью, стоявшую параллельно стойке, и поставили свои кружки на стол.

— Как звучала та штука? — шепотом спросил Биф.

— Какая штука? — переспросил я, совершенно не понимая, о чем речь.

— Ну, вы должны помнить. Тот стих.

— А, теперь знаю, что вы имеете в виду.

Биф энергично закивал в такт.

— Откуда нам знать, что сказано не про него? — задал вопрос он, указывая на мужчину за стойкой бара.

— Мы действительно этого знать не можем, — ответил я, — но у нас нет абсолютно никаких причин считать этим персонажем его. Допивайте пиво и давайте вернемся в «Кипарисы».

Но только Биф никогда не позволял себя подгонять. А когда через несколько минут в паб вошел молодой человек в спецовке автомеханика, сержант вдруг стал до крайности разговорчивым.

— Вы работаете где-то поблизости? — спросил он с навязчивостью, которая, как мне показалось, не могла понравиться механику.

— Да, у меня собственная небольшая автомастерская здесь за углом.

— Интересно, вам приходилось когда-нибудь заниматься машиной доктора Бенсона? — продолжал приставать к нему Биф.

— А то как же! Конечно же, приходилось, — добродушно произнес мастер. — И как-то даже странно, что полиция до сих пор еще не нанесла мне визит.

— У полиции до многого руки не доходят, — заметил Биф, бросив на меня многозначительный взгляд. Затем достал из новенького карманного футляра только что отпечатанную визитную карточку. — Я тоже расследую это дело по поручению мистера Питера Феррерса, и если вы располагаете любой информацией, которой можете поделиться со мной, буду вам весьма признателен.

Механик посмотрел на него оценивающе и улыбнулся. Мне понравилось его честное, открытое лицо, по-мальчишески живые, но по-взрослому умные глаза.

— Я многое могу вам порассказать, — отозвался он, — вот только не мне судить, насколько это окажется для вас полезно. Мистер Уилкинсон тоже знает немало, — добавил он, указав на владельца паба.

— Почему? Откуда ему что-то может быть известно? — спросил Биф.

— Он когда-то работал у них садовником, — объяснил механик, чуть понизив голос. — Прежний хозяин оставил ему в наследство достаточно денег, чтобы купить этот паб, но он все равно часто туда захаживает, чтобы посмотреть, справляется ли мистер Уилсон с работой в саду. Я не утверждаю, что ему непременно известно нечто важное, но такое вполне возможно.

— Хорошо, но давайте сначала послушаем вас, — предложил Биф. — Не желаете ли что-нибудь выпить?

Молодой человек не отказался от угощения и сразу же принялся делиться с нами известными ему подробностями. Он, как выяснилось, тоже знал историю о Стюарте и миссис Бенсон, хотя не помнил, чтобы они хотя бы однажды заезжали в его гараж вместе. В тот вечер, когда произошло убийство, Бенсон по пути в «Кипарисы» пригнал свой автомобиль в мастерскую. В двигателе барахлил один из цилиндров, объяснил механик, и Бенсон хотел, чтобы он — Фред Коулман — осмотрел его и починил. Если бы удалось закончить работу до десяти, хозяину мастерской надлежало приехать на машине в «Кипарисы». Если же нет — Бенсон собирался добраться до дома на такси, а свой автомобиль получить утром. Было важно, чтобы к этому времени машина оказалась в полном порядке, подчеркнул доктор Бенсон, так как ему предстояло не только объехать пациентов, но и поучаствовать в заранее назначенных важных встречах.

Молодой Коулман провозился с цилиндром гораздо дольше, чем первоначально рассчитывал, и только ближе к полуночи мотор заработал как положено. Он знал, что уже нет смысла доставлять автомобиль в «Кипарисы» в столь поздний час, поскольку доктор Бенсон наверняка отправился домой самостоятельно. Молодой мастер не скрыл от нас, как он ругался последними словами, работая до самой ночи, но доктор Бенсон был его старым, надежным клиентом, и ему не хотелось причинять врачу неудобства с утренними визитами к пациентам. И он поехал к дому Бенсона, находившемуся в четверти мили от мастерской. Когда приехал туда, то заметил, что в окнах первого этажа все еще горел свет. Он решился позвонить в дверь. Открыла ее миссис Бенсон.

Здесь он чуть отклонился от главной темы своего рассказа, сообщив нам, что всегда считал миссис Бенсон «очень даже ничего себе» и «отрадой для глаз», а Биф, к моему смущению, ответил ему понимающе и предельно вульгарно:

— Да уж. Говорят, она та еще штучка! Есть за что подержаться.

А когда в тот вечер она открыла дверь, продолжал механик, на ней был лишь халатик, накинутый поверх тоненькой пижамы. На молодого человека ее вид произвел особенно сильное впечатление. Но еще больше удивило его то, что она сказала: «Доктор Бенсон до сих пор не вернулся домой, хотя обещал быть не позже половины одиннадцатого». Она очень волновалась за него, поскольку знала, какой ему предстоял назавтра трудный день.

Однако Коулману миссис Бенсон не показалась уж слишком встревоженной. Возможно, он ошибался, признал молодой человек, но в какой-то момент ему почудилось, что она даже хочет пригласить его войти. Но затем ему пришлось воспринять ее слова всерьез, потому что она стала упрашивать его поехать в «Кипарисы» и привезти мужа домой. Как Биф уже знал, в «Кипарисах» не было телефона, поскольку Стюарт унаследовал от отца предубеждение к всяким техническим новшествам.

По дороге в моторе снова возникла неисправность. Пришлось вернуть автомобиль в гараж, а в «Кипарисы» отправиться на велосипеде. Усадьбу он обнаружил почти полностью погруженной в темноту и не заметил на прилегавшей к ней территории никаких признаков жизни. Дом, как описал он его нам, в такое время выглядел особенно мрачным. Он стал звонить в дверь, но только его никто, казалось, не услышал и не вышел открывать. Впрочем, механик оказался только рад снова сесть на свой велосипед и поскорее уехать оттуда.

Затем его рассказ принял значительно более интересный оборот. Была ночь полнолуния, и пока он ехал на велосипеде по подъездной дорожке от дома, его путь постоянно пересекали удлиненные тени кустов. Сейчас он уже не помнил всего в точности, но, вероятно, какое-то внезапное изменение в конфигурации этих теней заставило его обернуться, и он отчетливо заметил, как кто-то движется в кустах у него за спиной. Он спрыгнул с велосипеда, выждал примерно минуту, а потом крикнул: «Кто это там?» Ответа не последовало, и через несколько минут механик решил, что нет никакого смысла оставаться на месте дольше, пора отправляться спать. Но он тем не менее заехал в гараж и позвонил миссис Бенсон. Сказал ей, что муж, по всей вероятности, уже покинул «Кипарисы» и сейчас находится в пути к дому. Объяснил новую неисправность в двигателе его автомобиля, пообещав снова взяться за работу как можно раньше утром.

Биф задал ему всего один вопрос.

— Вас кто-нибудь видел возле дома в ту ночь?

— Да, — ответил Коулман. — На углу улицы дежурил знакомый мне полисмен. Проезжая мимо, я с ним поздоровался.

— Что ж, огромное вам спасибо, — сказал Биф. — Ваша история идеально вписывается в картину происшедших событий.

— Если вас заинтересует что-то еще, — предложил Коулман, — приходите в мастерскую, а сейчас мне пора поторопиться туда; пара машин стоит в ожидании ремонта. Вот вам адрес. Буду рад сообщить любую дополнительную информацию, какой только располагаю.

Он дружелюбно с нами раскланялся и вышел из паба.

— Мне не дает покоя мысль, — заметил я, — что наш молодой механик может знать об убийстве больше, чем признался в разговоре с нами. Его история звучит вроде бы складно, но не забывайте: ему нужно было найти объяснение, каким образом он оказался рядом с «Кипарисами» уже после полуночи, поскольку его заметил тот дежурный констебль.

— Я ничего не забываю, — резко бросил Биф, встал и снова направился к стойке бара.

Вот только все его попытки втянуть в разговор бывшего садовника, а ныне владельца паба потерпели досадный провал.

— Послушайте, Биф, — сказал я, когда мы покинули неуютный паб. — Самое время нам нанести визит миссис Бенсон.

— Почему сейчас? Вы успели назначить с ней встречу? — спросил сержант.

— Нет, но нам необходимо появление женского персонажа в этом деле. Оно все гуще насыщается подробностями при явном недостатке примечательных характеров, которые заинтересовали бы читателей.

Биф ухмыльнулся.

— Хорошо, — сказал он, — мы отправимся к ней, если вам того хочется, но только от беседы с ней, должен признаться, я не ожидаю многого.

— Судя по описаниям, она очень привлекательная женщина.

— Подождите, пока не убедитесь сами, — предостерег меня Биф. — Никогда не стоит слишком полагаться на чужие мнения. Я не раз впадал прежде в подобную ошибку. Вам известен адрес?

Адрес я знал и сообщил его своему приятелю.

— Но только ради всего святого, — добавил я, — не забывайте ни на минуту, что нам предстоит встреча с вдовой. Не тот случай, чтобы пускать в ход ваши излюбленные шутки. Уж постарайтесь проявить максимальный такт и вежливость.

Биф лишь снова криво усмехнулся, и мы начали подниматься по склону холма в сторону жилища Бенсона. Прогулка по вполне респектабельным, но мрачноватым улицам Сайденхэма получилась долгой и утомительной, и ко времени, когда мы оказались на пороге довольно-таки внушительных размеров дома Бенсона, вторую половину которого занимала другая семья, моего энтузиазма в предчувствии занимательной беседы заметно поубавилось. Биф нажал на кнопку электрического звонка, задержав на ней палец значительно дольше, чем представлялось необходимым. Но дверь никто не открывал.

— Забавно, — сказал Биф и позвонил еще раз, прежде чем я успел остановить его.

На этот раз, как мне показалось, из задней части дома донесся какой-то неясный и тихий звук, но только после третьего звонка Бифа, сильно подействовавшего мне на нервы, мы отчетливо услышали шаги, и дверь наконец отворилась.

На Шейле Бенсон был домашний халат. Находилось ли под ним что-нибудь, до сих пор служит иногда предметом споров между нами. Не стану делиться с вами моим мнением по данному поводу, а также непристойным выводом, к которому пришел Биф. Хотя и сейчас, стоит кому-то из нас вспомнить этот эпизод, как Биф начинает громогласно смеяться и с излишней силой тыкает меня кулаком в ребра.

Она отличалась несомненной женской привлекательностью. Причем слова «хорошенькая» или «красивая» ей не подходили, но правильные и подвижные черты лица Шейлы, полные, привыкшие часто обезоруживающе улыбаться губы, теплая золотистая кожа, темные, но ярко сиявшие глаза, в которых читалось откровенное и ничем не прикрытое жизнелюбие, — все это должно было производить на многих мужчин совершенно неотразимое впечатление.

Биф даже несколько смутился при виде ее.

— Я пришел, чтобы задать вам несколько вопросов, — сказал он, едва ли не заикаясь.

Наградой ему стала улыбка.

— Насколько я понимаю, вы — сержант Биф, — предположила миссис Бенсон. — Питер уже успел рассказать мне о вас. Заходите, пожалуйста.

Но Биф отчего-то в нерешительности топтался на пороге.

— Если я явился не в самое подходящее время… — начал он.

— Неподходящее? Вовсе нет, — перебила его Шейла Бенсон. — Я всего лишь немного возилась с цветами в саду.

Быстро поняв, что это именно то, что требуется для моей истории, я исподволь подтолкнул Бифа вперед, и он неуклюже ввалился в прихожую.

— Проходите дальше, прошу вас, — пригласила миссис Бенсон. — Здесь как раз наша основная гостиная. Боюсь, что в других комнатах дома сейчас царит некоторый беспорядок. С тех пор как случилось несчастье, у меня не осталось прислуги для уборки.

— Вы имеете в виду, — замогильным голосом поправил ее Биф, — с тех пор, как был убит ваш муж.

— Именно так, — согласилась миссис Бенсон, но в ее живых и приветливых манерах ничто не изменилось.

— Уж простите мне такие слова, мэм, — продолжал Биф, — но вы не выглядите сраженной горем в связи с понесенной утратой.

— Почему вы так считаете? — спросила миссис Бенсон тоном человека, искренне заинтересованного получить информацию.

Биф откашлялся, замялся, выглядел на мгновение полностью растерявшимся, и мне оставалось только гадать, как он сумеет достойно выйти из неудобного положения, в которое сам себя поставил.

— Я… Я всего лишь имел в виду, — пробормотал он, — что вы не носите траура. Это ведь так?

Миссис Бенсон снова улыбнулась.

— Я вообще не ношу на себе слишком много одежды, если вы успели заметить, — сказала она. — Могу я предложить вам чаю?

Биф вздохнул с явным облегчением.

— Чашка чая мне бы сейчас не помешала.

— Я вынуждена буду заварить его сама, а вы пока посидите тут и подождите немного. — Миссис Бенсон бодрыми шагами покинула комнату.

Биф вытащил носовой платок и протер им лоб.

— Ну, что вы на это скажете? — хрипло поинтересовался он.

— Она в самом деле немного подавляет собеседника, — вынужден был признать я.

— Женщина, которая ведет себя подобным образом после того, как ее законного супруга насмерть пырнули ножом, способна на все, — заявил Биф и, помолчав, счел необходимым повторить: — Буквально на все.

Когда Шейла Бенсон вернулась и принесла чай, на ней было уже простое домашнее платье и она успела причесаться.

— Сахар употребляете? — спросила она, обращаясь к Бифу. — А теперь расскажите, что именно вы хотите у меня выяснить. Очень интересно.

Биф шумно отхлебнул из чашки, которую держал двумя руками. Затем, полностью опустошив ее, спросил без обиняков:

— Вы влюблены в Стюарта Феррерса?

И тут Шейла Бенсон заготовила сюрприз для нас обоих.

— Господи, нет, конечно же, — сказала она. — Я полюбила Питера. И влюбилась в него уже больше года назад.

Биф чуть не задохнулся от изумления.

— Он нам ни о чем не рассказал, — выпалил он в ответ.

— Его можно понять, — заметила Шейла Бенсон. — Настоящий мужчина всегда проявляет сдержанность в подобных вопросах. Да и не каждая женщина разговаривала бы с вами столь же откровенно, как я.

— Что верно, то верно, — кивнул Биф. — А ваш муж знал об этом?

— О да, он узнал обо всем достаточно давно, — сказала Шейла Бенсон. — Но его совершенно ничто не волновало. Он не был из числа мужчин, кому такого рода вещи доставляют тревогу или малейшее беспокойство. Муж по-настоящему расстраивался только в одном случае: если проигрывал деньги на скачках.

К моему ужасу, Биф внезапно разразился многословной тирадой.

— Как я полагаю, в данном случае мы столкнулись с тем, что именуется современной моралью, — начал свое заявление он. — Пока по всей округе ходят сплетни о вашей любовной связи с одним из братьев, вы все это время крутите роман с другим. Затем убивают вашего мужа, но, насколько я вижу, вас это оставляет совершенно равнодушной. Начинаю верить молодому механику, которому показалось, что вы были готовы пригласить его поздно ночью в свой дом. Хорошо еще, я догадался прийти к вам не один. Бог знает, как это восприняли бы ваши соседи. Особенно в таком респектабельном городке, как Сайденхэм.

Я вовсе не ханжа. Не требую от людей безукоризненной набожности и следования традициям, но мне все же кажется, что вы могли бы несколько более серьезно отнестись к трагической смерти мужа, которому буквально вспороли горло. Едва ли ваше поведение можно назвать достойным. И у меня возникло желание немедленно отказаться от дальнейшего расследования этого дела.

Против всех моих ожиданий, Шейла Бенсон лишь снова улыбнулась.

— О, не надо отказываться от участия в следствии, сержант, — сказала она невозмутимо. — Ведь мы с вами так славно поладили с самого начала.

Биф, сбитый с толку ее реакцией на свои слова, невольно сбавил тон и заговорил спокойнее.

— Что вы имели в виду, когда говорили, будто бы мужа совсем не волновала ваша любовная интрижка? — спросил он.

— У моего мужа был ужасный характер, что, возможно, стало следствием его прежнего жизненного опыта, — объяснила Шейла Бенсон. — Он слишком много пил, крайне часто пренебрегал своей работой, отличался грубостью, если не сказать хуже, творил порой ужасные вещи. Но при этом его никак нельзя было назвать человеком ограниченным и не умевшим мыслить. Он знал о нашей с Питером любви друг к другу и проявлял готовность каким-то образом уладить эту ситуацию. Думаю, он сам предпочел бы жить без жены на шее. Это вполне удовлетворило бы его и больше соответствовало его целям. И уж конечно, он никак не мог требовать от меня, чтобы я смирно сидела здесь, дожидаясь его возвращения после многочисленных эскапад.

— Уже понятнее, — кивнул Биф. — Он, стало быть, и сам любил загулять на стороне, так?

— Любил — не то слово, — ответила Шейла Бенсон, — если вы хоть что-то понимаете в подобных вещах.

— Но в таком случае, — Биф вдруг даже посветлел лицом, когда ему в голову пришла новая мысль, — вы не можете верить, что между вашим мужем и Стюартом Феррерсом могла произойти ссора из-за вас, верно?

— Разумеется, нет, — сказала Шейла Бенсон. — Я же вам уже растолковала: между мной и Стюартом не существовало никакой связи. И если они действительно поссорились, то по совершенно иному поводу.

— Но при этом упоминалось ваше имя, — вспомнил Биф.

— Весьма возможно, но оно наверняка прозвучало в их перепалке только случайно.

— А не могла в таком случае возникнуть также и ссора между Бенсоном и Питером Феррерсом? — спросил Биф.

Шейла Бенсон опять не сдержала улыбки.

— Исключено. Они оба слишком хорошо понимали сложившуюся ситуацию, как я вам и объяснила. Более того, чуть раньше тем же вечером я обсуждала ее с мужем.

Невесть откуда у Бифа появился блокнот.

— О, неужели? Значит, вы с ним разговаривали об этом? И что же он вам сказал?

— Он обещал поговорить с Питером и попытаться найти подходящий для всех нас выход из положения.

— Очень мило с его стороны, — саркастически заметил Биф. — Такое впечатление, что вы обсуждали с мужем, как вам лучше организовать пикник, пригласив гостей.

— Вы, возможно, воспринимаете все так. Но ни он, ни я не видели особого повода горячиться, — возразила Шейла Бенсон. — Жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее мгновения на бессмысленные истерики.

— И у них с Питером состоялся подобный разговор? — поинтересовался Биф.

— Нет. Не представилось возможности. Питер в тот вечер привез с собой своего приятеля Уэйкфилда, который, если честно, не вызывает у меня симпатий. И Стюарт тоже неотлучно был с ними.

— А что вы подумали, когда супруг не вернулся вовремя домой?

Шейла Бенсон от души расхохоталась.

— Если бы я каждый раз ломала себе голову, почему задерживается мой муж на протяжении всех лет нашей совместной жизни, то, наверное, смогла бы стать автором хороших женских романов, — язвительно сказала она. — Меня лишь немного удивил его механик Коулман, который сообщил, что он остался в тот вечер без машины.

— Но вы тем не менее не ложились спать, дожидаясь Бенсона, так? — спросил Биф.

На это ее ответ прозвучал с явным лукавством.

— Я просто не могла заснуть, потому что читала последнюю книгу мистера Таунсенда о вас, сержант. И так увлеклась, что забыла про сон.

Я заметил, как был польщен ее словами Биф, хотя он отчаянно пытался скрыть свои чувства.

— Рад, что хоть кто-то читает обо мне, пусть даже читатель вовлечен в мое новое расследование, — постарался сдержанно прореагировать Биф. — Так в котором же часу вы все-таки легли спать?

— Даже не могу вам точно ответить. Должно быть, примерно через час после визита ко мне Коулмана.

— Значит, вы только утром узнали, что муж не ночевал дома?

— Да. Более того, я узнала об этом даже позже. Когда позвонили из полиции и все мне сообщили. Мы уже давно спали с Бенсоном в разных комнатах, — добавила она.

— Понятно. У вашего мужа прежде возникали какие-либо дела с полицией? — спросил Биф с некоторым оттенком подозрительности в голосе.

— Только когда нас ограбили пару лет назад, — ответила Шейла Бенсон, и стало казаться, что разговор ей немного наскучил. — А все случилось по его собственной глупости, потому что он не запер окно хирургического кабинета как положено. Но в наш дом воры не проникли, так что даже не пришлось обращаться в страховую компанию за возмещением убытков. Хотя…

Биф перебил ее:

— Вы не совсем правильно меня поняли. Я спрашивал, не случалось ли у вашего мужа неприятностей с полицией.

— А, я вас поняла. Нет, ничего такого не происходило, насколько мне известно. Впрочем, с моим покойным супругом ничему удивляться не пришлось бы. Могло быть по-всякому.

Биф кивнул:

— Да уж, если верить вашему рассказу. Хорошо, это пока вся информация, какую я хотел у вас получить, — сказал он и поднялся из-за стола.

— Не желаете ли перед уходом осмотреть мой сад? — дружелюбно спросила Шейла Бенсон.

— Думаю, что это удовольствие мне придется пока отложить, — с важным видом ответил Биф. — При сложившихся обстоятельствах мне следует незамедлительно продолжить исполнение своих обязанностей.

С этими словами он взял шляпу и вышел из дома.

Тем вечером, когда я отвез Бифа на Лайлак-креснт, мне пришлось поужинать в одиночестве, после чего созрело решение провести часок в своем кабинете и поработать над делом. Ведь если Бифу удается нащупать ключи к разгадке преступления, то почему это не может получиться и у меня? В расследовании убийств мною накоплен почти такой же опыт, как и им самим, а в том, что касается ума и образования, льстил я себе, то здесь могу дать ему сто очков вперед.

Мой план состоял в том, чтобы сначала составить список событий и различных деталей происшествия, а потом аналогичный перечень вовлеченных в случившееся людей и посмотреть, что удастся из этого извлечь. Мы уже обнаружили немало фактов, о которых, насколько я догадывался, полиция пока ничего не знала. И именно подобные материалы могли привести нас к нужному результату, если Стюарт был действительно невиновен. И я написал:

Когда Биф приступал к тому, что сам несколько двусмысленно называл «рутинной работой», к нему возвращались старые привычки штатного сотрудника полиции и он следовал строгому почасовому расписанию, словно отбывал смену на надоевшей службе. Причем в этом я и не сомневался; его можно было считать оригинальной личностью, поскольку все остальные частные сыщики, о приключениях которых мне доводилось читать, приступали к поиску отпечатков подошв на земле почему-то неизменно ближе к полуночи, а для самых рядовых допросов могли являться к людям под утро, устраивая им сцены в духе «Гран-Гиньоля»[12].

Зато Биф брался за дело (обычно непосредственно на месте преступления) с необычайной пунктуальностью, но не раньше десяти часов утра, делал перерыв на обед, который по неведомым причинам всегда именовал «ужином», а ровно в шесть часов уже сворачивал деятельность. Это не значило, что порой он не мог отправиться на ночную прогулку в поисках улик или занять позицию для слежки рано поутру, но для подобных подвигов ему требовалась какая-то крайне важная причина, более серьезная, чем желание добавить чуть-чуть колорита в сочинения своего постоянного биографа.

На следующий день, когда я встретил его, он был молчалив и напустил на себя важный вид, а мне лишь торжественно объявил, что собирается провести «пару дополнительных дознаний». На мои попытки выяснить, в чем они будут заключаться, Биф ответил только:

— Сами увидите.

И больше не вымолвил ни слова до нашего прибытия в Сайденхэм.

В «Кипарисах» он сразу же потребовал вызвать к себе Эда Уилсона, и молодого человека привели к нам в библиотеку. Мне сразу же бросилась в глаза разительная перемена в его манере поведения по сравнению с той, что мы наблюдали при первой с ним встрече. Вместо агрессивного и почти нагловатого Уилсона, дававшего показания в прошлый раз, перед нами предстал встревоженный и испуганный парень, опасавшийся каждого следующего вопроса еще до того, как его задавали.

— Значит, вам нечего мне больше сообщить? — спросил Биф, пристально глядя ему в лицо.

— Нет, сержант, нечего, — ответил шофер и выразительно помотал головой.

— Вы уверены? — настаивал Биф.

— А почему вы думаете, будто я знаю о чем-то еще? — задал встречный вопрос Уилсон, к которому немного вернулась прежняя развязная уверенность в себе.

— Хорошо, остановимся пока на этом, — сказал Биф, — но только, если вы что-то скрываете, примите дружеский совет: выкладывайте все немедленно. А сейчас я хотел бы осмотреть летний домик.

Вот это искренне поразило Уилсона.

— Летний домик? — переспросил он.

— Да, тот самый летний домик, где, как вы прежде сказали, мог провести ночь забравшийся в усадьбу старый бродяга.

— Ах да! — воскликнул Уилсон. — Я теперь вспомнил тот разговор.

Биф взял свою шляпу, и мы последовали за шофером к парадной двери.

— Отвратительная погода нынче утром, — заметил Биф, когда на мрачноватой подъездной дорожке в лицо ударил порыв сильного и влажного ветра.

Никто из нас не отозвался на его комментарий. Мы двинулись по полосе гравия, проходившей вдоль окон, и вышли на небольшую лужайку позади дома, которую когда-то, вероятно, использовали как площадку для игры в крокет. Мы пересекли ее и обнаружили наполовину скрытую растительностью пришедшую в упадок постройку, какие садовники лет пятьдесят назад так любили размещать на самых видных местах приусадебных садов. Теперь она выглядела скорее похожей на сарай, нежели на летний дом. Еще до того, как Уилсон открыл дверь, я почувствовал запах подгнившего дерева и заранее знал, что мы непременно увидим внутри склад самых разнообразных садоводческих инструментов и приспособлений. И оказался прав. Это место уже много лет использовалось всего лишь как хранилище, а запах исходил от насквозь отсыревших досок пола.

Биф вдохнул воздух с шумом пылесоса, приведенного в действие молодым и полным желания угодить клиенту продавцом электротоваров.

— Гм, — хмыкнул он и внимательно огляделся по сторонам. Минуту спустя сержант вдруг наклонился и поднял с пола три или четыре небольших обрывка бумаги. Каждый из них имел размеры примерно в дюйм на три четверти дюйма, причем если один из краев фрагмента оставался идеально ровным, то противоположный был либо обугленным, либо неровно оторванным от чего-то. Он брал каждый обрывок, зажав между своими пухлыми указательным и большим пальцами, а потом аккуратно вкладывал среди страниц своего блокнота.

— Очень хорошо, — проворчал Биф, нарочито стремясь казаться загадочным.

Убрав блокнот, он не стал подвергать сарай дальнейшему осмотру, а встал в дверном проеме и оглядел пространство, находившееся с той стороны, откуда мы пришли.

— Так. Если бы кому-то глубокой ночью понадобилось пробраться отсюда к воротам без риска оказаться замеченным из окон дома, — сказал Биф, — то он пошел бы этим путем, верно? — И он широким жестом обвел лужайку, которую совсем недавно мы пересекли. — Но вот сделать это уже утром после рассвета, — продолжал сержант задумчиво, — на виду из всех окон было бы опрометчиво, и он предпочел обходной маневр.

Теперь Биф указал на едва заметную тропинку, проходившую под сенью росших вдоль края лужайки деревьев и тоже ведшую к самым воротам.

— Мы изучим оба этих маршрута, — подвел он итог сказанному.

— Но, Биф, — посчитал нужным вмешаться я, подмечая характерную порой для сержанта нескладность и алогичность мышления, — что, черт возьми, вы рассчитываете обнаружить? Если отпечатки подошв, о которых вы упоминали, здесь прежде и были видны, то их давно смыло дождями.

— Я не собираюсь искать следы ботинок, — ответил мне Биф.

И он направился поперек лужайки в ту сторону, куда указал сначала, оглядывая своими большими, чуть слезившимися глазами газон вокруг себя. Так сержант дошел до самых ворот, ни разу не остановившись, а потом вернулся к летнему домику.

— А теперь второй вариант, — объявил он и повторил ту же процедуру осмотра вдоль второго из вероятных путей, но и теперь, по всей видимости, ничего не нашел.

— Это забавно, — произнес Биф ничего не значившие слова и мягко потянул увлажнившиеся кончики усов.

Через некоторое время он снова принялся неспешно размышлять вслух.

— Если некто, пробиравшийся этим путем, нашел что-то, выброшенное кем-то другим, покидавшим дом обычной дорогой, то где находится наиболее вероятное место для такой находки?

— Обычно таинственные находки обнаруживают на чердаках, — с усмешкой подсказал я.

— Нам сейчас не до шуток, — бросил на меня строгий взгляд Биф. — Я говорю совершенно серьезно. Неужели вам непонятен смысл моего вопроса? Должно быть место, где что-то, брошенное оттуда, могло попасться на глаза человеку, пробиравшемуся одним из этих двух путей.

— Допустим, вы правы, — признал я. — Но нам все равно остается для обследования довольно обширный участок. Если некто шел прямо от дверей дома к воротам, то он мог оказаться примерно в десяти ярдах от вот той заросли кустов, сквозь которую предстояло бы пройти человеку, покинувшему летний домик.

— Вот и отлично. На расстоянии в эти десять ярдов нам и нужно вести поиски.

И мы вдвоем покорно последовали за ним в глубь кустов.

— Что конкретно мы ищем?

— Все, что угодно, — ответил Биф.

— Хорошо, тогда я уже нашел множество прошлогодней листвы, — саркастически заметил я.

— Надо нечто необычное, — сузил сферу поисков Биф.

Внезапно донесся радостный вскрик Уилсона, державшегося чуть поодаль от нас с Бифом.

— А вот это, например, вы сочтете необычным? — с триумфом спросил он, а потом разжал кулак под носом у Бифа и показал небольшую отмычку без малейших следов ржавчины.

Биф забрал ее.

— Да, действительно странная штука, — сказал он, — но только я рассчитывал найти не это. — Он пристально взглянул в глаза Уилсону и добавил: — Совсем не это.

Мы продолжали поиски еще некоторое время, хотя вели их совершенно бессистемно, и наконец Биф признал, что пора заканчивать. Вернувшись в библиотеку, он сел за стол и принялся в задумчивости выстукивать пальцами раздражавший меня ритм. Я вскоре не выдержал этих неприятных звуков и спросил, что он собирается делать дальше.

— Как мне кажется, — ответил он, — настала пора навестить управляющего банком. Между прочим, я уже некоторое время подумываю о том, чтобы перевести свой вклад из сберегательного банка в обыкновенный. Так у меня появится возможность выписывать чеки и расплачиваться ими. Теперь, когда я открыл свою собственную контору, это может оказаться полезным. И пока мы занимаемся расследованием, почему бы мне заодно не получить консультацию от опытного менеджера по своему частному делу?

После чего мы отправились в местное отделение одного из банков «Большой пятерки», где Биф снова предъявил свою визитную карточку и попросил о встрече с управляющим.

— Вам лучше подождать здесь, — грубовато указал мне сержант, когда его самого пригласили пройти в противоположный конец коридора.

Впрочем, ждать пришлось недолго, поскольку настроенный по-деловому и очень занятой менеджер быстро избавился от общества частного сыщика.

— Вы получили необходимую информацию? — спросил я.

— Он оказался не слишком разговорчивым, — с сожалением констатировал Биф, — но сообщил мне все нужные сведения. Вот даты, когда Стюарт снимал пресловутые суммы в фунтовых купюрах. — Он показал мне листок со списком. — Теперь необходимо установить, где находился Бенсон каждый раз, когда со счета снимались эти деньги.

— Быть может, вам стоит обратиться по этому поводу к миссис Бенсон? — предложил я не без лукавства.

— Нет уж, спасибо, — почти выкрикнул в ответ Биф. — Я хватил изрядную дозу этой женщины еще вчера. Лучше поговорю с ней по телефону.

Я снова остался ждать за пределами будки телефона-автомата, пока сержант что-то говорил в трубку и выслушивал ответы.

Когда же он наконец вернулся ко мне, то сказал:

— Забавно, но третий случай снятия денег пришелся на тот период, когда доктор уехал на целый месяц в отпуск. А на время своего отсутствия он нанял какого-то то ли соврио, то ли наврио.

— Какого еще соврио? — не сразу понял я.

— Так она мне сказала.

— То есть совместителя, временно исполняющего обязанности, — догадался я.

— Вы же знаете, я не силен в иностранных языках, — прорычал Биф, — и вообще, уже самое время немного промочить горло.

Я вздохнул.

— Хорошо, — произнес я затем, — если вы удовлетворены результатами проделанной утром работы…

— Более чем удовлетворен. — Биф на глазах повеселел. — Это дело выглядит далеко не таким сложным, как мне показалось сначала.

И он поспешил в сторону большого, обильно декорированного снаружи здания, где располагался паб.

К своему облегчению, я обнаружил, что, уже всерьез заинтересованный расследованием, Биф на сей раз не собирался терять много времени за пустой болтовней с барменом, и мы уже вскоре снова направились в «Кипарисы», хотя до обеденного перерыва в пабе было еще далеко. Про себя я отметил, что, по-видимому, следствие вступило в ту важную стадию, когда дело обозначилось перед нами в общих чертах, а сенсационные события постепенно назревали. Я, разумеется, всегда понимал необходимость занудной предварительной работы, но характер Бифа делал этот процесс слишком тягучим и порой невыносимо скучным.

Вдруг он остановился как вкопанный и в возбуждении даже вцепился пальцами в мой рукав.

— Бог ты мой! Вы только посмотрите на это! — воскликнул он с неподдельным волнением в голосе.

Мы оказались перед витриной небольшой лавки, торговавшей подержанными вещами, — одного из тех всегда приятных для глаз, но необязательно полезных заведений, которые столь разительно контрастировали с утонченной роскошью своих богатых кузенов — антикварных магазинов. Я сразу решил, что Биф узрел в витрине нечто особо интересное, какой-то предмет, с помощью которого ему удастся без проблем уличить подлинного убийцу. Например, наручные часы, принадлежавшие Бенсону, или что-то в таком роде. Но затем меня постигло горькое разочарование, поскольку Биф указывал мне с необычайным восторгом всего лишь на уже побывавшую в употреблении доску для игры в дартс.

— Это же именно то, что я так давно искал! — сказал он. — Отличное качество, древесина вяза, и почти не исколотая. А цена всего семь шиллингов и шесть пенсов. Слишком хорошо, чтобы быть правдой! Новая доска стоит не менее двадцати пяти монет, и она будет служить до конца жизни при правильном уходе за ней. Знаете, как следует поступать? Такую доску нужно не реже одного раза в неделю обильно увлажнять, иначе дерево пересыхает и от него могут откалываться мелкие куски. Еще один крайне важный совет — время от времени менять цифры на секторах, чтобы девятнадцатый и двадцатый не превратились от частых попаданий в лохмотья. Но если за доской следить, ею смогут пользоваться мои наследники, когда я уже отправлюсь в мир иной. Это то, что подойдет в самый раз для моей большой гостиной. Не зря я предупреждал миссис Биф, когда она там все устраивала на свой вкус, что однажды я добавлю к убранству комнаты одну крайне важную деталь, совершенно необходимую мне самому! И речь я вел как раз о чем-то подобном. Хотя должен признать, ей едва ли понравится размещение доски для дартса рядом с фотографией ее любимого папаши. Помню, как-то она даже высказала опасение, что в таком случае кто-нибудь непременно угодит в стекло, прикрывающее снимок, и разобьет его. Но теперь уж ей придется смириться. Пойдемте. Я хочу немедленно купить эту доску. На заднем сиденье вашей машины для нее найдется достаточно места.

Я последовал за Бифом в мелочную лавку, скрывая разочарование от находки, столь взволновавшей его. Внутри лавка выглядела несколько неопрятной и тесной. Ее полки были заставлены совершенно безвкусными предметами из стекла и фарфора. В углу громоздились друг на друге несколько стульев Викторианской эпохи, к стене притулились пружинные матрацы. Прибавьте к этому пару массивных бюро с множеством отделений и ящичков, кучу прочего мелочного хлама, каким обычно торгуют в таких лавках, и вы поймете, почему в помещении едва могли разминуться два человека, даже двигаясь с предельной осторожностью. Запах здесь стоял такой неприятный, словно мебель, купленная на дешевых распродажах и продававшаяся в лавке, продолжительное время стояла рядом с телами своих почивших в бозе бывших владельцев, дожидавшихся, чтобы за ними приехали похоронных дел мастера.

Ржавый и треснувший колокольчик, подобный коровьему, звякнул, когда Биф толчком открыл дверь, и после минутной задержки из глубины появился низкорослый мужчина с землистого оттенка кожей на лице, все еще медленно пережевывавший часть своего обеда. Он, моргая, смотрел на нас сквозь линзы очков в металлической оправе. Редкая шевелюра на голове напоминала тонкий слой лишайника, а кончики усов уныло обвисли.

— Да? — произнес он, вложив в единственный слог всю ту неприязнь к современному миру, все равнодушие к человечеству, его прошлому и будущему, к красоте и уродству, какие могли быть темой декадентской поэмы для одного из нынешних поэтов. Он не связывал никаких надежд с нашим появлением, как и ни с чем другим. Однако при этом был готов принять от нас деньги без всякого выражения радости, вежливых церемоний, алчности или спешки. Он бы обслужил нас, затратив минимум усилий, и не ощутил ни малейшего расстройства, если бы мы не купили ничего вообще.

В контрасте с ним Биф выглядел в своем энтузиазме почти подростком.

— Меня интересует доска для дартса, — выпалил он с широкой улыбкой.

— Семь шиллингов и шесть пенсов, — назвал торговец цену все так же бесстрастно.

— Беру! — сказал Биф. — Заверните ее для меня, пожалуйста.

— Не уверен, что у меня найдется оберточная бумага для вас, — покачал головой лавочник, а потом усталыми движениями добрался до витрины и снял с нее доску.

— Меня и простая газета вполне устроит. — Радость Бифа нисколько не померкла.

— Ладно, пойду поищу, — сказал торговец и удалился на частную половину дома.

Биф в характерной для него манере подмигнул мне.

— Дело в шляпе!

Но не дождавшись от меня никакой реакции, сержант принялся осматривать другие товары, выставленные здесь на продажу. Его взгляд упал на глиняный горшок странной цилиндрической формы. Он напоминал кусок водосточной трубы, покрытой глазурью и росписью. Подобный предмет обихода порой еще можно увидеть в прихожих домов некоторых небогатых викариев, куда их гости ставили свои сложенные зонты. Но внимание Бифа привлек не сам по себе горшок, а торчавшие из него трости, кнуты и зонты. Неожиданно он издал довольный возглас, достал один из этих предметов и протянул мне.

— Знаете, что это такое? — спросил он.

Пришлось признать, что понятия не имею.

— Трость со скрытым внутри клинком, подобием меча, — сообщил мне Биф, заговорщицки понизив голос. — Мог бы пригодиться человеку моей профессии, верно? Я хочу сказать, что мне и в самом деле нужно нечто подобное. Никогда ведь не знаешь, с кем придется столкнуться на узенькой дорожке, и тогда в момент опасности это станет как раз тем, что необходимо для защиты. Я уже подавал прошение, чтобы получить лицензию на ношение огнестрельного оружия, но мне ответили, что для этого нет достаточных оснований. Но я все равно считаю важным иметь хоть какое-то средство для самообороны. Как думаете, сколько он за него запросит?

Я снова вздохнул.

— Даже гадать не берусь, но если честно, мне кажется, вы уже староваты для подобных игрушек.

— Вы так думаете? Но ничего нельзя предсказать заранее. Я поинтересуюсь у него ценой.

В этот момент вернулся хозяин лавки.

— А сколько у вас стоит вот это? — спросил Биф, показывая ему трость.

— Десять шиллингов, — последовал ответ.

Биф немного скис, но не отказался от своей идеи, то вынимая лезвие из трости, то погружая внутрь.

— Дороговато, — заметил он. — Быть может, уступите малость?

— Нет, не могу, — сказал лавочник. — Трость мне самому обошлась больше чем в семь шиллингов.

— Но вы же не останетесь внакладе, если получите за нее полфунта, так ведь?

— Нет, за такие деньги не продам, — упрямился хозяин. — Она у меня всего-то десять дней. Думаю, уйдет за десятку шиллингов, и очень скоро.

— Интересно, где можно купить такую вещицу? Едва ли в Сайденхэме найдется еще что-то подобное.

— Не знаю, — отозвался лавочник, казавшийся теперь уже предельно утомленным. — Эту трость лично я приобрел у одного старика, который ее принес. Помню это очень хорошо, потому что он помешал мне закончить завтрак.

— Вот оно что, — задумчиво произнес Биф. — Значит, он заявился к вам рано поутру и ровно десять дней назад, не так ли? То есть как раз в то время, когда произошло нашумевшее «Сайденхэмское убийство»?

Пока продолжался их разговор, я успел заметить, как кружевная занавеска на застекленной двери, которая вела в жилую часть дома, несколько раз отодвигалась и показывалось краснощекое лицо пожилой женщины с горевшими от любопытства глазами. И теперь эта леди, приходившаяся, как я сразу сообразил, женой лавочнику, уже не смогла больше себя сдерживать и буквально ворвалась в торговый зал.

— Да, это случилось в тот самый день, когда нашли мертвеца, — возбужденно заговорила она. — Я сразу отметила такое совпадение, а потому спросила мужа, не думает ли он, что подобная штуковина могла иметь отношение к преступлению.

— Понимаю, — кивнул Биф, все еще погруженный в размышления. — Стало быть, эту вещь принесли вам на продажу утром после убийства? Очень интересно! И вы упомянули, что принес ее некий старик. Как он выглядел?

Ответила ему снова лавочница, поскольку ее муж казался совершенно равнодушным и к случившейся трагедии, и к странному совпадению с покупкой трости. Точно так же он отнесся бы к любой глупой суете, царившей вокруг него.

— Он напоминал обычного старого бродягу, — сказала женщина. — Довольно-таки противный с виду, весь морщинистый. Мне он совсем не понравился.

Биф напустил на себя теперь предельную серьезность.

— Это действительно крайне интересно, — повторил он.

— Почему вы так говорите? — спросила женщина, по-прежнему снедаемая любопытством. — Вы что, сами имеете к делу какое-то отношение?

— Не просто имею, — мрачно ответил Биф. — Я его расследую.

— В самом деле? — охнула женщина. — Никогда в жизни еще…

Жена лавочника не закончила фразы, но было и так ясно, с кем она никогда в жизни не сталкивалась прежде.

Но затем женщина снова затараторила:

— Меня всегда интересовали такие происшествия. Муж не даст соврать. Я только и делаю, что читаю детективные романы. Вот будет история, если эта тросточка с лезвием окажется как раз той уликой, которую вы разыскиваете! Мне даже польстит мысль, что я сама сыграла в этом деле хоть какую-то роль.

Биф напустил на себя поистине величавую важность.

— Вы когда-либо раньше встречали упомянутого вами бродягу? — спросил он надменно.

— Нет, не встречала! — воскликнула жена лавочника. — А ты видел его раньше, Фрэнк?

— Едва ли, — с прежним равнодушием ответил муж.

— Но я бы непременно узнала его, попадись он мне на глаза снова.

— Узнаете? — переспросил Биф. — Это очень хорошо. А теперь вот что я вам должен сказать, — продолжал он. — Мне настоятельно требуется допросить того старика в связи с делом об убийстве доктора Бенсона. И если вы окажете содействие в обнаружении его, можете не сомневаться — ваше имя потом появится на страницах даже столичной прессы.

— Правда? Так я уж постараюсь сделать все, что только в моих силах! — пообещала лавочница.

— В таком случае я скажу вам, как следует поступить. Если снова хотя бы краем глаза увидите его, не выпускайте из виду. Следуйте за ним по лесам и по горам, днем и ночью, пока не выясните, куда он направляется.

Картина, нарисованная Бифом в преувеличенно экспрессивной манере, представилась мне очень живо. Я вообразил себе, как жена лавочника скрытно следует за продавцом трости-меча по всей Англии, по дорогам и бездорожью, пока не обнаруживает его тайного логова. Но вслух я ничего не сказал, пока Биф давал свои последние указания.

— И как только установите его местонахождение, немедленно позвоните мне. Если я не окажусь на месте, скажите жене, чтобы разыскала меня как можно скорее. Она почти наверняка будет знать, где я и чем занят, — сказал он уже чуть более сдержанно. — Но главное — сделайте это! Вот мой номер. Храните его в надежном месте. И помните: вы действительно можете помочь привлечь настоящего преступника к ответу, спасти жизнь невиновного человека и увидеть свои снимки на первых полосах всех крупнейших газет. А теперь меня ждут очень важные дела и пора двигаться дальше.

Неожиданно открыл рот и сам старьевщик:

— Так что с тростью-то? — спросил он. — Вы собираетесь купить ее или как?

Биф вынул купюру в десять шиллингов, а потом мы спешно покинули эту поистине чудесную лавку древностей.

— Настало время побеседовать со священником, — объявил Биф.

— Со священником? — удивленно повторил я, исправно справляясь с ролью спутника великого детектива, для которого непостижимы многие действия своего героя. — Но почему со священником?

— В каждой комической буффонаде, — заметил Биф, — обязательно должен фигурировать священник.

— Но вы же не можете вот так запросто отправиться к святому отцу и допросить его.

— Ну почему бы и нет? — сказал Биф. — Между прочим, я заметил, как вам нравится писать о них.

— Но все же не стоит забывать, — возразил я, — что мы с вами реалисты и создаем мистерию об убийстве, а не комедию характеров и положений.

— Со священниками никогда не знаешь, во что вляпаешься, — легкомысленно произнес Биф. — Это как сыграть в рулетку, говорю вам. Но вы должны были уже усвоить главный урок: они знают, чем занимается каждый, и таким образом в небольшом городке я вполне могу заполучить по-настоящему ценную информацию. Мы знаем, что Стюарт Феррерс щедро одаривал его деньгами, а потому между ними не могла не установиться достаточно тесная связь.

— Будь по-вашему, — согласился я. — Если не ошибаюсь, семья посещала церковь Святого Джоселина. Осталось только узнать, где живет викарий.

Но, к нашему разочарованию, преподобного Перси Смайка не оказалось дома.

— Он сейчас со скаутами, — сообщил нам со знающим видом его слуга.

— Забавное время для скаутских походов, — прокомментировал это сообщение Биф.

— Мистер Смайк всегда устраивает походные лагеря для скаутов в это время года. Он умеет прекрасно ладить с мальчиками, знаете ли.

— И где же находится лагерь сейчас? — спросил Биф.

Ему сообщили, что на сей раз скауты исследовали окрестности Севеноукс, и сержант попросил меня отвезти его туда на машине. Мы обнаружили отряд имени святого Джоселина в палаточном лагере, разбитом на ровном низменном пастбище далеко в стороне от главной дороги. Впрочем, палаток мы насчитали всего три, но даже в таком небольшом лагере для поддержания порядка требовалась четкая организация, правильно установленные указатели и вывески. На куске доски было нацарапано: «Отхожее место», а острым концом она указывала в сторону ближайшей рощи. На следующем деревянном щите — «Палатка командира», а рядом на двух других — названия подразделений: «Крокодилы» и «Синицы».

Большая группа основательно вспотевших мальчишек носила на себе не только форменные мундиры, но и целый склад прочего воинского снаряжения: ножи и топорики, скатанные одеяла, фотоаппараты, походные чайники и запасная спортивная одежда. Некоторые скауты только что прибыли. Когда мы проходили мимо, они с любопытством оглядели двоих невесть откуда взявшихся чужаков. А на вопрос Бифа, где сейчас мистер Смайк, хором ответили, что он у себя в палатке. Теперь они по-настоящему обеспокоились по подводу нашего появления. Один громко выкрикнул:

— Смайк!

А почти все остальные бегом бросились к палатке под вывеской со словом «командир». Наконец появился и сам викарий в сопровождении маленького мальчугана с курчавой каштановой шевелюрой и с заискивающей улыбкой на лице. Мистер Смайк напоминал портреты сеньора Ларго Кабальеро[13] с обгоревшими на солнце ушами и с голубыми глазами навыкате. При всей имеющейся на нем одежде можно было разглядеть пару старческих загорелых коленей, а также густые заросли поседевших волос, покрывавших почти все тело.

— Мистер Смайк? — спросил Биф, не проявляя особого интереса.

— Он самый, к вашим услугам, — ответил священник. — Вы отец одного из мальчиков, надо полагать? Что ж, они все сейчас перед вами. Ищите свое чадо, — добродушно добавил он.

— Нет. Даже будь у меня сын, — криво усмехнулся Биф, — он не торчал бы сейчас здесь, одетый как солдат армии буров. Я хотел видеть вас по совершенно иной причине. Меня зовут сержант Биф, и в прошлом я имел честь принадлежать к силам правопорядка его величества.

— О, вот оно что, — отозвался Смайк. — И чем же я могу быть вам полезен?

— Я расследую убийство доктора Бенсона.

Викарий по необъяснимым причинам, услышав эту новость, как будто даже обрадовался и, широко улыбнувшись, воскликнул:

— А, то убийство! Теперь понятно. Приятно с вами познакомиться. Помогу, чем смогу. Буду только счастлив. Для меня это удовольствие.

— Уж не знаю, сможете ли помочь, — сказал Биф, — но очень на вас надеюсь. Вы знали кого-либо из этой семьи хорошо?

— Мистер Стюарт Феррерс, — сразу заявил викарий, — всегда был образцовым христианином. И он весьма содействовал осуществлению некоторых наших начинаний. Вот вам пример. Он купил для нас одну из этих палаток, узнав, что в прошлом году в двух нам оказалось тесновато, и всегда проявлял готовность прийти мне на выручку в решении постоянно возникавших разных проблем.

— А с его братом вы знакомы? — спросил Биф.

— Да, знаком. — Мистер Смайк говорил с интонациями человека, привыкшего выступать публично. — Однако он принадлежит к совершенно иному типу людей. Гораздо более мирской и светский человек, если вы понимаете меня. И придерживается достойных сожаления политических взглядов, насколько мне известно. Как я убедился на собственном опыте, современная тенденция пропагандировать плохо замаскированные коммунистические идеалы во многом подрывает все усилия, которые я прилагаю здесь. Мальчикам забивают головы якобы великими идеями также и некоторые школьные учителя, а потому, к моему величайшему сожалению, число скаутов в последнее время заметно уменьшилось. Весьма прискорбно.

Биф вынужденно перебил его.

— Но вы не обвиняете в этом непосредственно мистера Питера Феррерса? — спросил он.

— Нет, разумеется, — ответил Смайк. — Он вообще не из моего прихода. Я лишь говорю о тенденции. Об общем, так сказать, развитии событий. Хотя ему способствуют атеистические воззрения, распространяемые изданиями, подобными его газете.

— А доктор Бенсон? — задал следующий вопрос Биф. — Какого мнения вы придерживались о нем?

Мистер Смайк в нерешительности задумался.

— Мне трудно сказать о нем что-либо в данный момент. De mortuis, знаете ли. De mortuis[14]. Заверю вас только, что никогда не одобрял его методов.

— «Его методов»? — упорствовал Биф. — А что вы находили неправильным в них?

В этот момент нашу беседу прервало появление маленького мальчика с обломком ветки в руке, спросившего, готов ли мистер Смайк принять у него экзамен по разведению походного костра. При этом широчайшая улыбка осветила лицо викария, и он нежно потрепал мальчишку по плечу.

— Уже скоро, Арчи, — с особой добротой произнес он, а потом посмотрел на нас немного виновато. — Простите, но это поистине славные маленькие энтузиасты, — пробормотал он. — Так исполнены жизни, так радуются ей. Это самая приятная часть моей работы.

— Продолжим все же наш разговор, — решительно обратился к нему Биф.

— Да, конечно. Мы завели речь о докторе Бенсоне. Превосходный медик. С научной точки зрения очень эффективный целитель, но, к величайшему сожалению, не совсем ортодоксальный в некоторых своих взглядах.

Такого рода словцо могло совершенно сбить Бифа с толку.

— Что значит «не совсем ортодоксальный»? — спросил он.

— Он не во всем придерживался христианских доктрин, — пояснил викарий, но так покачал головой, словно ему обсуждение подобной темы даже доставляло удовольствие.

— В чем, например?

— Главным образом относительно обычаев погребения.

— То есть похорон?

— Да. Именно похорон.

— Вот уж не знал, что для похорон существуют какие-то там особые доктрины. Проще говоря, прах к праху и все такое. И если человек умер, то уже никакие доктрины к нему больше не применимы.

Священник окинул его покровительственной, снисходительной улыбкой.

— Вы отчасти правы в своих суждениях, если говорить об основах. Я в самом деле имел в виду знаменитое «Прах к праху, пепел к пеплу», если иметь в виду бренные останки умершего человека. — Теперь Смайк уже печально покачал головой, а указательным пальцем правой руки успел почесать себе загорелое колено. — Должен еще раз извиниться перед вами, но мне необходимо сейчас отвлечься и чем-то занять мальчиков. «Крокодилы»! Закрепите веревки своих палаток. Надвигается буря. А «Синицам» поручается развести огонь в очаге, — обратился он к нескладному юноше с едва начавшими пробиваться усиками, который, очевидно, числился его помощником. — Мы будем пить какао.

Скауты засуетились, хотя членам воинства святого Джоселина откровенно не терпелось вернуться к своему командиру.

А викарий вновь уделил внимание нам.

— Так-то лучше, — удовлетворенно сказал он.

— Мне все же хотелось бы внести ясность в похоронную тему, — напомнил Биф. — Что именно вам не нравилось во взглядах на нее доктора?

— Ах да, конечно, — встрепенулся викарий. — Боюсь, что речь идет о кремации.

Он выдохнул это слово так, словно говорил о каком-то совершенно немыслимо преступном деянии.

— Доктор был одним из сторонников этой богомерзкой современной ереси.

— А что здесь такого уж плохого? — удивился Биф. — Здоровый, гигиеничный метод, как мне представляется.

Викария при этом буквально передернуло.

— Хорошо, не будем вдаваться в дискуссию, — сказал он. — Но кремация нарушает все предписанные нам свыше каноны церемонии захоронения. — Затем он резко повернулся к двум членам команды «Синиц»: — Помни, Му, вам надлежит использовать не более двух спичек, — а потом обратился к нам: — Этого мальчика мы всегда называем Му.

Меня так и подмывало узнать причину, но чрезвычайно серьезное выражение лица Бифа заставило удержаться от праздного любопытства.

— Стало быть, Бенсон являлся сторонником кремации. — Биф мучительно раздумывал над услышанным.

— Боюсь, что так, — кивнул викарий, — причем весьма горячим сторонником.

— И он придерживался такого взгляда всегда?

— Нет, но уже достаточно длительное время, — ответил мистер Смайк. — Престарелая няня семьи Феррерс, умершая три или четыре года назад, стала первой, кто подвергся кремации. Однако, насколько я понял, в минуту слабости, почти в бреду она сама высказала такое пожелание, странным образом опасаясь, что ее похоронят заживо. Затем кремировали тело их отца и мальчика, подручного садовника, работавшего на них до прошлого года. А в последнее время в моем приходе стало наблюдаться нечто вроде эпидемии. И все по рекомендациям Бенсона. Я переживаю глубокие страдания… Хотя душевные, разумеется, — добавил он вполне, впрочем, добродушным тоном.

— И Бенсон не посещал церковных служб, верно? — спросил Биф.

— Должен с сожалением подтвердить, что это так. Но вы, по всей видимости, осведомлены о том факте, что церковные конгрегации в наши дни редеют повсеместно. Открываются все новые кинотеатры, множатся другие развлечения. Взрослые подают детям крайне дурной пример, переставая посещать церкви. Признаюсь, нам сейчас не хватает для полного хора полдюжины певцов, а наш клуб для мальчиков вечерами практически пустует. Приходится лишь сожалеть, но ничего не поделаешь.

Я заметил, как Биф не без труда справляется со своим темпераментом, выслушивая все эти жалобы.

— Он когда-либо пытался объяснить вам свои взгляды?

— А к чему объяснения? Он придерживался ереси, не нуждавшейся в объяснениях. И вот вам пример его дурного влияния. Тот мальчик-садовник, уже упомянутый мной, охотно пел в моем хоре. Подавал надежды как блестящий дискант. Я очень хорошо знал его родителей, но стоило вмешаться Бенсону, и они приняли богохульное решение. Что оставалось делать мне? Бедного мальчика сожгли в печи крематория.

— Есть еще кое-что, о чем я хотел вас спросить, — начал Биф после затянувшейся паузы…

Пока мы разговаривали, стоя в стороне, члены двух отрядов, всего человек семь, постепенно, крадучись, подобрались к мистеру Смайку, как лесные зверьки в «Белоснежке и семи гномах». При этом они тщательно старались делать вид, что им неинтересна тема нашей беседы. Ими двигало стремление находиться как можно ближе к своему наставнику, и вскоре они буквально зависли над нами, будто летучие мыши на стропилах амбара. Один из мальчиков ухватил священника за руку и принялся играть ею, словно подаренной ему куклой, а остальные образовали полукруг, в центре которого возвышался викарий, стоявший лицом к нам, положив другую руку на плечо второго мальчугана.

— О чем же вы хотели меня спросить? — поинтересовался он.

— О тех слухах, которые ходят по всей округе, — сказал Биф. — Вы сами что-нибудь знаете об этом?

— Слухах о чем? Я стараюсь избегать сплетен, — ответил викарий.

Биф постарался перенять манеру собеседника.

— Но ведь речь идет о вопросах морали прежде всего, — почти прошептал он.

— А, теперь я понял, что вы имеете в виду! — воскликнул мистер Смайк.

— Я имею в виду Стюарта Феррерса и миссис Бенсон. По крайней мере, именно о них мне рассказывали.

— Да, теперь мне ясно, о чем вы, — проговорил викарий. — До меня тоже дошли отголоски этой истории, но я намеренно делаю все, чтобы не обращать на подобные вещи внимания. Хотя из достоверного источника мне известно, как их видели вдвоем внутри машины, припаркованной в стороне от дороги, ведущей к новому жилому кварталу, возведенному поблизости от моего дома. Мне сообщили также, что они были замечены на танцах, где вели себя весьма фривольно. Знаю я и о том, что вполне был возможен развод мистера Бенсона со своей супругой. Но я, разумеется, никогда не воспринимаю слухи всерьез. Никогда, — повторил он с особым нажимом на слове.

— Но они тем не менее до вас доходят. Тогда как насчет Питера и миссис Бенсон? Об этом вы что-нибудь слышали?

— Что? Еще одна сплетня? Нет. Должен сразу сказать: ни о чем подобном я не слышал, — ответил викарий, но в его тоне неожиданно зазвучал плохо скрытый интерес. — А вы в самом деле считаете, что под такими россказнями есть реальные основания?

— Не знаю, — сказал Биф. — Я как раз надеялся на вашу помощь в прояснении этого вопроса.

— Напрасно, потому что для меня это совершенно новое, — заявил мистер Смайк с намеком, что сплетня всегда остается такой, даже если появляется еще другая.

Биф, как мне показалось, впервые осмотрел лагерь, посреди которого стоял уже некоторое время.

— Вы тут неплохо устроились, — заметил он.

— О да, — подхватил новую тему викарий. — А какие славные у меня мальчики! Жадные до всего нового. Радостно воспринимающие жизнь в любых ее проявлениях. Как я уже упоминал, это самая приятная часть моей работы. Милые мои маленькие друзья. Я провожу с ними счастливейшие дни. Да будет так всегда!

Его последняя фраза внезапно оживила почти угасший в Бифе интерес к разговору, поскольку напоминала тост. И бог весть что нарисовало ему воображение. Но он сразу опомнился, мы поспешно попрощались с викарием и вернулись к машине.

По возвращении в «Кипарисы» мы обнаружили, что нас ожидают весьма важные новости. Лично я был только рад, что Бифу придется теперь заняться чем-то более серьезным, относящимся к делу, чем прогулки по округе и милые разговоры с людьми, не представлявшими для следствия непосредственного интереса. Он слишком вольно распоряжался своим временем, терял его понапрасну, что уже скоро могло вывести из себя человека, нанявшего сержанта для выполнения конкретного задания.

Причем именно Питер первым нам рассказал обо всем.

— Произошло нечто весьма странное, — сообщил он, встретив нас в мрачном холле особняка.

— Догадываюсь, — мгновенно отреагировал Биф. — Тот владелец паба, который прежде служил у вас садовником, признался в совершенном им преступлении.

Питер даже не улыбнулся в ответ на шутку сержанта.

— Эд Уилсон, наш шофер, бесследно исчез, — сказал он.

Биф тяжело опустился на стул.

— Все-таки исчез? В самом деле? Вот уж поистине молодой дурак. Я предполагал, что это может случиться.

— Но вы же не подозреваете его в убийстве Бенсона, или я ошибаюсь? — озабоченно спросил Питер Феррерс.

— Я никогда не употребляю слова «подозреваемый». Я либо знаю, кто виновен, либо нет, а разводить пустые предположения совершенно ни к чему. Подозрительность вообще скверная штука. Она может привести вас к самым нелепым умозаключениям.

— Но он мог совершить убийство? — спросил Питер Феррерс.

— Не знаю, — ответил Биф. — Еще не известно, кто именно совершил убийство. Но мне не хотелось бы лишиться Уилсона в качестве свидетеля. Его показания полезны. Что вам сказала по этому поводу полиция?

— Как мне показалось, полицию вообще не особенно взволновало исчезновение Уилсона, — сказал Питер Феррерс. — Сегодня утром Стьют заявил мне, что располагает всеми необходимыми доказательствами. Ему безразлично присутствие или отсутствие в доме Уилсона. Для него нет никакой разницы.

Биф издал нечто вроде презрительного смешка.

— Но как же он все-таки объясняет пропажу шофера? Ни один человек не исчезает просто так, без всякой на то причины.

— Они, похоже, вообще не видят необходимости искать какое-либо объяснение этому факту. Вскрылась интрижка между Уилсоном и одной из здешних девушек. А потому вполне вероятной представляется версия, что, уподобившись многим другим легкомысленным молодым мужчинам, он счел за лучшее сбежать, пока роман не принял слишком серьезный оборот, — то есть не привел к обязательствам связать себя брачными узами.

— Понятно. Значит, примерно так рассуждает Стьют, верно? — спросил Биф. — Что ж, где сейчас эта девушка? Я бы хотел переброситься с ней парой слов.

Питер потянул за шнур звонка, но на вызов явилась Фреда.

— Слушаю вас, хозяин, — произнесла она, тяжело отдуваясь, поскольку явно примчалась из кухни бегом.

— Пригласите сюда, пожалуйста, Роуз.

— Роуз, сэр? Но она сказала, что вы знаете о ее отъезде. Она вышла из дома примерно полчаса назад с чемоданом и с прочими своими вещами.

Биф захихикал.

— Вот вам еще одно подтверждение теории Стьюта. Она отправилась на встречу с Уилсоном. Они сбежали оба, вот и вся история. Между ними, стало быть, давно вспыхнуло истинное чувство.

Питер Феррерс выглядел совершенно растерянным.

— Я мог кого угодно подозревать в совершении преступления, но только не Уилсона, — сказал он потом. — Считал его никак не связанным с убийством. Он всегда был весьма разумным и рассудительным молодым человеком. Да и девушка, насколько я успел узнать ее, производила приятное впечатление. Ничего не понимаю.

— А я никак не возьму в толк, отчего вы сейчас вдруг решили, что они замешаны в деле об убийстве, — бросил ему в ответ Биф. — Только из-за не слишком подходящего для бегства времени?

— Именно поэтому, — упорствовал Питер. — Вам не кажется чрезвычайно странным избранный ими момент для исчезновения? Уилсон не может не понимать, что тем самым навлекает на себя очень серьезные подозрения.

— Тогда лучшее, что я могу сделать, — это найти его.

Питер Феррерс улыбнулся.

— Вот здесь я с вами полностью согласен. По крайней мере, это будет хоть что-то полезное.

— Но потребуются расходы, — предупредил Биф.

— Не проблема. Я получил доверенность от брата покрывать ваши расходы в разумных пределах.

— Очень хорошо. Приложу все усилия. Правда, я бы не рассчитывал, что его обнаружение значительно поможет вашему брату, мистер Феррерс. Даже если я поймаю Уилсона, а я это сделаю непременно, то не стоит возлагать особых надежд на показания вашего шофера.

Биф закрыл блокнот, встал и направился к входной двери. Я поспешил вслед за ним.

— Куда теперь? — спросил я, когда мы заняли места в машине.

— В Эджвер. У меня есть адрес его сестры. Послушаем, что скажет нам она. Молодой глупец. Но все же, вероятно, он не причинил никому особого вреда.

Я не присутствовал при беседе Бифа с сестрой, но, когда сержант вернулся в машину, понял, что он доволен ее результатами. Как выяснилось, она никогда не понимала поступков Эда Уилсона. Для нее он был слишком амбициозен и хотел добиться успеха в жизни любой ценой, устраняя все препятствия со своего пути. Но она не верила, что брат мог совершить нечто ужасное, и ни на секунду не допускала мысли о его причастности к убийству.

Эд, конечно, находился в несколько взвинченном состоянии со времени происшедшей трагедии, но это, по мнению сестры, было объяснимо совершенно естественными причинами. Он не уведомил ее о своем отъезде, и, конечно же, она не ведала, куда он мог отправиться. Я спросил Бифа, поверил ли он ей, и получил утвердительный ответ. Сержант легко распознавал, когда ему лгали, а сестра Уилсона говорила правду. Ему все же удалось заполучить у нее важную информацию. Она утверждала с полной уверенностью, что у Уилсона никогда не было паспорта для заграничных путешествий. А если он его и заимел, то только в течение нескольких последних дней.

В глубокой задумчивости Биф вернулся к себе домой, пригласив и меня с собой. Он с недавних пор стал очень скрытным. По крайней мере, относительно выводов, к которым приходил, а я даже не старался ничего у него выпытать. Но невольно заметил, что Биф чувствовал себя далеко не самым лучшим образом, когда взялся за трубку своего домашнего телефона и попросил соединить его со Скотленд-Ярдом.

— Мне необходимо поговорить с инспектором Стьютом, — услышал я его громкий голос. — Стьютом, — повторил он фамилию по буквам. Последовала пауза. — Да, именно с ним.

Даже не потрудившись прикрыть микрофон трубки, он сказал мне:

— У них отвратительно все организовано! Вот если бы они предложили мне у себя ответственную должность, что должны были бы сделать после раскрытия мной для них двух убийств, я бы там быстро навел порядок… Это инспектор Стьют? — внезапно задал он вопрос в трубку.

Читателя не стоит утомлять подробностями состоявшегося между ними разговора. Он складывался главным образом из нескладно сформулированных, настойчивых просьб Бифа, чтобы Стьют сделал то, что понадобилось сержанту. Как выяснилось, только с помощью инспектора удалось бы добиться от паспортного стола информации, получал ли Уилсон необходимый для отъезда за границу документ в течение последних нескольких недель. Биф использовал все возможные аргументы в споре со Стьютом, поскольку инспектор откровенно не желал терять время на содействие расследованию частного сыщика. Биф начал с напоминания о том, что профессионалы всегда должны помогать друг другу, словно забыв о крайне невысоком мнении о себе Стьюта. Затем прибегнул к тяжеловесной лести, назвав инспектора высокопоставленным сотрудником полиции, для которого не составит труда немного пособить начинающему детективу. Затем попытался воззвать сначала к чувству справедливости Стьюта, после чего решил взять «на слабо», заявив, что в таком случае получит доступ к нужным данным через человека, вообще не имеющего к Скотленд-Ярду никакого отношения. Но сработал в результате последний и самый робкий подход, когда Биф приниженно признал, что найти Уилсона ему поручил Питер Феррерс и в своих поисках он стремился не столько получить у беглого шофера какие-то новые данные, сколько удовлетворить желание нанявшего его клиента. Это, как мне показалось, окончательно добило инспектора, согласившегося помочь, после чего Биф с чувством глубочайшего удовлетворения положил трубку.

— Он обещал перезвонить и все мне рассказать уже через несколько минут, — пояснил Биф мне. — Для него связаться с паспортистами — пара пустяков. Скоро мы получим то, что нам нужно знать.

— Вы уверены, что именно это нам нужно? — спросил я.

— От его сестры я узнал очень мало. Но об одном она проговорилась — брат уже находится за границей.

Я улыбнулся.

— За границей. Вы обозначили весьма обширную зону для поисков.

— Только не в том случае, если прежде он никогда не имел паспорта, — с триумфом возразил Биф. — Новый ему могли выдать только для посещения двух или трех стран, насколько мне известно. Четырех — максимум.

Но затем он помрачнел снова, и мы некоторое время молча сидели и ждали ответного звонка. Миссис Биф, всегда относившаяся ко мне с нескрываемой симпатией, принесла нам две большие чашки чая, которым я мог насладиться гораздо больше, если бы не вульгарная привычка Бифа поглощать любые горячие напитки, громко хлюпая. Хотя он легко и тихо расправляется с кружкой пива.

Когда же наконец телефон зазвонил, его ответы свелись главным образом к понимающим словам:

— Значит, получил. Я так и думал.

Сержант закончил разговор невероятно преувеличенными выражениями благодарности.

Затем Биф повернулся к полкам, на которых стояли справочные издания.

— Вот что нам теперь очень пригодится, — сказал он, подмигнув мне. — Расписание движения поездов по всей Европе. — И у меня в руках оказался толстый том «Транспортного ежегодника» издательства «Брэдшоу».

— Если исходить из того, что девушка направилась для встречи с ним, — размышлял Биф вслух, — она попытается пересечь пролив сегодня же вечером, верно?

— Да. Но не исключено, что у нее имеются совершенно иные планы. Она может вернуться домой или остаться в Лондоне и найти себе другую работу. И я могу назвать еще сто одну причину, почему она захотела покинуть «Кипарисы», — холодно возразил я.

— Нет, она двинулась вслед за ним, — уверенно заявил Биф. — В противном случае ей не понадобилось бы так срочно и незаметно ускользать из дома. А теперь послушайте меня внимательно. Нам предстоит проследить за всеми поездами, отходящими к пристаням паромов с вокзала Виктория. Она наверняка сядет на один из них. А если нет, мы попробуем уговорить Стьюта отправить своих людей на другие вокзалы или даже в порты, поскольку у нее есть еще возможность добраться туда на автобусах. Но я почти не сомневаюсь, что ее следует искать именно на вокзале Виктория. Мы с вами пронаблюдаем за отправлением всех поездов и сделаем это очень внимательно.

Мне живо представилась такая картина, поскольку Биф считал именно наблюдение «настоящей работой». Я даже предположил, что сержант захочет прибегнуть к маскировке или по крайней мере нацепит очки с затемненными стеклами, прежде чем занять позицию на платформе. Но вслух я, конечно же, ничего не сказал.

— Если мы заметим ее, — продолжал он, — то нас ждет поездка на континент. И даже если девушки не увидим, полезно будет побывать там и немного осмотреться.

— Но, Биф, разве так поступают порядочные люди? Естественно, Питер Феррерс взял на себя оплату наших расходов, но вы, по сути, предлагаете нам съездить в отпуск за его счет. Хотя прекрасно понимаете…

— Я прекрасно понимаю, что собираюсь делать, — перебил меня Биф. — Разве в прошлый раз инспектор Стьют не добыл нужную ему информацию, только посетив Париж?

— То был совершенно иной случай, и вам это отлично известно.

— Передо мной поставлена цель поймать этого молодого человека, и мне известно только одно: как именно добиться выполнения поставленной задачи. Если вам не угодно сопровождать меня, скажите прямо. В таком случае вы упустите один из самых увлекательных моментов этого расследования: инспектор Биф, преследующий беглого шофера по курортам Европы. Вам этого хочется? Тогда оставайтесь дома. Но я бы советовал вам отправиться вместе со мной на Викторию.

Мне пришлось внять его совету.

Мы заняли позицию недалеко от выхода на платформу, откуда отправлялись поезда с пассажирами паромов, отходивших позже на континент. Причем я был удивлен, заметив, насколько разумно и трезво повел себя Биф, что совершенно для него не характерно. Он купил вечернюю газету и развернул перед собой, и хотя его взгляд постоянно скользил поверх нее, когда приближалась очередная группа пассажиров, сержант не делал из себя посмешища, стараясь целиком укрыться за газетными страницами.

Мне с самого начала его идея представлялась малоперспективной. Вместе с тем, как подозревал Биф, существовала вероятность, что девушка отправилась на встречу с Уилсоном. А поскольку он выудил из сестры Уилсона информацию, что тот уже находился за границей, то Роуз, скорее всего, должна была тоже пересечь пролив. Справедливой выглядела и другая догадка. Если она срочно сбежала с прежней работы сегодня, то и паромом попытается воспользоваться этим вечером. Даже отъезд с вокзала Виктория тоже казался логичным. Но все это были только предположения и версии, не более того, и по каждой из них у меня мысленно сложился десяток альтернативных вариантов. Однако извечный оптимизм Бифа оказался заразительным, и я вдруг поймал себя на том, что внимательно вглядываюсь в лица проходивших мимо людей, ожидая в любой момент заметить среди них миленькое личико Роуз.

Мы занимались слежкой не более двадцати минут, прежде чем Биф повернулся ко мне с до боли знакомым блеском в глазах.

— Что ж, — сказал он, — осталось всего два поезда, которыми она может воспользоваться нынче вечером. Первый отходит в восемь двадцать к парому из Нью-Хейвена в Дьеп. А следующий отправляется только в одиннадцать. Этот доставит пассажиров к переправе между Дувром и Остенде.

— Да, но как насчет поездов, успевших отправиться до нашего прибытия сюда? — выдвинул я разумное возражение, поскольку мы оказались на вокзале только после семи часов вечера.

— А таких поездов попросту не было, — ответил мне довольный собой Биф. — По крайней мере тех, на которые она могла сесть. Состав к парому между Фолкстоном и Булонью ушел в половине пятого. Она никак не успевала к нему. Для этого ей следовало удрать из «Кипарисов» гораздо раньше. Нет. Либо один из двух оставшихся, либо она вообще не отправится в порт сегодня.

Он посмотрел на вокзальные часы и завел разговор, начала которого я ждал уже минут пять.

— Без четверти восемь, — задумчиво произнес он. — У нас как раз остается время… Вот что я вам скажу, — добавил он, окончательно приняв решение. — Понаблюдайте здесь пока недолго один, а я прогуляюсь вдоль платформы.

Мое предвидение полностью подтвердилось, поскольку сержант почти сразу пропал в недрах станционного буфета. Мне же уже давно казалось, что в том месте, где я стоял, мою персону мог заметить и разглядеть любой, кто приближался к будке билетного контролера. А потому я занял место на тесной скамье, откуда открывался столь же хороший обзор, но зато меня самого обнаружили бы, только если специально выискивали.

Через десять минут вернулся Биф, но поскольку на скамье почти не оставалось свободного пространства, ему пришлось изрядно потолкаться, чтобы сесть рядом со мной. Он снова достал свою газету и с излишней силой ткнул меня локтем в бок.

— А что, неплохо снова побывать в Европе, скажете, нет? — сказал он. — Лично я только однажды съездил в Париж еще на службе в полиции и под командованием Стьюта. А он, по-моему, понятия не имел, как славно можно провести там время. Зато теперь мы с вами оттянемся там по полной.

Я почувствовал необходимость разговаривать с ним без обиняков.

— Мы должны лишь обнаружить Уилсона и не имеем права заниматься тем, за что нам не платят денег. Кстати, вдали появилась девушка, внешне очень похожая на Роуз. Смотрите внимательнее.

Биф действительно стал наблюдать внимательнее, что очень бросалось в глаза. Он сполз пониже на сиденье скамьи, натянул на лоб шляпу и укрылся газетой, как малое дитя, играющее в прятки. Довольно хрупкого телосложения мужчина, сидевший слева от Бифа, какое-то время косился на него, ощущая явный дискомфорт, а потом прямо спросил, в чем дело, почему его сосед ведет себя так странно.

— Идет расследование весьма важного уголовного дела, — прошептал сержант.

После чего низкорослый мужчина поспешил подняться и отойти в сторону.

Девушка приближалась, и стало ясно, что она направляется на платформу.

— Что-то я ее не узнаю, — сказал Биф не без основания. — Хотя ничего нельзя знать наверняка. Нет, это не она, — добавил он затем уже решительно, и мы продолжили сидеть в полном молчании, пока до отхода поезда не осталось всего пять минут.

— Говорил же вам, что никакого толка из этой затеи не выйдет, — обратился я к Бифу раздраженно, когда ворота на платформу закрыли, а дежурный подал сигнал машинисту паровоза.

Но Бифа сейчас ничто не могло вывести из хорошего настроения.

— У нас еще остается поезд до парома Дувр — Остенде, — напомнил он мне. — Не скажу, что предпочту вместо Франции оказаться в Бельгии, но это лучше, чем ничего. Да ладно вам! Пойдемте. У нас теперь достаточно времени, чтобы пропустить по одной. — Он почти силком взял меня под локоть и вывел из здания вокзала.

Я уже ощущал предельную усталость, когда мы вновь заняли места для наблюдения за пассажирами, собиравшимися сесть на поезд, отходивший в одиннадцать часов. Вероятно, я даже задремал, потому что очнулся от сильного толчка Бифа.

— Вот она идет, — пробормотал он. — Старайтесь не попасться ей на глаза.

— Я и так стараюсь, — сонно отозвался я.

— Да прикройте же чем-то свое лицо ради всего святого! — грубовато распорядился Биф. — Она ни в коем случае не должна нас заметить.

От возбуждения газетная бумага в его руках начала даже хрустеть, а он стал пристально смотреть поверх нее.

— Да, это определенно она, — констатировал теперь он. — Одна. Несет чемодан. — Его комментарии приобрели характер спортивных репортажей по американскому радио. — Она все ближе. Озирается по сторонам. Теперь остановилась. Ищет свой билет. Нашла. Ну, что я вам говорил? Прошла билетный контроль. Идет дальше по платформе. Я буду следить за ней, а вы поспешите в кассу и купите для нас два билета до самого Остенде. В первом классе.

— В первом классе? — удивленно переспросил я, когда он закончил свой монолог. — Но почему непременно в первом?

— Что я могу вам на это ответить? Разве я не первоклассный сыщик? Значит, и все должен делать по высшему разряду.

— Положим, все так, — сказал я. — Но только не стоит слишком разбрасываться чужими деньгами.

— Неужели вы думаете, что лорд Саймон Плимсолл снизошел бы до поездки в третьем классе? — высокомерно парировал мое возражение Биф. — Поторопитесь за билетами, пока я не потерял ее из виду.

Последнее, что я успел заметить, прежде чем направиться к кассам, был Биф, стоявший на платформе, чуть склонившись вперед, а поля его шляпы почти касались воротника плаща.

Но мне все же приходилось признать, что сержант произвел на меня немалое впечатление. Можно было сколько угодно насмехаться над провинциальными замашками этого уже немолодого мальчишки, но именно Биф, а не Стьют сумел предсказать подобное развитие событий. Сейчас он шел по следу, и кто знает, к каким результатам мог прийти под конец этого путешествия. Биф, как обычно, прибегал к странным методам, но они снова давали результаты, вели в правильном направлении.

Потом мне пришлось пройти вдоль состава, вглядываясь в окна вагонов, и я чуть не пропустил знакомую фигуру, притаившуюся в одном из купе первого класса. Как только я вручил ему билет, Биф сразу же тщательно уничтожил временный пропуск провожающего, с помощью которого проник сюда.

— Вот мы и в пути, — бросил он совершенно бессмысленную фразу, когда через несколько минут поезд пришел в движение. — А она между тем тоже вполне благополучно едет с нами в вагоне третьего класса. Что вы теперь скажете на все это?

Я не сказал ничего, но проникся бы к его успеху гораздо большим уважением, если бы он каждые полчаса не заставлял меня совершать скрытые прогулки по вагонам для проверки «все ли у нее в порядке». Иногда Биф отправлялся инспектировать ее сам. Причем он проходил через ее вагон так, что рисковал привлечь к себе внимание человека, гораздо менее настороженного, чем была, вероятно, сейчас Роуз. Однако все, видимо, обошлось. И мы смогли с полным довольством собой пронаблюдать позже, как девушка поднялась в Дувре по трапу на борт парома.

Убедившись, что судно отчалило и Роуз занимает место в салоне третьего класса, Биф окончательно расслабился.

— Только в кино и в дешевых детективных романах пассажиры пропадают посреди Ла-Манша, — читал он мне лекцию, увлекая в сторону бара. — Но в Остенде нам придется снова глаз с нее не сводить. Невозможно предсказать, останется она там или поедет дальше до Брюсселя. Хотя, если исходить из предположения, что Уилсон решил поразвлечься, они скорее всего задержатся на курорте.

Затем он внезапно повернулся к бармену и ошарашил того восклицанием:

— Гарсон, подайте нам два бокала светлого эля!

И, снова посмотрев на меня, добавил:

— Видите, я все же немного говорю по-французски.

И подмигнул.

К моему немалому облегчению, плавание через пролив прошло без проблем, поскольку я еще не забыл, как скверно Биф переносил море. Но как только огни Дувра померкли и пропали за горизонтом, я сказал ему, что отправляюсь спать.

— Хорошо, — отозвался он, — а вот для меня лучше бодрствовать и наблюдать за ходом событий.

Я слишком устал, чтобы интересоваться, какие конкретно события он имеет в виду, и уже ничто в этом мире меня не волновало до того момента, когда по прибытии в Остенде я был бесцеремонно разбужен. Перед моей койкой стоял Биф.

— Идемте, — сказал он. — Нам никак нельзя терять ее из поля зрения.

— Вам понравилось на пароме? — спросил я, вставляя ноги в ботинки.

— Великолепно. Лунный свет над морской гладью, и бар работает круглосуточно, без всяких лицензий.

Затем мы снова, по выражению Бифа, «взяли след» — на сей раз в будке таможенников. Там скромный чемодан Роуз осмотрели гораздо быстрее, чем наши собственные вещи. Но, оказавшись вновь на свежем воздухе осеннего рассвета, я, к своему разочарованию, не увидел Эда Уилсона, который должен был встречать возлюбленную, о чем не преминул сообщить Бифу.

— А чего вы ждали? — чуть презрительно спросил он. — Неужели вы думали, что она пошлет ему телеграммку, чтобы выдать нам его местонахождение? Но я почти уверен: она сразу же отправится к нему в отель.

В этот момент к причалу подъехало такси, и Роуз жестом попросила водителя остановиться. Казалось, ей стоило немалых трудов объяснить шоферу, куда она намеревается ехать, и в итоге она просто достала из сумочки лист бумаги и показала таксисту. Мы не могли расслышать ни слова из их разговора, а потому предположили, что она дала адрес Уилсона.

Биф принялся осматриваться в поисках другого такси, но, как назло, ни одной машины поблизости больше не оказалось.

— Такси! — выкрикнул он, но совершенно безрезультатно, и его голос эхом разнесся под сводами морского терминала, где царила почти полная тишина. Те пассажиры, которые прибыли одним с нами поездом и хотели остаться в городе, заранее организовали для себя транспорт из гостиниц. Мы вышли на опустевшую площадь, где оказались в полном одиночестве. Нигде не было видно ни единого автомобиля или хотя бы автобуса, и Биф тихо выругался.

— Вот так всегда, — с остервенением сказал он. — Как только тебе нужно такси, ни одного не поймаешь. А она вот уже — переезжает через мост.

Биф стоял и беспомощно смотрел, как такси Роуз исчезает за поворотом.

— Что ж, мы хотя бы знаем, что она в городе, — попытался он утешить сам себя, — но теперь, чтобы разыскать их, возможно, потребуется несколько дней.

Но эта мысль вдруг даже развеселила его.

— Несколько приятных дней, черт возьми!

Сезон в Остенде почти закончился, но в отелях еще хватало отдыхающих из Англии, и узкие улочки города отнюдь не выглядели пустынными. К моему облегчению, Биф остановил свой выбор на скромной гостинице, и мы оба решили до обеда поспать, чтобы только потом встретиться.

Мы спустились вниз к хорошему ленчу, состоявшему не из одного главного блюда, что понравилось Бифу. «Всего понемножку, но сытно» — так описал он трапезу, зато пиво получило от него оценку в непечатных выражениях.

— Чем мы будем заниматься дальше? — спросил я уже за чашкой кофе.

— Как вы думаете, куда бы направился ближе к вечеру человек с приличной суммой денег в кармане? — ответил он вопросом на вопрос.

— На скачки, должно быть. Но почему вы спрашиваете? Вы считаете, что у Эда Уилсона при себе настолько большая сумма?

Биф не снизошел до объяснений.

— Тогда и мы отправимся на скачки.

Как раз в этот момент начался перезвон городских церквей, ясно доносившийся до того места, где мы сидели под тусклыми лучами солнца на террасе перед рестораном.

— Хорошие колокола, — сказал Биф, — хотя дома я почти никогда не обращаю внимания на весь этот благовест. Какой смысл даже пытаться извлечь из них хоть какое-то подобие мелодии?

Специально для него я пустился в лекцию на тему религиозных традиций Бельгии и Нидерландов, но его внимание снова блуждало где-то далеко от меня, и он с удовольствием воспользовался другой европейской традицией — подавать к столу зубочистки.

До ипподрома мы доехали на такси, и Бифа искренне поразила низкая входная плата.

— В Англии пришлось бы раскошелиться на добрый фунт, — отметил он, отсчитывая кассиру какую-то мелочь во франках.

Мы приятно провели время, но совершенно бесполезно. Некоторое оживление внесли только два фальстарта. Когда мы забрались на самый верх главной трибуны, откуда открывался вид не только но скаковое поле, но даже на море, Бифу померещилось, что он узнал Уилсона в человеке, направлявшемся к тотализатору. Он кинулся к лестнице, и вскоре я увидел, как сержант разыскивает в толпе нужного ему мужчину. Затем Биф понял свою ошибку, сунул руки в карманы и вернулся, небрежно насвистывая в стиле известного актера Уолласа Берри. Его вторая ошибка причинила куда бо́льшую неловкость, потому что рядом со стойкой буфета он неожиданно накинулся на какого-то случайного посетителя скачек и с силой хлопнул его по плечу. Тот повернулся в изумлении, и Биф увидел совершенно незнакомое, хотя явно английское лицо.

— Простите великодушно, принял вас за старого приятеля, — принялся бормотать извинения сержант.

— К счастью, я — не он, — с ехидством ответил мужчина и отошел в сторону, оставив Бифа смущенным и сбитым с толку.

Биф затем решил сделать ставку на лошадь по кличке Зигзаг, но она пришла к финишу последней, значительно отстав даже от столь же медленного скакуна, финишировавшего перед ней. На этом наша развлекательная, пусть и бесплодная, вылазка на бега закончилась, но мы хотя бы провели время не без удовольствия и на свежем воздухе.

По поводу чая Биф высказался в еще более грубых выражениях, чем о пиве, поклявшись никогда больше не отправляться за границу без пары фунтов проверенного «Липтона» в чемодане. Но его вновь привело в хорошее настроение предположение, что другое место, куда бы направился человек с деньгами, могло быть казино.

Мне пришлось согласиться с ним, но сначала я саркастически заметил:

— Казино, значит? Интересно, что вам даже в голову не приходит самый элементарный способ разыскать Уилсона.

— Какой именно?

— Обратиться за помощью к бельгийской полиции. Они бы за час успели проверить все отели города.

— Не глупите. Я не могу просить их об этом. Я нахожусь здесь как частное лицо и потому вынужден вести розыск самостоятельно. Такие методы хороши для Стьюта. Письма коллегам в Южную Америку и все такое, но нам придется справляться с задачей без посторонней помощи. Итак, где расположено здешнее казино?

Я держался мнения, что даже если Роуз и Уилсон могли находиться в казино, то за игровым столом мы застали бы только Уилсона. Возникала необходимость искать их теперь по отдельности.

— Но тогда где же, по-вашему, сейчас Роуз? — спросил Биф.

— Например, на каком-нибудь концерте.

— Вы имеете в виду кукольный театр или что-то в этом роде?

Мои объяснения он выслушал в смущенном молчании, а когда я закончил, сказал:

— Музыка! Я порой тоже не против послушать хорошую мелодийку в исполнении духового оркестра.

Но сначала я подвел Бифа к небольшому дежурному помещению перед входом в игровой зал, чтобы убедиться: мы без проблем попадем туда, когда настанет подходящий момент. По счастью, я в свое время был завсегдатаем казино в Монте-Карло и членский билет игрового клуба оказался у меня с собой. Это позволило мне получить на нас двоих шестидневные пропуска. Возникла лишь одна заминка, когда привратник спросил Бифа, членом какого клуба является он.

— Какого клуба? — не понял он. — Я только что вступил в либеральный клуб Мэрилебона и Паддингтона, если это вас устроит.

Как ни странно, но предельно вежливого стража казино его ответ вполне удовлетворил, и никаких препятствий на нашем пути больше не возникало. Но я все-таки решил первым делом заглянуть в концертный зал.

Я провел Бифа в помещение, где оркестр уже играл «хорошую мелодийку», и мы уселись в расположенные рядом кресла. Биф сложил руки на груди и просидел в немом восхищении минут десять. Но затем принялся ерзать на сиденье, перекладывать ногу на ногу, а я углом глаза заметил: он исподтишка озирается по сторонам, чтобы понять, как воспринимает происходившее остальная публика. Наконец терпение изменило ему, сержант склонился ко мне и хрипло прошептал в самое ухо:

— Когда же начнется настоящий концерт?

— Он, собственно, уже давно начался, — с ухмылкой ответил я и показал ему программку с указанием на «Квартет» Равеля, который как раз исполнялся с эстрады. Биф с минуту разглядывал глянцевую страничку программки, а затем вдруг громко шлепнул себя.

— Знаете, о чем я подумал? — спросил он.

Мне было уже не до выяснений его мыслей, потому что если Биф хотел привлечь к себе внимание всех в зале, чтобы проверить, находится ли здесь Роуз, то не мог бы выбрать более подходящего способа. Он же, казалось, не замечал обращенных в нашу сторону отовсюду раздраженных лиц слушателей.

— Я подумал… — снова начал он со смехом, но только я, крепко ухватив его за кисти рук, то ли вывел, то ли вытолкал в фойе.

— Вы — круглый идиот! — злобно бросил ему я. — Теперь девушка успеет предупредить Уилсона до того, как мы сами доберемся до игровых столов, и нам не успеть перехватить его!

— Какая девушка? — в недоумении промямлил Биф.

— Да Роуз, конечно же! Она сидела и слушала концерт, когда вы начали валять дурака, — пыхтел я от ярости. — И, само собой, заметила вас, как и все остальные. После чего сразу бросилась к двери. И если мы не схватим их внутри казино, то уже никогда не найдем.

Биф все еще выглядел ошеломленным, и мне пришлось увлечь его за собой вдоль коридора, но, когда мы добрались до широких сдвоенных дверей зала, где были установлены столы для игры, он успел овладеть собой. Сбросив с себя мою руку и очнувшись, как Саул избавился от чар музыки Давида[15], Биф встал, широко расставив ноги, и быстрым взглядом осмотрел зал, успевая обратить внимание на каждого из присутствовавших там.

— А вот и он! — внезапно сказал сержант и стремительно направился вперед. Мне хватило одного мига, чтобы тоже заметить затылок Уилсона, который неподвижно уставился на покрытый зеленым сукном рулеточный стол. Высокая стопка фишек перед ним говорила о том, что в тот вечер он решил сыграть действительно по-крупному. Биф тихо встал у него за спиной, выжидая, чтобы вращение колеса прекратилось. Потом положил руку на плечо Уилсона тем движением, характерным для полицейских, когда они берут под арест людей, совершенно им незнакомых. Это движение крепкой, но как бы усталой руки было подобно тому, как крупный сокол садится на перчатку хозяина после безуспешного полета за добычей.

В этот момент возникло оживление в дверях, где Роуз все еще пыталась прорваться в игровой зал мимо вежливых, но бдительных охранников. Но потом она заметила Бифа и сразу прекратила сражение с охраной, осознавая бессмысленность своих усилий. Лишь немногие из игроков обратили на инцидент внимание, а вышколенный обслуживающий персонал незаметно и тихо вывел нас четверых в коридор.

— Вы просто невероятный глупец, — заявил Биф Уилсону, стоило нам покинуть здание казино. — Каким бесом вы были одержимы, когда решились на такую выходку?

Но Уилсон не позволил себе сразу же сдаться и покорно выслушивать моральные увещевания Бифа. Он снова принял уверенный вид, какой напустил при первой беседе с сержантом в библиотеке «Кипарисов».

— Захотелось повидать мир и немного развеяться. Надоело торчать там, как куску сосиски, которую утащила к себе в нору мерзкая крыса. Имею я право хотя бы немного порадоваться жизни?

Биф окинул его строгим взглядом.

— Почаще читайте воскресные газеты, чтобы усвоить, что происходит с подобными вам типами, — посоветовал он. — Для них обычно все кончается очень печально. А вы еще соблазнили бежать с собой девушку, — продолжал он. — Шокирующий поступок, мое мнение об этом! Вы даже не подумали, как отнесутся к бегству с вами ее родители. Жить в грехе, осыпанной золотом, пусть очень недолго! И к тому же на деньги, похищенные вами у мертвеца. Не представляю, как вы можете спокойно спать по ночам.

При этом Роуз вдруг кокетливо захихикала, но сразу же оборвала свое веселье.

— Теперь послушайте меня внимательно, — заявил Биф с прежней суровостью. — Следующим паромом вместе со мной вы вернетесь в Англию. Другого выхода у вас нет.

Уилсон преспокойно закурил сигарету, а потом сунул руки в карманы.

— А теперь вы внимательно послушайте меня. Всегда есть другой выход. Во-первых, вы не полицейский и не можете так просто арестовать меня. Во-вторых, мы вообще находимся в другой стране. Так что вы не смогли бы задержать меня, даже будь вы представителем правоохранительных органов. Да, я взял деньги. А почему мне было не взять их? Он уже ни в чем все равно не нуждался. Я был уверен, что никто не знает о сумме, имевшейся при нем. Никто не видел, как я ее позаимствовал, и вы сможете доказать мою вину, только если у вас непостижимым образом переписаны номера купюр.

— Я все смогу доказать, — заявил Биф. — В этом можете не сомневаться.

— Но я еще не закончил, — перебил его Уилсон. — Мне странно слышать высокопарные, но оскорбительные слова, которые вы произносите обо мне и о Роуз. Я не знаю, кто дал вам право являться сюда и читать мне лекции на моральные темы, но скажу одно: если уж упоминать об иллюстрированных воскресных газетах, то статейки для них пишут такие же узколобые и недальновидные типы, как вы сами. Мы с Роуз уже почти год состоим в законном браке, и никого не касается, почему мы предпочли не предавать этот факт широкой огласке.

Здесь я счел нужным вмешаться в их перепалку.

— Для меня самое главное понять, — сказал я Бифу, — каким образом этот человек связан с совершенным преступлением. И что за история с деньгами, на которую вы ссылаетесь?

— Его связь с преступлением, — ответил Биф, — состоит в том, что он свидетель, без которого готов обойтись инспектор Стьют, но не я. Уилсон видел старика, выходившего в то утро из ворот усадьбы, и к тому же был вторым человеком, оказавшимся на месте убийства.

Для меня его слова послужили источником огромного разочарования.

— Значит, вы добрались до самого Остенде в погоне лишь за незначительным свидетелем?

Ответ Бифа прозвучал с почти неподражаемой человеческой теплотой.

— Я добрался до самого Остенде, чтобы спасти молодого дурака, который чуть не разрушил свое будущее, но еще может все исправить, если он прислушается к моим рекомендациям. Сколько еще у вас осталось от тех пятисот фунтов? — обратился он к Уилсону.

Уилсон широко улыбнулся.

— Примерно семьсот двадцать фунтов, — ответил он.

Мне сначала показалось, что сержант тоже пытается сдержать улыбку, но он заговорил с прежней строгостью в голосе:

— Вот что я вам скажу. Вы немедленно возвратитесь со мной и встретитесь с мистером Питером Феррерсом. Если вернете ему деньги без промедления, то, как я уверен, он больше не станет поднимать эту тему. В противном случае я сочту своим долгом потребовать вашей экстрадакции.

— Экстрадиции, — шепотом подсказал я, но Биф даже не пожелал исправлять свою оговорку.

Уилсон снова усмехнулся.

— Как мне кажется, гораздо разумнее с вашей стороны было бы дать мне еще несколько дней, чтобы увеличить сумму до тысячи.

— Или потерять все, — оборвал его Биф. — Знаю я вас, современную молодежь. Мне самому пришлось прозябать десять лет в полиции, когда ничего не происходило, кроме кражи куриц и нескольких пьяных драк по вечерам. Неужели вы думаете, что у меня никогда не возникало желания удрать куда подальше и повидать мир? Каждый хотел бы этого, независимо от той работы, которую ему приходится выполнять. Но такое просто недопустимо. И уж точно не на украденные деньги.

— Но ведь никто больше о них не знает, — напомнил Уилсон. — Например, осведомлена ли полиция?

Биф даже немного раздулся от гордости.

— Действительно никто не знает о них. Только я. Один лишь старик Биф, которого инспектор Стьют ни в грош не ставит, догадался, что существовали две суммы по пятьсот фунтов. Одну из них сняли в то время, когда Бенсон находился в отпуске, а потому он так никогда ее и не получил.

— Но что означали регулярные выплаты денег Бенсону со счета Стюарта Феррерса? — в нетерпении спросил я.

— Это нам только еще предстоит выяснить. Но я обратил внимание на простой факт. Пятьсот фунтов оказались запертыми в ящике стола спальни Стюарта Феррерса, а между тем бумага с признанием в самоубийстве, то есть еще одна крайне важная улика, обнаружилась у него в кармане. Как такое могло произойти? Хочу вас просветить по этому поводу. Дело в том, что пятьсот фунтов, найденные в столе, не были деньгами, которые получил Бенсон тем вечером. Только и всего.

— Как же вы узнали обо всем? — удивился я.

— А я и не знал ни о чем, — признался Биф. — Зато прекрасно понял, что вот этот молодой человек утаил нечто от всех нас. Мне не впервой сталкиваться с хитрецами такого рода. — Он бросил косой взгляд на Уилсона. — Под моим началом служили констебли как раз вашего возраста и с теми же замашками. А потому я сразу подметил: вы что-то скрываете. А когда вы исчезли, сообразил, что именно. В то утро вы нашли у Бенсона пачку купюр и сунули себе в карман.

— Как вам удалось выследить меня здесь? — уже с некоторым любопытством спросил Уилсон.

— А вот это часть моих методов ведения расследований, о которых я не собираюсь распространяться, — важно заявил Биф. — Теперь я хочу знать, проявите вы хотя бы каплю здравого смысла, чтобы вернуться в Англию со мной?

— Да, — ответил Уилсон после некоторого колебания. — Я поеду с вами. Вы в самом деле считаете, что сможете уладить вопрос с Питером Феррерсом? Для меня это имеет первостепенное значение.

— Не дам никаких гарантий, — сказал Биф, — но почти не сомневаюсь в благополучном для вас исходе.

Показалось, что Эд Уилсон даже вздохнул после этого с облегчением и дал лишь обещание отправиться назад вечерним паромом.

— Будет лучше заранее передать деньги нам, — заметил Биф.

— Вы имеете в виду те пять сотен? — спросил Уилсон озабоченно.

— То, чем вы здесь занимались, меня не касается, — серьезно произнес Биф. — Мне лишь нужно вернуть деньги законному владельцу, а вам остается надеяться на его доброту.

После этого Уилсон пригласил нас к себе в отель, где обещал отдать все деньги, и мы четверо направились в «Супер-Сплендид», величественное здание, расположенное неподалеку от казино.

— А вы на себя не поскупились, как я погляжу, — бросил Биф. — Мы с мистером Таунсендом остановились в гораздо более скромном «Ливерпуле».

Уилсон улыбнулся.

— К чему было себе в чем-то отказывать? Такое могло случиться со мной всего лишь раз в жизни, а потому оно того стоило. Теперь я хотя бы прочувствовал, что значит иметь возможность жить на широкую ногу.

Биф укоризненно покачал головой.

— Вам нужно вернуться к своей обычной работе, а всю чушь выбросить из головы. — Его тон снова стал суровым. — Если не проявите осторожности, в следующий раз влипнете в более серьезные неприятности. Мне доводилось не раз видеть, как жизнь молодых парней катилась под откос из-за одного только желания курить большие и дорогие сигары. — Затем он повернулся к Роуз: — Вы способны вправить ему мозги? Иначе оглянуться не успеете, как он встанет на преступную дорожку, с его-то горячим вожделением к богатству и красивой жизни.

Роуз впервые подала голос.

— Мне все равно, — признала она невозмутимо, — только бы он не попадался и не угодил за решетку.

Биф издал звук, обозначавший возмущение, но передумал продолжать учить их жизни.

— Надеюсь, вы сами не верите в то, что говорите. В противном случае вы даже глупее, чем я думал. Но, как мне кажется, вы уже получили наглядный урок. А теперь принесите деньги и готовьтесь к отъезду домой.

Уилсон обратился к управляющему отелем, и вскоре ему вручили пакет, очень похожий на тот, что мы видели в «Кипарисах».

— Здесь все, что я должен, — сказал он. — Выиграв вчера вечером, я полностью возместил все прежние расходы. И вообще, в любом случае собирался отправить их хозяину по почте.

Позже вечером, когда мы с Бифом стояли вдвоем на палубе парохода, пересекавшего пролив в обратном направлении, зная, что Эд и Роуз тоже находятся на борту, сержант выдал насмешивший меня комментарий. Впрочем, вполне для себя характерный.

— А в этой рулетке, должно быть, действительно что-то есть. Выиграть двести двадцать фунтов всего за два дня! Жаль, у нас не было времени попытать счастья.

Возвращение в Лондон ознаменовалось взрывом активности со стороны Бифа. Он решительно заявил, что нам пора браться за дело всерьез, хватит ходить вокруг да около, и у него созрело желание завершить работу, если никто больше не собирался помогать в этом. Поскольку же до начала суда над Стюартом Феррерсом оставалось всего около двух недель, его намерения выглядели, безусловно, своевременными, и я только спросил, способен ли чем-то облегчить стоявшую перед ним задачу. И с удивлением услышал в ответ: «Да, вполне способны».

— Я бы хотел, чтобы сегодня вечером вы пригласили поужинать с вами Питера Феррерса и Шейлу Бенсон. В какой-нибудь действительно фешенебельный ресторан, — добавил он.

— А что насчет расходов?

— Пусть они вас не волнуют, — ответил Биф. — На подобные траты у меня все еще остаются деньги.

— То есть вы предлагаете мне устроить для Питера Феррерса роскошный ужин за его же счет?

— Прежде всего, пока еще нельзя считать эти деньги его собственными, — возразил Биф. — И они никогда не будут принадлежать ему, если мне удастся добиться оправдания Стюарта, что я твердо намерен сделать. Позвоните ему и пригласите, а потом и ее тоже. Можете использовать как предлог желание сообщить им нечто очень важное по поводу Уилсона.

Я кивнул и сразу направился к телефону. Мне было удивительно, что они охотно и быстро согласились: Питер вполне спокойно, а Шейла не удержалась от выражения громкого энтузиазма по поводу предстоявшей нам встречи. Затем Биф проинструктировал меня. Насколько я понял, ему необходимо было «осмотреть жилище Питера Феррерса» в отсутствие хозяина, и именно в этом он считал мою помощь неоценимой. Причем схема, изобретенная Бифом для своего проникновения в квартиру Питера, выглядела настолько изощренной, что я невольно задумался, не напрасно ли считал героя своих книг таким уж простаком. В тот вечер мне следовало заехать к Питеру и сообщить ему, будто бы мы с Бифом заметили в ювелирном магазине неподалеку от его дома человека, очень похожего по описаниям на Орпена, или Оппенштейна. Необходимо срочно выяснить, он ли это, и потому Питеру следовало немедленно отправиться в магазин за углом и под предлогом изучения выставленных в витрине драгоценностей разглядеть, тот ли это человек, который наносил им визиты несколько лет назад. Питеру пришлось бы покинуть здание, а я должен был впустить в его квартиру Бифа, спрятать где-то, а потом вместе с Питером уехать ужинать. Биф в таком случае получал почти неограниченное время на свой негласный обыск.

— Значит, вы в чем-то подозреваете Питера? — спросил я.

— Совершенно не важно, кого я подозреваю. Если выполните мою просьбу, скоро сами разберетесь в положении вещей.

Ровно в семь пятнадцать я нажал на кнопку электрического звонка квартиры Питера в том огромном доме, который он описал нам, давая свой адрес. Дверь открыл он сам, причем пребывал в отменном настроении и, кажется, действительно был рад меня видеть, довольный, вероятно, отчасти тем фактом, что Биф сегодня не составлял нам компании. Он угостил меня аперитивом. Я же пустился в рассказ о том, что натворил Эд Уилсон, хотя Питера, как всегда, более всего остального интересовала судьба брата.

— Все действительно указывает на то, что Стюарта шантажировали, — сказал он. — Никак не могу разобраться в этом. Но тем не менее я организовал для всех нас встречу с ним в четверг, и, возможно, тогда хоть что-то прояснится.

— Но как все-таки быть с Уилсоном? — допытывался я, поскольку меня всерьез заботила дальнейшая судьба молодого человека и его жены.

— Что касается меня, то мне нечего добавить к сказанному прежде. Он вернул деньги. По его собственному признанию, он похитил их у Бенсона, и если, как я уверен, Стюарт сумеет объяснить ситуацию с шантажом, расскажет, почему выплачивал доктору эти суммы, то последнее слово должно будет остаться за Шейлой. Ей решать, как поступить дальше. Хотя у меня нет оснований думать, что она не разделяет моего мнения. Поступок Уилсона, безусловно, предосудителен, но его мотивы понятны. Глупый мальчишка вбил себе в голову сумасбродную идею непременно посмотреть мир, и пятьсот фунтов в кармане мертвого человека оказались для него непреодолимым соблазном. Для меня его попытка выглядит тем более жалкой, что уже закончилась она в таком провинциальном месте, как Остенде, едва начавшись. Он даже до Парижа не успел добраться.

— Мне это представляется весьма разумной позицией, но, кстати… — И я поведал ему нашу выдумку про мнимого Орпена.

Питер не скрывал своего скептицизма.

— Едва ли это может быть он, если только по каким-то причинам Орпен не потерял значительную часть своего состояния. Он всегда казался весьма преуспевающим бизнесменом. И уж точно человеком, которого не ожидаешь встретить в мелком ювелирном магазине на Эджвер-роуд.

— Но Биф решил, что это непременно окажется он, а вы уже знаете, как трудно в чем-то разубедить сержанта, если им владеет навязчивая идея. Вероятно, у него есть особая причина считать того мужчину Орпеном. Да и вам ничего не стоит опровергнуть его мнение или подтвердить его. До магазина отсюда всего несколько сотен ярдов, а на опознание потребуется совсем немного времени.

Питер кивнул:

— Что ж, наверное, вы правы. На всякий случай я все же сделаю это, — сказал он, — но только меня начинает утомлять необходимость постоянно выслушивать блажь от вашего сержанта и выполнять его странные поручения. Но тем не менее я придерживаюсь о нем как о детективе значительно более высокого мнения, нежели вы сами. Истина, разумеется, заключается в том, что мой брат не убийца. Но только одного понимания этого порой бывает недостаточно, чтобы правильно воспринимать некоторые очевидные глупости, которые совершает ваш Биф, и меня все чаще посещает мысль, что следовало нанять какого-то более целеустремленного и эффективного детектива.

— И все же, — упорствовал я, — вы наведаетесь в тот магазин?

— Да, наведаюсь, — ответил Питер. — Отправлюсь сейчас же. Налейте себе еще стаканчик. Я буду отсутствовать недолго.

Я выждал несколько минут после того, как раздался звук закрывшейся двери лифта, который с завыванием мотора доставил Питера на первый этаж, а потом осторожно выглянул в коридор. Но Бифа я не увидел. Дверь другой квартиры вдруг открылась, из нее донеслась громкая музыка и вышла молодая женщина, натягивавшая на руки перчатки. Она захлопнула дверь за собой, и звуки музыки стихли. Ее высокие каблуки зацокали по плитке пола. Она прошла мимо, направляясь к расположенному в дальнем конце коридора лифту. До меня донеслись несколько неясных слов, которыми она обменялась с уборщиком в бязевом фартуке, который лениво водил шваброй по отполированной поверхности пола в коридоре. Присутствие этого человека не могло не тревожить меня, поскольку Бифу придется входить в чужую квартиру на глазах у нежелательного свидетеля. Я замер в нерешительности, отметив, как уборщик неспешно двигается в мою сторону, и только оказавшись перед дверью квартиры Питера, он выпрямился во весь рост.

— Уф! — произнес он устало, и только тогда я понял, что передо мной Биф собственной персоной.

— Вы поразительно беспечны, — упрекнул я его, когда сержант благополучно оказался внутри квартиры. — Своей нелепой игрой с переодеванием вы рисковали поставить под угрозу все дело. Если бы вы явились сюда в обыкновенной одежде…

— В ней я и явился, — перебил меня он. — А переоделся уже, оказавшись на нужном этаже. Где мне лучше спрятаться?

Я уже знал, что в современных квартирах бесполезно искать достаточно просторный стенной шкаф, чтобы в нем мог поместиться крупного сложения мужчина. А потому наиболее безопасным местом представлялась кухня, которую мы обнаружили без труда. Биф уселся в ней, а я вернулся в гостиную, где последовал совету Питера и налил себе еще порцию виски. Мне показалось, что прошла целая вечность до того, как ключ провернулся в замке. Питер напрасно потратил время, но это нисколько не разозлило его и не вывело из себя.

— Никого даже близко похожего, — коротко сообщил он. — Непостижимо, кого ваш Биф мог принять за Орпена. Он же человек очень высокого роста и выделяется в любой толпе. — Питер посмотрел на часы. — Но нам пора отправляться отсюда, если мы хотим встретиться с Шейлой в семь сорок пять.

Вот с этим предложением я согласился более чем охотно. С чувством немалого облегчения я вошел вместе с Питером в лифт, оставив квартиру в полном распоряжении Бифа.

Для ужина я избрал ресторан «Пустая затея», хотя понятия не имел, что именно Биф считал «фешенебельным» заведением. Здесь готовили ненамного лучше, чем повсюду в Лондоне. Вот только внешние приманки ресторана, придававшие ему настоящий класс, могли бы прийтись Бифу не по вкусу. Здесь нарочито поддерживали обстановку, напоминавшую годы перед войной: немного закопченные стены, чуть пыльные антикварные люстры, стулья с обивкой из красного плюша. О ресторане ходила искусно культивировавшаяся легенда, что его в свое время любил посещать инкогнито сам Эдуард VII.

Шейла Бенсон выглядела поистине великолепно в густо-зеленом платье, цвет которого неподражаемо гармонировал с ее темными глазами и с прической. Когда они с Питером здоровались, я ощутил между ними связь, как между очень близкими и хорошо понимавшими друг друга знакомыми. Они не устроили из этого шумной демонстрации, но взаимная радость при встрече проявилась вполне отчетливо.

— Как это мило с вашей стороны, мистер Таунсенд, — сказала она, — но хотелось бы надеяться, что мы не проведем весь вечер за обсуждением отпечатков пальцев и прочих деталей дела.

Я же с самого начала вознамерился воспрепятствовать легкомысленному тону нашего предыдущего с ней общения и потому ответил:

— Боюсь, пока Стюарт Феррерс остается под арестом, нам не избежать разговоров о выдвинутом против него обвинении.

— Разумеется, — кивнула Шейла, — но только давайте не будем впадать в траурное настроение по этому поводу. Вам с сержантом Бифом удалось уже установить что-либо конкретное?

Я уклонился от несколько неудобного для меня вопроса, предложив заказать для начала напитки. И мы расположились в уютном баре, потягивая «Тио Пепе» и дожидаясь, пока для нас накроют стол. По крайней мере какое-то время нам удалось не упоминать об убийстве. Мы вели приятный разговор в атмосфере изысканных запахов из кухни, приглушенного звона посуды и негромкого шума, доносившегося из главного зала.

Наблюдая за своими спутниками, я поразился таким, мягко говоря, странным поведением: оба они были нисколько не обеспокоены преступлением, мрачная тень которого незримо нависала над всеми нами. Глядя на Питера, с удовольствием попивавшего херес и постоянно улыбавшегося Шейле, никто не смог бы догадаться, что буквально через две недели его брат предстанет перед судом по обвинению в убийстве. И такое же впечатление производила сама Шейла, не считавшая нужным носить траур по погибшему мужу. Мне стало любопытно, как объяснил бы подобную бесчувственность Биф, если у него вообще имелась какая-либо версия.

Мы перешли в зал ресторана и заказали еду. Снова я невольно обратил внимание, с какой тщательностью эти двое изучали меню, детально и вдумчиво обсуждали с официантом выбор вина. Вечер напоминал мне ужин с парой помолвленных между собой молодых людей. Разговор зашел об Уилсоне, и я повторил специально для Шейлы историю, рассказанную ранее Питеру. Она искренне рассмеялась.

— Какой недотепа! — сказала она. — Хотя лично мне он всегда нравился. А тебе, дорогой? — обратилась она к Питеру.

Питер ее поддержал.

— Эд казался вполне благоразумным молодым человеком. К тому же он вернул деньги, и, стало быть, никто не понес никакого ущерба. Так вы говорите, Биф нуждается в нем как в свидетеле?

Мне пришлось указать им на некоторые показания, которые были нами получены пока от одного только Уилсона.

— И для Бифа это действительно настолько важно? — спросил Питер.

— Он никогда не делится со мной своими выводами почти до самого конца расследования.

— Но вы считаете, что он продвигается вперед в расследовании?

— Я, знаете ли, уже постепенно привык к тому, — ответил я, — что Биф в результате непременно добивается успеха. Чем дольше наблюдаешь за этим человеком, тем сильнее убеждаешься: его внешняя простота — это зачастую всего лишь буффонада. Порой мне кажется, он напускает на себя вид простачка нарочно. Ведь некоторые комики на самом деле очень умны и проницательны, как шуты у Шекспира.

— Интересная точка зрения, — заметил Питер и полностью сосредоточился на еде.

Но по мере того как продолжалась наша трапеза, откровенное равнодушие этих людей стало всерьез тревожить меня. Странно, ведь даже я чувствовал в душе некоторое бремя ответственности за исход дела. Если Стюарт был невиновен, создавалось впечатление, что уже ничто в мире не способно выручить его из беды, кроме талантливого сыщика Бифа. А я до сих пор не мог судить о величине его дарования. Приходилось признавать: я по-прежнему понятия не имел, в какой степени его успехи были результатом обыкновенного везения или благодаря истинному, природному дару детектива. Понимая, что от этого зависит жизнь или смерть невиновного человека, я почувствовал глубокое смятение. Вероятно, почувствовав мое настроение, Питер при расставании со мной тем вечером вскользь бросил реплику, всю необычность которой я смог оценить лишь много позже. Он с хладнокровным добродушием похлопал меня по плечу и сказал:

— Послушайте, Таунсенд. На вашем месте я не стал бы так волноваться понапрасну. Лично я отчего-то твердо уверен, что все закончится хорошо. А главное — Уэйкфилд полностью согласен со мной.

После чего, поддерживая Шейлу под локоток, он отвернулся, и они стали удаляться от меня по тротуару.

Я вернулся к себе домой, все еще размышляя над его словами. Неужели он втайне от всех располагал доказательством, полностью оправдывавшим брата? Или же он имел в виду нечто совсем иное? И зачем эта внезапная ссылка на мнение Уэйкфилда, чье имя ни разу даже не всплыло прежде в моей памяти на протяжении всего ужина?

На сей раз я отчаянно хотел поскорее узнать о результатах обыска, проведенного Бифом в квартире Питера. Это была как раз та часть работы, с которой сержант неизменно справлялся блестяще. Я знал, что он тщательно и неторопливо осмотрит каждый уголок в комнатах Питера, и если там есть нечто, хотя бы отдаленно напоминающее улику, непременно обнаружит ее. А потому на следующий день я с утра пораньше отправился в его маленький домик и застал за чтением газеты.

— Много новостей, — сообщил он мне сразу же.

— У вас? — спросил я.

— Нет, я имел в виду газету, — ответил он, указывая на свою «Дейли мейл». — Гитлер снова что-то затевает. И в России расстреляли еще дюжину врагов народа.

— Меня гораздо больше интересует, — произнес я, на время отметая в сторону судьбу русских врагов Сталина и немецких евреев, — что вы обнаружили вчера вечером в квартире Питера.

— Ах, вы об этом? — изобразил удивление Биф. — Что ж, у меня действительно есть для вас небольшой сюрприз. Как только вы ушли, я взялся за дело. В комнатах не нашлось ничего, показавшегося мне интересным. Но наш Питер — натура артистическая, и это бросается в глаза. Множество картин, книг и прочего. Думаю, что кузен моей жены, который торгует антиквариатом, заметил бы что-нибудь примечательное для себя. Затем я приступил к изучению документов.

— Но, Биф, — рассердился я, — кто дал вам право рыться в бумагах Питера? В конце концов, именно он вас нанял как сыщика.

— Когда речь идет об убийстве, — нравоучительно заявил Биф, — вас не должны останавливать столь мелочные соображения. Необходимо найти улики.

— Так вы все-таки держите самого Питера под подозрением?

— Этого я не говорил. Но вот только порой люди скрывают улики, исходя из самых добрых побуждений. А еще чаще просто потому, что вообще не считают определенные вещи уликами. Наша задача докопаться до истины. Любыми средствами — законными или не совсем. Так вот, как я уже сказал, мне пришлось перебрать его документы. Вскрылось немало любопытных фактов, вот только поначалу мне не попадалось ничего, за что я смог бы зацепиться. Там хранились письма от Шейлы Бенсон. Прочитай вы их, и у вас волосы бы встали дыбом на голове, если учесть, что писала их замужняя женщина. Имелись также деловые записки от брата. Как правило, очень просто и формально изложенные. Ничего, указывавшего на вероятные связи хозяина с другими женщинами, на любвеобильность, выходящую за нормальные рамки. Теперь я вполне уверен в серьезности его отношений с одной только миссис Бенсон. Но потом в самом нижнем ящике письменного стола в простом конверте я нашел вот это.

Биф открыл карманный футляр, достал из него небольшой обрывок бумаги и передал его мне.

На нем я прочитал: «Добавить это к лекарству».

И все.

— Ну и…

— Почерк Бенсона, — заметил Биф.

— Что же здесь необычного?

— Прежде всего, вам не кажется странным, что доктор советует кому-то самостоятельно добавить некое снадобье к лекарству, прописанному им прежде? Обычно врачи так не поступают. Если с лекарством что-то оказалось не так, он бы изготовил его заново. Медики не доверяют пациентам самим заниматься подобными вещами. Помимо того: почему эта записка столь тщательно хранилась в отдельном конверте на самом дне ящика письменного стола Питера? Если это был рецепт, которым Питер хотел воспользоваться снова, то зачем прятать его так далеко? Почему он с таким вниманием отнесся к нескольким словам, написанным на кусочке бумаги?

— Быть может, он как раз считал листок уликой? — бодро предположил я.

— В таком случае отчего не упомянул о ней в разговоре со мной? — возразил Биф. — Здесь кроется нечто весьма странное. И я собираюсь разобраться, что именно.

— И это все, обнаруженное вами прошлым вечером?

— Больше я в его кабинете ничего не нашел.

— Надеюсь, вы затем все положили на те же места, где вещи лежали до вашего появления? Мне бы не хотелось неприятностей, если вскроется мое участие в вашем проникновении к нему в жилище.

— Там все в точности так же, как прежде, — ответил Биф. — Если не считать этого конверта. Но мне почему-то кажется, что, даже обнаружив его пропажу, Питер никому не скажет ни слова. Наведя порядок и уложив вещи на обычные места, я спустился вниз и поболтал с портье. Он оказался славным парнем. Участвовал в чемпионате по дартсу, организованном в прошлом году газетой «Уорлд ньюс», но ему не повезло уже во втором туре. Не сумел попасть в сектор удвоения очков. Но это с любым может случиться. Я как-то видел двух очень искусных игроков…

— Он рассказал вам хотя бы что-то полезное для дела? — перебил я его бесцеремонно и даже излишне строго.

— О да! Я как раз собирался перейти к этому. Мы с ним отправились в небольшой, но очень уютный паб, расположенный через лужайку от того дома. «Чаррингтонз» — так называется заведение. И он сообщил мне пару занимательных подробностей. Вечером, когда произошло убийство, он как раз дежурил.

— Почему ему запомнилось это? — поспешил поинтересоваться я.

— Здесь все легко объяснимо. Он знал Питера Феррерса как одного из джентльменов, проживающих в том здании. Прочитал, что в доме его брата произошло убийство. И конечно же, все запомнил. А кроме того, наш старина Стьют уже успел допросить его. Ему можно верить. Он утверждает, что Питер Феррерс приехал в тот вечер примерно в половине одиннадцатого. Задержался в вестибюле, чтобы спросить портье, кто выиграл заезд в три тридцать, — они с консьержем частенько обсуждали результаты скачек. Портье выдал ему всю информацию, и они только посмеялись над собой, поскольку оба поставили на одну и ту же лошадь. А она оказалась даже хуже, чем мой Зигзаг. Привратнику показалось, что Питер вел себя вполне нормально, и он вообще хорошо отозвался о нем как о примерном жильце дома с отменной репутацией, о котором никогда не ходило никаких сплетен.

— Он выходил позже?

— Только не через парадную дверь. Но зато до полуночи вполне мог еще воспользоваться служебным лифтом. А ведь есть еще пожарная лестница. Однако портье считает его уход теми путями маловероятным. Он едва ли смог бы потом незаметно вернуться, верно?

— Наверняка это как раз было бы крайне просто, — высказал свою мысль я. — В конце концов, консьерж не остается на своем посту всю ночь.

— Положим, что так. Но я выяснил и кое-что еще, — продолжал Биф. — Портье рассказал мне, куда Питер ставил на ночь свою машину, и ею он больше в ту ночь не воспользовался. Это круглосуточный гараж, где запомнили, как он приехал минут в двадцать одиннадцатого и сказал, что больше автомобиль ему пока не понадобится. Машину загнали в грузовой лифт, подняли наверх, где поместили позади множества других, и никто к ней уже не прикасался до следующего утра.

— До чего же хорошо все эти люди запомнили события, произошедшие так давно. Отличная память!

— Не забывайте, кто оживил события в их памяти. С каждым потом основательно побеседовал Стьют.

— Вывод прост. Питер не мог снова добраться до Сайденхэма и вернуться обратно, если не взял такси, не правда ли?

— Не мог. Стьют и здесь провел тщательную проверку. Я специально позвонил ему и спросил об этом. Нарвался на грубость с его стороны. Неужели я только сейчас дошел в своем следствии до столь важного момента? Он откровенно надо мной издевался. Уже месяц назад полиция установила, что в ту ночь ни один таксомотор не ездил в Сайденхэм из районов, расположенных поблизости от дома Питера. А если иметь в виду другой транспорт, то в его распоряжении мог быть только трамвай. Но поездка туда на нем занимает не менее двух часов, и еще два часа нужно ждать, чтобы трамвай вообще пришел. Впрочем, Стьют даже кондукторов трамваев допросил, и они в один голос заявили, что Питер в их вагонах не путешествовал.

— Кажется, первоначально Стьют заподозрил в убийстве все-таки Питера, не так ли?

— Вовсе не обязательно, — сказал Биф. — Но если ведешь расследование, стремишься установить все сопутствовавшие преступлению обстоятельства.

— Что еще сообщил вам привратник?

— Ничего особенного. Только подтвердил, что, когда утром по квартирам разносили заказанные заранее завтраки, Питер был, как обычно, у себя в спальне.

— Значит, вы снова не особенно продвинулись вперед в расследовании?

— Я бы так не сказал, — помотал головой Биф. — Более того, сегодня утром Питер Феррерс заедет сюда.

Но у меня возникло стойкое ощущение, что он в своем следствии топчется на одном месте.

— Думаю, — сказал я, — сейчас для вас самое подходящее время поделиться со мной своей версией, если она у вас вообще есть.

Биф выглядел предельно серьезным, когда тихо ответил:

— У меня ее нет. Во всяком случае, того, что вы бы назвали полноценной версией. Все повисло в воздухе. И уверен я только в одном: Стюарт Феррерс не убивал Бенсона.

— Но вы должны также прекрасно понимать, что, если не сумеете доказать этого, нет никакой надежды спасти его?

— Конечно, я все понимаю. И меня тревожит исход этого дела, как никакого другого прежде. Но нам еще только предстоит лично встретиться с этим человеком, и я нисколько не удивлюсь, если многое удастся прояснить в беседе непосредственно с ним.

В этот момент зазвонил телефон. Мы буквально вздрогнули, находясь в тесной маленькой комнате, которая, как и весь дом Бифа, казалась изолированной от внешнего мира, что усилило эффект звонка. Не приходилось ожидать, что здесь могут происходить какие-то события, нарушавшие сонную убогость окружавшей обстановки. Биф снял трубку.

— Да, — услышал я его голос. — Биф слушает. — После паузы: — Доброе утро, мистер Уэйкфилд. Да, мистер Уэйкфилд, он действительно сделал это? И вы только сейчас узнали? Что ж, даже не знаю, следует мне вас поздравить, мистер Уэйкфилд, или… О да, я прекрасно понимаю. Очень интересно. Спасибо за информацию, мистер Уэйкфилд.

И Биф дал отбой.

— Звонил Уэйкфилд, — пояснил он без всякой надобности.

— И что же он сообщил вам?

— Нечто, чего я никак не мог предвидеть. — И Биф принялся барабанить пальцами по письменному столу.

— Ну! — пришлось мне выжимать из него подробности. — О чем конкретно он вас информировал?

— Приехав утром к себе в редакцию, он обнаружил только что поступившее письмо от поверенных Стюарта. Вчера вечером они навещали его в тюрьме и получили определенные инструкции. Уэйкфилд рассказывал об этом очень важным тоном, невероятно довольный собой. Сложилось впечатление, что ему самому не очень-то и хотелось связываться со мной. Он разговаривал со мной так, словно это было ниже его достоинства.

Я нетерпеливо вздохнул.

— Какие инструкции?

— А вот какие. Выплатить в кассу «Новостей на текущий момент» сумму, необходимую для продолжения издания газеты.

— Похоже, чем ближе человек к виселице, тем более левых политических взглядов он начинает придерживаться, — съязвил я.

— Едва ли причина в этом, — отозвался Биф.

— Тогда в чем, по-вашему? Возможно, шантажистом был Уэйкфилд, а вовсе не Бенсон.

— Мне с самого начала не понравился Уэйкфилд, вот что я вам скажу.

И мне пришлось таким ответом временно удовлетвориться.

Миссис Биф препроводила к нам в комнату Питера Феррерса.

— Я организовал встречу с братом, — сказал он бодрым тоном, и меня снова привели в недоумение манеры этого молодого человека. Питер говорил так, будто устроил для нас приятную поездку в отель на приморском курорте, а не посещение тюремного застенка, где его брата держали в ожидании суда по обвинению в убийстве. Такое равнодушие заставило меня по-другому отнестись к словам портье о том, каким спокойным мистер Питер Феррерс выглядел, когда вернулся домой в вечер убийства. Мне теперь представлялось, что, даже явившись к себе прямо с места преступления, он все равно хладнокровно обсудил бы с привратником результаты проходивших днем скачек. Поразительный человек, как ни взгляни!

— В котором часу мы встречаемся с вашим братом? — спросил Биф.

— Я договорился с Николсоном, нашим главным семейным стряпчим, что мы заедем за ним в одиннадцать утра. У Стюарта мы должны быть к одиннадцати тридцати.

Биф кивнул и сверился со своим блокнотом.

— У меня уже заготовлен список вопросов, которые мне необходимо задать Стюарту Феррерсу. Однако я не знал, что при допросе будет присутствовать адвокат.

— Это необходимая формальность, — заверил Питер. — Стало быть, вы готовы?

Сначала мы доехали до конторских помещений на улочке, примыкающей к Хай-Холборн, и остановились перед дверью с именами Старлинга и Николсона на медной табличке без каких-либо витиеватых затей в наименовании. Вопреки обыкновению нам не пришлось долго ждать приема, поскольку нас почти сразу провели в современно обставленный кабинет мистера Николсона.

Он поднялся из-за стола, чтобы приветствовать гостей. Это был порывистый и целеустремленный с виду лысый мужчина с легким румянцем на щеках, резкий и в движениях, и в словах. Пожимая Бифу руку, он едва удостоил сержанта взглядом и пригласил нас всех присаживаться. Первая же реплика мистера Николсона, видимо, в точности отражала его отношение к происходившему.

— Вы по-прежнему считаете, — обратился он к Питеру Феррерсу, — что встреча этих джентльменов с вашим братом пойдет на пользу делу? Как мне думается, будет менее болезненно для него и, вероятно, проще для защитников, если мы не станем обременять Стюарта чрезмерным количеством посетителей и бесед.

Но Питер стоял на своем.

— Я испытываю к сержанту Бифу величайшее доверие, — объяснил он свои цели.

Мистер Николсон захлопнул лежавшую перед ним книгу.

— Разумеется, мы сделаем все, чтобы удовлетворить ваши запросы. Но не могу не поделиться с вами и своим взглядом на положение вещей. Дело обстоит таким образом, что вынесение вашему брату оправдательного приговора зависит от того, насколько своевременно удастся арестовать по обвинению в убийстве другого человека. Если, как вы полагаете, этот джентльмен, мистер Биф, способен добиться подобного результата, то наши проблемы действительно окажутся решены. Далеко ли вы продвинулись в своем расследовании? — Он внезапно повернулся к сержанту и задал вопрос громким и резким тоном.

Биф откашлялся.

— Должен признать, что следствие продвигается пока очень медленно, — ответил он.

— У вас есть на примете другие подозреваемые? — снова задал прямой вопрос стряпчий.

— Подозреваемых в том смысле, какой вы вкладываете в это понятие, у меня нет, — сказал Биф, — но я твердо уверен в его невиновности.

— Мало что дает нам ваша уверенность, если вы до сих пор не выяснили, кто на самом деле совершил преступление. Насколько я понял, вы разыскали в Бельгии сбежавшего шофера. Это вам принесло что-либо конкретное?

— Безусловно. Я получил наглядный урок, как много теряю, не играя в рулетку, — отозвался Биф. — Всего за два дня он заработал на ней двести двадцать фунтов.

Юрист снова обратился к Питеру:

— Чувствую своим долгом посоветовать вам не прибегать больше к услугам этого человека. Я вообще не понимаю, с чего вы взяли, что он сможет нам помочь. Для меня непостижима его высокая репутация сыщика. Заметьте, я говорю это в присутствии детектива Бифа, поскольку считаю важным поставить его в известность о своем мнении.

Здесь я почувствовал, что необходимо вмешаться.

— Не стоит судить о достоинствах моего друга Бифа по его внешности и манерам, — заметил я.

На этом тема разговора вполне могла оказаться исчерпанной, но, к несчастью, Биф вдруг напустил на себя язвительность и стал цепляться к словам.

— А что вас, собственно, не удовлетворяет в моей внешности? — спросил он. — Я и не пытаюсь выглядеть излишне привлекательным. Я — детектив, а не танцовщица из кордебалета.

Николсон бросил на него ничего не выражавший взгляд.

— Занимательно, — только и вымолвил он потом, прежде чем сказать Питеру: — Что ж, если таково ваше окончательное решение, нам пора идти. Мне вовсе ни к чему давать вам возможность потом сказать, что, прислушавшись к моему совету, вы упустили хотя бы один шанс, пусть и самый мизерный.

Он снял с хромированного крючка на стене свою шляпу, взял с покрытого стеклом стола авторучку и вывел нас на улицу.

— Кажется, он обо мне не слишком высокого мнения, — усмехнулся Биф, проходя рядом со мной через приемную.

— Постарайтесь вести себя благоразумно, — прошипел я ему на ухо. — Любой посчитал бы вас простаком после того, что вы там сказали.

Моя реплика несколько отрезвила его, и он молчал почти все время пути.

Можно сказать, что в тот день я, как никогда прежде, близко столкнулся с мрачными реальностями, связанными с расследованием преступления. Замечательно строить в атмосфере домашнего уюта замысловатые версии, и совсем другое дело — допрашивать в тюремной камере человека, обвиненного в убийстве. Я ощущал себя непосредственно вовлеченным в следствие, и вся легковесность, обычно сопровождающая описание в романах даже самых мрачных случаев, окончательно вылетела у меня из головы, когда я пожимал руку Стюарту Феррерсу.

Это был болезненного вида, очень худой мужчина с осунувшимся, встревоженным лицом и привлекательными темными глазами. Они странным образом придавали ему некоторое сходство с древними скульптурными изображениями, немного примитивно исполненными. В целом фантазия рисовала такую картину: некий скульптор пожелал изваять крупную голову и начал с высокого лба и выразительных глаз немного навыкате, но затем то ли устал, то ли обнаружился недостаток глины, и потому подбородок и шею вылепил в несколько более мелких пропорциях.

Николсон заговорил первым.

— Мистер Феррерс, — сказал он, — как вам известно, ваш брат нанял данного детектива для расследования обстоятельств смерти Бенсона.

Стюарт кивнул.

Когда же слово собрался взять Питер, мною овладело глубокое любопытство, потому что было интересно, как складывались отношения между двумя столь непохожими друг на друга братьями. И потому я слушал с особым вниманием. Быть может, у меня в тот момент разыгралось воображение, но я вдруг почувствовал холодные и даже жесткие интонации в голосе Питера, которых не замечал за ним прежде.

— Я посчитал, что из всех доступных в тот момент для нас частных сыщиков сержант Биф выглядел наиболее способным раскрыть преступление. Инспектор Меридит, инспектор Френч, Эмер Пикон, к сожалению, оказались занятыми другими делами, сулившими им либо громкую славу, либо слишком большие деньги, так что они не могли заняться нашим происшествием, которое в лучшем случае попадет на последние страницы газет в виде кратких информационных сообщений. Как не питал я надежды соблазнить лорда Саймона Плимсолла отправиться в столь мало престижный пригород Лондона, каким считается Сайденхэм. А у Бифа между тем превосходный послужной список, пусть кому-то покажется несколько странной его манера выражать свои мысли и вести себя. Сержант раскрыл два преступления, поставивших в тупик внешне гораздо более респектабельных и опытных следователей, и я по-прежнему верю в его способность успешно закончить и это дело тоже. По его словам, уже обнаружен целый ряд крайне примечательных улик, и потому есть все основания надеяться, что еще до начала суда над тобой он сможет установить истинного виновника.

— Благодарю вас, — важно произнес Биф. — А теперь, сэр, — он обратился к Стюарту, — могу ли я задать вам несколько вопросов?

По лицу Стюарта было видно, какие страдания он испытывает. Ответил он Бифу безмолвным коротким кивком.

— Вероятно, сначала мы попросим вас рассказать, что именно произошло тем злосчастным вечером.

Стюарт умоляюще посмотрел на своего брата и на Николсона.

— Боже! Я уже так часто излагал это прежде.

Но никто не отозвался на его попытку возражать, и потому, отчаявшись получить у кого-то поддержку, он заговорил:

— Бенсона я пригласил на ужин примерно за неделю до того дня. В этом не было ничего необычного, поскольку доктор и прежде ужинал в «Кипарисах» примерно раз в два месяца. А двумя днями позже позвонил ты, Питер, сказав, что у вас с Уэйкфилдом есть ко мне деловой разговор, и предложил для его проведения ту же дату. Меня это только обрадовало, потому что я не считал Бенсона слишком интересным компаньоном, а потому согласился принять тебя с Уэйкфилдом, превратив трапезу в подобие мужской вечеринки. В день убийства я вызвал Уилсона, своего шофера, и сообщил ему о своем желании посетить театр на следующей неделе, как раз когда он обычно брал выходной, и потому попросил его взять для отдыха тот же вечер. Молодой человек не имел против этого никаких возражений.

— Зачем вам понадобилось расспрашивать его по поводу новой модели коробки передач? — внезапно перебил его Биф.

— Мне предложили купить автомобиль марки «Даймлер», который, как я понял, был оборудован именно коробкой с предварительно установленной системой переключения передач. Цена показалась мне весьма привлекательной, и я мог обменять свой прежний автомобиль почти на новый. Смущало только, легко ли я сумею справиться с управлением передачами принципиально другого типа. А о том, что машина Бенсона имела такую же коробку, я узнал только при допросе в полиции, когда инспектор неожиданно для меня затронул эту тему… В течение всего того дня я находился вне дома…

— Где именно?

За Стюарта Феррерса предпочел дать ответ мистер Николсон.

— И мне, и полиции мистер Феррерс дал полный и детальный отчет обо всех своих перемещениях, с которым вы при желании можете ознакомиться, — заявил он решительно.

— Хорошо, так я и сделаю. Продолжайте, пожалуйста.

— Меня не было дома целый день, и я вернулся в «Кипарисы» как раз вовремя, чтобы успеть принять ванну и переодеться к ужину.

— Вы заходили в библиотеку? — спросил Биф.

— Насколько помню, не заходил ни разу. За ужином у нас завязалась оживленная политическая дискуссия, в ходе которой мистер Уэйкфилд в достаточно интересной, но, я бы сказал, агрессивной манере высказал свои взгляды. А он, как вам, вероятно, уже известно, принадлежит к числу так называемых анархистов.

— То есть сторонник бомб и всего такого прочего?

Даже на предельно усталом лице заключенного промелькнуло подобие улыбки.

— Едва ли он выступает за применение бомб, — сказал он, — но поддерживает некоторые методы политической борьбы, которые едва ли менее опасны. Издаваемая им газета прямо призывает к разрушению существующей у нас экономической системы, и у меня, разумеется, подобные идеи не вызывают ни малейших симпатий. Но Уэйкфилду нельзя отказать в даре красноречия, и некоторые его аргументы не лишены определенных оснований. Мы почти с неохотой прервали беседу, когда надобно перейти пить кофе в библиотеку. Там мой брат и вручил мне книгу, которую привез с собой, — изумительное новое издание Омара Хайяма. Он знал, что я большой поклонник превосходных переводов Фицджеральда. Помню, как прочитал для собравшихся вслух несколько моих любимых четверостиший.

— Почему вы избрали среди них то, где говорится о трактирщике? — поинтересовался Биф. — Мне известно, что владельцев пабов многие считают не самыми достойными людьми, но все же не совсем ясно, по какой причине вы избрали для прочтения именно эти строки.

Снова со вздохом в разговор вмешался мистер Николсон.

— А вам не кажется, — произнес он ледяным тоном, — что литературные предпочтения мистера Феррерса являются его глубоко личным делом?

— Как раз в тот момент мой брат и мистер Уэйкфилд высказали просьбу о материальной поддержке их издания. Я был готов финансировать любое другое деловое начинание своего брата, но выделять деньги именно на такого рода газету мне не позволяла моя совесть. Однако в последнее время я изменил мнение по этому поводу и решил, что ради брата готов пойти на любые жертвы.

— Но в тот вечер ваш отказ имел какие-либо неприятные последствия? — спросил Биф.

Стюарт проявил удивительное терпение вопреки двойному давлению, под которым сейчас оказался.

— Наш разговор вышел весьма кратким, — ответил он. — Была высказана просьба. И получен отказ. Все буквально в нескольких словах. В половине десятого, или примерно в это время, мой брат и мистер Уэйкфилд распрощались с нами и покинули мой дом. Я остался наедине с доктором Бенсоном.

— Прежде чем вы продолжите рассказ о дальнейших событиях вечера, — сказал Биф, — мне хотелось бы выслушать ваше мнение о докторе Бенсоне как о личности в целом.

При этом мне впервые показалось, что Стюарт Феррерс воспринял вопрос с некоторым чувством дискомфорта. Он ответил не сразу, ненадолго задумался, словно в нерешительности, и я заметил, как на его широком бледном лбу проступила легкая испарина.

— Бенсон был нашим семейным врачом на протяжении многих лет, — начал он, — и у нас никогда не возникало поводов жаловаться на его профессиональные способности. Насколько я знаю, ходили слухи, что он чересчур много пьет, а мой друг викарий — превосходный человек по фамилии Смайк — осуждал его за поддержку кремации усопших. Кроме этого я, собственно, мало что о нем знал. Не могу причислить его к кругу близких друзей, но мне порой нравилось приглашать доктора в гости, правда, с моей стороны это было всего лишь проявлением общепринятой вежливости. Но тот вечер в любом случае стал бы последним, когда я пригласил его.

— Почему же?

— Потому, — объяснил Стюарт холодным тоном, — что он сделал совершенно неожиданное заявление, как только мы остались с ним наедине. Он намекнул на существование близких отношений между мной и его женой — леди, с которой я имел честь быть едва знакомым и, если позволите высказаться начистоту, чей характер не вызывал у меня одобрения.

Мне показалось, что я заметил в этот момент между братьями быстрый обмен взглядами, причем далеко не беззлобными.

— Чем же, на ваш взгляд, был так уж плох ее характер? — спросил Биф.

— Если вы не возражаете, — тут же отозвался Стюарт, — то я бы воздержался сейчас от обсуждения подобной темы. Достаточно будет сказать, что я не желал бы, чтобы мое имя связывали с ней даже в том случае, если бы она не была замужней дамой. Но Бенсон утверждал о дошедших до него сплетнях самого вздорного толка. Будто бы меня несколько раз видели с ней наедине. Я, как вы понимаете, решительно опроверг подобную чушь в самых резких выражениях.

— Стало быть, между вами возникло нечто вроде ссоры?

— Не вижу смысла скрывать этот факт. Наш разговор, конечно, превратился в подобие достаточно громкой перепалки. Однако предполагать, что это вылилось в какой-то акт насилия с моей стороны, совершенно абсурдно. Да, мы крупно повздорили, это правда.

— Теперь, мистер Феррерс, мы переходим к вопросу, — произнес Биф, пристально наблюдая за собеседником, — на который мне нужен честный и прямой ответ. Да не обидят вас мои слова. Дело в том, что Дункан отчетливо слышал, как Бенсон произнес такую фразу: «Это сейчас у меня в хирургическом кабинете». Что он имел в виду?

Думаю, в тот момент мы все пристально посмотрели на Стюарта. Гораздо внимательнее, чем прежде на протяжении всей беседы, потому что Бифу удалось привнести в свой вопрос некий особый смысл, придать ему чрезвычайную важность. И я сразу понял, как остро прореагировал на него Стюарт Феррерс. Он не смог скрыть своего замешательства, а потом сказал:

— Даже не знаю, о чем речь. Я не в состоянии полностью восстановить в памяти содержание нашего разговора, состоявшегося уже несколько недель назад, и припомнить каждую использованную в нем фразу. Он мог упомянуть о чем угодно. Извините, но здесь я не в силах вам ничем помочь.

— Но вы наверняка помните, о чем конкретно он говорил. Трудно поверить, что вы забыли об этом, — упорствовал Биф. — В особенности если вы что-то одолжили ему. Такое наверняка не забывается просто.

— Я уже сказал вам, что не помню ни о чем подобном, — повторил Стюарт, заметно повысив голос, и Николсон опять счел необходимым вмешаться:

— Вам не следует досаждать мистеру Феррерсу столь бессмысленными расспросами.

— Очень хорошо, — кивнул Биф, — но только позвольте вам напомнить, что я здесь нахожусь с единственной целью — помочь мистеру Феррерсу. И, боюсь, мне придется задать еще один вопрос, способный сильно расстроить его. — Он сделал риторическую паузу, возымевшую необходимый ему эффект, а потом с напускной неловкостью задал хлесткий вопрос: — Как в тот вечер в ваше виски попал мышьяк?

Я сидел рядом со Стюартом Феррерсом и уверен, что, услышав это, он начал дрожать. Но при этом нельзя было не отметить и его выдержки. Если вопрос действительно стал для Стюарта неожиданно мощным ударом, он удивительным образом сумел сохранить контроль над собой.

— Я даже близко не представляю себе, что вы имеете в виду, — скованно ответил он.

Снова влез Николсон.

— Да, что конкретно вы имеете в виду? — У него заполыхали щеки, и, как показалось, его впервые по-настоящему заинтересовало следствие, проводимое Бифом.

— Только то, что сказал. От вашего виски исходил запах мышьяка, а у меня дома сейчас хранится взятый на пробу образец.

— Вы, таким образом, высказываете предположение, что Бенсона не только закололи кинжалом, но и отравили?

— Нет, ничего подобного я не утверждаю. Мне просто необходимо выяснить, есть ли у мистера Феррерса какое-либо объяснение.

— Разумеется, нет, — сказал Стюарт Феррерс.

Атмосфера в тесной комнате с паровым отоплением стала почти невыносимо удушливой. Голые белые стены, грубо покрашенная мебель и отопительный радиатор — все это само по себе наводило глубокую тоску, но еще более удручающе воспринимались теперь странные отношения между двумя братьями. Я не мог определить, скрывалась ли под внешней вежливой холодностью друг к другу слепая ненависть или же сказывались узы крови, сплотившие их перед лицом возникших проблем. Но одно мне виделось отчетливо. Что-то не совсем обычное существовало в связи между ними, нечто вне сферы нормальных человеческих эмоций. Николсон, как я понимал, принадлежал к числу весьма компетентных юристов, но и он оказался выбит из колеи, совершенно смятен поведением Бифа и заявлениями, которые делал сержант. И сейчас он мучительно размышлял, чего больше — вреда или пользы — принесет его клиенту обвинение Бифа в провале расследования и отказ от его дальнейших услуг. Быть может, все-таки стоило начать относиться к нему серьезно? Да и я сам, чувствуя лишь необходимость оставаться беспристрастным наблюдателем событий, откровенно растерялся.

— Хорошо, оставим на время эту тему. В котором часу он ушел от вас?

— Я тщательно просчитал это и сообщил полиции то, что смог вспомнить. Как мне кажется, в четверть двенадцатого.

— Вы расстались по-дружески?

Снова колебания и раздумья.

— Мы ведь никогда и не были с ним друзьями, — подчеркнул Стюарт после паузы.

— Вы сами проводили его до выхода из дома, не так ли?

— Да, я довел его до парадной двери. Он ожидал к тому времени машину из ремонта, но потом решил, что ее, вероятно, пригнали сразу к нему домой. Он стал спускаться по подъездной дорожке, а я закрыл за ним дверь.

— Вы заперли ее на засов? — спросил Биф.

— Нет. Она никогда не запирается на засов. Нашей прислуге предоставлена полная свобода во внерабочее время, и у каждого из них есть ключ от замка. Я не мог знать, все ли успели вернуться домой, и даже не стал себя утруждать размышлениями об этом.

— Осмелюсь предположить, что не во многих домах слуги обладают подобной привилегией. Значит, вы оставили входную дверь запертой лишь на йельский замок.

— Именно так.

— А как насчет всех остальных дверей и окон?

— За ними должен был проследить Дункан. Это входило в круг его обязанностей. А Дункану я доверял абсолютно.

— Да, но теперь его нет с нами, — горестно заметил Биф, но его скорбные слова не вызвали никакой реакции ни у Стюарта, ни у Питера, ни у Николсона. — Что вы сделали потом?

— Отправился спать, — ответил Стюарт.

— Сразу же?

— Я лишь выключил свет в библиотеке и поднялся по лестнице.

— Не заметили ничего необычного?

— Совершенно ничего.

— Вы обычно крепко спите?

Тень озабоченности снова промелькнула на лице Стюарта.

— Мне уже давно не приходилось спать в своем доме, — сказал он, — но до того, как все это случилось, всегда спал очень хорошо.

— Стало быть, вы скоро заснули?

— Насколько помню, почти сразу же.

— Среди ночи просыпались?

— Нет. Моя спальня расположена в самой дальней части дома, и я спал, ничем не потревоженный, пока Дункан не принес мне утренний чай.

— Стало быть, это все, что вы помните о том вечере?

— Да. Все.

Биф ненадолго прикрыл глаза.

— А что вы скажете о листке бумаги, найденном у вас в кармане? Где содержались строки о некоем святом и прочих странных вещах?

— У меня нет никакого объяснения. Непостижимо. Я так и сказал Стьюту. Могу только догадываться, что кто-то, желавший навлечь на меня подозрение, сунул тот листок мне в карман.

— Вам будет крайне трудно заставить полицию поверить в это, — заметил Биф, не желая щадить чувств собеседника.

Николсон заерзал в кресле, но на сей раз не стал вмешиваться.

— Далее. Есть еще проблема, связанная с деньгами, — продолжал Биф. — В вашей спальне обнаружили пачку купюр по одному фунту на общую сумму в пятьсот фунтов. Как там оказались эти банкноты?

Стюарт откашлялся, чтобы прочистить горло.

— Это имеет отношение к моей эксцентричной, но вполне простительной привычке, — ответил он. — Я очень люблю скачки, а играл, делая довольно крупные ставки. Между тем мое звание старосты местной церкви не позволяло мне с точки зрения общепринятой морали напрямую связываться с букмекерами, и я делал ставки наличными через Дункана. А деньги держал в спальне именно для этой цели.

— Хорошо. Но вам известно, что точно такая же пачка находилась при Бенсоне?

На этот раз Стюарт выглядел откровенно пораженным.

— Полицейские ничего не рассказали мне об этом.

Биф усмехнулся:

— Полиция не ведала о тех деньгах ни сном ни духом. Нам с мистером Таунсендом пришлось преследовать одного человека через пол-Европы…

— Всего лишь до Остенде, — поспешил внести ясность я.

— Да, до Остенде, — продолжил Биф. — Но только так нам удалось установить суть происшедшего. Как вы объясните происхождение денег, обнаруженных при Бенсоне?

— Я знаю лишь о деньгах, лежавших в ящике стола в моей спальне. Как они оказались у Бенсона, для меня тоже непостижимо.

Биф, по всей видимости, задал последний вопрос, поскольку закрыл свой блокнот, стянув его сверху резиновой лентой.

— Что ж, мистер Феррерс, — сказал он, — я сделаю все от меня зависящее. Но если хотите знать, вы сами крайне усложняете мою задачу. Есть еще очень многое, о чем вы могли бы сообщить мне…

Николсон порывисто поднялся.

— Думаю, мы наслушались достаточно ваших домыслов, — заявил он.

— Как вам будет угодно, — отреагировал на его фразу Биф. — В моем расследовании это не сыграет особенно большой роли. Но вы заставляете меня работать в полной темноте и в одиночестве.

Стюарта явно снедали внутренние сомнения.

— Быть может, если бы вы пришли поговорить со мной с глазу на глаз… — очень тихо произнес он.

— Я никак не могу допустить этого, — мгновенно влез Николсон. — В конце концов, я несу ответственность за стратегию вашей защиты.

Феррерс заметно сник, закрыв лицо ладонями, и мы оставили его.

— Я не слишком сведущ в подобных вопросах, — сказал Питер, когда мы вновь оказались на свежем воздухе, — но мне кажется, что, если бы вы разыскали того букмекера, через которого втайне от всех делал ставки мой брат, это стало бы полезным аргументом для защиты.

— Мне бы хотелось сразу перейти к поискам убийцы, — отозвался Биф. — Но я не могу не согласиться с вами. Почему бы нам сейчас же не отправиться в Сайденхэм?

Я вздохнул. Посещение этого пригорода с его поблекшим былым великолепием наводило на меня тоску. Но Питер принял предложение, и как только мы высадили Николсона у его конторы, снова вернулись на противоположный берег реки.

Некоторое время мы ехали в полном молчании. Биф, сидевший рядом со мной, постоянно бросал встревоженные взгляды на каждый автомобиль, который оказывался ближе чем в трех футах от нас. Из-за этого мне никогда не нравилось ездить с сержантом; он постоянно намекал на недостатки моей техники вождения в густом транспортном потоке. Внезапно он издал глухой стон, склонился немного вперед, положил ладонь под пиджак на жилет куда-то чуть ниже сердца.

— В чем дело? — спросил я.

Биф ответил еще более долгим и жалким стоном.

— Это все мой желудок, — вымолвил он наконец. — С ним постоянно что-то не так после посещения Остенде.

— Если вы о еде, — сказал я слегка раздраженно, — то, по-моему, нас там кормили самым лучшим образом.

— И тем не менее вот вам результат, — жаловался Биф. — Иностранная еда способна нарушить пищеварение любому. Никогда ведь не знаешь, что именно они подают тебе, если готовят по своим затейливым рецептам. И еще украшают черт знает чем. Невольно начинаешь подозревать их в злом умысле, если они подобным образом маскируют блюда. А иначе это никак не назовешь.

Биф задумался. За последовавшие десять минут он высказал только единственную мысль, что знает лишь одно надежное средство для приведения своего желудка в порядок. Но поскольку мы с Питером проигнорировали его намек, он снова впал в угрюмое молчание и, как мне показалось, пытался справиться со сложной задачей — снова сосредоточиться на предстоявшем нам деле. Наконец он пришел в себя, после чего неожиданно обратился к Питеру, словно вспомнив нечто важное.

— Было бы хорошо подвергнуть настоящему анализу виски. Ну, вы помните. Тот напиток, в котором я уловил запах мышьяка. Вы, случайно, не знаете хорошего химика, кому я смог бы послать взятый образец?

— Я действительно знаком с таким специалистом, — живо отозвался Питер. — Его фамилия Стивенсон. Где-то дома у меня сохранился его адрес. Если хотите, я найду его для вас.

— А сейчас вы его не припомните? — нетерпеливо спросил Биф.

Адреса Питер не помнил, зато назвал Бифу инициалы Стивенсона — У. Л. Этого могло оказаться достаточно для того, чтобы сержант разыскал недостающую информацию в телефонно-адресной книге. Удовлетворившись пока этим, Биф тут же занес данные в блокнот.

Удивительно, но при нашем появлении в «Кипарисах» дверь нам открыла повариха.

— О, это вы! — воскликнула она, обращаясь скорее к Бифу, нежели ко мне или к Питеру. — Только не ожидайте обнаружить в доме чистоту и порядок. Это превыше моих сил. Я и так ношусь вверх и вниз по лестнице, отчего сердце стучит, как отбойный молоток. Раз уж обещала оставаться здесь до окончания всей катавасии, то уж, конечно, останусь, вот только никак не ожидала, что на меня свалятся хлопоты по дому разом. С того самого дня, как случилось несчастье, здесь царит невероятный бардак. А тут еще наша девица изволила сбежать. Просто не знаю, как мне быть.

— Какую девицу вы имеете в виду, миссис Дункан? — уточнил Питер. — Вы говорите о Роуз?

— Нет, о другой, — ответила кухарка. — Хотя Роуз тоже теперь ведет себя кое-как. Напустила на себя важности, побывав день за границей. «Для вас я теперь миссис Уилсон», — заявила она мне позавчера. Можно подумать, что выскочила замуж за герцога, а не за бестолкового шофера, который забил ей голову всяким вздором. И в ее-то годы! Особенно утруждаться мы больше не желаем. Боимся испортить свои нежные ручки, надо полагать. Но речь я завела не о ней.

— Тогда о ком же? — задал Биф вопрос, ответ на который представлялся очевидным заранее.

— О второй маленькой вертихвостке, — продолжала повариха, едва успев перевести дух. — Заявила, что достаточно здесь натерпелась, словно это не коснулось нас всех, собрала вещички и ушла. И даже нового адреса не оставила. Однако кому нужно особо разыскивать ее, даже не представляю. Скатертью дорожка, сказала бы я ей, но только не успела.

— Вы имеете в виду, что не знаете, куда она отправилась? — напрягся Биф.

— Не совсем так, — пояснила миссис Дункан, которой явно понравилось, что ее слушают с интересом. — Она что-то бормотала о поездке домой, если не ошибаюсь, так что вы ее, может, и найдете, коли есть желание. Хотя на кой вам это надо, я даже представить себе не могу, — выразительно закончила она свою речь.

Убедить миссис Дункан пойти с нами в библиотеку оказалось совершенно невозможно. Даже чтобы просто усадить ее на стул в кухне, потребовались долгие и успокаивающие переговоры Питера с поварихой.

— Помните, — начал разговор с ней Биф, когда наконец воцарилось молчание, — как во время нашей с вами последней беседы о вас и покойном муже вы что-то упомянули об интересе к скачкам.

— А что плохого в том, ежели мы время от времени ставили немного денег на лошадок? — воинственно спросила миссис Дункан. — Бега да бильярд — вот два способа для простых людей честно заработать лишний пенни. Вы там устраиваете охоту на лис и прочие развлечения. Так почему нам нельзя малость поиграть на скачках?

Сама по себе мысль о том, что Биф мог развлекаться охотой на лис, до крайности позабавила меня. Вообразив себе эту картину, я невольно расплылся в улыбке, и тогда все возмущение миссис Дункан обрушилось уже на меня.

— Да, вам легко улыбаться и посмеиваться, — сказала она. — А вот попробовали бы вы выкроить из своих скудных средств хоть чуть-чуть на небольшую забаву, то запели бы по-другому. Посмотрела бы я тогда на вашу улыбочку.

— Но, миссис Дункан, — вмешался Питер, — сержант Биф ничего не имеет против ставок на скачках. Он вовсе не осуждает вас за это. Ему только требуется кое-какая информация.

— Тогда зачем ему понадобилось поднимать такой шум по этому поводу? — удивилась миссис Дункан, все еще не до конца успокоившись.

— Меня немного удивляют ваши попытки заработать на бильярде, — заметил Биф, и я понял это как попытку несколько иначе подойти к разговору с женщиной. — Мне всегда казалось, что в бильярдных все устроено так, чтобы вы потратили там деньги, а не выиграли. А вот на скачках при правильном подходе к делу действительно есть хороший шанс остаться в плюсе. Как у вас обычно получалось?

Миссис Дункан буквально на глазах оттаяла.

— Если взять на круг, — ответила она, — то мы почти всегда оставались при своих, я бы так выразилась. Конечно, приходилось раскошеливаться побольше во время дерби. Так ведь все делают, верно? Но в целом, если подводить итог, то за год мы все же срывали выигрыш в несколько шиллингов. Хотя бывало, что и теряли не меньше.

— Понимаю. — И в голосе Бифа действительно прозвучало неподдельное понимание. — А кто был вашим букмекером, позвольте поинтересоваться?

— Честно говоря, — вздохнула миссис Дункан, — я так и не узнала его имени. Дункан всегда отправлял ему деньги через газетный киоск в конце главной улицы. Они занимаются и почтовыми услугами в том числе. У них вы наверняка все узнаете.

— Но при этом ваш муж иногда делал ставки и за мистера Стюарта Феррерса, верно? — задал вопрос Биф как можно более небрежным тоном.

Миссис Дункан сразу же снова насторожилась и бросила быстрый взгляд на Питера, прежде чем спросить:

— Кто вам рассказал об этом?

— Сам мистер Феррерс, конечно же.

— Что ж, раз уж вам все известно — хотя предполагалось держать это в секрете, — то признаюсь: да, он ставил и за него тоже.

Биф поспешил перевести разговор на другую тему. Нам пришлось выслушать долгий рассказ миссис Дункан о нраве ее покойного супруга, после чего мы покинули «Кипарисы» и поехали к небольшому газетному киоску. Биф отсутствовал всего несколько минут, а затем вернулся с торжествующей улыбкой на физиономии. И когда мы двинулись дальше на север по адресу, полученному Бифом у торговца периодикой, у меня возникло ощущение, что дело все же сдвинулось с мертвой точки. Быть может, мы сейчас проясняли не самую важную деталь, но, несомненно, более полезную для расследования, чем множество никому не нужных сведений, собранных нами за последние дни.

Опять мы с Питером остались ждать в машине, когда Биф зашел в контору букмекера, и вели приятную беседу, коротая время. Минут через десять сержант вернулся.

— Вот так дела! — воскликнул он, грузно усаживаясь на пассажирское сиденье рядом со мной.

— Что вам удалось установить? — не удержался Питер.

— Мы считали, что ваш брат разбрасывается крупными суммами на скачках, — ответил Биф. — На самом же деле он ставил не более трех или четырех фунтов в год. И все.

— Вы это точно знаете?

— Конечно, все ставки регистрировались на имя Дункана. И сразу бросается в глаза, что ставили монеты в полкроны и другую мелочь, — это были ставки самого Дункана и его жены. Лишь изредка встречалась сумма в десять шиллингов, а пару раз ставили по целому фунту, но даже если мы посчитаем, что это деньги Стюарта Феррерса, за год все равно набегало не больше пяти фунтов.

— Не слишком-то благоприятный для нас факт, — заметил я.

— Зато весьма благоприятный для обвинения, — с грустью сказал Питер. — Если он не расходовал те суммы на скачках, то на что они предназначались? Не иначе как на отступные для шантажиста?

— Не надо торопиться с выводами, — очень медленно произнес Биф. — Мы с вами еще очень далеки от того, чтобы добраться до сути вопроса. Очень многого я до сих пор никак не могу понять. Но это лишь вопрос времени, поверьте мне на слово.

— Очень надеюсь, что вы правы, — пробормотал я, на что Биф ответил укоризненным, обиженным взглядом в мою сторону.

Мы высадили Питера у дома, где располагалась его квартира, по пути обратно в район Паддингтона. К тому моменту, когда я остановил автомобиль у тротуара на Лайлак-креснт, Биф, как показалось, успел стряхнуть с себя мрачное оцепенение. В хорошо уже знакомой мне манере он предложил:

— Загляните-ка ко мне на чашку чая, мистер Таунсенд, если вы не против. Жена заварит нам его так быстро, что и глазом моргнуть не успеете.

Я принял приглашение, и уже вскоре мы втроем сидели за круглым столом в задней комнате их квартиры, поглощая вкусную стряпню миссис Биф.

У Бифа выработалась привычка, о которой я тоже был хорошо осведомлен, каждый вечер по возвращении домой пересказывать жене события минувшего дня. И после ужина он пустился в свой рассказ, пока она с невозмутимым видом вязала на спицах длинный носок, порой прерывая монолог Бифа своими простыми ремарками. Например: «Неужели это правда? Не увлекайся, а то твой чай совсем остынет». Или: «Не надо говорить с набитым ртом, дорогой».

Биф только начал описывать ей, каким он застал в тюрьме Стюарта Феррерса, когда раздался звонок телефона, и он замер посреди фразы со слегка открытым ртом.

— Кто бы это мог быть? — спросила миссис Биф безмятежно. — В последнее время очень часто ошибаются номером.

Но Бифа уже не интересовало ее мнение. Он поспешил в небольшую прихожую и снял трубку, не дав раздаться третьему звонку. Приглушенный и неразборчивый звук его голоса донесся затем до нас сквозь закрытую дверь. Мы не могли разобрать ни слова. Телефонный разговор у него получился достаточно продолжительным, а когда он вернулся к нам, его лицо заметно покраснело от напряжения, а в глазах появился блеск.

— Ну и как вы думаете, кто это звонил? — Он сделал многозначительную паузу. — Жена владельца лавки старья. Той самой, где мы купили доску для дартса.

— И еще трость с потайным мечом, — добавил я.

— Совершенно верно, — подтвердил Биф. — Так вот, она утверждает, что добралась-таки до старика, продавшего им трость. И проследила за ним, придерживаясь моих инструкций, а теперь нам остается только отправиться сразу же к нему и послушать, что он нам расскажет.

— Послушайте, Биф, — сказал я. — Только не обижайтесь, но на этот раз вам лучше будет поехать в Сайденхэм одному. Право, я не выдержу вида этого захолустного пригорода второй раз за день. Для меня это слишком.

— Бросьте свой вздор, — обратился ко мне Биф грубовато, хотя и вполне добродушно. — К тому же вы должны прекрасно понимать, что я не могу тащиться туда на нескольких автобусах с пересадками. И еще одна важная для вас новость. Если все сложится, как я того ожидаю, для вас поездка в Сайденхэм может действительно оказаться последней. И вообще, что в том районе вас так отталкивает?

— Хорошо, положим, это прекрасный район, а я просто устал от него, Биф. Как устал от всего дела Феррерса. Вы постоянно копаетесь в своих мелких уликах, на что-то смутно намекаете, но я не имею ни малейшего представления о том, к каким выводам нас это приводит.

— Но вы должны признать, — оптимизм Бифа был поистине несокрушим, — что это многообещающая зацепка. Старик может сам оказаться убийцей, — ухмыльнулся он.

— Не надо валять дурака, Биф, — резко ответил я. — Водите кого другого по якобы подозрительным садовым тропинкам, но со мной такие номера уже не проходят. Вы же прекрасно осознаете, до какой степени сами не верите в причастность старого бродяги к делу.

— Я бы не стал ничего утверждать заранее, но мы должны выслушать его показания.

— Ладно, так уж и быть.

Я снова оказался за рулем своей машины, и мы направились до боли знакомой дорогой к юго-восточному пригороду Лондона.

Когда мы остановились рядом с магазином, нам даже не пришлось входить в него, потому что жена лавочника уже дежурила на пороге и вглядывалась в проезжавшие автомобили. Ее и без того красноватое лицо выглядело сейчас еще более разгоряченным от возбуждения, а маленькая черная шляпка то и дело грозила свалиться с растрепанной головы. В руке она сжимала зонтик и принялась им бешено размахивать, заметив наше появление.

Биф, однако, вышел из машины с важным и неспешным видом, оправив на себе плащ, прежде чем обратиться к ней.

— Добрый вечер, — сказал он.

— О! Я прождала здесь уже больше часа и так рада, что вы все-таки приехали! — бурно выплеснула свои эмоции лавочница. — Я сумела выследить его. Нашла, где он живет, все о нем разузнала. Могу назвать имя, рассказать о его репутации. Даже попыталась сделать фотографию, но освещение было очень плохим.

— Если нам понадобится фотография, то я об этом позабочусь сам. А вас просил только выяснить, где он обитает.

— Да я и выяснила. В какой-то степени мне просто повезло в том смысле, что я снова увидела его. Отправилась по магазинам после обеда и в два часа, когда закрываются пабы, вдруг заметила, как он выкатился из одного, пьяный вдрызг. Со мной была другая леди. Я повернулась к ней и спросила: «Не знаешь, кто это такой?» А она мне: «Конечно. Это старик Фрайер. А что такое?» Я объяснила ей, насколько для меня это важно, и двинулась вслед за ним. Он почти полтора часа добирался до своего дома, хотя до него было совсем недалеко. Все время останавливался, а один раз вдруг уселся прямо на тротуар и полчаса просидел, прислонив голову к фонарному столбу, пока полисмен не заставил его подняться и идти своей дорогой. Он хорошо известен в этом районе. То есть я хочу сказать, что чуть ли не каждый слышал о нем. Почти всегда пьян, а пока трезвый, торгует шкурами, костями и прочей гадостью. Ходят слухи, что у него где-то припрятаны большие деньги, но никто в точности ничего сказать не может. Во всяком случае, я наслушалась о нем такого, что он кажется мне способным на все. Даже на убийство.

— Мне не столько важно, на что он способен, — остановил ее монолог Биф, — сколько необходимо выяснить, где он нашел трость с лезвием, которая наверняка не принадлежала ему прежде.

— Вот, значит, как? — Женщина с обидой посмотрела на Бифа. — А я-то думала, вы расследуете настоящее преступление. Если б знала, как мало вам нужно, не стала бы стаптывать туфель, разыскивая грязного пьяницу, торгующего коровьими костями.

— Должен отметить, — моментально сменил тон Биф, — что вы оказали мне очень большую помощь. В подобном расследовании каждая мелочь может иметь решающее значение. Так где, вы говорите, живет этот самый Фрайер? У него свой дом?

— Едва ли это заслуживает названия дома, — ответила женщина, к которой сразу же вернулось прежнее возбуждение. — У него что-то вроде затрапезного двора с сараем, где он по временам и ночует.

— Тогда где же он проводит другие ночи? — спросил Биф.

— Как мне рассказывали, где придется. Повсюду. Его видели во всех мыслимых и немыслимых здешних местах. Стоит ему запить, как он может забраться в любой темный угол, чтобы проспаться. Да что там! Его однажды застали спящим прямо в церкви! А спать он может так долго, что даже трудно поверить.

Биф понимающе усмехнулся.

— Мне доводилось знавать подобных типов, — сказал он.

— Но, Биф, — перебил его я, — как вы сумеете установить, что именно Фрайера видел Уилсон выходившим из ворот «Кипарисов» в то утро? Это мог быть совершенно другой человек, а трость стала простым совпадением с предполагаемым орудием убийства.

— Я уже обдумал такую вероятность. А потому, прежде чем мы все отправимся к старику, я собираюсь прихватить с собой молодого Уилсона. Он сможет опознать старика, верно?

Роуз и Эд Уилсон обитали теперь в маленькой квартире над автомастерской и гаражом. Внешне оба были рады нас видеть, и после нескольких минут разговора я понял, что их чувства вполне искренни. Даже в самом Эде Уилсоне я уловил перемену, словно он успел несколько возмужать со времени нашей последней встречи. В нем по-прежнему проглядывали самонадеянность и уверенность в успехе своих новых планов, как прежде он верил в удачу других начинаний, но эгоизма и любования собой значительно поубавилось.

— Мы все серьезно обдумали, верно, Роуз? — сказал он. — Вы повели себя чертовски благородно по отношению к нам после того инцидента в Остенде, сержант. Почти все те двести двадцать фунтов я положил на счет в банке. Они нам очень пригодятся в будущем.

— Что значит «почти все»? — строго спросил Биф.

Роуз лукаво посмотрела на него.

— Признаюсь, мы отправились позавчера немного поразвлечься, но потратили фунт или два, не больше. Честное слово.

Жена лавочника, сидевшая все это время в нетерпении на кушетке, не выдержала и вскочила на ноги.

— Я думала, — произнесла она ледяным тоном, — что мы отправились на поиски опасного преступника. Но, как я вижу, у вас очень странный подход к такому важному делу.

Биф невольно начал торопиться и в двух словах рассказал Эду Уилсону, зачем ему понадобилась новая встреча с ним. Уилсон без колебаний согласился отправиться с нами и взглянуть на старика. В последний момент Роуз заявила, что не желает оставаться в одиночестве, и пассажирам заднего сиденья пришлось потесниться, чтобы она тоже поместилась в машине. Затем мы поехали, и жена хозяина антикварной лавки, сидевшая все еще с недовольным видом на самом краю, склонилась вперед, чтобы указывать мне путь.

Двор, принадлежавший Фрайеру, когда-то представлял собой часть довольно обширного загона для скота. Скорее всего, прежде в нем держали лошадей, но теперь здесь все пришло в запустение и местом никто не пользовался, если не считать редких ночевок самого владельца. Я остановил машину чуть поодаль от входа, и после того как мы все выбрались из нее, нам пришлось немного вернуться назад.

— Это оно самое и есть, — сказала женщина. — А там он иногда спит, — добавила она, указывая зонтиком в дальний конец двора на сарай, открытая дверь которого едва держалась на одной петле.

Единственный расположенный поблизости фонарь высвечивал замощенный булыжником двор длиной около двадцати ярдов. По обеим сторонам проемы бывших конюшен зияли черными пещерами. За исключением двери сарая, все остальные либо бесследно исчезли, либо просто развалились на части, и кучи мусора повсюду только усиливали впечатление, что находишься на стоянке доисторического пещерного человека. От свалки объедков отвратительно воняло. Столь же омерзительный запах исходил от затоптанной и полусгнившей соломы, какой обычно уплотняют упаковочные ящики, а через центр двора густым коричневым ручьем была разлита какая-то жидкость.

Роуз содрогнулась и теснее прижалась к мужу.

— Нам обязательно входить туда? — спросила она.

Биф ничего ей не ответил, пристально вглядываясь в глубь двора.

— Вы уверены? — обратился он потом к жене лавочника. — Не похоже на место, где хоть кто-то мог бы жить.

Женщина яростно принялась трясти головой.

— Это его логово, — решительно подтвердила она. — Я проследила за ним до самого входа. Мне показалось небезопасным идти дальше, но я отчетливо видела, как он зашел в тот сарай. Позже узнала, что там он и спит.

Мы с опаской двинулись вслед за Бифом, который внимательно осматривал со всех сторон каждую груду мусора, прежде чем сделать следующий шаг. По временам то слева, то справа от нас доносилось какое-то шуршание среди соломы, а потом снова воцарялась тишина, и мы медленно шли дальше. Как ни странно, наиболее спокойной из всех нас выглядела пожилая лавочница. Ее глаза все еще блестели от возбуждения, когда она следовала за Бифом, стараясь не отставать от него. Одной рукой она держала наподобие оружия свой зонт, а другой сжимала край плаща и подол юбки, плотнее укутываясь в них, словно боялась неожиданно лишиться одежды.

Посреди двора высилась особенно высокая гора отбросов, где каждый обломок мусора едва держался поверх другого, и в темноте создавалась иллюзия, что это некая грубо, но намеренно возведенная фигура, похожая на сфинкса. Падавший теперь сзади скудный свет позволял различить куски искривленных труб, старые ковры, какие-то колеса и множество непонятного назначения фрагментов из керамики.

Биф начал крадучись обходить кучу, как вдруг замер на месте и предостерегающе поднял руку. У самого основания груды мы заметили какое-то легкое движение, а затем медленно и с чувством собственного достоинства на свет вышел тощий черный кот. Он настолько исхудал, что уже, похоже, не способен был даже сбежать, а только смотрел, как каждый из нас проворно миновал пугающего сфинкса. Затем мы остановились на относительно свободном от мусора открытом участке двора, дожидаясь, чтобы Биф сделал следующий шаг. Он шумно дышал, потом достал носовой платок и вытер испарину со щек и со лба.

— Думаю, мы можем попытаться уже окликнуть его, — прошептал он.

Ему никто не ответил, а мой кивок он едва ли разглядел в темноте.

— Мистер Фрайер! — позвал он. — Мистер Фрайер!

Никакого отзыва мы не услышали. Биф обернулся к нам, и на его лице отчетливо читалась некоторая растерянность.

— Если он пьян, каким бывает почти всегда, — обратилась к нему женщина, — то едва ли услышит вас.

Но Биф позвал снова, и на сей раз из дальнего угла сарая в конце двора донеслись звуки какого-то движения. Кривая дверь чуть покачнулась, словно кто-то на мгновение оперся на нее изнутри, а затем показалась фигура мужчины. Он немного постоял на пороге, моргая от света и оглядывая нас, а затем медленно зашаркал вперед.

Никогда прежде не доводилось мне встречаться с кем-то, настолько полностью утратившим человеческий облик, как этот старик. Нет, он не стал похож на некое чудовище вроде Франкенштейна, но в нем проглядывались уже многие черты, казавшиеся более подходящими для неживой материи. Это мог быть обрубок ствола дерева, много лет гнивший в болоте, а теперь вдруг поднявшийся из него, замотанный в причудливые тряпки, бывшие когда-то плащом и брюками. Зловещая кукла. Пародия на человеческое существо. И сейчас он медленно приближался к нам шаткой походкой, придерживая костлявой рукой полу дырявого пиджака и непрерывно что-то бормоча себе под нос.

Биф повернулся к Эду Уилсону.

— Ну? — спросил он. — Узнаете его?

Уилсону не понадобилось приглядываться к фигуре внимательно.

— Да, это он, — без тени сомнения сказал молодой человек.

— Вас зовут мистер Фрайер? — обратился к старику Биф.

Но тот издал лишь некий неопределенный хрюкающий звук.

— Мне необходимо задать вам несколько вопросов относительно убийства в Сайденхэме. — Биф произносил слова тоном прокурора, выносившего смертный приговор, но они не оказали на того, кому были адресованы, никакого или почти никакого воздействия. Старик продолжал смотреть на Бифа ничего не выражавшим взглядом.

— Утром после убийства вас видели выходившим из сада усадьбы «Кипарисы» с прогулочной тростью в руке. Позже вы продали эту трость местному старьевщику за семь шиллингов и семь пенсов. Вот этот предмет. — Биф достал из-за спины дорогое оружие и продемонстрировал его старику, по-прежнему слепо смотревшему перед собой.

Молчание затянулось. Биф быстро начал терять терпение и с заметным раздражением продолжил:

— Что вы можете сказать по этому поводу?

Но когда старый бродяга заговорил, нас всех ждало только разочарование.

— За сколько вы хотите мне продать его? — неожиданно спросил он.

Голос Бифа приобрел гневные интонации.

— Я вовсе не собираюсь продавать его вам, — сказал сержант.

— Да? А я подумал, что вы чем-то торгуете, — пробормотал старикан.

Биф посмотрел на жену хозяина лавки:

— Он сумасшедший?

Она ответила таким же хриплым шепотом, каким прежде говорил сам Биф:

— Я не знаю. Не уверена. Если он и свихнулся, то что-то в его мозгах все еще вполне нормально работает. Мне он показался еще тем хитрецом.

Был ли старик хитрецом или нет, но мне со стороны бросалось в глаза, что все его хитрости сводились к попыткам приобрести или продать никому не нужное старье. И его интерес к трости-мечу явно сводился к чистой коммерции. Биф вытащил и показал ему лезвие.

— Вы видели это раньше?

— Когда был с лордом Робертсом. — Старик начал говорить громко, но снова сбился на неясное бормотание, среди которого разобрать оказалось возможным лишь «Блумфонтейн» и «Де Вет».

— Говорят, что на самом деле он никогда не уезжал из Лондона, — сообщила лавочница, — но все время талдычит об иностранных городах. Наслушался названий по радио.

Биф все же решил, что лучшим методом общения с этой личностью будет грубый напор.

— Все! Довольно пороть всякий вздор! Вы расскажете нам правду. Что вы делали в саду «Кипарисов» в то утро?

— Я был тогда в Клондайке, — бесстрастно отозвался мистер Фрайер.

Биф в отчаянии помотал головой, а затем применил иной подход.

— Послушайте, — сказал он. — Мы охотно купим для вас пинту или две пива, если вы нам все расскажете. Где вы взяли эту трость?

Но требовался невероятный оптимизм, чтобы ожидать какого-либо оживления в чертах лица старика после столь соблазнительного для него, казалось бы, предложения.

— Я дам вам за трость шиллинг, — начал торговаться он.

— Попытайтесь все-таки затащить его в паб, — посоветовал Эд Уилсон.

Ни у кого из нас эта идея не встретила возражений, да и сам старик медленно, но уже более уверенно направился к выходу на дорогу.

— Вам не кажется, что было бы полезно обыскать его двор? — спросил я Бифа. — Здесь вполне могут обнаружиться и другие улики.

Но Биф лишь решительно покачал головой и повернулся, чтобы последовать за мистером Фрайером. Конечно, я мог бы и догадаться, что, как только Уилсон выдвинул свое предложение, Бифа уже ничто не заставило бы задержаться на захламленном дворе, каким бы полезным это ни оказалось для расследования. Возможно, Биф, подумал я цинично, возомнил себя эдаким современным Дрейком, способным одной рукой выиграть партию в дартс, а другой одновременно задержать преступника?

Мы жестом показали мистеру Фрайеру, что ему следует сесть в машину, но он сразу же отверг такую возможность.

— Уалламалу, — вымолвил старик без всякого смысла еще одно географическое название, и больше мы ничего от него не услышали. Он двинулся вдоль по тротуару, и нам ничего не оставалось, как медленно ехать в автомобиле, держась ближе к краю дороги, чтобы ни в коем случае не потерять его из виду и не дать возможности попытаться сбежать.

Жена хозяина лавки теперь переполнилась оживленным волнением.

— Какое потрясающее ощущение! — воскликнула она, с чрезмерной силой ткнув меня локтем в бок. — Вот уж никогда не думала, что однажды буду сидеть в таком мощном лимузине, преследуя преступника!

— Вам нужно было просто раньше познакомиться с Бифом, — иронично заметил я. — Вас многое с ним сближает.

Сержант отозвался полным немого упрека взглядом, а Эд Уилсон не удержался от широченной улыбки. Из нас, должно быть, получился совершенно необычный квинтет, пока мы тащились за стариком. Роуз — хрупкая, молчаливая, но вполне умиротворенная, ощущавшая, как муж крепко обнимает ее за плечо. Лавочница — разгоряченная и сияющая от удовольствия. Биф — важный, задумчивый. И я — с чувством неловкости сидевший за рулем машины, в которую втиснулась столь странная компания.

К нашему немалому удивлению, старик прошел мимо дверей ближайшего паба и протопал еще несколько сотен ярдов до входа в следующий. Но мое любопытство лишь взыграло сильнее, как только я понял, что мы попали в то самое заведение, которое содержал бывший садовник Феррерсов, то есть вероятный греховный трактирщик из стихов Омара Хайяма.

— А теперь, — сказал Биф, когда мы все уселись и получили заказанные напитки, — расскажите нам о том, что вам запомнилось той ночью.

Фрайер пялился на свою кружку, не говоря ни слова, целую минуту или даже дольше. Затем, когда он поднял взгляд, в его слезившихся глазах мне вдруг увиделись первые проблески живого ума.

— Было очень темно, — произнес он и снова умолк.

— Вот, — тут же вмешался Биф. — Угоститесь еще кружечкой. Так о чем вы начали? О том, что было темно? А дальше?

Старик принялся бормотать чуть слышно нечто неразборчивое, а потом неожиданно совершенно отчетливо заговорил:

— Я шел словно во сне. Казалось, шел уже несколько дней, а потом вдруг заметил свет. И направился в ту сторону.

Снова смутное бормотание, а затем Фрайер опять замолчал.

— Вы добрались до него? — спросил я.

— Я просто остановился, стал смотреть на него и увидел…

Старик снова сделал долгую паузу, а затем его лицо просветлело, когда он продолжил:

— Там был лорд Робертс. «У меня для вас отличные новости», — сказал он мне…

— Нет. Так мы от него ничего не добьемся, — сокрушался Биф. — Да и какой из него свидетель в любом случае? Даже не представляю себе эту фигуру в зале суда.

— Откуда вы знаете, что он попросту не водит вас за нос? — возмутилась жена лавочника. — Готова биться об заклад — он знает об убийстве все, но ему заплатили и заткнули деньгами рот. Почему вы не отвечаете на вопросы сержанта как положено? — Она внезапно повернулась к старику и больно ткнула его в живот стальным наконечником зонта.

Старик мгновенно вскочил на ноги с выражением ужаса на лице.

— Вождь Матабеле[16] окружил наш форт! — выкрикнул он, а потом снова рухнул на лавку и закрыл глаза.

— Все без толку, — вздохнул Биф. — Мне надо основательно подумать, как к нему подъехать. Вы играете в дартс? — мрачно спросил он Эда Уилсона. — Разумеется, играете. Тогда давайте сгоняем партию. Мне всегда особенно хорошо думается, когда я играю в дартс. А вам лучше посидеть с Фрайером, — обратился он ко мне. — И слушайте внимательно. Вдруг он выдаст нечто полезное для нас.

Мне не слишком пришлась по душе его идея. Показалось, что Биф лишь искал удобный предлог, чтобы предаться любимому развлечению, но я не стал ему перечить и выполнил его указание. Некоторое время я еще приставал к старику с мелкими вопросами, но он лишь бормотал невнятицу, хотя с удовольствием поглощал пиво, заказанное мной для него. Потом я заметил, с каким удивленным любопытством присматривается ко мне Роуз, и у меня пропало последнее желание продолжать расспросы.

— Что вы вообще пытаетесь выведать у него? — спросила она.

Я коротко объяснил ей суть проблемы. Как мы предполагали, старик находился в летнем домике при «Кипарисах» в тот вечер и в ту ночь, когда произошло убийство. И вполне возможно, видел нечто, что послужило бы уликой в нашу пользу. Нам хотелось услышать от него признание, не на территории ли «Кипарисов» он подобрал трость со скрытым в ней лезвием или же принес ее туда сам.

— Но какое отношение к делу имеет эта трость с мечом? — поинтересовалась Роуз. — Ведь доктора Бенсона закололи ножом, верно?

— Об этом лучше спросите у Бифа, — ответил я.

Но вот только Биф сейчас тщательно целился в сектор с двойной семеркой, чтобы не проиграть партию, и девушка не рискнула приставать к нему в такой момент.

— Вы верите, что это сделал мистер Стюарт? — снова обратилась она ко мне. — Лично я — нет. По крайней мере, не своим любимым ножом. Не такой он человек. Конечно, мистер Феррерс — мужчина замкнутый, холодный, и никогда не догадаешься, что у него на уме. Но я не допускаю, чтобы он совершил нечто подобное.

— Но особого сорта людей, созданных для убийства, вообще не существует, — возразил ей я. — Его может совершить любой, даже не подозревая о своей способности умертвить кого-то.

— Вы меня неправильно поняли, — сказала Роуз. — Я вовсе не считаю его настолько безобидным. Он мог убить доктора Бенсона. Мне лишь не верится, что убил он его тем самым ножом. Просто рука не поднялась бы.

Наш разговор прервал Биф, который быстро проиграл Уилсону.

— Ничего хорошего не вышло из моей затеи, — с грустью признал он. — У меня не получилось ни того ни другого. В дартс я сыграл бездарно, а что делать дальше, так и не придумал.

— А если попытаться свозить старого Фрайера в «Кипарисы»? — предложил отчаянно старавшийся помочь сержанту Эд Уилсон.

— Вы думаете, нам это что-то может дать?

— Почему бы и нет? Вдруг у него оживут какие-то воспоминания? Можем привести его к летнему домику и посмотреть, что он станет делать.

Нам стоило огромных трудов убедить Фрайера пойти с нами, поскольку к этому времени он уже едва мог держаться на ногах. В итоге нам пришлось идти, поддерживая его с обеих сторон. Машину мы вынуждены были оставить припаркованной перед пабом, но «Кипарисы» находились совсем рядом, и уже через несколько минут мы стояли на лужайке перед летним домиком.

— Хорошо, — произнес Биф. — Теперь отпустите его руки, и давайте наблюдать, как он себя поведет.

Насколько я мог судить, план сработал просто блестяще, потому что, как только Фрайер получил свободу, он, спотыкаясь, направился внутрь летнего домика и забрался в самый дальний его угол. Там он повалился на груду старых пустых мешков и мгновенно заснул, отказываясь просыпаться, несмотря на все наши попытки трясти его и громко орать.

— Вот и все, — подвел черту Биф. — Думаю, нам придется пока здесь его и оставить. Рассчитывать получить хоть какую-то новую информацию не приходится.

Эд Уилсон пообещал проведать его утром, после чего мы удалились. Роуз и Эд вернулись в квартиру над гаражом, а жена хозяина лавки покинула нас в значительно более мрачном настроении, чем пребывала еще полчаса назад. Мы с Бифом медленно прошли по подъездной дорожке к улице в полном молчании.

— Ну что ж, — сказал Биф наконец, когда мы уже стояли рядом с моей машиной. — Свое расследование я на этом закончил. Мне теперь известно все, что я когда-либо смогу узнать об этом деле.

— Тогда вы уже знаете, кто на самом деле совершил убийство? — поспешил спросить я.

Биф задумался на долгую минуту, словно пытаясь привести свои мысли в порядок.

— Я сейчас не могу назвать вам имя убийцы, — признался он после паузы, — но точно знаю, кто убийства не совершал.

Не скрою, ответ разочаровал меня, и я отозвался на его слова предупреждением:

— Вам еще предстоит убедить в этом сэра Уильяма Петтери. Завтра у них назначено совещание в конторе поверенного Стюарта, где им предстоит принять решение, использовать собранные вами улики или нет.

— Не стоит тревожиться об этом, — произнес Биф с чувством собственного достоинства. — У меня есть надежное подспорье. Мои записи.

Следующий день можно смело назвать самым черным из всех дней моего знакомства и совместной работы с Бифом. Я с самого начала осознавал: подлинной проверкой ценности его следствия станет попытка убедить сэра Уильяма Петтери, адвоката и поверенного в делах Стюарта, что сыщика важно будет использовать как свидетеля защиты. Сэр Петтери обладал давно сложившейся репутацией великого гуманиста и человека острого ума, умевшего сразу распознавать ложь или блеф.

Конечно, прежде всего сэр Уильям оставался прекрасным юристом, владевшим искусством убеждения и утонченным красноречием, но в то же время только подлинные факты имели для него значение. К нему бесполезно было являться с какими-то смутными и шаткими версиями по поводу того, кто мог совершить преступление. На него могли произвести впечатление только подкрепленные доказательствами версии. Либо это четко выстроенное обвинение против кого-то другого, либо столь же определенно установленные причины, почему преступником не мог быть Стюарт.

Как мне представлялось, Биф сумел неуклюже нагромоздить кучу улик, отследить несколько явно ложных, отвлекающих маневров. И хотя ему удалось вытащить на свет божий некоторые интересные сведения, о которых, по всей вероятности, ничего не знала полиция, мне не верилось, что он предстанет перед адвокатом фигурой мало-мальски значительной. Здесь, как мне теперь кажется, я ошибся, хотя моя озабоченность имела под собой весомые основания.

Как обычно, я заехал за Бифом после завтрака, и мы отправились в офис сэра Уильяма, где нас ожидали также Николсон и Питер. Во время поездки Биф хранил молчание, а выражение его лица было угрюмое. Я даже не пытался разговорить его, чтобы дать ему последнюю возможность как можно лучше продумать свои аргументы.

Нас провели в кабинет, и мы оказались в просторной и удобной комнате с глубокими креслами, ворсистым ковром и книжными полками из красного дерева. Здесь, казалось, навсегда воцарились отголоски и атмосфера многочисленных совещаний, проведенных в прошлом. Николсон и Питер прибыли раньше, и сэр Уильям поднялся из-за стола, чтобы поздороваться с сержантом. Его манеры отличались искренним дружелюбием, и меня поначалу это даже поразило, поскольку я уже привык видеть, как моего старого друга зачастую с порога воспринимали с плохо скрытой иронией, видя в нем всего лишь занятного клоуна. Но скоро я убедился, что видный юрист в самом деле питал к Бифу неподдельный интерес.

Это был высокий, привлекательной внешности мужчина лет под шестьдесят с густой седой шевелюрой. Он держался по-юношески прямо и скорее напоминал своим видом пожилого американца, нежели англичанина. Правильные черты лица, проницательные честные глаза и телосложение спортсмена. Даже брюки на нем были спортивные, поскольку все происходило в субботу, и он специально приехал на работу ради встречи с нами, после чего собирался отправиться играть в гольф. Питер представил ему нас обоих, не вдаваясь в подробности, и сэр Уильям пригласил визитеров присаживаться.

— Я наслышан о вас, сержант, — заметил он, — и потому мне не терпится узнать вашу точку зрения на это дело.

— Благодарю вас, сэр, — негромко отозвался Биф. — Только боюсь, она вас может несколько разочаровать. Я не располагаю ничем стопроцентно определенным, о чем мог бы сообщить вам, но мне удалось очень многое выяснить, и, надеюсь, это окажется для вас полезно.

— Превосходно, — сказал сэр Уильям, предложив Бифу сигарету, которую тот принял. — Я очень внимательно изучил все материалы и имею четкое представление о выдвинутых полицией обвинениях. Полагаю, мне лучше сразу уведомить вас, что я считаю их позицию очень сильной, пусть доказательства зачастую носят лишь косвенный характер.

Биф кивнул:

— Это совпадает с моим мнением, сэр. Обвинение построено с пренеприятной для нас основательностью. Я так считал с самого начала и сразу понял: опровергнуть его можно только одним способом — установить личность подлинного убийцы доктора Бенсона.

— Вы, стало быть, совершенно уверены в невиновности Стюарта Феррерса?

— Точно так, сэр. В этом я уверен абсолютно.

— Отлично. Хотелось бы в таком случае узнать причины вашей убежденности.

Биф улыбнулся.

— Мне не удастся изложить вам свое мнение о деле подобающим образом, сэр. Могу лишь рассказать о том, что мне удалось установить, но я не знаю, насколько каждый взятый в отдельности факт способствует установлению невиновности Стюарта.

— Что ж, пусть будет так, — кивнул сэр Уильям. — Поведайте нам о своих находках.

— Прежде всего хотел бы упомянуть о графине с виски, оставленном на столе в библиотеке. Как только я увидел напиток, у меня возникло желание принюхаться к нему. Затем мною был взят образец, только что подвергнутый нами анализу. Между прочим, — он обратился к Питеру, — должен поблагодарить вас за адрес эксперта-химика. Я встретился с ним, и он прекрасно справился с поставленной задачей. В виски действительно содержался мышьяк.

— Но… — попытался вмешаться Николсон, чуть склоняясь вперед в своем кресле.

Биф остановил его, подняв свою массивную ладонь.

— Догадываюсь о том, какие возражения вы собираетесь выдвинуть. Вы считаете, что это делает наше положение еще более трудным. Не спорю — возможно, вы правы. Я же могу определенно утверждать только одно. Некто в том доме пытался отравить кого-то другого. А поскольку виски было подано уже после ухода мистера Питера Феррерса и мистера Уэйкфилда, справедливо заключить, что предполагаемой жертвой не был один из них, хотя даже в этом у нас нет полной уверенности. Можно насчитать полдюжины людей, которые могли отравить напиток, как и ровно столько же тех, кто мог выпить его. Уилсон, Дункан, миссис Дункан, Роуз, Фреда, мистер Стюарт, мистер Питер, мистер Уэйкфилд, доктор Бенсон — любой из них мог подсыпать отраву, а выпить отравленное виски, если бы обстоятельства сложились немного иначе, могли мистер Стюарт, доктор Бенсон, мистер Питер, мистер Уэйкфилд и даже сам Дункан. Впрочем, мы не вправе исключать из этого круга лиц даже миссис Дункан. Как знать, она могла иметь привычку слегка прикладываться к спиртному перед отходом ко сну. Стало быть, этот факт не приносит непосредственной пользы для нас. Мы лишь констатируем: виски было отравлено.

Сэр Уильям слушал его с величайшим вниманием.

— По вашим словам, полиция не осведомлена об этом вообще, верно? — уточнил он.

— Верно, сэр. Упомянутый факт был установлен только мной лично. Вы же понимаете, как такое происходит. Когда полицейские расследуют смерть, наступившую в результате удара ножом, они даже не пытаются разыскивать следы яда. Приведу в пример мой последний случай. Тогда полиция стремилась установить, кого именно убили, но не задумалась о том, кто на самом деле был убийцей, считая это очевидным.

— Это крайне интересно, — заметил сэр Уильям, — и несомненно, что ваша прозорливость и интуиция делают вам честь, сержант.

— Затем обнаружились пятна крови на диванной подушке в библиотеке. Кто-то явно провел по ней лезвием, чтобы стереть с него кровь. Я не вижу, как это вписывается в дело, построенное на основании обвинения. Если, как утверждает полиция, Стюарт схватил тот нож, нанес им удар доктору Бенсону, а потом положил его на прежнее место, где и обнаружили покрытое кровью оружие, тогда для чего ему понадобилось очищать лезвие? Или же он нанес удар дважды? Для того, кто исходит из их версии, это не имеет никакого смысла.

— Хорошо, но каково тогда ваше собственное объяснение? — не выдержал сэр Уильям.

— У меня нет досконального объяснения, — признался Биф, — но существуют еще некоторые обстоятельства, к изложению которых я перейду буквально через минуту, и именно они могут пролить свет на столь странный факт.

Николсон издал нарочито громкий и откровенно раздраженный вздох.

— Но сначала пойдем чуть дальше. Обратимся к слухам о Стюарте Феррерсе и Шейле Бенсон. Я всеми способами пытался установить причину их возникновения, как и их изначальный источник, но вот как раз его, как я выяснил, не существует вовсе. Об этом все слышали, судачат, повторяя чужие россказни, но я пришел к выводу, что эти слухи не имеют под собой никаких оснований. Бенсон и его жена достигли соглашения расстаться и жить независимо друг от друга. И по этому поводу между ними не существовало ни малейших разногласий. Но причиной для их расставания, как вынужден будет признать мистер Питер, стали не интимные отношения, якобы возникшие между миссис Бенсон и Стюартом Феррерсом.

— Да, я сам уже помолвлен с Шейлой Бенсон, — чуть слышно вставил Питер.

Сэр Уильям кивнул.

— Тогда откуда же, по-вашему, появилась такая сплетня? — спросил он у Бифа.

— Кто-то попросту пустил ее, — ответил Биф, — и здесь я бы обратил особое внимание на местного викария. Мне он показался человеком, способным на досужие вымыслы.

Я почувствовал настоятельную необходимость несколько смягчить и растолковать присутствовавшим высказывания Бифа по этому поводу.

— Мой друг сержант, — сказал я, — питает несколько преувеличенное предубеждение против клерикалов. Он упрямо отказывается признавать их выдающиеся заслуги, блестящие достоинства, которыми в большинстве своем обладают наши трудолюбивые священнослужители, и рассматривает их главным образом как распространителей слухов, консерваторов и врагов воскресной игры мирян в дартс.

Сэр Уильям чуть заметно улыбнулся.

— Как я вижу, в чем-то наши мнения сходятся, сержант, — отпустил шутливую реплику он.

— Но давайте взглянем на суть вещей серьезно, сэр. — Биф вернул разговор с банальностей относительно недостатков служителей англиканской церкви к более насущному вопросу. — Я действительно считаю, что эту сплетню кто-то сфабриковал и распустил. Причем это было сделано намеренно человеком, желавшим запятнать доброе имя мистера Стюарта Феррерса. И я прошу вас задуматься над этим. Если все должно было выглядеть так, что именно он убил Бенсона, то необходим был веский мотив, и тогда слух приходился как нельзя более кстати, согласны?

— Неужели так обстоят дела с моралью в наши дни? — снова позволил себе шутку сэр Уильям.

— Затем мы переходим к личности Дункана, — продолжал Биф. — Почему он повесился? Мне никто так и не дал вразумительного ответа на этот вопрос. Нужна, знаете ли, очень серьезная причина, чтобы пожилой человек наложил на себя руки, даже имея такую жену. Вас удивит, если вы узнаете, как большинство людей до последнего мгновения цепляются за жизнь…

— С чего бы мне удивляться этому? — заметил сэр Уильям.

— И то правда. Вам все прекрасно известно, — с виноватым видом ответил Биф. — Предполагается, что дворецкий слишком много знал. Но какой уж настолько ужасной информацией он владел, чтобы сунуть голову в петлю? Он стал почти членом семьи и показал себя преданным ей душой и телом. А потому в его смерти таится нечто большее, нежели кажется на первый взгляд.

— Да, да, положим, ваши рассуждения справедливы, — нетерпеливо перебил Николсон, — но каким образом это поможет нашему делу? Если он знал что-то, оправдывавшее Стюарта, то пожелал бы дать показания в его пользу, не так ли? И чем больше вы делаете акцент на этом эпизоде, тем сильнее впечатление, будто Дункану, скорее всего, было известно что-то, компрометировавшее Стюарта.

— Ваше мнение безусловно, — сказал Биф с важным видом, четко разделяя слово на слоги для усиления эффекта. — Но сейчас моя цель состоит в том, чтобы обратить ваше внимание на некоторые факты, которым полиция вообще не придала никакого значения. В частности, очень много крайне забавного связано с вопросом по поводу денег, — вернулся к своему монологу сержант. — Найдите женщину, и вы всегда доберетесь до истины. Так говорят, но только почему-то всегда используют французскую фразу. Когда же речь заходит об англичанах, то я скорее рекомендовал бы в первую очередь разобраться с деньгами. Стюарт выглядит совершенно неординарной личностью в том, что касается обращения с деньгами. Нам известно, что он по меньшей мере однажды попал в зависимость от ростовщика…

— Прошу прощения, — снова резко оборвал его Николсон, — но мы не располагаем никакими данными об этом. Нам известно лишь, что мужчина, занимающийся денежными ссудами под проценты, как-то посетил их дом.

— Ладно, пусть так. Но зато мы знаем наверняка: Стюарт снимал суммы по пятьсот фунтов в купюрах по одному фунту и хранил их дома. Для чего эти деньги могли ему понадобиться? Он заявил, что для игры на скачках, но мне удалось полностью опровергнуть эту версию. Согласно теории, выдвинутой полицейскими, Бенсон шантажировал Стюарта, но не существует никаких доказательств этого. К шантажу могла прибегнуть добрая дюжина других людей.

— А что вы скажете по поводу крайне странной расписки? — спросил сэр Уильям.

— Что ж, она действительно выглядит как свидетельство не в нашу пользу, — признал Биф. — Но только откуда нам может быть точно известно, что Бенсон в самом деле не собирался совершить самоубийство? В расписке нет никакой окончательной ясности, если вы меня понимаете. И как раз в этом вопросе Стюарт Феррерс ведет себя крайне неразумно. Я бы даже сказал, глупо. Он упорно не хочет говорить о вышеупомянутых деньгах.

— Не надо путать то, что мистер Феррерс готов рассказать вам, с информацией, которой он делится со своими юридическими советниками, — ледяным тоном бросил реплику Николсон.

— Если это так, — сказал Биф, — то он избрал далеко не лучший способ помощи нанятому для его защиты следователю.

— Следователю! Хорош следователь! — издевательски усмехнулся Николсон.

И сэр Уильям счел нужным вмешаться.

— Как мне кажется, сержант Биф уже не раз показал нам всем энергию и способности, необходимые для расследования самых сложных дел, — произнес он мягко, — хотя в данном случае ему не удалось значительно облегчить наше положение.

— Благодарю вас, сэр, — повторил свои прежние слова Биф, — но только я еще не закончил. Есть ведь еще Фреда.

— Фреда? — переспросил сэр Уильям.

— Да. Вторая горничная в доме. Самое шумное маленькое создание, какое мне только встречалось прежде. Но именно она сообщила мне нечто крайне интересное.

И Биф изложил историю Фреды о незнакомце на подъездной дорожке.

— Вот это действительно очень важно, — отметил сэр Уильям. — Здесь заключен реально полезный для нас материал. Мы обязаны побеседовать и с этой девушкой, и с механиком. Как вы думаете, мистер Николсон?

— Да, — с неохотой согласился тот, — хотя бы что-то конструктивное, но не лишенное некоторых противоречий. До сих пор сержант Биф подводил нас к выводу, что убийство совершил некто, находившийся в доме, но не Стюарт. Эти же показания свидетельствуют о существовании некоего чужака.

— Я не подводил вас ни к каким выводам, — возразил Биф. — С самого начала заявил, что не знаю, кто совершил преступление. Мы имеем дело с одним из тех случаев, когда пытаешься сложить два и два, а результата никак не получаешь. Но факт остается фактом. В ту ночь кто-то скрывался в кустах перед домом. По-прежнему не верите? У меня есть тому дополнительное подтверждение. Что скажете вот об этом? — спросил он и достал из кармана ключ или отмычку, найденную утром среди кустов Эдом Уилсоном. — Откуда этот предмет взялся в траве перед парадным крыльцом? Как бы тщательно ни запер все двери и окна Дункан, для дела против Стюарта это не так важно, если некто с помощью этой отмычки мог легко проникнуть в дом. И это мог быть тот самый человек, кого Фреда видела идущим вдоль подъездной дорожки, или же мужчина, спавший в летнем домике…

— Или кто угодно другой, — вмешался сэр Уильям. — Для нас важно то, что некто посторонний имел возможность проникнуть (и, вероятно, проник) в дом тем вечером.

— Совершенно верно, сэр, — сказал Биф. — Вы выразились предельно точно. Но мне все же представляется наиболее важной из всех собранных мною улик вот эта трость с мечом внутри, — продолжил он, доставая оружие, купленное в лавке старьевщика. — Однако мне вновь придется повторить, что это не дало мне оснований для каких-либо четких и логически обоснованных выводов. Улика может означать либо все, либо ничего, и у меня есть сомнения, выясним ли мы это когда-нибудь. Я обнаружил трость в магазине подержанных товаров в Сайденхэме в ходе проведения расследования, а когда поинтересовался у хозяина происхождением данной вещи, он рассказал, что приобрел ее у престарелого бродяги как раз на следующее после убийства утро. Потратив немало усилий и денег, я сумел разыскать бродягу. — Биф откинулся на спинку кресла, сложил руки поперек груди и посмотрел на сэра Уильяма Петтери и на Николсона, словно ожидая услышать от них поздравления с успехом.

— Он — совершенно опустившийся старый человек, — продолжил Биф, — который живет в таком месте, которое я, если бы еще служил в полиции, немедленно закрыл бы и ликвидировал. Но нынешние полицейские стали на редкость равнодушны к подобным вещам, а санитарные инспекторы предпочитают на многое закрывать глаза. К моему величайшему сожалению, когда я попытался допросить этого человека, то не смог получить у него никакой информации. Старик бормотал какую-то чушь о зарубежных государствах, но делал ли это намеренно, чтобы выглядеть сумасшедшим, или на самом деле был не в своем уме, определить было невозможно. Зато нам достоверно известно, что Эд Уилсон видел его выходившим из сада при «Кипарисах» утром после убийства с этой самой тростью в руке. И у меня есть основания полагать, что с недавних пор кто-то сделал летний домик в саду своим ночным пристанищем…

— Какие основания? — уточнил Николсон.

Биф вынул свой карманный футляр и показал нам маленькие, частично обугленные обрывки тонкой бумаги, собранные им с пола летнего домика, когда мы его осматривали.

— Вот какие. Знаете, что это? Остатки окурков сигарет, табак из которых некоторые используют, чтобы набить трубку. Теперь мое предположение: старый оборванец в тот вечер забрел в летний домик, отоспался в нем, нашел там же трость с лезвием внутри и утром как ни в чем не бывало вышел из сада, прихватив ее с собой.

— Отлично, — произнес сэр Уильям. — Давайте выскажем именно такое предположение. Каким образом это позволяет связать старого бродягу с совершенным преступлением? Есть причина считать его замешанным в убийстве?

— Все это выглядит несколько забавно, — ответил Биф. — Убили человека, а на следующее утро старик, проведший рядом с домом всю ночь, выходит из усадьбы с тростью-мечом в руке. Слишком странно для обычного совпадения, верно? — И он с озабоченностью покачал головой.

— Но если вы предполагаете его участие в преступлении или хотя бы соучастие, — вставил Николсон, — неужели он задержался бы там так надолго? Находился поблизости от места преступления всю ночь, чтобы уйти при ярком свете дня? А если его трость — орудие убийства, стал бы он так поспешно продавать ее местному лавочнику?

— Я не утверждаю, что он и есть преступник, — пояснил свои слова Биф, — но в то же время не считаю его присутствие в усадьбе простой случайностью.

— Вы думаете, что трость каким-то образом применялась для совершения убийства?

— У нас есть необъяснимые следы на подушке, — напомнил Биф.

— Да, — задумчиво кивнул сэр Уильям. — И от этого никуда не денешься.

— А теперь остался только один момент, на который хотелось бы обратить ваше внимание, — сказал Биф. — Я имею в виду подслушанную Дунканом фразу: «Это сейчас у меня в хирургическом кабинете». Когда я спросил о ней Стюарта Феррерса, он заявил, что не помнит, когда произносились эти слова, и понятия не имеет, что они могут значить. А ведь мы имеем дело с человеком, которому грозит суд и возможный смертный приговор. Его мозг должен работать сейчас особенно активно. Если бы речь шла о книге, которую он одолжил Бенсону, или о чем-то подобном, даю десять к одному, он смог бы дать нам какое-то объяснение. И у меня сложилось впечатление, что ему прекрасно понятен смысл фразы Бенсона, вот только он не хочет признать это.

— И что же, как вы думаете, означали слова Бенсона? — спросил сэр Уильям.

— Вот здесь вы ставите меня перед необходимостью сообщить о своем бессилии, — ответил Биф. — Когда человек, чьего оправдания вы добиваетесь, не рассказывает всего, что ему известно, вам едва ли удастся добиться многого, не так ли? А потому должен подвести под этим черту, джентльмены. Я изложил вам все, что знаю, поделился всеми своими находками, но ничто не складывается в единую картину, и мне не удается установить истинного виновника.

— Понимаю, — произнес сэр Уильям, медленно вращая кольцо на своем пальце. Затем он внезапно поднял взгляд. — Не думаю, что вы понадобитесь нам как свидетель, сержант, — сказал он резко, — хотя вы действительно сумели снабдить нас несколькими важными уликами. Я поручу мистеру Николсону связаться с той девушкой и взять показания у механика. Боюсь, однако, нам ничего не даст предъявление в качестве вещественного доказательства найденной трости с лезвием, как и упомянутого вами отравленного виски.

— Как же в таком случае вы собираетесь добиться его оправдания? — изумился Биф.

Николсон поспешил прийти на помощь своему боссу.

— В нашей практике не принято, чтобы сыщик, временно нанятый для участия в расследовании, подвергал сомнению методы, которыми собираются воспользоваться столь опытные адвокаты, — внушительно заявил он, и Бифу осталось только принять его слова в качестве ответа на свой вопрос.

— Простите, что не сумел добиться большего, но таково уж положение вещей. — И он потянулся за своей шляпой.

— Вы очень хорошо поработали. — Сэр Уильям дружески пожал ему руку.

Но мне показалось, что он был единственным в этой комнате, кто искренне согласился бы с ним. Даже я сам чувствовал горькое разочарование в результатах расследования Бифа и винил себя за почти необъяснимую, близкую к иррациональной веру в его блестящие способности. И когда мы вышли на улицу, я не выдержал и все ему высказал.

— Надеюсь, вы хорошо осознаете, что, если Стюарта Феррерса признают виновным, для вас это будет означать провал в попытке оправдать его и спасти от виселицы, а также окончательно подорвет вашу репутацию?

Биф воспринял мои слова с удивительным стоицизмом, даже с каким-то равнодушием.

— Больше я ничего не смог бы добиться, — сказал он. — Сделал все, что было в моих силах.

— Почему вы не предъявили им записку, найденную в спальне Питера Феррерса?

— Никак невозможно, — ответил он. — Я ведь добыл ее путем незаконного проникновения в чужой дом и несанкционированного обыска. Не забывайте об этом.

— К чему такая щепетильность сейчас? Тогда вам самому собственные действия казались полностью оправданными.

— Да, но записка не имеет для нас никакого смысла, верно? — с полным на то основанием возразил мне Биф. — Если бы она могла хоть как-то помочь добиться снятия со Стюарта Феррерса обвинения, ситуация выглядела бы иной. Но для меня до сих пор непостижимо, какую роль тот клочок бумаги сыграл в деле.

Я постарался немного встряхнуть его:

— Вы сами на себя не похожи, Биф. Ваши методы выглядят порой более чем странными, но вы ведь всегда умели в итоге установить подлинного преступника.

— Мне срочно нужно выпить, — раздраженно пробормотал Биф, и мы направились в ближайший паб.

Суд над Стюартом Феррерсом по обвинению в убийстве доктора Бенсона не вызвал подлинного взрыва интереса среди общественности. Заголовки в газетах в отличие от других отчетов о слушаниях по делам об убийствах выглядели не крупнее, чем заголовки статей о вновь развернувшихся боевых действиях на Востоке или о событиях гражданской войны в Испании. Только для вечерних изданий процесс над Феррерсом оказался настолько привлекательным, чтобы уделить ему порой целые полосы.

Зал заседаний суда выглядел, как всегда, переполненным, но когда я вглядывался в лица людей, собравшихся на галерее для публики, то понимал, что только скука заставила всех их собраться здесь. Они наблюдали за ходом слушаний без малейшего живого любопытства или каких-либо признаков нетерпения поскорее дождаться исхода. Точно так же вели себя родственники и знакомые Стюарта. Они созерцали медленную духовную пытку обвиняемого, сидевшего на скамье подсудимых. Все происходившее представлялось им чем-то совершенно нереальным, будто бы все участники были актерами, разыгрывавшими сцены из какого-то увлекательного, но вполне заурядного спектакля. А я ожидал увидеть на лицах присутствующих живой, даже кровожадный интерес, признаки жестоких и мстительных чувств, столь часто вынашиваемых завсегдатаями судов над убийцами. Но не замечал ни в ком ничего подобного. В зале стоял легкий гул голосов, всегда возникающий в месте сбора толпы, немедленно начинающей обсуждать между собой особенности погоды, свои любимые садики и домашние дела. К очередному свидетелю зрители проявляли не больше интереса, чем к обнаружению еще одной части дешевой головоломки, для которой находилось положенное ей место на дощечке. Они не в состоянии были ощущать ни сострадания, ни удовлетворения при решении судьбы человека, точно он тоже воспринимался как актер, а в действительности ничего ровным счетом не происходило. А по прошествии часа или двух зрители вообще не понимали смысла происходящего у них на глазах.

Нам с Бифом выделили персональные места, и мы преисполнились решимости пронаблюдать за процессом от начала до конца. Признаюсь, я испытывал при этом значительный дискомфорт. Мне мерещилось, что многие в зале были осведомлены о не слишком успешном участии Бифа в расследовании, как и о моей тесной связи с ним. Одновременно я все еще питал надежду, что по ходу предъявления улик сержанту неожиданно придет в голову некая блестящая идея и пока еще не будет слишком поздно арестовать истинного виновника. Но он казался угрюмым и почти равнодушным ко всему, словно ему было сложно на чем-то сосредоточить внимание.

Когда Стюарта впервые ввели в зал заседаний, раздались обычные в таких случаях оживленные возгласы среди публики, а моя тревога только усугубилась. При нашей предыдущей встрече в тюрьме Стюарт выглядел поникшим и озабоченным, но причиной этого я посчитал его невиновность и полнейшее недоумение по поводу своего задержания и будущего суда. Теперь же, разглядывая его входящим в зал, я впервые подумал, что несокрушимая вера Бифа в несправедливость обвинения была изначально ошибочной. Казалось, Стюарт вовсе не замечал устремленной на него сотни глаз, но при этом сильно нервничал, явно находясь на грани истерики. Черные тени на лице стали неестественно большими, чего он не мог скрыть, даже опустив голову вниз, как будто до последнего момента не желая видеть тех, кто собирался судить его. Но почему-то (я сам не смог бы внятно объяснить, по какой именно причине) все его движения казались мне присущими человеку, глубоко ощущавшему свою вину. Они демонстрировали отсутствие уверенности в себе, надежды, готовности отстаивать свою позицию.

Председательствовал судья Сибрайт, о репутации которого я знал достаточно много. Он принадлежал к тому типу судей, которые пользовались неизменным успехом у газетных судебных репортеров, изображали из себя людей не совсем от мира сего, обитающих в иной атмосфере, где их не окружают тривиальности повседневной жизни. Они нарочито задавали невероятно наивные вопросы на суде, вызывая взрывы одобрительного смеха среди присутствующих. Я не мог заранее предсказать, станет ли Сибрайт прибегать к такой откровенной демонстрации своего чувства юмора, но от души надеялся, что из-за столь серьезного дела он не станет так поступать. Мне хватало собственного консерватизма, чтобы считать шутки за счет подсудимого проявлением дурного вкуса, а кроме того, сейчас я особенно остро чувствовал, насколько Стюарт находится не в том состоянии, когда ему легко будет переносить комические выходки из репертуара мюзик-холлов.

Но знал я и о другой черте характера этого судьи, на которую пресса почти не обращала внимания, — он обладал редкостной наблюдательностью и хорошим пониманием человеческой психологии. К какой бы объективности ни стремился любой судья, он не мог оставаться совершенно беспристрастным, и, если исходить из обзора в газетах прежних процессов, которые вел Сибрайт, он неизменно принимал во внимание человеческий фактор, а не следовал слепо букве закона.

Да простит меня читатель, но я не вижу особого смысла детально излагать затяжные и порой болезненные для моих чувств подробности судебной процедуры. Их можно обнаружить в периодической печати того времени. Тем более что, за исключением нескольких редких моментов, в слушании не происходило ничего, способного помочь Бифу доказать невиновность подсудимого или хотя бы убедить меня самого, что Стюарт действительно не убивал доктора Бенсона.

Живо помню главного обвинителя Харриса Фитцаллена, чьи узкие, прикрытые линзами очков глаза так пристально сверлили Стюарта во время перекрестного допроса, что, казалось, оказывали на подсудимого почти гипнотическое воздействие. Допрос продолжался на протяжении почти всей второй половины дня, хотя в нем я обнаружил лишь несколько примечательных моментов.

— Вам известно, — спросил, в частности, Фитцаллен, — что на рукоятке ножа обнаружены отпечатки только ваших пальцев, а других не было?

Стюарт едва слышно подтвердил, что знает об этом факте.

— Вы можете дать этому какое-то объяснение?

— Как я думаю, в течение того дня мне пришлось в какой-то момент воспользоваться ножом. Кроме того, я часто играю с ним, когда сижу за письменным столом и о чем-либо размышляю.

— Но это никак не может объяснить отсутствие на ноже других отпечатков.

— Не может, — снова тихо сказал Стюарт, даже не пытаясь найти другие варианты ответа.

Позже, когда обсуждалась тема автомобильной коробки передач с предварительным их переключением, ответы Стюарта стали звучать еще менее убедительно. После того как он объяснил суду свое желание приобрести аналогичную машину, что, собственно, и стало причиной расспросов Уилсона о принципе действия такого механизма, прокурор вдруг резко оборвал его новым вопросом:

— И у кого же вы намеревались купить эту машину?

Стюарт замялся и ответил лишь после продолжительной паузы, а его глаза, как показалось многим, при этом забегали.

— Честно говоря, я еще не дошел до стадии выбора конкретного автомобиля. Я много слышал о достоинствах такой коробки передач и собирался, так или иначе, приобрести новую машину. Поэтому счел необходимым получить консультацию у своего шофера, прежде чем приступать к каким-либо действиям. Я по натуре человек осторожный и предусмотрительный, — продолжил он, пытаясь улыбнуться, — и неизменно стараюсь прояснить все детали, прежде чем перейти к делу.

— Но вы выясняли у своего шофера, как именно следует управлять таким автомобилем, верно? Трудно поверить, что вам это понадобилось, если до намеченной покупки оставалось еще так много времени. Вы вообще часто сами садитесь за руль?

— Крайне редко, но вы, насколько я могу судить, придаете моему интересу к коробке передач чрезмерное значение. Разговор на эту тему получился столь подробным из-за страстной любви к машинам самого Уилсона. Насколько помню, я лишь задал ему вопрос в самой общей форме, а детальный и долгий ответ стал следствием особого энтузиазма водителя, а не моего любопытства.

Когда же свидетельскую скамью заняла Фреда, обвинение повело себя с циничным пренебрежением к ней. Прокурор задал ей всего несколько вопросов, стремясь главным образом показать суду, что девушка не способна определить в точности время появления на подъездной дорожке двух мужских фигур. Личности второго незнакомца обвинитель не уделил почти никакого внимания. А затем сделал акцент на том, что механик, вообще говоря, не разглядел человека, а заметил лишь какое-то шевеление в кустах.

Медленно и томительно прошел второй, а потом и третий день судебных слушаний. Большую часть времени в зале было невыносимо жарко и душно, а вялость и пассивность зрительской аудитории, как казалось, производили на подсудимого особо тягостное воздействие. В начале процесса он внешне почти не проявлял к публике никакого интереса, словно вообще не замечал ее присутствия. Но теперь, стоило с галереи донестись любому звуку, даже просто кашлю, и я замечал, как его тело напрягалось, а лежавшие на бедрах пальцы сжимались в кулаки. Стресс прошедших трех дней отчетливо отражался на нем. Подчас он мог просидеть час или даже дольше, глядя в пустоту, ни одним движением не показывая, что слушает показания свидетелей и их ответы на вопросы прокурора.

Как ни странно, но показания именно миссис Дункан оказались для подсудимого наиболее неблагоприятными. Правда, она мало что могла сообщить конкретно, но ее описание рыцарской преданности покойного мужа семье Феррерс прозвучало так, что ни у кого не могло оставаться сомнений: дворецкий мог покончить с собой только по одной причине — чтобы прикрыть злодеяние, совершенное Стюартом. Разумеется, она сама не располагала никакими сведениями, но я представлял, как ее фразы о том, что «он знал гораздо больше, чем признавал» или «понимание ситуации оказалось для него непереносимым», могли интерпретироваться членами жюри присяжных совершенно недвусмысленно и однозначно.

Следовало отдать обвинителям должное. Свою стратегию они выстроили четко и подводили жюри к нужному им выводу предельно уверенно. За всем этим я не мог не ощущать искусную руку Стьюта. Каждый из пунктов обвинения был тщательно подтвержден выводами экспертов, врачей, полицейских и под конец самого инспектора Стьюта. Теперь Биф вдруг начал беспокойно ерзать на своем стуле и проявлять к ходу суда гораздо больше интереса, чем вначале.

— Вам по-прежнему ничего не приходит в голову? — спросил я его в отчаянии, но он в ответ лишь выразительно пожал плечами.

— А что я могу сейчас поделать? — задал он мне встречный вопрос. — Они не пожелали воспользоваться всеми уликами, собранными мной прежде. Хотел бы я услышать, что мне сказал этот Фитц, если я заявил ему о яде, обнаруженном в виски. Не могу понять действий сэра Уильяма. Почему он не настоял на демонстрации суду доказательств присутствия кого-то постороннего рядом с домом в ночь убийства? Они же весьма убедительны.

Но самый большой сюрприз обвинение приготовило для нас в конце слушаний, когда они пригласили на скамью для дачи показаний своего последнего свидетеля и прозвучала фамилия Уилкинсона — того самого, кого мы записали в «греховные трактирщики». Я с несказанным удивлением посмотрел на Бифа. Ни он, ни я даже не подозревали, что Стьют добрался даже до этого человека, а поскольку нам самим не удалось получить от него никакой информации, мы считали его ни о чем не осведомленным. По крайней мере относительно этого дела.

Он вошел в зал суда и занял место свидетеля с таким злобным оскалом на лице, будто считал преступлением впустую тратить свое время. Прокурору лишь с большим трудом удавалось выжимать из него крупицы информации, но постепенно из его отрывочных реплик и коротких раздраженных ответов сложилось нечто вроде связных показаний. Их общий смысл сводился к тому, как трактирщик стал очевидцем ссоры между Стюартом и доктором Бенсоном. Произошло это уже много месяцев назад, когда нынешний владелец еще активно занимался уходом за садом в «Кипарисах». По его словам, он как раз трудился в огороде, отделенном от кухни лишь чахлыми зарослями фундука. В этот момент из дома вышли Стюарт и Бенсон, отчаянно ругаясь между собой. Они продолжили свару на лужайке чуть в стороне, поэтому Уилкинсон слышал лишь перебранку, но не сумел разобраться в ее причине. В одном трактирщик был совершенно уверен. Ссора произошла, более того, она почти переросла в драку, поскольку оба мужчины, как показалось Уилкинсону, обменивались угрозами. Однако до рукопашной не дошло, доктор Бенсон неожиданно развернулся и ушел за угол дома, а Стюарт взбежал по ступеням крыльца и с грохотом захлопнул входную дверь.

Закончив с последними показаниями, обвинение объявило свою окончательную позицию. Затем выступил адвокат. Анализируя все происходившее на процессе, я не мог не изумиться разительному контрасту в характерах двух основных юристов и в методах, к которым каждый из них прибегал, чтобы убедить жюри в своей правоте. Причем они использовали только те факты и улики, что были представлены в зале суда, но их доводы и доказательства разительно отличались, в зависимости от целей, поставленных ими перед собой. В этом и состояло главное отличие. Речь сэра Уильяма Петтери, защитника подсудимого, прозвучала блестяще, и в его словах любой мог почувствовать великолепное знание человеческой натуры и глубину понимания жизни. Мне подумалось: только пожелай он стать писателем, и из него получился бы мастер в изображении необычных персонажей с раскрытием сложнейших тайн их психологии, каким был, например, Эмиль Золя. Сэр Уильям не пытался лукавить, заставил слушателей с помощью риторических приемов поверить в то, в чем не был он сам полностью уверен. Свою задачу он видел в четком, убедительном объяснении гуманитарного аспекта дела, который абсолютно игнорировала полиция, оперируя только фактами.

Со своей стороны прокурор Фитцаллен выглядел хладнокровным, эффективным и беспристрастным, вновь напоминая всем об особом значении в деле каждой, даже самой незначительной улики. Он как бы подспудно говорил присяжным: «Я здесь только для того, чтобы показать вам все это, а решение останется за вами». Но в то же время Фитцаллен ухитрился разъяснить важность картины, которая вырисовывается при правильном рассмотрении фактов и доказательств, при умении понять их сущность. И, как мне показалось, он образцово справился со своей миссией. Прокурор тоже продемонстрировал отменное знание природы человека, но упорно внедрял свое мнение в сознание присяжных, превосходно владея искусством апеллировать к жюри, как к группе людей, взятых вместе, так и к отдельным личностям.

В завершение выступил судья, который бесстрастно подвел итог слушаний, используя точные юридические термины. Затем присяжные с чувством собственной значимости медленно поднялись с мест и удалились в совещательную комнату для обсуждения приговора.

С того момента, когда жюри степенно покинуло зал суда, я пребывал в стойком убеждении, что оправдательный вердикт попросту невозможен. Этим двенадцати гражданам, среди которых выделялись две солидного вида дамы, едва ли потребуются долгие дебаты по поводу дела, столь четко представленного им полицией. Даже превосходная речь сэра Уильяма наверняка только укрепила их решимость не дать сбить себя с толку этому чересчур умному мужчине при всей его высочайшей культуре и изощренном краснобайстве. Они почти на подсознательном уровне настроились против всех его попыток переубедить себя.

Шустрый маленький Фитцаллен не выпячивал своих личных достоинств. Он ограничился кратким резюме по делу, не пытался воздействовать на эмоции присяжных, а потому был по-человечески им ближе и понятнее. Он дал им то, чего они хотели. По крайней мере, на один день прокурор сумел стать воплощением правосудия для всех, и хотя я прекрасно понял, что из двух юристов именно он лукавил в большей степени, Фитцаллен преуспел в роли скромного, но справедливого защитника законности и порядка.

Вероятно, это все же было не то жюри, состоявшее из самодовольных, раздутых от важности бизнесменов и домохозяек, какое часто в американских фильмах высказывает полное равнодушие к речи адвоката главного героя, способной вышибить слезу из каменной глыбы. Но тем не менее они вышли из зала, даже не бросив последнего взгляда на согбенную в отчаянии фигуру Стюарта Феррерса, к которому уже устремились с наручниками тюремные надзиратели.

— Ну вот, а теперь у нас есть время выпить по чашке чая, — сказал Биф, указав пальцем на дверь.

— Лично я думаю, что мы и по глотку отпить не успеем, — отозвался я, пытаясь вложить в свою реплику иронию, давая Бифу лишний раз осознать неизбежность очень скорого решения не в пользу человека, которого он взялся защитить и оправдать.

— Успеем вполне. Эта дюжина непременно захочет поболтать между собой, заодно и обсудив дело. Кроме того, ни одно жюри не станет спешить возвращаться с совещания, чтобы ни у кого не создалось впечатления, будто они даже не пожелали основательно взвесить свой вердикт.

— Что ж, будь по-вашему.

Мы вышли из здания суда и обнаружили поблизости расположенное в подвальчике кафе.

Не думаю, что за все время участия в расследовании дела я был в какой-то момент более убежден в виновности Стюарта, чем тогда. А если я даже не испытывал никаких сомнений, откуда им было взяться у присяжных? А что касается Бифа, то тот полусонно развалился в кресле и молчал, пока мы дожидались заказанного чая.

— Биф, — обратился я к нему, стараясь развеять написанные на его лице безразличие и скуку. — Вы все еще уверены, что он невиновен?

— Да. Абсолютно уверен, — ответил сержант.

— Но боже милостивый! Почему в таком случае вы не можете ничего предпринять? Неужели вы не понимаете, что жюри наверняка приговорит его к виселице?

— Да, меня, как и вас, не удивит, если они признают его виновным, — признал Биф.

— Ну, так почему же…

— Ничего путного, так или иначе, не выйдет, — перебил меня Биф. — Я сделал все, что мог. Нашел каждую улику, какую только способен был бы найти на моем месте самый гениальный сыщик, но этого оказалось слишком мало.

— Но разве до вас не доходит смысл происходящего? Я настойчиво старался внушить вам, к каким печальным последствиям для нас обоих приведет казнь невиновного. Питер избрал вас для сбора доказательств в защиту брата, и это бремя легло на ваши плечи. Если его вздернут потому лишь, что вам не хватило ума докопаться до истины, вы никогда не сможете простить себе этого.

— Тут уж ничего не поделаешь. Придется пережить и это, — мрачно сказал Биф.

— А о своей репутации вы подумали? Совершенно неслыханный случай, чтобы детектив, которого писатель сделал своим главным героем, потерпел провал. Подобное станет первым прецедентом в истории криминального жанра. Вы станете посмешищем, а заодно и я.

— Не в моей власти помешать этому, — отозвался Биф, разливая по чашкам принесенный нам чай. — Вам нужен сахар?

В эту секунду меня внезапно осенила новая идея. Я не мог понять, почему она не пришла мне в голову раньше, а если и была где-то в подсознании, отчего я оказался не способен извлечь ее оттуда прежде.

— А вы не думаете, — выпалил я, — что Стюарт, быть может, просто прикрывает кого-то? Ведь о многом подсудимый так и не пожелал рассказать нам правду, находясь в столь отчаянном положении. Возможно, Стюарт знает, кто совершил преступление, но добровольно жертвует собой?

Биф криво усмехнулся.

— Вы действительно думаете, что Стюарт принадлежит к числу людей, готовых пожертвовать собой?

— Честно говоря, я вообще не знаю, к числу каких людей принадлежит Стюарт Феррерс. Он с самого начала оставался для меня загадкой. Знаю, я обязан создавать образные и точные портреты каждого, кто фигурирует в ваших расследованиях, но в отношении его я остался в полном недоумении, не сумев справиться с задачей.

— Вот как, — буркнул Биф и откусил гигантских размеров кусок от своего батского пирога.

В этот момент на пороге появились другие свидетели по делу. Эду Уилсону и Роуз пришла в голову та же мысль, как скоротать время, что и нам. Биф принялся размахивать чайной ложкой, привлекая их внимание. Они подошли к нашему столу и по моему приглашению сели рядом. Их приход обрадовал меня значительно больше, чем появление жены лавочника тотчас вслед за ними. Она сразу же устремилась к нашему столу.

— Мне страшно повезло добыть себе место в зале, верно? — улыбнулась она. — Но ведь я заслужила его по праву. Однако, честно говоря, рассчитывала, что вы пришлете мне две контрамарки, как делает администрация театра «Ройал», когда я выставляю их афишу у себя в витрине. Ведь я непосредственно участвовала в расследовании, скажете нет? Как считаете, его оправдают?

— Нет, — ответил за всех Эд Уилсон, прикуривая новую сигарету от окурка предыдущей.

— Но ведь он наверняка и совершил преступление, — не унималась лавочница. — Это было ясно всем. Отпечатки пальцев на ноже и все прочее. Я не зря прочитала добрую сотню детективных романов. А кроме того, вина у него прямо на лице написана.

Не обращая внимания на ее болтовню, Биф оставался невозмутимым и равнодушным ко всему. Ни пустые рассуждения этой женщины, ни искренняя озабоченность Эда и Роуз не могли вывести его из равновесия.

Эд выглядел особенно расстроенным и встревоженным за достойного молодого человека, которого ожидала теперь трагическая участь.

— Знаете, — сказал шофер, — он всегда казался мне немного со странностями, и я порой не понимал, как лучше себя с ним держать. Но не хочется думать, что его повесят за убийство, которого он не совершал. Мне было явно не по себе в зале суда во время слушаний. Тот маленький и юркий прокурор попросту ловко все обстряпал. А вам как показалось?

— Но откуда вы знаете, что он невиновен? — с горячностью спросила лавочница. — У меня, например, сложилось твердое убеждение: он и есть убийца. Ведь только у него были для этого причины. Вот что важнее всего.

Роуз в любой момент могла разразиться слезами. Напряжение, которое она испытала при даче показаний в суде, видя на скамье подсудимых человека, у которого работала, сказалось на ней самым пагубным образом.

— Вы все кажетесь мне ужасными людьми, — вздохнула она. — Относитесь ко всему, словно к какому-то шоу с раздеванием. Даже если он сделал это, нет повода устраивать зрелище. И сержант Биф считает его невиновным, а ему лучше знать.

Но даже столь лестное высказывание в свой адрес не заставило Бифа прервать молчание.

— Он обязан знать такие вещи, — продолжила более воинственно настроенная одна из двух женщин. — Но вот только если ему так много известно, почему он не сумел отыскать настоящего преступника? Разве не в этом заключается профессиональная обязанность сыщика?

Эд Уилсон жестом заставил ее умолкнуть, потому что в кафе вошли рука об руку Питер Феррерс и Шейла Бенсон. Заметив нас, они сели подальше в стороне, но я счел своим долгом подойти к ним и высказать что-то ободряющее. Они попросили меня присесть, и я впервые почувствовал, в каком напряжении находится Питер. Он выглядел так, будто провел без сна несколько ночей подряд. А Шейла Бенсон, изменив своей обычной манере, была необычайно тиха и печальна.

— Какое же ужасное место этот суд, — с чувством произнесла она, бросив взгляд на Питера.

— Понимаю ваши ощущения, — заверил я. — Я сочувствовал вам обоим на протяжении всего процесса. Но не стоит пока терять надежды. Никто не может предсказать заранее, каким станет вердикт.

— Его признают виновным, — мрачно возразил мне Питер.

И через несколько минут, в течение которых я тщетно пытался произносить какие-то слова утешения, он посмотрел на часы, а потом заметил, что жюри совещается уже больше часа и нам самое время возвращаться.

Он оказался совершенно прав. Мы не провели в зале суда и десяти минут, когда вошел судебный пристав.

Биф впервые заговорил:

— Ну вот и настал момент истины, — прошептал он, а я понял, что на самом деле приговор присяжных волновал его гораздо больше, чем можно было представить.

Я знал: как раз сейчас мне следовало вглядеться в лица присяжных и постараться по их выражению понять, к какому решению они пришли. Но я даже испытал облегчение, когда понял, что они строго соблюдают традиционное правило и ничем себя не выдают. Они с максимальными удобствами вновь устроились в креслах, как будто готовились достойно пережить свой последний звездный час, хотя точнее было бы сказать — последние десять минут своей значимости. Единственный раз в жизни, размышлял я, присяжным даровали возможность самовыражения, настолько важного и бесповоротного, что им могли бы сейчас позавидовать Данте или даже Шекспир. Одним лишь словом они были способны не только потрясти сердца немногочисленной аудитории, но решить судьбу человека.

Старшина присяжных, невысокий, похожий на воробья мужчина с длинными, но редкими прядями волос на голове, как будто вылепленной из теста, поднялся и сделал глубокий вдох. Он сорвался почти на фальцет, заявив, что жюри вынесло свой приговор. Старшина не сводил глаз с судьи в ожидании следующего вопроса, затем произнес гораздо громче, чем требовали обстоятельства:

— Виновен!

Воцарилась полнейшая тишина. Никто не собирался падать в обморок, не разрыдался и не поднялся с места. Подсудимый лишь однажды посмотрел на присяжных, а затем его голова поникла и взгляд уперся в пол. Одни собравшиеся в зале были поражены вердиктом, другие так самодовольно наслаждались собственной прозорливостью, что даже не разговаривали между собой.

Судья откашлялся, провозгласил приговор в окончательном виде, и мы вышли из здания суда, услышав, что Стюарта ожидает казнь через повешение.

Несколько дней после окончания заседаний суда я не виделся с Бифом, поскольку вынужден был покинуть Лондон, чтобы хотя бы немного отвлечься. Вердикт настолько потряс меня, что я не мог заниматься какой-либо работой. Для меня исход дела стал реальным ударом. Я сам поразился, насколько легкомысленным выглядело теперь мое собственное отношение ко всему в ходе этого и предыдущих расследований. Я, можно сказать, сам себя уговаривал: исход обязательно станет благополучным. И каким бы безрезультатным ни выглядело следствие, проводившееся Бифом, как бы ни тревожился я из-за напрасной траты времени, меня не покидало предчувствие, что некое чудесное открытие Бифа станет весомым доказательством невиновности Стюарта. Он будет оправдан, а мою книгу увенчает счастливый конец. Но ничего подобного не произошло, и тем больнее было осознавать, какой глупостью с моей стороны было ожидание благоприятного для всех нас итога.

Когда через три или четыре дня от Бифа пришло письмо, я вскрыл его, испытывая лишь глубочайший скептицизм. Биф не стал бы утруждаться написанием какого-либо послания, если не добился каких-то важных «подвижек», а в них моя вера была уже полностью утрачена. Меня посетила горькая мысль, что упрямый оптимизм Бифа служит теперь лишь тщетной попыткой замаскировать его промахи в работе.

Письмо было написано накануне и отправлено из дома сержанта на Лайлак-креснт. Вот его содержание:

Какого дела? — задался я мысленным вопросом, изучая крупный почерк сержанта. Не было уже никакого дела. С моей точки зрения, все последние недели стали бессмысленной потерей времени, поскольку писать мне, собственно, оказалось не о чем. Автор не может создать детективного романа, где его главный герой, излюбленный им сыщик, не только ошибочно считает преступника невиновным, но даже не может выдвинуть гипотезы, в которой фигурировал бы другой потенциальный убийца.

С апелляцией я не связывал никаких надежд, а потому даже не потрудился выяснить, на чем она основана. В самом крайнем случае сэр Петтери мог оспорить только какие-то процедурные нарушения или попытаться доказать, что судья допустил неверное изложение сути вопроса, грубо нарушив права подсудимого. Но поскольку Сибрайт в своей речи выглядел беспристрастным и точным, а суд в целом был проведен с образцовым соблюдением всех положенных формальностей, мне не верилось, что найдется малейшая причина для проведения повторного процесса и пересмотра вердикта. Нет, следовало смотреть правде в глаза. Биф потерпел поражение, что означало огромную неудачу для меня самого.

Теперь передо мной вставала задача оглядеться и найти другого частного детектива, чьи достижения дадут мне в будущем материал для хороших романов, кто никогда не подведет меня, не поставит в унизительное положение. Признаюсь, я сожалел о вынужденном расставании с Бифом. Его колоритная личность давала мне возможность использовать в своих произведениях тонкие и необычные детали характера сержанта, проявлять изобретательность в изложении сюжетов, которую я считал одной из самых сильных сторон своего литературного дарования. Но с неизбежными потерями приходилось примириться.

До меня к тому времени уже донеслись отголоски историй об одном пожилом священнике из Уорчестершира, сумевшем добиться поразительных успехов и чья личность выглядела вполне подходящей для героя подобного рода беллетристики. Легенда гласила, что он никогда не покидал своего уставленного книгами кабинета, но тем не менее, в задумчивости попыхивая трубкой из сепиолита, раскрывал преступления, ставившие в тупик полицию двух континентов. Вероятно, мне следует немедленно взять на себя роль его Босуэлла, если только кто-то не успел опередить меня. Я принадлежал к числу писателей, творивших на основе материалов дел, расследуемых частными сыщиками, и понимал, насколько сложно будет мне найти нового персонажа. Но при этом продолжение сотрудничества с Бифом все равно представлялось совершенно невозможным. Стюарта Феррерса повесят, а когда его останки предадут земле, вместе с ними окажется погребенной былая репутация сержанта Бифа.

Но сначала, чувствовал я, мне необходим обычный отдых. Для меня сейчас было важно полностью выбросить из головы всякие мысли о странных и, если честно, жалких в своем убожестве людях, с которыми судьба свела меня в Сайденхэме. А потому я даже не попытался выяснить, купила ли для себя паб миссис Дункан, не нашла ли жена старьевщика новых подозреваемых, чтобы устроить за ними слежку. Мои ноздри навсегда избавились от застоявшейся в них вони двора старика Фрайера, от затхлой атмосферы «Кипарисов». Меня не интересовала дальнейшая судьба двух так мало подходивших друг другу пар возлюбленных: Эда Уилсона и его вялой, вечно бледной жены Роуз, Питера Феррерса и излишне болтливой вдовы доктора Бенсона. Мне было глубоко безразлично, нашла ли Фреда новое место, где бы раскрылся ее талант на все злиться и бить при этом посуду. Я изгнал из памяти зловещее лицо Уэйкфилда, пристальный прищур глаз и вечно поджатые губы Уилкинсона. Мне стали совершенно неинтересны и молодой механик, и теневой делец Оппенштейн. Я очистил свое сознание от всех деталей, казавшихся в свое время столь важными: трости-меча, ключа-отмычки, пятен крови в библиотеке, записки, украденной из кабинета Питера. Короче, мне удалось полностью стряхнуть с себя все отвратительные, наводившие тоску обстоятельства, сопровождавшие убийство в Сайденхэме, и я отправился в сельскую глубинку Норфолка.

На отдыхе я вставал рано утром и отправлялся в лес по грибы, находя в этом простейшем поиске значительно больше удовольствия, нежели в охоте за любыми уликами и доказательствами.

Когда же в утренних газетах наконец появилось известие о поданной апелляции по делу Феррерса, оно мне показалось чем-то нереальным. Позже, узнав, что апелляцию отклонили, я не удивился этому, поскольку давно свыкся с виновностью Стюарта и с неизбежностью его казни. Мне было жаль Бифа, но помочь ему не смог бы уже никто: ни я, ни он сам.

Но вот в одно прекрасное утро, вернувшись в снятый мной в Норфолке коттедж, я увидел, что меня поджидает его хозяйка, чтобы вручить пришедшую на мое имя телеграмму.

— Надеюсь, здесь нет никаких дурных новостей для вас, — встревоженно сказала она, поскольку принадлежала к тому сословию, для которого любая телеграмма могла служить недобрым предзнаменованием. Не без раздражения я прочитал:

Я минут пять в задумчивости вертел листок в руке. Потом мне дали знать, что подан обед. Но и поедая превосходно зажаренного холодного цыпленка, я все еще вел сам с собой дебаты. С какой стати мне нужно бросать это безмятежное местечко, чтобы вернуться в Лондон, не имея иной цели, кроме оказания помощи Бифу в составлении письма, которое в любом случае окажется совершенно бесполезным? Лично я уже ничего не мог извлечь для себя из этого дела. Мне хотелось лишь спокойно закончить отдых, чтобы попытаться заново начать работу в совершенно ином окружении и при новых обстоятельствах. И потому я принял решение, что не позволю вытащить себя в Лондон по такому ничтожному поводу. В тот же день я отправил ответную телеграмму:

Но до наступления традиционного времени чаепития к нам снова заявился почтальон, явно злившийся на тех, кто заставил его дважды за день посетить мой коттедж. Он передал мне еще одну депешу:

Что ж, по крайней мере в упрямстве Бифу было трудно отказать. Создавалось впечатление, что он упорно не желал смириться и признать ошибки, допущенные в деле Стюарта, пока того еще не казнили.

Мне немного польстила его тактика прихода горы к Магомету, но одновременно я получил лишнее подтверждение его наивности во многих важных жизненных вопросах. Он рассчитывал, что письмо министру внутренних дел может помочь Стюарту, и надеялся на мое мастерство в написании подобных писем. Но все же я отправился на станцию встречать его.

Он выглядел похудевшим, подтянутым и пребывал в отменном настроении. В гораздо лучшем, чем во время и после суда. Прежний старый добрый Биф, пожимая мне руку, сразу же поинтересовался, играют ли здесь в дартс.

— А я-то думал, вы приехали ради письма, — ответил я с напускной строгостью.

— Для этого у нас будет более чем достаточно времени завтра, — сказал Биф. — Я не в состоянии сосредоточиться на столь важном деле после нескольких часов тряски в поезде. До назначенного дня казни еще неделя. А пока мы с вами схлестнемся с самой сильной местной парой. Надеюсь, вы сыграете лучше, чем в прошлый раз в Лондоне. Даже если просто перестанете метать мимо доски, это уже станет для вас большим достижением.

Больше мне ничего не удалось из него выжать. И скоро мы действительно оказались в стенах паба «Краса Англии», проведя вечер в полном соответствии с пожеланиями Бифа. Он же, вынужден признать, снискал к себе расположение местной публики, заявив, что нигде прежде за пределами Лондона не встречал таких мастеров метания дротиков в цель.

Зато утром, как только мы покончили с завтраком, сержант потребовал ручку и бумагу, усевшись за рабочий стол напротив меня.

— Теперь вы будете писать, а я говорить вам, о чем именно.

Исходя из чистейшей благотворительности и, как я полагаю, все еще испытывая прежнюю любовь к Бифу даже в эти позорные для него дни, я написал нужное ему письмо, хотя, добавляя на бумагу каждое новое слово или фразу, осознавал всю бессмысленность затеи. Наградой мне стала обычная грубая и неуклюжая лесть.

— Всегда поражался вашей способности до такой степени складно излагать мысли в письменном виде, — похвалил он, а потом, высунув язык, облизал клей на конверте. — Министр не сможет оставить такое послание без внимания, вот в чем я нисколько не сомневаюсь.

Я не хотел лишать его остатков оптимизма, поэтому не стал спорить.

— Надеюсь, вы правы, — только и произнес я.

А потом предоставил Бифу самому опустить в почтовый ящик плод нашего совместного творчества.

И все же по мере приближения даты казни Стюарта Феррерса я начал понимать, что не могу безмятежно проводить время в сельской глуши. У меня стали шалить нервы, все чаще проявлялась раздражительность, и моя добрая, милая домохозяйка из Норфолка уже не раз справлялась, «не захворал ли я». У меня даже случались приступы неврастении и мучила вина, что скоро на виселицу отправят ни в чем не повинного человека. Я теперь часто лежал по ночам без сна, рассуждая: если бы для расследования дела наняли более компетентного сыщика, чем мой сержант, он наверняка смог бы найти доказательства в пользу Стюарта. А Биф сумел лишь собрать достаточно улик, чтобы самому увериться в его невиновности, но этого оказалось недостаточно для оправдательного приговора суда. А на ком лежит ответственность, что Питер обратился именно к Бифу, если не на мне. Потому что это я использовал поразительное везение рядового провинциального полисмена при раскрытии некоторых дел, превратив их в подлинные триумфы выдающегося детектива. Не создай я ему подобной репутации, Питер Феррерс никогда не пожелал бы воспользоваться его услугами.

Значит, говорил я себе, часть вины лежала на мне, и уже ничто не было способно изменить этого. Будь Стюарт Феррерс женщиной или слабоумным, если бы в деле имелись некие смягчающие обстоятельства, из-за чего убийство Бенсона было вынужденным, то действительно появился бы шанс, что министр внутренних дел более внимательно отнесется к петиции о помиловании, подписанной многими знаменитыми и влиятельными людьми. Но убийство, как ни взгляни, выглядело жестоким и хладнокровным, а действия Стюарта в том виде, в каком представила их на суде полиция, заслуживали именно того наказания, какое в итоге ему назначили присяжные и судья. Убийце — смерть. Никакой надежды на пересмотр вердикта больше не оставалось.

Несколько дней мне еще кое-как удавалось справляться с искушением вернуться в Лондон, но потом я внезапно передумал, упаковал вещи и отправился в столицу. Мне хотелось находиться поблизости от места развития событий, не быть столь равнодушным к страшной участи человека, ожидавшего смерти. Бифа застал в состоянии глубокого волнения, хотя он казался не столь подавленным, как можно было ожидать.

— Сказываются долгие годы, когда ты постоянно сталкиваешься с чем-то подобным, — объяснил он. — Поневоле черствеешь. Восприятие притупляется. Все кажется не так, как обстояло на самом деле. Помню случай, когда молодой паренек угодил на месяц в тюрьму за попытку проникновения в чужой дом. А скоро выяснилось, что его вынудила пойти на преступление банда уголовников, которую мы благополучно арестовали, оправдав юнца. Еще было дельце с уважаемой леди, заподозренной в краже денег из приходской кассы для пожертвований на благотворительность…

— Довольно воспоминаний о ваших прошлых подвигах в полиции, — прервал я его. — Сейчас все гораздо серьезнее.

— Я знаю это, — отозвался на мои слова Биф. — Но хотел лишь показать, насколько часто я был свидетелем человеческих трагедий, соприкасался с ними.

— Что было вами сделано за время моего отсутствия? — спросил я.

— Ну, я отправил свое письмо министру внутренних дел, где изложил все причины, в силу которых считаю Стюарта невиновным в убийстве. Но от них пришло лишь стандартно отпечатанное уведомление о получении письма.

— А вы ожидали чего-то большего?

— Но ведь я написал им очень длинное послание, верно? — с грустью напомнил Биф.

— Значит, нашего несчастного подопечного вздернут уже в четверг?

— Да. Страшно даже думать об этом.

— Но вы не считаете себя виноватым в подобном исходе дела?

— Разумеется, нет, — ответил Биф. — Вы же не возлагаете вину на врача, который отчаянно старается спасти жизнь пациенту, но терпит неудачу, так? Как я уже сказал, мной было сделано все возможное.

Я поспешно поднялся, чувствуя, что не могу больше выслушивать беспомощных оправданий Бифа. Он последовал за мной в прихожую, и как раз в этот момент раздался телефонный звонок.

— Вот! Подождите минутку, — попросил Биф, прежде чем снять трубку. — Быть может, что-то все же случилось.

— Не сомневаюсь в этом, — холодно бросил я и подошел к двери. — Вероятно, кто-то снова ошибся номером.

Однако нечто в голосе Бифа, когда он начал разговор, заставило меня задержаться у выхода.

— Да, но что стряслось? — уточнил он трижды, каждый раз все настойчивее, потом несколько секунд напряженно ждал и выслушивал ответ. — Алло! Алло?

Затем дал отбой, положил трубку и посмотрел на меня с почти виноватым выражением на лице.

— Выяснилось кое-что новое, — сказал он. — Звонила жена старьевщика. Утверждает, будто дело очень важное, но не желает обсуждать по телефону. Просит нас срочно приехать к ней.

Я даже не пытался на сей раз возражать, когда мы с ним садились в машину. Поездки в Сайденхэм превратились для меня в подобие покаяния, епитимьи. К тому же я прекрасно знал: Биф догадывается о моих возможных аргументах против этого путешествия, и нет никакой необходимости произносить их вслух. Но что нового могла обнаружить эта пожилая, не в меру любопытная дама, чтобы оправдалась наша поездка через весь Лондон? — гадал я про себя, заранее злорадствуя. Узнала подлинную фамилию старого бродяги, и оказалось — он вовсе не Фрайер? Или добыла другую, столь же бесполезную для нас информацию? Теперь, когда Биф, сам того не желая, замусорил ей голову идеей, что сыском может заниматься кто угодно, она могла стать для нас нешуточным источником излишних треволнений.

Биф на протяжении всего пути хранил молчание, и у меня оказалось достаточно времени, чтобы прояснить для себя в целом дело, каким оно мне представлялось на тот день. Пока я находился в Норфолке, угроза казни Стюарта доставляла мне душевные муки. Но по возвращении в Лондон мое восприятие в значительной степени изменилось. Непостижимым образом его смерть на виселице стала казаться мне чем-то совершенно невозможным. Я вроде бы давно смирился с тем фактом, что главный герой писателя, работающего в криминальном жанре, может так и не обнаружить человека, совершившего преступление, или оказаться неспособным спасти жизнь невиновного. Но было ли такое действительно возможно? Ничего подобного никогда в литературе прежде не отображалось, и могло ли это случиться теперь? Тогда создастся значимый прецедент, грозивший повлиять на судьбу будущих детективных романов. Поскольку дело вначале было столь стереотипным, не могло ли оно закончиться благополучной развязкой, какой бы невероятной она ни оказалась? Именно таким мне представлялось единственно возможное окончание сюжета. Мы начали расследование при самых неблагоприятных обстоятельствах. Если Биф и был в чем-то повинен, то не в неэффективности и не в недостатке способностей, а в своей наивности, с которой он обосновался поблизости от Бейкер-стрит. Я стал понимать, что самым важным для меня было не спасение Стюарта от виселицы, а желание избавить свой роман от неправдоподобного до тривиальности счастливого окончания, когда невиновный чудесным образом избавляется от смертного приговора в последнюю минуту. Явно требовалась новая реалистичная деталь. И быть может, как раз эта поездка в Сайденхэм даст Бифу ту важнейшую улику, в какой остро нуждался он сам и еще больше — мое произведение.

Оказалось, я мыслил в верном направлении, потому что первые слова лавочницы, которые мы услышали от нее, едва успев остановиться перед магазином, предельно взволновали меня.

— Она сбежала! — услышали мы, когда машина еще продолжала катиться по инерции до полной остановки. — Не знаю, что ее поступок означает, но мне кажется такое событие очень странным. И я сказала себе: если и есть человек, кому обязательно нужно сразу узнать обо всем, то это сержант Биф. Верно, он не сумел избавить от казни мистера Феррерса, но вдруг это как раз та улика, которой ему недоставало, чтобы добиться оправдания. Решающее доказательство.

Биф заговорил с ней, даже еще не попытавшись выбраться из автомобиля.

— Кто? Кто сбежал? — спросил он.

— Миссис Бенсон. Кто же еще? — ответила женщина, поражаясь нашей недогадливости. — Пропала, никому ничего не сказав, никого не предупредив об отъезде. Втихаря продала всю свою мебель моему кузену, у которого антикварный магазин в районе Кристал-пэлас, причем почти за бесценок, не торгуясь. «Что-то из ряда вон выходящее» — так он мне и сообщил об этом. Подобное поведение этой женщины повергло его чуть ли не в шок, а ведь у него больное сердце. Но как бы там ни было, вот вам новые обстоятельства. А теперь, если вы отправитесь к бывшему дому доктора Бенсона, то сами увидите, что я говорю вам чистую правду.

Там и оказалось. Начиная с ворот, которые вели на участок перед домом, стало очевидно, что рассказ пожилой женщины не стал плодом ее возбужденной фантазии.

— Но скажите мне, Биф, — обратился я, пока мы оба выходили из машины, собираясь окончательно убедиться, что дом пуст, — какое значение может иметь для нас ее отъезд? Трудно было ожидать, что она захочет и дальше обитать здесь в полном одиночестве. Перебраться на новое место — самый разумный шаг, какой Шейла Бенсон могла предпринять. Уверен, она приобрела себе комфортабельную меблированную квартиру где-то в Лондоне. И потому не вижу здесь ничего странного или мало-мальски важного для нас.

— Кто знает, — задумчиво отозвался Биф. — Не понимаю только, почему эта старая дуреха лавочница не могла мне обо всем подробно рассказать по телефону…

Мною владело полнейшее разочарование, когда чуть позже я высаживал Бифа на Лайлак-креснт. Возникало ощущение, что в новом эпизоде дела имелась некоторая незавершенность, но я никак не мог понять, на чем оно основано, ввиду моего подавленного состояния. Однако я все же считал необходимым хоть что-то предпринять в самый последний из оставшихся в нашем распоряжении дней. Мне казалось, Биф обязан был встречаться с людьми, продолжать поиски, действовать любыми доступными способами, а не возвращаться домой под конец рабочего дня, как лавочник, довольный собой и своим бизнесом. Даже если мне не удастся ничего добиться, я все равно хотел повидаться с некоторыми из персонажей, вовлеченных в дело, и выяснить, пытаются ли они сделать какие-либо позитивные усилия в оправдании обвиняемого. Одержимый этим стремлением, я добрался до дома, где находилась квартира Питера Феррерса.

Дежурным привратником оказался тот же молодой мужчина, с кем прежде беседовал Биф. Я сказал ему, что хотел бы встретиться с Питером Феррерсом.

— Мистера Феррерса нет дома, — кратко ответил портье.

— В котором часу он вернется?

— Его ни для кого нет и не будет дома. — С этими словами молодой человек окинул меня неприкрыто враждебным взглядом.

Посчитав, что Питера действительно лучше оставить в одиночестве пережить семейную трагедию, я ушел, не пытаясь больше настаивать на встрече, лишь попросив привратника уведомить мистера Феррерса о моем визите.

Что еще я мог сделать? К кому еще обратиться? Отчетливо понимая всю бессмысленность метаний по Лондону в этот роковой момент, я тем не менее воспринимал ее как неизбежность. Никто, казалось мне, не мог сейчас тихо сидеть в пассивном ожидании. И был один человек, который, насколько мне представлялось, стал бы для меня сейчас наиболее подходящим собеседником, — Брайан Уэйкфилд. Я никогда прежде не навещал его на дому, но запомнил адрес в районе Блэкфрайарс из разговора Бифа с Питером Феррерсом. Я поехал туда и, потратив некоторое время на поиски, постучал в нужную дверь.

Уэйкфилд встретил меня вполне радушно и сразу пригласил войти. Правда, он довольно бесцеремонно и цинично оценил мой внешний вид и внутреннее состояние, откровенно наслаждаясь ролью психоаналитика. Я же был слишком утомлен и встревожен, чтобы возмутиться его дружеским, но снисходительным обращением со мной.

— Итак, что у вас на уме? — спросил он затем.

Вопреки моим ожиданиям, беседа с ним была столь же безнадежна, что и все остальные разговоры. Я с огромным трудом смог внятно объяснить свое мучительное беспокойство, и хотя Уэйкфилд все понял, но оказался не в состоянии хоть как-то облегчить мои душевные страдания.

— А что вы сами думаете обо всем этом деле? — прямо задал ему вопрос я. — Теперь, когда все улики рассмотрены и суд закончился, как вы воспринимаете приговор суда?

Уэйкфилд посасывал мундштук своей трубки и не торопился с ответом, обдумывая его. Я догадывался, что на самом деле он размышляет о том, какую степень откровенности может себе позволить со мной.

— Что ж, если быть честным до конца, — произнес он, растягивая слова, — я считаю, что это сделал Стюарт. Вы, разумеется, помните мое высказывание, сделанное некоторое время назад, когда я охарактеризовал его как человека, способного на убийство. Да и дело, выстроенное полицией на основе доказательств, выглядело так, что не подкопаешься.

Но гораздо сильнее всяких слов на меня подействовала его манера поведения. В такой же расслабленной позе он мог бы сидеть и наблюдать за простеньким химическим экспериментом. Бросалось в глаза, что казнь Стюарта Феррерса — виновного или нет — очень мало значила для него.

— Так на чем мы остановились? — задумался он. — Казнь ведь назначена уже на завтрашнее утро, не так ли? И вот что всегда крайне интересовало меня: психологическое состояние человека в последние несколько часов перед повешением. Вы, разумеется, читали совершенно потрясающие страницы у Достоевского в «Идиоте», где князь описывает собственные чувства, пережитые при подобных обстоятельствах?

Но мои мысли были слишком заняты сейчас судьбой конкретного человека, приговоренного к смерти.

— А каково мнение Питера? — спросил я.

— Мне, разумеется, и в голову не пришло делиться с ним собственными взглядами, — ответил Уэйкфилд. — Он же, как мне кажется, до сих пор надеется на отмену вердикта в самый последний момент. И, ей-богу, даже у меня не хватило бессердечия лишать его иллюзии.

Мне стало ясно, что за обретением душевного покоя я пришел не по адресу, но отчего-то не хватало энергии подняться и уйти. Уэйкфилд отлично владел искусством красноречия, и его голос в моем нынешнем состоянии сам по себе действовал как болеутоляющее лекарство или наркотик. Он непостижимым образом ухитрился отвлечь от главного предмета размышлений, неотвязно преследовавшего меня все последние недели, и когда вскоре после полуночи я все-таки покинул его дом, то почувствовал, что, может быть, сегодня смогу нормально уснуть. Я ведь договорился о встрече с Бифом рано утром, чтобы вместе с ним отправиться к тюрьме.

Задолго до девяти часов утра в то фатальное утро мы с Бифом уже шли под моросящим дождем к Пентонвильской тюрьме. Улица, по которой мы двигались, отнюдь не была пустынной, но, несмотря на это, производила мрачное впечатление, застроенная сероватыми викторианскими домами с потемневшей и отслаивавшейся штукатуркой фасадов.

Биф хранил молчание, пока мы не остановились рядом с молодым постовым полицейским.

— Где они поднимают черный флаг? — обратился к нему Биф.

— А вам-то что за дело? — грубовато отозвался полисмен.

Сержант откашлялся.

— Я — Биф, бывший сержант полиции, — представился он, — и принимал непосредственное участие в расследовании дела Феррерса, а потому нам хотелось бы узнать, когда все будет кончено. Будьте любезны, укажите нам место, где после казни заключенного принято поднимать черный флаг.

— Вам он будет хорошо виден с противоположной стороны, — бросил констебль все еще недовольным тоном, по всей видимости, не одобряя нашего желания увидеть нечто столь зловещее.

На более широкой, но менее оживленной улице мы застали группу неряшливо одетых людей, явно пришедших сюда с той же целью, что и мы с Бифом. Никого из них мы не знали, и я испытал смесь облегчения и удивления, когда не обнаружил нигде поблизости Питера Феррерса. А небольшая толпа выглядела понурой и продрогшей. Мне подумалось, насколько же сильным должно быть их любопытство, чтобы заставить торчать здесь под дождем и получить мрачное удовлетворение от известия о свершившейся казни жестокого убийцы.

— Как вы считаете, — спросил я у Бифа, — есть еще хоть какой-то шанс? Уэйкфилд сказал мне вчера, что Питер по-прежнему питает смутную надежду на спасение жизни брата. Ведь это не будет беспрецедентным случаем, если начальник тюрьмы в самый последний момент получит новые указания, не так ли?

Биф не ответил, а мгновением позже ухватился за мою руку и указал вверх, где поверх внушавшей трепет стены тюремного здания внезапно взвился небольшой квадрат из черной ткани и затрепетал под порывами ветра на фоне серого неба.

— Стюарта повесили, — сказал он, а потом, отвернувшись в сторону, добавил: — Вероятно, и для меня это тоже означает катастрофу.

Но даже после этого репутацию Бифа (или то, что от нее еще осталось), вероятно, можно было спасти, если бы не его собственное чрезмерное тщеславие. Дня через два после того, как пресса опубликовала скупые колонки информационных сообщений о том, что Стюарт Феррерс, «Сайденхэмский убийца» был повешен, Ангус Брейтуэйт, ведущий криминальный репортер одной из самых популярных газет, узнал об участии Бифа в расследовании. Для репортеров дело не представляло особого интереса, и Брейтуэйт остался глубоко недоволен своими отчетами о нем, как ни пытался насытить их различными малоизвестными подробностями и интимными деталями. Его интервью с Шейлой Бенсон оказалось далеко не столь примечательным, как можно было бы ожидать, и еще меньше удовлетворения принесла ему история Эда Уилсона и Роуз, «пытавшихся построить для себя новую жизнь на руинах этого отвратительного происшествия», хотя именно такие душещипательные статьи особенно нравились читателям его издания.

И тогда Брейтуэйт понял, какая находка для него Биф. Подобно многим другим из нас, кто не просто читает детективные романы, но и пытается изучать изнанку преступного мира, Брейтуэйта постоянно раздражали сюжеты книг, где частные детективы легко и просто выбирались из сложного лабиринта обстоятельств любого дела, распутывали клубок загадок и неизменно вырабатывали единственно правильную версию, приводившую к истине. Его уже давно начали выводить из себя герои таких произведений, будь то Шерлок Холмс, или Блейк, Торндайк, или Мейсон, изначально обреченные на успех. Это уже начинало навевать на столь внимательного читателя, как он, неизбывную скуку. И вдруг совершенно неожиданно ему рассказали о частном сыщике, потерпевшем неудачу. Ощутив огромный прилив энергии, Брейтуэйт заточил свои репортерские карандаши, взял такси и отправился на Лайлак-креснт.

И Биф, разумеется, угодил в расставленную ловушку. Как он плакался мне позже, для него стали привычными беседы с криминальными репортерами провинциальных газет в тех небольших городках, где сержант служил в полиции. Его нисколько не встревожило появление на своем пороге маститого журналиста из крупного столичного издания.

— Сержант Биф, если не ошибаюсь? — спросил Брейтуэйт с улыбкой, и Биф, уподобившись Белоснежке, встретившей злую колдунью, принял в дар отравленное яблоко и пригласил репортера войти.

— Я из «Дейли доуз», — сказал Брейтуэйт, — и нас весьма заинтересовало ваше участие в расследовании «Сайденхэмского убийства».

— Неужели? — Биф откровенно обрадовался новому интересу к собственной персоне.

— Как нам сообщили, — продолжил Брейтуэйт, — вам удалось обнаружить некоторые совершенно потрясающие улики по этому делу, которые так и не были предъявлены суду.

— Я бы не стал выражаться подобным образом, — ответил Биф. — Думаю, сэр Уильям Петтери использовал все, представленное мной, что могло реально оказаться полезным. Проблема заключалась в моей неспособности назвать истинного виновника преступления.

Воображаю себе, с каким трудом Брейтуэйт удержался от радостной улыбки, когда он услышал это наивное, безыскусное признание. Репортер просидел в гостях у Бифа еще не меньше часа, без малейших усилий вытянув из хозяина всю его жизненную историю, закончившуюся столь плачевно. О том, как он с успехом расследовал два предыдущих убийства, затем решил открыть собственное сыскное бюро. После чего Питер Феррерс пришел к нему и поручил расследование дела своего брата. Он увидел именно в нем детектива, обладавшего блестящими способностями, интуицией, глубокими знаниями ремесла и человеческой психологии, — одним словом, Биф перечислил Брейтуэйту все те качества, которые вызывали зависть у его конкурентов. Далее сержант в мельчайших подробностях объяснил репортеру причины своей твердой убежденности в непричастности Стюарта к убийству, не преминув затем рассказать о найденных им многочисленных доказательствах, совершенно не принятых во внимание полицией. Явно не понимая, какой урон наносит сам себе, Биф с искренним огорчением рассказал о невозможности назвать имя истинного преступника. Он был разочарован, когда его не вызвали для дачи свидетельских показаний в суде, чувствовал свою ответственность за гибель Стюарта Феррерса, который, по его собственному выражению, был «столь же невиновен в смерти доктора Бенсона, как и он сам, сержант Биф». Он даже описал наш с ним поход к Пентонвильской тюрьме и неподдельное горе при виде взвившегося над темницей черного флага. Затем Биф проводил Брейтуэйта до двери, совершенно не осознавая, что этот «криминолог», как любил величать себя журналист, уносит с собой историю, от которой содрогнется все сообщество литераторов, работающих в этом жанре, а самого сержанта дискредитирует окончательно и бесповоротно.

И только на следующее утро, отправившись купить экземпляр «Дейли доуз» в безмятежной уверенности, что увидит в газете свою фотографию и текст, рассказывающий, какую выдающуюся работу сержант проделал при расследовании «Сайденхэмского убийства», Биф понял, что натворил. Снимок он действительно увидел, вот только текст неожиданно оказался совершенно иным.

Я сидел в маленькой гостиной дома поблизости от Бейкер-стрит, и моим собеседником стал человек с разбитым сердцем. С тех пор как на Бейкер-стрит поселился Шерлок Холмс, эту улицу стали считать аналогом Харли-стрит[17] для частных сыщиков. А потому, когда несколько месяцев назад бывший сержант полиции Уильям Биф решил стать частным детективом, он тоже избрал для себя место именно в этом районе. Исполненный самых радужных надежд и уверенности в себе, он поместил на двери табличку со своим именем и профессией. Ему уже удалось раскрыть прежде два убийства, и его биограф, мистер Лайонел Таунсенд, верил, что и в дальнейшем его ждут сплошные успехи.

Однако сегодня передо мной предстала закатившаяся звезда. Впервые в истории криминальной беллетристики частный детектив, обладающий, казалось бы, сверхчеловеческими способностями, уподобляясь тому же Холмсу или Секстону Блейку, не сумел раскрыть загадочное преступление.

Дело в том, что сержант Биф, главный герой романов «Дело для трех детективов» и «Дело без трупа», глубоко уверен в невиновности Стюарта Феррерса, так называемого «Сайденхэмского убийцы». Он и был нанят братом Феррерса, чтобы доказать это и уличить подлинного преступника.

Биф по-прежнему твердо верит в невиновность Стюарта Феррерса, но ему не удалось подтвердить свою уверенность уликами, и вчера мистер Феррерс был казнен.

Вот почему в маленьком домике Бифа царила столь мрачная атмосфера, пока я сидел там и пил с хозяином чай.

«Я даже предположить не мог, что все закончится именно так», — сказал сержант Биф, пряча лицо в ладонях. Миссис Биф, жена и верная спутница жизни сержанта, не раз помогавшая ему в расследовании дел в прошлом, удрученно заявила о вероятном окончании карьеры супруга. «Просто не могу в это поверить, — прошептала она мне, украдкой смахивая слезу. — Отец Уильяма был полицейским. Мой отец служил приставом, рассылавшим повестки, в суде округа Бромли. И никогда ничего подобного с нами не происходило».

В ответ на мою попытку утешить Бифа он только покачал головой. «Для меня все кончено, — едва слышно произнес он. — Я не смог поймать подлинного убийцу. Как мне уже сообщили, это первый случай, когда сыщик — герой литературных произведений — потерпел подобный провал. И мне вдвойне жаль, поскольку тень моего позора отчасти падет и на жену, причинив ей невыносимую боль». Он протянул свою сильную руку сыщика, столько раз тяжело опускавшуюся прежде на плечи изобличенных злодеев, которая теперь заметно дрожала, и переплел натруженные пальцы миссис Биф со своими. Оба не могли скрыть своего потрясения. «Нам придется уехать отсюда и начать все сначала», — сообщила миссис Биф. И я оставил их понурившими головы. Какое будущее ожидает этих людей? Об этом мне остается только гадать».

Минули недели, в течение которых я ничего больше не слышал о «Сайденхэмском убийстве», стараясь вспоминать о нем как можно реже. Никто не любит терпеть унижения, и я испытывал горечь позорной неудачи.

Но все же мне необходимо было позаботиться о будущем. В связи с этим срочно потребовался новый персонаж, чтобы я мог продолжить труды на той же ниве криминальной беллетристики. Поэтому я отправился в Уорчестершир для беседы со священником, о котором столько слышал. Там выяснилось, что рядом с ним уже основательно окопался другой автор, предельно внимательно следивший за тем, как преподобный Дункан Хардэйкр расследует запутанные обстоятельства подозрительного отравления, происшедшего в его приходе. Ни тот ни другой не приветствовали моего появления, а писатель повел себя со мной откровенно грубо, когда узнал о цели моего визита.

Дальнейшие перспективы стали рисоваться мне в самом мрачном свете, но совершенно неожиданно позвонил Биф.

— Пришло время, — сказал он, — когда я могу наконец посвятить вас во все детали и подвести итог дела.

Я не без труда уговорил себя в последний раз посетить Лайлак-креснт и отправился туда на следующий же день.

— Присаживайтесь, — предложил мне Биф, — и я поведаю вам все.

— Неужели все? — недоверчиво переспросил я.

— Абсолютно.

— Уж не имеете ли вы в виду, что только сейчас вам вдруг открылась истина о том деле?

— Не важно, когда именно она мне открылась. Но сейчас она станет известна и вам тоже. Сидите тихо и дайте мне изложить вам подлинные факты «Сайденхэмских убийств».

— Убийств?! — Я задохнулся от изумления. — Вы хотите сказать, что их было два?

— Три, — невозмутимо поправил меня Биф и раскурил трубку.

— Вы это серьезно?

— Как никогда, — ответил Биф.

Я понял всю бессмысленность попыток прерывать его новыми вопросами. Биф намеревался по-своему рассказать всю историю, а мне оставалось лишь выслушать ее.

— Хорошо, приступайте, — кивнул я, и он начал.

— Ваша проблема, Таунсенд, — сказал он с нестерпимо раздражавшей меня снисходительностью, — заключается в том, что вы ничего не замечаете. Если бы вы обращали более пристальное внимание на некоторые моменты в ходе всего расследования, вам не пришлось бы сегодня приезжать сюда и выслушивать известное мне. К примеру, первым событием, случившимся тогда, стало появление у меня Питера, верно?

— Верно, — подтвердил я. — Прекрасно это заметил.

— Да, но вы придали хотя бы какое-то значение тому, с чего я начал разговор с ним? — спросил Биф.

— Насколько помню, вы вдруг ударились в какие-то совершенно нелепые воспоминания об одном из чемпионатов по дартсу, в котором когда-то принимали участие.

— Совершенно правильно, — с расстановкой произнес Биф. — А между тем если бы вы не посчитали мои воспоминания нелепыми с самого начала, то сделали бы первый шаг к раскрытию правды. Понимаете, то не был обычный чемпионат, а очень крупный турнир в борьбе за серебряный кубок — приз, учрежденный старым мистером Феррерсом.

— И что с того? — пожал плечами я.

— Разве это не свидетельствует о том, что он был истинным джентльменом до мозга костей? — спросил Биф. — Джентльменом в самом полном смысле слова. Я тогда встречался с ним. Один из самых благородных людей, с кем меня сводила жизнь, могу вас заверить. Он учредил кубок и лично вручил его победителям: то есть Джорджу Уотсону и мне.

— Джорджу Уотсону и мне, — поправил я его.

— Вам? — взревел Биф. — Да вы дротиком даже в доску попасть не можете!

— Я всего лишь исправил одну из многочисленных грамматических ошибок в вашей речи, — пришлось объяснить ему свои слова, после чего Биф продолжил:

— Как бы то ни было, вам станет понятно чуть позже, что мое знакомство со старым джентльменом и глубокое уважение к его памяти стали очень важным для меня фактором. Но сейчас я просто расскажу вам свою историю. Только прошу иметь в виду, — он со значением поднял вверх свой крепкий указательный палец, — это всего лишь версия, которую я так и не сумел бы доказать в суде. По крайней мере, без поиска новых улик, а я больше не собираюсь заниматься ими. Но вы увидите всю картину в целом, какая представилась мне.

Итак, вернемся к одному из важнейших аспектов. Когда стало ясно, что Бенсон шантажировал Стюарта, вы не задумались, что именно позволяло ему угрожать молодому Феррерсу? Вам не вытянуть из человека несколько платежей в пятьсот фунтов каждый, если вы не знаете об этом человеке чего-то чрезвычайно важного, компрометирующего его. Так вот, я могу назвать вам причину. Он шантажировал Стюарта, поскольку располагал информацией об убийстве им собственного отца.

— Но старый Феррерс умер два года назад. И в его смерти не обнаружили ничего неестественного. Даже при вскрытии. Было выдано подробное медицинское заключение…

— Да, но кто подписал его? — спросил Биф с триумфом в голосе. — Они тогда вошли в обоюдный сговор. Стюарт по уши увяз в долгах. Более того, он уже окончательно запутался в крепкой паутине ростовщиков. Его положение стало поистине отчаянным. Стюарт знал, что после смерти престарелого джентльмена унаследует его немалое состояние, но деньги были необходимы ему немедленно, и он решился на убийство отца. А поступил так, как сделал бы любой преступник, имея под рукой такого беспринципного доктора, как Бенсон. «Если я отравлю старика, — обратился он к врачу, — ты подпишешь свидетельство о смерти в силу естественных причин. Я же заплачу тебе за молчание столько-то». Бенсон согласился и снабдил его необходимым ядом.

— Где же доказательства?

Биф поднял руку красноречивым жестом.

— Не торопитесь. Всему свое время. Как я и сказал, Бенсон добыл яд и дал Стюарту подробные инструкции по его применению. Стюарт отравил старика, и тот отправился на небеса, а семейный врач Бенсон, которому все безгранично доверяли, обставил дело так, чтобы комар носа не подточил. Но только наши злоумышленники не приняли во внимание одного человека, совершив огромную ошибку. Этим человеком был молодой Питер. Он по-настоящему любил отца и никогда не принял бы участия ни в чем подобном. Если помните, дворецкий рассказал нам (хотя в то время вы пропустили его слова мимо ушей), что младший брат неотлучно находился при отце до самой кончины и даже после нее. И, как полагаю, он находился рядом с покойником, когда Бенсон проводил свое «обследование», и Питер заметил, как врач украдкой спрятал остатки лекарства, содержавшего яд, подсыпанный в него Стюартом.

— С чего вы это взяли?

— Прежде всего, Бенсон не мог оставить его там, согласны? Зная, что подмешано к обычному снадобью. Он втайне похитил его и отнес к себе в хирургический кабинет. Однако доктор не уничтожил отравы. Он либо просто забыл это сделать, либо уже тогда намеревался в дальнейшем шантажировать Стюарта. Ясно одно — яд так и хранился среди других его медикаментов.

— И долго?

— До тех пор, пока Питер не проник к Бенсону в хирургическую и не выкрал яд. Это еще один момент, пропущенный вами, верно? Сейчас вы вспомните слова Шейлы Бенсон о краже со взломом в их доме. Меня чрезвычайно заинтересовала та странная кража. Ведь мне ли не знать о том, как орудуют домушники? Не зря же я дослужился до звания сержанта полиции? «Для чего, — спросил я себя, — кому-то понадобилось проникать в дом Бенсонов?» Тем более что грабитель не пошел дальше медицинского и хирургического кабинетов, а, по словам Шейлы Бенсон, у них не пропало ничего ценного. Вот почему у меня зародились на сей счет определенные подозрения.

— Но пока все, о чем вы мне рассказываете, строится всего лишь на подозрениях, — заметил я.

— Дайте же мне возможность изложить свою теорию полностью, — попросил Биф тоном человека, которого непрерывно перебивают на самом важном месте его повествования. — Продолжу: когда Питер завладел тем самым лекарством, то решил проверить, действительно ли оно содержит отравляющее вещество. Он отправил его на анализ эксперту-химику, и тот прислал ему ответ: лекарство в самом деле смешано с большим количеством яда.

— Откуда вам это известно? — снова не сдержался я.

— Проще простого, — ответил Биф. — Помните, я попросил у Питера адрес знакомого ему химика? Неужели вы могли подумать, что я не сумел бы найти специалиста такого профиля самостоятельно? Причем эксперта самого высокого класса. И разве мог я спрашивать адрес химика у кого-то, кто был напрямую вовлечен в дело, не имейся у меня особой на то причины? А причина у меня была: я надеялся, что он назовет мне имя и адрес химика, которого знал лично, поскольку уже прибегал к его услугам прежде, когда направлял на анализ лекарство, пущенное в ход, чтобы отравить его отца.

И он назвал мне именно такого человека. Химик не только подверг анализу образец виски, привезенный ему мной, но и не скрыл ничего о том, какую работу поручал ему Питер. Да, тот прислал ему для исследования пузырек с лекарством, с виду — самым обычным. Но в нем содержалась сильная доза определенного яда. О чем он и уведомил Питера.

Но ведь у Питера имелось и нечто другое, прямо доказывающее, что брат и доктор вступили в преступный сговор. Не знаю, как он добыл ее, и мы, наверное, теперь уже никогда не выясним всех обстоятельств, но у него была записка, на которой Бенсон записал свое указание для Стюарта. «Добавить это к лекарству», — кратко изложил он письменные инструкции и послал Стюарту вместе с ядом. Питер понял, с чем он столкнулся, и теперь был уверен в соучастии Бенсона, предоставившего яд, а затем сфальсифицировавшего результаты вскрытия, провозгласив кончину старого Феррерса смертью от естественных причин. Питер установил причастность к преступлению брата, получившего указание по использованию яда от Бенсона. Причем Стюарт молчал о случившемся, чего не стал бы делать, если Бенсон действовал исключительно по собственной инициативе и только в своих интересах. Весьма вероятно также, что Питер сам заметил, как Бенсон берет склянку с лекарством и уносит ее с собой, и только тогда заподозрил неладное. А потом, порывшись в бумагах брата, нашел ту короткую записку, узнал почерк Бенсона, и ему все стало ясно.

Тем временем тело старого джентльмена поспешно кремировали, и уже ни лекарство с ядом, ни уличающая записка не помогли бы обвинить в преступлении тех, кто его совершил. Поэтому Питер решил взять правосудие в свои руки, но до поры держался внешне спокойно и выжидал подходящего времени.

— Боже милостивый! — сказал я, когда постепенно начал понимать, как все случилось в действительности.

— Питер исключительно умен, — продолжал Биф, — и не хотел подвергнуться никакому риску. Покойного отца он обожал и твердо решил отомстить тем, кто столь цинично и хладнокровно расправился со стариком. Ему удалось разработать план, позволявший сделать месть неотвратимой, жестокой и совершенно безопасной для него. И он свой замысел безукоризненно осуществил. Вот почему в итоге были совершены три убийства. Сначала Стюарт и Бенсон отравили старого Феррерса, затем был убит Бенсон. Казнь Стюарта Феррерса тоже можно считать убийством, потому что его казнили на основании сфабрикованных и подброшенных полиции улик. Три убийства, скажете нет?! А вы считали, что только одно. — Биф сначала ухмыльнулся, а потом не удержался и рассмеялся.

— И вы прошли мимо еще многих забавных вещей. — Он словно издевался надо мной. — Старого Феррерса кремировали. И это было сделано на тот случай, если бы причина его смерти вызвала вопросы и потребовалось повторное вскрытие. Но чтобы выглядеть последовательным, Бенсон с тех пор стал яростным сторонником кремации, рекомендуя ее для всех усопших пациентов. Десятки почивших позднее были сожжены в печи крематория только потому, что так поступили с патриархом семьи Феррерс. Теперь видите, в какую четкую логическую цепочку все это выстраивается?

— Суть замысла Питера состояла в том, чтобы убить одного из преступников и, свалив вину на другого, добиться затем его осуждения и казни, — продолжал Биф. — Что скажете на это? Умно, не так ли? Первое, что ему потребовалось, — подбросить полиции мотив преступления, который устроил бы Скотленд-Ярд. Он ничего не знал о шантаже, иначе другого повода ему и не понадобилось бы. Но на деле ему пришлось сфабриковать причину для убийства Стюартом доктора Бенсона.

Мы знаем, как он поступил. С кем бы мы ни беседовали в Сайденхэме, слышали сплетни о мнимой любовной связи Шейлы Бенсон со Стюартом Феррерсом. Но все наши попытки добраться до первоначального источника такого слуха, до каких-либо фактов, подтверждавших справедливость пересудов, потерпели неудачу. Почему? Потому что никаких фактов и не существовало. Недавно я на досуге занялся изучением некоторых методов, используемых американцами. — Биф сделал паузу, подчеркивая собственную эрудицию. — Вы когда-нибудь слышали о «кампаниях перешептываний»? В Штатах такие кампании используют, если требуется добиться нужного результата в любой сфере деятельности: от политики, если нужно подмочить репутацию кандидата на выборах, до торговли, например, чтобы еще до выхода в свет книга стала притчей во языцех и приобрела неслыханную популярность. Именно к такому методу прибегнул Питер Феррерс, чтобы появился мотив для еще не совершенного убийства. Он заставил всех в Сайденхэме сплетничать о своем брате и Шейле Бенсон, а, как вам прекрасно известно, людей хлебом не корми — дай поболтать и передать из уст в уста самый вздорный порой слух. Вы сами видели, как местный священник чуть не подпрыгнул, когда мы упомянули при нем о Стюарте и Шейле Бенсон. Готов держать пари: в его приходе не нашлось бы ни единого человека, который с наслаждением не повторил сплетни соседу. И так происходило по всей округе.

Добившись первой из поставленных целей, Питер мог теперь полностью сосредоточить внимание на способе предстоявшего убийства. Времени в его распоряжении было более чем достаточно, и он не хотел допустить ни единой ошибки. Он выбрал для осуществления убийства самый подходящий вечер, когда они с Уэйкфилдом собирались поужинать в доме брата, а Бенсон находился там же. Время встречи Питер подгадал так, что только на Стюарта могло пасть подозрение. Бенсона должны были заколоть ножом, на котором остались бы отпечатки пальцев только Стюарта, и никого другого. Тогда Питеру приходит в голову принести с собой книгу, листы которой еще не разрезаны, причем такое произведение, которое Стюарт легко согласится прочитать вслух.

Мне хорошо запомнилась ваша глупая улыбка, когда я высказал удовольствие от тех строф, что подобрал для чтения Стюарт, угадав их по разрезанным страницам. На самом же деле мне стало ясно, каким образом на рукоятке ножа оказались только его отпечатки пальцев.

Итак, Питер принес с собой книгу. Вместе с ним пришел Уэйкфилд, который только все усложнил, пустившись в политические дебаты и пытаясь убедить Стюарта выделить деньги на издание своей газеты. Но непреодолимых препятствий не возникло. Когда все перешли в библиотеку, Питер предложил брату прочитать для всех свои любимые строки из Омара Хайяма, что тот, ни о чем не подозревая, и сделал. После чего Питер и Уэйкфилд покинули «Кипарисы», отправившись обратно в центр Лондона.

Питер высадил Уэйкфилда у его дома, а потом поставил свой автомобиль в гараж, заявив, что больше в тот вечер он ему не понадобится. Потом уже при входе в квартиру он поговорил с портье и поднялся наверх. Необходимое ему алиби было таким образом создано. Но как он поступил затем? Снова спустился на служебном лифте и добрался до места, где заранее поставил взятую напрокат другую машину.

— Арендованную машину? — удивленно переспросил я.

— Да, пусть это всего лишь мое предположение, — вынужденно признался Биф, — согласитесь, для него такой вариант выглядел бы осуществимым. Он мог арендовать автомобиль несколькими днями ранее и держать его наготове. Если бы теперь все еще требовались доказательства, мы бы с вами без труда установили, где он раздобыл неприметное транспортное средство. Итак, Питер поехал обратно в «Кипарисы». Если Бенсон к тому времени уже вернулся домой, осуществление плана тем вечером сорвалось бы. Питер осознавал это, понимал вероятность провала и готов был дождаться следующего случая. Кстати, вполне возможно, что подобные неудачи случались у него и прежде, но его терпение не знало границ. Однако, как мы знаем, Бенсон тогда еще не отправился домой, и Стюарт проводил его за порог только в четверть двенадцатого, дав Питеру более чем достаточно времени для возвращения в Сайденхэм из своей лондонской квартиры. Заметив, что свет в библиотеке все еще горит, Питер приступает к следующему этапу плана, добирается до летнего домика, где давно валяется никому не нужная трость с клинком. И встает рядом с подъездной дорожкой, дожидаясь появления Бенсона.

Наконец входная дверь открывается. Он слышит, как Бенсон прощается со Стюартом, и теперь сам вступает с доктором в беседу, перехватив его на выходе из усадьбы. У меня есть важная тема для разговора с вами, сообщает Питер врачу, имея в виду свои отношения с Шейлой Бенсон. Причем он наверняка попросил ее подготовить мужа к подобному разговору, а потому Бенсона ничто не удивляет — он ждал, что выяснение отношений непременно состоится. Они, вероятно, делают несколько кругов по парку, а затем под каким-нибудь надуманным предлогом Питер приводит Бенсона снова в дом. Вполне возможно, он предложил составить и подписать текст взаимного соглашения, к которому они пришли в ходе беседы, или же заявляет, что хочет выписать на имя доктора чек. Как бы то ни было, но они снова оказываются в библиотеке. Стоит Бенсону сесть в кресло, как Питер извлекает лезвие из трости и молниеносно вонзает его в шею своей жертвы. Причем соблюдает крайнюю осторожность. Он надел перчатки, а лезвие тщательно вытер о подушку. Только потом он берет итальянский кинжал с отпечатками пальцев брата и вставляет его в нанесенную прежде рану. Питер поразительно хладнокровен, но нам не следует забывать, что толкнуло его на подобное жестокое преступление. Потом он обыскивает карманы Бенсона, обнаруживает сверток с банкнотами, но предпочитает оставить его на прежнем месте так, словно деньги тоже могли оказаться причиной убийства. Тихо закрыв за собой дверь, Питер покидает дом.

Но его ожидает внезапный шок. Как раз в этот момент молодой механик на велосипеде въезжает в ворота усадьбы «Кипарисы». Он хочет сообщить Бенсону, что его машину до сих пор не удалось полностью отремонтировать, хотя он трудился весь вечер. Питер поспешно ныряет под укрытие кустов и выжидает, оставляя там множество следов, которые полиция обнаружила бы там, если бы выполнила свою работу по всем правилам. Но к тому времени, когда у них дошли до этого руки, следы были полностью уничтожены дождями. Питер видит, как механик подходит к двери и дважды звонит в нее. Не дождавшись ответа, молодой человек снова садится на велосипед, чтобы уехать.

Питер осознает опасность, что звонки механика могли все же разбудить кого-то в доме и тогда труп будет обнаружен преждевременно. А потому им овладевает паника. Он слишком спешит поскорее удалиться от дома и показывается из кустов еще до того, как механик выехал из ворот. Тот замечает его или, по крайней мере, думает, что заметил кого-то. Остановившись, он окликает таинственного для него мужчину, а потому Питеру приходится прятаться вновь. По счастью для него, молодой человек не пытается проверить, кого он заметил рядом с крыльцом, и уезжает.

Питер добирается до оставленной где-то неподалеку машины и едет обратно в Лондон, поздравляя себя по пути с отлично исполненным планом. Бросив где-то арендованную машину, он входит в свой дом около двух часов ночи, когда в вестибюле никто не дежурил, и засыпает сном младенца до тех пор, пока его не будят утром. Да, кстати, чуть не упустил кое-что в своем рассказе, — неожиданно вскинул голову Биф. — Прежде чем покинуть «Кипарисы», Питер вернулся в летний домик, положил трость на то же место, откуда взял ее (причем он ни разу не прикоснулся к трости обнаженной рукой без перчатки), и бросает в кусты заранее заготовленный ключ-отмычку, предварительно избавившись от своего ключа, которым он, впрочем, почти никогда не пользовался.

— Для чего ему понадобились столь сложные манипуляции? — спросил я.

— О, это тоже стало блестящей деталью продуманной им схемы, — объяснил Биф. — Свой ключ он «потерял», чтобы полиция, случись инспектору поинтересоваться этим, узнала, что он не имел возможности проникнуть в дом незаметно и совершить преступление. А неизвестного происхождения отмычка, брошенная в кустах, делала дом доступным для кого угодно.

Я понимающе кивнул:

— Продолжайте.

— Однако случилось еще одно нежданное происшествие, которого Питер никак не мог предвидеть. Старик Фрайер, который в сильном подпитии мог обычно забраться куда угодно, чтобы отоспаться, избрал в ту ночь местом ночлега летний домик в саду при «Кипарисах». Сам не помня, как это случилось, он добрел до него и завалился спать в темном углу. Находился ли он уже там, когда Питер пришел за тростью, или пробрался туда значительно позже, мы уже никогда не узнаем. Ясно одно: старик оказался в летнем домике той ночью, отоспался, протрезвел, а с первыми лучами солнца стал осматриваться, не найдется ли чего, что он сможет стащить. И заметил трость. Будучи опустившимся бродягой, но опытным торговцем различным старьем, Фрайер сразу понял назначение найденного предмета, сумев оценить его примерную стоимость. Он прихватил трость с собой и, выходя из усадьбы, встретил въезжавшего на мотоцикле Эди Уилсона.

Не буду вдаваться в подробности, как старик поступил с тростью, и перечислять остальные детали, поскольку вы стали непосредственным участником тех событий. Но мне глубоко запали в душу ваши издевательские насмешки, когда вы подумали, что меня интересует в той лавке только покупка подержанной доски для игры в дартс. А ведь именно эта доска, над которой вы посмеивались, и привела нас в конечном счете к истине!

В этом деле присутствует нечто, — снова заговорил Биф, сделав продолжительную паузу, как будто заново собираясь с мыслями, — то, что на вашем интеллигентском языке называется «иронией судьбы». Ведь, если бы Питер полностью самоустранился и ничего не стал бы предпринимать, все его мстительные желания осуществились бы так или иначе. Без всякого участия с его стороны. Вы спросите, каким же образом? Дело в том, что Стюарт сам уже решил разделаться с Бенсоном и пойти на убийство, чтобы избавиться от шантажиста, чьи аппетиты к тому времени неизмеримо возросли и стали для Стюарта непосильным бременем. Теперь нам известно, как неосторожно обращался Стюарт Феррерс с деньгами, как угодил в цепкие лапы жадных ростовщиков, освободившись от их зависимости только после смерти отца. Мы не без оснований считаем, что именно с этой целью он и отравил любимого папашу. Нам также известно, что Стюарт четырежды снимал со счета в банке суммы по пятьсот фунтов в фунтовых купюрах. Как я догадываюсь, суть их договора с Бенсоном состояла в том, что доктор станет получать за соучастие в убийстве и дальнейшее молчание по пятьсот фунтов в год. Но в последнее время условия сделки перестали Бенсона удовлетворять — шантажист заявил о желании увеличить отступные. Он потребовал дополнительные пятьсот фунтов, и Стюарт заранее подготовился к необходимости заплатить их, сняв со счета и положив в ящик письменного стола в своей спальне. Но тем вечером и он решил, что настала пора осуществить свое намерение разделаться с Бенсоном. Причем все должно было выглядеть самоубийством. Стюарт подготовил бутылку виски, подмешав в напиток мышьяк.

Затем он собирался подсунуть Бенсону на подпись листок, похожий на предсмертную записку самоубийцы, вывезти тело на собственной машине Бенсона в отдаленное место, усадить за руль и вложить в руку початую бутылку виски с мышьяком. При этом была бы найдена еще и записка с признанием наложить на себя руки. План выглядел просто и вполне мог завершиться успехом. Но что случилось в самый последний момент? Вам это тоже прекрасно известно.

Автомобиль Бенсона оказался в ремонте, и врач добрался до «Кипарисов» пешком. Стюарт понял, что вечер выдался не самый подходящий для убийства, напоил Бенсона обычным виски, а бутылку с отравой оставил на будущее. Вернее, хотел оставить, но дворецкий Дункан по ошибке перелил спиртное в графин, и лишь по чистой случайности никто не стал его употреблять. Поскольку же Стюарт видел, что Бенсон уже изрядно пьян, он посчитал вполне возможным не откладывать дела с предсмертной запиской, чтобы не пришлось возиться с ней потом. И Бенсон подписал ее не читая, как только получил очередные пять сотен, считая, что расписывается в получении денег (заметьте, даже полиция приняла эту версию). Но они не избежали новой вспышки ссоры между собой, и снова Стюарт стал упорно допытываться, где хранится пузырек со старым ядом в лекарстве, поскольку именно он позволял Бенсону продолжать шантажировать его. Доктору пришлось блефовать. К тому времени яда у него уже не было. Как мы знаем, его выкрал Питер. Но блеф ему вполне удался. «Пузырек сейчас у меня в хирургическом кабинете», — сказал он, именно это и услышал Дункан. Причем эту реплику Бенсон бросил еще до того, как сильно опьянел. Прежде, чем он поставил подпись на подсунутой ему бумаге.

Стюарт выпроводил Бенсона за порог дома. Затем он отправился к себе в спальню, кляня судьбу за неудачу, за то, что пришлось расстаться с еще пятьюстами фунтами, хотя его не покинула решимость осуществить свой план при следующем же удобном случае. Он, вероятно, действительно очень крепко спал, когда, по словам самого дворецкого, Дункан принес ему утренний чай. Как только поднялась суета и шумиха вокруг покойника в библиотеке, Стюарт совершенно забыл о записке в кармане Бенсона. Да и кто вспомнил бы о ней при подобных обстоятельствах? И этот документ сам напомнил ему о себе лишь после того, как полиция взяла Стюарта под арест.

Вот уж попался так попался! Ведь с самого начала не было ни проблеска надежды добиться снятия с него обвинений. Питер все организовал блестяще. А сам Стюарт мало что мог сказать в свое оправдание, поскольку он действительно совершил убийство в прошлом и намеревался совершить еще одно. Любое неосторожное слово могло обернуться против него. Я твердо заявил вам, что Стюарт не убивал Бенсона, но не потому, что не приложил к этому никаких усилий.

— Но что заставило покончить с собой Дункана? — спросил я, овладев собой, спокойным тоном заинтересованного слушателя, какой и полагался мне в моем положении.

— Наконец-то вы задали крайне интересный вопрос! — ответил Биф. — Старик мог слишком много знать обо всем, что творилось в том доме. Он мог догадываться об обстоятельствах смерти старого хозяина, был осведомлен о планах Стюарта, вероятно, почувствовал странный запах, идущий от виски, которое сам подал к столу. Не исключаю, что Дункан даже заметил, как той ночью в дом возвращался Питер. Но вот только он ни за что не стал бы давать показаний, порочивших кого-то из членов этой семьи.

Я некоторое время сидел молча, пытаясь обдумать версию Бифа в целом.

— И все же, по моему мнению, у вас слишком мало реальных улик, подтверждающих вашу теорию, — сказал я после паузы.

— Не стану даже пытаться оспорить вашу точку зрения. Но мы могли бы собрать значительно больше доказательств. К примеру, найти пункт проката автомобилей — это было бы предельно легко. И тот же Фрайер все же еще не до конца выжил из ума. При правильном подходе к нему я бы наверняка сумел выжать из него полезные для нас показания. Подведу итог. Нам бы удалось очень многое, если бы имело хоть какой-то смысл продолжение расследования.

— Почему вы не видите в этом смысла? — поинтересовался я с напускной наивностью.

— Что ж, — с важным видом произнес Биф, — я считаю себя вправе самому распорядиться своими желаниями. Мне не хотелось бы добиться казни Питера за совершенное им убийство, даже если я имел неопровержимые улики против него. Как я вам уже говорил, его отец был одним из истинных джентльменов, славным человеком, каких я мало встречал на своем жизненном пути. У меня до сих пор наверху хранится кубок, полученный из его рук за победу в том турнире. Питер не имел возможности добиться заслуженного наказания для тех двоих, но и не позволил преступникам остаться безнаказанными.

— Но вы же согласитесь, что это был самосуд? — выдвинул свой аргумент я. — Нельзя позволять людям брать функции полиции и органов правосудия в свои руки.

— Вероятно, соглашусь, — кивнул Биф, — но ведь теперь я — частный сыщик и не имею к официальному закону никакого отношения, а потому стану поступать по своему усмотрению. Вы все еще во мне сомневаетесь, а ведь я полностью держал судьбы двоих людей в своих руках, но предпочел не вмешиваться и дать процессу правосудия протекать своим примитивным, но неумолимым чередом без моего участия. Не стану утверждать, что поступил правильно, но никому не позволю настаивать на неправильности своих действий. Между прочим, на прошлой неделе мне звонил Питер Феррерс. Он женился на Шейле Бенсон, и они перебрались в Бразилию, где попытаются начать новую жизнь. Можете обругать меня последними словами, но я больше ни во что не собираюсь вмешиваться.

— Но вы же поставили крест на нашем с вами совместном будущем!

— Знаете, — сказал Биф, — я бы не стал воспринимать это подобным образом. Ничего не имею против написания детективных романов по материалам реальных дел, на основании рассмотрения подлинных улик, но лично я не хотел бы, чтобы литература слишком уж назойливо лезла в судьбы живых людей, копалась в чувствах, которые они испытывают.

— Что же вы читали в последнее время? — не без иронии спросил я, несколько пораженный совершенно новой для меня точкой зрения Бифа, которую он изложил.

— Так. Кое-что, не имеющее никакого отношения к преступности и убийствам, — ответил Биф.

— А почему, как вы считаете, Питер остановил свой выбор на вас? И зачем ему вообще понадобился частный детектив, если на самом деле он стремился к тому, чтобы его брата казнили?

— Ага! Вот мы и дошли до вашей собственной роли в деле! — воскликнул Биф. — Вы в своих двух предыдущих книгах изобразили меня таким простаком и тугодумом, которому просто сопутствует неслыханная удача в расследованиях, что Питеру показалось совершенно безопасным прибегнуть к моим услугам. Но я в итоге сумел раскрыть и это преступление.

— Вы имеете в виду, — теперь мое изумление стало совершенно неподдельным, — что знали правду все это время? Еще до начала суда над Стюартом?

Биф принялся в задумчивости посасывать кончики своих усов, а потом посмотрел на меня испытующе, но с несколько виноватым видом, словно стараясь определить, заслужил я или нет право узнать истину, а потом лишь загадочно вздохнул.

И мы с ним никогда больше не затрагивали в разговорах эту тему.