Мрачный грот был наполнен сумрачным туманом, который стелился по полу клубами дыма, поднимаясь всполохами то там, то здесь. Острые пики камней нависали над всей площадью, и с них, с тихим звоном, медленно срывались капли, падая с огромной высоты и разбиваясь на крошечные осколки о черное стекло внизу, чтобы превратиться через мгновение в белесые всполохи мокрого дыма.

В центре огромной залы, на небольшом возвышении, оплетенный каменными цветами, стоял низкий колодец, заполненный до краев. Над ним, опираясь руками о края и вглядываясь в зеркальную гладь, стоял молодой юноша. В светло карих глазах плескалась вековая печаль и задумчивость. Светлые брови были нахмурены, а бледные губы скорбно сжаты. Пальцы, что сжимали каменную кладку Гласа Истины, то сжимались, то разжимались с каждым новым изображением, что сменяли друг друга с частотой в несколько минут.

В тишине за ним наблюдали еще четверо, находясь по углам грота, на каменных возвышениях под самым потолком.

Высокий, красноволосый юноша, сведя брови и нетерпеливо фыркая, переступал с пятки на носок, отчего из-под его ног периодически скатывались крошки камней, ссыпаясь вниз, но не долетая до пола — зависая над туманом и будто растворяясь в пепел прямо в воздухе. Такие же яркие, как и волосы, красные глаза нетерпеливо смотрели на золотого брата, который изваянием, не шевелясь, стоял уже в течении нескольких часов, заставляя всех ждать, вглядываясь в колодец Истины. Красному не было присуще подобное терпение. Он был вспыльчив, эмоционален, и подобное проявление бездействия не давало ему покоя.

Напротив, не сводя с него насмешливого взгляда, стоял еще один юноша, совсем мальчик. Младший из братьев, сверкая веселыми зелеными глазами, наблюдал за Красным, подкидывая в воздух камешек, что держал в тонких пальцах. Ему нравилась та гамма эмоций, что не давала покоя яркому родственнику, у которого уже дым начинал валить из ноздрей — признак того, что его терпению приходит конец.

Справа от мальчика, так же едва ли пошевелившись за все время нахождения здесь, стоял смуглый темноволосый человек. Длинные пряди собраны в сложное густое плетение на затылке, спускаясь дивной косой на широкую грудь и практически касаясь кончиками камней под ногами. В иссиня черных завитках сверкало тусклое золото в виде цепочек. Сильные руки сложены на груди, обнажены черной рубашкой, распахнутой по всей длине. Запястья так же охвачены золотом — широкими резными браслетами. Под стать драгоценному металлу сияли и его глаза. Широко расставив ноги, он шевелили лишь головой, смотря то вниз на колодец, то на младшего брата, который явно веселился, наблюдая за Красным, то на него — так же замечая, что терпению нетерпеливого приходит конец: в этот раз он продержался даже дольше, чем обычно.

Четвертый юноша не смотрел ни на кого. В истинном обличии Снежного, он спал, сложив украшенную диадемой рогов голову на брюхо. Его окружали клубы ледяного воздуха и кристаллизующихся снежинок, которые долетая до тумана внизу, тут же становились его частью.

— Довольно, — прорычал несдержанно красноволосый, делая шаг вперед и срываясь с высокой скалы вниз, где с легкостью приземлился на пол.

Клубы тумана расступались перед его решительной поступью, когда он направился к золотому брату.

— Еще минуту, — остановила его ладонь Черного, когда тот собрался коснуться погруженного в Глас юноши.

— Это больно? — не скрывая любопытства, сверкая задорными глазами, спросил зеленоглазый юноша, ни на миг не останавливаясь и вышагивая по кругу колодца нетерпеливо глядя на родственников.

— Неприятно, — мягко выразился черноволосый под фырканье Красного.

— Когда я смогу попробовать?! — мальчик снова нетерпеливо посмотрел на братьев.

— Тебе еще расти и расти, Зеленый, — снова хмыкнул рыжеволосый.

В один взмах гигантских крыльев слетевшего со своего места белоснежного дракона туман рассеялся по углам, забиваясь во все щели. Длинные красные волосы взметнулись вверх, непокорные каштановые вихры мальчика, и без того взъерошенные, пришли в окончательный беспорядок, а черная рубашка смуглокожего затрепыхалась на ветру. Но когда на пол плавно опустился уже человек, поправляя кроткие белоснежные волосы, все стихло, и минутная буря ушла, забрав с собой волшебный туман. В то же мгновение с громким вздохом-всхлипом золотоволосый юноша расцепил ладони, делая шаг назад от волшебного колодца, и моментально пошатываясь. Он непременно упал бы, не подхвати его братья за плечи. В затуманенные чарами глаза медленно вернулось понимание и сознание, а вместе с ним и возможность самостоятельно стоять. Кивком поблагодарив братьев, юноша устало прикрыл глаза, присаживаясь на пол и опираясь спиной о колодец.

— Что ты видел?! — сгорая от нетерпения, спросил мальчик, проигнорировав укоризненные взгляды Снежного и Черного.

Уставший юноша поднял голову и с нежностью посмотрел на мальчика.

— Какой же ты еще зеленый, Зеленый.

Мальчишка фыркнул, но продолжил нетерпеливо смотреть.

— Тоже что и обычно, — ответил за брата Красный, складывая руки на груди и недовольно глядя на человека у своих ног, который еще долго будет приходить в себя.

— Верно, — кивнул согласно Золотой. — Я так устал видеть это.

— Мы все устали, — согласился Черный.

— Нужно вмешаться, пока еще есть время, — все-таки поднимаясь на ноги, решительно заявил юноша.

— Какое дело нам до их распрей?! — фыркнул пренебрежительно Красный. — Они уничтожают себя многие сотни лет. И плевать я хотел на это! Пусть хоть поубивают друг друга до последнего гнома!

— Тогда за ними придет и наш черед! — возразил Золотой.

— Никто не посмеет бросить вызов Драконам! — гордо вскинув подбородок, произнес красноволосый.

— Это и наш мир тоже, — тихо произнес Снежный.

— И только нам под силу помочь ему, — согласился с братьями Черный, а Зеленый лишь кивал головой, готовый соглашаться на все сразу.

Он был юн и охоч до приключений, до всего нового, и неважно, насколько это новое тяжело, больно, невыполнимо и необъятно.

— Мы все — часть одного целого, — продолжил Снежный. — Не будет никого кроме нас — и нас скоро не станет. Не тебе объяснять законы равновесия.

Красный снова фыркнул, но возразить на это было нечего.

— И еще есть пророчество, — начиная с большей четкостью вспоминать то, что видел, произнес Золотой.

— Пророчество?! Какое пророчество?! О нас?! О них!? — эта масса вопросов в минуту само собой посыпалась от мальчика, глаза которого засияли еще ярче.

— Угомонись! — рыкнул злобно Красный, но Зеленый даже не дернулся, знал, что его не тронут, лишь по загривку получит в крайнем случае.

— Пророчество Каори.

— Демона?! — как-то даже разочарованно протянул Зеленый.

— Ты слишком мало знаешь о демонах, малыш, — снисходительно взъерошил каштановые волосы мальчишки Снежный. — Каори плетут самые крепкие Нити Судьбы. Их не разорвать никому. Даже нам.

— И не нужно. Это пророчество — наш шанс на успех, наш козырь. Никто не поставит его под сомнение, — задумчиво протянул Золотой. — А мы станет гарантом.

— Никто не посмеет пойти против Дракона. Даже все вместе они нас боятся больше чем друг друга, — самодовольно заметил Красный. — Все в наших руках.

— Что за пророчество? — спросил Черный, а Зеленый нетерпеливо воззрился на Золотого, буквально приплясывая от нетерпения.

Нетерпеливо, волнительно, что было в принципе не свойственно его расе, могущественный император вышагивал по большой гостиной, нервно и раздраженно поглядывая на каменную лестницу, заламывая руки и вздрагивая от каждого крика и стона, что доносился сверху. Дорожный черный плащ тенью оплетал его ноги, когда он резко разворачивался, и стелился по мраморному полу вслед за торопливым шагом мужчины. Точно так же раз за разом взметались длинные темные волосы, окутывая широкие плечи и руки. Через несколько минут император раздраженно сбросил плащ с широких плеч, отправив в угол, где уже валялись перчатки для верховой езды, спинные ножны и даже тускло сверкающая опалами корона в виде обруча — драгоценность с историей в несколько тысячелетий, между прочим, древний артефакт и символ власти. Но ничто сейчас не волновало молодого мужчину, кроме этих раздражающих, потому что беспокоили, криков. Не замечая за собой, мужчина морщился и страдальчески корчил гримасы, будто сам ощущал всю ту боль, что пронизывала эти звуки.

Один крик сменялся другим — еще более страдальческим, болезненным и более слабым. Но вдруг совершенно другая тональность сменила эти звуки — более тонкая, тихая, быстро смолкнувшая.

Император замер на целое мгновение, а после рванул с места, буквально взлетая по витой каменной лестнице, перескакивая через ступени в торопливом, радостном нетерпении и ожидании. Едва он подошел к дверям своих комнат, как те раскрылись, и перед ним в торопливом реверансе опустилась служанка, склоняя голову. Едва заметив девушку, мужчина шагнул внутрь, стремительно пересекая покои и врываясь в спальню, замирая на пороге. Будто резко закончилась смелость и стремительность, и он так и застыл, удерживая створки широко раскрытыми руками. Не сводя глаз с постели, он с тревогой и ожиданием смотрел на свою императрицу, которая нежно ворковала со свертком в своих руках. Измученная, ослабевшая, но счастливая без меры, она даже взгляд не подняла на своего супруга, целуя маленькие пальчики младенца в своих собственных. С дикой для него робостью мужчина шагнул-таки вперед, медленно подходя к постели, не сводя своих глаз с белоснежного свертка.

— У нас сын, — не поднимая головы, произнесла девушка, нежно улыбаясь крохе, которая копошилась в ее слабых руках, когда император подошел, становясь у нее за спиной.

— Сын, — растерянно, но ужасно довольно, прошептал мужчина, глупо улыбаясь.

Служанки, наблюдающие всю эту сцену, шокировано переглянулись, не веря в то, что видят своего жестокого, холодного, безжалостного и расчетливого императора, во-первых, растерянным, а во-вторых, с улыбкой на губах. Проживший не одну сотню лет, он давно избавился от всех своих эмоций, давно избавился от слабости быть слабым — будь то растерянность, радость или гнев. Маска на его красивом лице никогда не выдавала ничего, что бы он ни чувствовал и в каком бы настроении ни был. И тем страшнее был их правитель — его непредсказуемость была ужасающей. Не один посол поплатился жизнью, не один придворный лишился жизни, не один слуга пропал без вести в покоях Повелителя демонов. Император Алиман Анара из рода Шахгар никогда не улыбался до сегодняшнего дня никому, кроме своего наследника и…

— Мой император, — раздалось от порога, и мужчина повернулся в ту сторону, глядя на склонившего белоснежную голову юношу.

Через миг он разогнулся и спокойно посмотрел на Алимана.

— У меня сын, Хасин, — счастливо улыбаясь, произнес император и снова отвернулся к младенцу, не замечая довольного взгляда юноши и его нежной улыбки, так же направленной на сверток в руках императрицы.

— Поздравляю, Ваше Императорское Величество, — снова склонился в поклоне Хасин, глядя на девушку в постели.

Взгляд молодой матери, стоило ей поднять голову, мгновенно изменился из счастливого, радостного и нежного на ненавистный, презрительный и злобный. Иронично улыбаясь, почти с издевкой, гость шагнул в покои, приближаясь к кровати и становясь рядом с императором, который по-прежнему только смотрел, нерешительно и робко на своего наследника.

— Как ты смеешь… — начала шипеть девушка, сильнее прижимая к себе младенца и не сводя гневного взгляда с юноши.

Из нее буквально лилось презрение, смешанное с брезгливостью и страхом. Она сотрясалась от негативных эмоций, что лились через край, стоило ей увидеть этого мальчика. Юная императрица ненавидела его всеми фибрами своей черной души, а это было немало. Но Хасин уже давно прекратил обращать внимание на подобные взгляды, которые отличались лишь силой эмоций, а отнюдь не их разнообразием. Всегда — абсолютно — это было презрение, ненависть, отчуждение, злоба и зависть. Никто в этом дворце, никто в этой империи не питал к нему хоть сколько-то добрых чувств. Кроме самого императора.

— Кассандра! — гневный прищур мужа заставил девушку опустить злобный взгляд.

— Вы позволите, отец? — не скрывая насмешки, произнес Хасин, делая шаг вперед и протягивая руки к младенцу.

И девушке, под пристальным вниманием мужа пришлось протянуть юному демону собственного сына, потому что императора она боялась куда больше, чем его бастарда.

С нежной улыбкой юноша принял ребенка, игнорируя шипение угроз почти на ухо от его матери. Все его внимание было сконцентрировано исключительно на ребенке. Императрица не сводила с него взгляда, скалясь и находясь в диком напряжении. Казалось, при малейшей угрозе ее драгоценности она кинется на ее спасение, даже не смотря на то, что слаба и обессилена. Хмурый и недовольный взгляд мужа она уже не видела, не сводя взора со своего наследника в руках злейшего врага, как считала она сама.

Хасин внимательно вглядывался в крошечное личико мальчика, в его сияющие синью глаза, в темный пушок на голове и уже властно сжатые губки. Юноша нежно поднес брата к лицу, что-то прошептав ему на ушко, а следом коснувшись губами его лобика. С искрящимися неподдельным восторгом глазами он протянул малыша отцу.

— Ваш сын, мой император.

Тот принял сверток, уже более смело, разглядывая личико сына. Так же прошептав благословение, он поцеловал свое чадо в лоб. А следом стремительно и торопливо вышел, унося с собой младенца, и уже не слыша и не видя того, что происходило в собственных покоях.

— Отродье шлюхи! Мерзкий ублюдок! — становясь на колени, шипела, срываясь на рык, девушка, сжимая кулаки. — Как посмел ты появиться здесь в такой момент?! Как посмел явиться?! Ты — ничтожество!! Бастард!! И теперь тебе конец — окончательный и бесповоротный. Я родила сына! — гордо произнесла демоница в лицо спокойного и иронично вскинувшего смоляную бровь юноши. — И теперь ты — никто!! Ты и до этого был никем! Но мой сын превратит тебя в "ничто"!! Ты потеряешь все — я тебе обещаю!!

Спокойно стоявший и выслушивающий это Хасин, вдруг резко преодолел расстояние до постели в один шаг, жестко обхватывая рукой лицо императрицы, сжимая сильно и больно.

— А ты все никак не уймешься, да, милая?! Неужели настолько сильно задел мой отказ? — насмешка была неприкрытой, издевательской. — Скажи спасибо, что об этом не узнал отец. Иначе и не родить бы тебе сына — твоя премилая головка украшала бы ров у дворца.

— Угрожаешь?! — прошипела Кассандра, сбивая его руку своей.

— Предупреждаю: только посмей отлучить меня от брата, только рыпнись в этом направлении — и конец придет тебе. А ты знаешь, что я добьюсь своего, — угрожающе прищурился юноша, до ужаса напоминая в этот момент своего жестокого и ужасного отца. — И угадай, кого послушает император?! А моей фантазии нет предела, — язвительно улыбаясь, добавил он. — Так что сиди и не дергайся. Себе же сделаешь хуже.

— Отродье! Ублюдок! — шипела злобно девушка, сжимая кулаки и скрипя клыками от осознания собственного бессилия. — Ты еще пожалеешь!

Хасин только хмыкнул, резко разворачиваясь и выходя из спальни императрицы.

А в это время сам император спускался глубоко под землю — темными переходами, освещенными лишь тусклыми факелами, крутыми каменными лестницами, которые рассыпались в крошки от его шагов — настолько древними были. Не сводя взгляда с личика младенца на руках, не прекращая улыбаться — впервые не в силах контролировать свое счастье и нежность, что переполняла его сердце, мужчина шел вперед, даже не глядя под ноги. Нечто подобное он чувствовал и тогда, когда двадцать лет назад шел по этому же пути, неся в руках Хасина. Но тогда это было впервые, а потому сильней. Сейчас эмоции были уже знакомыми, но все такими же волнительными.

Очередной поворот и перед императором открылась пещера. Большая, освещенная все теми же пресловутыми факелами и только, отчего по углам клубилась тьма и, казалось, что она живая и шевелится. Возможно, так и было. Замерев, мужчина пристально смотрел по сторонам, пытаясь угадать, откуда же появится предсказательница. И как всегда ее появление было резким: она материализовалась прямо перед ним. Уродливая до невообразимости, источающая отвратную вонь, она протянула морщинистые руки к младенцу в его руках, которого он бережно передал ей.

— Поздравляю, мой император, — проскрипел не менее мерзкий, чем внешность, голос старухи.

— Благодарю.

— Твой сын, наследник, — медленно двигаясь по кругу и качая младенца на руках, произносила предсказательница.

— Расскажи, — приказал Алиман, стоя на том же месте, следя за ними лишь глазами — ему не пройти в пещеру.

Никому не войти в святая святых этих пророчиц: Каори — Прядущие Нити Судьбы. Каждого младенца приносили к ним, чтобы узнать его судьбу. Ритуал, традиция — не было названия. Просто так было всегда.

— Кассиан — это имя ты выбрал для него, верно?

— Верно, — подтвердил мужчина, не сводя ожидающего взгляда со старухи.

— Долгожданный наследник всей империи, — скрипел голос женщины, эхом отдаваясь от стен, что делало его громогласным и пронизывающим. — Но не так любим как Хасин. Он — свет твоей жизни. И так будет всегда.

— Кассиан, — напомнил император, хмурясь при упоминании своего первенца.

— Один — твое наследие, другой — проклятие, — будто не слыша, продолжала вещать старуха, — но самое драгоценное. Один — твой свет. Другой — твоя жизнь. Один — любим и боготворим. Другой — презираем и ненавидим. Один — твоя сила. Другой — твоя слабость. Их жизнь — одна на двоих. Их Судьба — одна на двоих. Их счастье — одно на двоих.

Алиман непонимающе и напряженно слушал Каори, не сводя с нее взгляда. Принц на ее руках затих и уснул.

— Кассиан, — снова напомнил император, уже теряя терпение.

Старуха оторвала взгляд от младенца и, искривив сгнившие губы в подобии улыбки, бросила на гостя короткий взгляд, через миг возвращая его мальчику.

— Он — твое великое наследие. Его ждет светлый мир, светлая жизнь. У него будет сила, равная твоей. У него будет власть, равная твоей. У него будет уважение, равное твоему. У него будет любовь, которая когда-то была у тебя. И именно эта любовь станет его даром, станет его благословением, станет его счастьем. Станет его проклятием.

Каори замерла на месте и замолкла, а потом вдруг затряслась всем телом, будто в припадке судороги. Изо рта полилась пена, а глаза закатились. С отвратительным хрустом она запрокинула голову, вперив безумный взгляд вверх. Голос стал еще более ужасающим и скрипучим, потусторонним.

— Две равных ликом. Две равных сердцем. Одна светла, другая тьма. Что свет несет та станет миром — для сильного лишь суждена.

Император в удивлении следил за этим пророчеством. Не просто нить судьбы, а будущее — реальное будущее. Большая редкость, ведь никогда точность не была прерогативой Прядущих Нити.

В одно мгновение старуха вернулась к своему первоначальному состоянию, и императору на миг подумалось, что ему просто показалось то, что он увидел и услышал. Но вот старуха посмотрела снова на него.

— О ком ты говорила?

— Девушка.

— Кто она?

— Тебе не понравится, мой император, — мерзко хихикнула пророчица.

— Говори, — нахмурился мужчина.

Огромный дворец сегодня не был мрачным и ужасающим. Повсюду сверкали зажженные огни и свечи в резных подставках. Играла музыка, тут и там слышался смех. Тронный зал был переполнен придворными империи — все в ожидании представления наследника и выбора Хранителя для мальчика. В куда более легком и спокойном настроении был каждый, кто находился во дворце сегодня вечером, ведь был праздник, и у императора был повод лишь к радости, а значит, сегодня не полетят головы, что нередко случалось во дворце императора Алимана. Народ любил своего Повелителя, уважал его и боялся, и именно страх всегда преобладал. Даже больше — ужас. Не было еще в империи Халлон более властного, умного, сильного и безжалостного правителя. Он поражал своей мощью, он впечатлял своим умом, он пугал своей силой. Но именно он буквально из руин восстановил империю, которая едва дышала три сотни лет назад. Ослабевший, безжизненный, готовый сдаться Халлон практически восстал из пепла, чтобы стать самым сильным королевством в Шаори. Сильным, не смотря на тяжелую войну. Богатым, не смотря на несколько сотен лет сражений и проигрышей. Могущественным благодаря Алиману. И уважали нынешнего императора именно за это.

Резко распахнулись двери в тронный зал, и каждый из присутствующих склонился в поклоне перед застывшим на миг на пороге императором. Даже музыканты смолкли, поднявшись на ноги и так же согнувшись вдвое. Один шаг повелителя — и было позволено поднять склоненные в почтении головы. Едва обращая внимание на приветствия, едва отвечая кивком тому или иному гостю, Алиман твердо шел к своему трону, провожаемый восхищенными взглядами. И нельзя было не восхититься: высокий, черноволосый и смуглый, статный, сильный и широкоплечий. Длинные волосы мягко колыхались за спиной, чуть развеваясь от стремительного шага, увенчанные короной. Одежда облегала мощный торс и крепкие руки, стройные ноги обвивал трепещущий плащ. Этот демон буквально был пропитан силой и властью, что придавало ему особый шарм. Глаза были холодными, синими-синими как морские воды, а взгляд пронизывающим и заставляющим моментально вспоминать, в чем ты можешь быть повинен.

Следом за ним, сопровождаемый уже шепотками и злобным прищуром, шел Бастард. Такой же немыслимой красоты, наделенный той же силой и темпераментом. Но глаза едва голубые, почти серые, цвета стали. Волосы белоснежны, словно только что выпавший снег, и едва достигают плеч. А вот лицо — один в один отцовское: такое же гордое, такое же прекрасное, такое же жестокое. И это лицо, в отличие от отцовского, на котором не было ни единой эмоции, кривила циничная усмешка, жесткая и явно дающая понять, что ему плевать на тех, кто косо смотрит на него. И эта усмешка уже стала легендарной: ее пугались не меньше чем холодного взгляда императора. Но сегодня, когда будет представлен наследник, когда вся империя воочию увидит своего будущего императора, никого уже не пугал этот оскал на красивом лице юноши, ведь все были уверены, что это конец для Хасина.

Император откровенно благоволил своему сыну, многое позволял, многое доверял, и это не нравилось никому и никогда, ведь Алиман откровенно ставил в приоритет своего ублюдка, а не ближайших советником и министров. Он позволял сыну высмеивать их и потешаться, показывая свое преимущество. Он дал Бастарду власть и силу, он вручил ему такие полномочия, которыми не обладал никто кроме него. И все это в очень юном возрасте — мальчику едва исполнилось тринадцать, когда отец ввел его в совет, а уже через несколько месяцев он был возглавлен этим самым мальчиком, который за короткое время избавился от всех, кто был против. Хасин был еще более жесток, чем отец, еще более безжалостен, и даже сейчас никто не сомневался в том, что через время он превзойдет отца и по уму. Бастард был гордостью Алимана. Но теперь у него был наследник, законнорожденный сын, которого империя примет, в отличии от Бастарда, который не получит больше того, что дал ему отец. А народ способен дать ему больше — любовь, преданность. И это куда важнее и ценнее всех благ императора.

С самого детства Хасин видел в свою сторону лишь презрение, ненависть и зависть, злобу. Никто никогда не сказал ему доброго слова. Никто никогда не выразил своего почтения. Никто никогда не показал уважения. Никто и никогда не подарил ему каплю тепла или нежности. Никто кроме отца. И Хасин быстро научился довольствоваться этим, быстро научился с помощью того, что давал ему отец, брать то, что было нужно ему самому. Он никогда не переходил черты, никогда не замахивался на то, что ему не принадлежит, хотя порой император ясно давал понять, что ему нужно лишь попросить.

— Мне не нужна твоя империя, отец, — удивил тогда его своим ответом Хасин. — Мне не нужна твоя власть и твой народ.

— А что тебе нужно?

— Находясь за твоей спиной, я имею куда больше, чем даже ты. Я свободен. И свою свободу я не променяю на все богатства мира.

Алиман не сомневался в том, что мальчик не лукавит. Хасин был свободолюбивым, он был словно ветер — легкий, но сильный. Ему не нужны рамки, не нужны границы, ему не нужна власть и богатства. Все, что ему сладко — за порогом. И император принял его волю, а потому женился и пообещал Хасину законного наследника.

— Я всегда буду с тобой отец. Я всегда буду рядом, когда нужен тебе. Но я не займу твое место, даже если ты прикажешь.

Алиман любил сына, а потому принял его решения, пусть и не вязалось оно с тем, чего хотел он сам. И сейчас, став отцом уже во второй раз, он был благодарен первенцу за это новое и сильное чувство, что родилось в нем, когда он взял на руки своего Кассиана.

Но никто не знал о том, что плевать хотел Бастард на то, что не станет все-таки приемником Алимана. Никому невдомек, что не нужен Хасину трон. Но сам юноша уверенно поддерживал в людях это мнение, представая перед ними коварным и хитрым. Так было проще держать всех в узде: ведь кто рискнет противиться возможному наследнику? Кто рискнет открыто мешать тому, кому благоволит сам император? Никто. Вот никто и не смел сказать и слова.

Но теперь каждый был уверен в свержении Бастарда: у императора есть законный сын, а значит, нужда в Хасине пропала. Никто никогда не задумывался о том, что император может просто любить своего первенца. Никто никогда не думал о том, что ему отведена куда более важная роль, чем все предполагали. Все были уверены, что у императора просто не было выбора — ведь законных детей он так и не получил. Но теперь появился Кассиан.

А еще была Кассандра. Молодая императрица ненавидела Бастарда больше всех вместе взятых. Это видел и знал каждый, только не знали и не видели причины, да и нужна ли она была? Нет. Ведь он бастард, ублюдок, ненавидим и презираем всеми. И по дворцу давно шли шепотки об обещании молодой матери возвысить своего сына и уничтожить его прямого соперника. Из уст в уста передавались ее слова, которые она произнесла, едва произвела на свет наследника.

Хасин знал об этих разговорах, которые с насмешкой в его сторону переходили от одного к другому. И плевать он хотел на то, что говорят. Об этом знал и Алиман.

Едва император занял свое место на троне, как двери распахнулись снова и придворные вновь склонились в поклоне: в зал, гордо держа в руках сына, вошла Кассандра. Высоко поднятая голова, высокомерный, полный превосходства взгляд, уверенный шаг и властная поступь. Сейчас как никогда прежде она чувствовало то, что она императрица, ведь в руках был символ ее прав и неоспоримость ее положения, его гарант. Подобным взглядом она обожгла Хасина, когда проходила мимо него к своему месту на возвышении. Презрение сочилось из каждой ее поры, а улыбка была полна злорадства. Подобным взором на Бастарда смотрел и весь род Кассандры, который, так же как и он, стоял в первых рядах перед четой правителей. И, пожалуй, в глазах семьи этой змеи было превосходства еще больше. Ее родители, ее братья и невестки, сестры — все сейчас смотрели на Хасина как на букашку под ногой, на которую вот-вот наступят. И все вокруг были уверены, что они имеют право так себя вести, ведь давно ходил слух, что именно отец императрицы станет Хранителем наследника.

Хранитель — великая честь и обязанность, огромная ответственность и не менее огромная власть. Из поколения в поколение имперский род выбирал для своих детей лучших из лучших, и неизменно это давало невероятный взлет и положение при дворе. Это и уважение, это и власть, и богатство и многие другие преимущества. Стать Хранителем — значит стать правой рукой будущего повелителя, стать его опорой и другом. И кто же не хотел подобной чести?

Кассандра взошла на возвышение и с поклоном и улыбкой протянула сына супругу. Едва взглянув на красавицу, мужчина обратил все свое внимание на мальчика, скупо улыбаясь младенцу — показать свое счастье перед всеми он не имел права: его едва растянутые губы и без того о много говорили — Алиман не умеет улыбаться, это знал каждый.

Заняв свое место, гордо подняв подбородок, юная императрица снова окинула придворных высокомерным взглядом и довольно улыбнулась своему отцу, который гордился своей дочерью и был весь в предвкушении. Император заметил взгляд свекра и лишь насмешливо скривил губы, пряча сверкнувший взгляд. И только Хасин заметил это, подозрительно прищурившись.

Император, с сыном на руках поднялся на ноги.

— Сегодня я представляю вам своего сына и наследника — Кассиана Анара из рода Шахгар.

— Да Здравствует Его Императорское Высочество! — с улыбками на лицах, провозгласили гости, склоняясь в новом поклоне для принца.

— И сегодня я выбрал для своего сына Хранителя. Это великая честь, это не менее великая….

Все слушали, затаив дыхание, а стоящий рядом с Хасином Эвари — отец Кассндры, даже грудь выпятил от осознания собственной важности и значимости. Юноша бросил на мужчину насмешливый взгляд, услышав в ответ злобный шепот, не коснувшийся губ и потонувший в громкой речи императора:

— Тебе конец, ублюдок.

Хасин лишь хмыкнул. Ему было плевать, к тому же закрались кое-какие подозрения, и у него было основания полагать, что злорадствовать будет он, а не род Бавор: он слишком хорошо знал своего отца, чтобы верить в его глупость. И этот его взгляд совсем недавно не давал покоя.

Все затаили дыхание, когда Алиман шагнул вниз, направляясь прямо к Эвари, глядя ему в глаза. Тот не удержался и сделал шаг вперед, когда император остановился перед ним. Вдруг жесткая насмешка скривила красивое лицо Алимана, а Эвари растерянно сглотнул, явно стушевавшись. Медленно, очень медленно, чтобы каждый проследил и увидел, император повернул голову в сторону стоящего рядом со свекром сына.

— Хасин, ты окажешь мне честь? — тихо произнес Алиман в гробовой тишине, повисшей в огромном зале.

Хасин был поражен не меньше каждого, кто сейчас это услышал. Растеряно смотрел на отца и видел довольство в его глазах, которое говорило, что он не ослышался. Удивление быстро покинуло красивое, так похожее на отцовское, лицо, сменившись едва заметной хмуростью, которую все вокруг приняли бы за сосредоточенность. И только сам император знал, что это злость, даже ярость.

И у Хасина было право злиться. Став Хранителем, он должен будет быть с принцем до его совершеннолетия, стать ему другом, вторым отцом, стать его соперником и учителем. И Хасин нисколько не был против всего этого. Но не в подобное мере! Не так полноценно и не так всецело! Дождавшись рождения наследника, Бастард не собирался больше беспрестанно оставаться при отце. Он хотел уехать, он хотел посмотреть мир, он хотел вернуться к сражениям, быть там, где ему нравилось быть. Но отец нашел способ удержать его рядом с собой, и ведь знал, что этим разгневает сына. Знал и намеренно пошел на подобное. И он ведь не лишил его свободы, но и не отпустил, как наделся сам Хасин.

Стиснув зубы и прищурившись, давая понять отцу, что они еще поговорят на эту тему, юноша склонился в поклоне.

— Это мне оказана величайшая честь, — произнес Бастард, выпрямляясь и принимая в руки брата.

Невольно улыбнулся смотрящему на него принцу, но тут же бросил на довольного собой императора совершенно другой взгляд — недовольный и предупреждающих. Алиман лишь хмыкнул и стремительно направился в сторону выхода. Все в такой же дикой гнетущей тишине Хасин последовал за ним, передав принца кипевшему рядом от ярости и гнева Эвари.

— Ваш внук, Ваша Светлость, — холодно отчеканил Бастард.

И он, той же поступью, той же походкой, что и император, направился за ним следом, желая обсудить данный поворот событий немедленно.

Отец ждал его в своем кабинете.

— Как это понимать?! — гневно прорычал Хасин.

Он единственный в империи, да и во всех королевствах, имел право говорить с Алиманом в подобном тоне.

— Я не готов тебя отпустить, — спокойно произнес отец.

— Ты обещал!

— Ничего подобного, — весело усмехнулся Алиман, сверкнув глазами. — С моих уст не слетело ни одного обещания по этому вопросу.

— Ты знал, что я собирался уехать! Ты знал, что я собирался возгласить твое войско!

— Ты нужен мне здесь, — твердо произнес император, более властно посмотрев на разгневанного сына, но быстро сменил взгляд со строгого на мягкий, почти нежный. — Хасин, я понимаю….

— Уже все равно. Ты не оставил мне выбора, — взяв себя в руки, но все еще зло, перебил Бастард.

— Прости, сын.

— У тебя теперь есть сын! Я — лишь бастард! — холодно произнес юноша, глядя поверх головы императора.

— Ты сам отказался стать им! — теперь уже Алиман гневно прорычал, вскакивая на ноги.

Он редко терял терпение, редко не мог сдержать себя.

— Ты знаешь почему! — упрямо сжав челюсти, прошипел Хасин, сжимая кулаки.

— Я принял твое решение! Я оставил тебе свободу! Но я никогда не обещал тебе, что отпущу. Никогда!

Алиман сделал глубокий вздох, беря себя в руки. Вышел из-за стола и подошел к сыну, сжимая руками его плечи.

— Ты нужен мне, Хасин. Больше чем кто либо! Больше чем даже мой законный сын!

— Он вырастет, и быстро заменит меня рядом с тобой.

— Тебя никто никогда не заменит, — нежно коснувшись его лица рукой, улыбнулся Алиман.

В очень редкие моменты он был настолько открыт и ласков со своим ребенком. С детства он приучал его к жестокости, заставляя его сердце каменеть и черстветь, ведь иначе ему было не выжить. С детства показывал на собственном примере, что никакие чувства не должны довлеть над ним. Но сам же и попирал свои уроки, не в силах не дать своему сыну всю свою скопившуюся за многие годы любовь и заботу.

— Я любил лишь однажды в жизни, — начал император. — Эта любовь была всем, что имело для меня значение. Я жил ею, дышал и умер, когда потерял. И эта любовь — ничто по сравнению с тем, что я испытываю к тебе.

— Отец…

— Просто дай мне время привыкнуть в мысли, что тебя не будет рядом, как я того хотел. Вырасти Кассиана, научи его всему, что знаешь сам, дай ему то, что я дал тебе. А мне дай смирится. Прошло слишком мало времени с тобой, чтобы я успел им насладиться. Дай мне еще.

Хасин вздохнул и покорно склонился в поклоне. А едва выпрямился, оказался в объятьях отца — тоже очень редких. Он прикрыл глаза и обнял его в ответ.

— Хорошо, отец. Я сделаю, как ты хочешь.

Император кивнул и снова нежно коснулся щеки сына.

— Иди. Мне еще предстоит разговор с Кассандрой, — и он скривился при упоминании жены.

— Она родила тебе сына. Она выполнила свое предназначение, — жестко произнес Хасин.

И дело было не в том, что у него личная неприязнь к девушке: убирай он каждого, кто не приятен ему — и во дворце не осталось бы ни души. Просто Кассандра не из тех женщин, которых стоит держать рядом. Слишком коварная, слишком эгоистичная, слишком властолюбивая. Слишком похожа на супруга, а делить империю с кем-либо еще Алиман не собирался. Исключением был лишь он сам — Хасину отец готов был положить империю к ногам, если бы только он этого пожелал.

— Тут я с тобой согласен, — кивнул император.

Больше тысячи лет драконы не покидали свои Зачарованные острова. Никто не видел их и не слышал. Многие даже сомневались в том, что эта раса еще имела место быть в их мире. Тем сильнее стало удивление, когда эти существа дали о себе знать. Они появились в каждом государстве, в каждой столице, в каждом подземелье и степи, ни один Лес Высших не оказался для них закрыт. И именно они принесли с собой долгожданный мир, который помнили лишь единицы.

Тысяча лет — слишком долгий срок, чтобы кто-то еще помнил его начало. Тысяча лет кровопролитных сражений и войн, интриг, распада и уничтожения друг друга. Многие расы оказались на грани вымирания, не стало семей и целых Домов, Родов. Никто уже не помнил причин, никто уже не мог назвать повода, но война продолжалась. Поколения сменяли друг друга, и с каждым новым ненависть к врагу становилась лишь сильней и яростней, впитываясь с молоком матери и кровью врагов. Заключались соглашения, менялись союзники, появлялись враги и друзья — тысяча лет слишком долгий срок для постоянства. Кто-то становился сильней, кто-то терпел поражения, и казалось, что конца и края не будет подобной жизни. Наступали времена затишья, годы покоя, но тем страшнее было продолжение.

Долгих девять лет драконы добивались всеобщего мира. Они умели уговаривать, они умели находить компромиссы, они умели приказывать и они ясно давали понять, что всему этому ужасу пришло время положить конец. Они не встретили яростного сопротивления, они не встретили отказа ни от кого: люди и народы устали жить в вечном противостоянии и сражениях. Многие вообще никогда не видели мира, многие не знали иной жизни кроме сражений и смерти, не видели ничего кроме битв и крови на своих руках. Но у всех были свои условия, у всех были свои требования, именно поэтому компромисс занял так много времени.

И все же у драконов получилось. Их мудрость, их сила, их спокойствие и умение добиваться нужных результатов сделали свое дело.

Выжженная пустыня, когда-то бывшая Первым Свободным Городом, где каждому было место, где каждому были рады, где находились лучшие учебные заведения, где процветала торговля и терпимость. От всего этого остались лишь руины, лишь пепел под ногами. Здесь не росла трава, здесь не пели птицы, не шумели деревья — везде, куда хватало взгляда, была черная безжизненная земля. Слишком большой выброс магии, слишком много темных сил — первое сражение, начавшее войну, случилось именно здесь. Буквально несколько часов и от процветающего города не осталось ничего: лишь кровь, крики, боль и ужас. Как проказа от этого места расползлась зараза по имени "война".

Четыре дракона были единственными, кто еще помнил это место живым. Они стояли в центре, на том самом месте, где была когда-то Академия Магических Искусств, возведенная еще их предками. В глазах Красного пылала ярость при взгляде вокруг — он до сих пор не мог смириться с тем, что так легко и просто уничтожили созданное его братьями еще до его рождения. Его гнев подпитывался кровью тех, кто погиб в этом светлом месте, взывая к нему своими криками боли и отчаяния. Глаза Снежного были скованы отчуждением и тоской. Черный был единственным, кто внешне выглядел равнодушным. А в глазах Золотого было все — и боль, и тоска, и грусть. А еще надежда. Светлая, сильная и яростная.

Присев, Золотой загреб рукой пепел, поднимаясь на ноги и следя за тем, как ветер медленно рассеивает пыль с его раскрытой ладони. Но вдруг над его ладонью появилась рука Черного. Своей силой он вернул пепел в руку брата, закрутил пальцами вихрь, а после накрыл ладонь своей, поднимая ее через мгновение. А под его рукой из пепла плавно поднимался росток, распуская тонкие прозрачные зеленые листики, сверкая в восходящем солнце новой жизнью и новым дыханием.

— Мы все вернем, — мягко пообещал Черный Золотому.

Тот чуть улыбнулся, кивая. Присел снова к земле и опустил в землю росток. Все так же под силой Черного, он рос и рос, расплетаясь ковром, цветя и зеленея все больше и дальше, а через несколько минут под их ногами уже был зеленый-зеленый живой остров, оплетая их ноги гибкими стеблями. Росла трава, зацветали цветы, расползаясь все шире и дальше под взглядами четверых довольных братьев.

Издалека послышался топот копыт, и Черный был вынужден остановить свое волшебство, обращая внимание на гостей, которые начали прибывать. Стоя друг к другу спиной, драконы смотрели каждый в свою сторону, а под их ногами давала начало новая эра.

Люди, эльфы, гномы, орки, демоны, вампиры, оборотни и многие другие народы и расы. Здесь были и дриады, и перевертыши, и джины, и ламии, и все прочие — представитель каждого вида, что населял Шаори. Не один враждебный взгляд, не одно гневное шипение, не одно проклятие сквозь зубы — они готовы были подписать Всеобщий Мирный Договор, и еще не один десяток друг с другом, но любовь и взаимное уважение не прилагалось. Пройдут еще десятки, сотни лет, прежде чем забудется война: разве может угаснуть вековая ненависть с подписью на свитке? Разве научишься любить или хотя бы терпеть по приказу? Многовековая вражда, ненависть, страх и презрение не так быстро истлеют, как хотелось бы, не с росчерком перьев на магическом договоре, не со стиханием взрывов, пожаров, сражений и проклятий. Каждая раса, каждый народ истреблен почти в половину, нет не потерявших близких и друзей, нет тех, кого не затронул этот ужас. И почти в крови эта ненависть и презрение к тем, кто прежде был по другую сторону. Это нельзя просто отрезать, нельзя забыть так быстро, даже смириться будет нелегко, а порой и невозможно. И еще очень много времени пройдет, прежде чем появятся хотя бы ростки доверия, спокойствия и дружбы между теми, кто жестоко и неумолимо уничтожал друг друга сотни лет. А что уж говорить о кровной вражде, когда убитые горем клялись отомстить? Что говорить о тех, кто сейчас смотрит в глаза тем, кто лично был убийцей близких ему людей?

Император Алиман смотрел на Тамира Лиаме Верлиан в упор, прямо в глаза, но не видя, находясь сейчас в воспоминаниях — горьких, леденящих душу и раздирающих сердце. По стечению обстоятельств носивший то же имя дед нынешнего правителя человеческого королевства был тем, кто лишил императора самого ценного и важного в его жизни — любимой женщины.

Для демонов любовь была очень редким явлением, а потому самым ценным, что было дано им. И если было дано. Алиман познал это чувство. Оно дало ему новую жизнь, новые силы и возможности. С этим чувством в душе он возрождал свою империю, чтобы подарить ее любимой, положить к ее ногам, а после вместе править и развивать. И эта любовь была жестоко отнята, попрана и растоптана.

Ярость Алимана была неописуемой. Дикий зверь, измученный пытками и издевательствами был в разы добрее, чем был император демонов, когда у его ног опустили безжизненное тело его возлюбленной, жестоко истерзанное и обезображенное. Едва восстановленный дворец превратился в огонь его горя, в пепелище его боли и страдания. Не выжил никто и ничто. Его рев много дней разносился над руинами стен и башен, заставляя всю столицу содрогаться от страха, ужаса и сочувствия. Демоны не умели сочувствовать, но нельзя было остаться равнодушными к тому, свидетелями чего они стали.

И сейчас император не видел перед собой равного себе короля — он видел перед собой наследие того, кто лишил его всего, что было дорого. И боль не стала меньше, и ярость не убавилась. Последние две сотни лет он целенаправленно уничтожал именно эту расу, мстя за свою потерю. Люди и демоны были самым свирепыми врагами из всех, кто был сейчас здесь. И многие поглядывали с тревогой на двух могущественных, сверливших друг друга ненавистными взглядами правителей, которые стояли напротив, не глядя больше ни на кого. И именно озвучивание договора между двумя этими властителями было самым интригующим.

Был подписан Всеобщий Договор о Мире и Союзничестве, где каждый из присутствующих поставил свою подпись Пером Правды, обязуясь неукоснительно выполнять его условия ценой собственной жизни.

Высшие эльфы скрепя зубами от досады подписывали договор с демонами и людьми, со Степными орками. Оборотни, хищно и довольно улыбаясь, заключали договор с вампирами. А дроу, свысока глядя, с пренебрежением и недовольством, с гномами, деля подземелья и подгорья в равноценной степени пополам.

Отдельный договор был и между людьми и демонами. Самый сложный, едва удовлетворивший обе стороны, едва вообще обговоренный и согласованный даже драконами — даже им было не под силу примирить две эти расы. И все равно, каждый из правителей был недоволен. Но Перо Правды запело и в их пальцах яростными росчерками на листе.

— Есть еще кое-что, — остановил Алимана и Тамира Черный дракон, когда оба, сверкая друг на друга ненавистными взглядами, отошли от каменного стола на шаг.

С этими словами, под подозрительными взглядами обоих властителей, Черный положил на стол еще два свитка.

— Здесь условия для двух ваших семей, не касательно ваших государств и народа.

— Об этом не шло речи, — подозрительно протянул Алиман, принимая свиток и пробегая его глазами.

По мере прочтения, во взгляде императора сверкнули злость, гнев, ярость, но как-то вмиг не осталось и следа от каждой этой эмоции, сменившись лишь усмешкой на тонких губах и блеском в глазах, когда он поднял взор на человека напротив. В нем, в этом взоре, сияло довольство и даже превосходство, насмешка и злоба. Подозрительно прищурившись, Тамир взял второй такой же свиток. И он не позволил себе скрыть все, что вскипело в нем, едва он прочел условия очередного соглашения.

— Не вижу смысла, — презрительно скривился человек, пренебрежительно отбросив свиток на стол. — Этому союзу не бывать никогда.

— Почему Вы так уверены, Ваше Величество? — полюбопытствовал Черный, взглянув на короля.

— Хотя бы потому, что я не обязуюсь выполнить его условия! — рыкнул Тамир. — Я никогда не отдам свое дитя на растерзание этому зверю! — и он со всей горевшей ненавистью посмотрел на совершенно спокойного императора, который лишь усмехался.

А человека смущала эта усмешка — слишком хорошо он знал своего противника, чтобы не понимать, что за этим изгибом губ скрывается коварство.

— И потом, — позволил себе расслабленно хмыкнул Тамир. — У меня нет дочерей для принца Кассиана. У меня нет их в принципе, лишь сыновья.

— Вы еще молоды, — спокойно произнес золотоволосый юноша, мягко глядя на человека.

— Значит, я сознательно больше не позволю своей жене зачать, дабы не допустить подобного союза!

— Вы слишком жестоки к своей супруге, — насмешливо протянул Алиман. — Но меня этот договор устраивает. Хотя бы потому, что его гарантом будут драконы. Это убережет меня от Вашей подлости, которая способна обойти Договор о Мире между нами.

— Ваше коварство так же не знает границ, император! И мне куда больше стоит опасаться Ваших интриг! — резко ответил Тамир.

Они смотрели исключительно друг на друга, не замечая, как напряженно и ожидающе на них смотрят все вокруг. Они были в эпицентре, и каждый из присутствующих гадал, чем же закончится это нескончаемое противостояние и закончится ли вообще.

— Я повторюсь — мне нравится этот договор. И я готов его подписать и даже пойти вам на уступки — исключительно ради вашей несчастной супруги, — язвительно и иронично, произнес Алиман, рассеяно вертя в руках Перо Правды. — Ваша вторая дочь для моего принца. И в конце концов признайте, что вы просто боитесь — ведь, насколько я знаю, королева Рабия уже в положении.

Король Тамир лишь гневно прищурился, пылая от ярости и ненависти к этому существу. Но он сам пошел на этот мир, у него были на это причины. И пусть страх присутствовал так же, понимание ситуации заставляло его идти на компромисс.

— И так уж и быть, даже если Ваша жена родит Вам дочь, она останется при вас. А если сын — у вас еще будет шанс навестить покои своей королевы.

Насмешка так и сквозила в словах императора. Он не отказывал себе в удовольствии показать собственное преимущество в силе и способности к проявлению мягкости всем окружающим, что, несомненно, было ему лишь на руку, и несколько очерняло извечного врага, ведь в головах всех присутствующих сейчас создавался отнюдь не привлекательный образ соперника.

И Тамир понимал это. Понимал, как выглядит со стороны, проявляя излишнее упрямство даже тогда, когда ему шли на весьма значительные уступки. Это не красило его в глазах окружающих. А ведь ему было важно их мнение. Почему? Да ведь это не последний договор о мире и союзе. Это только начало. Им всем, каждой расе и народу, еще понадобится много лет для урегулирования куда менее весомых, но не менее значительных вопросов. Это договора и о торговле, и он помощи, и о политике и многом-многом другом, что не вошло в Великий Договор о Мире и Союзничестве.

— Я не трус, — содрогаясь от ярости, прошипел Тамир, наклоняясь вперед, опираясь руками о камень и подаваясь к императору всей своей злобой.

— Докажи, — почти по-детски провокационно ответил Алиман, с точностью повторяя его действия и оказываясь с ним лицом к лицу на расстоянии нескольких сантиметров.

Наблюдавший за всем молча Красный, лишь глаза закатил, глядя на лепет этих двоих. Но молчал под укоризненным взглядом Золотого — фыркал, да и только.

— Хорошо, — вдруг прищурился Тамир, не менее хищно, чем оборотень, кривя губы в усмешке. — Я подпишу и этот договор. Но если выполню его условия, что под большим вопросом, лишу чести весь мой род!

Это были громкие слова. Очень громкие. И говорило это лишь о том, что король сделает все, чтобы не выполнять своих условий сделки. И ведь это в его власти. Вторая дочь — его шанс на стопроцентный успех. И этот шанс ему дал сам Алиман. У Тамира предостаточно наследников мужского пола, чтобы не беспокоиться больше о продолжении рода. И ему не нужна будет вторая дочь, если в скором времени супруга разрешится от беремени принцессой. И даже драконы больше не заставят его посетить покои жены в этом случае. И тогда именно Алиман будет глупцом, который согласился на выгодный союз теперь уже для людей, поскольку своей поблажкой лишил себя же лучшего положения и всех плюсов этого договора, где он обязуется выполнить действия определенного характера вне зависимости от того, получит ли принцессу. А король не потеряет абсолютно ничего.

— Идет, — растянул губы в презрительной усмешке император.

Драконы переглянулись, наблюдая за тем, как подписываются оба договора. Никому было невдомек кроме них, наделенных истинным зрением и мудростью, что оба — и человек, и демон — уже проиграли друг перед другом. Так или иначе, но условия будут выполнены. Вопрос в том, что лишив чести Тамира, Алиман сам лишится куда более ценного, чем призрачное мнение окружающих о его чести. А оставив ее при сопернике, он не получит счастья в другом аспекте своей жизни. И здесь не было выбора ни у одной из сторон, потому что Каори плетут самые крепки Нити Судьбы, и эта уже сплетена.

Мир настал не так быстро, как хотелось бы. Многие были не согласны с условиями, многие не умели жить иначе, кроме как в состоянии вечной вражды. А кто-то попросту не знал значения этого слова — вся его жизнь прошла в сражениях. Но вот они закончились, и не была смысла в жизни, не было места, куда можно пойти, не было дома, где его ждали. И насколько в отчаянии были такие вояки, настолько счастливы были вернуться домой те, кто много лет там не был и те, кто едва покинул его, и у кого он был в принципе.

Но война, сражения — это лишь обертка. Жадность, власть, деньги, мародерство, грабежи и насилие — вот сама суть войны. Не было красивых и великих битв, прекратили греметь величественные барабаны и смолкли трубы и роги, возвещающие победу или поражение. А вся мерзость осталось. Ненависть никуда не делась, интриги плелись еще активнее, ведь в открытую действовать больше было нельзя. Тайны, донесения, шпионаж и разбой — война, перешедшая в тихое русло, и только. И все же это было куда лучше, чем прежде.

Мир восстанавливался, возрождался из пепла и крови. Несмело, медленно и тяжело, но восстанавливался. Правители возвращали своих солдат домой, отстраивали разрушенные города и дома, строили новую экономику и политику, восстанавливали торговлю и ремесла. В кузнях прекращали ковать оружие, маги скрывали в тайниках мощнейшие яды и зелья, артефакты, лекари тратили последние снадобья и готовили безобидные отвары для общего пользования. Все учились жить по-новому. Кому-то это нравилось, кто-то не умел, а кто-то просто был рад, что все закончилось. И все же страх, неверие и сомнения, кошмары по ночам и вздрагивание от малейшего шума, когда думаешь о том, что рушится твой город, никуда не денутся еще очень долго.

Акилон — столица Дарнаса, оказался единственным городом в человеческом королевстве, который не затронула война. Сохранивший себя в целости и сохранности, спустя немного времени после заключения мира он уже процветал и сиял. Сюда стекалась вся знать, разбросанная войной по всему королевству и миру. Сюда возвращалась сама жизнь. Торговцы и ремесленники со всего мира везли свои товары и изделия, открывались мастерские и магазины, школы и общественные здания, в порт приходили корабли и галеры, везя заморские товары, которых здесь никто и никогда не видел. Здесь каждого встречали с улыбкой, любопытством и восторгом. Кроме демонов. Их здесь ждали с ужасом и страхом, с презрением и едва контролируемой враждой. Но ждали. Потому что королева Рабия родила дочь. И не одну.

Ужасу Тамира не было предела, когда акушерка сообщила своему королю о том, что его супруга разрешилась от бремени. Как громом пораженный он стоял у трона не в силах поверить в то, что услышал.

— Близнецы, Ваше Величество. Девочки, — сокрушительная фраза, всего пара слов, а он раздавлен и уничтожен.

Четыре проклятых слова — и он в отчаянии.

Тогда, два года назад он был уверен в том, что сохранит лицо, что останется победителем. И уверился в этом, когда спустя несколько недель после заключения договора с демонами королева родила ему еще одного сына. Тогда он ликовал. И даже не испугался ее следующей беременности спустя чуть больше года. И он почти злорадно ждал рождения дочери, чтобы утереть нос своему злейшему врагу и не иметь больше детей. Но Судьба преподнесла ему подарок — проклятый дар.

И направляясь в покои своей королевы, Тамир не знал, что он будет делать теперь, когда обесчещен и раздавлен собственными обещаниями.

Спальня жены встретила его плачем и горем, в котором была Рабия. Она не знала, отчего плачет — от разочарования или горя. Она боялась гнева мужа, боялась того, что теперь будет. И с сожалением и мольбой о прощении смотрела на вошедшего супруга.

Взяв себя в руки, Тамир подошел к супруге, склонился над ней, касаясь губами ее лба и сжимая рукой ее руку.

— Простите меня, мой король, — всхлипывая и содрогаясь от рыданий, прошептала Рабия.

— Не вини себя, — тихо ответил Тамир, слабо улыбаясь жене, которая едва ли поверила его спокойствию.

Отойдя от постели дрожащей женщины, мужчина подошел к колыбели, где лежали два свертка. В одном пухлая, сияющая здоровьем и едва заметной улыбкой розовощекая малышка, сладко спящая и безмятежно причмокивающая влажными губками. Другая куда меньше, с прозрачной синюшной кожей, выступившими венками, едва дышащая и то и дело срывающаяся на беспокойный плач.

— Одна из принцесс очень слаба, — склонившись в поклоне, прошептала знахарка. — Едва ли доживет до утра.

Тамир бросил быстрый взгляд на старую женщину, поймав намек в ее словах.

— Которая?

— Первенец, Ваше Величество.

Тамир нахмурился. Он обещал Алиману вторую дочь, которая наверняка выживет. Демону будет плевать, если у него останется единственная — главным будет, что она рождена второй. А это значит…

— Ты принимала роды? — спросил Тамир, пристально глядя на повитуху.

Та молча кивнула.

— Кто еще знает о том, что…

— Никто, — тихо ответила на немой вопрос женщина.

— Значит, ты знаешь, что делать.

Повитуха склонилась в поклоне, а король стремительно вышел из покоев супруги, а вслед ему несся плач одной из девочек: слабый, хрупкий ребенок, едва дышащий, запутавшийся в пуповине и с кровоподтеками по всему телу настойчиво цеплялся за жизнь. Но никто не собирался ему помогать. И даже воющая от отчаяния мать не подошла к надрывающемуся от криков младенцу, понимая, что лучше ему не знать помощи, лучше оказаться мертвым, чем проклятым. Ужасающая мысль, которая и заставляла добрую женщину сотрясаться от осознания собственного бессилия, а точнее — необходимости его проявить. Но так и правда будет лучше для всех.

Тамир не знал, что такое материнский инстинкт и насколько он сильней его собственного, а потому ему куда легче далось это решение. Каждый день умирали сотни детей-младенцев, и он и его супруга уже дважды не смогли избежать подобной участи. Потому-то его сердце не сжималось от боли и горя, он чувствовал лишь облегчение, которое давало надежду на то, что все еще можно вернуть на круги своя. Ему было не понять горя матери, которая чувствует, что одно ее прикосновение, одна ее близость к малышке способна ее спасти. Это настоящее чудо, когда дети, чувствуя мать, любящую и готовую ради них на все, просто цепляются за жизнь и выживают, не смотря ни на что. Но кроху не прижали к груди, не позвали целителя, не вызвали мага — не сделали ничего, что облегчило бы ее плач и боль.

Шагая по коридорам дворца от спальни супруги, Тамир был куда более спокоен. Его лицо уже не выражало беспокойства и гнева, он практически успокоился, и если тревога и говорила о себе, то очень слабо. Рассеяно здороваясь с придворными, мужчина вернулся в пустой тронный зал. Высокие потолки, изящные опорные столбы по краям галереи, и гулкая тишина. Заходящее солнце, заливающее зал из больших окон за возвышением трона, освещало мягким светом всю эту большую пустоту, скрадывая ее холодность и безжизненность.

Остановившись перед троном, Тамир замер, задумчиво глядя на престол, восседая на котором вершили судьбы народа многие поколения его предков. Они создали это королевство, они развивали его и расширяли. Никогда не теряли достоинства и чести. И нынешний король не собирался отступать от этих правил. Он был умен, он был горд и непреклонен, и он не остановится ни перед чем, чтобы сохранить честь своей семьи, своего наследия и рода. Даже жестокость в отношении собственного ребенка была нормой в свете того, чему служила. Возможно, однажды он вспомнит об этом, возможно однажды совесть и стыд дадут о себе знать, но сейчас куда важнее оказалась гордость.

Неожиданный шум заставил короля отвлечься от размышлений и повернуться лицом к большим двустворчатым дверям, откуда и доносился звук…сражения? Звон оружия, удары металла о металл, стоны пораженных — слишком знакомая мелодия, чтобы не узнать ее. Нахмурившись, Тамир решительно двинулся в этом направлении, но едва сделал несколько шагов, как обе створки распахнулись, будто под порывом ветра, но всего лишь от толчка двух сильных рук, в одной из которых был окровавленный меч.

— Как неучтиво вы встречаете гостей, Ваше Величество, — неприкрытая издевка и насмешка на презрительно изогнутых губах и в прищуренных стальных глазах.

Как ни в чем ни бывало, небрежно был вытерт меч белоснежным платком, брошенным тут же на светлый мраморный пол, и возвращен в ножны на спине. А нежданный гость, заложив руки за спину, расслабленно двинулся в сторону кипящего от гнева и ярости короля. За его спиной окончательно стихли звуки потасовки и вслед за ним вошли еще несколько нежданных гостей в том же виде, в котором был их предводитель.

Все как один в черном — всего лишь одежда, но выглядит как броня. Кроваво красные воротники наглухо застегнутых коротких курток жестко подчеркивали сияние таких же алых глаз, которое медленно гасло, разбуженное коротким боем и выплеском эмоций, что всегда было присуще демонам: малейший повод — и их глаза тут же загораются потусторонним огнем, никому не давая усомниться в их силах, которые пробуждались так же быстро, как вспыхивало это пламя в их очах, застилая радужки и белки. Облегающие длинные сильные ноги брюки, крепкая обувь и сверкающие тут и там клинки в петлях и ножнах.

— Бастард! — прорычал Тамир, так же презрительно кривя губы.

— Польщен Вашей памятью, — хмыкнул Хасин, подходя к королю и склоняясь скорее в издевательском, нежели почтительном поклоне, и тут же выпрямляясь. — Я прибыл поздравить вас с рождением дочерей, Ваше Величество.

— Что, так не терпится забрать свое? — прошипел Тамир практически в лицо беловолосому юноше, подавшись к нему на шаг.

— Всего лишь взглянуть. Моему принцу нужна жена, а не младенец. К тому же он сам еще дитя.

— Я не ребенок, Хасин! — раздался недовольный голос из-за спин вошедших, и к своему удивлению человек посмотрел на принца, перед которым расступились его подданные, с поклоном пропуская вперед из-за своих спин.

Меч подростка так же был обнажен, и с него так же капала кровь. Мальчик не выглядел на свои двенадцать лет — по человеческим меркам он тянул на все шестнадцать и даже старше: демоны быстро взрослеют, и не только физически. Взгляд юноши был так же холоден, как взгляд отца и брата, лицо и фигура уже сквозили силой и мужественностью, а эмоции невозможно было прочитать. Что ж, у принца действительно был достойный учитель — о Бастарде ходили легенды, одна краше другой, и если хоть треть правда, нет ничего удивительного в том, что наследник империи Халлон в столь юном возрасте уже научился всему, что только возможно познать за столь короткую пока жизнь.

— Ваше Величество, — уважительно, но холодно поприветствовал короля принц, встав рядом с братом и скопировав его жест с руками за спиной, отчего их сходство резко возросло.

— Ваше Высочество, — не мог не ответить Тамир, так же холодно и неприветливо.

— Простите за столь неожиданное появление. И, брат, — мальчик повернул к Бастарду лицо, чуть искривив губы в ироничной улыбке, — король наверняка не ожидал нас так быстро, потому и не был готов к приему.

— Да, наверняка, — повторил улыбку брата Хасин, глядя в упор на человека перед собой. — Прошу нас извинить.

Из всех дверей вдруг в зал ворвались королевские стражники с оружием наперевес. Демоны, сопровождающие наследника, одновременно вытащили мечи из ножен, становясь в боевую стойку, готовые защищать жизнь наследника ценой собственной. Тамир и Кассиан одновременно подняли ладони, давая знак своим людям опустить оружие.

Вслед за стражей в зал вошли и придворные, с удивлением, страхом и ужасом глядя на нежданных гостей. В зале снова повисла тишина, неловкая и гнетущая. А Тамир вдруг подумал, что слишком рано обрадовался и оказался слишком самоуверенным. И сейчас для него было важным не потерять остатки самоуважения и гордости, обернуть все в свою пользу хоть в какой-то мере, не дать всем вокруг повода насмехаться над его слабостью. Пусть все считают, что он с достоинством принял свое положение, но никак не со злостью, выражающей его унижение.

— Я бы хотел увидеть принцессу, — нарушил гнетущую тишину принц, едва обратив внимание на сотни любопытный взглядов со всех сторон, которые, впрочем, были куда более заинтересованы его спутником с белоснежными волосами.

И действительно, Бастард удостоился куда более пристального внимания. Его дьявольская красота не могла остаться незамеченной придворными дамами, его стать и подача себя и пугали, и интриговали одновременно каждого находившегося здесь мужчину, моментально давая понять, насколько далеки они от него в этом плане и умении. Запретная красота рождала желание, а зависть рождала злобу. Поэтому одни сверлили молодого демона вожделеющими взглядами, пусть и с каплей страха, а другие — с презрением, и куда большим ужасом.

Хасин же не смотрел ни на кого, лишь на короля перед собой. Тот смотрел так же на него, бросая на принца короткие едва заметные взгляды: они оба понимали, что главные здесь собеседники и противники. Принц еще слишком юн и молод, чтобы быть достойным соперником в этой игре, и не понимает многих тонкостей. Но даже он заметил досаду, растерянность и страх, которые, всего лишь на мгновение, но мелькнули в глазах быстро взявшего себя в руки короля, когда озвучил свое желание.

— Конечно, Ваше Высочество, — кивнул спокойно Тамир, прервав бой глазами с Бастардом, и переводя взгляд на юношу. — Как только ее Величество будет готова принять гостей.

Кассиан величественно кивнул, тут же потеряв интерес к мужчине, который стремительно покинул зал, оставляя гостей под прицелом своих придворных, которые явно не торопились никуда уходить, желая стать свидетелями истории, которая вершилась на их глазах. С видом великой скуки мальчик шагнул вперед, осматривая тронный зал и продолжая игнорировать стоявших по его периметру людей. Вслед за ним неслышно шагнули двое демонов, держась всего в шаге позади. И пусть их мечи были в ножнах, взгляды явно давали понять, что ни у кого нет ни малейшего шанса, что они вдруг не успеют их выхватить. Остальные четверо обступили Бастарда.

Тишина вдруг нарушилась именно после этого момента: любопытство людей не могло выдержать слишком долгое время, и шепот и разговоры очень быстро создали тихий шумовой фон. И гостям даже не нужно было прислушиваться, чтобы знать, о чем сейчас толкуют окружающие: об их внезапном появлении, об их требовании, о поведении собственного короля, о двоих — сыновьях императора Алимана, таких разных и удивительных.

С равнодушным, не выражающим даже скуку лицом Хасин отстраненно смотрел на брата, который расхаживал по залу, словно находился у себя дома — крутил головой, щупал колонны, даже осмелился взойти на возвышение и обойти трон, коснувшись рукой его высокой спинки. За ним, когда он легко взлетел по ступеням, проследили затаив дыхание, явно в ожидании пределов смелости мальчика — посмеет ли он сесть. Кассиан не был дураком, он лишь развлекался, ему нравилось наблюдать за реакцией людей, пусть они даже не видели этого самого наблюдения. Но Хасин слишком хорошо знал своего брата, чтобы сомневаться в том, что внутри его сотрясает смех и задор: слишком подозрительно блестели его равнодушные для всех глаза.

За спиной гостей, перед входом в тронный зал убирали трупы тех, кто посмел возразить беловолосому демону и его праву находиться здесь, что лишь подтверждало его — ведь король не сказал ему ни слова в ответ на подобное оскорбление.

В шепоте и разговорах по углам прошло несколько десятков томительных минут, прежде чем в зале появился секретарь Его Величества, чтобы пригласить гостей в покои готовой их встретить королевы. Кассиан и Хасин одновременно шагнули в указанную сторону. Вслед за ними и их сопровождение, но замерло на месте, стоило Бастарду лишь едва заметно отрицательно качнуть головой — он знал, что никто не посмеет причинить принцу или ему вред. Сейчас весь этот дворец с его обитателями походил на дикого злобного пса, который стоит в стойке и грозно рычит. Но боится куда больше, чем злится. Их боялись, страшились, их присутствие наводило ужас на каждого, а значит, никто не рискнет просто приблизиться к ним без приказа. А король Тамир не отдаст его, потому что слишком хорошо знает своего врага и последствия столь опрометчивого шага, которые грозят ему в случае подобной глупости.

Тем же путем, что недавно шел Тамир, гостей провожали к покоям Ее Величества королевы Рабии. На каждом углу стояли стражники, у каждой двери и прохода стояли стражники, а стоило им пройти мимо них, как они тут же следовали за ними — Хасин переглянулся с усмехающимся братом, тоже заметившим этот феномен. Но они тактично убрали с лиц насмешки. В покои королевы они вошли практически под конвоем. И все же Бастард не удержался от ироничного и насмешливого изгиба губ, когда встретился взглядами с Тамиром. Тот проигнорировал его, а сам Хасин обратил взгляд на королеву.

— Ваше Величество, — склонились в поклоне принц и Бастард.

— Ваше Высочество, — старательно пытаясь держать себя достойно, дрожащим голосом ответила красивая женщина, сидящая в постели, опираясь о высокие подушки.

Но Хасин видел следы слез на ее лице, от его глаз не укрылось и то, что королева едва сдерживается, чтобы не плакать в их присутствии. Ее взгляд полон горечи и страха, отчаяния и одновременно надежды. Она бросает взоры, полные мольбы на мужа, и ужаса на подошедшего к колыбели принца. Она едва держит себя в руках, чтобы не вскрикнуть, не возразить, когда мальчик наклоняется над кроваткой, с любопытством глядя на двух младенцев.

Оторвав взгляд от королевы, Хасин так же подошел к колыбели, рассматривая двух таких разных детей.

— Которая из них моя? — собственнически, на миг забыв о такте, спросил Кассиан, заработав недовольный взгляд от брата. — Которая моя невеста? — тут же поправился мальчик.

— Второй родилась та, что ближе к Вам, — ледяным тоном ответил Тамир, стоящий по другую сторону от кроватки и сжимающий губы, чтобы не скривить их в отвращении и презрении.

Взгляд принца на миг заволокло разочарованием. По сравнению со вторым, это дитя было лишено обаяния, присущего всем младенцам, нежной красоты и трогательности. Оно вызывало только жалость своим цветом кожи, красным сморщенным личиком и надрывным дыханием, что с трудом вырывалось из бледных губок, то и дело кривившихся от готового сорваться с них плача. Но лишь всхлипы издавал младенец, потому что сил на плач не было — малышка была измотана криками, отголоски которых они слышали, когда шли сюда.

Переводя взгляд с одного младенца на другого, Хасин друг прищурился. Мгновением позже то же самое сделал и Кассиан, резко поднимая гневный взгляд на замершего Тамира.

— Вы солгали! — прошипел мальчик, кривя губы в разочаровании и презрении, под ободрительным взглядом брата, который лишь минутой ранее уловил обман.

А Тамир откровенно растерялся от этого обвинения, и тут же обман подтвердила королева, не сумевшая сдержать-таки плача — горького и отчаянного, выражающего всю ее скорбь и панику, ужас, что с новой силой вспыхнул в ее глазах, еще минуту назад полных облегчения и надежды.

— Но пусть будет так, — вдруг холодно произнес принц, снова переводя взгляд на девочку-первенца, как выяснилось. — Я не буду уличать вас в обмане, Ваше Величество, — насмешливо протянул мальчик, даже не поднимая взгляда на короля. — Но пусть для Вас это станет уроком — демона не обмануть. Он — само коварство, сама суть обмана. И пусть мы никогда не лжем сами, обман распознаем безошибочно.

Хасин позволил себе довольную улыбку, которую никто не заметил, полную довольства и даже гордости: его брат медленно, но верно становится истинным правителем — мудрым, умным и проницательным. И все это под его руководством, под его направлением, и разве можно не гордиться подобным?

— Вы ждали смерти своего первенца, Ваше Величество? — с презрением, которое теперь мог демонстрировать открыто, протянул Хасин. — До чего низко Вы пали.

— Ты забываешься, Бастард, — прошипел Тамир, невольно подаваясь вперед.

— Разве нет? Это был Ваш шанс оставить Вашу честь при себе. И даже собственное дитя стало жертвой Ваших громких слов и обещаний, едва сделало первый вдох.

— Да что ты знаешь о чести, Ублюдок? — прорычал король, со всем презрением и ненавистью глядя на беловолосого демона. — Что ты можешь знать о любви родителя к ребенку, ты, который родился вне рода?!

— Куда больше Вас, — ледяным тоном резко осадил короля юный принц, вскинув заалевший взгляд. — Этот…Ублюдок, как Вы выразились, и о том, и о другом знает не понаслышке. Но Вы ведь знаете это. Лишь злитесь, что он прав в своих словах. Это дитя умирает — даже я вижу это. И Вы не сделали ничего, чтобы сохранить ему жизнь, предпочтя отдать в качестве жертвы за собственную честь. Что ж, оставьте ее при себе, и пусть каждый узнает, что я лично урегулировал этот вопрос, не пожелав подобных жертв от короля Тамира! — громко и четко, чтобы слышали все, кто был поблизости, произнес принц. — Пусть будет новый договор, построенный на взаимном уважении и соблюдении его пунктов. Ваша дочь-первенец — в качестве моей невесты. Дары нашей империи за ее воспитание и ряд условий, которые каждый будет выполнять. Считайте это моим подарком в честь рождения Ваших дочерей.

Оглушающая тишина повисла в покоях королевы после слов принца, который преподнес Тамиру его честь на золотом блюде своего великодушия. Но разве это оценил король? Нет, он лишь оценил, что оказался в долгу перед этим напыщенным щенком, который имел равную ему власть и уже пользовался ею, как пожелает.

— Пусть будет так, — не мог промолчать король, вопреки новой волне злости и гнева.

— Я составлю договор лично, — произнес Хасин. — Принесите бумагу, — он бросил взгляд на одну из служанок королевы, что стояла у изголовья ее постели.

Девушка, к которой был обращен приказ демона, закатив глаза, свалилась в обморок под ироничным взглядом Бастарда. Но тут же другая ретиво выскочила из покоев — боясь не меньше, но, по крайней мере, оставаясь в сознании.

— Приучите прислугу к моему присутствию, иначе вы останетесь без ухода, — хмыкнул Хасин, бросив взгляд на короля.

— Вы собираетесь часто приезжать? — сквозь зубы, произнес мужчина.

— Достаточно, чтобы Вам надоесть, — приторно улыбнулся демон. — Я лично буду следить за невестой принца.

— Но…

— Это не обсуждается, — снова подал голос Кассиан.

Мальчик все так же стоял над колыбелью, не сводя хмурого взгляда со своей нареченной. В его глазах была и брезгливость, и недоверие, и презрение. Но так же там было и сочувствие к крохе, которая оказалась такой нежеланной. И пусть Хасин и отец учили его не испытывать подобных чувств, которые служат лишь слабости, почему-то не мог заставить себя остаться равнодушным.

— Дитя едва ли доживет до следующего утра, — решилась подать голос стоящая рядом с колыбелью акушерка.

— Хасин, — юноша просительно посмотрел на брата, обернувшись к нему. — Помоги ей.

Бастард чуть улыбнулся принцу, подходя ближе.

— Хорошо, мой принц, — согласно кивнул беловолосый демон.

Он шагнул к колыбели и наклонился над девочкой, беря ее на руки. Услышал краем уха судорожный вдох королевы, но не обратил внимания на ее страх, которым буквально пропахло все здесь. Кассиан не сводил взгляда с брата, когда тот с младенцем на руках прошелся по комнате, просто глядя на копошащуюся девочку несколько минут и ничего не делая. Удерживая ее одной рукой, пальцами другой он осторожно обвел контуры ее личика, коснулся кнопочки носа и погладил скулу. К огромнейшему удивлению всех, малышка прекратила кряхтеть и надрывно сопеть, согретая даже не родным, но все же заботливым теплом, впервые познав его от чужого, который пока единственный проявил к ней хоть каплю заботы.

Не сводя стальных глаз с лица принцессы, Хасин остановился посреди комнаты. Медленно наклонился к младенцу и трепетно коснулся ее лобика своими губами, одаривая ее своим благословением. Королева продолжала все так же с ужасом поскуливать в своей кровати, король лишь сжимал гневно губы, но молчал. А принц с восторгом наблюдал за чудом, которое попросил.

Хасин мягко положил ладонь на сверток туда, где находилось крошечное сердечко, едва имеющее силы для биения. Губы демона зашевелились, и вместе со словами с его губ слетало дыхание в виде красноватого пара, который вдруг сильно вдохнула в себя кроха. Шепот становился все сильней и громче. Неведомые слова слетали с уст Бастарда, а вместе с ними сама сила и жизнь. Буквально на глазах малышка задышала сильней и ровней, за минуту с ее лица сошла вся синева и покраснения, выровнялись складки у глаз и губ, выдающие ее боль и слабость, а сердце под рукой забилось быстрей и уверенней. Шепот так же медленно стих, сойдя на "нет", и когда Хасин поднял свое лицо, кроха на его руках сладко спала, полная жизни и здоровья.

— Что Вы с ней сделали?! — не смогла все-таки сдержать ужаса королева, срываясь в истерику и с ненавистью и страхом глядя на демона с ее дочерью на руках.

— Всего лишь немного помог. Не проклял, если Вы об этом, — насмешливо хмыкнул Хасин.

Он вернулся к колыбели и положил девочку в кроватку.

— И все равно она мерзкая, — с каким-то сожалением протянул Кассиан на демонском языке, чтобы его слова были понятны лишь брату, кривясь, глядя на свою невесту.

— Ты был не краше, — хмыкнул Хасин, ласково взъерошив темные волосы брата. — Нам пора возвращаться.

И не сказав никому ни слова, Бастард вышел из покоев королевы. Принц оказался более вежлив, еще поздравив чету правителей с радостным событием и пообещав прислать новый договор в ближайшее время. Не удостоившись никакого ответа, он хмыкнул — точь-в-точь как брат — и так же покинул комнату.

Рабия продолжала лить слезы — накопилась усталость, страх, нервозность зашкаливала, и все это вылилось в сильнейший стресс. Тамир едва слышал горестный плач жены. Он стоял у колыбели и смотрел на своих дочерей. Впервые протянул к ним руку, нежно касаясь личика младшей, чуть заметно улыбаясь с любовью и лаской. Перевел взгляд на первенца, потянулся рукой, но пальцы так и не коснулись спокойно спящего младенца.

— Проклятое дитя, — тихо прошептал Тамир, презрительно кривя губы.

Так и не удостоив дочь прикосновения, король стремительно вышел из комнаты.

Демонов и след простыл, как будто их здесь и не было, и только кровь на ступенях перед тронным залом, которую щетками оттирала прислуга, да шумные разговоры придворных напоминали о визите ненавистных гостей. А вечером перед королем на стол опустился свиток, появившись буквально из воздуха. Подношение принца, вернувшее ему потерянную честь, но поправшее гордость и самоуважение.

— Ваше Величество! Ваше Величество! — взволнованный тревожный голос прервал речь Тамира на совете, заставив его хмуро повернуться к двери, которая распахнулась, впуская запыхавшегося камердинера.

— В чем дело?! — гневно воскликнул недовольный подобным король. — Вы осознаете, что…

— Там демон, Ваше Величество! — забыв об этикете, о том, что перед ним его король, первые министры государства, с ужасом прошептал пожилой слуга. — С покоях принцессы Анны! Это…Бастард, — как-то вдруг виновато и смущенно, со страхом, добавил он.

И без того недовольный король, брезгливо и гневно сжал губы.

— Мы продолжим позже, — бросил он ледяным тоном своим министрам, стремительно покидая зал совета.

Его шаг был торопливым, взгляд пугал склонявшихся перед ним придворных при его приближении — каждый видел, в каком настроении король. А под горячую руку никто не желал попадать. Скинутый с плеч в зале плащ сейчас был бы к месту, развиваясь за его спиной для большего эффекта. Но и без того мужчина был весьма впечатляющ в своем настроении. За ним следом семенил камердинер, едва поспевая за своим повелителем.

Тамир буквально пролетел лестницу и коридоры к покоям своей дочери, ни на миг не задержавшись у дверей, распахивая их на ходу и врываясь в комнату. Застыл, кипя гневом и не скрывая этого, но пытаясь все же обуздать — крепко сжатыми губами, стиснутыми челюстями и заложенными плавно за спину руками.

— Бастард, — прошипел Тамир, сверля взглядом беловолосого демона, который стоял у окна и едва обратил внимание на явившего себя короля.

— Ваше Величество, — все так же не поворачиваясь и никак не проявляя даже намека на подобие соблюдения этика и проявление уважения: никого кроме них здесь не было, а потому…

— Что я вижу, — вдруг мрачно усмехнулся Тамир, насмешливо растягивая фразу, прищурив глаза и не сводя взгляда с лица юноши. — Нежность в глазах демона?!

Хасин только бросил на него кроткий взгляд, не выражающий ничего, и снова вернул его ребенку на своих руках.

Малышка подросла. Уже не крошечная девочка, не сверток пеленок, а годовалый младенец, воркующий на его руках, глядящий на него своими большими глазками на милом личике. Сверкающая четырьмя крошечными зубками в обворожительной улыбке, касающаяся его лица своими пухлыми ладошками — Анна покорила его с первого взгляда. И Хасин действительно смотрел на нее с нежностью и мягкой улыбкой на губах, так не вяжущейся с его образом жестокого, беспринципного, безжалостного и холодного демона, каким его знали все. Ласково касался губами маленьких пальчиков, прижимая ее ладошку в своей руке к губам. О чем-то шептал ей на ушко, сверкая искрами в глазах, щекотал белоснежные пяточки, вызывая заливистый смех и отвечая на него доброй усмешкой.

— Ей, — соизволил все-таки ответить Хасин, посмотрев на короля с арктическим холодом в глазах, — хватает и Вашей ненависти.

Что ж, он был прав. Анна была проклятым ребенком, как назвал ее собственный отец в день рождения. Только так ее и называли во дворце, да и во всем королевстве. Этот младенец, даже не зная этого, стал олицетворением грязного, недостойного и нежеланного союза с извечными врагами всего рода человеческого. Никому не было дела, что не ее вина, никто не задумывался о том, что просто так сложилась жизнь. Людям нужно было куда-то выплескивать свое разочарование, недовольство, презрение и злость, и почему бы не выливать все это на дитя, которое даже не способно оправдаться? Так и выходило.

Рождение дочери стало для Тамира его личной ошибкой, результатом самонадеянности и глупости, которую он проявил, но мог бы избежать, мог бы исключить сам шанс на ее возникновение. И неважно, что все обернулось гораздо лучше, чем он мог рассчитывать, неважно, что его честь осталась при нем: все из уст в уста передают его фразу, сказанную в день подписания Всеобщего договора, никто не забыл ее, и плевать, что принц аннулировал тот второй договор, подписанный его отцом и Тамиром. Для короля осталось неизменным то, что подобная связь для него неприемлема, недостойна и презренна как таковая, не зависимо от условий. Люди и демоны всегда были и всегда останутся врагами, не смотря на сотню мирных договоров! Этого не изменить ничем — ни прекращением войны, ни браком между семьями. Эта вражда, эта ненависть была в крови.

И король стал первым, кто высказал обвинение в сторону собственной дочери. Всего лишь фраза, но в ней столько разочарования, столько злости и презрения, что это уже невозможно было бы исправить, даже если бы он захотел. Но Тамир смотрел на Анну и видел свое поражение. Смотрел на свою дочь и чувствовал только разочарование от того, что она не умерла сразу после рождения.

Эти чувства, что отец питал к своему ребенку, видели все. И невольно, в желании следовать его примеру, в желании угодить, а иногда и от взаимных эмоций, каждый в этом дворце презирал девочку и ненавидел ее за само ее существование.

Пока маленькая Анна не понимала этого, не видела и не знала. Но как много времени пройдет, прежде чем она заметит разницу во взглядах на свою сестру и на нее? Очень мало. Дети не глупы, и чувствуют все куда сильней.

— А я подарю ей чувство нужности, и когда придет время покинуть дом, она сделает это без сожалений, — добавил Хасин, бросив на короля взгляд, полный мрачного обещания.

— А я могу добиться обратного, — не менее жестоко произнес Тамир, сделав шаг вперед.

В нем не взыграла обида за дочь или желание пасти ее от грязных игр и интриг. Всего лишь вскипело самомнение.

— И она уйдет из этого дома со всей возможной ненавистью и презрением ко всему твоему роду, — прошипел мужчина, с яростью и превосходством глядя на Бастарда.

— Попробуйте, — только и хмыкнул демон, прижав обнявшую его девочку к груди.

Она знала так мало ласки, так мало нежности: к ней не приходила мать, к ней не приходил отец. Одна лишь кормилица была рядом, да единственная служанка, но даже им внушили необходимость избавить этого ребенка от малейшего проявления участия. И пусть у них не всегда выходило — это ведь просто дитя! — Анна была лишена многих радостей любви и заботы, которыми одаривали ее сестру. А Хасин был искренен в своих чувствах к ней. Едва войдя в комнату, он удостоил принцессу своей улыбки, нежного голоса и лаской поцелуя. Взял ее на руки, подарив такое редкое тепло. Говорил с ней, глядя в глаза и вызывая улыбку и радость на красивом личике. От него она получила впервые то, в чем так нуждалась, пусть и не понимала этого. И сладко и безмятежно уснула в его руках на его плече.

— Но скажу сразу, вы не с того начали. Она с первых дней должна была познать вашу любовь, чтобы прислушаться хотя бы к слову, выходящему из ваших уст. И свой шанс Вы уже упустили, Ваше Величество, — насмешливо протянул Хасин. — А другого я Вам просто не дам, — и он жестко и холодно прищурился, изгибая губы в своей коронной усмешке, которая приводила в ужас всю империю Халлон.

— Убирайся! — едва сдерживаясь, но уже рыча, произнес Тамир.

— Не имею ни малейшего желания здесь задерживаться.

С этими словами Хасин подошел к кроватке и уложил в нее спящего ребенка. Девочка, потеряв его тепло, беспокойно зашевелилась и захныкала.

— Тише, милая, — зашептал тихо беловолосый демон. — Спи спокойно. Я всегда буду рядом.

С этими словами он снял со своей шеи тонкую цепочку с дивным кулоном, оправленным в белый металл, и мягко надел ее на принцессу. Звенья тут же приняли соответствующую форму и длину, отчего кулон оказался как раз напротив крошечного сердечка. И словно это была частичка самого демона — Анна тут же успокоилась и затихла, сладко засопев.

— Это подарок в честь ее именин, — произнес Хасин, снова поворачиваясь к кипевшему от ярости и гнева королю. — Я буду приезжать каждый год в этот день. И в следующий раз надеюсь увидеть куда лучшие условия для юной принцессы и невесты принца Кассиана, — и он с презрением окинул более чем скромные покои девочки. — И вот это, — и он обвел рукой единственную спальню Анны — унижает в первую очередь Вас, Ваше Величество.

С этими словами Хасин стремительно прошел мимо короля и вышел из покоев. В коридоре у дверей уже собрались зеваки — горничные, несколько стражников и почтенных леди, что скрашивали досуг королевы Рабии и принцессы Лили в покоя чуть дальше по коридору. Каждый испуганно дернулся и отвел взгляд, когда демон прошел мимо с лицом, ничего не выражающим.

А король, проводив его гневный взглядом, резко подошел к кроватке дочери. Протянул руку к подарку Бастарда, в желании сорвать его с шейки принцессы. Но едва коснулся камня, как руку опалило огнем, а по всему телу прокатилась дичайшая боль. С трудом Тамир удержался от крика и удивления, но даже на ногах не устоял, упав на колени и ладони. В глазах стояла тьма, а в теле медленно сходило на "нет" ощущение адского пламени, на миг поглотившего все внутренности и голову.

А на губах выходящего из дворца Хасина мелькнула довольная злорадная улыбка именно в этот момент. И эта улыбка выражала довольство, но каждый стражник, что провожал его взглядом, держа руку на оружие, видел в ней предупреждение и опасность.

Как и пообещал, Хасин приезжал в Акилон в день рождения Анны каждый год. Всегда он появлялся во дворце с дарами: одни ужасали, другие приводили в восторг, третьи в замешательство.

На второй день рождения принцессы беловолосый демон привез ей щенка. И все бы ничего — милый подарок для милого дитя. Но это был Адский пес. Поистине демоническое создание. Из крохотной собачки, едва слышно тявкающей на каждого, кто приближался к Анне, буквально за полгода он превратился в огромного черного монстра с красными глазами, дичайшим оскалом и угрожающим рычанием, когда чувствовал хоть какой-то негатив в отношении своей хозяйки. Дико смотрелась эта парочка: маленькая девочка, само олицетворение нежности, сияния и света, а рядом с ней ужасный зверь, не сводящий с нее взгляда. Никто никогда не прикасался к псу, никто никогда даже не кормил его, и для всех было тайной, откуда он берет пропитание. Пока однажды ночью повар во дворце, мучающийся бессонницей, не отправился в свое царство плит и ароматов, чтобы заварить себе усыпляющий настой и застал там ужасающую сцену: маленькая девочка, сидя на полу, кормила своего зверя сырым мясом с рук. С тонких пальчиков капала кровь, которой сочились куски плоти, а девочка лишь улыбалась, тогда как зверь довольно урчал.

Злоба так и лилась от этого создания, на него нельзя было смотреть без ужаса. И он словно чувствовал этот страх: сильней скалился, громче рычал, смотрел кровожадней. Но рядом с Анной он был тих и спокоен, она словно одним своим присутствием контролировала его: строило ей шикнуть и он замолкал, стоило ей коснуться его, как он тут же покорно склонял голову под ее ладошку. Это было удивительно, но пес словно был частью девочки — понимал ее, был покорен и предан, как не были люди рядом вокруг.

— Люби его и он будет любить тебя больше жизни, — улыбаясь, сказал Хасин девочке, когда отдавал животное.

И Анна любила, всем своим сердечком, всей душой. А кому еще ей отдавать свою любовь?

К принцессе боялись приближаться, если рядом был Таш — так Анна назвала своего питомца — а рядом он был почти всегда, за редким исключением, когда просто исчезал куда-то на время. Не единожды Таша пытались убить. Его травили и ранили. Ослабевший, порой истекающий кровью, он возвращался к Анне. Девочка ложилась с ним рядом, сотрясаясь от рыданий и страха, да так и засыпала на нем. А уже на следующее утро пес был здоров, полон сил и еще более злобен.

Третьим подарком беловолосого демона стала книга — книга сказок. Усыпанная драгоценными камнями и жемчугом, большая и тяжелая. Древняя, как сам мир, она была скорее артефактом, полным сказочных рассказов — и иногда это была настоящая история.

— Почитай мне, — попросила Анна, когда Хасин положил книгу на стол в ее комнате.

— Перед сном, — пообещал юноша.

— Ты останешься?! — неверяще, предвкушающе и радостно воскликнула девочка, подскакивая к нему под недовольное шиканье ее воспитательницы, леди Мирай, которая учила ее строго блюсти этикет.

— Юная леди! — грозно остановила девочку пожилая статная женщина, недовольно сведя брови, но уже через миг довольно наблюдая, как малышка, перебарывая себя, степенно останавливается и покорно опускает свою светловолосую головку, складывая ручки перед собой.

Хасин только хмыкнул, а после присел и распахнул объятья. Под неодобрительным молчанием воспитательницы Анна бросилась к нему на руки, а он ее закружил по комнате, отчего девочка довольно смеялась, болтая ножками. Этот смех был завораживающим, звонким и таким редким, что даже чопорная леди, не могла не улыбнуться, но тут же спрятала эту улыбку, увидев, что Хасин заметил ее, понимающе усмехаясь. Это смутило леди Мирай, которая все время опасливо поглядывала на него в этот визит: она не так давно стала присматривать за юной принцессой, и ей еще предстояло привыкнуть к приездам и появлению этого демона. Как и все, она боялась его. Но не как все понимала его отношение к проклятому ребенку, как во дворце называли Анну: у нее самой были двоякие чувства к воспитаннице. Как многие, она презирала ее, боялась даже, была предвзято настроена изначально. Но не раз она ловила себя на мысли, что одобрительно улыбается успехам умной малышки, не раз замечала за собой, что нежно касается ее головки, когда ребенок уже спит, глядя на нее с сочувствием и понимая со всей разумностью, что Анна чиста и невинна, и не заслужила подобного отношения со стороны своих родных и подданных. Но эти чувства старательно погашались и прятались, ведь если узнают, что ее сердце ослабело в отношении малютки, ей найдут замену и не позволят быть рядом. А не имевшая собственных детей леди Мирай уже привыкла к ней и полюбила, пусть и не понимала пока, погрязшая в мыслях о презрении, которые не затрагивали сердца.

А Хасин заметил эту любовь — тихую, скромную и незаметную, самое то, для данной ситуации. И был рад, что у Анны появился хоть кто-то, кто любил ее, пусть тайно, но любил.

Хасин провел с Анной весь день. Они гуляли по саду, Бастард разговаривал с малышкой, знакомясь с ней и узнавая ее нрав, характер и привычки. Ей было всего три, но она уже много понимала, была жадной до общения, которое было слишком скупым. А еще она задавала тысячи вопросов, и на каждый Хасину приходилось отвечать.

Чем-то в этот момент Анна напомнила ему Кассиана. Тот тоже был любознательным ребенком, жаль вырос очень быстро. А с девочкой он будет видеться не так часто, как того хотелось бы. И ведь хотелось. Хасин приезжал сюда не из-за чувства долга, не из-за обязанностей и вежливости, не для того, чтобы присматривать и наблюдать, следить. Он приезжал потому, что хотел этого. Только сейчас понял почему: эта девочка с момента рождения стала для него особенной. В плане того, что была нареченной его брата. В том плане, что представляла особенную ценность для империи — отец поделился с ним частью пророчества, пусть лишь и намеком. Но еще и потому, что от нее веяло теплом и светом. Это была редкость, которую Хасин встречал лишь несколько раз. Но в первую очередь, в этой девочке он видел самого себя: отверженного, презренного, не знающего любви и уважения. И он не хотел для Анны подобной жизни. Возможно, он совершал ошибку, привязываясь к этому ребенку, возможно, не стоило быть с ней таким добрым и ласковым — ведь кто еще в империи одарит ее благосклонностью? Никто. Она человек — и это ее проклятие в будущем. Даже отец презрителен к самой идее подобного мезальянса, как брак его сына с человеческой девушкой. Но он хотя бы понимает его важность и ценность. Лишь это делает его более мягким на этот счет. Сам Кассиан просто растет с мыслью о том, что его судьба устроена. Ему прививаются мысли об уважении к супруге, хотя раса людей для него не менее ненавистна, чем любому другому демону. Он тоже не знает причин, по которым отец заключил подобный договор — он не должен узнать о пророчестве, иначе Нити буду порваны, а это грозит многими последствиями. Он просто верит тому, что так нужно, не задавая вопросов и не сомневаясь в словах отца и брата.

И сейчас, глядя, как Анна весело бегает в саду вместе с Ташем, он думал о том, что ее ждет. Ненависть. Безжалостность. Насмешки. Презрение и ненависть. Ровно то, что она будет видеть здесь, в родном доме. Нигде ей не рады, нигде она не будет спокойна и счастлива. И Хасин желал подарить ей хоть что-то, что скрасит ее жизнь, пусть это и будет лишь малость в виде его внимания и доброты.

Странно смотрелись демон, адский пес и юная принцесса в королевском саду. Прогуливающиеся тут и там придворные пытливо и со страхом наблюдали за ними, не в силах побороть свое любопытство. Вроде как ненавязчиво прогуливались по дорожкам в отдалении, но Хасин не раз и не два замечал одни и те же лица, что ходили кругами. Лишь усмехался: никто никогда не подходил к Анне, когда она гуляла, зато всем был любопытен он — Бастард. Он ловил на себе разные взгляды, но каждый уже был знаком и выучен наизусть, предсказуемо было и то, что следовало за ними. От женщин, дрожащих от страха, лилось вожделение, намеки и кокетство, которое даже страх не в силах был побороть. Мужчины смотрели с опаской, агрессией и завистью, что толкало их к оскорблениям и злобе. И ни одного равнодушного или спокойного взора.

Возвращаясь вечером в покои принцессы, Хасин нес девочку на руках, вслед за ними шел довольный и спокойный Таш, который чувствовал в демоне такого же защитника, каким был сам. Неожиданно девочка посмотрела вперед и громко вскрикнула:

— Лили!

Хасин поднял голову и увидел идущих навстречу королеву Рабию со своей дочерью и фрейлинами. Вторая малышка, так же радостно вскрикнула и, вырвав ручку из руки матери, побежала вперед. Демон опустил принцессу на пол, и та побежала навстречу. На полпути девочки встретились и крепко обнялись, застыв так на некоторое время. А Бастард смотрел в этом момент на королеву: она недовольно поджала губы, стараясь не смотреть на свою вторую дочь, явно была недовольная тем, что они пересеклись. В ее глазах была и тоска, и грусть, но все же презрения больше.

— Анна! — почти с гневом, воскликнула Рабия, подходя к девочкам.

Анна испугано отупила от сестры и склонила голову, даже не глядя на мать, но дрожа от ее голоса.

— Матушка, — тихо прошептала девочка, склоняясь в корявеньком пока реверансе перед королевой.

Хасин невольно и недовольно нахмурился, увидев, что девочка боится собственную мать, дрожит перед ней и даже не смотрит.

— Почему ты еще не в постели?! — грозно просила Рабия, снова беря Лили за руку и словно отгораживая ее от сестры своими юбками.

— Я уже иду, матушка, — со слезами в голосе прошептала Анна, еще ниже опуская голову, словно вина ее была непомерной.

— И сколько раз и просила тебя не выпускать свою псину из спальни! — прошипела гневно женщина, бросив взгляд на Таша.

Тот в ответ оскалился, но тут же умолк под прикосновением возвышавшегося над ним Хасина. Рабия нарочно не смотрела на него, напрочь игнорируя, будто не желая признавать присутствие демона здесь в принципе.

— Доброго вечера, Ваше Величество, — спокойно поздоровался Хасин, подходя ближе и становясь за спиной Анны.

Королева подняла на него таки взгляд. Смотрела зло, но со страхом, молча и упрямо не желая отвечать. Дамы за ее спиной нелепо открывали и закрывали рты. Они вроде и порывали склонить перед ним головы и сделать реверанс — как-никак он придворный и подданный империи Халлон с громким титулом, и не одним, и с не менее громкими званиями — но то ли боялись не угодить королеве, то ли просто от страха замешкались под его взглядом, который он нарочно бросил на каждую, заставляя опускать любопытные взоры.

— Ваша…Светлость, — была вынуждена ответить королева, не смевшая в присутствии своей свиты не оказать ему должного уважения и почтения, как послу другого государства.

Но голос ее был полон презрения и гнева.

— Что так поздно вы делаете во дворце? Разве вы не вручили еще свой подарок принцессе? — заносчиво и недовольно, откровенно выражая свое несогласие с его присутствием, спросила королева.

— У Вас чудесная дочь, и не вижу смысла ограничивать время, проводимое с ней. Она подросла, с ней можно интересно побеседовать.

В этот момент он посмотрел на Анну, которая подняла на него личико, радостно и польщено улыбаясь, но тут же вновь стушевалась под взглядом матери.

— Это лишнее! — непреклонно заявила Рабия. — Не вижу смысла в вашем…общении.

— Он есть хотя бы тем, что оно появилось, — язвительно протянул Хасин, в презрении изгибая губы, прекращая играть роль, где пытался быть учтивым и вежливым. — И если вам нет дела до собственного ребенка, оно есть мне. И не Вам, — он резко повысил голос, когда Рабия открыла рот, чтобы возмутиться, — мне указывать. Это дитя не Ваше — Вы сами так решили.

Дамы, за спиной королевы, опустили головы от страха и угрозы, которая просквозила в словах Бастарда. Он прекрасно владел голосом, и многие дрожали при одном только его вкрадчивом шепоте, который не сулил ничего хорошего, сжимались от страха от повышенного тона, и с ужасом содрогались от его крика.

С этими словами Хасин подхватил Анну на руки, перед ним расступились все, когда он продолжил путь, прижимаясь к стенам и не глядя на него и принцессу. Но неожиданно демон остановился и обернулся к королеве, что провожала его сверлить ненавистным взглядом.

— И да, Ваше Величество, — ледяным тоном начал Хасин, — если я узнаю — а я узнаю — что ваши злость и страх, которыми от вас несет сейчас, — голос был презрителен и уничижителен, — выльются на принцессу Анну, Вы жестоко поплатитесь. Касается каждого! — рыкнул он, обведя взглядом всех присутствующих, некоторые из которых вскрикнули и даже заплакали, закрывая лицо, лишь бы не видеть его алеющих глаз. — Перед Вами принцесса, достойная вашего уважения и почитания! И я не потреплю иного к ней обращения! Запомните!

И он продолжил свой путь как ни в чем не бывало.

Хасин как раз дочитывал Анне сказку, лежа рядом с ней на кровати поверх покрывала, когда в покои — а это была уже не одна комнатушка как в его приезд два года назад — ворвался Тамир. Девочка рядом, находящаяся уже в полусне, испуганно распахнула глазки и дернулась всем тельцем.

— Тшшш, моя прелесть, — успокаивающе прошептал Хасин, укладывая ее обратно на подушки. — Спи.

Капля принуждения — и глазки принцессы закрылись, и девочка уже крепко спала.

Под испепеляющим взглядом короля, Хасин неторопливо отложил в сторону книгу и поднялся с постели. Вышел из спальни и тихо прикрыл за собой дверь. Поворачиваясь к королю, коротко и властно бросил служанкам:

— Вон!

Тех и след простыл через мгновение. И в тот момент, когда они остались наедине, каждый позволил себе выплеснуть ненависть и презрения, даже не пытаясь этого скрывать.

— Ублюдок! — прорычал Тамир прямо в лицо Хасину.

Они были примерно одного роста и телосложения — высокие, широкоплечие. Демон лишь едва превосходил человека в росте, но куда больше в силе, как в физической, так и магической.

— Это мы уяснили еще при нашей первой встрече, Ваше Величество, — расслабленно и насмешливо хмыкнул Хасин.

С виду он был спокоен, но глаза пылали алым не просто так.

— Это было когда? Пятнадцать лет назад? — задумчиво прищурился демон. — Вы были тогда куда моложе, а я еще совсем мальчишкой. И все же бой я выиграл. Этого Вы не можете мне простить? Того, что я подарил Вам жизнь? Что Вы мне обязаны своем дыханием? Что я спас Вас от моего отца? Это так Вас задевает? Чувство обязанности?

— Я ничем тебе не обязан, — прошипел Тамир, еще более взбешенный этим постыдным воспоминанием.

Тогда на поле боя, Хасин действительно оказал ему услугу, оставив его в живых. Не добив, в угоду каким-то своим расчетам, но тем не менее. Тогда его смерть решила бы многое. Тогда бы демоны выиграли сражение и скорее всего войну. Тогда бы еще все могло закончиться. Но юный мальчишка решил по-своему. Не единожды Тамир задумывал о том, чем руководствовался тогда бастард его злейшего врага, но ответа так и не было. И Тамир предпочел не думать об этом вовсе, забыть и выбросить из головы. Но каждым своим появлением перед ним Хасин безжалостно взрывал покровы памяти, и мужчина не видел перед собой демона: он видел мальчишку, который с усмешкой на губах, убрал меч от его горла, равнодушно отвернулся и ушел, бросив отцу, что живых больше не осталось.

— Пусть будет так, — равнодушно и спокойно ответил Хасин, а его глаза медленно приобрели природный стальной цвет, что отнюдь не лишило его безжалостности, злости и опасности. — Мне все равно.

И так и было. Плевать он хотел на долг короля перед ним. Ему от Тамира ничего не было нужно.

— Но мне абсолютно не все равно, — жестко продолжил Хасин, глядя в глаза королю, — как здесь растет это дитя, — он указал рукой на закрытую дверь спальни Анны.

— Я до сих пор не могу понять причин, толкнувших твоего императора на подобный договор, — прорычал Хасин раздраженно и с все более нарастающим гневом.

— Их не знаю даже я, — легкомысленно растянул губы в улыбке беловолосый демон. — И мне плевать какие были мотивы у моего отца. Так сложилось, и со своей стороны я сделаю все, чтобы выполнить его волю.

— Не только в нем дело, — насмешливо протянул король. — Ты привязался к этой девочке. Безжалостный и неуязвимый Бастард обзавелся слабостью! — растянул издевательски слова Тамир. — Неужели твое каменное сердце оказалось настолько слабым?

— Пытаетесь задеть? — спокойно хмыкнул Хасин. — Вы не тот, чье мнение меня интересует. В принципе нет таких личностей, — без капли бахвальства, добавил он, чуть дернув плечами. — Речь сейчас не о том, — снова жесткий тон. — Принцесса Анна — одна из наследниц Вашего престола. Не кривьтесь, так и есть, как бы сильно Вам это не нравилось, — с издевкой хмыкнул демон. — И как посол Его Императорского Величества Алимана, я в полном недоумении, почему вы не оказываете ей почестей, положенных ее статусу? Мой принц берет в жены наследную принцессу Дарнаса, а не безродную девку с улицы! И он имеет право получить в жены именно ее, а не угнетенное, всеми ненавидимое и презираемое существо! И с этого дня вы пообещаете мне, что Анна получит все, ей полагающееся: почет, уважение и привилегии. Я узнаю, если хоть одна леди в вашем дворце не склонится перед ней в реверансе. Я узнаю, если хоть кто-то скажет злое и нелицеприятное слово принцессе. Я узнаю, если посмеют обидеть или унизить Анну. И поверьте мне, — угрожающий голо достиг своего апогея, а глаза вновь полыхали, — его участь будет не завидна.

— Я, — разделяя каждое слово паузой, сверля не менее диким, пусть и не алым, взглядом лицо демона, прошипел Тамир, — ничего не буду тебе обещать!

— А у вас нет выбора, Ваше Величество. Вы подписали договор, где обязуетесь выполнять определенные условия. И там черным по белому указано одно из них: Ваша честь в обмен на полное подчинение моим капризам. Вы же не хотите, чтобы этот договор, межу прочим подписанным Вами совершенно добровольно, получил огласку? — приторно улыбаясь побледневшему королю, протянул беловолосый демон.

— Ты не посмеешь!!

— Я Бастард, Ублюдок, — с ноткой гордости произнес Хасин, — по Вашим же словам не знаю о чести и долге ничего. И именно я посмею! Ваш выбор — пойти на уступки для собственной же дочери, или оказаться еще более опозоренным, чем в день ее рождения!

Хасин знал куда давить и на что напирать. Он был проницателен, он был умен и предугадав подобное развитие событий включил в договор этот пункт. Там он был прописан куда более уважительно и красиво, но суть оставалось той же: Тамир в полном его подчинении касательно Анны. В абсолютном и безоговорочном.

— И, кстати говоря, — будто только что вспомнил, начал Хасин, глядя на него с превосходством и безжалостностью, — договор был магическим. Вы подписали его собственной кровью. И уйти от обязательств не выйдет в любом случае. Или же вы лишаетесь своей крови. Думаю, понимаете, что не в буквальном смысле.

— Тварь!!! — прорычал Тамир. — Мои дети!

— Именно. За каждый Ваш отказ выполнения одного из пунктов этого договора — ваш сын. За второй — Ваш второй сын. Логику Вы уловили — вижу по глазам, — хмыкнул Хасин.

Но вдруг стал серьезным, убрав с лица все намеки на издевки и насмешки.

— Не усложняйте такие простые вещи, Ваше Величество. Я не требую от Вас ничего невозможного. Всего лишь пойти на уступки, не более того.

— Ты еще ответишь за это! — прошипел Тамир, вновь подавшись к нему и глядя в упор в равнодушные глаза и красивое лицо, которое стало для него олицетворением самого сильного позора и стыда, и не единожды, к его огромному сожалению.

— Становитесь в очередь, Ваше Величество, — хмыкнул Хасин и, обойдя его стороной, вышел из покоев принцессы Анны.

Год спустя Хасин вернулся в Акилон. Во дворце каждый был в ожидании его появления, в особенности лишь потому, что все должно было пройти как положено, по этикету, согласно правилам приема послов и уважаемых гостей. Но не ради Хасина все это делалось, а ради Анны и Лили. В этот день она вместе с сестрой должна будет впервые представлена своим подданным официально. Каждое почтенное семейство Акилона и Дарнаса будет в ответ представлено двум юным леди. Каждое преподнесет им свои дары в честь их праздника, каждый род увидит своими глазами двух дочерей четы своих повелителей. Будет праздник на три дня, чтобы все смогли выразить свое почтение и уважение, на четвертый день будет грандиозный бал, и только после этого все гости столицы начнут разъезжаться по домам. Многие проделали весьма долгий и нелегкий путь, чтобы появиться в столице. А кое-кто даже беззлобно ворчал на тему того, сколько еще раз им придется присутствовать на подобном мероприятии и когда уже род Верлиан прекратит размножаться.

Но пожалуй был еще один повод, чтобы все королевство с нетерпением ждало этого дня с момента появления на свет принцесс. Каждый мечтал увидеть своими глазами, а не слушать сплетни, очередную баталию двух непримиримых сторон. Ходили дичайшие россказни на тему того, как проходят встречи короля Тамира со всемирно известным Бастардом. Кто-то говорил, что каждый раз это схватка на мечах. Кто-то шептался о том, что они едва ли смотрят друг на друга. А порой сплетни доходили просто до глупейшего бреда, который можно было на смех поднять из-за его нелепости и абсурдности.

Бастарда боялись, его презирали. И даже не за положение незаконнорожденного — не в Дарнасе — а за то, что он был демоном. Каждая знатная семья лишилась своих близких в войне с этой расой. И перед ними должен будет предстать главнокомандующий всех войск императора. Именно он руководил битвами и сражениями, именно его приказы уносили драгоценные жизни. Для всего государства Бастард был олицетворением самой войны и смерти. Это была легендарная личность со всех сторон, и нельзя было не проявить любопытство и остаться равнодушным.

Придворные свысока смотрели на тех, кто с искренним нетерпением выглядывал в толпе беловолосого демона, ведь они сами уже не единожды лицезрели этого гостя. И уже не помнили, как сами откровенно пялились на Бастарда, когда тот впервые появился во дворце, причем столь эпично. И даже тот факт, что это был визит принца в первую очередь, не имел значения. Кассиан не прославился так, как прославился его брат. Юный принц не участвовал в войне, не слыл самым безжалостным и сильным бойцом. У него просто не было возможности стать значимой фигурой в другом королевстве просто потому, что он появился на свет. Это дома он почитаем, любим, драгоценен и интересен. Эта в Халлоне он — гордость страны. Это в империи демонов у него есть статус. А здесь, а в Дарнасе, ждали и желали увидеть и обсудить лишь Хасина. О нем ходили ужасающие рассказы, о его нраве и поступках, о нем рассказывали шепотом, но с восторгом и страхом одновременно.

Очередной гость вручил привезенные с собой подарки для принцесс и растворился в толпе, вливаясь в разговоры и наблюдение за окружающими. Играла ненавязчивая музыка, смолкающая время от времени, когда церемониймейстер объявлял следующее знатное семейство. Две принцессы находились в окружении своих нянек, несколько растерянные от количества людей вокруг, но уже держащиеся с достоинством, присущим наследникам престола. Умилительно держась за ручки, они сидели чуть ниже трона на мягкой софе, болтая ножками и с любопытством рассматривая все и всех. Для пепельноволосых голубоглазых ангелочка, точная копия друг друга — едва ли половина гостей могла сказать, которая и них Анна, а которая Лили. А сами дети лишь под шепот своих воспитательниц обращали внимание на тех, кому были представлены, все остальное время занятые лишь друг другом. Эта была та самая связь, то самое единение, что связало из жизни еще в утробе матери. Вынужденные существовать практически порознь, они каждую встречу ценили и с трепетом жали, наслаждаясь вниманием и близостью друг друга. Они не понимали, почему Анне не позволяют появляться в покоях сестры. Они не понимали, почему мать не пускает Лили гулять вместе с Анной. Но чувствовали нехватку друг друга, а потому пользовались каждым удобным случаем, чтобы побыть вместе, просто прикоснуться.

В очередной раз затихла музыка, и голос у порога, усиленный магией, разнесся по большому залу.

— Лорд-командующий Имперских Войск, Глава Совета Лордов, Первый Меч Империи, Его Светлость Хасин Амана из рода Шаграт!

Тишина была оглушающей. Люди торопливо расступились с куда большим рвением, нежели до этого, именно перед этим гостем. Громкий шепот сопровождал Бастарда, пока он входил в зал и лениво направлялся к трону, заложив руки за спину. Вынужденный следовать этикету и торжественности, в этот раз он не мог пренебречь своим внешним видом. На нем был военный мундир, идеально облегающий его фигуру, подчеркивающий его стать и мужественность. Простой, без изящных украшений и лент, что так любят люди, строгий, он смотрелся куда выгодней слишком ярких облачений прочих гостей. Шаг Бастарда был решительным, твердым и уверенным. Вслед за ним шли четверо демонов. Их глаза, черные как сама Тьма, не выражали абсолютно ничего. Они не смотрели по сторонам, их лица были наполовину скрыты масками, походка была хищно-плавной, а шаг бесшумным. Облаченные в плащи, скрывающие фигуру и голову, они словно тени плыли по мраморному полу.

— Темные Стражи, — с затаенным трепетом и ужасом перешептывались люди, не веря своим глазам.

Об этих наемниках ходили легенды, настолько дикие и ужасающие, что многие даже не верили в существование этого клана. Отшельники, одиночки, самые безжалостные воины и маги, они не знали законов, они не ведали о правилах, они не соблюдали запретов. И они никому, никогда не были подотчетны и тем более подчинены. Но вот они — идут за своим господином, гордо подняв головы, каждым шагом выражая готовность отдать за него жизнь.

Сам Хасин едва ли обращал внимание на тех, кто был за его спиной и тех, кто не отрывал от него своих взглядов. Куда больше его волновала девочка, сидящая на возвышении, смотрящая на него своими радостными и счастливыми глазками. Сгорающая от нетерпения броситься к нему, но не смеющая нарушить правила, которые сегодня она должна была соблюдать неукоснительно, ведь не только леди Мирай сейчас следит за ней, но все вокруг, в ожидании ошибки, чтобы был лишний повод упрекнуть ее в чем-либо, без поблажки на возраст.

— Ваши Величества, — как полагается, сначала Хасин поприветствовал короля и королеву учтивым поклоном.

Под возмущенный шепот окружающих, его сопровождение даже не шелохнулось — каждый страж смотрел исключительно вперед и в "никуда": они не кланялись собственному императору, так с чего должны делать это сейчас?

— Ваше Высочество, принцесса Лили, — Хасин безошибочно посмотрел на названную девочку, чуть кивнув юной леди.

Та, стараясь сдержать улыбку, едва кивнула своей головкой, как ее научили, и как она делала для каждого, кто обращался к ней сегодня.

— Ваше Высочество, принцесса Анна, — взгляд Бастарда стал мягче и нежнее, стоило ему посмотреть на вторую девочку.

И в этот момент, под дружный шокированный выдох придворных и гостей, Темные Стражи склонились в поклоне перед девочкой, что моментально вызвало гневный прищур Тамира, который беловолосый демон встретил только ему обращенной усмешкой, быстро растаявшей на губах, чтобы никто не уличил его в неуважительном отношении к королю. Стражи резко выпрямились, и снова их взгляд был обращен в пустоту.

Выпрямившись, Хасин снова обратился к королю и королеве:

— Позвольте преподнести дары от моего императора для Ваших дочерей.

Тамир сдержанно кивнул, а весь двор снова замер в предвкушении. Щелчок пальцев Бастарда, и под все тот же всеобщих вдох удивления, на ступенях у ног принцесс появилось два больших раскрытых сундука. Несметные сокровища, сияющие блеском камней, драгоценных металлов и перламутровых жемчужин наполняли сундуки до краев, и под светом солнца в больших окнах сотней бликов и радуг наполнили тронных зал, вызывая взоры восхищения.

— Очень щедро с Вашей стороны, Ваша Светлость, — едва сумев скрыть собственное удивление, произнес Тамир.

В ответ Хасин снова учтиво поклонился и, прежде чем развернуться и уйти, подмигнул Анне, вызвав ее улыбку. Стражи за его спиной расступились, стоило ему повернуться к ним лицом, и направились следом, как только он прошел мимо.

С огромнейшим трудом Анна дождалась окончания церемонии на сегодня. В нетерпении отпустила руку сестры и, даже не попрощавшись с ней, выбежала из зала, направляясь в свои покои, где очень ожидала увидеть своего друга, по которому так соскучилась. Сестра проводила его мокрым взглядом и дрожащими губками, глядя с обидой и непониманием.

— Я ведь говорила тебе, Лили, — нежно улыбаясь дочери, произнесла подошедшая Рабия, — ты не нужна ей. Она не любит тебя и не ценит.

— Любит! — упрямо воскликнула девочка, зло вытирая слезки с пухлых щечек.

Рабия только хмыкнула довольно: она была рада этой обиде и разочарованию своего ребенка. Она уже устала пытаться отгородить свою любимую дочь от Анны, ничего не помогало — эти двое неизменно тянулись друг к другу вопреки настрою окружающих. Но сегодня Анна сама сделал первый шаг к тому, чтобы оттолкнуть от себя любимую сестру, и королева обязательно воспользуется этим, взрастит в Лили эту обиду, что сейчас катиться по ее щекам, взлелеет это чувство в ее невинной душе, чтобы впоследствии это аукнулось именно Анне.

А девочка, не думая, не подозревая о коварстве собственной матери, торопливо бежала в свои покои под ворчание леди Мирай, не успевающей за шустрым ребенком.

— Юная леди! — пыталась остановить свою воспитанницу женщина, подхвати свои юбки и торопливо пытаясь догнать девочку.

— Он ведь ждет, леди Мирай! — воскликнула как само собой разумеющееся Анна, остановившись на миг, но тут же снова устремляясь вперед.

Запыханная, с раскрасневшимися щечками и нетерпеливо и предвкушающе горящими глазами Анна влетела в свою гостиную, пытаясь удержать в ручках пышные юбки платьица. Застыла посреди комнаты, разочарованно глядя на пустые покои вокруг, в глазках быстро потухло ожидание, а улыбка сползла с милого личика. Но тут кто-то сзади обхватил ее за талию, резко подкидывая вверх и ловя со смехом завизжавшую девочку.

— Хасин! — испуганно-радостно воскликнула Анна, обнимая прижавшего ее к себе юношу. — Я думала, ты ушел, — и обняла его крепко-крепко, выражая всю радость от собственной ошибки.

Беловолосый демон нежно зарылся лицом в кудряшки девочки, вдыхая ее запах и тихо прошептал на ушко:

— Я никогда тебя не разочарую, моя милая Амани.

— Почему Амани? Это на твоем языке?

— Да, — улыбнулся мягко Хасин.

— И что это значит?

— Узнаешь, когда придет время, — хмыкнул Бастард. — Хочешь погулять?

— Очень! — воодушевленно воскликнула Анна, уставшая сидеть на одном месте в течение долгих часов, и пусть было интересно, все же куда более скучно.

Хасин вновь провел с Анной весь день, а вечером уложил ее спать, прочитав одну из сказок в подаренной им же книге.

— Я так хочу, чтобы ты не уезжал, — уже в полусне прошептала Анна, крепко держась за его руку. — Я так скучаю по тебе. Так жду тебя. Не уезжай.

Хасин мягко усмехнулся, нежно коснулся губами светловолосой головки и тихо ответил:

— Я не могу, милая.

— У тебя дел много, да? — заглядывая ему в глаза, грустно прошептала Анна.

— Да.

— У папы тоже всегда много дел. И у мамы. И у всех.

Всего лишь пара фраз, но в них столько тоски и грусти, столько одиночества, что даже черствое сердце Хасина сжималось от сострадания и злости на тех, кто игнорировал и не оказывал внимания невинному ребенку из-за глупых предрассудков и презрения.

— Не уезжай, — уже срываясь на тихий плач, прошептала снова свою мольбу кроха, стыдливо пряча глазки и пытаясь удержаться от некрасивого поведения.

Хасин опустился ниже, ложась напротив Анны, так же подложив ладонь под щеку, копируя ее надутые губки, чем заставил ее рассмеяться помимо воли и сквозь слезы. Он вытер пальцами ее мокрые щечки, а после коснулся тонкой цепочки на ее шейке, доставая кулон из-под расшитой ночной сорочки.

— Это ты подарил, — шмыгая носиком, прошептала принцесса, глядя на кулон в тонких пальцах Хасина.

— И в нем есть частичка меня, — мягко улыбнулся девочке демон, снова пряча кулон под белоснежную ткань. — Всегда помни об этом и не забывай, что я рядом, даже если меня нет. Никогда не снимай его и никому не отдавай.

— Я помню, — кивнула серьезно Анна, накрывая ладошкой теплый камешек у сердца.

Хасин коснулся губами гладкого лобика малышки и нежно прижал к себе, и через некоторое время, убаюканная спокойным биением его сердца, принцесса уже сладко спала.

Демон вышел из спальни Анны, прикрывая за собой дверь. В гостиной покоев принцессы его ждали четверо Стражей.

— Глаз с нее не спускать. Докладывать обо всем, что происходит в непосредственной близости.

Все четверо молча склонились перед ним в поклоне, принимая приказ, следом растворяясь в воздухе словно мираж. А минутой позже дворец покинул и Бастард.

— Не уезжай! — снова просительно шептала Анна, когда Хасин читал ей сказку на ночь еще год спустя. — Или забери меня с собой.

— Когда-нибудь. Но еще слишком рано, моя принцесса, — мягко улыбнулся беловолосый юноша, откладывая в сторону книгу. — Я ведь так и не вручил тебе подарок.

— Он мне не нужен, — обиженно проворчала Анна, отворачиваясь от него утыкаясь личиком в подушку.

Хасин только хмыкнул, понимая всю истинность этой фразы: Анне действительно не нужны были подарки, что он привозил ей — она ждала этот день исключительно из-за него. Это одновременно и льстило, и заставляло и без того размягченное сердце становиться еще слабее, а он не мог позволить себе подобного.

— В этот раз подарок особенный, — хитро протянул юноша. — Но если не нужен…

— Что за подарок? — ворчливо протянула девочка, садясь на постели и глядя на него исподлобья, но с любопытством.

— Подарок от принца.

— Ты так и не рассказал мне о нем.

— В следующий раз — обязательно, — пообещал Хасин, приглаживая взъерошенные пепельные кудри девочки.

— Что за подарок? — любопытство возобладало над Анной, и она немного отвлеклась от того, что день подходил к концу, а это означало новое расставание.

Хасин раскрыл ладонь, на корой лежало…

— Что это? — беря в руки семечко в виде фасолинки, с горящими глазками спросила принцесса.

— Это нечто особенное. Принц Кассиан создал это чудо специально для тебя.

— Сам?

— Да. Сейчас принц учиться в школе, где его обучают подобным чудесам.

— Таким, какие может делать господин Давар? — вспоминая придворного мага, спросила Анна, разглядывая ничем не примечательное зерно, сморщенное и явно давно высохшее.

— Гораздо лучше, — улыбнулся Хасин.

— Я бы тоже хотела делать чудеса, — с удрученным вздохом, произнесла Анна.

— И что бы ты сделала? — с улыбкой полюбопытствовал демон.

— Не скажу, — надула губы девочка, чуть смущенно опуская глазки.

— Еще придет время для твоих чудес, — пообещал Бастард. — Но одно можно сотворить прямо сейчас.

Глаза Анны загорелись предвкушением, которому нельзя было не улыбнуться. Хасин взял ладошку Анны, на которой было семечко, в свою.

— Теперь одновременно мы должны подышать на него.

Девочка закивала головой, наклоняясь к их соединенным ладоням. То же самое проделал Хасин, не отрывая взгляда от личика принцессы, которая не отводила своего от их рук. Вместе они выдохнули на семечко, и прямо на их глазах оно позеленело, выровнялось, будто наполняясь влагой и жизнью. Увеличившись в размере на несколько раз, оно сияло изнутри и пульсировало на ладошке малышки. Анна глаз не сводила с него, раскрыв губки и восторженно искря глазками.

— Нравится? — с улыбкой спросил Хасин вполне очевидную вещь.

Анна часто-часто закивала головой, рассматривая живую фасолину на своей ладони.

— И что теперь? — посмотрев на него волнительно и нетерпеливо, спросила Анна.

— А теперь ты ляжешь спать, — хмыкнул демон, со смехом глядя на разочарованное личико.

Он забрал подарок из ее ладони и встал с постели, укрывая девочку одеялом.

— Сладких снов, Амани, — поцелуй-благословение, и малышка уже крепко спит.

А Хасин подошел к тумбочке и положил на нее зеленый боб. Тихий шепот наполнил комнату странным гулом, который быстро стих, а после беловолосый демон вышел из спальни девочки, уже не глядя, как семечко за его спиной увеличивается еще больше, раскрываясь и выпуская наружу зеленый яркий росток.

А утром Анна проснулась в дивном саду, в который превратилась ее комната. Все — стены, пол, потолок и окна были увиты зеленью. Четыре столба, удерживающие кровать и балдахин, покрылись живой молодой корой, на которой застыли ароматные капли смолы. Ножки вросли в пол словно корни, а полог кровати, раньше сотканный из тончайшего полупрозрачного шелкового кружева, превратился в серебристую паутину, на которой каплями блестела роса. Одеяло принцессы обернулось в тонкий покров, сотканный из травы, мха и мельчайших белых редких цветочков. Ковры на полу исчезли без следа, сменившись зеленой травой, такой мягкой под ступнями, что казалось ты едва касаешься земли. Витые растения расплелись по мебели и окнам, которые из простых, превратились в настоящее произведение искусства: резные рамы, увитые синими цветами, мутноватые стекла стали прозрачными, словно родниковая вода, а подоконники словно колыбель, усланная зеленью и цветами. Вся деревянная мебель будто стала живой: шкаф изменил форму и так же был покрыт корой и смолой. Стулья и тумбочки, столы и софы — все росло и цвело. А что не могло ожить — железо, камни и металл — было увито и оплетено изысканными цветами и листьями. Магические светильники обратились в светлячков, летая под живым потолком, а красивая люстра превратилась в небывалой красоты цветок, сияющий и распространяющий дивный аромат. Все цвело, источало запахи и свет, и даже было слышно, как шевелится трава, как продолжают расти цветы, как распахиваются бутоны тут и там.

Анна не могла поверить своим глазам, сидя на кровати и рассматривая свою комнату, настолько резко преобразившуюся. И думала, что все это ей сниться. Но вдруг в такие же ожившие двери, перевитые деревянными стеблями, вошла не менее ошарашенная прислуга девочки, чтобы помочь ей приготовиться к завтраку. За их спинами принцесса увидела такое же изменение в гостиной комнате. С восторженным любопытством Анна соскочила с кровати, не удержав вздоха, когда нежные ступни коснулись прохладной травы, удивив этим ощущением, и торопливо распахнула двери, ведущие в ванную комнату. Мрамор пола и стен был покрыт трещинами, сквозь которые пробивались плети вьющихся роз нежно розового цвета. Бассейн так же был расколот, и в прозрачной воде, которая с журчанием вытекала из стены в виде маленького водопада, были видны ярко салатовые и алые водоросли, плавно танцующие под напором стекающей воды.

К девочке, тихо и незаметно подошел Таш, к которому она повернула лицо, оказавшееся на одном уровне с его шеей — настолько громадным было животное. С долей грусти девочка обняла большую голову, и прошептала ему на ухо:

— Мы ведь дождемся его назад?

Пес что-то заворчал, и это все что Анна услышала в утешение. Она была рада, она была впечатлена и в восторге от очередного дара Хасина, но уже скучала по нему, готовая променять все свои сокровища и подарки на его постоянное нахождение рядом с ней.

— Мы скоро придем? — сгорая от любопытства, уже в десятый раз нетерпеливо спросила Анна, поправляя повязку на глазах, которая жутко раздражала.

Хасин со смехом убрал ручки девочки от лица, продолжая вести ее в неизвестность.

— Скоро, — хмыкнул юноша.

— А мне понравится?

— А когда тебе не нравились мои подарки? — улыбнулся демон, и девочка ответила на эту улыбку, пусть и не видела ее.

Но в отличие от окружающих, она знала Хасина куда лучше, и по голосу определяла, когда он улыбается. Все вокруг поражались тому, как неизменно радостно и счастливо встречала Анна своего долгожданного гостя. Никто не понимал этой любви и грусти девочки по этому демону. Никто не осознавал, откуда в ней эта привязанность и ожидание, трепет в глазах и счастье в улыбке, когда она находится рядом с ним. А ведь все было на поверхности, все было на виду.

Анна росла в отчуждение, в одиночестве, встречая везде если не презрение, то равнодушие, если не ненависть, то пренебрежение. Каждый склонялся перед принцессой в реверансе, поклоне, никто никогда не промолчал, не выразив ей уважения или должного почтения. Но ребенок видел разницу в этих поклонах и улыбках с теми, которыми одаривали ее сестру и братьев. Видела существенное отличие, и давно уже понимала их неискренность. И знала причину — была достаточно взрослой, чтобы понимать.

"Проклятое дитя" — так называли Анну, и девочка не раз слышала эту фразу, произнесенную тихим шепотом, который не особо-то скрывали от нее. И причину, и того, кто первым ее так назвал — она все знала. Леди Мирай, ее воспитательница все честно и прямо рассказала девочке не так давно, когда обиженный невниманием ребенок снова плакал, свернувшись калачиком в своей кровати под покровом паутины и цветов.

— Почему меня никто не любит? — всхлипывала девочка на руках у немолодой женщины, которая тоже не смогла удержать слез после этой фразы, пропитанной болью и тоской, которые дети не должны узнать в столь юном возрасте.

— Есть много причин, моя милая.

И леди Мирай рассказала Анне все: о ее рождении, об истинности умалчивания информации о ее женихе, о котором она знала лишь имя, о Хасине. Была сказана лишь правда, немного смягченная и облегченная, чтобы дитя смогло все понять, но правда.

К огромнейшему удивлению женщины, Анна восприняла рассказ спокойно, но тут же догадалась о причине: принцесса с младенчества все видела, росла, осознавая свое положение и различие с прочими детьми, и наверняка искала причины. Вот они и открылись перед ней. Но только что это меняет? Что эта правда даст Анне? Лишь понимание, но и только. Просто теперь девочка будет знать причину подобного к ней отношения. Но возможно, так будет лучше? Возможно, она перестанет ждать чуда, перестанет надеяться на изменения, перестанет с непониманием встречать странные взгляды всех вокруг? Хорошо, если это закалит ее, принесет успокоение и смирение с подобным положением. А что, как не смирение, должно помочь юной принцессе? Ее некому поддержать, кроме единственной леди Мирай, что полюбила ее всем сердцем вопреки суждениям и предвзятости. Никто не пообещает ей избавления, никто не даст надежды на лучшее. И только смирение поможет ей примириться с собственным положением, принять его и прекратить пытаться изменить.

Глядя в потухшие глазки Анны, леди Мирай пожалела о своих словах. Ей вдруг подумалось, что слишком рано юная девочка познала разочарование и понимание, что ничего не изменится. Она лишилась надежды на лучшее, на чудеса, и все в таком юном возрасте. Но тем сильнее было бы разочарование и крушение ее иллюзий, узнай она все позже.

Многое еще было не понято Анной, многое было не рассказано по причине того, что она слишком мала. И будут проходить годы, и по мере этого времени, она будет узнавать больше, понимать лучше. Раскроется все лицемерие, поймется вся грязь, в полной мере она однажды осознает истинность своего положения, без прикрас и утаивания, которыми женщина пощадила ее детскую невинность. И леди Мирай надеялась лишь на то, что все это не ожесточит столь нежное и ранимое сердечко, не сделает его холодным и безжалостным. Будет трагедией, если это дитя растеряет всю свою доброту и свет по вине окружающих, лишится той нежности, лучистости и обаяния, которые уже сейчас выплескиваются из нее волнами тепла. Не обернется ли это разочарование в родных и любимых людях столь плачевными последствиями?

— А Хасин? — вдруг спросила затихшая на долгое время Анна дрожащим голосом.

Леди Мирай не знала, что ответить. Заложенное воспитанием, временем и обществом мнение о демонах не менялось. При одном упоминании об этой расе становилось не по себе, в душе поднималась волна негатива и ненависти, обоснованные и вполне понятные. И она не хуже других знала, что говорят о беловолосом демоне, не хуже других знала о его репутации, о его нраве, характере и поведении. Но лучше всех прочих она видела в его отношении к Анне не просто долг и обязанности, возложенные на него отцом и принцем. Это был не просто демон, берегущий то, что принадлежит ему по праву, и руководствующийся лишь выгодой собственной империи. Так же как и король Тамир, она видела в этом демоне свет, который пробуждается в его глазах при взгляде на принцессу. Его забота о ней не была просто обязанностью. Это было проявлением участия, заботы и нежности — пусть и казалось это диким в его случае — Бастард не знает жалости, не знает любви. Но лишь в нем одном немолодая женщина видела то, что было так нужно ее воспитаннице. И вопреки собственным предубеждения и убеждениям, она ответила:

— Его Светлости ты всегда можешь доверять. Он никогда не будет тебя обманывать, никогда тебя не предаст и не обидит.

Услышь сейчас кто-либо эти слова — и леди Мирай была бы прилюдно казнена за измену на главной площади Акилона уже завтра на рассвете. Но не сказать этих слов она не могла.

— Пусть это останется нашей тайной, — мягко попросила женщина принцессу.

Та кивнула с серьезностью и уверенностью, а после вдруг крепко-крепко обняла ее, повиснув на шее, чем несколько сбила с толку леди.

— А еще я знаю, что вы меня любите, — тихо-тихо прошептала Анна. — Но это тоже будет нашей тайной.

Со слезами на глазах и дрожащими губами, леди Мирай смотрела на девочку в своих руках, которая с нежной улыбкой вытирала ее слезы, катящиеся по морщинистым щекам.

И в свете грустного осознания истины, Анна ждала приезда Хасина еще больше, еще горячее и нетерпеливее.

И сейчас, держа его за руку, нетерпеливо не смолкая, она была счастлива. И не в подарке было дело — никогда.

— Пахнет лошадьми, — принюхалась принцесса носом-кнопочкой, вызвав усмешку на губах беловолосого Бастарда.

— Ты ездишь верхом? — спросил он.

— Немного. Лили хорошая наездница.

— У тебя еще все впереди.

— Ты каждый раз так говоришь, — вдруг усмехнулась сама девочка, явно научившись у него — настолько характерным был изгиб ее губ.

— Но я ведь прав, — мягко возразил Хасин. — Всему свое время, моя милая. И впереди тебя ждет много всего, что тебе предстоит постичь, попробовать и узнать. И даже больше, чем ты можешь представить.

— Я хочу знать все, что знаешь ты.

— Постарайся, и ты превзойдешь даже меня, — хмыкнул юноша.

— Но ты ведь поможешь мне? — задрав вверх личико, спросила Анна, словно знала куда смотреть, хоть и была в повязке.

Остановившись, Хасин присел перед малышкой, беря в руки ее ладошки.

— Всегда, — тихо и серьезно произнес демон, снимая темную ткань с глаз девочки. — Никогда не сомневайся в этом.

Анна смотрела на него своими детскими глазами, в которых были отнюдь не детские чувства: сомнения, страх, неуверенность в себе.

— Обещаешь? — прикусывая губку, прошептала принцесса.

— Клянусь, — искренне и без намека на игру или шутку, произнес Хасин, тут же подтвердив клятву магией: нарисовав в воздухе печать обещания, он вплел ее в амулет Анны. — Теперь ты всегда можешь призвать меня к ответу, — улыбнулся он малышке, коснувшись пальцами кулона на ее груди.

— Я запомню, — прищурилась на миг Анна, но тут же рассмеялась.

— Мы пришли, — сказал Хасин, поднимаясь на ноги и указывая рукой в сторону загона для лошадей.

Девочка повернулась туда и восторженно и немного испуганно замерла.

— Кто это? — протянула насторожено, но все же с любопытством Анна, осторожно подходя ближе, но держась Хасина.

— Нравятся? — улыбнулся демон, подхватив Анну на руки и смело шагнув ближе. — Это — эрхи. Особая порода лошадей. Дикие, сильные, их выращивают специально для моей расы, для демонов. Они не терпят людей, людских прикосновений, даже ваш запах их раздражает.

Эрхи действительно были лошадьми, за исключением нескольких значительных отличий от привычных для принцессы пород. Огромные, превышающие в полтора раза по размеру даже самого крупного коня. Шерсть лоснится и блестит на солнце, словно шелковая, скрывая сильные мышцы и широкие кости. Мощные копыта достигали размера головы взрослого человека, морду с синими, чуть сияющими глазами, украшал большой широкий рог, острый и крепкий даже на вид. Грива шла не только по спине, но и вокруг головы, длинная и густая, она спускалась по широкой груди до самых колен. Хвост был не менее шикарен и едва не стелился по земле.

— Красивые. Но ты сказал, что они не любят людей, — опасливо протянула Анна, когда Хасин вплотную подошел к одной из двух особей.

— Ты станешь исключением, — ободряюще улыбнулся демон. — Они привыкнут к тебе очень скоро, только нужно время. Потрогай, — и, подавая пример, он коснулся рукой морды коня.

Тот одобрительно прикрыл глаза, но стоило девочке протянуть руку, как веки распахнулись, а глаза полыхнули алым, и животное буквально отпрянуло от хрупкой ладошки и издало звук очень похожий на рычание. Анна испуганно дернулась, но демон быстро успокоил ее, обнадеживающе улыбаясь.

— Они привыкнут.

— Это пара? — оглядываясь через его спину, спросила принцесса, когда демон понес ее из загона.

— Да.

— Как их зовут?

— Имена ты дашь им сама. Ты почувствуешь, как они хотят зваться. Не сразу, но почувствуешь.

— Они меня не съедят?

Хасин засмеялся.

— Познакомься, Анна, — отвлек от созерцания ужасных, но красивых животных девочку Бастард.

Она отвернулась от загона, чтобы увидеть перед собой незнакомого ей демона, который склонился в почтительном поклоне перед ними.

— Это Фарх. Он будет присматривать и ухаживать за эрхами. Он же научит вас ладить.

— Ваше Высочество, — снова поклон, но вот голос был не так любезен, да и взгляд явно не выражал радости от его новой должности.

Он с долей презрения смотрел на принцессу, пытаясь скрыть свое недовольство тем, что ему придется служить человеку и жить в ее доме. Демон выглядел намного старше Хасина, что говорило о том, что ему куда больше семисот лет: по человеческим меркам он выглядел лет на сорок. Но тут же смутился и поник, стоило беловолосому юноше резко и отрывисто произнести несколько слов на родном языке. Выглядел при этом Хасин недовольно и даже гневно.

— Простите, Ваша Светлость, — на общем языке произнес Фарх, снова склоняясь в поклоне.

Взгляд уже не был высокомерным, скорее напуганным и стушевавшимся.

— Я ему не понравилась, да? — расстроено и догадливо прошептала Анна, когда Хасин отошел от загона на достаточное расстояние.

— Люди и демоны никогда не были друзьями.

— Но мы ведь друзья, — не спрашивая, а уверенно заявляя, ответила девочка.

— Все дело исключительно в тебе, — улыбнулся девочке юноша. — И Фарха ты скоро очаруешь, я уверен.

Анна смутилась от похвалы и комплимента.

Но Хасин оказался прав — нельзя было не поддаться обаянию этой девочки. И уже спустя всего несколько месяцев демон с искренней улыбкой встречал маленькую принцессу в своей отдельной конюшне, которую выстроили специально для эрхов, которые не терпели соседства с обычными лошадьми, то и дело порываясь полакомиться ими. С прежним презрением и раздражительностью Фарх относился к господам и лордам в этом дворце, которые первое время повадились в его царство — любопытство не давало им покоя. И каждый не забывал указать демону его место — слуга и только. И лишь Анна была неизменно к нему добра, отвечала улыбкой на ворчание, смехом на хмурый взгляд и искренним любопытством к каждому его слову, когда он любовно рассказывал о своих питомцах. И нельзя было не откликнуться на восторг и интерес девочки к делу всей его жизни, не притворный и вежливый, а неподдельный и искренний.

И потому, спустя еще несколько месяцев, Анна впервые оказалась верхом на демоническом животном. Харди — так она назвала кобылу — смотрела на нее с осторожностью, когда Фарх усаживал принцессу в седло, но не делала попыток сбросить с себя. Фырчала, выпуская из больших ноздрей белый дым, который выдавал ее недовольство, но стояла спокойно, позволяя взять поводья и натянуть их.

— Умница, — довольно улыбался конюший, беря лошадь под уздцы и ведя по загону по кругу.

— Я или она? — хихикнула несколько настороженная Анна, которая пусть и проявила смелость, все равно побаивалась.

— Вы обе, — хмыкнул мужчина, поглаживая кобылу по морде возле рога, что особенно нравилось этим животным.

А еще несколько месяцев спустя Анна мчалась во весь опор по бесконечным просторам лугов за дворцом, что простирались, куда хватало взгляда. Крошечная девочка на огромном монстре смотрелась почти нелепо, но вот звери — что Харди, что Ноан — отзывались на каждое ее движение на себе, на каждый приказ и звук.

И снова во дворце шептались о проклятом ребенке, которому подчиняются все самые мерзкие твари демонов. Никто не ждал добра от девочки, что все ближе и ближе становилась к ненавистным врагам. Но Анна, которая все так же слышала все эти шепотки за спиной, уже не обижалась. Она твердо заняла позицию безразличия к тому, что о ней говорят.

— Они многое говорят и будут говорить, и ты будешь слушать их, если тебе есть дело до каждого из них. Но разве им есть до тебя дело? — сказал Хасин в прошлый свой приезд.

— Нет.

— Значит, ты не обязана соответствовать их ожиданиям. Они многого будут от тебя просить, требовать, не давая ничего взамен. Но принцесса здесь ты — это они должны соответствовать тому, что ты от них ожидаешь, — улыбнулся демон девочке.

— Я ничего от них не хочу.

— Тогда не обращай внимания. Они боятся тебя, завидуют, не признавая этого даже в своем сердце. И с каждым днем эти чувства будут становиться все крепче и злее. Но и ты будешь расти, будешь сильнее, ты можешь ответить каждому, если пожелаешь.

— Я не желаю.

— И правильно делаешь. Не трави свое сердечко злобой и местью, просто защити его, — нежно улыбнулся Хасин, целуя ее в лоб и укладывая спасть.

— Сказку?

— Конечно, — пообещал демон, укладываясь рядом поверх одеяла и беря в руки книгу.

И снова он исчез, едва она уснула.

— Анна, — начал Хасин, и принцесса тут же нахмурилась — он так редко называл ее по имени, предпочитая "Амани", что всегда говорило о том, что его слова будут серьезны и явно не просты.

И сердечко девочки уже сжималось от дурных предчувствий.

— Да? — все же ответила Анна, вопросительно посмотрев на идущего рядом демона.

Его руки по привычке были заложены за спину, он был расслаблен, глаза смотрели на нее с неизменной нежностью, но присутствовала в нем и доля хмурости, которая так ей не нравилась сейчас.

— Мне предстоит долгое путешествие, — рассеяно касаясь пальцами холки идущего рядом Таша, начал беловолосый юноша.

— Но ты ведь вернешься через год? — с тревогой посмотрела на друга девочка, останавливаясь и сжимая кулачки, которые выдавали ее волнение и тревогу.

— Я постараюсь, но не обещаю, что смогу, милая, — с искренним сожалением, вздохнул Хасин, присаживаясь перед принцессой на корточки и привычно беря ее руки в свои.

На глаза Анны навернулись слезы, но она упрямо сжимала губы и часто моргала, не давая им и шанса сорваться.

— Ты мой умница, — нежно коснулся ее личика демон, хваля за самообладание. — Мне очень жаль тебя огорчать, но так вышло.

— Но ты ведь можешь приехать чуть позже, правда? — с надеждой вспыхнули голубые глазки, но тут же потухли под виноватым взглядом юноши.

— Не забывай, что я всегда рядом, — чуть улыбнулся Хасин, доставая за цепочку амулет на ее шее.

— Этого слишком мало.

— Именно поэтому я приготовил тебе особенный подарок, — ободряюще улыбнулся демон, выпрямляясь.

Тихий странный свист сорвался с его губ, а сам юноша выставил в сторону руку, на которой Анна только сейчас заметила кожаный наруч, выбивающийся из общего элегантного образа беловолосого демона. Всегда изящный, всегда особенный и утонченный, изысканный, но при этом абсолютно строгий и скромный наряд вызывал зависть в глазах придворных, которые рядились как можно лучше, но все равно уступали в красоте этому демону. И дело было не в одежде, не в дорогих тканях и украшениях, а в подаче себя. Хасин знал себе цену, плевать хотел на окружающих, и это выражалось в походке, взгляде, малейшем жесте, создавая неповторимый роковой образ, рядом с которым меркли все хлыщи и аристократы не только Дарнаса, но и многих других королевств. От этого демона веяло силой, властностью, жесткостью и холодностью, но от этого и становился он настолько притягательным и желанным.

С громким, звонким и скрипящим хлопотом крыльев на руку Хасина опустился…. сокол. Но, как и все твари Халлона, не обычный. Каждое перо — сталь в чистом виде — острое, словно кинжал, но подвижное и гибкое, как настоящее. Когти каменные, разодравшие кожу наруча в хлам своим захватом, отчего Хасин лишь едва поморщился. Каменный же клюв золотистого цвета, а глаза — словно мутные белесые камни, без зрачка, без контура, просто туман, пугающий и завораживающий.

— Это Гхарт. Я лично вырастил его для тебя, — улыбнулся Хасин Анне, снова приседая перед ней, демонстрируя странную птицу во всей ее красе. — Он найдет меня в любой точке мира. И всегда вернется к тебе с моим посланием в ответ.

— Я могу тебе писать!? — радостно спросила Анна, касаясь кончиками пальцем холодных крыльев сокола.

— Конечно, моя Амани, — улыбнулся Хасин. — Хоть каждый день.

Птица встрепенулась на руке хозяина и взлетела, снова исчезая в кронах деревьев.

— Просто позови его, и он прилетит. Отдай ему письмо, и он доставит его мне.

— Спасибо, — растроганно прошептала Анна, обнимая друга.

— Я буду скучать, — прошептал Хасин на ушко девочке.

— И я, — так же тихо ответила малышка, все-таки не удержав своих слез. — Возвращайся скорее.

Но Хасин не вернулся, ни год спустя, ни два. Неизменно в день рождения Анны во дворец доставлялись подарки от Бастарда, привозимые его посланниками — Темными Стражами. Несколько раз в месяц Анна получала от него письма и писала свои. Но тоска медленно и верно завладевала ее сердцем. Она скучала, с нетерпением ждала его возвращения, о котором ни разу не упоминалось в их письмах: она боялась спрашивать, а Хасин не желал расстраивать.

Письма не заменяли живого общения, но стали самым драгоценным в ее жизни. Каждое она ждала с нетерпением. Едва покидая дворец, едва наблюдая мир вокруг, она вчитывалась в красочные рассказы Хасина о странах, в которых он бывал, о людях, которых встречал, и не только людях. Она восторженно читала о его приключениях и встречах, она представляла себе в деталях все, о чем так подробно писал демон.

Во снах Анна видела Темных Эльфов в их подземельях. Видела леса Светлых и озера русалок. Она наблюдала за кропотливой работой гномов в их мастерских, где они создавали диковинные украшения. Ее воображение рисовало яркие образы и картины, которые дополнялись книгами и свитками, что приносил Гхарт вместе с письмами. Книги были обо всем: расы, народы, культура, история, магия и многое-многое другое. Каждый раз новая, более интересная и захватывающая. Многие были на демонском языке, который Анна с трудом, под чутким руководством Фарха познавала медленными темпами, но познавала. Хасин хвалил ее за успехи, присылая все больше книг для усовершенствования. И Анна упорно не прекращала его изучение, пусть и давалось ей это с огромнейшим трудом. Но у нее был стимул — Хасин, едва узнал о ее слабых успехах, прекратил писать на общем языке, перейдя исключительно на родной. А как только она привыкла, он поставил ей новую задачу — эльфийский. И за всеми этими занятиями, подготовкой и кропотливым изучением того или иного материала, юная принцесса не сразу осознала хитрость Бастарда, а он просто нашел способ сделать их разлуку не столь горькой, но куда более полезной, увлекательной и позволяющей скрадывать время.

И это была новое, удивительно и уникальное время. Анна росла, ее интересы быстро сменялись, она уже не была ребенком. Хасин обсуждал с ней политику, экономику, историю и все, что только возможно было обсудить. Анна озадачивала своих учителей вопросами, которые ей задавал демон, в поисках ответов и с разочарованием понимала, что им всем вместе взятым не охватить того объема знаний, которыми был пресыщен Хасин. На его фоне каждый казался закостенелым и безграмотным шарлатаном, и вскоре Анна уже не посещала уроки, которые не были ей интересны или познавательны. Она запиралась в огромной королевской библиотеке, ища ответ на очередную загадку Бастарда, чтобы в следующем письме гордо продемонстрировать свою догадку, всегда верную и блестяще изученную. Часами листала древние фолианты, жадно впитывая знания и новые истины, не желая быть неинтересной собеседницей. А еще это давало ей возможность отрешиться от тоскливой жизни вокруг, которая не радовала ее совершенно.

Все так же принцесса росла во дворце нелюбимой и презренной. А ее постоянное нахождение с книгой в руках стала еще одним поводом для насмешек. Живая, яркая хохотушка Лили была в явном приоритете, она купалась в любви двора, утопала во внимании и почитании. Ее любил каждый, с улыбкой смотрели на нее, когда она только появлялась перед их глазами. Ее проказы и капризы всегда находили оправдания и причины. Ее поведение всегда было безупречным, а если нет — так же находились оправдания. Они были всегда и везде, и очень скоро юная принцесса превратилась в избалованного капризного ребенка. Не знающая отказа, не принимающая отговорок, она требовала и приказывала, и никто не смел воспротивиться воле малышки. Но малышка росла, и ее истерики становились более хитрыми, грамотными и продуманными. Ее запросы росли не по дням, а по часом, но все вокруг лишь умилялись. Она была единственной — кроме Анны, конечно же — девочкой в семье, и имела все этому сопутствующее. Никто не брал в расчет тихую, спокойную и забитую Анну. Для всех вокруг была только одна принцесса, и вторую это абсолютно устраивало.

— Так нельзя, Анна, — говорила часто Лили, пытаясь отобрать у сестры книгу.

— Как? — устало спрашивала девочка, глядя на собственное лицо с грустью.

— Сидеть взаперти и быть одной.

— Но мне хорошо одной. И я не знаю ничего другого, — спокойно говорила Анна.

Лили не понимала того, как сестра может жить так.

— Я бы не смогла, — честно говорила она.

— А тебе и не нужно, — ласково улыбалась Анна, держа сестру за руку. — Ты не проклятое дитя.

— Прекрати! — возмущенно воскликнула Лили под грустную усмешку принцессы.

Лили сочувствовала сестре. В какой-то мере. Они росли порознь — редкие встречи не в счет — и что еще можно было ожидать от этого? Да, они были близнецами, да, в какой-то особенной мере были связаны. Но это были две совершенно разные личности. Лили никогда не понять отчужденности и неприязни, которые всегда встречают сестру. А Анне не узнать всеобщего обожания и любви.

Они были словно небо и земля, и если Анна иногда задумывалась об этом, откровенно сожаления, что все сложилось именно так, то Лили не забивала свою белокурую головку подобными мыслями. У нее были братья, у нее были подруги, у нее были мама и папа. И сестра, которую с трудом можно было оторвать от книги, не была ей интересна и необходима. Она не чувствовала утраты или нехватки родного человека, она не ощущала тоски по несбывшимся мечтам, которыми они шепотом делились в детстве, чтобы никто не видел и не слышал, тайком пробираясь друг к другу в комнату, чтобы побыть вместе вопреки воле строгой матушки. И Анна видела это, а потому попытки сестры вытащить ее прогуляться или просто пообщаться, воспринимала как есть — дань вежливости, а отнюдь не искреннего желания и переживания. А потому спокойно провожала ее глазами, когда та уходила как ни в чем ни бывало, возвращаясь к очередному учебнику, не испытывая ни сожаления, ни расстройства, ничего вообще. Порой посещали мысли, что еще возможно возродить их связь, возможно стать близкими, но эти мысли сталкивались с равнодушием сестры, да так ими и оставались.

А еще было ясное видение того, что собой представляет ее сестра на самом деле, и это расстраивало Анну больше всего.

На один из дней рождения в подарок Анне доставили чудесное зеркало. Овальное, в полный рост, на красивой стойке, украшенное драгоценными камнями. Но не в красоте и цене было дело: зеркало было волшебным, как, впрочем, и все подарки Хасина. Стоя перед ним, принцесса шептала имя того, кого знала и желала увидеть. Тут же зеркальная поверхность мутнела, скручиваясь водоворотом, а после появлялась картинка. Первые несколько дней Анна занималась тем, что наблюдала за своей семьей и придворными. И с каждым новым изображением разочарование все росло и росло. Она видела подлость, видела предательства и обман, интриги и хитрости каждого, кого ей показывало зеркало — в этом была его особенность: пороки. И самым горьким стало разочарование в сестре.

Лили не только ей казалось олицетворением жизни, света и чистоты. Веселая, жизнерадостная, сияющая улыбками и звенящая переливчатым смехом. Вокруг нее всегда были люди, всегда она была окружена друзьями и прихлебателями, восторгом и всеобщей любовью. И Анна никогда в жизни не подумала бы, что это может быть притворством. Но так оно и оказалось. Никто не ведал о жестокости и бессердечии юной принцессы. Никто не знал ее с другой, темной стороны, которую воочию наблюдала Анна, не веря своим глазам. Коварство, мстительность, зависть и ярость, неоправданная жестокость — вот все, что на самом деле переполняло ее сестру: червивая конфета в красивой обертке.

Всего несколько сюжетов, всего несколько картинок, и Анна больше не называла имени сестры у зеркала. Она в принципе не называла ничьих имен, чтобы не знать, не ведать, не оказаться испачканной в той грязи, что скрывалась за льстивыми улыбками и приторными комплементами.

"Люди, особенно близкие, всегда будут тебя разочаровывать, как бы ты ни хотела обратного, — написал ей в письме Хасин, когда она с ужасом рассказала о том, что видела. — Ты принцесса, ты живешь при дворе, а королевские альковы всегда были переполнены мерзостью. Двор — самое безжалостное и грязное место в любом королевстве. Фальшь, обманы, коварство, интриги — сама его суть. Это политика, моя милая Амани, еще власть и деньги. Эти вещи никогда не сделают человека лучше, лишь хуже. И чем больше все это, тем испорченнее человек".

"Но ты ведь не такой!"

Читая эту фразу, даже в строках чернил полную наивной убежденности, Хасин горько смеялся.

"Я "не такой" лишь с тобой, Амани. Ты знаешь, что говорят обо мне. И каждое слово — правда. Я не хочу тебя разочаровывать, но я далек от образца благодетели, красоты и благородства. Далек так, как ты даже не представляешь. Я не хочу тебя обманывать, и хочу, чтобы ты видела меня в истинном свете. Но я знаю, что этот свет тебя ужаснет и испугает. И пока я бы желал отсрочить тот момент, когда ты разочаруешься и во мне".

"Никогда!!!"

Хасин грустно улыбался, глядя на это слово. Он был рационалистом и реалистом, и прекрасно понимала, что рано или поздно красивой сказке, в которой росла и крепла его дружба с Анной, придет конец. Эта светлая девочка не та, кто примет его истинную сущность, ее порочность и мерзость. И именно ее разочарования в себе Хасин не желал больше всех прочих. Да плевать ему было на ожидания окружающих в его отношении, он никогда не стремился соответствовать чьим-либо ожиданиям, даже отцовским, пусть и любил его. Но Анна…Анна была особенной.

"Почему зеркало не показало тебя, когда я назвала имя?"

"Хасин" — было первое, что произнесла Анна, оказавшись перед зеркалом в своей комнате, когда один из Темных Стражей рассказал о его свойствах. Но зеркало осталось безмолвным.

"Потому что я далеко, милая Амани. Слишком далеко, и сокрыт даже от глаз такого сильного артефакта".

"Когда же ты вернешься?" — спросила Анна однажды, решившись задать пугающий своим ответом вопрос. Прошло долгих пять лет, и все что она имела — его письма и подарки, книги, что он присылал каждый раз, составившие ее личную библиотеку. А его рядом так и не было. Она скучала по его голосу, скучала по сказкам перед сном, пусть и выросла давно. Но так хотелось лечь под одеяло, ощутить рядом тяжесть его тела, когда он садится у ее головы с книгой в руках, и услышать волшебный голос, повествующий дивные истории, полные вымысла и истины, и не разберешь, что правда, а что ложь. Она хотела утонуть в его объятьях, пусть и понимала, что уже велика для того, чтобы запрыгнуть к нему на руки и уснуть на сильном плече. Она просто хотела увидеть его лицо, которое медленно, но верно стиралось из памяти ребенка, а ведь так не хотелось терять этих радостных воспоминаний о нем и их дружбе.

"Скоро" — это слово опалило надеждой ее сердечко, и улыбка расцвела на губах. И пусть обещание было призрачным, но ведь оно было, а Хасин выполнял свои всегда.

Несколько дней дворец походил на взволнованный улей. С утра прислуга торопливо бегала по коридорам, залам и покоям, наводя порядок, прислуживая господам, выполняя любой каприз гостей. И сегодня настал апогей этой шумихи — бал.

Бал в честь двух принцесс, которые сегодня, в день своего четырнадцатилетия, будут дебютировать. Их первый бал, где они будут танцевать, где будут в кругу гостей, а не в отдельном зале для детей. Они будут в центре внимания, на них будет смотреть каждый.

Лили готовилась к этому дню несколько месяцев. Волнительно, предвкушающе сверкая глазами, она говорила только о празднике в их с Анной честь. Шесть раз принцесса сменила выбор своего платья, разрываясь от противоречий по поводу цвета, фасона и украшений. Она продумывала каждую деталь, требовала кропотливого ее исполнения, а спустя несколько недель все начиналось заново.

Анна была куда спокойней. Хотя бы потому, что не собиралась идти на этот бал.

— Но почему?! — неверяще воскликнула Лили, когда сестра впервые сказала о своем желании не появляться на празднике. — Этот был для нас! Как можно не пойти на него?!

— Этот бал для тебя. Моего отсутствия даже никто не заметит, — спокойно произнесла Анна, совершенно не расстроенная и не задетая собственным замечанием. — И даже больше — вздохнут с облегчение.

Тогда Анна с горечью, но уже привычно, усмехнулась, когда Лили просто сказала "Ну ладно" и ушла. Принцессе не было обидно, она действительно не разделяла восторга сестры по поводу торжества, не чувствовала ее волнения. И никто не собирался ее отговаривать: родители, так же как и братья, едва общались с ней на общих обедах, и эта тема не волновала их абсолютно; Лили…она просто будет рада, что оказалась в центре внимания, не разделяя его. И пусть внимание к ним было обосновано разными чувствами, делиться им юная девушка уже не любила. Не важно, что Анну будут обсуждать отнюдь не за красивое платье и прическу, неважно, что на нее будут смотреть с пренебрежением — она в принципе не желала, чтобы на нее смотрели. Сама Анна не понимала причин зависти сестры и того, что она была такой эгоистичной даже там, где в этом не было смысла. Но Лили привыкла быть единственно значимой, и ей было на руку, что и в этот раз лишь она будет в центре внимания всего двора. И она прикладывала огромные усилия к тому, чтобы сиять и сверкать в этот день.

Весь двор ждал вечера, готовясь и приводя себя в порядок. Анна смотрела на все это с насмешкой и равнодушием. Все, чего она ждала в этот день — очередное письмо Хасина и Темных стражей, которые привезут ей подарок. Дворец давно привык к появлению этих ужасающих личностей, как привык когда-то к Хасину. Их опасались, стремительно убирались с их пути, когда они появлялись во дворце в своих плащах и со скрытыми лицами. Но привыкли.

Сегодня Стражи появились практически перед самым началом праздника. Гости уже собрались в главном бальном зале, играла тихая музыка, приглашенные разговаривались, смеялись, с нетерпением ждали появления главных действующих лиц. Но тут распахнулись большие двери, и вошли они — четверо Темных. Неслышный шаг, черные глаза, не смотрящие ни на кого вокруг, взгляд устремлен лишь вперед. Стремительность их движений заставляла гостей испуганно расступаться, давая им дорогу. Шепот обсуждения перебивал музыку, пока демоны шли в другую часть зала, к дверям, которые вели к покоям королевской семьи. Стража пропускала их без всякого возражения. Да и какое могло быть сопротивление Темным Стражам? Ничем хорошим даже косой взгляд не обернется. И даже самому королю Тамиру пришлось смириться с их появлением во дворце, как однажды он смирился с появлением Бастарда. И ни для кого не было секретом, что столицу Дарнаса эти четверо также не покидали никогда. Тут и там замечали их черные плащи в городе, на улицах не самых спокойных кварталов. Но и с этим Тамир ничего не мог поделать: Всемирный Договор о Мире и Союзе запрещал ему закрывать город для какой-либо расы. И демоны прежде не появлялись на улицах Акилона лишь потому, что сами не горели желанием.

— Леди Анна, — леди Мирай с улыбкой вошла в спальню девушки, где та нетерпеливо и волнительно вышагивала из угла в угол. — Ваши…гости прибыли.

Анна тут же довольно улыбнулась и выскочила из спальни в гостиную, где четверо стражей склонились перед ней в поклоне. Прислуга принцессы дрожала, стоя у стен, не смея поднять глаза. Жестом руки Анна отпустила девушек, который торопливо спотыкаясь, буквально испарились из покоев, едва в состоянии выносить присутствие столь пугающих гостей. Воспитательница девушки была куда более стойкой, да и тоже уже привыкла, а потому осталась.

Один из демонов шагнул вперед и протянул Анне свиток с письмом от Хасина. Торопливо, с нетерпением, она взломала печать, на миг глаза заволокло разочарованием, когда она увидела всего пару коротких строк. Но их смысл тут же заставил ее глаза заблестеть, а на губах появилась улыбка абсолютного счастья.

"Наслаждайся чужими взглядами, а не бойся их. А я буду рядом".

— Он вернулся, — тихо прошептала Анна. — Леди Мирай, он вернулся! — восторженно засмеялась девушка, прижимая письмо к груди.

Трое других стражей достали из-под плащей свертки и протянули их женщине. Снова поклон, и они вышли из покоев принцессы. Перечитывая строки короткого послания, Анна не заметила, как воспитательница вернулась в спальню, где раскрыла свертки, и только ее восторженный вздох оторвал девушку от лицезрения слов на бумаге, в которые еще не верилось. Принцесса шагнула в спальню и замерла перед постелью, где были разложены подарки от Хасина.

Невероятное, потрясающее своей яркостью, красотой и оригинальностью платье кроваво-красного цвета. Без бретелей и рукавов по демонской моде, узкий корсет, не оставляющий воображению и скромности ни шанса, и шикарная воздушная многослойная юбка, усыпанная по подолу рубинами и бриллиантами. Ничего подобного девушки никогда не одевали на свой первый бал — не в Дарнасе. Это всегда было невесомое воздушное платье пастельных тонов, изящное и женственное, подчеркивающее юность и молодость девушки, ее свежесть и красоту. Но подобный цвет и фасон не носили даже замужние женщины, это был нонсенс — выглядеть настолько контрастно. Это был вызов.

К платью прилагались украшения для волос и прекрасное ожерелье, должное обхватить шею и ключицы паутиной черного метала с вкраплениями бриллиантов и рубинов. А еще короткие кружевные перчатки для ладоней и запястий тоже черного цвета.

— Леди Мирай, — с твердой решительностью, которой вдруг загорелись глаза Анны, начала девушка, — вы мне поможете?

Леди несколько растерянно смотрела на предлагаемый наряд. Он был…вызывающим, и это было мягко сказано! Но бросив взгляд на воспитанницу, он вдруг заразилась той же уверенностью, которой сейчас была переполнена юная девушка. Всегда, всю жизнь это дитя было в тени, и не пришла ли пора выйти на свет? Показать себя во всей красе во всех смыслах? Показать, что и у нее есть характер и нрав, что она тоже достойна внимания и восхищения, что она ничуть не хуже сверкающей Лили?

— Да, Ваше Высочество, — решительно кивнула немолодая женщина, уверенно улыбаясь вдруг стушевавшейся и засомневавшейся Анне. — Смелее, — мягко коснулась ее подбородка леди Мирай, заставляя ее гордо поднять светловолосую головку.

Глаза Анны загорелись решительностью, и она уже без сомнений кивнула.

— А мы успеем? — снова появилась причина волноваться, ведь бал уже начался.

— Какая разница, — впервые проявляя легкомысленность — и признаться честно, это понравилось невероятно — пожала плечами леди Мирай, улыбаясь все уверенней. — Это Ваш бал, Ваше Высочество.

Женщина была рада, что они обе решились на подобное безумство. Но она вдруг вспомнила собственную юность. Когда волнение охватывает перед каждым праздником, и ты лихорадочно продумываешь свой наряд. Когда тебе не терпеться оказаться в толпе гостей, общаться и веселиться, танцевать и смеяться. Это время для каждой девушки было самым прекрасным в жизни, самым сладким и романтичным. Сердце бьется чаще в груди, когда первые чувства просыпаются. Глаза светятся ярче, когда познаешь мир в совершенно других красках. И леди Мирай всегда жалела, что Анна лишает себя подобных радостей, пусть и понимала причины так поступать. А потому сейчас была готова не обратить внимания на многие смущающие вещи, лишь бы ее любимое дитя хоть на вечер окунулось в мир, которому принадлежала.

Возвращение Хасина стало неожиданностью для всех. Его появление едва не затмило появление принцессы Лили. И все же нет — девушка была прекрасна.

Юна, нежна, весела и счастлива. Она светилась довольством и умиротворением. Ее глаза сияли все сильней от каждого комплемента, которыми ее одаривали на каждом шагу, и это было отнюдь не лестью. Стройная, гибкая фигурка в великолепном платье едва зеленого цвета. Простой, но изысканный наряд: сияющая блесками словно росой юбка, лиф, украшенный полудрагоценными камнями, цветами и бусинами. На плечи и руки опускаются прозрачные вуали. Пепельные волосы убраны наверх и закреплены живыми цветами, открывая изящную шею, тонкие ключицы и женственные плечи. В простоте платье уступало многим другим, но смотрелось куда эффектней.

Юная принцесса была сразу же окружена восторженными поклонниками, многие из которых были возможными претендентами на ее руку и сердце. Одни были лордами и наследниками почтенных семей всего Дарнаса, другие гостями и друзьями короля Тамира. И в глазах каждого читалось искреннее восхищение и восторжение красотой и прелестью девушки. А Лили купалась в этом внимании, поощряя его и наслаждаясь изо всех сил. Она перемещалась по залу, собирая взгляды, приветствовала всех и каждого, понимая, что она — единственная хозяйка вечера. И своим вниманием принцесса не обошла и Хасина.

Кто-то из подруг попытался остановить Лили, но она лишь отмахнулась, уверенно двигаясь в сторону демона, который не сводил с нее насмешливого взгляда, читая в ее собственном уверенность и решительность, ни капли страха, как у многих вокруг. Даже оклик матери принцесса проигнорировала, с улыбкой глядя на такого же улыбающегося Бастарда.

Хасин стоял у одной из колонн большого зала, заложив руки за спину, с любопытством ожидая, когда же отважная девушка подойдет к нему и зачем.

— Ваша Светлость, — с не менее вежливой улыбкой, адресованной всем сегодня, Лили поприветствовала и этого гостя своего бала, а также легким реверансом.

— Ваше Высочество, — склонился в поклоне и демон, отвечая на улыбку принцессы. — Поздравляю с выходом в свет.

— Благодарю, — величественно, но так естественно и привычно, кивнула Лили. — Я очень давно Вас не видела. Как прошло Ваше путешествие?

— Плодотворно, — хмыкнул Хасин. — Все же я больше работал, нежели отдыхал.

— Как жаль, что Анна не решилась пойти на бал. Вы явно горели желанием увидеться с ней, — без намека на разочарование, которое прозвучало в словах, произнесла со все той же вежливой улыбкой девушка.

— Вечер только начался. Уверен, леди Анна еще появится, — выгнув бровь, насмешливо произнес Хасин, заставив Лили прищурится.

— Это вряд ли, — куда более холодно и с куда более циничной улыбкой, произнесла принцесса. — Анна даже платье не подготовила. Ее пугает толпа, она не любит двор. Ей куда комфортней в пыльной библиотеке. Так что можете поискать ее там, — голосом, полным насмешки с нотками презрительности, произнесла громко Лили.

Нарочито громко, чтобы каждый вновь услышал о сестре то, о чем можно будет пошептаться по углам. Ее выражение лица повторили все, кто стоял рядом и слышал эти слова — издевка, насмешка, превосходство и презрение.

И под испуганный шепот подруг за спиной, Лили резко повернулась к нему спиной, собираясь уйти. Но в этот момент раскрылись двери прямо напротив, которые вели в крыло, где находились покои всех членов королевской семьи, и принцесса замерла на месте от удивления и злости, тут же появившейся на красивом личике. И пусть всего на мгновение, но Хасин уловил это чувство. А потом тут же потерял к нему интерес, переведя взгляд дальше.

На пороге зала, под сотнями удивленных, шокированных и неверящих взглядов стояла Анна. Немного растеряно девушка смотрела на гостей перед собой, сминая пальцы. Волнение и страх читались на ее лице, пока она обводила взглядом большой зал. Она видела удивление в глазах придворных, которые не ожидали ее здесь увидеть, ведь все во дворце знали, что на бал она не пожелала идти. Она увидела гнев матери, когда та поняла, что ее любимица больше не единственная в центре внимания. Она увидела хмурое лицо отца, который был просто удивлен, но не сказать, что неприятно — женская зависть к вниманию окружающих была ему не знакома. И сама удивлялась тому, что помимо удивления видит в глазах людей и…восхищение? Да, это было именно оно. Никто никогда ею не восхищался! Если на нее не смотрели с презрением, то это была жалость. Если не жалость, то равнодушие. И никогда она не видела улыбок, адресованных ей. Никогда не встречалась с интересом или просто вниманием к своей персоне. Перед ней склонялись придворные в поклонах и реверансах, когда она встречалась с ними в коридорах или саду, но это было скорее автоматически, нежели искренне. Поклонившись, к ней тут же теряли интерес, что Анну вполне устраивало. А потому она сейчас по-настоящему стушевалась и не была готова к такому шквалу различных эмоций на лицах гостей. Но тут же перед глазами встали строки из письма Хасина: "Наслаждайся чужими взглядами, а не бойся их". И она уверенно развернула плечи, вскинула подбородок и решительно сделала шаг вперед. Но тут ее взгляд встретился с таким знакомым, нежным и гордым, что она моментально забыла обо всем и всех вокруг. Она смотрела только на него. Того, кого так долго ждала и не видела. Того, чьи черты стирались из памяти. Того, кто радовал ее сердце и душу одним своим существованием.

Не глядя ни на кого больше, Анна сделала шаг в сторону своего демона. Потом еще один и еще, не сводя взгляда с его красивого лица, впитывая в себя его облик. Улыбка абсолютного счастья медленно появлялась на ее лице, освещая его. Уже не слыша возмущенного перешептывания матрон, которые были оскорблены ее видом, не слыша завистливых вздохов дам, которые никогда не видели подобной красоты, и никогда не посмели бы надеть подобное, пусть и хотелось сейчас каждой из них произвести тот же фурор, который произвела Анна. Но не только в платье было дело, не в яркости образа. А в том, какой была девушка в этом платье. Волосы, собранные на затылке, каскадом завитых прядей спускались ниже бедер по обнаженной спине, прикрытой только лентами шнуровки от корсета. В пепельных прядях тут и там переливалась в свете тысячи магических лампочек перламутровые розовые и черные жемчужины, и искрами вспыхивали розовые же бриллианты. Плечи и руки были непозволительно обнажены, а красная ткань платья оттеняла белоснежную кожу, притягивая к ней взгляд.

Но совершенно не замечая того, какой эффект производит ее появление, Анна шла вперед. Абсолютно не замечая гневного, злобного взгляда сестры, не замечая прищура ее глаз, в которых можно было с легкостью уловить зависть и досаду, принцесса прошла мимо нее. И остановилась лишь за два шага до беловолосого демона. Целую минуту они просто смотрели друг другу в глаза: Анна со счастливой улыбкой на губах, а Хасин с нежностью во взгляде, доступной только ей. Через миг Хасин склонился перед Анной в поклоне, а она на дрожащих ногах сделала реверанс.

— Ваша Светлость, — немного хрипло прошептала девушка.

— Ваше Высочество, — ответил демон.

Приходилось соблюдать этикет, приходилось соблюдать правила. А так хотелось просто сжать в объятьях и окунуться в знакомое чувство родства душ! Но слишком много взглядов вокруг, слишком многие ждут их ошибок, а потому для всего этого пока не время. Но лишь пока.

Хасин смотрел на Анну и едва узнавал ту кроху, что оставил семь лет назад. Внешность Лили ясно дала понять еще с самого начала вечера, чего ему ждать. Но это для всех вокруг сестры были одинаковыми, но не для него. Никто не видел разницы во взглядах, в улыбках и жестах, мимике, а именно это и составляло тот уникальный образ, который был свойственен каждой из них. Анна повзрослела, выросла, и не в фигуре и росте дело. В лице, в глазах. Уже не любопытство ко всему вокруг, а степенность. Не широко распахнутые глазенки, а смущенно опущенные веки. Не нетерпение во взгляде, а рассудительность. Не вопросы, а ответы. Не непонимание, а осознание собственного положения. Но все тот же блеск, стоило только ей посмотреть на него.

А вот сам Хасин едва ли изменился. Демоны взрослеют медленно — очень медленно. Все те же короткие белоснежные волосы. То же потрясающее своей красотой лицо. Те же стальные глаза, словно расплавленное серебро. Стать, присущая лишь ему одному. Грация и хищность даже в простом движении руки, когда он протянул ей ладонь.

Несмело Анна вложила свои пальчики в его руку, незаметно для всех окружающих вздрогнув от касания их кожи — не мираж, это действительно он! Улыбка стала запредельной, а глаза засияли еще ярче.

Словно по приказу заиграла музыка, и демон привлек девушку ближе, обнимая ее второй рукой, почти создавая ту особую близость, что всегда была между ними, когда можно было прижаться всем крошечным телом, подхватить на руки и уложить на плечо. Но сейчас это был всего лишь танец — первый танец в жизни Анны. И он тоже много значил. Они кружили по залу единственные, потому что никто не посмел нарушить их прекрасный танец своим. Никто не мог оторвать взгляда от этой пары, которая гармонично, уверенно и виртуозно вальсировала по залу, поражая своим великолепием. И даже на разговоры и обсуждение невозможно было отвлечься.

— Все смотрят только на нас, — прошептал с улыбкой Хасин, чуть наклонившись к Анне. — Ты наслаждаешься?

— Я наслаждаюсь тем, что рядом именно ты. На них мне плевать, — честно ответила девушка. — Я так скучала! — и голос, полный невыразимой тоски, которой было пропитано каждое ее письмо, но которое не передашь чернилами.

— И я, моя Амани, — нежно улыбнулся демон, глядя ей в глаза. — Так же сильно и непередаваемо.

— Тогда почему ты не вернулся раньше!? — дрожащим голосом спросила Анна, пусть и знала ответ на этот вопрос.

— Ты знаешь, милая. И я могу пообещать лишь, что больше столь долгой разлуки не будет.

Анна лишь кивнула, принимая его обещание.

Музыка закончилась, и к удивлению девушки раздались аплодисменты. Она посмотрела вокруг и увидела зачарованных ими людьми, каждый из которых презирал их обоих, но не мог не восхититься. Но среди всех взглядов, в первом ряду большого круга, который был образован гостями, едва они начали танцевать, стояла Лили. Ее сестра прожигала ее ненавистным взглядом, полным злобы и ярости.

— Она ненавидит меня, — спокойно произнесла Анна, отворачиваясь от Лили.

Вокруг зашевелились гости, некоторые так же вышли танцевать, и Хасин с девушкой оказались в толпе, медленно продвигаясь к одной из дверей, что вели в сад.

— Потому что завидует, — спокойно ответил Хасин.

Они не боялись, что кто-то услышит их — демон накрыл их пологом тишины, который был виден лишь им двоим. Все остальные даже не видели, как их губы шевелятся — для всех они просто шли рядом молча.

— Завидует? Но чему? — непонимающе воскликнула Анна, глядя на него с горечью и непониманием. — У нее есть все, чего лишена я: любовь семьи и родителей, подданных, придворных. У нее есть право выбора, как строить свою жизнь, у нее есть свобода, в конце концов! А что есть у меня?

— Ты поймешь однажды свою уникальность. Именно ей она и завидует, — мягко ответил Хасин, сжимая ее руку в своей в успокаивающем жесте, которого ей так не хватало все эти годы. — Ты особенная. И все это знают. И ей все равно, что эта особенность приносит тебе одни лишь страдания. Она видит в тебе уникальность, которой нет в ней. Ей не нужны ненависть, презрение и разговоры, которыми ты окружена. Но если бы тебя не было вовсе, тогда было бы лучше. А так — не всегда говорят лишь о ней. Не всегда склоняются лишь перед ней. Не она однажды станет императрицей, — хмыкнул весело Хасин, заставив Анну улыбнуться, пусть скупо и невесело, но она все же оценила. — Есть чему завидовать.

— Не для меня. Я предпочла бы иную жизнь, — вздохнула Анна, выходя в сад. — Без дворца, без долга перед страной, без стыда за собственное рождение.

— Анна, — Хасин мягко остановил ее за руку, хмуро посмотрел на грустную девушку и недовольно продолжил, — мы не выбираем свою судьбу. И я думал, что ты со своей смирилась.

— Смирилась, — согласно кивнула девушка, опуская голову. — Но это не значит, что я не хочу иной жизни.

— Будь у тебя иная жизнь, ты не знала бы того, что знаешь сейчас. Ты не видела бы того, что видела, живя подобной жизнью. И даже меня рядом никогда бы не было, — мягко и хитро улыбнулся Хасин.

— Только это меня и радует, — хмыкнула девушка.

— Не стыдись себя. Не за что, — приподняв ее голову за подбородок, твердо приказал Хасин, глядя на нее с долей осуждения.

— Я росла с пониманием обратного.

— Очень скоро ты покинешь этот дом.

— И сделаю это без сожаления, — уверенно ответила Анна, обернувшись к сияющему огнями и светом, звуками и смехом дворцу. — Но что меня ждет в твоем мире, Хасин? Я не нужна там, так же как и здесь, — с горечью добавила она.

Для Анны не было секретом, насколько "желанной" невестой она была для принца Кассиана. И пусть император сам заключил этот договор, пусть принц знает о наличие у него невесты-человека, и их двоих это нисколько не волнует, по словам их сына и брата, в общем и целом суть останется прежней — в том, другом дворце, она будет так же презираема большинством. Как здесь ей рады лишь несколько человек, так будет и там. И эта мысль не давала ей покоя никогда. Не раз Хасин обсуждал все это с ней. Она понимала, принимала все как данность, не жила иллюзиями и надеждами на лучшее будущее. Но так было горько, что вся ее жизнь будет такой — в одиночестве, будучи отверженной и нелюбимой.

— Тебя нельзя не полюбить, — не раз говорили ей леди Мирай и Хасин, даже Фарх не единожды повторил эту фразу.

Но как ей верить, когда никто вокруг не любит?! Как не сомневаться в истинности этого высказывания?!

— Люди просто не хотят тебя любить, слишком предвзяты и заранее настроены относительно тебя, — говорила воспитательница.

— Но разве у демонов будет иначе? — хмыкала невесело девочка.

А леди Мирай нечего было ответить на это.

Хасин не обещал ей счастье и покой в новом доме. Он не обманывал на тему того, что ее ждет. Но на собственном примере он показал, насколько неважно происхождение.

"Я Бастард, Анна. Ублюдок, отродье — как только меня не называют дома, — писал в одном из писем демон с явным равнодушием и спокойствием. — Я, так же как и ты, был отверженным и одиноким. Никто кроме отца не показал мне мою значимость и ценность. И я научился жить с тем, что у меня есть. Я обернул свою слабость силой. У меня нет уязвимых мест, у меня нет глупых надежд и иллюзий, крушение которых разочаровывает любого. И это делает меня сильным".

"У меня так не получится" — с сомнением отвечала Анна.

"Ты сильная".

— Ты нужна будешь мне, — мягко возразил Хасин, останавливая девушку и глядя на нее сверху вниз с уверенностью и обещанием. — А остальные? Они никто, Анна. И ты научишься их игнорировать так же как тех, кто сейчас находится в этом дворце.

— Мне кажется, что я превращусь в бездушный камень, если буду и дальше продолжать заставлять себя не обращать ни на что внимания, — невесело усмехалась принцесса.

— Твои слабости всегда могут стать твоей силой, Амани, — мягко ответил демон.

— Ты научишь меня?

— Разве я не делал этого до сих пор? — хмыкнул Бастард.

Анна кивнула с улыбкой. Да, Хасин учил ее — всегда и всему. Его письма, что хранились в ее комнате — один сплошной урок жизни. И каких только знаний там не было! Уникальные вещи, важные уроки, особые ценности и знания — Хасин делился с ней всем, что знал сам по мере ее взросления. Недаром же в одиннадцать лет Анна знала все, что ей говорили ее учителя, а потому отказалась от посещения уроков — ей было просто не интересно. Недаром она прочитывала громаднейшие талмуды под изумленным взглядом библиотекаря, который и языка-то, которым была написана книга, не знал. И была еще одна вещь, которой Хасин обучил ее, но о которой ни один из них не заговорил вслух.

— Как твои успехи? — хитро улыбнулся демон.

— Впечатляют, — гордо ответила Анна, задрав носик, но тут же непринужденно рассмеявшись.

Они гуляли по саду и разговаривали, убрав полог тишины, как только покинули стены дворца. И все, кто встречался им на пути, наблюдали, как расцвела юная принцесса. От тоски, которой были извечно полны ее глаза, не осталось и следа. Подобие улыбки сменилось настоящей и довольной, живой. Рядом со своим беловолосым демоном девушка преобразилась, и нельзя было не любоваться ею. Будто впервые ее увидели все те, кто каждый день встречал ее во дворце. Будто заново знакомились с этой нелюдимой и угрюмой девочкой, которая сегодня затмила свою искрящуюся сестру одним только своим появлением, которое в остальное время едва ли было бы замечено. Сегодня Анна будто вышла из тени своей сестры, показала себя миру и всем вокруг, доказала, что она не хуже, что ею тоже можно восторгаться и гордиться, что и на нее можно смотреть, не отрывая восхищенных глаз. И как-то на время забылось ее предназначение, забылось презрение к ней — нельзя было презирать этого ангела в красном платье, который так танцует, так смеется и так смотрит!

Весь вечер внимание всех гостей было приковано именно к "проклятому дитя". На нее смотрели без презрения, и не нахождение рядом ужасающего беловолосого демона было причиной. О ней шептались без грязных домыслов, а обсуждая каждую деталь внешности, что было в разы приятней. О ней говорили с удивлением, а не безразличием, что тоже было хорошо. Но Анна едва ли замечала все это. Все, что ее волновало — близость Хасина. Она не могла наговориться с ним, не могла наслушаться его голоса, не могла насмотреться на его лицо. И чем больше проходило времени, тем больше она смотрела на него и слушала, понимая, что их время уже на исходе. Ведь ночь подходила к концу, а пригласить его в свои покои, как прежде, уже не представлялось возможным, пусть Анна и заикнулась об этом, не подумав.

— Тебе не пять лет, и не семь, — хмыкнул Хасин. — Ты — юная леди. И мое нахождение наедине с тобой, тем более в позднее время, тем более в твоих покоях скомпрометирует твою честь и невинность.

Анна смутилась от его слов, лишь сейчас поняв, как могло выглядеть ее приглашение. И пожалуй лишь впервые задумалась о том, что она уже действительно не ребенок. Она выросла, у ее сестры уже толпа поклонников и ухажеров при дворе, что могло бы быть и у нее при других обстоятельствах. А это значит, что она уже не может себе позволить то, что позволяла в детстве, в особенности принимать в своей спальне мужчину, которым был Хасин. И пусть она еще не воспринимала его — да и вообще никого — подобным образом, факт остается фактом: Бастард — молодой мужчина, а она — юная девушка.

— Я доверяю тебе, — в последней попытке уговорить его, с улыбкой прошептала Анна, зная, что он не поймет ее неправильно и не расценит ее предложение как порочащее ее репутацию.

— Никогда не доверяя демону, моя Амани, — хмыкнул Хасин. — Мы — сама суть обмана и порочности. И пусть второе тебе еще не знакомо, — хмыкнул юноша, — но это только пока.

— Я видела разные пороки. В зеркале, что ты подарил мне.

— То пороки сердца, души. Я а говорю о пороках…иного характера.

Анна не понимала его слов, что заставляло Хасина думать о том, какое же она все еще дитя. И даже ее сестра-ровесница куда старше в плане опыта и понимания многих вещей, которые саму Анну обходили пока стороной.

— Но ведь ты меня не обидишь? — по-своему поняла его слова принцесса.

— Никогда, — тихо прошептал Хасин, беря ее руки в свои ладони, касаясь их губами, не отрывая при этом взгляда от ее сияющих глаз.

— Тогда я буду ждать, — тихо прошептала Анна, с сожалением убирая руки и торопливо направляясь в сторону выхода из бального зала вслед за сестрой.

Перед ними обеими склонились в поклоне, так же как и перед каждым членом королевской семьи. Перед самой дверью Анна обернулась, но демона уже не было среди тех, кто провожал ее взглядом.

Впереди Анны шагала Лили. Именно шагала — зло, резко и размахивая руками, сжатыми в кулаки. Девушка едва замечала сестру, думая о своем. Привычно пожелала матушке спокойной ночи и свернула в свои покои. Но даже не успела войти в живую дверь, как оказалась резко остановлена гневно взирающей на нее сестрой.

— Мне больно, Лили, — спокойно и как-то устало произнесла Анна, вырывая руку из болезненного захвата сестры.

— Я тебе никогда этого прощу, слышишь? — прошипела принцесса ей в лицо.

— Ты многого мне не можешь простить, — все так же равнодушно ответила девушка. — Хотя я ни в чем перед тобой не виновата: ты сама придумала мне проступки, сама же в них поверила. Но я отказываюсь быть виноватой.

— Это для всех вокруг ты можешь быть забитой девочкой, — продолжала бесноваться Лили. — Я же вижу тебя насквозь! Маленькая тварь!

Анна не была удивлена словами сестры, ее тоном, оскорблениями, пусть сама впервые столкнулась с этим — зеркало показало ей слишком много из того, о чем она не желала бы знать. Но не узнай она правду, сейчас была бы в шоке и пыталась бы лихорадочно вспомнить, в чем же так виновата.

— Ты испортила мне праздник!

— Это наш праздник, Лили, наш — мой в том числе. И я ничего тебе не портила.

— На тебя все смотрели! На тебя пялились! Вырядилась как демонская шлюха, и довольна?!

Дверь за спиной Анны распахнулась, и на пороге появился Таш, злобно рыча на Лили.

— Убери свою псину, — попятилась с шипение Лили — адского пса она боялась больше всего.

Таш шагнул вперед, продолжая скалиться. Глаза горели красным, а с внушительных клыков капала слюна.

— Уходи, Лили, — устало вздохнула Анна, положив ладонь на загривок Таша и уходя вместе с ним в покои, закрывая дверь, которая заплелась корнями, скрывая даже створки и ручки.

Как только Лили исчезла из поля зрения, Таш успокоился и вернулся в спальню, где всегда спал у ее кровати. Анна прошла туда же, где ее ждали сонные служанки. Девушки помогли ей раздеться, принять ванну и переодеться в ночную рубашку и накидку на завязках. Едва принцесса оказалась одета, как раздался стук в дверь. Служанки удивленно переглянулись, и одна пошла открывать двери, а Анна следом, пытаясь спрятать улыбку — Хасин. Но как только Таника открыла дверь, ее глаза разочарованно потухли — на пороге никого не было.

— Вы можете идти отдыхать, — вымучено улыбнулась Анна девушка, отпуская их.

С поклоном и пожеланием доброй ночи, горничные покинули ее покои, а Анна рассеянно вернулась в спальню, крутя в пальцах пояс халата. Но тут же вскинула голову, когда услышала знакомый голос от окна.

— Этот урок мы еще не проходили — заклинание невидимости. Помимо облика скрывает и звук шагов, а так же запах. Даже Таш не почует.

И через миг демон сбросил с себя покров, и Анна увидела его, опирающегося на подоконник бедрами. Таш подбежал к нему тут же — за лаской тонких пальцев. А Хасин смотрел лишь на нее, нежно улыбаясь — так, как видела только она. А Анна вдруг почувствовала абсолютное счастье. Одного только не хватало…

Она кинулась ему в объятья, прижимаясь крепко-крепко всем телом, утыкаясь носом в его грудь, вдыхая его запах и ощущая, как надежные руки обнимают ее так же жадно. Хасин трепетно прижимал к себе девушку, наслаждаясь этой близостью не меньше — не одна Анна скучала так сильно.

Несколько долгих минут они стояли у окна, просто обнявшись и наслаждаясь этим. Прикрыв глаза, демон склонил лицо к светловолосой головке девушки, утыкаясь носом в ее макушку, вдыхая неповторимый запах.

— Как быстро ты выросла, — хмыкнул тихо Хасин.

— Это ты слишком долго отсутствовал, — шмыгнула носом Анна, выдавая свои слезы, которые беззвучно катились по щекам.

Демон поднял ее головку, вытирая соленые капли с ее личика и глядя на нее с нежной улыбкой. Ничего в этом лице не осталось от детства, кроме пухлых губ. Носик уже не кнопочка, лишь чуть вздернут. Глаза большие и грусти в них куда больше. Скулы вырисовывались четче, а брови стали вразлет.

— Сказку? — тихо прошептала Анна, нарушив тихое разглядывание себя, заставив демона усмехнуться.

— Ты их еще читаешь?

— Каждый день.

— Наизусть? — хмыкнул насмешливо Хасин.

— Угу, — улыбнулась Анна.

— Хорошо, — кивком согласился Бастард, разжимая объятья.

Анна вернулась к кровати, сбросила с плеч накидку и забралась под травяное одеяло, выжидательно глядя на юношу у окна. А тот, не дав ей заметить своего замешательства, подошел с другой стороны, достал из тумбочки книгу и лег рядом с девушкой, которая повернулась к нему, положив ладошку под щеку и не сводя с него взгляда своих голубых глаз.

Под тихий голос Хасина, успокаивающий, усыпляющий и такой родной, Анна уснула через несколько минут, утомленная тяжелым днем, хоть и пыталась изо всех сил держать веки поднятыми — она ведь знала, что открыв их в следующий раз, Хасина она уже не увидит.

А демон, дочитав лишь страницу, отложил в сторону книгу и посмотрел на спящую Анну, хмурясь и размышляя о том, что вдруг увидел и ощутил.

Анна выросла, и он вдруг осознал это совершенно четко, когда она беззастенчиво и без всякого стеснения перед ним сбросила с голых плеч халат, оставаясь в полупрозрачной рубашке и даже не придавая значения тому, что перед ней мужчина. А под рубашкой было обнаженное девичье тело, с нежными округлыми формами. Не одну сотню раз Хасин видел и куда более откровенные образы, куда более раскрепощенных женщин, не знающих что такое стеснение, но по другой причине — они давно его растеряли. А Анна просто еще не знала, как уже может влиять на мужчин рядом. В этом плане она была еще сущим ребенком в полном смысле этого слова. Но Хасин был тем самым мужчиной, который умел ценить женскую красоту, и видел, как она сейчас расцветает в этой девушке, которая не осознает того, что она уже молодая женщина, которая может привлекать. Но он мог бы просто не обратить на это внимания, не придать значения тому, что увидел, если бы это его не взволновало. Его, опытного, порочного и многое познавшего, взволновало такое невинное зрелище!!! И демон не понимал, почему и что самое главное — что с этим делать!

— Несколько раз я спрашивал у тебя о принце, и каждый раз ты отвечала, что не желаешь ничего о нем слышать, — задумчиво протянул Хасин, идя рядом с Анной к конюшне ее эрхов.

— Ты ведь догадался почему, — хмуро ответила принцесса, настроение которой испортилось, как только друг заговорил о Кассиане.

— Нежелание что-либо знать о своем женихе не избавит тебя от обязанности выходить за него замуж, — мягко произнес демон.

— Это моя попытка отрешиться от действительности, — хмыкнула невесело девушка. — Оттянуть тот момент, когда мое будущее станет настоящим.

Хасин не знал, что на это ответить. Он понимал желание принцессы пожить собственной жизнью, побыть в мире без конкретного определения каждого своего шага. И пусть это была лишь иллюзия — она имела на нее право.

— Анна… — со вздохом начал Хасин.

— Не нужно, — умоляюще взглянула на него девушка, остановившись и повернувшись к нему лицом. — Ты обещал мне это — время для себя! Помнишь?!

— Конечно, моя Амани, — мягко обнял ее Кассиан, касаясь губами ее лба и ощущая, как она расслабилась в его руках после произнесенных слов. — Но ты не можешь просто забыть об этом.

— Я не забываю ни на миг. Но так хочется.

— Ты пугаешься того, что может оказаться не таким страшным.

— "Может" меня не устраивает, — тихо, но решительно ответила Анна, отодвигаясь от него. — Я хочу сама строить свою судьбу насколько это возможно.

— И чего ты хочешь сейчас? — улыбнулся Хасин, продолжив путь.

— Просто провести с тобой время. Без разговоров о принце, — с намеком добавила девушка и побежала вперед, подхватив юбки своего платья.

Бастард проводил ее взглядом. Такая юная, такая нежная, но такая грустная и одинокая. Все больше она понимала, все больше видела и слышала. Уже не скроешь от ее глаз и ушей то, что обсуждают и говорят о ней. А говорить не переставали. Казалось бы — все обсуждено, все ясно, все понятно. Но нет, изо дня в день принцессу обсуждали, осуждали и находили новые поводы для насмешек. И по большей части причиной сплетен и слухов становилась собственная сестра.

Если прежде Лили пыталась проявить свое внимание к сестре, пыталась пойти на контакт, то после их первого бала уже не скрывала истинного отношения к сестре. И был повод, а потому все вокруг тут же придумали оправдания для их ангела, у которого была масса причин для ненависти к Анне — те же, что и у всех вокруг. Никто не осуждал Лили за то, что она говорит и делает — все поддерживали ее начинания, которые касались Анны: насмешки, отточенные, а потому болезненные, унижения, скрытые витиеватыми фразами, но смысл которых был ясен всем и каждому. Приближенные принцессы, которыми она обзаводилась с удивительной скоростью, находя все больше новых друзей и подруг, стали главными инициаторами всех издевок над Анной.

Ни разу, ни в одном письме Анна не упомянула о том, что происходит во дворце. Ни слова жалобы или боли, ни слова о своих страданиях и унижениях, которым не было конца и края. Но у Хасина были свои способы узнать правду. И он был умелым психологом, чтобы понимать, что за фразами в письмах, где-то между строк скрывается то, что подопечная прячет от него. И он быстро находил то, что ему подсказывала интуиция — причины той или иной фразы, слова, просто кривая буква в конце "все хорошо", когда рука дрогнула, показывая всю фальшь фразы. У него были глаза и уши во дворце. И то, что эти глаза ему показывали и передавали, ему не нравилось.

— Ты покатаешься со мной? — спросила девушка, когда Хасин подошел к ней и Харди, которую она поглаживала по морде, отчего кобыла блаженно прикрывала красные глаза, откровенно млея от подобной ласки.

— Ноан позволит на него сесть? — подходя ко второй особи, спросил демон, наблюдая, как животное недоверчиво смотрит на него, отходя от загона назад, что заставила Хасина нахмуриться: эти животные слишком привыкли к Анне и Фарху, стали практически ручными, что было не свойственно породе и скорее портило ее, нежели красило.

Но к протянутой руке Ноан все же подошел. Недоверчиво принюхался, но позволил коснуться себя, заставив Хасина хмыкнуть.

Вдвоем с помощью Фарха, они оседлали коней. Демон задержался, общаясь с конюшим, а Анна вышла, о чем тут же пожалела — на поляне перед загоном стояла Лили в окружении своих подруг.

Никто из девушек даже не подумал хотя бы склонить голову в момент ее появления, не говоря уже о положенном реверансе. Кобыла, которую она вела под уздцы, тут же замерла на месте, оскалив пасть, полную клыков.

— Я разве не говорила не приближаться к моим животным? — спокойно произнесла Анна, успокаивая Харди поглаживанием по холке и недовольно глядя на нежданных гостей.

— А разве матушка не приказала тебе больше не появляться здесь? — язвительно хмыкнула Лили.

— Так же как и тебе. Но мне здесь ничего не грозит, а вот тебе — любимой дочери — слишком многое, — холодно отчеканила Анна.

Она не хотела разговаривать, она хотела, чтобы они просто ушли, давая ей время передохнуть хотя бы день, когда рядом был Хасин. А еще демон…она не желала, чтобы он стал свидетелем очередной сцены, где она будет высмеяна и унижена. Не хотела, чтобы он видел, как ей больно. Она не стыдилась — Хасина никогда — она просто знала его вторую натуру, которую он так старательно от нее прятал. Но разве заставишь людей молчать? Разве заставишь их не говорить и не обсуждать собственную легендарную персону? А еще история — некоторые книги пестрели историями о Бастарде, великом воине и первом мече Империи Халлон. И явно не лгали, повествуя о его нраве, характере и поступках. И девушка знала, насколько безжалостным Хасин может быть к тем, кто угрожает тому, что ему дорого. И Анна знала, что дорога. А еще, при всем своей угнетенности и забитости, не желала мстить и платить тем же в ответ.

— Вам лучше уйти, — отворачиваясь от компании, произнесла принцесса.

— Не тебе мне указывать, — прищурилась Лили, делая шаг вперед.

— Не подходи, — предупредила Анна, делая шаг назад и заставляя отступить снова оскалившееся животное.

— Укусит? — хмыкнула насмешливо Лили. — Пусть. Зато у отца хотя бы повод появится уничтожить твоих зверюг. Псину в том числе.

— Этого ты добивалась, хлестая Таша? — зло спросила Анна весело улыбающуюся сестру, которая даже не скрывала своих намерений и недостойного поведения.

— Именно, — довольно улыбнулась девушка.

— Урок на будущее, — раздался леденящий душу голос Хасина за спиной Анны, и принцесса Лили и ее подруги, неприятно удивленные замерли на месте, с их лиц исчезли злые насмешки, сменившись откровенным страхом. — Адский пес никогда не нападет, если хозяин не прикажет. Даже чтобы сохранить собственную жизнь.

Прищур демона заставлял девушек широко распахивать глаза и нервно сглатывать. Они тут же опустили головы, пряча лица от пронзительного взгляда Бастарда.

— Таш, — позвал Хасин, не отрывая взгляда от девушек, а по лицу растягивалась дикая в своей кровожадности усмешка.

Пес тут же появился из-за спины демона и угрожающе зарычал. И свора девиц, оглушительно визжа, рванула прочь от конюшни, оставляя Лили на растерзание демона. Принцесса проводила их презрительным взглядом, спокойно оставшись стоять на месте.

— Анна никогда не прикажет, — самодовольно хмыкнула девушка, складывая руки на груди.

— Ваши подруги вам не под стать — ума не хватает, — хмыкнул Хасин.

— Ваша знаменитая усмешка действует на многих безотказно. И даже банальная игра слов останется непонятой.

— Вы что-то хотели, Ваше Высочество? — холодно спросил беловолосый демон, принимая из рук подошедшего Фарха поводья Ноана.

— Ничего, — и принцесса ушла.

Лошади и пес тут же прекратили выражать свое недовольство от присутствия чужаков. Таш умчался гулять и охотиться, а эрхи нетерпеливо были копытами, взрывая землю, желая пробежки и разминки.

— Ну что, поехали? — как ни в чем не бывало, улыбнулся Анне Хасин, получив в ответ слабое подобие улыбки и кивок. — Анна, — неодобрительно посмотрел на девушку юноша.

— Ты накажешь их? — волнительно кусая губу и уже не пряча сожаления и мольбы о пощаде для своих недругов, тихо спросила принцесса.

— Не скрывай ты от меня подобное, их наказание было бы меньшим, — холодно отчеканил Хасин, а лицо снова приобрело черты безжалостности и холодности, с которыми она сама лично не сталкивалась ни разу.

И видеть Хасина таким было непривычно. Но отнюдь не пугающе — ее Хасин не обидит никогда и ни при каких обстоятельствах: кто угодно, но не он — единственный друг, который всегда относился к ней с осторожностью, нежностью и заботой.

— Не нужно, Хасин. Прошу тебя, — коснулась его руки Анна, заставляя посмотреть на себя. — Будет только хуже, — тихо добавила она.

— Хуже лишь тебе, Анна, — безжалостно ответил демон, недовольно глядя на нее.

— Тебе не жить здесь! — сорвалась на крик Анна. — Не под обвиняющими взглядами! Не под шепотками за спиной! Не тебе, Хасин! А большего презрения я уже не вынесу!

По щекам пусть и не текли слезы, глаза были на мокром месте.

— За твои слезы они ответят вдвойне, — прошипел Бастард, гневно прищурившись.

Он легко вскочил на коня и резко пустил его вскачь, провожаемый умоляющим взглядом Анны.

Это было впервые, когда они повздорили, если так можно было назвать этот всплеск негативных эмоций в присутствии друг друга. Анна провожала Хасина взглядом и думала о том, почему так плохо на душе, и сама же знала ответ: от страха, от дурного предчувствия, от того, что опустилась до мольбы перед другом, упав тем самым в его глазах в плане достоинства и самоуважения, которое он всегда ей прививал, безнадежно впрочем.

А Хасин не знал, что еще сделать и сказать Анне, чтобы она прекратила позволять подобное. Она была слишком слабохарактерной, слишком уязвимой и беззащитной перед всеми. А он не мог быть рядом постоянно и защищать ее от унижений и оскорблений. Когда же она научится отвечать?! Когда прекратит быть жертвой?! Когда поймет, что этому пора положить конец?! В ней было слишком много света, слишком много добра. Свет и добро это не плохо, и Хасин ни в коей мере не хотел лишить девушку того, что составляло саму ее суть, делало ее такой, какой она была в его глазах. Но где ее гордость, где ее сила, без которых ей не выжить в этом жестоком мире?! Из раза в раз он говорил ей о том, что доля безразличия и жесткости к тем, кто окружает ее, просто необходима. Из раза в раз напоминал, что она не должна позволять тех или иных вещей окружающим. Но Анна предпочитала терпеть. Что же, пусть.

Он терпеть не будет.

Прогулки не вышло, Анна так и не присоединилась к Хасину. А он не желал сейчас видеть ее умоляющих глаз, поскольку слишком боялся поддаться им. А еще ему нужно было успокоиться и привести в порядок мысли, чтобы без лишней жалости наказать тех, кто посмел так относиться к тому, что было для него столь ценно. И ведь не единожды он предупреждал всех в этом дворце об отношении к Анне. Но видимо без практического применения все его угрозы быстро забылись. Что ж, пора напомнить, почему они так испугались, когда он впервые появился в этом дворце, почему дрожали при одном только его имени.

— Этих людей я бы желал видеть сегодня вечером во дворце в обязательном порядке, — и Хасин положил на стол перед королем Тамиром список.

— Есть повод? — холодно спросил мужчина.

Он давно прекратил спорить и противоречить этому демону, последовав его совету — относиться ко всему проще. Ничего уже не изменить, ничего не переделать. А тратить время на противостояние не было нужды — они вполне спокойно могли общаться и обсуждать дела. Тамир привык к появлению Бастарда в своем доме. А Хасин проявлял к нему уважение, которого тот был достоин за многое, что совершил и продолжал совершать. И личной неприязни между ними не было места. Один король, для которого на первом месте далеко не его личные чувства. Другой — представитель своей империи, которому так же не подобает быть излишне упрямым и жестоким.

— К их большому сожалению, — отчеканил Хасин. — Думаю, к вашему тоже.

— В чем причина? — хмуро спросил Тамир, поднимаясь из-за стола и недовольно глядя на гостя.

— Не раз я предупреждал о том, чего не потерплю в отношении принцессы Анны. Моим предупреждениям не вняли, — глядя в глаза королю, ответил демон. — И я в своем праве наказать тех, кто провинился, — и улыбка, та самая, что ужасает и заставляет нервно сглатывать.

— Это так…необходимо? — только и спросил Тамир, просматривая имена и недовольно сжимая губы — многие почтенные семейства и рода.

— Более чем.

— И насколько…категорично будет наказание? — поинтересовался мужчина.

— Достаточно, чтобы раз и навсегда мои слова были услышаны.

Тамир не стал спорить, лишь кивнул демону, который тут же направился к дверям из кабинета. Но вдруг остановился, уже взявшись за ручку, и повернулся к королю.

— Вы ведь любите ее, Тамир, — тихо произнес Хасин, глядя в глаза, которые тут же были почти стыдливо опущены в желании спрятать правду.

— Это не имеет значения.

— Она ваша дочь. И всегда это будет иметь значение, как бы вы ни пытались доказать всем обратное.

— Она — ваша! Не моя! И я не хочу ничего менять в своем отношении к ней, — жестко сказал мужчина.

— То есть дело не в ее вине перед вами? — хмыкнул Бастард.

— Это Судьба, и ничьей вины здесь нет, — тихо произнес король, отворачиваясь от гостя и глядя в окно.

— Вы слишком поздно это поняли. И многое потеряли.

— Это случилось бы так или иначе — потеря, — только и ответил Тамир. — А так я, по крайней мере, не буду скучать.

— Вам лишь кажется. А чувство сожаления и утраты будут лишь горше, — невесело хмыкнул Хасин, прежде чем уйти.

Тамир задумчиво посмотрел на закрывшуюся дверь. Умел же этот демон влезть туда, куда не стоило! Всегда! Вот и сейчас разбередил не прекращающую кровоточить рану, которую он скрывал от самого себя многие годы. И все равно заметил, пусть и предпочел бы и дальше игнорировать. Но как не реагировать на тоскливый взгляд, который видишь каждое утро за завтраком? Как не реагировать на мольбу о капле тепла в больших голубых омутах? Он и реагировал, пусть и скрывал ото всех. Не понимал, как мать девушки не чувствует того же, не понимал свою вторую дочь. Но не вмешивался. И не собирался — уже не к чему. И сам в большей степени виноват в том, что его дочь живет словно проклятая — проклятая его же словами в день рождения. Сколько раз Тамир жалел о том дне — не счесть! Но что это сожаление спустя столько времени? Ничего.

Сегодняшний день не отличался от всех других — Анна была одна, у себя в покоях. Хасина она не видела после того, как он ускакал на своем жеребце. И она уже жалела, что не промолчала и разозлила его своей слабостью. Но не могла она промолчать и не попытаться! Да что толку? Хасин все равно сделает по-своему, а она лишь испортила себе единственный день в году, когда была безгранично счастлива — ведь рядом был он.

Без особого удивления Анна отреагировала на появление секретаря отца, который попросил ее присутствия в тронном зале — вот и настал час расплаты. Она не желала идти, не желала знать, что решил Хасин, не желала находиться под ненавидящими взглядами сотен людей, когда они будут отвечать за собственные поступки, но продолжат обвинять ее.

Большой зал был полон придворных, когда Анна вошла. Возле трона стоял отец, рядом сидела мать. Чуть ниже на ступенях рядом с родителями ее братья и Лили. Леди и лорды образовывали большой круг, в центре которого спокойно стоял Хасин, заложив руки за спину и не спуская с нее взгляда, пока она подходила к семье, продолжая умоляюще смотреть на него. Глаза демона лишь чуть прищурились, не смягчились и не засияли нежностью. Наоборот — стали еще безжалостнее.

— Ваше Величество, — начал Бастард, посмотрев на Тамира и склонившись перед ним в поклоне. — Я благодарен за выполнение моей просьбы собрать здесь всех ваших придворных.

Мужчина лишь хмуро кивнул, глядя на гостя. Он так и остался стоять, явно волнуясь, возвышаясь над своими подданными, которые непонимающе смотрели на него.

Здесь были собраны практически все почтенные семейства Акилона, большинство из которых жили при дворе: фрейлины Ее Величества, так же ее дочерей и невесток; придворные Лорды со своими женами и детьми, возраст которых позволял им бывать во дворце, и большая часть которых была ровесниками двух принцесс и принца Инаса, немногим старше сестер — именно он родился в год заключения Всемирного Договора о Мире. Не один знатный род из тех, кого не было в списке Хасина, так же присутствовал в этот вечер в тронном зале.

Анна широко распахнула глаза в удивлении и резком понимании того, что задумал Хасин, когда после щелчка его пальцев за его спиной материализовалось зеркало, которое он подарил ей два года назад — зеркало, что отражало людские пороки.

— Это, — спокойно начал говорить Бастард, обойдя зеркало по кругу, — один из моих подарков леди Анне в честь ее дня рождения. К сожалению, ее чистота и непорочность не дали ей по достоинству оценить его магические свойства. Но думаю, многие согласятся со мной в его ценности, когда узнают о сути этих свойств. Пороки, дамы и господа, — вот что показывает это зеркало. Самые низменные качества и пристрастия, самые ужасающие и мерзкие увлечения, самые откровенные и пагубные желания. Стоит лишь назвать имя.

Окружающие, затаив дыхание, слушали волшебный голос Хасина, который завораживал своим тембром, но ужасал циничностью и холодностью, презрительностью, которая пронизывала каждое слово.

— И чье имя вы желаете назвать, Ваша Светлость? — прищурился так похоже на отца принц Адринн — первый наследник трона.

— Я назову имена тех, кто заслужил этого своим недостойным, грязным и низким поведением в отношении принцессы Анны. Не раз я предупреждал всех здесь находящихся о том, как важно оказывать леди Анне те же почет и уважение, что и каждому члену королевской семьи. Не раз я предупреждал, что не потерплю оскорблений в адрес будущей императрицы моей империи. Не раз я говорил о том, что каждый ответит лично передо мной за то, что мне не понравится.

Голос Хасина буквально замораживал, а глаза с каждым словом становились все темнее и темнее, пока он обводил взглядом всех присутствующих, пока вовсе не заалели.

— Многие из вас посмели высмеять, оскорбить и унизить принцессу Анну. Я сделаю с вами то же самое, — и улыбка на лице, милая-милая, но ужасающая до такой степени, что одна из дам, по которой скользнул его взгляд в этот момент, лишилась чувств.

Но едва ли кто обратил на нее внимание, не сводя взгляда с Бастарда, лихорадочно при этом вспоминая о своих словах и действиях в отношении Анны, а так же гадая, что может показать зеркало. И на лице каждого был испуг и страх — никто не желал раскрывать свои тайны и грязные секреты.

— Вы понимаете, что нанесете непоправимый вред чести и достоинству…

— Кого? Почтенных семейств Акилона? — насмешливо перебил принца Хасин. — Честь и достоинство, Ваше Высочество, должны проявляться в умении контролировать себя, быть благоразумным и честным, благородным и верным.

— Вы не можете заставить любить, не можете…

— Я разве заставлял? — холодно отчеканил демон, вновь прерывая Адринна. — Я лишь просил о малом — уважении и молчании. Никого не просил любить или ненавидеть. Никого не принуждал к лицемерию. Но меня не услышали даже в такой малости. И каждому держать ответ за невнимание к моим предупреждениям. Вы думали — это пустые угрозы? — почти рычал Хасин, снова обходя зал по кругу и глядя на людей, которые с возрастающим ужасом следили за ним. — Запомните на будущее — демоны всегда выполняют свои угрозы! Приступим? — и снова улыбка на красивейшем лице.

Еще один щелчок и в зале появилось несколько проекций зеркала, чтобы каждый смог увидеть то, что Хасин желал продемонстрировать.

— Вы не имеете права! — воскликнула королева Рабия, когда промолчал ее муж, лишь мрачно выслушивающий демона и не сказавший ни слова против подобного, и никак не отреагировавший на ее взгляды.

— Я имею все права, — выгнув бровь, насмешливо произнес Хасин. — Заимел их в тот день, когда вы отказались признать собственную дочь, Ваше Величество, — и снова презрение в каждом слове. — Заимел их, когда вы не пожелали сделать ничего, чтобы помочь умирающей девочке выжить, принося ее в жертву ваших достоинства и гордости! Мне продолжать? — вкрадчиво произнес демон, глядя на королеву, которая была все еще зла, а еще оскорблена правдой, которую не любил никто.

— Я не потерплю подобного отношения! — смело высказался один из лордов, сделав шаг вперед и презрительно глядя на Бастарда.

Его голос дрожал, и он явно боялся, но все же набрался смелости.

— А лично к вам у меня нет претензий, лорд Ольвар, — хмыкнул Хасин. — Вы, если и ненавидели Анну, то наравне со всей ее семьей. В вас пылает неудовлетворенное тщеславие, ведь именно ваш род был когда-то правящим. Столько поколений уже сменилось, а ваша семья все еще в надеждах вернуть себе власть, — насмешка и издевка была в словах беловолосого демона, когда он подходил к мужчине вплотную, сверял взглядом его наливающееся краснотой лицо. — Но боюсь, вам никогда не добиться этого. Хотя бы потому, что у вас нет наследников, — оглушив этими словами хватающего раскрытым ртом воздух лорда Ольвара, Хасин отошел от него, возвращаясь к зеркалу и становясь перед ним.

— У меня шесть детей! — возмущенно воскликнул мужчина.

— С уверенностью могу сказать, что ваша кровь течет лишь в вашею юной дочери, — хмыкнул демон. — Леди Ольвар, — это он произнес уже зеркалу, а когда его гладь сменилась закрутившимся вихрем, посмотрел на носительницу имени. — Не единожды вы посмели назвать леди Анну "демонским отродьем", — взгляд Хасина, направленный на женщину, был жесток и безжалостен, заставив ту еще больше побледнеть после сказанных слов о ее детях.

Вихрь на глади зеркала рассеялся, показывая картинки, одну за другой, так же как и на всех проекциях по большому залу. Возмущенные, гневные вздохи и выдохи, тишина нарушилась мгновенно, зашептались и зашушукались все, не сводя взгляда с изображений, которые менялись раз за разом. Муж леди, шокировано наблюдающий все то же самое, сначала побледнел, потом покраснел, и кровь снова отлила от его лица.

Анна резко стыдливо отвернулась ото всех, закрыв глаза ладонями. Сквозь слезы, что заволакивали глаза, она все же умудрилась захватить то, что демонстрировало зеркало во всей красе — леди Ольвар с ее любовниками, с каждым, кто им являлся, а иногда и не с одним сразу.

А дальше понеслось по возрастающей. Один за одним Хасин называл имена, а зеркало отражало то, что пряталось за лоском, блеском, манерами и происхождением. Вскрики людей за спиной, нарастающий гомон, возмущения и стоны отчаяния — Анна лишь слышала все это, не смея поворачиваться лицом к тому, что могла увидеть.

Принцесса слышала, как люди пытались выйти из большой залы, но Темные Стражи не выпустили никого. В Хасина летели угрозы и приказы, а он спокойно называл одно имя за другим, срывая маски фальши и благопристойности. Измены, заговоры, интриги, постыдные увлечения и нарушение законов, низменные привычки и ужасающее поведение, спрятанное под покровом знатного имени — чего только ни показало зеркало за полчаса. Плач, мольбы, отчаяние и злоба заполнили весь зал, который гудел, и это гул все нарастал. Шокированные, униженные, оскорбленные, удивленные и разбитые — никто не остался спокойным или не задетым. Если не было названо имени — были открыты вещи, которые подрывали доверие, руша дружбу и любовь. Если имя прозвучало — панические вскрики, ярое отрицание увиденного, а после слезы и отчаяние.

Никто не смотрел на Анну, которая ушла за спины братьев, закрыв глаза и уши, чтобы не видеть и не слышать этого ужаса за спиной. Но не услышать голос Хасина, когда он начал говорить следующее имя, было нельзя:

— Принцесса Лили Ро….

— Нет, Хасин! — вскрикнула Анна, сорвавшись с места еще до того, как кто-то другой успел отреагировать.

Тамир подался вперед, желая остановить демона, королева в панике вскочила со своего места, но все это уже после того, как Анне слетела с возвышения и кинулась к своему демону, буквально повиснув на его шее и оказавшись в его руках, зашептав лихорадочно ему на ухо:

— Прошу тебя — не надо, — рыдания срывались с ее губ. — Прошу, Хасин!!! Не делай этого!!! Хватит!! Не нужно больше!! Прошу тебя!! Пожалуйста!!

Демон замер на миг, прикрыв глаза. А после мягко обнял Анну, которая тут же заплакала от облегчения, видя в нежном прикосновении его рук к своему телу удовлетворение своей просьбы.

Щелчок пальцев Хасина — и Темные Стражи исчезли, открывая двери из зала, проекции пропали, так же как и зеркало. Глядя поверх головы Анны, Хасин встретил взгляды королевской семьи, направленные на них с девушкой: осуждение, паника, испуг, ненависть и страх. А в глазах Тамира бесконечная усталость и только. Он не был удивлен тем, что видел — не мальчик и многое повидал. Он не был удивлен предательствами и заговорами, что показало зеркало — не единожды раскрывал их и о многих знал заранее. Не был даже задет за живое, когда демон начал произносить имя его дочери. Лишь усталость и признание вины.

С криками, плачем и руганью придворные покидали зал. Королева Рабия стремительно увела Лили, которая была перепугана до ужаса, бросая на Хасина и свою вторую дочь ненавистные взгляды, полные мрачного презрения. Наследники престола переглядывались между собой и бросали на отца выжидающие взоры, ожидая его реакции и действий, явно растерянные и не знающие как реагировать на ужасную правду.

Уже никто не смотрел на Хасина и Анну — все были заняты обсуждение того, что увидели, и им дела не было до демона и проклятой принцессы — куда больше их волновали открывшиеся тайны, нежели причина их открытия. Но Бастард не сомневался, что этот урок будет усвоен как никакой другой — никто не пожелает повторения сегодняшнего вечера.

Анна сотрясалась в его руках, крепко сжимая его шею и пряча лицо на груди. Хасин едва коснулся губами ее волос, легко подхватил на руки и вынес из зала, провожаемый лишь парой рассеянных взглядов — сейчас была масса вещей, куда более интересных.

Демон принес Анну в ее покои, где мягко уложил на кровать, не разрывая объятий и оставаясь рядом. Леди Мирай, пришедшая за ними следом, даже не попыталась возмутиться от подобного непозволительного поведения. Лишь кивнула на взгляд демона и вышла из спальни, прикрыв за собой двери.

И Анну словно прорвало, она зарыдала в голос, сотрясаясь всем телом. А Хасин лишь обнимал, но хоть убей — не понимал причины ее слез. Стыд, страх или смущение — он не знал, что так подействовало на девушку, но плакала она долго и со вкусом. Но даже в слезах, с красным носиком оставалась безумно милой и красивой.

— Тебя не портит даже эта истерика, — нежно касаясь ее щеки, произнес Хасин, заглядывая ей в глаза, когда принцесса начала успокаиваться. — Я только не понимаю причин.

— Это мерзко, — пряча взгляд, тихо прошептала Анна.

— Правда в большинстве случаев не лицеприятна. А каждый из них ответил по заслугам. И не стоит переживать об их чувствах и переживаниях — никто из них никогда не волновался о тебе.

— Это не важно! Ты не должен был допускать подобного! — садясь и с осуждением глядя на продолжавшего лежать демона, который подпирал рукой свою беловолосую голову, опираясь на локоть, воскликнула девушка.

— Поверь мне — многое, из того, что было показано, уже давно не тайна. Любовники леди Ольвар? — насмешливо хмыкнул Бастард. — С кем только она не переспала во дворце! И ни для кого не было секретом, что ее муж — знатный рогоносец. Юная леди Бри? — презрительно скривился демон при упоминании одной из подруг Лили. — О ее развратности так же известно каждому молодому человеку — не один побывал в ее постели за последние полгода, что она при дворце. Лорд Хэйви? О его любви к собственному полу знает даже его жена, которая так же предпочитает ему молодых мальчиков.

— Хватит! — пунцовая от стыда, воскликнула Анна, опуская глаза и смущенно перебирая пальцами.

— До сих удивляюсь, — нежно усмехнулся Хасин, поднимая пальцами ее подбородок и заставляя смотреть на себя, — как ты смогла остаться столь невинной и наивной в подобном месте?

— Мне все это не интересно. Я едва выхожу из своих покоев, едва с кем-то общаюсь, — пожала плечами девушка. — И мне все нравится! — уверенно ответила она, даже немного вскинув подборок. — Зато на мне нет всей это грязи и фальши, лжи и лицемерия!

— Порой я очень сомневаюсь, что ты родилась в то время и в том месте, — хмыкнул демон. — Еще несколько веков назад — и тебе было бы куда проще.

— Но я живу здесь и сейчас.

— Верно. И тебе лучше адаптироваться в мире, в котором ты живешь, а не избегать его, — посоветовал Хасин, с намеком глядя на нее.

— Что ты мне предлагаешь? — возмущенно воскликнула Анна. — Вести себя подобно Лили? Я никогда не смогу…так. Она смелая, раскованная. Я не такая.

— Я говорю не об этом, — мягко хмыкнул Хасин, понимая, что его намек Анна поняла в несколько однозначном свете. — Я не говорю, что ты должна погрузиться в мир, который тебя окружает. Я сказал о том, что ты должна его познать. И явно не на собственном опыте. Просто смотри, изучай, наблюдай — этого будет вполне достаточно: ты умная девочка, и тебе нет нужды совершать собственные ошибки. Тебя не должны пугать откровенные вещи, тебя не должны пугать мерзкие вещи, тебя не должно отталкивать лицемерие — вот ему тебе необходимо будет научиться.

— Зачем? — проворчала недовольно Анна.

— Потому что ты принцесса. Потому что ты станешь женой наследного принца. Это политика, экономика, власть — и без лицемерия ты не добьешься ничего. Научись играть, научись притворяться, добиваться своего любыми путями — и ты станешь сильной. Никто больше не посмеет обидеть тебя, никто не станет осмеивать и издеваться.

— И как рано этому научился ты? — проницательно посмотрела на горько усмехнувшегося ее словам Бастарда девушка.

— Слишком рано, моя Амани. Но и очень быстро я стал тем, кого называют неуязвимым. Ты же слишком слаба в глазах окружающих. И твоя сегодняшняя жалость еще не однажды тебе аукнется, — со вздохом покачал головой Хасин.

Он устало прикрыл глаза и откинулся на спину, вольготно лежа на ее кровати, заложив руки за голову.

— Тебе нужно научиться безжалостности, Анна, — не открывая глаз, произнес беловолосый демон. — Иначе до конца жизни ты будешь в положении безвольной жертвы. И здесь ты бы выжила. Но не у демонов. Им нельзя показать свою слабость и доброту, свой свет. Иначе слишком быстро появятся те, кто захочет этим воспользоваться, осквернить или уничтожить. А это твоя суть — без этого не будет самой тебя.

— Но ведь у меня всегда будешь ты, — мягко улыбнулась Анна, почему-то вдруг несмело протягивая к нему руку — странная робость в его присутствии, никогда не возникавшая прежде, вдруг полностью завладела ею.

Но она все же коснулась кончиками пальцев его лица, и он тут же распахнул глаза. Девушка смутилась его взгляда, впервые видя что-то непонятное и незнакомое ей в серых омутах. Но тут же его взгляд стал привычно нежным и заботливым.

— Я ведь обещал, — мягко произнес Хасин, а его рука коснулась цепочки на ее шее, доставая амулет, спрятанный в вырезе платья.

Анна сжала его пальцы, которыми он держал кулон, в руке, глядя ему в глаза поверх их сцепленных рук.

— Ты такой красивый, — вдруг прошептала девушка, тут же распахнув глаза от удивления, заставив Хасина заливисто рассмеяться, что смутило ее сверх меры.

— Я польщен твоим первым комплементом, — хмыкнул демон, приподнимаясь на локтях и хитро заглядывая в потупленные глаза принцессы.

— Не знаю, сорвалось вдруг с языка, — пролепетала девушка с легкой улыбкой на губах.

— Со мной ты всегда можешь говорить обо всем, что есть в твоей головке. Любые вопросы, даже самые откровенные — ты всегда получишь от меня ответ и не будешь высмеяна или осуждена. Запомнила?

Анна уверенно кивнула ему с более расслабленной улыбкой. А потом с тоской посмотрела на окно, где вдалеке солнце заходило за горизонт.

— Ты скоро уйдешь. А мы едва…

— Я останусь, если ты хочешь, — коснулся Хасин ее лица, которое тут же просияло радостью.

— Хочу, — закивала Анна, но тут же бросила взгляд на дверь. — Только вот леди Мирай…

— Она не будет против, — ответил беловолосый демон, раскрывая объятья, в которые Анна окунулась, успокаиваясь окончательно рядом с ним и в его нежных руках.

Они разговаривали до самого рассвета. Обо всем и ни о чем. Много смеялись и шутили. Девушка ни на миг не отпускала руки Хасина, будто боялась, что он исчезнет прямо на глазах, стоит лишь перестать удерживать.

— Скоро рассвет, — с той же тоской, что смотрела на закат, произнесла Анна, наблюдая, как светлеет небо.

— Что мне сделать, чтобы ты не грустила? — лежа за ней и обнимая ее со спины, спросил Хасин.

Их положение явно было нарушением всех правил этикета и норм приличия, и у леди Мирай была бы истерика, заметь она в постели своей воспитанницы демона, вот так бесстыдно обнимающего юную девушку. Но леди сладко спала в гостиной под мороком этого самого демона, давая им обоим возможность не думать о приличиях и манерах, которые для одного никогда не были приоритетными и соблюдались скорее из вежливости, а для другой не имели значения в отношении Хасина. Для нее демон не был мужчиной, не был соблазнителем, не был грешником и пороком в чистом виде — об этой его стороне она не знала ничего абсолютно: в учебниках о его похождениях не писали, а придворные все же имели совесть, чтобы не шептаться о любвеобильности и популярности Бастарда среди женщин при юных девушках. И тем более Анна — она была абсолютно и слишком наивной, чтобы даже намеки могли быть ею поняты, если бы имели место быть. Все, чем был для нее Хасин — друг и защитник, опора и уверенность в том, что она не одна. И ведь только сегодня она заметила его красоту с чисто женской стороны, но опять-таки не придала своему осознанию какое-то особое значение.

Зато придал сам демон. Анна росла, взрослела, и пусть даже сама не понимала — становилась юной женщиной: в ней просыпался интерес к противоположному полу, а скоро появится потребность в его внимании. И пусть она не замечала этого, но не одну только Лили провожали восхищенными взглядами юноши при дворе.

— Не уходи — слишком невыполнимо для тебя, — невесело хмыкнула принцесса, повернувшись и опираясь подбородком о руку на его груди и находясь близко-близко к его лицу, глядя прямо в глаза. — Тогда пообещай мне, что в следующий раз ты приедешь не на день, а на три. И проведешь их во дворце как мой гость.

— Мне здесь не рады, — хмыкнул Хасин.

— Когда это тебя волновало, — фыркнула весело девушка под согласное кивание демона.

— Хорошо. Я обещаю тебе это время. А теперь спи — у тебя глаза слипаются.

Анна не отодвинулась, а так и уснула на его груди в его руках, прижатая к нему всем телом. И все же не заметила, как Хасин высвободился из ее объятий и вышел из спальни в гостиную, где леди Мирай воззрилась на него в священном ужасе.

— Вы провели в покоях принцессы всю ночь??! — трагическим шепотом воскликнула женщина, не желая огласки данного постыдного факта, но не в силах удержать свой гнев и удивление. — Как вы могли!? Репутация принцессы…

— Едва ли пострадает, — хмыкнул спокойно Хасин, которого отнюдь не злило, а скорее забавляло поведение данной леди.

— Девочка и так живет как в аду! А вы лишь делаете хуже!

Леди Мирай продолжала упорствовать, глядя на него словно на нашкодившего котенка: никто так не смотрел на него — не решались. Это и заставило Хасина усмехнуться почти грустно.

— Поверьте, хуже уже не будет. Я позаботился. И даже если я сейчас выйду из ее покоев, натягивая на ходу рубашку, — хмыкнул демон над резко покрасневшей леди, — никто не скажет ни слова.

— Да уж, вы постарались на славу, — поджав губы и явно выражая свою солидарность с Анной, произнесла почтенная женщина. — Теперь Анну возненавидят еще больше.

— Ее не возненавидят. Ее будут бояться. Это разные вещи, — подметил Бастард.

— Ей так тяжело, — вздохнула леди Мирай, устало опускаясь на софу и глядя на него с тоской, которая не отпускала ее сердце ни на минуту в переживаниях о подопечной.

— Это скоро закончится, — мягко улыбнулся женщине Хасин.

— Сомневаюсь — то место, куда вы ее заберете в разы хуже.

— Это место — мой дом, — твердо произнес демон, — и там я о ней позабочусь.

— Вы не всегда будете рядом, как бы вам ни хотелось этого.

— Это тоже предусмотрено. Анна подрастет, станет сильней и жестче.

— Сомневаюсь, — снова тяжелый вздох.

— Об этом я тоже позабочусь, — загадочно ответил беловолосый демон.

— Как? — невесело хмыкнула леди Мирай, но тут же серьезно присмотрелась к демону, к выражению его лица. — Что вы задумали?! — подозрительно протянула она, поднимаясь на ноги.

— Ничего, что повредило бы принцессе, — мягко улыбнулся Хасин. — Я последний, кто ей навредит. А список слишком длинный, чтобы дойти до конца.

И больше ничего не говоря и не объясняя, демон направился к выходу из покоев принцессы. И вот тогда-то и случилось то, чего так опасалась леди Мирай — в коридоре принц столкнулся с одной из невесток короля Тамира.

— Ваша Светлость, — удивленно и растерянно прошептала Ивия — супруга Адринна, как только нос к носу столкнулась с ним у дверей Анны.

— Выше Высочество, — как ни в чем ни бывало, произнес Бастард, насмешливо и выжидательно глядя на молодую красивую женщину.

— Вам не кажется недопустимым оставаться в покоях принцессы до утра? — взяла себя в руки девушка и осуждающе посмотрела на него.

— Смотря чем заниматься, — хмыкнул Хасин, глядя прямо в широко распахнутые глаза Ивии. — Леди Анна слишком невинна для того, о чем сейчас подумали лично вы, — и будущая первая леди стремительно покраснела.

— Но ведь есть те, кто нет, — вдруг смело, но тихо произнесла девушка, посмотрев прямо ему в глаза.

А следом, сделав реверанс, который весьма наглядно продемонстрировал гостю ее декольте утреннего платья, прошла мимо него, зацепив бедром его руку. Бастард лишь понимающе усмехнулся, провожая ее взглядом.

— Ох, не все пороки я выставил, — пробурчал себе под нос Хасин, тихо посмеиваясь и удаляясь в обратном направлении под сожалеющим взглядом обернувшейся к нему Ивии.

Хасин смотрел на Анну и не понимал, что в ней изменилось. И не во внешности дело — принцесса окончательно и бесповоротно утратила все черты подросткового возраста, став девушкой в полном смысле этого слова к своим шестнадцати годам. Во взгляде. И вроде та же тоска и грусть, но в какой-то миг глазки счастливо сияют, когда Анна о чем-то задумается с мечтательной улыбкой на губах. Но тут же берет себя в руки, будто старается не допустить этих светлых мыслей, чтобы не выдать свое состояние всем вокруг. И если никто еще не заметил, то Хасин обратил внимание моментально: он знал, как Анна радуется ему, а сейчас эта радость была с ним связана лишь косвенно — все мысли принцессы были явно о другом. И это подтверждалось по мере наблюдения демона за подопечной: они едва разговаривали — по большей части девушка была в своих мыслях; ее не так воодушевил его ранний приезд, как он мог ожидать, судя по тому молящему взгляду, когда она просила об этом и тому, как засияли глаза, когда ее просьбу пообещали выполнить; некоторая рассеянность присутствовала в каждом шаге и движении Анны, а еще она постоянно оглядывалась и крутила головой, пока они шли по саду.

Хасин не стал спрашивать, поскольку понимал, что если бы Анна желала, он бы узнал сразу же. А потому решил понаблюдать и понять самостоятельно, что не давало ему покоя.

И ответ на загадку он получил почти сразу, и оказался сражен на повал и, наверно впервые в жизни, растерян.

Они шли по огромному саду позади дворца. Шедшие мимо придворные — после показательного унижения их ряды заметно поредели — почтительно кланялись своей принцессе, но тут же торопливо уходили, едва замеченные ею и провожаемые насмешливыми взглядами Бастарда. Анна рассеянно кивала на приветствия, быстро теряя интерес к людям, едва поднимала взгляд на их лица. Но неожиданно впереди показалась пара молодых лордов, и нельзя было не заметить, как Анна нервно начала сжимать пальцы, как дыхание стало чаще, а взгляд был направлен прямо вперед на приближающихся молодых людей.

— Леди Анна, — произнес один из двух юношей, склонившихся перед принцессой в поклоне, — Ваша Светлость, — короткий взгляд в сторону ее сопровождающего, и снова все внимание приковано к девушке.

Второй молодой человек тут же продолжил путь, шепнув что-то своему другу на ухо, который продолжал стоять на месте и смотреть на Анну. А девушка так же замерла, глядя на него в ответ. Исчезли все признаки скуки, которые были на лицо до сих пор, глаза заволокло волнением и трепетом, и она напрочь забыла о том, что выдает себя в потрохами, ведь одного взгляда на нее Хасину хватило понять, что она влюблена.

Ничто не выдало удивления Бастарда, которое было коротким, пусть и поразившим первой догадкой. Лицо осталось непроницаемой маской, не дрогнул ни один мускул на его теле, и даже взгляд был прежним, не показывая его задумчивости, лишь темная бровь была чуть вопросительно приподнята.

— Вы как всегда прекрасны, моя леди, — галантно прошептал юноша.

— Благодарю Вас, лорд Акир, — едва смогла прошептать взволнованная Анна, опуская взгляд, но не в силах спрятать румянец смущения на щеках, так шедший ее белоснежной коже.

Юноша улыбался, глядя на зардевшуюся девушку, и ни одни из них не смотрел на демона рядом, которые выгибал бровь все больше, кривя губы. Удивление быстро сменилось досадой — не злостью. Разве мог он злиться на Анну, которая была не властна над своими чувствами, впервые познав их? Разве имел он право контролировать ее эмоции? Разве должен был тут же высказать свое неудовольствие и напомнить ей, что она принадлежит другому с рождения? Нет, конечно. И в первую очередь потому, что это дитя было дорого ему, он не желал ее ранить, не желал обидеть и стать врагом. И пусть последнее слишком громко сказано — в данной ситуации, когда Анна любит, для нее каждый, кто станет препятствовать этой любви, будет врагом. Для любой девушки ее возраста это нормально и естественно. А досада была потому, что разочаровать ее ему придется, хотя бы потому, что того же ответного сияния влюбленности в глазах юноши он не наблюдал даже мельком. Да, он смотрел с восхищением, да с нежностью, которую неопытная Анна путала с желанием, которое сам Хасин узнал безошибочно. Но ни следа тех чувств, что питала девушка, даже намека на них не присутствовало.

Но Анна не замечала ничего, кроме восторженных глаз напротив. Она не видела в них ничего, кроме нежности, которой прежде ее одаривал только Хасин и леди Мирай. Она не замечала ничего, кроме восхищения, которое теплом разливалось по телу, впервые даря ей понимание того, что она красива и привлекательна. И это понимание было волнительным, таким теплым и дарящим чувство счастья, что не поддаться ему было невозможно.

Молодой человек, сын лорда Амайа, появился при дворе чуть больше полугода назад, вернувшись из военной школы, которую закончил этой зимой. Ни разу до этого его не было при дворе. Ни разу он не встречался с королевской семьей, и вероятно именно поэтому на него не оказали влияния сплетни, домыслы и шепотки всех во дворце о "проклятом дитя". Акир не смотрел на Анну как все — со страхом, с неприязнью, со злостью и ненавистью. Он не поддался общему течению настроя к ее персоне. Для него она была такой же как Лили, как каждый из ее братьев — он не выделял ее из королевской семьи никоим образом, оказывая ей такое же почтение и знаки уважения и внимания, как каждому наследнику престола. Он был куда более смел в своих словах к ней, не ограничиваясь положенной этикетом малостью. Он был дружелюбен и приветлив всегда. И даже время, что он проводил при дворе, в окружении ее неприятелей, нисколько не испортило его отношения к ней. Он напрочь игнорировал все советы и косые взгляды, он не слушал доводов и не признавал чужих мнений, составляя о принцессе Анне свое собственное. Он первый, кто из всех придворных пригласил ее однажды прогуляться в парке, встретившись с ней в библиотеке.

— Сегодня такой чудесный день, а вы скучаете в этом сумраке, — весело произнес молодой человек, когда она подняла на него голову, отвлекшись от книги перед собой на столе.

Нельзя было не ответить на его приветливую спокойную улыбку, нельзя было не поддаться блеску глаз, его галантности и уму. Он многое знал, с ним было интересно поговорить, он разделял многие ее увлечения, прочел те же книги, что и она, а если нет — брался и читал, все больше очаровывая Анну своим желанием быть интересным для нее собеседником.

И возможно, будь у нее выбор в общении, она бы видела узкомыслие этого человека, видела бы его недостатки и категоричность в некоторых вопросах, которая была излишней. Было бы у нее, с чем сравнивать, и она бы подмечала его наглость и некоторую расхлябанность. Но у Анны не с чем было сравнивать, и ей все казалось идеальным. В свете того, как она была одинока, как ей не хватало общения и дружеского участия, внимание Акира было драгоценным и важным для нее. И впервые она проигнорировала даже попытки леди Мирай ее облагоразумить.

— Чего вы хотите?! — почти со слезами на глазах спорила тогда принцесса. — Чтобы я прекратила общаться с единственным человеком, который не боится меня, не презирает и не ненавидит?! Чтобы отказала в дружбе тому, кто впервые предложил ее мне?!

Анна плакала от обиды, а леди Мирай не смогла в дальнейшем сказать ни слова в отношении младшего лорда Амайа, позволяя подопечной то, чего той так не хватало.

И постепенно Анна влюбилась. Испугалась, когда впервые поняла это странное чувство, что волнением и жаром окутывало тело и разум при виде Акира. Ведь что ей принесет это чувство? Ничего абсолютно. И она понимала это, трезво глядя на вещи. Но все еще ждала чуда, все еще надеялась на его свершение. А потом оказалась слишком слабой перед этим желанием быть как все девушки вокруг, не знать о своем будущем, не помнить о долге и обязанностях. Впервые ее предпочли блистательной сестре, впервые она оказалась в центре внимания важного для нее человека, и она не хотела думать ни о чем, кроме того, что получала сейчас. И как могло быть иначе, если ее всегда окружали только злоба и равнодушие?

И каждый раз, глядя как сейчас в глаза Акира, Анна забывала обо всем, что так волновало ее и заставляло грустить и страдать. И была благодарна хотя бы за эту возможность отрешиться от ужасающей действительности.

Хасин ни слова не сказал, лишь поймал понимающий и грустный взгляд леди Мирай, идущей за ними. Она взглянула на Бастарда, подтверждая все его догадки и предположения — младший лорд Амайа явно ведет игру на чувствах невинной девушки, наслаждаясь ее эмоциями и привязанностью, но не собираясь отвечать на них. Ведь ему не хуже других известно, кому предназначена эта девушка. И если наивная Анна на миг окунулась в иллюзии собственных желаний, то уже молодой мужчина явно не был так наивен и доверчив, не был лишен благоразумия, а значит понимал, насколько важно держать в узде свои эмоции. Но кто сказал, что нельзя просто наслаждаться ситуацией, пользоваться обожанием юной красивой девушки в желании потешить свое самолюбие?

Анна едва ли заметила, как Хасин ушел, оставляя ее и младшего лорда под присмотром воспитательницы, которая с истинным неодобрением смотрела не на демона, как обычно, а на юношу рядом с принцессой. И Хасин сейчас казался меньшим из зол, ведь он никогда не станет играть с ее девочкой, никогда ее не обидит, не обманет и не разочарует, что ей грозит познать от человека, в которого влюблена. И это было неизбежностью — окунуться в горе первой безответной любви: это видела леди Мирай, это видел Хасин, не видела лишь сама Анна, словно мотылек, летящий на огонь.

А Бастард стремительно направился в свои покои, которые ему выделили во дворце, но которые теперь едва ли были нужны — Анна не торопилась воспользоваться каждой минутой, что он мог ей предоставить за эти несколько дней. Куда больше она была поглощена своими новыми первыми чувствами, которые стояли в приоритете даже перед ним.

Хасин нисколько не был обижен. Он был настороже, поскольку интуиция вопила о неправильности и странности происходящего. И не в том было дело, что Анна не могла рассчитывать на внимание окружающих, молодых людей в том числе — девушка была невероятно красива, и эта красота была и внутри, привлекая к себе всех, кто позволял себе увидеть истину. Дело было в том, что не в этом месте — не при дворе, не дома, где она не могла рассчитывать на искренность и откровенность, где заранее все были настроены против принцессы.

Но именно сейчас Анна не желала об этом думать и вспоминать. Не позволяла разумным сомнениям закрадываться в голову — у них просто не было шанса: все было занято светлым чувством влюбленности. Девушка буквально парила в небесах от новых, неожиданных ощущений, которые никогда не ожидала познать. Она не замечала и не желала замечать ничего, что омрачало бы ее разум и чувства. Не позволяла ничему извне поколебать ее уверенность во взаимности. И у нее получалось: вот сейчас, глядя в карие глаза юноши напротив, она не сомневалась ни на грамм ни в чем, что касалось его слов и действий. Она в волнении ждала, когда гуляя рядом по тропинкам, его рука, словно бы невзначай, будет касаться ее руки, а пальцы их будут переплетаться, заставляя ее счастливо улыбаться и смущаться. А Акир будет смотреть на нее с легкой доброй насмешкой над ее невинностью и хитростью. Будет снова и снова случайно касаться ее — поддерживая на каменных ступенях лестниц, помогая переходить шаткие деревянные мостики, сидя на краю фонтана, где опустив вместе в воду руки, когда никто не видит, его прикосновение будет согревать ледяную ладонь нежными и чувственными касания к ладони и запястью. И он будет смотреть на нее с улыбкой на губах, заставляя ее краснеть и отворачиваться, и не замечать, как довольно сверкают самодовольством его глаза в этот момент.

Все это — касание рук, пальцев — было сущей малостью, но настолько заставляло кровь Анны закипать, что она терялась и краснела беспрестанно. Для нее это было уже много, для нее это было самой сутью нежности и заботы, когда лорд не настаивает на большем, когда не просит многого, лишь это — сжимать в руке ее дрожащие пальчики. И она смотрит на него восторженно, показывая все свои чувства, не умея их прятать просто потому, что они еще даже не уложились в ее голове, не подчинялись ей. И неважным казалось, что ни для кого вокруг уже не тайна, что она чувствует к Акиру — пусть весь мир знает о том, что она счастлива! Пусть ей впервые завидуют по поводу, весомому и достойному! Пусть все говорят о ней, обсуждая ее влюбленность, а не предназначение!

Но никто не обсуждал, никто не видел и не замечал того, что происходит с Анной. На девушку едва поднимали глаза — слишком хорошо запомнился урок Хасина. А поскольку сдерживать негатив всегда было сложно, Анну предпочитали просто избегать, торопливо здороваться и уходить, обходить стороной места, где она чаще всего появлялась. Для самой девушки не было очевидным, как изменилось к ней отношение, не было резкого контраста, а потому она просто не обратила внимания на поведение окружающих ее придворных. Что же касается Акира — тот куда прагматичней смотрел на вещи, не допускал слухов и не выставлял на показ свое отношение к принцессе Анне. Это девушке казалось, что все иначе и все это понимают. На самом же деле — ее "отношения" с младшим лордом Амайа стали бы для всех новостью. Но Анна никогда не слушала сплетни, никогда не обращала внимания на детали и мелочи, а потому оставалась в неизвестности о том, что двору неизвестны ее какие-то особые отношения с молодым мужчиной.

— Как же я устал от испепеляющего взгляда леди Мирай, — тихо хмыкнул Акир, когда они с Анной сидела на краю одного из бассейнов, глядя на рыбок, снующих в прозрачной воде межу зелеными и красными водорослями. — Она ни на минуту не сводит с нас взгляда.

— Вас это смущает? — улыбнулась нежно Анна.

— Меня это ограничивает, — сверкнув глазами, улыбнулся хитро младший лорд, заставив Анну смутиться. — Мне нравится, как вы краснеете, леди Анна, — тихо рассмеялся юноша.

— Поэтому так часто смущаете меня? — догадалась принцесса, укоризненно глядя на него.

— А как еще я могу добиться сияния ваших глаз, учитывая Вашу…эмм…невинность?

Анна снова опустила взгляд, но вдруг смело и решительно, пусть и с пунцовыми щеками, посмотрела на собеседника и задала вопрос, о котором тут же пожалела, покраснев просто безбожно:

— А если бы не моя невинность?

Акир рассмеялся, но смех не был злым или насмешливым, скорее дружелюбным. А девушка не знала, куда глаза деть! Торопливо вскочила на ноги, старательно избегая взгляда юноши, залепетала что-то вроде извинений и попыталась уйти. Но вдруг Акир мягко схватил ее за ладонь, бросив взор на отвлекшуюся от них леди Мирай, подошел непозволительно близко к Анне, склоняясь к ее ушку, опаляя шею горячим дыханием своих торопливых слов:

— Ваши руки, моя леди. Я бы покрыл их поцелуями, каждый пальчик и ноготок. Ваши запястья были бы обласканы мной. И ваши губы, — и он пристально посмотрел на влажные створки заворожено слушавшей и смотревшей на него девушки, — я бы целовал так страстно и нежно, что…

— Ваша Светлость! — возмущенный окрик леди Мирай заставил Акира отступить от принцессы Анны на шаг, пряча руки за спину, но не отвести от нее впервые откровенного взгляда, который заставил ее сердце остановиться своим огнем и жаждой, истоки которых она понимали очень смутно и отдаленно.

— Прошу меня простить, леди, — учтиво поклонился младший лорд двум дамам и торопливо ушел, оставляя возмущенную женщину и восторженную девушку, которая все еще пыталась прийти в себя после столько стремительного признания.

Она едва слышала возмущенный монолог воспитательницы, едва понимала суть говоримых ею слов о приличиях и недозволенности. Она вся была в фантазиях того, что ей сказал Акир: его губы на ее ладонях, на ее пальчиках, его губы на ее губах. Шея до сих пор горела от жаркого дыхания мужчины, заставляя представлять как же будут гореть губы от настоящего прикосновения к ним. И все тело окутывало томностью и негой, а еще желанием ощутить все это в реальности, а не в своих фантазиях, понять различия, ощутить на себе результат того предвкушения, что лорд разбудил своими словами.

Витая в облаках Анна шла по дорожкам сада под ворчание идущей рядом воспитательницы, едва ли слыша ее наставление и ворчания. Она вся была в мечтах и фантазиях. Глупая улыбка не сходила с ее лица, и очень скоро пожилая леди увидела всю бесполезность своей речи. Тяжело вздохнула, глядя на подопечную, и поджала губы, качая головой. Но Анна не видела ни ее недовольства, ни выражения лица, которое явно не сулило ей ничего хорошего. Она просто смотрела в "никуда", рассеянно касаясь кончиками пальцев шеи, где кожа еще долго будет гореть, заставляя ее трепетать и волноваться, восторженно вздыхать и странно улыбаться.

Хасин видел выражение лица Анны, находясь в кабинете короля и стоя у окна, что выходило как раз в сад. За его спиной Тамир с еще несколькими послами империи Халлон, что сопровождали его в этот раз в поездке, обсуждали дела и какие-то вопросы, которые его едва ли волновали. Сейчас его волновало нечто иное: помимо тревоги за Анну, за ее разбитое сердечко — а иначе не будет — демона тревожило и кое-что еще. Нечто новое, еще не постигнутое в его яркой и насыщенной, бурной жизни, за которою он многое познал и попробовал, и оттого сбивающее с толку и заставляющее злиться на самого себя и задумываться о том, что делать и как бороться. Потому что этим новым для него стала ревность. И ревность далеко не дружеская, когда близкий тебе человек вдруг забывает о тебе, пренебрегает и больше не ценит. Не ревность к другу, когда у него появляется новый круг общения.

Ревность истинно мужская. Когда задевается твое самолюбие и самые потаенные чувства. Когда ты ощущаешь ее огонь в каждой клеточке тела. Когда тебе не выносима сама мысль о возможных соперниках. Когда ты явно осознаешь свою незначительность и неважность на фоне другого.

Хасин хмуро смотрел на бродившую перед глазами Анну и понимал всю нелепость овладевших им эмоций. И не находил объяснения и оправдания. Но беловолосый демон славился тем, как умел владеть собой. А потому отвернулся от окна и спокойно присоединился к обсуждению деловых вопросов, решив, что позже обдумает то, что с ним происходит. Позже найдет объяснения и оправдание, причину и способ избавления. Он всегда умел задвигать свои чувства на задний план, чтобы не мешали жить так, как ему хочется. Так было всегда, с самого детства: Хасин непревзойденно владел собой, чем славился и умел пользоваться, что всегда служило лишь на благо, не давая отвлекаться. Он мастерски овладел умением выбрасывать из головы сомнения, тревоги и неопределенности. Всегда четко знал, что допустимо, а что категорически неприемлемо, и от чего стоит избавиться раз и навсегда.

Анна сладко спала, подложив ладошку под щеку, и так же сладко улыбалась — ей снился очень красочный и приятный сон, судя по всему. И Хасин даже догадывался о том, что могло грезиться влюбленной юной девушке.

Демон стоял у окна уже некоторое время, появившись в спальне принцессы посреди ночи, и просто смотрел на нее — задумчиво и нежно. Усмехнулся мысли о том, что в этот раз встречи ждал с куда большим воодушевлением именно он. И вдруг оказался разочарован ею. Оказывается, он привык к восторженному и счастливому взгляду Анны, когда она видит его. Привык к беспредельному счастью и нетерпению в ее улыбке, когда она смотрит на него, но не смеет приблизиться и обнять, как хочется, соблюдая правила приличия и этикет. Привык, что едва оказавшись наедине, он прижимает ее к себе, укутывая ее своей нежностью, и получая в ответ полное доверие и радость от встречи.

В этот раз Анна тоже была рада его видеть. Но эта радость очень быстро затмилась более насущными, волнительными, трепетными и такими незнакомыми переживаниями, которые перекрывали собой все прочее. Она была поглощена еще неизведанным чувством влюбленности и очарована эмоциями, что сопутствовали ему. Была целиком и полностью сконцентрирована на том, что ее волновало и заботило — очередная встреча с предметом своих мечтаний.

— Вот ты и выросла окончательно, моя малышка, — невесело усмехнулся Хасин, подойдя к кровати, где присел на край, убирая с личика девушки локон пепельных волос, едва касаясь костяшками пальцев бархатной щеки.

Неожиданно Анна подалась к его руке, все еще крепко спя, приникла к его ладони лицом и во сне прошептала его имя. Ее пальцы сжались на его собственных, будто она боялась потерять это прикосновение, чему демон невольно улыбнулся: она скучала, пусть и не замечала этого так сильно как прежде. Не отнимая руки, Хасин осторожно опустился рядом с Анной на постель, а девушка, почувствовав его тепло, тут же приникла к нему всем телом, укладывая голову на плечо. Опустив лицо в светлые волосы, Хасин улыбался, обнимая ее за тонкую талию, которую мог обхватит двумя своими руками — он вдруг отчетливо понял это, когда ладонь легла поверх полупрозрачной ткани ночной рубашки. Пальцы зачесались в желании убрать эту невесомую преграду и коснуться нежной кожи, провести пальцами по рисунку тонких вен вверх по спине и зарыться пальцами в волосы, запрокидывая головку назад, чтобы…

Хасин резко прервал разбушевавшуюся фантазию вышедшего из-под контроля разума. Хмуро смотрел в зеленый живой потолок и снова думал о том, что же с ним происходит. Нет, он предельно точно понимал и знал что. Вопрос был в другом — почему и как прекратить. Явно не находясь в постели с объектом своих внезапно возникших желаний! Но встать и уйти было выше его сил: Анна так доверчиво прижималась к нему, так спокойно спала в его руках, безмятежно и крепко. И он не хотел терять это чувство нужности и собственной важности, ведь вдруг отчетливо понял, что время идет, и совсем скоро он не нужен будет этой девочке вовсе. Она скоро перестанет нуждаться в его защите и даже внимании — может не так скоро для нее, но для него, которому жить века, слишком скоро. Когда в твоем распоряжении столетия, ты не так ценишь время, не так замечаешь его бег и кажется, что оно летит со скоростью звука. Что для человека тысяча лет — для демона лишь одна жизнь, и что ей десяток лет? Миг и только.

Но словно в противоречие самому себе, Хасин подумал о том, что последние шестнадцать лет стали для него не мигом, а целой жизнью, которую он прожил с этой девочкой. Он словно жил ее глазами — познавал мир, вспоминал элементарные вещи, которые ему казались обыденностью, а для нее были настоящим чудом. И тем самым Анна словно заставила его заново посмотреть на саму жизнь другими глазами. Нечто подобное он ощущался, наблюдая, как растет его брат. Но Кассиан вырос очень быстро, он все схватывал на лету, и не было той атмосферы какой-то загадки, нетерпения и любопытства. Все это ему показала Анна, заставляя его смеяться и улыбаться, заново познавать забытое и понимать, что даже мелочи важны. Именно эта девочка стала для него тем, во что он вкладывал все свои возможные чувства. Нет, он никогда не обделял любовью и заботой брата, но Касс очень быстро прекратил нуждаться в этом, и для них обоих было слабостью открыто демонстрировать свою привязанность. С Анной Хасин мог не скрывать своих эмоций — не здесь, не в Дарнасе, где уже каждая собака была в курсе того, как Бастард печется о проклятом ребенке.

Ближе к утру, так и не сомкнув глаз, не в силах оторвать его от Анны, Хасин все-таки покинул ее постель — так же тихо и незаметно, как появился в ней. Рассвет только занимался, и это время демон ежедневно посвящал тренировкам, не давая себе поблажек. И не видел причин, почему сегодня ему стоит пренебречь этим ритуалом. А потому направился в сторону казарм, где размещалась дворцовая стража. Люди были удивлены его приходом на место своих построений и тренировок, но промолчали, лишь с любопытством следили за демоном и его Стражами, которые устроили показательные бои.

Нельзя было не восхититься грацией, силой, смертоносностью и скоростью Темных. Они двигались, словно танцевали — отточено, слаженно и красиво. Идеальные бойцы и убийцы — не зря о них ходили легенды, не зря их опасались в каждом уголке земли: их появление не сулило ничего хорошего. От них шарахались и старательно отводили взгляды, перед ними расступались толпы и трусили короли. Вольный народ, непокоренные демоны, отвергающие власть собственного императора и служащие ему лишь за плату как и всем, кто предложит золото. И тем страннее была их преданность Бастарду — необъяснимая и загадочная. Они признали в нем своего повелителя, своего господина, и причин не знал никто, кроме них самих.

Но с куда большим восхищением и неподдельным восторгом люди смотрели на беловолосого демона. Он был еще быстрей, еще сильней и еще смертоносней. Неуловимое движение — и соперник повержен. Легкий взмах катаны — и враг у его ног. И все это без малейшего напряжения и усилий, без пота по всему телу, без смены ровности дыхания, без лишних суетливых движений — быстро, ловко и едва сдвигаясь с места. Не зря Хасин носил титул Первого Меча Империи, превзойдя даже собственного отца. Не зря стал главнокомандующим в семнадцать лет, посрамив многих опытных военачальников.

Сражаясь с одним, с двумя и с четырьмя противниками Хасин неизменно выходил победителем. Раздраженно отбросил в сторону промокшую рубашку, обнажив торс, и продолжил упражняться, выматывая себя и своих людей до изнеможения и пота, струящегося по коже. Под удивленными взглядами дворцовой стражи, Темные сбросили свои плащи, открывая затянутые в кожаные жилеты тела, испещренные красными узорами, которые словно живые двигались по их сильным голым рукам и плечам. Обвешанные оружием с ног до головы — кинжалами, ножами, острыми перьями и метательными снарядами — они были машинами для убийства. Маски все так же закрывали головы и лица, оставляя на виду лишь черные глаза. Хасин уворачивался и отражал удары, словно танцуя и взлетая в прыжках. Ни единой царапины не было на его теле, в то время как своих Стражей он награждал ими одной за другой. Но едва ли кто обращал внимание на такие мелочи, продолжая упражняться и нападать.

Несколько часов, пока всходило солнце, Хасин провел на полигоне, вымотав себя и своих людей, но полностью удовлетворившись проведенным временем. И, увлеченный занятием, он не сразу заметил, что помимо солдат Тамира появились и другие наблюдатели — половина придворных дам стояла поодаль и не сводила с него восхищенных глаз. Демон даже внимания не обратил на них, направляясь к выходу с другой стороны. И нисколько не удивился, когда уже в своих покоях принимая душ, одна из этих дам оказалась с ним под струями воды, прижимаясь к его обнаженному телу своим.

— Что вы здесь делаете, Ваше Высочество? — спокойно спросил Хасин, когда влажные горячие ладони заскользили по его спине.

— Догадайтесь, Ваша Светлость, — бесстыдно оказываясь перед его лицом совершенно обнаженной, хитро улыбнулась Ивия.

— Даже боюсь предположить, — хмыкнул юноша, принимая игру принцессы.

Довольно улыбаясь, молодая женщина потянулась к нему, не сводя взгляда с насмешливых глаз и красивого лица. Но Хасин не дал ей прикоснуться к своим губам, чего так страстно желала будущая королева Дарнаса, мягко, но сильно сжав руку на ее подбородке.

— Говорят, что ваши поцелуи сводят с ума, — томно протянула Ивия, облизывая свои губы и с жадностью глядя на его.

— Говорят, что вы очень разборчивы в своих связях. Могу считать себя польщенным? — поглаживая тонкими пальцами шейку принцессы, спросил в ответ демон.

— Определенно, — хмыкнула женщина, скользя пальчиками по его груди вниз, и ниже, и ниже.

— Не люблю долгих прелюдий, — неожиданно жестко усмехнулся Хасин, перехватывая шаловливые пальчики и резко разворачивая монаршую особу к себе спиной, заставляя опереться руками о стену и оказаться в непристойной и откровенной позе даже для раскрепощенной женщины, которой была Ивия.

Принцесса даже не успела возмутиться и оскорбиться подобным грубым поведением, к которому не привыкла — каждый ее любовник неизменно был с ней нежен и заботлив, не позволяя себе грубостей, которые приемлемы лишь для портовых шлюх. Рука демона закрыла ее рот, не давая сказать ни слова, а другой он сильно сжал ее тело, не давая сменить позы.

— Вы сами сюда пришли, Ваше Высочество, — зашептал Хасин на ухо Ивии, склонившись к ней и насмешливо ухмыляясь. — Вы пришли к демону. И любить я буду вас как демон — жестко, сильно и безжалостно. Не ждите нежности и ласки — не по адресу.

Женский стон был приглушен его рукой, воля порабощена его телом, а разум заволакивало неожиданно резким и новым наслаждением, которое граничило с болью.

В честь дня рождения Анны и Лили был устроен традиционный праздник, который совместили с приездом гостей короля Тамира из соседних государств, а так же с приемом послов империи Халлон, с которыми так же были установлены некоторые отношения в связи с выгодой для обоих государств. Никто бы еще несколько лет назад не подумал о том, что это возможно. Но король Тамир сделался более лояльным с возрастом. И пусть император Алиман все так же горел ненавистью и презрением ко всей расе людей и нисколько не нуждался в союзе и отношениях с ней, пошел на уступки Хасину, который доказал ему важность этих самых отношений.

— Делай, как пожелаешь — лишь махнул рукой недовольный Алиман, выслушав сына. — Ты слишком радеешь за них, — хмуро и даже с намеком на гнев, добавил мужчина.

— Твоя личная неприязнь не имеет ко мне никакого отношения.

— У меня есть причины!

— А у меня — нет! — не менее жестко высказался Хасин.

Алиман ничего не ответил, дав сыну полную свободу и полагаясь на его благоразумие и ум, как, впрочем, и всегда.

Для Тамира не казалось слабостью поменять свое решение и настрой в отношении Бастарда. У этого были причины и основания. Никто не говорил о внезапно возникшей дружбе — ненависть всегда будет в крови друг к другу у о обеих рас. Вопрос был в выгоде, и в куда большей степени эту выгоду получал Дарнас.

— Дело в Анне? — напрямую спросил Тамир, когда прочел договор, который предлагал ему беловолосый демон.

— Нет, — честно ответил Хасин. — Анна скоро покинет свой дом, и будь причина в ней — в договоре не было бы нужды. Но ваша дочь — будущая императрица моей империи.

— Очень размытое понятие — едва ли она взойдет на престол за то время, что отведено мне для жизни.

— Ваш королевство не умрет вместе с вами, Ваше Величество. Оно будет расти и развиваться с вашими потомками, вашим наследием. Анна, как наследница престола Халлона, многое сможет дать собственной стране и семье. Этот договор — залог на будущее.

— И в чем причина Вашего Великодушия? — не удержался от язвительности принц Адринн, слушавший диалог отца и Бастарда.

— Их много. Вам не назову ни одной. У меня свои интересы, свои планы и свои расчеты — вас не касающиеся, — спокойно ответил Хасин.

— Ваши интриги, хотите сказать? — прищурился принц.

— Интриги — суть политики, Вам ли не знать? — хмыкнул демон.

— Мне не нравится Ваше предложение, я не доверяю вам ни на грамм, — зло прошипел Адринн, вплотную встав к Хасину и говоря ему эти слова практически в лицо.

— Вы пока еще не король, и не Вам решать, — все тем же спокойным тоном, ответил беловолосый демон, и перевел выжидающий взгляд на Тамира, вопросительно выгнув бровь, — Ваше Величество?

Тамир, проигнорировав злой взор сына, размашисто поставил свою подпись.

— Это ловушка, отец, как ты не понимаешь?! — воскликнул принц.

Ответ короля Хасин не услышал — забрав договор, он покинул кабинет вместе с послами, что сопровождали его в этой поездке.

— Этот договор не дает нам никаких преимуществ и плюсов, — злобно прошипел один из министров, как только они вышли в коридор.

Демон прожигал Бастарда злым ненавидящим взглядом, не скрывая личной неприязни к ублюдку Алимана.

— Не всегда соглашения заключаются из сиюминутной выгоды. Вы не умеете смотреть дальше, — равнодушно ответил Хасин, проигнорировав нелицеприятный взгляд.

— Я умею смотреть вперед, — злобно прошипел мужчина в лицо юноше, который лишь бровь вскинул на этот агрессивный выпад. — Я правил страной с твоим отцом за сотни лет до твоего рождения, щенок!

— Ох, и что ж всех так задевает моя молодость! — наигранно воскликнул Хасин, распахнув глаза, но тут же сузил их до своего коронного прищура, отчего один из лордов Совета сглотнул и стушевался. — Вы здесь не для того, чтобы высказывать свое мнение, а чтобы делать то, что я прикажу. Не забывайте об этом, — прошептал демон, а после спокойно продолжил путь. — И будьте так добры появиться на сегодняшнем празднике — оказать уважение нашим друзьям.

— Они мне не друзья! — прорычал мужчина.

— Я не спрашиваю, — обернулся к стоявшему на месте демону юноша. — Я приказываю.

И ушел. А злобно шипящий демон с алыми глазами и сжатыми кулаками остался стоять на месте, так же как еще трое лордов Совета, которые были направлены сюда по приказу его главы и императора.

— Заносчивый ублюдок, — прошипел все тот же демон, проводив взглядом Хасина. — Однажды я найду на тебя управу, — злобно пообещал он.

Трое за его спиной лишь согласно хмуро переглянулись.

И так же поодаль от всех прочих гостей эти четверо стояли на балу, разговаривая лишь на своем языке напрочь игнорируя всех вокруг и глядя с презрением и ненавистью, которую не скрывали.

— Ваши кислые лица, лорды, показывают всю степень вашей несдержанности и не умения держать себя в руках, — насмешливо протянул Хасин, неожиданно возникши рядом с ними. — И вы будете говорить мне об опыте?

Хасин не ждал ответа на свое замечание, а потому тут же отошел от демонов, направляясь к леди Мирай, которая спокойно смотрела по сторонам, старательно пытаясь улыбаться всем вокруг.

— В чем дело? — серьезно спросил Хасин, издалека заметивший тревогу во взгляде почтенной леди.

— Анна! Не могу ее найти, — шепотом произнесла леди Мирай, заученно улыбаясь кому-то за спиной Хасина и показывая всем своим видом, что нисколько не взволнована.

Демон цепко оглядел бальный зал, но увидел лишь Лили, как всегда в окружении кавалеров и поклонников, расточающую свое знаменитое уже обаяние и хитрые улыбки. Но Анны в зале не было.

Так же как не было младшего лорда Амайа.

— Как давно? — хмуро спросил беловолосый демон.

— Уже с полчаса, — сокрушенно и панически произнесла пожилая женщина.

— Я найду ее, — коротко бросил Хасин и, казалось бы, спокойно и непринужденно направился к выходу в сад.

Но замер, не дойдя даже до середины зала, так же как замерла и толпа вокруг, как замерли музыканты, прерывая веселую мелодию. Лица присутствующих шокировано вытянулись, и мгновенная тишина тут же нарушилась громким шепотом и пересудами, наполнив бальный зал гомоном голосов и восклицаний.

Анна не знала, как смогла решиться на подобное, как ей хватило смелости и риска, но вот она — торопливо ускользнула от глаз своей воспитательницы и исчезла во дворцовых коридорах, чтобы не привлекать к себе внимания и выйти в сад через другие двери, никем не замеченной, поскольку даже прислуга сейчас была в крыле бального зала. Руки жгла записка, что ей сегодня подсунули в одну из книг, что она попросила принести из библиотеки. Всего несколько слов, а сердце готово выскочить из груди.

"Буду ждать вас на балу у дальней беседки в саду. Ваш А."

Целый день Анна находилась на распутье. С одной стороны это было непозволительно: поздней ночью, наедине с мужчиной! А с другой — восторг окутывал при одной мысли об этом тайном свидании, предвкушении чего-то нового и неизведанного, но такого притягательного. Все фантазии и мечты вдруг оказались на грани исполнения! И Анна не могла отказаться от, возможно, единственного шанса исполнения своих желаний. Целый день вчера и сегодня она раз за разом прокручивала в голове шепот Акира о его поцелуях, касалась шеи, где все еще чувствовала его горячее дыхание, и сердце не прекращало ускоренно биться.

Она впервые очень тщательно выбирала наряд для бала, впервые была вся в предвкушении вечера, когда все будет так, как она того хочет. И это ее первое свидание!!!

Анна вся сияла и светилась предвкушением. Вся была в мечтах о дивном романтическом вечере и нескольких минутах наедине, обещанных возлюбленным. И очень скоро она забыла все сомнения, и даже совесть перестала давать о себе знать. Это ведь лишь мелочь, пустяк! Она не наделает глупостей, она не скомпрометирует свою честь. Все, чего она хочет — свой первый поцелуй, который подарит Акиру! Скольких уже поцеловала, и не только, ее сестра? Скольким подарила свою благосклонность и прикосновения? Никто не осудил и не упрекнул принцессу Лили в недостойном поведении, никто не высказал упрека или недовольства. Они молоды и красивы, это их пора, это их волнения и чувства, и они имеют на них право. Имеют право на тайные свидания, на робкие прикосновения и взгляды, полные нежности и влюбленности! И Анна впервые была уверена, что ей это позволено так же, как любой другой девушке!

Чем дальше принцесса уходила от дворца по садовым дорожкам, тем сумрачнее становилось вокруг. Здесь не ставили магические факелы, потому что так далеко никто не заходил, здесь все было в почти заброшенном состоянии — цветы оплетали деревья, скамейки и беседки. И в другой вечер это показалось бы мрачным и пугающим царством теней, где опасаешься каждого шороха в глухой темноте. Но не сегодня, когда все кажется волшебным и сказочным в свете того, чему служит.

Застыв за пару шагов до беседки, Анна опустила юбки платья, волнительно вздохнула, пытаясь спрятать улыбку, полную счастья и удовлетворения от того, что все получилось. Нервно поправила волосы и шагнула вперед, поднимаясь по ступеням на дрожащих ногах. И растерянно замерла в центре темной арки, понимая, что она здесь одна. Улыбка медленно растаяла на ее губах, а разочарование заполонило собой каждую клеточку тела.

Но неожиданно руки коснулись пальцы, и Анна стремительно обернулась к Акиру, улыбаясь с неимоверным облечением и счастьем, отчего ее глаза засияли ярко-ярко.

— Прости, я напугал тебя? — нежно улыбнулся молодой человек, держа ее руки в своих.

Его вкрадчивый тон, его обращение на "ты" окончательно воссоздало интимную атмосферу, будто давая понять окончательно и бесповоротно, что они, наконец-то одни и могут смело держаться за руки, не боясь, что кто-то увидит.

— Нет, — тихо прошептала девушка, не сводя с него взгляда и тая от того, как его пальцы гладили ее ладони.

Очень медленно Акир поднял ее руки к своим губам и коснулся каждой легким поцелуем, не сводя взгляда с затаившей дыхание Анны. Но он не остановился на этом. Не прерывая касания к тонкой коже, он покрыл поцелуями ее ладони от запястий до кончиков пальцев, согревая и даже обжигая их своим дыханием.

То, что чувствовала в этот момент Анна, не было и в сотой доле так ярко, нежно и захватывающе, как она себе представляла. Ни в какое сравнение не шли с фантазиями реальные ощущения и чувства, затмившие яркое воображение. Руки горели под невесомыми поцелуями, сердце сбивалось с ритма раз за разом, а дышать было трудно. И этот взгляд…невыразимая нежность и блеск в глазах Акира не давали мыслить здраво. И когда его руки отпустили ее ладони, чтобы лечь на тонкую талию и притянуть к себе ближе, она даже не уловила этого момента, лишь поняла, что вот так близко оказалась только по одной простой причине — поцелуй. Долгожданный, трепетный и волнительный! Что она почувствует!? Ей понравится!? Она ощутит то, о чем читала в стихах и поэмах?!

Первое касание губ к губам — и девушка прикрыла дрожащие ресницы, погружаясь в водоворот новых эмоций, который закружил ее со скоростью света. Все мысли покинули ее светловолосую головку, все притупилось и потеряло значение, когда она ощутила губы любимого человека на своих губах. Долгожданный, удивительно нежный и ласковый поцелуй был пределом ее мечтаний!

Медленно Анна отодвинулась от Акира, глядя на него томно приоткрывшимися глазами и улыбаясь счастливо и смущенно, будто только сейчас поняв всю интимность ситуации.

Но юноша не дал ей отодвинуться, мягко сжав руками ее личико и снова наклоняясь к ней.

— Эта была нежность, — прошептал он в губы принцессе. — Но я обещал и страсть.

Головокружительный, куда более напористый и сильный поцелуй, сминаемые губы, прикосновение языка к влажным губам в стремлении их раскрыть и пробраться в сладкий ротик.

Анна не поняла, в какой миг нежность и легкая страсть сменились грубым напором и насилием. Не поняла, когда это вдруг перестало ей нравиться, и стало пугать и заставляло нервничать. Она мягко уперлась руками в грудь Акира, пытаясь дать понять, что достаточно. Но он лишь раздраженно рыкнул ей в губы, уже кусая их, отчего Анна замерла на мгновение — испуганная подобной реакцией. Но лишь миг и куда более сильно она попыталась оттолкнуть, попыталась сказать "хватит", сказать, что это слишком, и она боится. Но только раскрыла губы, как мокрый язык настойчиво и далеко не нежно проник глубоко в рот, заставляя задохнуться от ужаса и паники, накрывшей с головой. Она колотила своими кулачками по каменной груди, пыталась отвернуть лицо, но молодой мужчина будто не видел ее сопротивления, будто не понимал, что ей не нравится! Он сильно и резко сжимал руками ее плечи и талию, заставляя ее тело гнуться в руках. Ни на миг не прекращал терзать ее губы своими, делая больно и пугая все больше и больше.

Анна окончательно поняла, что пропала, что играла с огнем, когда согласилась на эту встречу, когда большое тело вдавило ее в один из каменных столбов, а сильные руки начали задирать подол платья. Она плакала и непрестанно просила остановиться, когда безжалостные губы прекратили терзать ее рот и спустились на шею и плечи, оставляя синяки и укусы. Тело будто не поддавалось контролю, и она едва могла пытаться оттолкнуть от себя слишком сильного юношу, который был в разы тяжелее и попросту не видел и не слышал ее. Все, что сейчас его волновало — ее тело и собственные желания, которые вырвались наружу, больше не сдерживаемые и бесконтрольные, которые зрели в нем все последнее время, не имея выхода.

— Пожалуйста! Не надо! — надрывно, раз за разом повторяла Анна, пытаясь отталкивать от себя руки Акира. — Хватит! Перестаньте! Прошу вас!

Она рыдала навзрыд, сотрясаясь всем телом от ужаса и страха, боли в горящей коже и заломленном теле. Ни грамма ласки и нежности в глазах обезумевшего мужчины, которые горели словно у зверя, который не знал, что такое пощада и нежность, что такое ласка и забота.

— Ты сама пришла сюда, — лихорадочно шептал Акир, не прекращая "ласкать" ее горло своими жестокими губами и хрипло посмеиваясь, словно безумный. — И ты знала, зачем. Так зачем сопротивляться?

— Отпустите меня! — обессилено шептала Анна, метаясь в его руках и содрогаясь от омерзения.

Она плакала, не переставая, слезы застилали глаза так, что она уже не видела красивого лица любимого человека, которое сейчас искажала маска похоти и неконтролируемой агрессии.

— Я так давно мечтал о тебе! Так давно хотел прикасаться к тебе так, — совершенно не слыша ее, продолжал, словно в бреду, говорить юноша, больно сжимая ее ногу чуть выше колена и со стоном заводя руку выше — туда, где заканчивались тонкие чулки и начиналась нежная плоть. — О, боги! Как же ты нежна и горяча!

Рука ни на миг не прекращала свои мерзкие прикосновения, а другая до боли сжимала талию девушки, пока не скользнула вверх к вырезу платья, чтобы безжалостно рвануть его под испуганный вскрик и новую волну слез принцессы. С новым рыком Акир опустил голову вниз, впиваясь зубами в плоть поверх нижнего прозрачного белья, сжимая в ладони упругое полушарие — жестко и до боли.

Анна была в отчаянии. Она была бессильна и обессилена, у нее едва хватало воли оставаться в сознании, ведь пелена забвения была такая заманчивая, но такая пугающая. Она не могла просто сдаться! Пусть и понимала всю бесполезность своих попыток вырваться и остановить жестокого насильника. Но даже не попытаться она не могла. Пусть она будет проклинать себя за глупость, винить за доверчивость, но никогда не упрекнет в бездействии и смирении. Она никогда не готова была просто смириться с тем или иным положением вещей. Она всегда боролась за права отстаивать свою правоту и свои желания. И сейчас даже страх не отнял у нее этой особенности — не мириться с обстоятельствами. И пусть это были слабые попытки и ничтожные мольбы, но она не готова просто опустить руки.

Но резко и неожиданно Акира словно отбросило от нее, с силой оторвало. И больше не удерживаемая его руками и телом, она безвольно упала на пол беседки, сжимаясь в комочек и сотрясаясь от рыданий. Она ничего не видела и не слышала — была слишком напугана, чтобы понимать, что пришло спасения. Ей было больно, и куда больнее было разбитому сердцу.

Впервые в жизни она доверилась и полюбила! Впервые в жизни встретила того, кому было плевать на то, что о ней говорят! Впервые она позволила себе помечтать! И вот чем все это обернулось — лишь боль, и разочарование. А еще обида — дикая и жгучая: она все-таки не достойна в глазах окружающих простого чувства любви. Она ведь не просила о многом! Не просила несбыточного и неосуществимого! Просто любви от тех, кого любила сама вопреки всему! Но все, что видела в ответ на свои светлые чувства — злость, ненависть, презрение и отвращение. Правильно ей говорил Хасин — в ней слишком много добра и надежды. Она не закалила свое сердце и душу, и они оказались растоптаны и унижены, оскорблены и оплеваны. Она не слушала Хасина, когда тот говорил о том, что ей нужно стать жестче. Она решила остаться собой в полной мере, и вот чем это обернулось — болью. Такой сильной, такой дикой и нестерпимой, что хотелось просто умереть здесь и сейчас!

Она безвольно рыдала, выплескивая слезами и всхлипываниями свой страх, свой ужас, свое разочарование и вообще все, что рвало ее сердечко на кусочки в эту минуту. Не становилось легче, но остановиться она не могла. И не прекратила даже, когда кто-то с легкостью поднял ее на руки, бережно и осторожно прижимая к сильной груди. Не было сил поднять голову и посмотреть, кто позаботился о ней. Она просто спрятала лицо, сжала кулачки на ткани и продолжила плакать.

Ее куда-то несли, она замечала, как становится светлее, начинала слышать голоса, которые при их приближении были все более громкими, испуганными и удивленными. Не было сил поднять голову и посмотреть по сторонам. Да и зачем? Чтобы увидеть осуждение?! Чтобы увидеть в глазах всех вокруг, что так ей и надо и лучшей участи она не заслужила?! Чтобы понять, что на нее смотрят с еще большим презрением и отвращением?! Она и так все это знала и видела! И сейчас, в момент, когда особенно уязвима, это означало бы конец ее самоуважению — окончательный и бесповоротный. Это растоптало бы ее и без того слабую гордость в ничто. Это уничтожило бы все, что осталось от ее самообладания в той проклятой беседке в глубине сада.

Шум музыки, голосов людей, а после — шокированное молчание и тишина, а после — взволнованные перешептывания. Свет ослепил даже спрятанное лицо, и Анна поняла, что оказалась в самом центре того самого, чего желала избежать. Но вот ее волос трепетно и нежно коснулась чья-то рука, а тень закрыла ее от слепящего света бального зала. Хасин. Она не видела его, но так ее мог касаться лишь он. И она заплакала еще сильней — от стыда, от унижения и вины перед ним. Он ведь предупреждал ее! Он ведь говорил ей! А она не слышала! Не желала слышать и прислушиваться! А он единственный, кто желал ей добра — искреннее, беззаветно, не требуя чего-то взамен. И она так сильно разочаровала его — не могла не разочаровать! Ведь что он сейчас увидел?! Униженную, оскорбленную и сломленную девочку, а ведь взращивал в ней силу и величие. Что было перед его глазами? Обиженное, уничтоженное создание, а не гордое и вызывающее восхищение. Она безвольно рыдала перед ним, не в силах остановиться и вести себя достойно своего положения. Так что, если не разочарование она могла увидеть, если бы решилась поднять взгляд? Но она не решилась. Продолжала прятать лицо ото всех на груди Темного Стража, который держал ее в руках, скрывая своим плащом ее порванное платье и истерзанное тело. И пусть все самое постыдно было скрыто — ни у кого не могло остаться сомнений в том, что с ней произошло.

Но глаза Хасина не светились разочарованием. Они сияли алым — злостью, едва сдерживаемой яростью и гневом, который закипал в нем по мере того, как он приближался к рыдающей Анне и видел все, что с ней сотворили.

Никто еще не видел в этом дворце Бастарда в подобной ярости, когда видно, как ходят желваки под кожей на лице. Когда кровь капает с распоротых когтями ладоней, сжатых в кулаки в попытках сдержать полное обращение в боевую ипостась. Когда красивое лицо становится ужасным от того, что словно раздваивается, показывая истинный облик демона. Когда из светлых волос медленно появляются загнутые назад черные рога — витые и сияющие лавой. Когда по швам трещит идеальный костюм, не вмещая в себя увеличивающееся тело.

Огромных трудов Хасину стоило остановиться на этом, не позволяя своему телу в порыве ярости принять полную трансформацию в иную ипостась. Продолжая стискивать зубы и слушать рыдания Анны, демон вернул себе привычный облик — исчезли когти и рога, лицо стало вновь безупречно красивым и изящным, а тело приняло свои человеческие размеры. Лишь после этого он посмел коснуться пепельных спутанных волос девушки. И плач стал сильней, и демон понял причину. Убрал руку и отошел от Стража.

— Кто поссссмел? — едва слышно, но каждый, даже в самом дальнем уголке зала услышал этот ужасающий шипящий шепот, который волной страха прошелся по коже всех и каждого.

Из-за спины Темного, что держал принцессу, стоя на ступенях, ведущих в сад, вышли еще двое и бросили под ноги своему господину младшего лорда Амайа — бессознательного и превращенного буквально в кусок мяса рычащим за спинами демонов Ташем.

Хасин не смотрел на людей вокруг, не видел их реакции, не слышал новой волны шепотков. Все, что его волновало — грязь под его ногами: иначе назвать эту мразь было нельзя. Демон не сводил глаз с закашлявшегося и приходящего в себя молодого человека, а вокруг снова застыла тишина. Стоная и кряхтя, Акир перевернулся на спину и раскрыл глаза, чтобы тут же судорожно вздохнуть и замереть под взглядом нависшего над ним Бастарда. И не так страшен был зверь, что терзал его тело минуту назад в порыве злобы, как тот, что сейчас прожигал его убийственным взглядом, который обещал ему все муки ада.

— Акир! — пронзительный крик женщины нарушил тишину, и из толпы придворных вырвалась женщина, глядя на своего сына дикими от испуга глазами.

Взмах руки Хасина и рыдающую, вырывающуюся женщину удержал один из Стражей, не позволяя ей приблизиться. Второй остановил рванувшего следом за женой мужчину — старшего лорда Амайа. Оба родителя смотрели на своего единственного сына в страхе и ужасе, не веря и боясь за его жизнь — вполне обосновано.

Хасин не смотрел на этих людей, не смотрел на королевскую семью, которая так же была в шоке. Он не видел лица Тамира, когда тот с ужасным сожалением и жалостью смотрел на Анну в руках Темного, но не смел подойти и показать всем вокруг свои недавно возникшие отеческие чувства к дочери. Братья принцессы были в гневе и растерянности — не знали, что делать: оскорбиться тем, что честь их сестры была запятнана, или промолчать как всегда? Мать девушки сидела с каменным лицом, не выражая ни участия, ни злости, ни испуга, ни страха — лишь тень удивления промелькнула в ее глазах, сменившись привычным презрением и равнодушием. А вот Лили торжествовала: глаза сияли не от шока или переживаний, не от сожаления и сочувствия. Но никто не видел, потому что все взгляды были направлены на Бастарда — ожидающие и боящиеся. Каждый сейчас думал о том, что сделает в гневе беловолосый демон тому, кто посмел так обидеть его подопечную. Что он сотворит сейчас, когда Анна пострадала физически, если за одни только слова он растоптал и унизил достоинство и честь многих родов? Было страшно даже представить.

А Хасин смотрел лишь себе под ноги, всеми силами пытаясь сдержаться и не показать свою истинную суть обращением. Его ярость всегда была холодной и расчетливой, и сейчас был первый случай, когда он едва мог контролировать свои гнев и злобу. Они бурлили в крови, заставляя его тело меняться, находясь на грани трансформации в боевую ипостась. Он едва мог не рычать и не шипеть, пытаясь успокоиться. И все ради того, чтобы не испугать Анну еще больше. И пусть она не смотрит на него, пусть продолжает рыдать в спасших ее руках, он не желал пугать девочку еще больше. Лишь эта мысль — что он окончательно разрушит психику Анны — держала его в узде.

За спиной умоляла о пощаде леди Амайа, плача и рыдая. Пытался успокоить жену муж, все еще не верящий в то, что сотворил его сын и сбитый с толку тем, что происходит. Он не чувствовала того, что чувствовала его супруга как мать — дикого страха: не так быстро реагировал его разум, как материнский инстинкт.

Хасин медленно поднял руку на уровень лица, не сводя взгляда с глаз юноши, стонущего у его ног, и тут же просто болезненный стон сменился диким криком боли. Надрывный. Непрерывный. Ужасающий. Заставляющий мурашки страха бежать по телу каждого, кто его услышал. Юные девушки закрывали уши, чтобы не слышать этого крика. Женщины прикрывали лица руками, чтобы не позволять стонам ужаса слетать со своих губ. Мороз по коже шел у тел, кто был в первых рядах и мог видеть, как корчиться в муке тело молодого лорда, как лопаются сосуды в его глазах, окрашивая белки кровью. Могли видеть, как неестественно гнется его тело, когда ломаются кости одна за одной — медленно и по очереди. А Хасин не сводил глаз с тела под ногами, а его взгляд был пустым и равнодушным, словно он сейчас был вовсе не здесь, словно не пытал человека в угоду своему гневу, словно не он измывался над тем, кто посмел обидеть самое дорогое в его жизни. Он смотрел в никуда задумчиво и отрешенно.

Анна ничего не слышала под пологом тишины, которым была укрыта она и Страж, что держал ее на руках. Не видела ничего, продолжая прятать лицо. Не показалась странной вдруг возникшая тишина. Ей было не до тех, кто был сейчас вокруг. Она переживала свое горе, свою обиду и свою боль. Было так больно, как не было еще никогда. Ни одна обида, ни одно оскорбление или унижение не шли в сравнение с разбитым сердцем и разочарованием в самой себе. Как могла она оказаться такой глупой и наивной? Как могла поверить в то, что любима хоть кем-то? Как могла позволить себе подобное недостойное во всех смыслах поведение и действия в отношении единственного, чье мнение ценила и кем дорожила? Как могла забыть о том, ей не позволено любить и, как сейчас выяснилось, это к лучшему? Ведь так болит преданное и растоптанное сердце! Так ноет душа, в которую безжалостно плюнули и посмеялись! Ее первые чувства, которые дарили так много тепла и света принесли ей так много боли и ужаса! Разве такое бывает?! Разве могло быть что-то хуже презрения семьи и родителей? Разве могло быть что-то хуже осознания собственной ненужности и презренности? Разве могло быть еще больнее? Могло! И было! Так, что слезы не прекращали литься. Так, что дышать было трудно. Так, что не хотелось жить.

Хасин словно чувствовал то, что ощущает Анна: видел это в том, как она дрожала и плакала, видел в дрожащих плечах и лихорадочно сжатых на плаще кулачках. Он знал ее как никто другой, и ему не нужно было видеть ее лица и глаз, слышать ее голоса и видеть ее слез, чтобы понять, как ей сейчас плохо. И он не слышал криков своей жертвы, не слышал криков матери и отца. Все, что он слышал — плач Анны.

Люди вокруг был взволнованы и в ужасе. Дамы бледнели все больше, даже мужчинам было трудно держать лица, слыша подобные крики и звуки — хрустящие, булькающие и раздирающие. Многие давно отвернулись от поражающего зрелища, кто-то торопливо покидал зал, но еще долго в спину летели те крики, гарантируя много бессонных ночей.

В один миг Хасин словно очнулся и опустил руку. Тут же крики стали не так ужасны и их даже можно было терпеть. И снова только они нарушали тишину — все ждали, что будет дальше. Мать юного лорда, уже не силах стоять на ногах, просто распласталась по полу, рыдая и протягивая руку к сыну. Его отец был бледен и едва стоял на ногах, держась за бешено колотящееся сердце. А беловолосый демон вдруг задумчиво прищурился, заложив руки за спину. Резко повернулся в сторону возвышения и трона, вперив взгляд в бледного короля.

— Ваше Величество, — медленно растягивая слова, вдруг произнес Хасин, медленно шагая к трону. — Насколько велика вероятность, что к вашей дочери, обещанной моему принцу, кто-то воспылал страстью настолько сильно, что забыл о ее предназначении? Насколько велика вероятность, что "проклятое дитя" вдруг полюбили? Насколько велика вероятность, что у кого-то хватит смелости на подобное без наличия покровителя и защитника?

— Ничтожна, — глухо произнес Тамир, нахмурившись от того, как понял намек Бастарда.

— Вот и я вдруг подумал так же, — мило-мило, будто не он только что пытал человека самым ужасным способом, улыбнулся юноша.

И быстрый взгляд в сторону, вперившийся в милое личико принцессы Лили. Все проследили за взглядом демона.

— Вы не смеете обвинять меня, — с вызовом и гордостью, достоинством, будто ни минуты не сомневалась в своей невиновности, произнесла девушка, смело делая шаг вперед, спускаясь на ступень ниже. — И то, во что вы превратили младшего лорда Амайа, едва ли сможет подтвердить Ваше обвинение.

Лили было страшно, она была напугана и в не меньшем ужасе, чем все прочие вокруг, если не в большем. Но также она была горда и самоуверенна. Она была обязана держать лицо — в этой ситуации особенно. И никакой страх был не в силах преодолеть чувство собственной важности и вседозволенности. Никто не посмеет тронуть ее, никто не посмеет обвинить без доказательств, которые мог дать один лишь Акир, который делал свои последние вздохи именно в эту минуту. И оглушивший скорбный крик его матери подтвердил всю обоснованность смелости принцессы Лили. Она торжествующе улыбнулась, гордо вскинув подбородок.

— Лили! — прозвучал громовой крик короля, который вскочил на ноги, зло глядя на дочь — впервые показывая, что умеет испытывать это чувство к своей девочке, которую холил и лелеял всю ее жизнь, как самую важную драгоценность в своей.

Ей отдавал ту любовь, что должна была быть поделена на двоих. Ей отдавал внимание за двоих. Ее целовал на ночь каждый вечер до сих пор, свято веря в то, что ошибается в своих догадках на ее счет. Сомневался, но всегда находил оправдания. Видел истинную суть, но обманывал самого себя, желая лишь одного — не узнать правды никогда за остаток своей тлеющей жизни. И сейчас требовал четкого признания ее невиновности. Но вызов в глазах дочери, превосходство и блеск оказались слишком веским доводом в пользу его окончательного и бесповоротного разочарования.

Взгляд короля потух, он словно весь сгорбился и сжался — плечи опустились, кулаки безвольно разжались, а глаза — в них была такая скорбь и боль, что не передать словами.

— Ты не смеешь обвинять мою дочь! — резко вскочила на ноги Рабия, бросив на мужа короткий взгляд, лишь ему показав все свое недовольство его безвольностью, и обратив свое внимание на Хасина. — Никто не смеет!

— Я не обвиняю, — мягко и тихо ответил демон, спокойно усмехнувшись. — Я не сужу. Я не доказываю свою правоту. Я наказываю.

И взгляд дикий и алый, заставляющий кровь стынуть в жилах.

— И раз всем нужны доказательства — пожалуйста, — резко повернувшись к королевской семье спиной, рыкнул раздраженно демон.

Стремительный шаг в сторону искореженного тела юноши в другом конце зала, и Хасин замер над бездыханным трупом. Мерзкое зрелище, отвратительная смерть, но ничего более достойного эта падаль не заслужила.

Не сводя немигающего взгляда с Акира, Хасин зашептал — тихо, спокойно. Постепенно голос усиливался, становясь громче и резче. И по мере того, как он говорил, тьма окутывала его ладони, клубясь вверх по запястьям, рукам и плечам, обволакивая его собой словно туманом — живым, темно синим, с ярко зелеными всполохами.

Темная магия и некромантия были запрещена в Дарнасе. Под угрозой смертной казни всех магов проверяли из года в год. Ни к кому не было жалости: ни к старикам, ни к женщинам, ни даже к детям, если они оказывались уличенными в Темном Искусстве. Слишком непредсказуемая, слишком опасная своими последствиями и платой сила была запрещена многие столетия назад. К ней не прибегали даже в войне, после того, как один из королей прошлого прямо на поле боя был уничтожен вместе со своим войском поднятыми по ошибке умертвиями, которыми не смог управлять и манипулировать, замахнувшись на то, с чем был не в силах расплатиться. Для людей Темная магия слишком опасна, слишком сильна и неподконтрольна. Не единожды ее использование оборачивалось ужасными последствиями. Не единожды человечество сталкивалось с теми, кто был обращен Тьмой в самые страшные чудовища, которые уничтожали целые города и поселения. Люди были не в состоянии управлять подобной магией — ее не было в их крови. Демоны, дроу, вампиры и оборотни, множество других рас с врожденной силой умели владеть Тьмой, без вреда и особых усилий, без слишком дорогой платы за это умение. Но люди, даже рожденные магами, никогда не были властными над подобными силами. И многие ни разу в своей жизни не видели того, что сейчас творил Хасин.

В одно мгновение вся тьма, что окутывала Бастарда, сжалась в клубок в его руках — живой клубок, искрящийся и пытающийся вырваться из граней, в которые его заключили ладони демона. Но послушный ему, когда под волей создателя направился вниз, буквально впитываясь в мертвое тело юноши, отчего оно конвульсивно задергалось. Хриплый, мерзкий звук едва похожий на вдох, и Акир сел. Снова крик ужаснувшейся матери при взгляде на то, чем стал ее сын. Но едва ли кто обратил внимание. Все с ужасом, смешанным с любопытством смотрели на создание некромантии — ожившего мертвеца. Неестественная поза, когда сломанные кости шеи не дают голове быть ровно, отчего она была наклонена к плечу. Сгорбленно и криво сидящая фигура — из-за всё тех же искореженных костей. Не дышащий, не моргающий, но смотрящий и видящий своими мертвыми мутными глазами. Сереющая на глазах кожа, безвольно лежащие рядом с туловищем руки — мерзкое и ужасное зрелище.

— Встать! — приказ хозяина, и неуклюжее умертвие поднялось на сломанных ногах, стоя криво и косо.

Снова вскрик матери, и, наконец, несчастная женщина лишилась чувств, прекратив оглашать зал своими стенаниями. Молча и с ужасом смотрел отец, в глазах которого была и боль, и отчаяние и зарождающаяся пустота.

— За мной, — новый приказ и мертвец зашагал за создателем к трону.

Не узнав отца, мимо которого прошел, словно не видел. Не видя никого и ничего, кроме спины хозяина впереди. Не слыша перешептываний и голосов, кроме голоса хозяина. Это не был младший лорд Амайа — это был труп и только: порабощенный, бесчувственный, лишенный воли и души.

Не сводя взгляда с принцессы Лили, Хасин шел вперед, видя, как испуганно девушка смотрит на него и на умертвие позади. Как она лихорадочно смотрит на стоящую рядом мать, ожидая от нее спасения, и как бросает умоляющие взгляды на стоящего позади отца, который не желает на нее смотреть, сжимая бледные губы.

Подойдя на самое близкое расстояние, Хасин остановился. Споткнувшись, следом за ним замер и Акир. Демон обернулся к своему умертвию и спокойно спросил.

— Кто отдал приказ об изнасиловании принцессы Анны?

— Приказ… — хриплым, рычащим, мертвым и не своим голосом, заговорил юноша, как загипнотизированный глядя на хозяина.

Губы и язык плохо слушались его, он коверкал слова и выговаривал их очень старательно и долго.

— Не было приказа, — словно собравшись с силами, произнесло умертвие. — Была просьба и намек.

— Чьи? — обернувшись к бледнеющей принцессе, хмыкнул Хасин.

— Ее Высочества принцессы Лили, — каркающим голом ответил мертвец под всеобщий сокрушенный выдох.

— Чем принцесса обосновала свою просьбу? Что предложила взамен? — жестоко продолжал спрашивать Хасин.

Он получил ответ на свой вопрос, но не собирался просто доказать свою правоту. Он слишком долго терпел. Пришла пора всем открыть глаза на лицемерие, злобу и порочность их горячо любимого ангела, каким считали Лили.

— Ваша Светлость, — решительный голос Тамира, взмах руки Хасина и резко закрывшее рот умертвие. — Могу я просить вас о снисхождении и прекратить это представление?

Это была просьба, но фактически мольба. Тамир никогда не просил, никогда не опускался до подобного перед Бастардом. Но сейчас не видел иного выхода — его семья значила для него много, пусть и не всегда была достойна этого. Он и так допустил достаточно.

— Вы впадаете в крайности. Мы узнали правду, и принцесса Лили будет наказана лично мной, — пообещал мужчина, глядя в глаза беловолосому демону. — Хватит, — а вот это уже истинно мольба: сокрушенный шепот, усталый взгляд и опущенные плечи, словно под гнетом, слишком тяжелым для них.

— Ваше право наказывать свою дочь. Я накажу ту, кто посмел оскорбить и унизить мою будущую повелительницу и императрицу, не зависимо от статуса и неприкосновенности, — и он обещающе посмотрел на девушку перед собой, а после снова на Акира, и мрачно и настойчиво повторил свой вопрос: — Что было обещано взамен?

— Доступ в ее покои, — нисколько не стесняясь и не стыдясь — мертвецу неведомы подобные чувства — произнес юноша. — И постель.

— Разве невинность принцессы это допускает? — насмешка и неприкрытое издевательство в голосе демона.

— Я не первый, далеко не первый из тех, кто тайком посещал покои принцессы Лили с четырнадцати лет, когда ее первым любовником стал принц Инас.

Шок. Постыдный побег Лили. Неверящие взгляды короля и королевы вслед кинувшемуся за сестрой Инасу. Глубокая тишина всего зала. Королева Рабия без чувств упала на руки стоящего рядом и успевшего подхватить мать принца Адринна.

— Ты… — на миг Хасин запнулся, боясь задать последний вопрос, но понимая необходимость получения ответа, — успел закончить начатое?

— Нет. Принцесса Анна была мной не тронута.

Щелчок пальцев — и умертвие загорелось синим пламенем, уже через мгновения превращаясь в пепел на мраморном полу. Ни звука не издал больше юноша — мертвецы не чувствуют боли. Хасин спокойно прошелся по оставшемуся под ногами пеплу. Все еще в полной тишине, все еще в оглушительном удивлении стук его туфель раздавался, пока он шел к своим Стражам. Остановился перед тем, кто держал на руках Анну. Снова мягко коснулся ее волос и тихо-тихо, чтобы услышала только она, позвал ее:

— Моя Амани. Посмотри на меня.

Всхлипывая, Анна подняла голову и посмотрела ему в глаза, с удивлением видя знакомую и любимую нежную улыбку и взгляд, сияющий заботой и лаской. Сама смотрела с сожалением, виной и стыдом, с новыми слезами, которые, не переставая, катились по щекам.

— Не плачь. Все уже закончилось.

— Все только начинается, — с горечью и болью, прошептала девушка, прикрывая глаза и кусая губы, снова начиная дрожать и плакать в голос.

— Нет! — резко, но мягко возразил Хасин, заставляя ее раскрыть глаза и непонимающе устало посмотреть на себя снова. — Для тебя все закончилось. Больше ни дня ты не останешься в этом аду! — зло, сверкая вновь заалевшими глазами, пообещал Бастард.

— Ты заберешь меня с собой!? — неверяще, но с такой надеждой, что сжималось горло, прошептала Анна.

— Да. Прямо сейчас.

И он протянул к ней руки, забирая ее в свои крепкие объятья, в которые она бросилась, не задумываясь, пряча заплаканное личико уже на его таком родном плече, надежном и крепком.

С Анной на руках, Хасин повернулся к залу, к трону вдалеке и произнес, глядя на короля Тамира:

— Прощайте, Ваше Величество.

— Анна!? — встревожено воскликнул Тамир, вызвав недоумение у тех единиц, кто уже отвлекся от шокирующих откровений и вообще всего, что произошло в этот вечер.

— Вы больше не увидите свое "проклятое дитя", — презрительно скривил губы Хасин, а после мрачно усмехнулся. — Это я Вам обещаю.

— Не смей! — прорычал Тамир, стремительно слетая с возвышения и пылая гневом направляясь к Бастарду под все те же недоуменные взгляды придворных и собственной семьи.

— Вы упустили свой шанс. Сами отказались, когда еще была возможность. Но Вы отринули ее, как и все предыдущие, — произнес демон, когда человек подошел к нему близко-близко.

Анна не понимала, что происходит. Смотрела на отца и не узнавала его взгляд, направленный на нее: ни грамма презрения, ни разочарования, ни равнодушия. Боль, отчаяние и мольба о прощении. Сожаление плескалось в его взоре, сожаление вызывало в его руке дрожь, когда он протянул ее к ее лицу, но так и не коснулся, замерев за пару сантиметров до щеки.

— Прости меня, Анна, — сокрушенно прошептал король, глядя на нее.

Его рука сжалась в кулак, и он резко одернул ее. Снова на его красивом гордом лице ни грамма сомнений и отчаяния, ни намека на слабость. Он перевел строгий взгляд на Бастарда и в приказном тоне прошептал:

— Береги ее.

— Как всегда, — поклялся Хасин, склонив голову в последнем поклоне.

А после ушел, унося на руках свою принцессу, а вслед за ними уходили и Темные Стражи, навсегда покидая этот дворец.