Рабочий день подходил к концу, и врач Полина Николаевна Бережкова только что закончила заполнять истории болезней своих пациентов. Она зашла в ординаторскую и закурила сигарету. Стоял июль. Жара не спадала даже вечером. Ей хотелось поскорее домой, под холодный душ.

В отделение сегодня поступил тяжелый больной, и мысли Полины все время возвращались к нему. Она подошла к открытому окну, продолжая вспоминать, не упустила ли чего-то важного, когда ставила диагноз.

Дверь коротко скрипнула, и в ординаторскую вошел Максим Петрович Гулов. Они работали вместе вот уже два года. Гулов пользовался хорошей репутацией среди коллег и пациентов. А его привлекательная внешность — высокий рост, голубые глаза — делали молодого доктора любимцем многих женщин. Может быть, именно потому, что он так хорошо выглядел и следил за собой, мало кто сомневался в том, что он хороший специалист и знает свое дело. Но Полина не понаслышке знала о его профессиональных особенностях. Слишком уж часто Максим Петрович забегал к ней спросить совета по поводу то одного, то другого своего пациента. Вероятно, и сегодня он зашел, чтобы обсудить какие-то свои проблемы. Что ж, она готова.

Гулов не особенно ей нравился, но она не привыкла отказывать никому, кто бы ни обратился к ней за помощью. Ведь ходит же она слушать профессора Холмогорова, когда он ведет семинары или выступает на конференциях! В их областной клинической больнице ведется большая научная работа. Однако не только научный интерес подвигал ее на то, чтобы она старалась присутствовать везде, где она может услышать и увидеть Холмогорова. Хотя она себе в этом и не признавалась: он значительно старше, у него взрослые дети, и, кажется, он женат, хотя кто-то недавно обсуждал при ней слухи о его разводе. Впрочем, все это не имеет ровно никакого значения, в который раз говорила себе Полина. Говорить-то говорила, но сердце ее волновалось при каждой встрече с профессором совсем не по-ученически.

Она вежливо улыбнулась вошедшему Гулову и протянула ему начатую пачку сигарет.

Конечно, врач не должен бы курить, пропагандируя здоровый образ жизни личным примером, но изредка они с Гуловым прибегали к этому способу, если требовалось немного подстегнуть нервную систему, когда силы были совсем на исходе, особенно в конце рабочего дня.

— Большое спасибо! — Гулов с готовностью взял предложенную сигарету и закурил. — Ну и жара сегодня! А нам вот приходится работать, это при такой-то духоте! Все нормальные люди давно дома. Только подумайте, мы с вами сейчас могли бы лежать где-нибудь на пляже и загорать!

— Но мы ведь сами выбрали себе такую работу, Максим Петрович, — ответила Полина сдержанно. Она провела рукой по своим светлым волосам и внимательно посмотрела на него. — К тому же лето только начинается. Еще успеем позагорать. Вы хотели о чем-то поговорить со мной? — спросила она, когда Гулов неторопливо затянулся и выпустил дым. — Я, честно говоря, уже собиралась домой. В отделении, кажется, все спокойно.

Максим Петрович чуть откинулся на стуле и еще раз глубоко затянулся.

— Да, собственно, ни о чем. Я к вам просто так зашел, поболтать. Сегодня, и правда, вроде все тихо, слава Богу, без происшествий. Только вот у меня впереди еще целое дежурство, все может приключиться.

— Ничего, оно тоже кончится. Зато потом у вас целый день свободный, — произнесла она утешительно, затушила сигарету в пепельнице и начала снимать халат. Бегло посмотрев на себя в зеркало, она застегнула сумочку и двинулась к выходу.

Максим Петрович встал, чтобы проводить ее. Несмотря на жару, Полина выглядела замечательно, легкое летнее платье открывало ее длинные красивые ноги и подчеркивало стройную фигуру. Гулов оглядел ее с видом знатока.

— Для вдумчивого и серьезного врача вы слишком хорошо выглядите, — неожиданно проговорил он, улыбаясь, а потом спросил: — Зачем вы вообще пошли учиться, а не вышли замуж? Учеба в медицинском — не из легких. А с вашей внешностью вы могли сделать карьеру фотомодели! Не думали об этом? — бархатные интонации Гулова заставили ее слегка покраснеть, но то, что он говорил, казалось ей сущей ерундой.

— Я с детства хотела быть врачом. Знаете, очень любила кукол лечить! Вот и долечилась, — натянуто улыбнулась Полина, еще больше заливаясь краской. Все же комплименты мужчины хоть и смущали ее, тем не менее были приятны.

— А вот если бы я знал, что такая каторга предстоит, то стал бы лучше почтальоном, у них, по крайней мере, нормированный рабочий день. И работа на свежем воздухе! И ответственности никакой.

Полина рассмеялась, и от этого ее лицо стало еще более милым. Волосы спадали ей на плечи мягкими шелковистыми прядями; вся она словно светилась, озаренная лучами вечернего солнца. Кто бы мог подумать, что эта красивая женщина испытывает серьезные проблемы из-за своей привлекательной внешности? Для того чтобы в больнице доверяли ей как специалисту, а не относились просто как к симпатичной женщине, она старалась сделать прическу построже, надвинуть поглубже шапочку. Но это не сильно помогало: однажды какая-то вздорная пациентка даже потребовала у главного врача, чтобы ее лечил «серьезный врач», а не эта, как она выразилась, «легкомысленная особа». Надо отдать должное профессору Холмогорову: пациентку ему удалось усмирить. Он видел и ценил в Бережковой ее профессиональные качества, за что она была ему благодарна. Жаль, что только профессиональные, думалось ей иногда.

— Максим Петрович, не могли бы вы заглянуть к моему пациенту в девятой палате? — спохватилась вдруг она, обернувшись уже у самой двери.

— Разумеется, загляну. А в чем дело?

— Осложнение после операции на брюшную полость. Его привезли к нам из района. Я сделала все необходимые назначения, сейчас ему лучше. Сестру я предупредила. Она очень ответственная и опытная. Но все же… Историю болезни вы можете взять на моем столе, если возникнут какие-то вопросы. Там же и результаты анализов.

— Не волнуйтесь, все будет в порядке, я прослежу, — сказал он, зевнул, прикрыв рот рукой, и потянулся. — Как же я все-таки устал… Вздремнуть бы сейчас хоть пару часиков. Я ужасно вам завидую, Полина Николаевна.

Она снова улыбнулась:

— Вы можете принять душ, пока тут временное затишье. Освежитесь, повеселеете.

— Да уж принимал недавно, мало помогает.

— Ну что же, тогда я желаю вам спокойного дежурства и советую сейчас же выпить кофе. Без ясной головы в нашем деле никуда. Только расслабишься иной раз — и тут же какой-нибудь аврал. Как нарочно!

— Нет, сегодня авралы не предвидятся. У меня чутье на такие вещи, — медленно проговорил он и неожиданно сменил тему: — А вот если бы вы не отказались как-нибудь сходить куда-нибудь со мной… Например, посидеть в кафе. Что скажете? Или опасаетесь, что разговоры пойдут?

— Даже не знаю… такое неожиданное предложение, — растерялась Полина.

— Скажите честно, я вам не нравлюсь? — В голосе Гулова послышались наступательные нотки.

Полина пожала плечами.

— Наверное, вы просто… не совсем в моем вкусе.

— Не в вашем вкусе? Мне всегда казалось, что я нравлюсь женщинам.

Такого поворота их беседы Полина никак не ожидала и ответила чуть более резко, чем, возможно, следовало.

— Я не хочу быть в числе многих. И зачем вам я, если у вас и так достаточно поклонниц? — смилостивилась она до чуть игривого тона и снова взялась за ручку двери. — Я вам больше не нужна? — Она попыталась смягчить свои последние слова и улыбнулась как можно более приветливо. — До свидания.

Она с облегчением покинула ординаторскую. Ну и денек! Из огня, да в полымя. Она шла легкой походкой по коридору. «Как странно видеть больницу такой тихой», — думала Полина, спускаясь к главному выходу. Все ходячие больные оккупировали скамейки в прилегающем к больнице парке, лежачие дремали в палатах.

Охранник при виде ее улыбнулся. Они частенько перекидывались ничего не значащими фразами. Быть на посту целый день было нелегко, а ни к чему не обязывающий разговор хоть немного, но оживлял его однообразное наблюдение за входом и выходом врачей, посетителей и пациентов.

— Уже уходите, Полина Николаевна? — с всегдашней готовностью к разговору спросил он. — Разве не вы сегодня дежурите в отделении?

— Нет, сегодня Максим Петрович. — Полина устала и не старалась поддержать беседу. — Ну и жара у вас тут за стеклом! — добавила она из приличия, почти принуждая себя улыбнуться.

— Да, тяжело работать…

— Всего доброго, до свиданья, — попрощалась она и наконец вышла на улицу. Свежий вечерний ветерок коснулся ее лица, она с удовольствием тряхнула волосами и застучала каблучками по асфальту, перебирая мысленно фразы Гулова относительно ее внешности. Вот если бы Никита Михайлович посмотрел на нее таким мужским взглядом, каким посмотрел на нее полчаса назад Гулов. Сейчас она была вне стен, где протекала ее профессиональная деятельность, и могла себе позволить любые вольности. Женщина имеет право предаваться мечтам. Тем более красивая, добавила про себя Полина и мысленно улыбнулась.

На следующее утро Полина шла на работу в приподнятом настроении. Вчерашние ее размышления по дороге домой увенчались тем, что сегодня на ней были новая юбка выше колен и совсем легкомысленная кофточка, открывавшая плечи и часть спины. Именно вот этим местом спины, чуть пониже шеи, она ощущала свою женскую привлекательность, и это сообщало ей состояние удивительного парения. Хотелось кружиться в танце и ловить на себе восхищенные взгляды мужчин. Женщины могли смотреть только скептически-оценивающе и снисходительно. Но ей все равно. Мнение женщин ее не интересовало. Пусть смотрят как угодно. Чем неудачнее складывается женская судьба, тем более неодобрительно женщина относится к своей более удачливой подруге и соплеменнице. Впрочем, в этом отношении ее коллеги — женщины не имели оснований хмуро на нее коситься. У доктора Бережковой не было любящего и внимательного мужа, и у нее не было, как сейчас говорят, бойфренда. В противном случае ее бы съели в родном коллективе. А так — часто говорят добрые и ободряющие слова. Интересно, кто-нибудь из коллег догадывается о ее чувствах к Холмогорову? Вот уж чего бы ей не хотелось…

Полина впорхнула в вестибюль, кивнула охраннику и легко заспешила вверх по лестнице, с беззаботной улыбкой здороваясь с врачами и санитарками, уже приступившими к своим обязанностям и потому успевшим надеть маску деловитости и озабоченности. Она бросила на себя взгляд в огромное, во всю стену, зеркало с чуть щербатыми краями, отразившее принцессу Грезу, одетую по последней моде, и осталась довольна. Вздохнув, Полина полезла в сумочку за заколкой, чтобы стянуть рассыпавшиеся по плечам волосы, прежде чем она спрячет их под белый колпак. Пора включаться в деловой ритм. Она толкнула дверь в свое отделение.

Ей не пришлось затратить много усилии на то, чтобы расстаться с утренней безмятежностью. Едва она прикрыла за собой широкую стеклянную дверь, ее насторожила какая-то необычная суета в коридоре.

— Холмогоров мечет гром и молнии! Сломался томограф! — доложила ей секретарь главврача Галя, как только Полина переступила порог своего отделения.

— Как это могло случиться? Кто проводил обследование? Кого обследовали? — Полина не могла поверить в случившееся. Машинально она застегнула сумочку, так и не успев достать заколку и забыв о том, что выглядит не по протоколу. Рука ее потянулась к шкафчику, где висели халаты. Она стянула с вешалки свой, он там остался один, последний. Она попыталась его надеть, но не попадала от волнения в рукав.

— В журнале значится, что обследование вчера проводили вы. Больному из девятой палаты. — Галя проговорила это с важным и одновременно укоризненным видом.

— Я не проводила вчера ни одного обследования на томографе! — Полина ошеломленно глядела на почти победоносное лицо Гали. Ей наконец удалось справиться с рукавом, остались пуговицы. Пытаясь овладеть собой, она медленно и четко продолжила: — И больной из девятой палаты не нуждается в подобном обследовании. Вчера оставался дежурить Максим Петрович Гулов. Возможно, он может дать какие-то объяснения?

Полина, не отрываясь и забыв про пуговицы, продолжала смотреть на Галю и, честно говоря, не очень понимала, что происходит. Почему щеки и шея девушки покрылись красными пятнами, и она заметно нервничает?

— Мне все это снится? — произнесла Полина.

— Вам виднее, — ответила Галя. — Никита Михайлович просил вас зайти к нему, как только вы появитесь.

«Но откуда у нее такая уверенность в том, что я имею отношение к поломке томографа?» — подумала Полина, хотела что-то сказать или возразить, но не нашла что. Галя уже открывала перед ней дверь в кабинет главврача.

«Не хотела бы я сейчас оказаться на ее месте, — думала тем временем Галя, — таким свирепым я еще никогда не видела нашего Холмогорова!»

Никита Михайлович, в белом халате нараспашку, нервно ходил по кабинету. Когда Полина вошла, он остановился за своим письменным столом, оперся о крышку обеими руками и всем телом подался вперед. Она машинальным движением поправила волосы и с ужасом обнаружила, что на ней нет шапочки, а халат едва держится на плечах, вызывающе демонстрируя крайнюю степень легкомыслия доктора Бережковой, которая сегодня постаралась выглядеть как можно привлекательнее. И это ей вполне удалось. Холмогоров ошарашено посмотрел на нее. Она поймала его взгляд. Ах, не в такой обстановке она представляла себе эту сцену! Но отступать было некуда.

— Именно от вас, Полина Николаевна, я никак этого не ожидал! — заговорил наконец Холмогоров вместо приветствия. Было не очень понятно, что он имеет в виду. Случившееся или ее внешний вид? Она предпочла бы последнее. Застегивать халат она почему-то не стала, словно ее женская красота была сейчас ее единственной защитой и точкой опоры. Боевым оружием, если придется обороняться.

— Что вы можете сказать в свое оправдание? — проник в ее сознание любимый голос. — Вам известно, сколько стоит подобная аппаратура и как трудно добиться ее установки? Бюджет нашего учреждения не позволяет нам самим покупать медицинскую технику. Вы об этом знаете? Вы представляете себе, в какую копеечку влетит ремонт? А мы ведь назначили семинар для районных врачей. Теперь его надо будет отменить! Вы это понимаете?

Полина все это понимала и знала ответы на все вопросы. Кроме одного. Почему ей так приятно слушать его голос, даже когда он обрушивает на нее свой гнев? Он никогда еще так с ней не разговаривал. Но этот наступательный тон вызвал в ней бурю эмоций. И это не было чувством вины или раскаянием. Это было… это было чем-то новым и неизведанным. Словно она взлетела с трамплина и теперь летит, не чувствуя под собой земли, а только плавное скольжение в пространстве. Она заставила себя сосредоточиться. О чем он сейчас говорит? Ах да. Томограф… Семинар… Да, она знала о предстоящем семинаре. Новый кардиоцентр при их областной клинической больнице недавно был построен силами турецкой строительной компании, а оборудование для него закуплено на бюджетные средства. Контракт на ремонт всей сложной медицинской аппаратуры заключен с немецкой фирмой. На семинары по диагностике к ним ездили по очереди все районные врачи. Теперь же якобы по ее вине будет нарушен ни больше ни меньше как график повышения квалификации специалистов области! Еще бы она этого не понимала.

— Я не имею отношения к поломке томографа, — храбро выдержала Полина взгляд Холмогорова, но голос ей изменил. Разговаривать в таком тоне с человеком, который ей… которого она…

— Что? Что вы говорите? — Голос профессора стал вдруг очень тихим. Каждый из его сотрудников знал, что это означало лишь затишье перед бурей, и Полина не была исключением. — Ах, вот как! Стало быть, вы хотите свалить всю вину на какого-то мистического злодея? Но ведь в истории болезни именно вашего больного значится проведение этого обследования! И в журнале регистрации стоит отметка о том, что вы вчера работали с аппаратурой! — Он слегка пристукивал по столу ладонью, словно припечатывая свои слова. — Вы, наверное, думаете, что вам сойдет с рук эта небрежность?

Полина понимала, что причиной гнева Холмогорова является не только неисправность томографа как таковая, а якобы допущенная ею, врачом Бережковой, непростительная оплошность. Подобных вещей Холмогоров не прощал никому, будучи предельно щепетильным в этических и нравственных вопросах.

— После моего ухода в отделении оставался Максим Петрович, — попыталась она объясниться. — Мы как раз беседовали с ним о больном из девятой палаты непосредственно перед тем, как мне уйти вчера вечером… О томографическом обследовании речи не шло. Возможно, после моего ухода возникли какие-то новые обстоятельства? Надо поговорить с Гуловым. — От волнения она назвала коллегу по фамилии, хотя обычно предпочитала обращение по имени и отчеству. Холмогоров, снова как-то оторопело уставившись на Полину, нажал кнопку на переговорном устройстве.

— Вызовите ко мне Гулова, срочно! — проговорил он в аппарат и обернулся к Полине. — Интересно, что скажет нам сейчас Максим Петрович?

— Поверьте мне, Никита Михайлович, я не имею отношения к произошедшему. — Она почувствовала, что у нее вдруг резко заболела голова — с ней такое нередко случалось на нервной почве.

— Доктор Гулов в приемной, — доложила из динамика Галя.

— Пускай войдет! — Голос Холмогорова звучал резко. Он нахмурился, словно пытался от чего-то в себе отмахнуться, на его лбу проступили глубокие морщины. Сейчас он выглядел намного старше своих лет. Полина надеялась, что скоро все разъяснится и эти недобрые морщинки на лице доктора, перед которым она не переставала благоговеть и сейчас, расправятся.

Открылась дверь, и вошел Гулов. Он был бледноват, после ночного дежурства отдохнуть не успел, едва дошел до дома, как раздался телефонный звонок. Срочный вызов к главному мог означать только неприятности. Неудивительно, что на лице коллеги Полина не увидела его обычного спокойствия и уверенности в себе. При взгляде на Полину выражение лица Гулова переменилось. Было похоже, что он сейчас присвистнет. К счастью, этого не произошло.

— Вы уже знаете, что произошло ночью? — обратился Холмогоров к вошедшему. — Вот Полина Николаевна утверждает, что не имеет отношения к поломке томографа.

— Но поломка произошла в смену доктора Бережковой, — как ни в чем не бывало проговорил Гулов, глядя на Холмогорова.

— Все ясно, — отреагировала Полина неожиданно резким и звонким голосом. Она вдруг почувствовала в себе какое-то бесшабашное желание что-то сокрушить, взорвать. И никого сейчас не боялась. «Есть упоение в бою и бездны мрачной на краю…» — почему-то вспомнилось ей, но не мрачную бездну она ощущала перед собой, а все тот же полет в неизведанное продолжал диктовать ей поведение. — Вы зачем-то решили лгать, — язвительно бросила она Гулову. — Теперь все против меня. — Оправдываться перед Холмогоровым показалось Полине верхом унижения. Чувство жгучей обиды затопило ее. Она закусила губу и упрямо уставилась прямо в глаза профессору. Но он растерянно отвел взгляд… Он ей не верит! Что с ним? А с ней?

— Мы ценим ваше актерское мастерство; но, уж извините, оно здесь не к месту, — ответил он ей с неожиданным сарказмом. Она и не подозревала, что нетерпимость Холмогорова к просчетам коллег может принимать такие гипертрофированные формы. Или это что-то другое? Но что?

— Я говорю правду, — отвечала она, словно кто-то диктовал ей правильные слова. — Я готова повторить перед всеми, что обследования на томографе я не проводила.

Слова Полины прозвучали так искренне, что, казалось, они никого не могли оставить равнодушным. Но морщины на лбу Холмогорова не разгладились. И теперь он ходил по кабинету от одной стены до другой. Семь шагов вправо, семь влево. Полина и Гулов стояли молча. Ни тот, ни другой не решался нарушить молчание. Полина пыталась взять себя в руки. В голове звенело. Сердце билось толчками.

— Что же мне теперь делать? — проговорил Холмогоров непонятно кому. И продолжил глухо и механически, словно и ему кто-то диктовал реплики: — В нашей больнице нет места врачу, который подорвал к себе доверие. То, что произошло, просто недопустимо. — Казалось, что он рассуждал вслух и старался в чем-то себя убедить. — Вам, Полина Николаевна, — он обернулся к ней и с каким-то почти испугом на нее посмотрел, — с вашим легкомыслием… надо было выбирать себе другую профессию.

Ну вот, и умный, воспитанный профессор туда же! Второй день подряд она слышит о том, что ей надо было выбрать другую профессию! Она чуть было не вспылила «Какую же?», но вовремя придержала язык. Ей неожиданно стало весело. Происходящее показалось ей водевилем, в котором она играет главную партию. Но есть ли у нее партнер?

Не будет она ничего говорить и в чем-то оправдываться. Все равно сейчас ее никто слушать не станет. Вон как все повернулось. Пусть разъяснится само собой. Такие случаи бывают. К тому же Полина хорошо понимала, какая ответственность лежит на Холмогорове. «Как бы я поступила на его месте?» — спрашивала она себя.

Странное дело, горечь и обида не заслонили в ней понимания того, что по-своему Холмогоров прав. И эта резкость, граничащая с жестокостью, — на самом деле есть та принципиальность, без которой немыслимо истинное служение медицине. Как врач она это не только понимала, но даже разделяла позицию Холмогорова. Даже в гневе он был таким, что его хотелось уважать. Но ведь она его не только уважает, она его любит, без ума любит, а он… Что он опять говорит?

— Так вот, пока я даю вам отпуск. А ваши обязанности… найду, кому перепоручить. Позже я сообщу вам мое окончательное решение.

— Никита Михайлович, я действительно не имею отношения к поломке томографа, — проговорила Полина, тихо ужасаясь про себя не тому, что он ее увольнял — да, да, увольнял, и это было совершенно ясно, — а тому, что она не будет его каждый день видеть! Это чувство выключило в ней способность соображать, и какие бы то ни было доводы рассудка сейчас не могли бы пробиться в ее сознании. Она потрясенно молчала. Но полет продолжался. Куда же она летит?

— Извините, но мы все неплохо умеем читать. Ваши оправдания излишни. Напрасно вы стоите на своем перед неопровержимыми доказательствами вашей вины. — Слова Холмогорова вернули ее к действительности. Он раскрыл лежащие перед ним на столе журнал и историю болезни пациента из девятой палаты. Полина всмотрелась — действительно, ее рука.

Лицо Полины побледнело. Дело оказывалось сложнее, чем показалось ей сначала. Ну, ничего. Все равно она не унизится до доказательств обратного. Только не с ним препираться!

— Когда и кому мне следует передать дела? — тихо спросила она совсем не своим голосом с каким-то неожиданным наслаждением и поняла, что падает с трамплина отвесно вниз.

— Прямо сейчас. Максим Петрович, вы возьмете на себя обязанности доктора Бережковой.

А вам, Полина Николаевна, я желаю в дальнейшем проявлять больше ответственности и научиться признавать свои ошибки. — Холмогоров жестом попросил обоих покинуть кабинет и, не дожидаясь, пока они выйдут, рухнул в кресло, словно ноги у него подкосились.

— Ну и дела, — протянул Гулов уже в коридоре. — Это вы его довели, Полина Николаевна. — Его оценивающий взгляд заскользил по расстегнутому халатику Полины, не скрывавшему ее утренних стараний, по ее рассыпавшимся по плечам волосам. — Как это вы хотели свалить свою вину на меня? — добавил он, чуть запнувшись.

— Я, конечно, всегда знала, что вы не особенно хороший врач. Но что у вас такой подлый характер, мне стало известно только теперь, — устало ответила Полина, сил на бурную реакцию у нее не было.

— Да прекратите же вы, наконец, ломать комедию. Я вообще не понимаю, почему вы именно меня хотите втянуть в свои неприятности? Почему на меня упал ваш выбор? Может, Полина Николаевна, вы обиделись, что я вчера хотел пригласить вас провести со мной время? Это ваш способ отомстить мне? Честно говоря, я был о вас лучшего мнения…

Полина смотрела на Гулова во все глаза. Ну полный бред! Абсурд! Она открыла было рот, чтобы что-то ему ответить, но толком ничего не могла сообразить. Было ясно, что сейчас ей с этой ситуацией не совладать. Она молча повернулась и пошла разбираться с бумагами. Утренний обход проводил вместо нее Гулов. Приведя в порядок истории болезней, она медленно и аккуратно сняла белый халат. Сегодня он ей не пригодился.

«Когда еще я смогу надеть его снова?» — замедленно подумала она, вешая халат в шкаф и тихонько закрывая дверцу, словно переворачивая последнюю страницу прочитанной книги. Мыслей в голове не было никаких. Она защелкнула сумочку, бросила привычный взгляд в зеркало. Принцесса Греза была чуть усталой, но по-прежнему божественно прекрасной. Взгляд ее глаз стал глубже и пронзительней. В нем отражалось новое чувство. Она еще не нашла ему названия, но это чувство в ней росло и вытесняло все остальные.

— Что-то случилось, Полюшка? — спросила Татьяна Андреевна, удивленная тем, что дочь вернулась так необычно рано. Она сразу же заметила, что Полина не в себе. Что-то произошло. Только вот плохое или хорошее? Понять было трудно, но материнское сердце встревожилось.

Дочь бессильно опустилась в кресло.

— Профессор Холмогоров отстранил меня от работы, — заговорила она бесстрастным голосом. — Он считает, что мне нельзя доверять. Я даже не знаю, придется ли мне теперь когда-нибудь снова работать врачом, — сама плохо веря в то, что она говорит, нарочито конспективно и четко выложила она матери все неприятности сразу.

— Что это значит? — спросила мать растерянно. — Он что, с ума сошел? — Ей казалось, что дочь чего-то недоговаривает. Она часто ей рассказывала о Холмогорове, и профессор казался Татьяне Андреевне человеком, достойным уважения. Что же это он?

Полина собралась с духом и рассказала матери во всех подробностях о том, что произошло сегодня утром. Опустив только подробности о своих чувствах. Пока. Потом она скажет и об этом. Или не стоит волновать мать? Догадывается ли она? Раньше всегда догадывалась. Раньше — это когда она, Полина Бережкова, лучшая ученица в классе и в группе, училась в школе и потом в институте, где у нее была масса поклонников, но никто всерьез ей не нравился, все казались глуповатыми и незначительными, а ей хотелось совсем другого. Кажется, она это получила. Полина горько усмехнулась. И было чему.

— Ты не можешь этого оставить просто так! — не успокаивалась Татьяна Андреевна. — Какое он вообще имел право тебя обвинять! А почему не спросили этого твоего, из девятой палаты? — Женщина волновалась и не очень отдавала себе отчет в том, что она говорит.

— Мама, ну нельзя же нарушать профессиональную этику! Это еще хуже, чем обвинить меня в несуществующем проступке, — с легкой укоризной проговорила Полина и слегка улыбнулась матери. Она знала, что мама сейчас одумается, и продолжила: — Вот почему только он больше поверил Гулову, чем мне? Мужская солидарность? Что-то не похоже…

— И ведь это люди, с которыми ты не первый год работаешь!.. — с готовностью подхватила мать. — Как им только не стыдно так себя вести! Я имею в виду, должно же быть какое-то доверие… Они должны знать, что ты человек, на которого можно положиться.

— Что поделаешь… Некоторые отмалчиваются, другие открыто обвиняют, но верить мне, похоже, никто не хочет. — Полина вспомнила, как никто из коллег не бросился ее защищать и никто не высказал ей сочувственных слов. Все за свое место цепляются, кому нужны чужие неприятности? Впрочем, она их понимает и не осуждает.

— Как такое вообще могло случиться? — не унималась Татьяна Андреевна.

— Не суди их строго, мама. Просто они уверены, что это я виновата… В нашей работе нельзя допускать ошибок или быть невнимательной.

— Это, конечно, так… Но почему этот Гулов так повел себя? Почему?

Полина пожала плечами. Ей и самой это было странно.

— Не знаю, что и думать. До сегодняшнего дня я считала его приятным, хотя и несколько поверхностным в профессиональном отношении, а теперь…

— Ты действительно думаешь, что ничего нельзя сделать, чтобы доказать, что ты невиновна? — не отступалась мать.

— Дело в том, что так называемое «доказательство» моей вины записано моим почерком в журнале и истории болезни… Мам, еда подгорит! — Полина решила прекратить обсуждение неприятных для нее подробностей. Лучше она подумает об этом как-нибудь на досуге, когда немного успокоится.

Татьяна Андреевна, сокрушенно вздыхая, пошла на кухню. Оттуда и вправду сильно запахло жареным. Баклажанам это явно не на пользу.

Полина закрыла глаза и немного посидела в тишине, словно прислушиваясь к себе. Жизнь ее принимала какой-то совсем неожиданный оборот. Она должна все осмыслить. Еще утром она торопливо шла на работу, перебирая в памяти события вчерашнего вечера, предложение Гулова провести с ним время. И вдруг — такое. Как-то трудно свести концы с концами. Она снова почувствовала ломоту в висках.

Чтобы отвлечься, она встала, расправила спину, подошла к окну. Там в песочнице играли дети. Три молодые мамы сидели поодаль на скамейке. Одна с книжкой. Две другие разговаривали и смеялись. Дети тем временем успели поссориться. Один другому насыпал совочком на голову песок и очень веселился при этом. Пострадавший захныкал, размазывая по щекам грязь. Полина невольно улыбнулась. Везде свои драмы! И кто сказал, что у нее — самые драматические?

Полина подошла к столу, стала машинально разбирать на нем газеты. Прямо на руки ей выпало несколько квитанций — за квартиру, телефон и еще какая-то. И конверт. Большой конверт, в таких присылают рекламные проспекты. «Наверное, это маме. Она, выйдя на пенсию, стала еще более деятельной». Ей было приятно видеть мать, занятой то в клубе любителей детектива, то в Рериховском обществе. Вот только не слишком много приходилось им общаться — работа отнимала у Полины почти все свободное время — она следила за всеми медицинскими периодическими изданиями, была в курсе всех конференций по своему профилю, ездила на семинары, когда это удавалось. Не думать о случившемся было невозможно, мысли снова и снова возвращались к утренним событиям. «Эта Галя должна что-то знать. Как-то странно она себя вела! А что, если у нее был какой-то личный интерес в этой истории? Надо маму подключить! Она у нас заядлая детективщица!» — подумала Полина. Ей и в самом деле стало казаться, что тут есть какая-то криминальная подоплека. Только вот какая?

— Полиночка! — позвала мать из кухни. — Там на столе письмо в большом конверте, посмотри. Я тебе не говорила… надеюсь, это будет приятный сюрприз.

— Что за сюрприз? Что-то сегодня у меня день сюрпризов. Ты не находишь? — мрачно пошутила Полина, но про себя отметила, что голос у мамы бодрый, а это значит, что совместными усилиями выход они найдут.

— Ты посмотри, сама узнаешь, — ответила мать интригующе.

Полина аккуратно извлекла содержимое из конверта и стала читать: «Свидетельство о продаже недвижимости и прилегающего к ней земельного участка».

— Боже мой, мама, неужели ты наконец продала нашу развалюху? И ничего мне не сказала?! — Она вскочила и побежала на кухню.

— Ну, во-первых, не такую уж и развалюху. Дом крепкий, дерево хорошее, мой дед, как ты знаешь, был деревенским плотником, каких мало и тогда было, а сейчас, скорее всего, и совсем не осталось. И подновляли дом не так давно, — запротестовала мать.

Она любила порассуждать на тему о том, как раньше все было хорошо и добротно и как теперь стало из рук вон никуда не годно. — А во-вторых, я решила не нагружать тебя лишними проблемами, тебе не то что решать их — а и послушать о них некогда.

Что верно, то верно. Мама права. Ну, зато теперь она в состоянии вникать в любые проблемы. Только бы отвлечься от случившегося.

— Мам, и что? У нас теперь куча денег и банковский счет?

— Куча не куча, но сумма немаленькая. Место-то у нас какое, вспомни! И лес, и река. Деньги теперь вкладывают не только в постройки, но и в место под солнцем! Уж как жалко-то мне было дом продавать, я ведь девчонкой там каждое лето… — В голосе у матери зазвучали слезы, но она быстро справилась с собой. — Ладно, дело сделано. Нам с тобой ремонтом заниматься не под силу, да и жить надо в деревенском доме, он без людей хиреет. Зимой топить там кому? А для отдыха мы можем дачу снимать недорого, если уж очень захочется.

Мать рассуждала здраво, и Полина в который раз подивилась ее решительности и самостоятельности в суждениях и поступках. Она даже подумать боялась о том, что было бы, если бы мать была слабой и робкой женщиной, каких она знает немало. Особенно в той ситуации, в которой сегодня оказалась она, Полина. Сидели бы, как две Алёнушки над прудом с картины Васнецова. Она представила себе их обеих в одинаковых сарафанчиках и с косами, переброшенными через плечо, и заулыбалась умильности картины. Нет уж, картинку мы будем другую рисовать. Например, «Взятие снежного городка» или «Свободу на баррикадах». Впрочем, со «Свободой на баррикадах» она дала маху. Пусть будет «Взятие снежного городка».

— … что так вышло с твоей работой. Но ты не расстраивайся, мы обязательно что-нибудь придумаем. Найдем тебе другое место, где к тебе будут относиться так, как ты этого заслуживаешь, — дошли вдруг до ее сознания слова матери. Ну вот, что и требовалось доказать. Это уже первые мазки нового полотна ее жизни. И вполне оптимистические.

— Кто же меня теперь возьмет на работу, после всей этой истории? — чисто логически возразила она, сама не очень веря в то, что так оно и будет.

Они сидели на широком диване, Татьяна Андреевна опершись на валик, Полина — поджав под себя ноги, как в детстве.

— Старайся не думать об этом. Лучше давай сейчас поедем за город, давно мы с тобой нигде не были вместе. Ну же, собирайся! — И Татьяна Андреевна ласково провела рукой по волосам дочери и заглянула ей в лицо.

Мама была ее лучшим советчиком. И в трудную минуту они всегда друг друга поддерживали. Господи, как же хорошо, что у нее сейчас есть на кого опереться! Полина потерлась щекой о материнскую руку. На секунду закрыла глаза. Ей вспомнилось, как мама читала ей книжки, когда она еще не умела сама. Она даже помнит картинки, и где какая страница помята. Как же давно это было, а как будто вчера.

— Мам, а почитай мне? — неожиданно попросила Полина. Они и сейчас иногда, редко, правда, любили вот такие вечера, когда ни та, ни другая никуда не торопились. Любили прочитать друг другу пару-тройку страниц из того, что нравилось обеим или из чего-то нового. А потом понравившимися фразами разговаривали. Это была для обеих самая увлекательная игра, это был только их язык, часто непонятный непосвященному, потому что кроме всем известной «шаркающей кавалерийской походки» героя булгаковского «Мастера и Маргариты» и упоминания «плаща с кровавым подбоем» с его плеча в их диалогах фигурировали колоритные реплики персонажей малоизвестных произведений.

Татьяна Андреевна встала, достала с полки «Динку» Асеевой. Эту книжку они любили обе, и мать, и дочь. С обложки на них смотрела маленькая босоногая девчушка в светлом платье в горошек.

Когда в комнате стало смеркаться, Татьяна Андреевна замолчала. По ровному дыханию дочери она поняла, что та заснула. И была этому рада. Пусть поспит. Потом они что-нибудь придумают. А силы приходят во сне. Пусть они никуда не съездили сегодня, это можно будет сделать завтра. Впереди у них много дней для того, чтобы побыть вместе.

Проспала Полина недолго, но этого ей хватило, чтобы немного отстраниться от утренних событий. Теперь она могла рассуждать несколько более отвлеченно, но легче ей от этого не становилось.

На душе по-прежнему было непонятно. Должно было бы быть скверно, но было в то же время и хорошо. Женское чутье ей подсказывало, что она огорошила сегодня Холмогорова. И не тем, что якобы сломала томограф… Он так на нее посмотрел… Как будто увидел впервые. Но огорошить еще не значит вызвать серьезные чувства. А то, что она его давно и безнадежно любит, ей стало, увы, понятно далеко не сегодня, хотела ли она себе в этом признаться или нет. И что теперь ей делать? Она даже не узнает о его чувствах — на расстоянии! А ей хотелось прийти и снова поймать на себе такой же взгляд. Полина продолжала лежать с закрытыми глазами и вспоминать свое утреннее состояние беспричинной радости и парения.

И как потом она полетела с трамплина. И как ухнула вниз… И вот она лежит сейчас, заботливо прикрытая легким пледом, доктор Бережкова, уволенная любимым человеком с работы за халатность. И не просто любимым, а боготворимым ею за его профессиональные качества. Учителем. Который сегодня посмотрел на нее вовсе не как учитель смотрит на ученицу. А как прозревший слепец на луч солнца. Сейчас, с закрытыми глазами, словно спрятавшись от себя самой, она могла в этом признаться. И это наполняло ее неземной радостью. И приводило к ощущению тупика. Что же теперь? Как быть дальше? Это все, что ей уготовано жизнью? А где большая, нет, огромная любовь? Где глаза и руки любимого? Где слова любви? Она хочет их слышать. В ушах звенят гневные интонации увольняющего ее с работы профессора. Но ей так приятна взволнованность этого голоса! Как будто словами он прикрывал совсем другие чувства. Вернее, возмущение, но вызванное не проступком, а чем-то иным. Она его потрясла. И он пытался этому противостоять. Он пытался сохранить лицо. Он справился с ситуацией, как мог. А она не стала ему помогать. Не стала унижаться — как женщина перед оскорбившим ее мужчиной. Но она чувствовала не оскорбление, а радость. Мысли скользили по кругу… Так можно сойти с ума. Ну уж нет. Она рухнула с трамплина, но никто не должен видеть ее поверженной. Мама не в счет. Мама друг. Но на нее она тоже не станет вешать все свои душевные невзгоды. Полина прислушалась. Тикали часы. Вот сейчас пройдет какое-то время, и что-нибудь изменится. И что-то произойдет такое… Полина очнулась от своего полусонного оцепенения и улыбнулась непонятно чему. Совсем как в детстве, когда подарили долгожданную игрушку.

Татьяна Андреевна пошла закрывать во всех комнатах занавески. Окна их четырех комнат выходили на юго-восток и северо-запад, так что даже в самую сильную жару в квартире не было жарко. Высокие потолки дома сталинских времен, построенного в стиле «советского классицизма», делали комнаты еще больше. После смерти полковника Бережкова, много лет проработавшего на руководящих должностях в военной академии, в этой квартире они с матерью остались одни, не считая пушистого рыжего кота Проглота. Кличку свою зверь получил за свой отменный аппетит. Сейчас он серо — полосатым клубочком свернулся в ногах у Полины и благостно урчал. Он любил, когда вся его семья была в сборе.

— Если бы я только знала, вдруг Холмогоров все-таки передумает… Вдруг позовет меня снова к себе работать? Вряд ли он будет раздувать эту историю до скандала, больнице это тоже не пошло бы на пользу, — принялась рассуждать Полина вслух, чтобы не пугать мать своим молчанием.

— Не волнуйся, очень даже может статься, что через пару дней он позвонит и пригласит тебя обратно. — «Ах, если бы это было так, милая моя мама!» — Думаю, он просто погорячился, или что-то его ввело в заблуждение, — добавила для убедительности Татьяна Андреевна. Она приняла подачу дочери и поддержала разговор, чувствуя тем не менее, что Полина чего-то недоговаривает. Ну да ладно. Значит, не пришло время сказать. — Или кто-то… — Она закрыла последнюю занавеску и присела, подвинув Проглота. Тот сел, широко зевнул, открыв розовую пасть с маленьким язычком, и потянулся, выгнув спину. — Пока же у нас есть кое-какие средства. Не пропадем! И моя пенсия у нас в активе. — Рука хозяйки гладила коту спину, и он недоумевал, что это в такой неурочный час одна сама спит, другая тревожит его законный кошачий сон. Кто их разберет, этих хозяек! Он отодвинулся к стенке и снова свернулся клубочком.

— Да уж, твоя пенсия! Есть с чего разгуляться! — от души рассмеялась Полина. Кот в негодовании вскочил. Он не любил внезапных громких звуков. Словно в насмешку, у входной двери раздался заливистый звонок.

— Кто это? — Полина проворно вскочила на ноги, Проглот недовольно встал, снова выгнул спину и потянулся, хмуро уставившись перед собой, не удостоив хозяек взглядом. Нет в доме порядка. Не дом, а форменное безобразие!

Полина щелкнула замком. За дверью стояла молодая женщина из соседней квартиры, за руку она держала девочку лет трех. Кажется, эту малышку она сегодня видела в песочнице. Именно ей насыпали в капюшон песку. Полина чуть не прыснула, вспомнив подсмотренную сценку, но сдержалась. Не хватало еще проблем с соседями! Это будет явный перебор.

— Проходите, пожалуйста!.. Мама! — позвала доктор Бережкова, не предполагая, что открыла дверь своему будущему, своему счастью, своей судьбе. Не так ли многие проходят мимо чего-то важного в своей жизни, не имея способности разглядеть в повседневных событиях их тайного смысла и значения?

Татьяна Андреевна появилась в прихожей, вытирая руки о фартук. Женщина смущенно переводила взгляд с одной на другую, не зная, с чего начать.

— Не могу ли я оставить у вас ненадолго дочку? Как-то вышло, что не удалось днем отлучиться, пока Катюшка спала. Муж уехал в отпуск, по путевке. А надо в аптеку. Пока она не закрылась. Девочка спокойная и не капризная. А я быстро! Одна нога здесь — другая там.

Татьяна Андреевна с готовностью подхватила девочку на руки, хотя не было нужды брать на руки трехлетнего карапуза средней упитанности. Было видно, что ей не хватает внуков. Многие ее подруги уже давно стали бабушками…

— Знаете, так хочется поехать в отпуск, но с маленьким ребенком это не отдых, а оставить некому, вот и приходится по очереди, — продолжала делиться своими заботами молодая мама, дожидаясь, пока дочка немного освоится в незнакомой квартире, и тоже не предполагая, что ее невинное стрекотание станет поворотным моментом в судьбе соседок.

— Родственников, которые согласились бы посидеть с Катюшей, у нас нет. Хорошего детского сада поблизости тоже. А контакт с другими детьми ей очень нужен, и новая обстановка тоже. Катюша стала бы более общительной. А то чуть, что, и она в слёзы. — Полина опять вспомнила драму в песочнице. — Но совсем к чужим людям я бы, наверное, побоялась ее отдать, обязательно должно быть доверие, так ведь? Мы с мужем даже готовы заплатить, но где найти таких людей? — словоохотливая мамаша усаживала на стол куклу, которая не желала сидеть и заваливалась на бок, и плюшевого коричневого мишку с белым брюшком: вероятно, мама справедливо полагала, что эти двое должны скрасить одиночество ее малютки, чтобы та не чувствовала себя так, будто мать коварно ее бросила.

Полина посмотрела на молчащую мать с Катюшкой на руках и заметила, что та не очень слушает соседку и о чем-то задумалась. Катюшка не расхныкалась, сидя на руках у малознакомой тети, а исподлобья изучала обстановку, даже с некоторым интересом. И вдруг Татьяна Андреевна заулыбалась.

— Значит, вы мечтаете о хорошем детском саде? Что ж, это совсем не плохая мысль. Это очень даже замечательная мысль. — Она выразительно посмотрела на дочь. — А сколько вы бы согласились платить за пребывание ребенка в детском саду? — уже по-деловому осведомилась она.

— Честно говоря, я даже не знаю, — вопрос застал молодую женщину врасплох, — но наверняка такие услуги должны стоить не слишком дешево, ведь так? — Кукла наконец сидела прямо и не падала, и соседка направилась к двери, пригладив по пути дочке челку.

Полина сразу поняла, куда клонит мать. «Мамуська моя! Вот ведь деятельная… вот умница! А ведь неплохая идея! Она будет работать домашней няней, к ей будут приводить детей те, кому их не с кем оставить. И лишние деньги будут, пока я не устроюсь, и маме будет кому пыл отдать», — подумала она.

— Полиночка, да это же просто самая настоящая находка! — воскликнула Татьяна Андреевна с восторгом, когда соседка все же ушла, убедившись, что Катюшка без интереса взглянула на своего мишку, а принялась с интересом разглядывать кота. Проглот был не против, чтобы его погладили мягкие детские ладошки. Он тоже любил новые развлечения.

— Полинка! У нас с тобой вполне достаточно места для того, чтобы устроить детский сад на дому! — торжественно провозгласила мать. — Пусть детей сначала будет двое-трое. И приводить их будут на полдня. Потом можно и подумать о большем. Нужно только переставить мебель и освободить место для спальни. Закупим необходимую посуду, игрушки. Проконсультируемся в Министерстве образования, я знаю, что есть специальные программы по развитию детей. Со временем можно будет даже пригласить повара и няню. Врач у нас уже есть. Ведь есть? — Татьяна Андреевна вопросительно смотрела на Полину.

Полина ожидала всего, чего угодно, но только не того, что уже сегодня ей предложат новую работу! Она слушала все, что говорила мать, и не очень верила в то, что все это может стать реальностью. Вот прямо тут, у них в доме, — детский сад? Чудеса какие-то… Фантастика. Она не готова к такому повороту событий. Во всяком случае, сейчас.

— Послушай, мама, сначала все нужно очень хорошо взвесить, мы можем просто не потянуть такую ношу. Это очень большая ответственность! — попыталась она проявить, как ей казалось, здравомыслие. Но на самом деле ей не хотелось отказаться от мысли о том, что она не придет больше в свое отделение и не будет каждый день видеть…

— …расчеты я возьму на себя, не волнуйся, — продолжала воодушевляться мать, — мне это даже доставит удовольствие. Итак, расходы на питание, необходимые медикаменты… — Татьяна Андреевна поискала глазами блокнот и потянулась рукой взять его с полки. Ей явно не терпелось начать претворять в жизнь эту замечательную, как ей казалось, идею. Не пропадать же ее педагогическому образованию? И не важно, что она на пенсии, это даже лучше, она отдохнула от беспокойных учительских будней!

В дверь снова позвонили. Катюшкина мама запыхалась и тревожно устремила взгляд в сторону дочки. Та что-то шептала коту на ушко. Облачко тревоги на лице молодой женщины уступило место улыбке.

— Ой, спасибо вам огромное! Не утомила вас она?

— Это вам спасибо! — радостно и проникновенно ответила ей Татьяна Андреевна, глядя, как Катюшка следует за мамой, оглядываясь на Проглота и грозя ему пальчиком. На пороге девочка обернулась и помахала всем ручкой.

— До свидания! — сказала важно она, и взрослые, переглянувшись, растаяли от умиления.

Выходя из машины, Гулов осторожно огляделся по сторонам. И вообще он сильно нервничал и вид имел какой-то затравленный.

Однако такое его поведение было вызвано отнюдь не муками совести. Максим Петрович шел на свидание. Хотя по выражению его лица и не было заметно, что он горит желанием увидеться со своей возлюбленной. Он выглядел мрачным и подавленным, что было совершенно для него необычно. Подойдя к стоящей неподалеку от машины женщине, он даже не улыбнулся ей.

— Ты уверена, что нас сейчас не видит никто из знакомых? — спросил он вместо приветствия.

Галя Тарасова покачала головой.

— Не волнуйся, Максим, а что такого, если и увидят?

— Как что такого?

Галя вместо ответа попыталась взять его под руку, но Гулов тут же отстранился от нее резким движением.

— Ты же знаешь, что нас не должны видеть вместе! — холодно сказал он. — А если Холмогоров узнает, что мы с тобой…

— Но когда-то ведь он все равно узнает. Ах, Максим, скорее бы уж это случилось! Тогда бы нам не пришлось больше скрываться. Скажи, ты ведь меня любишь?

— Разумеется, о чем ты говоришь… Но мы должны быть осторожными. Эта Бережкова не так проста, как кажется. Если она про нас догадается, то обязательно поднимет шум. А что это значит, ты сама должна понимать.

— Все равно она ничего не сможет доказать. Я абсолютно уверена, что никто не догадается, что это я подделала записи в журнале и в истории болезни. Ты зря так боишься, дорогой.

Гулов глубоко засунул руки в карманы.

— Тебе легко говорить. Ты как-нибудь сможешь выкрутиться, если все раскроется. Скажешь, что делала все по моей указке. Только и всего. А меня Холмогоров уже не простит. Не забывай, это было мое дежурство! И это я вел платный прием и деньги клал себе в карман! Кто же знал, что случится эта поломка! Ведь все так удачно складывалось! Всегда найдется тот, у кого нет возможности днем пройти обследование. А я назначаю любое вечернее или ночное время. По желанию пациента. Конечно, мне без тебя, в одиночку, все это провернуть было бы трудно, почти невозможно. Но все же главное-то действующее лицо в этой истории — я.

— Ну, конечно, ты. Ты у меня главное действующее лицо. — Галя попыталась обратить все в шутку. — Давай больше не вспоминать о неприятностях. Что было, то было, виновные наказаны, а ты всеми уважаемый и любимый. Слышишь? Ты — любимый!

— Галенька, мы не можем пока встречаться… Понимаешь? По крайней мере, в следующие пару месяцев.

— Целых два месяца? — Лицо девушки вытянулось. — Но зато потом мы сможем сразу пожениться. Разве не так? — Она посмотрела на Максима с надеждой.

— Так. Но только пока об этом никому ни слова, хорошо? В конце концов, речь идет о нашем будущем.

— Но хотя бы по воскресеньям мы сможем видеться? Где-нибудь за городом, например. А если получится, то и все выходные проведем вместе, правда? Максим, я очень тебя люблю. Хотя иногда мне кажется, что ты не очень дорожишь нашими отношениями.

Он осторожно осмотрелся, потом притянул ее к себе и поцеловал.

— Милая моя, я тебя тоже люблю, клянусь, но мы должны быть очень осторожны. Холмогоров в любое время может захотеть проверить меня. Что, если обман раскроется?

— Я ничего не скажу, и ты тоже. Что может случиться? — Галя беспечно улыбнулась и покачала головой. — Нам теперь надо будет экономить, чтобы отложить деньги на свадебное путешествие. Что скажешь, если мы поженимся этой осенью? А медовый месяц мы проведем в Италии, там еще тепло будет. Господи, я так счастлива, просто не верится, Максим!

Он озадаченно посмотрел на нее. Столько предприимчивости! Не случайно она так успешно ему помогала эти полтора года вести его параллельную врачебную деятельность. Точнее будет сказать, криминальную. Но тех денег, которые он зарабатывал таким образом, далеко не хватало на то, на что он хотел бы их тратить.

Он хотел от жизни много. И уж никак не была в числе его желаний женитьба на этой пронырливой Гале. Если уж жениться, так, скорее, на Полине Бережковой. Вот она действительно хороша. И специалист классный. Они вдвоем такие дела проворачивали бы! Эх, да что там говорить… Как-то мелко все, без настоящего размаха.

— Я так хотела что-то сделать для тебя. Ты — врач, а я… всего лишь секретарша. Но я ведь все-таки здорово тебе помогала, правда? Я очень этому рада. И мне не стыдно получать от тебя подарки. Я ведь их почти заработала, — трещала Галя.

«Ну что она несет! Что за вздор! На уме только яркие коробочки с вкусным запахом». — Он вспомнил ее довольное выражение лица, когда она шелестела оберткой, разворачивая очередной его презент, и невольно поморщился.

Галя была так увлечена мыслями о предстоящей свадьбе, что ничего не замечала. Весь смысл ее существования составлял сейчас только ее возлюбленный. Он значил для нее больше, чем все остальное в жизни. Максим был хорош собой, и Галя надеялась, что когда-нибудь он сможет дослужиться и до главврача. «Я смогу работать с ним вместе», — думала она и в деталях представляла себе эту картину.

— Интересно, возьмет ли Холмогоров Бережкову обратно, — задумчиво и невпопад произнес Гулов.

— Лучше не думай об этом, — принялась успокаивать его Галя. — К тому же я уверена, что профессор не захочет раздувать большой скандал из этой истории. Пойдем погуляем, сегодня такой замечательный вечер, — тормошила она Гулова, желая отвлечь его от мрачных мыслей.

— Я же говорил тебе, что нас не должны видеть вместе! Это опасно сейчас. Всякое бывает, рисковать нельзя! Пусть лучше уляжется эта история. Я не хочу закончить свою карьеру преступником. Да и ты этого не хотела бы. Верно?

— Ну хорошо, как скажешь. — Галя опустила голову. Ей было не по себе от истерических ноток в его голосе. И обидно оттого, что он не радуется вместе с ней их будущему счастью. «Сегодня он не такой, как обычно», — думала она.

— Знаешь, честно говоря, когда ты пришел к нам работать, я вовсе не думала, что ты вообще обратишь на меня внимание. И не поверила, если бы мне сказали, что я выйду за тебя замуж. Я думала, ты просто хочешь поиграть со мной. — Она покраснела от смущения. — И только моя любовь помогла мне завоевать тебя. — Галя внутренне залюбовалась своей фразой, которую запомнила несколько дней назад, читая роман из серии дамских любовных историй. У нее тогда даже слезы навернулись, и она подумала, что это словно про нее. — Не думай, что это было очень легко, милый, — продолжила она свой монолог. — Но ты, наверное, смог пробудить во мне какие-то скрытые силы… Как ты думаешь, на когда нам лучше запланировать свадьбу?

Гулов снова поморщился. «На когда, запланировать — ну и речь! А еще романы читает!»

— Осенью. Думаю, в этом у нас нет разногласий. Мне что, еще и дату назвать? Ты этого хочешь? — Раздражение все же вырвалось наружу.

— Почему ты так нервничаешь? — наивно удивилась Галя. — Ты мечешься, как преступник, который каждую минуту боится, что его застигнут на месте преступления.

— Именно так я себя и чувствую.

— Когда же ты наконец забудешь обо всех этих проблемах!

— Не говори глупостей. Это не какие-то там мелкие проблемы. Если нас увидят вместе, это может повредить не только мне.

— Скажи лучше, когда мы увидимся в следующий раз? Может, поедем куда-нибудь на природу на пару дней. Ты свободен в субботу?

— Как хочешь, только организовывай все сама. Ладно?

— Конечно, милый, с удовольствием. Скажи, неужели мы сегодня не можем побыть еще немного вместе? Я так ждала сегодняшнего вечера… Тебе действительно уже пора уходить?

— Да.

— Пожалуйста, не будь со мной таким суровым. Ты был совсем другим вчера, когда спросил меня, хочу ли я стать твоей женой. Ты был такой нежный.

Гулов нервно провел рукой по волосам. «Скорей бы уж она прекратила болтать», — думал он. Как можно так глупо себя вести, разве она не понимает, что именно для него поставлено на карту? И неужели не ясно, что вчера он был просто мошенником, а сегодня стал еще и предателем. И вдобавок лишился общества приятной ему женщины и советчика по профессиональным вопросам. Никак не предполагал Максим Петрович, что Холмогоров выставит Бережкову вон из клиники! Думал, как раз ей-то все сойдет с рук… Что бы эта Галя понимала в его проблемах!

Как бы он хотел сейчас просто развернуться и пойти домой. Было совершенно необдуманным поступком встречаться с Галиной сегодня, но она так настаивала, что ему было проще согласиться, чем под носом у Холмогорова выяснять с ней отношения. Впредь они должны быть осторожнее и не рисковать так.

Когда он поцеловал ее на прощанье, ее лицо сияло улыбкой, полной любви и преданности. Галя была бесконечно счастлива. И хотя девушка и не обладала внешностью фотомодели с обложки модного глянцевого журнала, она знала, что выглядит весьма привлекательно, и была рада, что Максим выбрал именно ее. Ведь если бы он захотел, то мог бы взять себе в жены гораздо более красивую и преуспевающую женщину.

«Он меня любит, и это главное, — убеждала она себя, стараясь отогнать смутную тревогу, — он говорил мне об этом очень часто, почему же мне не верить ему?»

Гулов сел в машину и уехал, помахав ей на прощанье рукой.

Это было действительно счастливое для него стечение обстоятельств, что он от нечего делать завязал тогда с Галей роман. Без ее помощи ему вряд ли бы удалось прокрутить эту аферу. Но, в любом случае, цена была слишком высока. При мысли о том, что эта девчонка будет висеть у него на шее всю оставшуюся жизнь, его лицо стало еще более мрачным, чем когда он с ней разговаривал.

Слава Богу, до осени еще есть время. Все еще может измениться. Гулов не сомневался, что придумает какой-нибудь способ избежать брачных пут.

Этой ночью Полина спала на удивление спокойно, в то время как ее мать просто не находила себе места от волнения. Татьяна Андреевна не переставала обдумывать свою замечательную, она была в этом уверена, идею. В мыслях она уже представляла, как они с Полиной встречают по утрам детей. Весь оставшийся вечер она убеждала Полину, что это отличная мысль — открыть маленький частный детский сад на дому. Она прокручивала в голове все организационные детали, и чем дольше она это делала, тем сильнее эта затея ей нравилась.

Так прошло еще несколько дней.

Спустя неделю, выходя из квартиры, чтобы прогуляться и купить кое-что из продуктов, они увидели почтальона, который раскладывал по ящикам корреспонденцию.

— Есть что-нибудь для нас? — спросили они в один голос.

— Сейчас посмотрю, минутку… Ах да, вот письмо, пожалуйста. Полине Николаевне Бережковой.

Дрожащими от волнения руками Полина вскрыла конверт и быстро пробежала глазами написанное.

— Что там? — спросила мать с нетерпением.

— Ничего хорошего. В моих услугах больше не нуждаются. Из отдела кадров пишут, чтобы я по окончании отпуска пришла за трудовой книжкой. Они не могут нам дозвониться. Ну да, я несколько раз не успевала подойти к телефону. «А точнее, не хотела брать трубку», — мысленно добавила она, но мать разгадала ее мысли.

— Ну что ж, вот тебе и ответ на все твои сомнения. Будем заниматься нашим детским садом!

— Мама, ты не понимаешь! Дело не в том, что меня хотят уволить. Кстати, может быть, мне еще удастся попросить в отделе кадров сделать запись в трудовой книжке, что я ухожу по собственному желанию. Но дело не в этом. Дело в Холмогорове. Никита Михайлович мне не поверил. Конечно, в его глазах я совершила непростительную ошибку. Хорошо еще, что он не дал делу дальнейшего хода… Но он продолжает думать, что я действительно допустила небрежность в работе. Это-то меня и угнетает. Да еще слухи… Во всех лечебных учреждениях сейчас наверняка только об этом и говорят. Ну куда я сейчас могу устроиться?

Татьяна Андреевна догадывалась, что ее дочь неравнодушна к своему начальнику. Полина всегда рассказывала о нем с радостью и уважением. И глаза у нее при этом теплели. Хотя тут не нужны внешние признаки, она читала в душе дочери своим материнским чутьем, которое ее никогда не обманывало. И именно поэтому она так хотела втянуть Полину в деятельность, которая заняла бы без остатка все ее время и силы, чтобы их не оставалось на лишние переживания. А потом, глядишь, и еще кого-нибудь встретит. Вон какая дочка ее красавица!

— Полиночка, ты только подумай: если мы осуществим мою идею с детским садом, ты сможешь вывозить детей на дачу, где и сама будешь отдыхать! — пыталась она ободрить дочь.

— А если у нас ничего не выйдет? — медленно и каким-то незнакомым голосом устало возразила ей Полина, почувствовав, что готова сейчас поддаться на уговоры матери, чтобы только отвлечься от своих неприятностей и заняться чем-то далеким от медицины. Да и мама без нее вряд ли справится. Что, если и в самом деле рискнуть?

— Почему это у нас должно что-то не получиться? — продолжала Татьяна Андреевна. — Послушай, я уже все обдумала. Во всяком случае, мы знаем, что это именно то, что нужно людям. Хороший детский сад — это как раз то, что всегда будет востребовано!

— Да… Пожалуй, ты права. Может, риск не такой уж большой… — Полина неуверенно пыталась сделать шаг в направлении принятия идеи. Ее нерешительность была вызвана скорее растерянностью. Все же она не ожидала, что ей в письменной форме предложат покинуть место работы. Правда, это не официальное уведомление, служащая отдела кадров, спасибо ей, написала по своей инициативе, чтобы предупредить о намерениях начальства. Но все-таки… А работа была для Полины всем. Не так-то просто развернуться сейчас в другую сторону и зашагать в противоположном направлении. Но, видимо, придется. Она вспомнила про свой недавний боевой настрой, и чуть повеселела.

— Никакого риска нет, доченька, — продолжала уговаривать Татьяна Андреевна.

Полина только изумленно смотрела на мать. Она, конечно, всегда знала, что это энергичный человек, но что в ее матери заложен такой сильный дух предпринимательства, поняла впервые. Возможно, никогда еще жизнь не давала ее матери такого шанса реализовать свои возможности, как сейчас. И она должна помочь ей. Да и случай как раз такой, что выбирать не приходится…

— Надо будет оборудовать ванну по-другому, чтобы детям было удобно, — рассуждала Татьяна Андреевна. — Интересно, сколько зарабатывает воспитательница?

— Это уж мы наверняка скоро узнаем, — отреагировала Полина, невесело посмеиваясь.

— Нам будет очень на руку то, что мы можем сказать, что нашим детским садом заведует врач. Это будет для нас лучше любой рекламы! Ты увидишь, не будет отбоя от родителей, желающих отдать своего ребенка именно к нам, — делая вид, что не замечает иронии дочери, ликовала Татьяна Андреевна. Ничего, она знает свою дочь! Вот отойдет немного от переживаний и втянется!

Энтузиазм матери и в самом деле постепенно захватил Полину, и вскоре обе они уже наперебой обсуждали возможные способы решения проблем, которые могли возникнуть при реализации этой замечательной — Полина тоже теперь в этом не сомневалась — идеи.

Несколько недель ушло на то, чтобы уладить все формальности. Помогли, конечно же, нужные знакомства. У той и другой они были, и тут оказались очень кстати.

Кое-что из мебели никак не хотело вставать на свое новое место, и пока это «кое-что» пришлось вынести в сарай во дворе. Что-то было куплено. Большой ковер на пол. Игрушки. Горшочки. Оборудована прихожая, так что там стало удобно раздеваться. Дом заметно преобразился. Получилось очень уютно, и мать с дочерью остались вполне довольны.

— Когда родители это увидят, то захотят снова стать детьми, — заметила Полина удовлетворенно. — Я думаю, мы уже можем смело давать объявление.

Успех превзошел даже самые смелые ожидания. На следующий же день из ближайших домов начали приходить родители. Два четырехлетних мальчика и одна девочка стали их первыми питомцами. Пока их приводили на полдня.

«Со временем можно будет взять еще воспитательницу, если все и дальше пойдет хорошо», — решили они.

Татьяна Андреевна словно помолодела. Она с радостью взяла на себя работу на кухне.

А Полина даже не подозревала, что обладает таким даром общения с детьми. Малыши были в восторге, когда она с ними играла.

Жизнь для Полины наполнилась новым смыслом. Больше всего она любила гулять с детьми и мечтала о том, чтобы следующим летом снять дачу и вывезти туда малышей, пока их родители кто ремонт в квартире делает, кто сам отдыхает по турпутевке. Финансовая сторона предприятия оказалась доходной. Родительской платы хватало даже на то, чтобы откладывать некоторую сумму «на развитие», как стала говорить Татьяна Андреевна.

— Мама, ну нельзя же думать все время о деньгах, — удивлялась иной раз Полина, видя, как ее мать, взяв в руки калькулятор, погружается в расчеты.

— Дело не в этом, просто я хочу доказать самой себе, что мои усилия не напрасны, что я чего-то стою. Понимаешь? Перед нами такие возможности! Я хочу сделать что-то действительно полезное, к тому же это доставляет мне огромное удовольствие, — так она объясняла свою увлеченность новой деятельностью.

— Мне тоже нравится то, что мы делаем, — отвечала Полина.

— Я рада, что мы вместе так решили, — улыбалась ей в ответ Татьяна Андреевна. — Все выходит наилучшим образом. Тебе теперь не придется бояться твоего главврача, и никаких ночных дежурств больше! Да и зарабатываешь ты сейчас намного больше, чем раньше. И все это благодаря Холмогорову. Неужели ты еще злишься на него? — не удержалась вдруг она, сама испугавшись своей смелости.

— Злюсь? — Полина задумалась. — Нет, не злюсь.

Татьяна Андреевна недоверчиво покачала головой.

— Нет, мам, я не злюсь, — повторила Полина. — Просто я не могу принять как данность обвинение в безответственности и лжи.

— Но ведь ты-то знаешь, что не виновата… А убедить в этом других… — Она не договорила. Конечно же, она понимала, что Холмогоров — не «другие». Но уж очень хотелось, чтобы дочкина душа освободилась от тягостных воспоминаний, которые, она это чувствовала, то и дело дают о себе знать, несмотря на бурную и успешную деятельность.

Спустя некоторое время у Гали возникли некоторые подозрения. Кажется, они с Максимом были неосторожны, и она забеременела. Поначалу она не хотела этому верить и старалась убедить себя в том, что это все легкие физиологические отклонения, а она лишь нагнетает страх. Но потом все-таки решила рассказать обо всем Максиму.

Уже после первых фраз Гали он вдруг оборвал ее, схватился руками за голову, вскочил с места и стал нервно ходить по комнате. Потом остановился и посмотрел на нее.

— Этого еще не хватало, — тихо произнес он.

Галя растерянно смотрела на него.

— Ведь мы были так осторожны…

— Судя по срокам, уже поздно что-либо предпринимать. — Он случайно задел ногой стоявший рядом стул, тот отъехал в сторону, покачнулся и с громким стуком упал на пол.

— Но, с другой стороны, это ведь не так страшно, Максим, — подумав, сказала она. — Мы можем пожениться немного раньше. Никто и не заметит, что я в положении.

Гулов нахмурился в задумчивости.

— Что-то ты слишком торопишься со свадьбой…

— Да что с тобой вообще творится? Я, честно говоря, ожидала от тебя совсем другой реакции. Успокойся, прошу тебя.

Он чувствовал себя как зверь, загнанный в угол. У него не было ни малейшего желания жениться на Гале Тарасовой. Как он вообще мог связаться с такой простушкой, как она! У нее ведь и за душой-то — ни гроша. Он запросто мог бы найти себе выгодную партию. А теперь вот связан по рукам и ногам.

Она растерянно глядела на него.

— Все не так плохо, успокойся. Ты ведь любишь меня, правда? Или ребенок что-то меняет в наших отношениях?

— Ничего не меняет, — механически отреагировал он. «Эта ее вечная болтовня про любовь… Я уже не могу об этом слышать! Я просто трачу с ней свое время. Вообще не надо было всего этого начинать… Но без ее помощи я не мог…»

— Пожалуйста, сядь, — взмолилась Галя. — Я ужасно нервничаю из-за этого твоего хождения из угла в угол. Это ведь еще не точно, с моей беременностью. Может быть, у меня просто…

— Послушай, — перебил он ее. — Завтра тебе обязательно нужно сходить к гинекологу. У тебя ведь будет на это время?

— Мы могли бы пожениться в октябре, — не отвечая на его вопрос, девушка продолжала о своем. — Тогда я скажу своей квартирной хозяйке, что собираюсь съезжать… Она просила ее предупредить заранее, если я надумаю поменять квартиру. Вот я и скажу ей. И мы сможем заняться необходимыми приготовлениями к свадьбе. Как ты думаешь?

— Решай сама. — Гулов пожал плечами.

Зачем он вообще что-то обещал ей? Сам-то он никогда не верил в то, что дело может дойти до свадьбы. Но теперь все усложнилось. Как он сможет без скандала избежать брака, когда она ждет ребенка? А вдруг это не его ребенок? Но эта спасительная мысль улетучилась, едва он взглянул на подружку. Как же! Не его… Вон как она на него смотрит. Достаточно раз взглянуть на ее лицо, и все становится ясно. Придется выкручиваться. Ладно. Он что-нибудь придумает.

— Надо поинтересоваться путевками в Италию на октябрь. Как ты считаешь?

«Уехать! — вдруг промелькнуло у него в голове. — А что, если мне просто сбежать, — подумал он, — просто взять и уехать. Я же врач, и в любом месте смогу заработать себе на жизнь. Может быть, даже больше, чем здесь. Спишусь с однокурсниками, разошлю запросы по клиникам… Место я себе найду… и уеду. Пока срок маленький, она еще вполне может кого-нибудь встретить и захомутать, если захочет, и проблема решится сама собой. А вдруг все-таки это не мой ребенок, а она меня просто обхаживает? Как у нее ловко получилось не проболтаться про томограф! Личико было такое же честное! Тогда тем более я должен не дать обвести себя вокруг пальца!»

— Максим, что с тобой? — спросила Галя, заметив, как резко он изменился в лице.

Гулов покачал головой. На его губах играла едва заметная улыбка, но глаза были отсутствующие.

— Я тебе потом скажу…

Галя ласково улыбнулась ему — она решила, что Максим решил подготовить ей какой-то приятный сюрприз. Если бы она только знала, какого рода сюрприз он ей готовил!

— Кстати, — сказала она, — ты, случайно, ничего не знаешь про Бережкову, чем она сейчас занимается?

— Она открыла свой детский сад. Я прочитал об этом в газете. Кажется, дела у нее идут хорошо. Бережкова из тех людей, которые нигде не пропадут. Не волнуйся за нее!

— А все-таки жаль ее… Милая она, приветливая. Все говорят, что и врачом она была очень хорошим. Разве ты так не считаешь? Никита Михайлович никогда этого открыто не говорил, но, мне кажется, он ценил ее.

Да, врачом Бережкова была хорошим, Гулов это знал. Еще бы ему не знать! Сколько проблем она помогла ему решить! Не ей ли благодаря о нем было неплохое мнение среди коллег? Но вслух он этого не сказал, а задумчиво протянул:

— Может, и так, но, в любом случае, в нашей больнице ей больше не работать. Да и в какой-нибудь другой — тоже вряд ли.

Как и всегда, когда разговоры с Галей ему надоедали, Гулов обнял ее за плечи и поцеловал. Так время проходило приятнее и быстрее.

Несколько дней Гулов наводил справки. Один из его «подпольных» пациентов «устроил» ему место в больнице при поселке нефтяников на севере Сибири. «Погода там скверная, но зато зарплата не такая, как тут, — радовался Гулов. — А главное, Галина никогда меня там не найдет!»

Галя ничего не подозревала, она предупредила хозяйку о том, что съезжает с квартиры, и целыми днями бегала по магазинам в поисках свадебного платья, а заодно посматривала на прилавки с детским приданым. Обзаводиться всем необходимым было еще рановато, но она предвкушала эту радость в самом скором времени. Конечно, ей было обидно, что ее будущего мужа и отца будущего ребенка сейчас не было рядом с ней. Но, несмотря на это, она старалась, как могла, и даже договорилась об аренде зала в небольшом ресторанчике, чтобы без особого шика, но в уютной обстановке отметить предстоящее событие. Поэтому просьба Никиты Михайловича напечатать рекомендацию для Гулова застала ее врасплох.

— Зачем это?! — невольно спросила она с удивлением.

Холмогорову редко приходилось слышать такие вопросы, тем более от своего секретаря.

— Максим Петрович увольняется, — сдержанно пояснил он. — Он сказал об этом недавно. Ему нужен отзыв о его работе, только и всего. Почему это вас так удивляет?

— Не может быть! — выпалила она, потом спохватилась, но было поздно.

Никита Михайлович удивленно поднял брови.

— Почему же? Вполне может. А почему вы так переживаете?

Галина не нашлась, что ему ответить, и лишь пожала плечами. Потом спросила:

— А куда он уходит?

— Видите ли, я его не расспрашивал. Где-то ему предложили хорошую должность. Подробности мне неизвестны… Максим Петрович не посвящал меня в свои дальнейшие планы. Галя, отпечатайте, пожалуйста, поживее. У меня сегодня не так много времени.

Работа давалась ей с трудом, она постоянно отвлекалась. Куда же Максим хочет уйти из больницы? Почему он до сих пор ничего не сказал ей об этом? Эту неизвестность она не могла выносить долго и, как только закончила печатать, тут же поднялась наверх. Вообще говоря, она не имела права по своей инициативе заходить в отделение, где работал Максим, без его специального разрешения, Максим на этом настаивал, но сейчас она была слишком взволнована, чтобы думать о таких мелочах. В дверях они столкнулись лицом к лицу.

— Что ты хотела? Тебе что-то здесь нужно или ты ко мне? — не очень любезно спросил ее жених.

— Мне нужно с тобой поговорить. Это правда, что ты увольняешься? — От быстрого подъема по лестнице она слегка запыхалась и теперь пыталась успокоить дыхание.

— Да. Я увольняюсь. — Он знал, что рано или поздно она спросит его об этом, и заранее придумал ответ. — Понимаешь, я еще не был уверен, что все получится, и не хотел тебя напрасно беспокоить. Но раз ты сама все узнала и сюрприза не получилось, могу сказать, что мне предложили хорошую работу с большей зарплатой. Правда, здорово?

— Боже мой, я так рада! Это нам сейчас так кстати!

— Я тоже рад. Теперь, пожалуйста, уходи, а то сестра может увидеть нас вместе. Сейчас это вовсе ни к чему.

— Ничего страшного. Все равно все скоро узнают про нас. Я думаю, я останусь работать здесь, пока ты не устроишься на новом месте.

Гулов как-то неуверенно усмехнулся.

— Мы с тобой это потом обсудим более подробно, а сейчас тебе действительно пора уходить.

И он чуть ли не силой выпихнул ее за дверь. Он очень не хотел, чтобы кто-нибудь именно сейчас по ее милости узнал об их с Галиной связи. Сейчас, когда все так удачно складывается.

— Галя, да что такое с вами стряслось? Вы совершенно не можете сосредоточиться! — сделал ей замечание двумя днями позже Холмогоров. — Ну, в чем дело? Не знаю уж, в каких облаках вы витаете…

Профессор редко говорил таким тоном, и Галя вся покраснела от стыда и смущения.

— Простите меня, Никита Михайлович, дело в том, что я… я собираюсь замуж.

— Ах, вот почему у вас вдруг пропал интерес к работе? И к тому же ждете, наверное, ребенка? — подобрел профессор.

Галя покраснела еще сильнее.

— Как вы угадали?

— Я же все-таки врач… А кто же этот счастливец, что станет вашим мужем? — В голосе профессора звучали теплые нотки.

— А отец ребенка — Максим Петрович Гулов. За него я и собираюсь замуж.

— Максим Петрович? — переспросил пораженный Холмогоров. Казалось, эта новость не особенно его обрадовала. — Ну, что ж, я вас поздравляю. И замужество, и ребенок — это все замечательно. Превосходно! И все-таки, пожалуйста, постарайтесь относиться к работе с большим вниманием… — в слове «большим» он сделал ударение на первом слоге. — А свадьба скоро?

— Уже совсем скоро. Через три недели, наверное. Максим должен оформить кое-какие документы. Теперь, когда он будет зарабатывать значительно больше, мы можем не экономить. Но я буду продолжать работать. Ой, Никита Михайлович, я ведь вас устраиваю? — спохватилась вдруг она.

— В общем и целом я был все это время вами доволен, — ответил Холмогоров с улыбкой. — До настоящего момента, конечно. Но это все понятно. Я думаю, вы просто волновались, а теперь возьмете себя в руки.

— Да, Никита Михайлович, я буду очень стараться, — просияла она.

Оставшись один в кабинете, Холмогоров нахмурился. Он вспомнил, как Галина удивилась, когда он диктовал ей рекомендацию для Гулова. Это показалось ему странным. Интересно, что все это значит?

Встретив в тот же день Гулова в коридоре, профессор сам остановил его и подробно стал расспрашивать о новом назначении.

Рекомендация рекомендацией, но все же интересно знать подробности…

— Почему же вы не рассказали… хм… своей невесте… обо всем с самого начала? — напрямик спросил он своего молодого коллегу. — Вы боитесь, что Галина не захочет ехать с вами в такую даль? Думаю, вам не стоит об этом беспокоиться. Она вас очень любит. Поверьте мне, это так. Не сомневайтесь!

Гулов старался говорить с Холмогоровым убедительно и всем своим видом выражал обеспокоенность сложившейся ситуацией. Про себя он негодовал. Зачем Галина разболтала Холмогорову о свадьбе? Не нашла ничего умнее. Эти секретарши все одинаковые. У них только одно на уме — подцепить кого-нибудь и поскорее выскочить замуж. И все же он решил ничего не говорить ей о своем разговоре с главврачом.

— Ты сегодня какой-то странный, Максим, — заметила Галя вечером.

Гулов без остановки курил одну сигарету за другой, и она почти физически чувствовала его напряжение и беспокойство.

— Погода, наверное, действует, — ответил он и посмотрел на нее. На мгновение в нем даже проснулась жалость к бедной девушке.

— Знаешь, а ты славная, — сказал он вдруг. — Ты наверняка когда-нибудь будешь счастлива…

— Что ты такое говоришь? Я уже счастлива. Ведь мы с тобой скоро поженимся, — сказала она. — Осталось совсем немного ждать! Мы будем счастливее всех. И ни от кого не будем скрываться. Мне только кажется, что ты не очень ждешь этого, или я ошибаюсь? Скажи мне еще, что ты меня любишь! Я так люблю, когда ты мне это говоришь!..

— Да прекрати же, наконец, все время просить меня об этом! — взмолился он. — У меня на работе проблемы, Холмогоров читал мне сегодня нотацию при всем отделении. Я, видите ли, не проследил за графиком работы медсестер! А старшая медсестра на что? Мне одному всего не учесть!

— Максим, милый! Забудь ты хоть на время о работе, ты же сейчас со мной. — Галя нежно погладила его по щеке. — Обещаю, что буду очень экономной женой, и тебе не придется так много работать. Никита Михайлович просто отчего-то недолюбливает тебя, зато все остальные к тебе хорошо относятся, а сестры мне рассказывают, что пациентки от тебя просто без ума! — Она шутливо погрозила ему пальцем.

Он рассеянно кивнул невесте, а сам мыслями был уже далеко — и от этого города, и от нее, и от их будущего ребенка. Пять — шесть часов, и он будет свободен. В том, что ему теперь приходилось срываться, все бросать и ехать неизвестно куда, в какую-то глушь, он винил одну Галину. Все же ей надо было проявлять большую осторожность, а не быть такой беспечной! Зря он понадеялся на нее…

— Мне пора идти, — озабоченно проговорил он спустя некоторое время, когда запас его терпения полностью иссяк.

— Уже? Так скоро? — спросила Галя разочарованно. — Всего только девять часов… У тебя есть еще какие-то планы на вечер?

— Я же тебе говорил: в последнее время мне приходится читать много специальной литературы. Разве ты не понимаешь, что, если я собираюсь работать в новом коллективе, мне необходимо повысить квалификацию. Мне нужно соответствовать требованиям, верно?

— Почему ты так несдержанно ведешь себя со мной? — Галя положила ему голову на грудь. — Ты оттого злишься, что я жду ребенка? Но ведь я не одна в этом виновата. К тому же так даже лучше, когда ребенка рожают в молодом возрасте…

— Вот только не надо меня просвещать по медицинским вопросам, врач — то, как-никак, я, а не ты… — ответил он резко, но потом спохватился. — Прости меня, Галенька, и… счастливо.

Он обнял ее за плечи, прижал к себе и почти нежно поцеловал.

— Когда мы встретимся, завтра вечером? — Галя чуть снизу смотрела на него влюбленными глазами.

«Завтра вечером… завтра вечером в это время меня уже здесь не будет!»

— Завтра, к сожалению, я не могу. Дела, понимаешь? Мой новый работодатель пригласил меня вместе с ним поужинать. Мы будем обсуждать кое-какие детали моих будущих обязанностей. Его интересуют многие вопросы, которые тебе неинтересны.

— А мне нельзя все же пойти с тобой? Я буду слушать и развиваться! — решила пошутить она.

— Без приглашения? Конечно, нет! — твердо сказал он.

— Я только подумала, а что… если… может… он захочет познакомиться и с женой своего будущего сотрудника, чтобы составить о нем более полное мнение? Как ты считаешь, это может его интересовать? — спросила она нерешительно.

— Мы еще не женаты, — заметил Гулов. — Так что до послезавтра… Хорошо? Пойми, пожалуйста, все правильно…

— Ну, хорошо. До послезавтра. Я уверена, ты понравишься своему новому начальнику. Можешь не сомневаться! Ты у меня самый умный и красивый! — Девушка так и лучилась счастьем.

— Ну, все, я пошел. Береги себя, милая. — Отчего-то в глубине души ему стало тоскливо. Он заторопился.

Поцеловав в последний раз Галину Тарасову, Максим Петрович Гулов закрыл за собой дверь.

Назавтра Галя долго ждала своего жениха в условленном месте, глядя на часы и считая минуты, но Максим так и не появился. Потоптавшись еще немного в ожидании и надежде, она отправилась к нему домой.

«Может быть, ему пришлось задержаться на работе», — подумала она.

На лестничной площадке ей встретилась соседка Максима.

— Максим Петрович что-то забыл? — спросила она. — Да… довольно дорого обойдется выслать туда забытые вещи. Или вы сами ему привезете, когда поедете следом?

— О чем вы? — спросила Галя озадаченно. — Куда я поеду следом? И куда он мог уехать? Ему же скоро на новую работу выходить…

— Правильно, поэтому он и уехал. Работать.

— Уехал? Работать? Я не понимаю, о чем вы говорите! — Галя говорила возбужденно. — Я сегодня должна была с ним встретиться, но он не пришел, и я вот ищу его.

— Ищете? Здесь? Да он еще вчера улетел, в три часа дня! А все свои вещи он отвез в аэропорт заранее, два раза ездил, — добавила она для убедительности.

— В аэропорт? — повторила Галя едва слышно.

— Ну да, понятное дело, в аэропорт. Поезда туда не ходят, — сказала соседка и рассмеялась. — Он спешил, сказал, с первого числа уже нужно приступать к работе… Больница хорошая, как он рассказывал, новая, хоть и поселок совсем небольшой.

— Пожалуйста, объясните мне, в чем дело! — с мольбой в голосе попросила Галя. — Я ничего об этом не знала. Когда же он собирался вернуться?

— Лет через пять, кажется… Ну, если только не захочет остаться на более долгий срок. А вы уже купили себе билет?

— Он ничего для меня не оставил? Может, записку? — спросила Галя подавленно.

— Нет, вроде ничего. А что, он разве не успел с вами поговорить перед отъездом? — Женщина с любопытством рассматривала Галю. — Пойдемте ко мне, я чайник поставлю, выпьем по чашечке…

— Нет, это невозможно… Наверное, вы что-то не так поняли. Через три дня… через три дня… — Голос отказывал ей, в горле отчего-то запершило.

— Что через три дня? — с любопытством спросила соседка.

— Мы должны были… пожениться, — с трудом выдавила из себя Галя.

— Боже мой, он ничего мне об этом не говорил! — воскликнула женщина и всплеснула руками. — Значит, он… сбежал?! Кто бы мог подумать! Максим всегда был со мной такой внимательный, приветливый… Просто идеальный сосед. Никогда бы про него такого не подумала…

— Вот и мне не верится, — сказала Галя тихо. — Всему этому наверняка есть какое-то другое объяснение.

— Может, и так, но его билет я видела собственными глазами. Он иногда просил меня помочь ему по хозяйству, борщ сварить, салат сделать. Так что иногда я по-соседски ему помогала… Но там, на билете, было как-то мелко написано, да я и не очень, честно говоря, интересовалась, куда именно он летит…

— Что же мне теперь делать? — спросила Галя беспомощно. — К свадьбе все готово, гостям разосланы приглашения, я даже сказала хозяйке, что скоро освобожу квартиру… Он говорил, что будет много зарабатывать…

— Насчет «зарабатывать» не знаю, а вот климат там вроде не очень…

— Вы действительно не знаете, куда именно он уехал?

— Да нет же! Я ничего от вас не скрываю. Поверьте! Я сама теперь в недоумении… Все так неожиданно… Ваш приход, расспросы…

«Он меня больше не любит, — поняла Галя. — Он сбежал, потому что не хотел на мне жениться. Из-за того, что я жду ребенка… Все в больнице уже оповещены, что через три дня наша свадьба. Что мне им сказать? Может, поговорить с Никитой Михайловичем? Если я ему расскажу все, как есть, может, он мне поможет? Но чем? Господи, что же мне делать?» — лихорадочно думала Галина.

Она покачала головой, когда вспомнила, что главврач не должен узнать о том, что произошло тогда с томографом, о том, как подло она поступила… из любви к Максиму. Никита Михайлович никогда бы не простил ей, он тут же уволил бы ее… А где она найдет сейчас другую работу? Ведь она ждет ребенка, и это вот-вот станет заметно всем. Да и кому нужна секретарша, подделывающая документы?

«Максим знает, что я его не выдам, что это не в моих интересах. Как же он все точно рассчитал!» — думала она, бесцельно бродя по улицам. Домой Галя добралась уже к ночи, уставшая и совершенно опустошенная. Как была, одетая, легла она на кровать и еще долго не могла уснуть.

Через семь месяцев родится ребенок. А сейчас ей необходимо работать не покладая рук, чтобы прокормить себя и отложить хотя бы немного денег к его рождению. Конечно, есть другой выход…

«Вместе с Максимом я бы со всем справилась, а одна не смогу, — размышляла Галя. — А что, если я откажусь от ребенка? Ведь у меня нет никого, кто бы мне помог. Мама — вряд ли… Да и как я ей все объясню? Она меня не поймет… Или, может… а вдруг случится так, что он родится мертвым? — подумала она в отчаянии и тут же сама испугалась своих мыслей. — Нет, у ребенка есть право на жизнь, только как я смогу о нем позаботиться?»

Лицо Гали исказилось болью, ее начали душить слезы. Она проплакала много часов. Облегчения это не принесло, но она устала и отупела от отчаяния.

На следующее утро она позвонила в больницу, чтобы предупредить, что плохо себя чувствует и не выйдет на работу. Сейчас она просто не вынесла бы проницательного взгляда Холмогорова. А говорить о своей беде у нее пока что не было сил. Она должна была собраться с духом и жить дальше.

Следующий день Галя провела дома в бесплодных размышлениях. Но идти на работу все же пришлось.

— Вы неважно сегодня выглядите! — заметил Холмогоров, увидев ее. — Что с вами, вы болеете?

— Нет. Спасибо. Со мной все хорошо, — ответила Галя слабым безжизненным голосом.

— И вы думаете, я вам поверю? Рассказывайте! У вас какие-то осложнения, вызванные беременностью? — Холмогоров говорил решительно и при этом заботливо.

«Только бы не расплакаться», — приказала себе Галина, но слезы тут же покатились по ее щекам.

— Максим… меня… бросил. Он действительно сменил работу, но где-то в Сибири, и я даже не знаю, где это. А на завтра была назначена наша свадьба, вы знаете. И я теперь… Что мне делать со всем этим? — добавила она совсем беспомощно.

— Что вы сказали? — не поверив своим ушам, переспросил ее Холмогоров и сел в кресло. — Я, конечно, всегда был о нем не самого лестного мнения. Но то, что вы говорите, переходит всякие границы! Может быть, вы просто поссорились? Всякое бывает…

Галя рассказала ему все об их совместных планах, о ее неведении и о том, что узнала от соседки… О том случае с поломкой томографа она, конечно же, умолчала.

— Узнать, где он находится, не так трудно, — задумчиво проговорил Холмогоров. — Но какой в этом прок? Его нельзя заставить вернуться обратно, если он не захочет этого сам. Я понимаю, все это, должно быть, очень тяжело для вас. Но придется как-то справляться с проблемами. Безвыходных ситуаций не бывает.

— Вы думаете, ничего уже нельзя сделать, чтобы его вернуть? — спросила она с угасающей надеждой. — Он же обещал на мне жениться…

— Обещал-то обещал… Но кто же может его заставить?

— Да… Вы правы… — вынуждена была согласиться она.

— Я советую вам поскорее смириться с тем, что его нет рядом. Думайте лучше о ребенке. Рождение детей — это большое счастье для женщины!

«Так могут говорить только мужчины, — подумала Галя. — Откуда ему знать о проблемах, которые появятся у меня? Не стоило вообще обсуждать с ним все это. Но как-то вырвалось, промолчать было бы еще труднее…»

— Ничего, вы справитесь. Вы — сильная женщина, — старался он подбодрить ее. — Все еще наладится, вот увидите. Слышите? Не надо вешать нос! Вы молодая, привлекательная. Все в вашей жизни еще будет хорошо. А вот кстати, все забываю вас спросить: вы что-нибудь слышали о Полине Николаевне Бережковой?

— Да. Слышала. Она открыла частный детский сад, — почти механически произнесла Галя.

— Ну… организаторские способности у нее и в самом деле были… Да… как это она тогда не проследила за аппаратурой? Это мало на нее похоже. Но что было, то было. Так, вы говорите, детский сад?… Неплохо… — Холмогоров, отвернувшись, слегка забарабанил пальцами по столу.

Галя встала и разложила возле себя бумаги. Надо брать себя в руки, другого выхода у нее нет.

В конце концов работа, требовавшая постоянного внимания, стала оказывать на нее положительное воздействие, отвлекая от мрачных мыслей.

В конце рабочего дня главврач дождался Галиного ухода и собрал всех сотрудников.

— Свадьба Гали Тарасовой и Максима Петровича Гулова отменяется, — коротко сообщил он. — Я прошу вас ни о чем ее не расспрашивать и ожидаю от всех вас понимания.

— А что случилось? — спросил кто-то.

Холмогоров твердо сказал:

— Думаю, каждый из нас должен проявить такт и не доискиваться до причины.

Как только он вышел, сотрудники стали перешептываться, обсуждая возможные версии случившегося.

«Бедная Галя, — подумал тем временем Холмогоров, — эту историю еще долго будут мусолить. Теперь уж ничего не поделаешь, ей придется с этим как-то справиться».

Не успел он снова войти в кабинет, как зазвонил телефон.

— Холмогоров, — буркнул он в трубку. Ему не нравилось, когда телефон отрывал его от дел, и, хотя уже близился вечер, он планировал еще поработать.

— Здравствуйте, Никита Михайлович, — раздался в трубке женский голос. — Это Полина Николаевна Бережкова. Не забыли меня еще?

От неожиданности он не сразу нашелся, что ответить. Еще бы он ее забыл! Он часто задавал себе вопрос, справедливо ли он обошелся с ней тогда? Или на него в тот день нашло затмение? Он и сейчас не был уверен, что голос в трубке его не взволновал. Он понял, что все время, что прошло с того злополучного дня, подсознательно ждал ее звонка или встречи с ней. И вот теперь она спрашивает, помнит ли он ее!

— Да, конечно, я… никак не мог о вас забыть, — ответ прозвучал двусмысленно, Холмогоров это понял и поправился: — Разумеется, Полина Николаевна, я вас не забыл! У вас ко мне дело? — спросил напрямик.

— У меня здесь ребенок, девочка, — взволнованно заговорила Полина. — Мне нужна ваша помощь. Я уже сделала вызов в «скорую», но хотела бы попросить вас приехать, как можно скорее, пожалуйста. Я не могу понять, что с ней, симптоматика стертая, необычная… Но я подозреваю… Это как раз по вашей тематике, помните, вы доклад, делали? Девочке нет четырех лет… А пока «скорая» приедет… или даже вы вместе…

— Хорошо, сейчас буду, — прервал ее профессор, мгновенно поняв, что дело не терпит промедления, и отложив до момента встречи прояснение ситуации. — Диктуйте адрес.

Холмогоров положил трубку, снял халат и, не дожидаясь лифта, почти бегом спустился по лестнице. Торопливо идя по больничному парку к воротам, краем глаза он успел заметить, что его секретарь Галина Тарасова в одиночестве сидит на укромной скамейке, явно избегая нежелательного общества кого бы то ни было.

«А ведь она, в общем, хорошая девушка, жаль, ей встретился не тот человек», — мелькнуло у него в голове.

Водитель Холмогорова, увидев, что профессор стремительно идет к машине, распахнул перед ним дверцу. Нужную улицу и дом они отыскали быстро.

Поднявшись по лестнице, Холмогоров увидел на двери квартиры, перед которой остановился, надпись: «Частный детский сад П. Н. Бережковой».

«Ну и ну! Удивительно все ж таки, как ей удалось все это организовать», — второй раз за сегодняшний день подумал он.

Не успел он нажать на кнопку звонка, как Полина выбежала ему навстречу, увидев в окно знакомую «Волгу» и его, выходящего из машины. Она была бледна и выглядела напутанной. Не поздоровавшись, она схватила его за руку и потащила за собой в комнату.

— Я положила Анютку вот здесь, проходите. «Скорая» еще не приехала, да там сейчас только фельдшеры дежурят, а случай — точно ваш, Никита Михайлович! Посмотрите!

Холмогоров ничего ей не ответил и, забыв обо всем, склонился над ребенком. Девочка, измученная болью, даже не заплакала, увидев незнакомое лицо. Холмогоров ободряюще улыбнулся ей и взял тоненькую детскую ручку в свою.

— Ну что, Анюта? Где болит? Сейчас мы разберемся. Ты нам поможешь? — ласково заговорил он с ребенком. — Обрисуйте картину. Медленно и подробно, — тихо бросил он Полине.

Так же четко и коротко, как он спрашивал, Полина отвечала. Затаив дыхание, она внимательно следила за тем, как он осматривал ребенка. Собственно, она сама делала недавно то же самое. Но Полина была твердо уверена, что профессор понимал все гораздо глубже, чем она или врач со «скорой». Ну что же она не едет, эта «скорая»! Как хорошо, что она догадалась позвонить Холмогорову. Догадалась? Да ведь она ни на один день не переставала о нем думать. И ее порыв позвонить ему был таким же естественным, как окликнуть из соседней комнаты живущего рядом близкого человека. Но это вовсе не было Я пустым поводом для встречи. Дело — то серьезное. Она это тут же почувствовала, когда Анечка пожаловалась ей на боль в животике, она врач. Бывший, горько усмехнулась Полина. Нет, не бывший, она перестала лечить, но не перестала быть специалистом! И как специалист она не могла себе позволить отдать ситуацию на откуп неторопливой «скорой помощи», в то время как профессор Холмогоров, живая легенда отечественной хирургии… Дальше она не думала. Ее рука почти инстинктивно потянулась к телефонной трубке и набрала знакомый номер. Ей все равно, что думают о методике Холмогорова его недруги.

Она знает, что профессор может уверенно поставить даже очень сложный диагноз, она в этом уже неоднократно убеждалась. И хоть против методики профессора Холмогорова восставали все его научные оппоненты, единомышленникам ученого было понятно, что дело не в методике как таковой, а в конъюнктурных соображениях: многим было выгодно работать по наработанным схемам и не менять традиций. А всякое новое слово в науке еще неизвестно, чем обернется, может, и забудется, рассуждали недруги профессора. Но она-то, Полина Бережкова, ученица профессора Холмогорова, знала, что за этой методикой будущее. Рисковала ли она сейчас, обратившись к нему? Она об этом не думала.

— Ее надо оперировать. И чем скорее, тем лучше. Когда вы звонили в «скорую»?

— Да вот перед тем, как позвонить вам, Никита Михайлович, Мне тоже показалось, что нужна срочная операция.

— Ну, это неудивительно. Вы моя ученица и моя… хм… — Он хотел сказать «коллега», но тут же сообразил, что сейчас это прозвучит нелепо. — Так что со «скорой»? Ждать нельзя. Давайте сами добираться, дорога каждая минута. Родители девочки где?

— Я звонила родителям, пока вы ехали, но не застала ни того, ни другого ни дома, ни на работе.

— Давайте в машину, быстро, — скомандовал Холмогоров. — Будете держать ее на руках, чтобы как можно меньше трясло. Я попрошу водителя ехать поосторожнее.

На ходу Полина кивнула Татьяне Андреевне, которая без лишних слов все поняла, и поспешила за профессором, который с Аней на руках уже спускался по ступенькам вниз.

В больнице Холмогоров, минуя приемный покой, распорядился сразу доставить девочку в детское отделение.

Результаты анализов были готовы быстро.

— Да, мои подозрения подтвердились, нужна срочная операция! — констатировал Холмогоров. — Готовьте вторую операционную. Кто из хирургов сегодня дежурит? — резким голосом спросил он сестру.

— Никита Михайлович, с минуты на минуту появится Владимир Прокофьевич! Его вызвали на консультацию, что-то срочное в инфекционном отделении.

— Позвоните в отделение, мне нужен ассистент…

Холмогоров уже мыл руки, сестра несла халат, шапочку, маску. Вскоре все было готово к операции. Анестезиолог был на месте.

Полина тем временем пыталась отыскать Аниных родителей. Она решила позвонить из приемной, чтобы не привлекать к себе внимания своих бывших коллег.

Плотно прикрыв за собой дверь, она еще раз набрала номер предприятия, где работал отец Ани Ковалевой.

— Позовите, пожалуйста, Ковалева… Дмитрия Александровича, — попросила она. — Здравствуйте, Дмитрий Александрович! Это Полина Николаевна. Да, да. Я звоню вам из детского отделения областной клинической больницы. Анечке нужна срочная операция, то есть ее сейчас оперируют… профессор Холмогоров… Ситуация критическая, вы не могли бы приехать?

Несколько секунд в телефонной трубке было тихо.

— Я буду у вас через полчаса, — наконец услышала она сдавленный голос. — Только не звоните, пожалуйста, жене, я ей сам скажу.

— Да, я понимаю! Конечно.

В трубке послышались короткие гудки.

Полина заторопилась обратно.

— Ну что, приступаем? — спросил Холмогоров своего ассистента, проходя в операционную мимо Полины, даже не взглянув на нее. У нее сжалось сердце.

— Все готово, Никита Михайлович, мы можем начинать, — донесся голос анестезиолога.

Профессор склонился над девочкой, тело которой было укрыто простынями, оставлявшими открытым только необходимый участок.

Полина присела в коридоре. Она отчетливо представляла себе, что сейчас происходило в операционной. Там шла ни больше ни меньше борьба за жизнь. И вероятность того, что Анечка выживет, была ничтожно мала. Полина заметила, что Аня в последние несколько дней немного капризничала, но не придала этому большого значения. Решила, что девочка не выспалась. И родителям сказала об этом как-то не очень серьезно, мол, не в настроении ребенок. Они еще посмеялись тогда, что не бывает одинакового настроения ни у кого, все зависит от погоды. И вот на тебе. А что на тебе? Разве можно было сразу подумать о чем-то страшном? Это было бы даже глупо…

«Господи, пожалуйста, помоги ей!» — взмолилась она беззвучно. Врач в ней сейчас уступил место женщине, которая ничем не могла унять свою тревогу.

— Вам придется подождать здесь, — сказала Полина, преграждая путь Дмитрию Александровичу Ковалеву, Аниному отцу, который внезапно появился в коридоре и попытался пройти мимо нее к операционной.

Мужчина посмотрел на нее невидящим взглядом.

— Профессор Холмогоров замечательный специалист. Успокойтесь, пожалуйста, — пыталась его урезонить Полина.

— Сегодня утром я привел к вам в детский сад абсолютно здорового ребенка. А сейчас вы утверждаете, что моя дочь тяжело больна?! И я должен быть спокойным?! Полина Николаевна, вы сами не понимаете, что говорите!

— Поймите! Нельзя было терять ни минуты. Я вызвала «скорую», но профессор приехал раньше. Здесь такой случай, а доктор… он ученый… у него методика, и я подумала…

— Меня не интересует, что вы подумали! Я вам привел здорового ребенка. Какие еще методики? Что вы такое мне тут говорите!

— Я искренне надеюсь, что еще не слишком поздно…

— Что-о? Что значит не слишком поздно? Вы в своем уме? — наступал на нее Ковалев, отирая, платком выступивший на лбу пот. — А если она умрет во время операции, что вы скажете тогда? Если она действительно больна, я отвез бы ее к целителю. — Ковалев говорил быстро и не очень связно, но Полина его не прерывала, так он быстрее успокоится, пусть выговорится. — Да, у нас есть один знакомый, он помог моей жене, когда два года назад она заболела и врачи не смогли ее вылечить… Эти врачи… Что они знают? Представьте себе, он обходится без всяких операций! Вот это знающий человек. Вот это лучше врача. Жена встала на ноги, хоть и не может больше иметь детей!.. Но ведь здорова, а вы со своими методиками…

Полина промолчала. Она знала, что сейчас любые доводы бесполезны.

Прошло полтора часа. Дверь операционной открылась, и Холмогоров вышел в коридор. Он выглядел осунувшимся.

«Не может быть! — вздрогнула Полина. — Он один из лучших хирургов, он должен был…» Ковалев вскочил со своего стула и первым бросился к профессору.

— Что с моей дочерью?

— Надо подождать, — хмуро ответил хирург.

— Чего подождать? — набросился на него Ковалев.

— Пройдемте в мой кабинет, — сказал Холмогоров и, случайно встретившись взглядом с Полиной, посмотрел на нее успокаивающе.

«Слава Богу!» — отлегло у Полины.

Втроем они молча прошли по коридору и поднялись на лифте в кабинет главного врача.

— Прошу вас, — сказал Холмогоров, открывая дверь, и пропустил вперед Полину и отца малышки.

— Простите, я не знаю вашего имени и отчества, — обратился Холмогоров к Ковалеву.

— Дмитрий Александрович, — ответил Ковалев настороженно.

— Дмитрий Александрович, ваша девочка сейчас вне опасности, но ей предстоит серьезное и, возможно, продолжительное лечение.

— Моя дочь еще утром была совсем здорова. А сейчас вы говорите, что она неизлечимо больна. Вы преступник! Я подам на вас в суд! И на вас! — Ковалев обернулся к Полине. — Почему вы не дождались «скорую»? — набросился он на нее.

Холмогоров и Полина переглянулись. Дело принимало оборот, которого следовало ожидать. Оба врача понимали, что их действия были единственно верными. Полина была достаточно хорошо знакома с методикой Холмогорова и понимала, что только его вмешательство спасло девочке жизнь. Но как объяснить это ее отцу?… Госпитализация через «скорую» заняла бы уйму времени. Он пытается обвинить их в преступлении, а преступно было бы ждать… Счастье, что Полина застала профессора на месте. Конечно, Ковалев потрясен и не владеет собой. Им надо выдержать этот поток обвинений, другого выхода нет. Когда Ковалев сможет здраво рассуждать, он все поймет, а сейчас…

— Поверьте, Дмитрий Александрович, — осторожно заговорила шина.

— Я не хочу с вами разговаривать, вы за все ответите, именно вы, — наступал Ковалев на Полину. — Вы потворствуете каким-то преступным экспериментам! Вы в сговоре! Вы из моей дочери делаете подопытного кролика! Вам это даром не пройдет! — Лицо разгневанного отца покрылось красными пятнами, губы дрожали, он отчаянно жестикулировал. — Вам нет оправдания! Вы, Полина Николаевна… вы, как могли вы доверить мою дочь этому мяснику! Не волнуйтесь, — мстительно воодушевился он, — я позабочусь о том, чтобы каждый узнал, как относятся к детям в вашем так называемом детском саду! Все будут обходить ваше заведение стороной!..

Полина не нашлась, что ответить.

— Дмитрий Александрович, послушайте, — перехватил инициативу Холмогоров, — операция была необходима. Мне просто не оставалось другого выбора. Любой врач нашей больницы может вам подтвердить, что нельзя было терять ни минуты. А «скорая»… да, это было бы правильно, и Полина Николаевна первым делом вызвала «скорую», но у нас не было времени дожидаться, пока она приедет. Полина Николаевна поступила очень грамотно. Она спасла вам дочь, можно так сказать.

— Вы так говорите, потому что уверены, что все ваши сотрудники будут покрывать ваше преступление! И не спорьте с этим! Но я найду независимых врачей, у которых есть мужество сказать правду, это я вам обещаю!

— Я скажу, чтобы вас отвезли домой, и дам с собой таблетки. Примите их и ложитесь в постель. Вам сейчас необходимо прийти в себя и успокоиться. И позвоните мне, пожалуйста, утром, чтобы мы смогли все обсудить. Ваша дочь сейчас вне опасности, поймите это. Лечение — да, предстоит лечение. Но девочка жива, это главное. И жива она благодаря удачно сложившимся обстоятельствам, если, конечно, задержку «скорой помощи» можно назвать удачей.

— Таблетки?… Чего доброго, вы и меня еще отравите, чтобы убрать с дороги нежелательного свидетеля. А покой я получу только тогда, когда вас упрячут за решетку! Обстоятельства у них удачно сложились! Надо же! Они получили подопытного кролика для своей какой-то науки! Я вас отдам под суд, вот и будет вам наука, — бушевал и грозил Ковалев. — Я приду к вам утром, но скажу то же самое!

— Что же, я не могу вам указывать, — сдержанно ответил Холмогоров.

Полина, подавленная всем происходящим, волей-неволей наблюдала, как невозмутимо вел себя Холмогоров в этой ситуации, несмотря на то, что все складывалось против него. Со страхом вглядывалась она в его неестественно спокойное лицо. Виновата ли она в том, что сейчас профессор Холмогоров должен выслушивать все эти угрозы, проведя только что уникальную операцию, спасшую ребенку жизнь?

— Вы обо мне еще услышите! — Ковалев окинул их безумным взглядом, встал и, пошатываясь, пошел к двери.

— Остановитесь, вам лучше сейчас прилечь, я вам советую как врач.

В ответ Ковалев рассмеялся каким-то жутким смехом.

— Вы боитесь. Я чувствую, вы боитесь! Но если вы думаете, что я испытываю к вам сострадание, то вы сильно ошибаетесь! На вашей совести преступление!

Его руки дрожали, и он не сразу смог нащупать ручку двери. Наконец он ее нашел и, хлопнув дверью, покинул кабинет.

— Он сам себя не помнит. Завтра он сможет разумнее смотреть на все, — понимая, как расстроилась Полина, попытался ее успокоить Холмогоров.

— Как вы смогли поставить диагноз? — спросила Полина.

— Несколько лет назад у меня уже был подобный случай. Он, к сожалению, закончился трагически. Потому сегодня я не сомневался и рискнул. Лучше я понесу наказание, чем родители потеряют ребенка. Так ведь?

— Я виновата в том, что случилось… — тихо произнесла Полина.

Он покачал головой.

— В данном случае нельзя говорить о чьей-либо вине.

— А что, если Ковалев действительно подаст на вас в суд? Например, потребует возмещения морального ущерба? Ведь лечение предстоит серьезное.

— Ну, мне не оставалось ничего другого. Я знаю, что у юристов на этот счет может быть свое мнение, если дело дойдет до суда… Но. я уверен, что в другой раз я поступлю точно так же. Я сделал все правильно и получил подтверждение перспективности своей методики. Да и девчушку вылечим! Есть у меня надежные коллеги, этот Ковалев придет в себя, и мы с ним поговорим, дам ему адреса, телефоны…

— Я думаю, мне лучше поехать сейчас к Ковалевым и попытаться еще раз поговорить с ними обоими.

— Да, спасибо. Дайте ему успокоительное и поговорите с мамой девочки. Случай действительно крайне тяжелый. Хоть я и хирург, но не бесчувственный же… И… я благодарю вас, Полина Николаевна. Потом… если вам не трудно позвоните мне?… — и попрощался, и ей показалось, что он сделал это более торопливо, чем следовало. Или что-то хотел сказать еще…

Переведя дыхание, Полина позвонила в квартиру Ковалевых.

Дверь открыл сам Ковалев. Галстук его развязался, а на вороте рубашки были расстегнуты пуговицы.

— Что вам надо? — спросил он раздраженно.

— Ваша жена уже дома? Я бы очень хотела с ней поговорить.

Его лицо исказилось.

— Она все знает и не захочет вас видеть! И к тому же она сейчас в больнице. У нее там ребенок при смерти. Вы не знали? Или вам этого не понять? Убирайтесь, вам здесь нечего делать! Детский сад под наблюдением врача!.. — издевательски воскликнул он. Так было сказано в их объявлении. — Врача, который ставит над детьми эксперименты! Я не желаю вас здесь видеть!

— Ну зачем вы так? Вы все неправильно поняли! Я хотела поговорить с вашей женой, потому и пришла. К тому же Анина жизнь вне опасности.

— Не о чем нам с вами разговаривать. Ведь именно вы позвали этого человека со скальпелем. Теперь вашим профессором займутся соответствующие органы.

— Вы на самом деле обратитесь в суд? — спросила Полина.

— Естественно! Чего же вы еще ожидаете? Кроме того, я обзвоню все местные газеты. О том, что случилось, должны узнать все! Я вас, врачей, хорошо знаю, вы все готовы покрывать друг друга! Но на этот раз вы не на того напали!

Ковалев с силой захлопнул дверь перед самым ее носом. Опустив голову, Полина медленно спускалась по ступенькам.

«Я утром позвоню Никите Михайловичу и все ему расскажу, — решила она. — Может быть, он знает, что можно, сделать, чтобы его не затоптали. Да его сейчас боготворить нужно…» — но горечь этих размышлений не могла пересилить радости и облегчения от того, что она успела, успела передать Аню в надежные руки! И хорошо, что «скорая» не приехала быстро. Она приехала полчаса спустя, так сказала мама. Целые полчаса Аниной жизни…

Утром она позвонила Холмогорову и договорилась о встрече.

Галя не смогла выдержать ее взгляда и опустила голову, когда Полина вошла в приемную.

— Никита Михайлович еще не вернулся. У него консилиум. Хотите, подождать?

— Да, спасибо, подожду.

Полина села. Она не замечала, как Галя поглядывала на нее украдкой.

— Правда, что вы руководите сейчас детским садом, Полина Николаевна? — в конце концов решилась спросить Галина.

Очнувшись от своих мыслей, Полина медленно подняла голову:

— Да… Руковожу, да вот только… — Она не закончила и невесело усмехнулась.

— Вам нравится заниматься детьми?

— Да, с детьми интересно. Но и ответственность очень большая. Видите вот, как получилось…

Обе замолчали.

После того, как Галина осталась одна, ее стали терзать угрызения совести. Она только теперь всерьез задумалась о последствиях своего поступка, когда согласилась по просьбе Максима подделать почерк Бережковой. Она задавала вопросы и не очень понимала, что ей отвечала Полина Николаевна, думая о том, что по ее вине молоденькая докторша стала воспитателем детского сада.

— Могло бы быть и хуже, — заговорила Полина несколько минут спустя. — Я же все-таки врач, а не воспитатель. Но, после того скандала из-за томографа, это лучшая работа, которую я могла бы себе пожелать.

Галя смотрела перед собой, стараясь не встречаться с ней взглядом.

— А что, если… ну… была бы возможность вам снова вернуться в больницу?

— Для этого сейчас не время. От меня теперь зависят другие люди. Мы ведь вместе с мамой взялись за это дело. И родители, хоть их немного, на нас рассчитывают. Так что меня теперь слишком многое связывает с детским садом.

Галя кивнула. Теперь она уже внимательно слушала Бережкову.

— А вы берете к себе маленьких детей? Я имею в виду — грудничков?

Полина отрицательно покачала головой.

— Пока нет, но, возможно, позже… А почему вы об этом спрашиваете?

— Да так просто… Одна моя подруга… — Галя с трудом подбирала слова, — в общем, ей приходится много ездить… по работе. И она не знает, с кем ей оставить ребенка.

— Сколько же малышу?

— Всего… полгода.

— Ну, совсем маленький!

В приемную вошел Холмогоров.

— Полина Николаевна, проходите, — улыбнулся он Полине и открыл перед ней дверь в свой кабинет.

Его лицо помрачнело, когда Полина рассказала ему о своем визите к Ковалевым.

— Наверное, мне стоит самому поговорить с ними. Дело даже не в том, в чем он меня обвиняет, а в том, что он всем врачам не верит! — сказал профессор. — Да и я уверен, каждый хирург подтвердит, что операция была необходима.

— Вы действительно уверены, что все хирурги это подтвердят? — начала было она и осеклась. Не слишком ли далеко она зашла в своих рассуждениях? Судя по всему, Никита Михайлович и сам все это уже не один раз обдумал.

— Что может случиться, если дело все-таки будут разбирать в суде? — задала она еще один вопрос, не получив ответа на предыдущий.

Он пожал плечами.

— Вряд ли до этого дойдет. Юристы не должны указывать врачам, как им делать свою работу. Нам остается только ждать. В любом случае, спасибо за ваше желание мне помочь, Полина Николаевна.

Он снова, как и при встрече, улыбнулся.

— Вы все сделали правильно, — успокоил он Полину, отвечая на ее невысказанный вопрос. Из приемной донеслись голоса, и Холмогоров поднялся, чуть растерянно взглянув на Полину. Ей показалось, что он не хотел заканчивать разговор.

Полина поднялась и нерешительно протянула ему руку для прощания.

Холмогоров проводил ее до двери и улыбнулся еще раз. Его рука была большая и теплая. Уже выйдя на улицу, она продолжала ощущать его прикосновение. Почему-то ей показалось, что он чуть дольше задержал ее руку в своей…

Следующие несколько недель прошли довольно спокойно. Игры и прогулки с детьми, беседы по вечерам с матерью. У них было, что обсудить: врач и педагог взялись за серьезное дело — работу с детьми. И их проверяли и Министерство здравоохранения, и Министерство образования. Дело нешуточное.

Холмогорову Полина не звонила, он тоже молчал. Наверное, погружен в работу и не считает нужным обсуждать с ней последствия Аниной операции, думала Полина. О состоянии девочки она знала из телефонных разговоров с персоналом больницы. Аню выписали, и теперь она с мамой долечивается в столичной клинике. Холмогоров сумел договориться о том, чтобы их приняли на лечение.

Но вот на страницах одной из местных газет появилась статья под кричащим заголовком «Отец ребенка подает в суд на хирурга».

Полина слушала, что читала ей Татьяна Андреевна, и ей становилось не по себе. Почему это газетчики превращают все в сенсацию, смакуют чужую беду? Чтобы было, о чем вести досужие разговоры бабушкам на скамеечках у подъездов? Что и говорить, им только дай повод порассуждать и вынести свой приговор. Ей стало обидно за то, что Холмогорова, хирурга милостью божьей, будет клеймить позором какая-нибудь бабуля в платочке, поплевывая шелухой от семечек.

Полина была возмущена. Было ясно, что статья заказная. Кто-то из недругов Никиты Михайловича решил отыграться, не иначе. Вряд ли они чего-то добьются, но крови попортят…

— Ты там тоже упомянута, — услышала она тихий голос матери. — «…Бережкова П. Н., заведующая частным детским садом, не придумала ничего лучше, чем передать ребенка в руки безответственного экспериментатора…»

— Мама, но это же чушь!

«…мы требуем тщательного расследования с привлечением независимых специалистов… К сожалению, для родителей четырехлетней девочки, которая теперь вынуждена лечиться после вмешательства циничного хирурга, это не может быть утешением».

Справа была помещена фотография Ани. Девочка стояла на лужайке, прижимая к себе плюшевого медвежонка.

— Это подло, просто возмутительно! — Полина изо всех сил стукнула рукой по столу. — Что за люди пишут эти статьи? Почему они не потрудились проверить свою информацию? Никита Михайлович непременно должен был оперировать! И немедленно! И методика его уникальная! Ну что же это такое, мама?!

— У газетчиков другое мнение. Видимо, кое-кому случившееся оказалось на руку, вот и сделали заказную статью. — Татьяна Андреевна рассуждала так же, как Полина.

— Да кого они опросили? Пишут, что опытные врачи сомневаются в необходимости операции! Что это за врачи? В статье нет ни одного имени! Никита Михайлович не разбрасывается жизнями направо и налево! Я знаю, он сильно переживает. А теперь все его исследования остановятся. Сколько времени ему придется доказывать, что его действия были верными?

— А тебе не кажется, что он это заслужил? — неожиданно спокойно возразила Татьяна Андреевна. — Я не испытываю никакого сочувствия к нему. Пусть теперь сам узнает, каково это, когда тебя безосновательно обвиняют!

— Мама, ну что ты такое говоришь! — Полина от возмущения даже не нашлась, что сказать. Ее рассудительная, умная и чуткая мама говорит такое! Даже если подобное однажды случилось с твоей дочерью, нельзя желать того же другим. — Она все же взяла себя в руки. — Я, мам, тебя просто не узнаю. У тебя ведь золотое сердце. Почему ты не хочешь попытаться понять Никиту Михайловича?

— Мне за тебя обидно. Почему он не стал ни в чем разбираться, когда сломался этот ваш томограф?

— Но ведь мы с тобой обо всем тогда поговорили! И я не хочу больше возвращаться к этому, мама! Забудь. Пожалуйста.

— И все же я права, он получает по заслугам, — не хотела сдавать своих позиций Татьяна Андреевна.

Полина поняла, что не имеет смысла обсуждать с матерью этот вопрос. Во всяком случае, сейчас. Она-то думала, что ее мать совсем перестала думать о той истории. А оказывается… Вот что такое материнская любовь… Не дает женщине забыть обидчиков детей своих.

После обеда Полина решила позвонить Холмогорову. Дольше хранить молчание у нее не было сил. Она попыталась подыскать предлог для своего звонка, но не нашла и решила, что нащупает верный тон в ходе разговора. Ей очень хотелось поддержать Никиту Михайловича. Она хорошо помнила, как совсем недавно ей не хватало вот такой же поддержки.

— А Никита Михайлович в творческом отпуске, — ответил ей незнакомый женский голос. Она ожидала услышать Галю, но это явно была не она. — Что-нибудь ему передать, если он позвонит? Кто его спрашивает? — Да, это не Галя. Галя ее наверняка узнала бы.

— Нет, спасибо, ничего не надо. — Полина повесила трубку.

Почему-то ей стало казаться, что Холмогоров должен сам ей позвонить.

Шли недели, но опальный профессор не давал о себе знать.

«А почему, собственно, я решила, что он станет мне звонить? Чтобы пожаловаться? Или чтобы спросить у меня совета? Но в чем? Чем я могу быть ему полезной?» — уговаривала себя Полина, хотя ее мысли постоянно возвращались к нему. Она подносила к лицу руку, которую он пожал ей при их последнем прощании, как будто на ней можно было прочитать его мысли или угадать его чувства, и… продолжала ждать.

Они встретились случайно на автобусной остановке. Была весна. Листья уже распустились, и все вокруг сияло яркими красками.

Пелена застлала ей глаза, и комок подступил к горлу, когда она увидела Холмогорова. Он словно согнулся под тяжестью навалившихся на него проблем и стоял какой-то пришибленный. Она подошла ближе и окликнула его. Он обернулся.

— Полина… Полина Николаевна, — тут же поправился он. — Не ожидал встретить вас тут! — Холмогоров заметно оживился. — За город вот решил съездить. Хочу друзей навестить, развеяться немного. А вы?

— Да хочу дачу недорогую поискать, чтобы было, куда вывезти детей. Решили рискнуть снять домик. Расширяем свои услуги! — начала она бодро и непринужденно, словно ничего не случилось. Но тут же сменила тон: — А вы… по-прежнему главный врач больницы?

— Ну, пока что я в отпуске. В творческом. Раньше все времени не было. А теперь… — Он вдруг посмотрел на нее и продолжил так, словно вернулся к недавно прерванному разговору. — Честно говоря, сам не знаю, что будет дальше. У меня есть враги в Минздраве. В свое время я выбил для больницы дорогущую технику, новейшее оборудование. Деньги немалые. Наши министерские скряги не хотели давать ни копейки. Видимо, я кого-то обидел. Резкости мне не занимать, сам знаю, грешен… Ну так ведь не для себя старался… Теперь, чувствую, хотят на мне отыграться. Даже предполагаю, кого прочат на мое место.

Было видно, что Холмогоров рад их неожиданной встрече и тому, что он может говорить с ней свободно и начистоту.

— Но ведь вы сделали нашу больницу самой лучшей в области! Это разве им не ясно? Этим… в Минздраве…

— Это мало кого интересует, если затрагиваются личные амбиции. А тут такой случай свести со мной счеты.

— Как же так, ведь есть, в конце концов, и медицинская общественность! Вас знают…

— Ну-у, Полина Николаевна! — Он улыбнулся и словно помолодел. — Вы слишком романтичны и смотрите на мир сквозь розовые очки. На самом деле он проще и жестче, чем мы о нем думаем. А скажите, могу я вас сопровождать в ваших поисках? — неожиданно спросил он.

Было видно, как Полина обрадовалась. Кровь бросилась ей в лицо, и она, пытаясь скрыть свою радость, как можно спокойнее улыбнулась ему в ответ:

— Ну разумеется. Это будет даже замечательно. И советом поможете.

Автобус подошел быстро, до нужной остановки они доехали в молчании. Движение успокаивало Полину, мимо окон мелькали деревья, думать она ни о чем не могла, переполненная радостью их встречи и тем, что Никита Михайлович сидит рядом. Она украдкой сбоку поглядывала на него. Он чуть похудел. Но это даже шло ему. Всегда стремительный и подтянутый, Холмогоров, казалось, после их разговора вернул себе прежний вид. Она готова была многое отдать, чтобы помочь ему. Но что она могла сделать?

Вот и поселок, где она хотела подыскать дачный домик. Холмогоров подал ей руку, помогая сойти по ступенькам. Почему-то она оступилась, и он подхватил ее, на секунду прижав к себе. У нее дух захватило, когда она оказалась в его объятиях. Но Полина тут же себя одернула. Что за легкомыслие! У человека крупные неприятности, а она…

Дорога огибала небольшое озеро. У самого берега в камышах тихо плескались две утки. Селезень кругами плавал вокруг самочки, та деловито отряхивалась и снова ныряла. Искрящаяся рябь играла на поверхности воды.

— Думаю, я слишком долго занимал свой пост, — начал Холмогоров разговор, когда уже они довольно далеко прошли по безлюдному приозерному пляжу. — Видимо, моя карьера кому-то закрывала путь. Надо теперь поискать другой вид занятий.

— Но ведь случившееся не ставит под сомнение вашу медицинскую квалификацию! Вас знают многие, ценят ваш талант… Не могут же все отвернуться от вас! Руководство выждет, пока все уляжется, и вы снова вернетесь на свое место.

Никита Михайлович остановился, обернулся и внимательно посмотрел на Полину.

— Вы удивительный человек, Полина Николаевна, — сказал он: — Я вас уволил, а вы… вы беспокоитесь о моем будущем. Почему?

— Тогда вам не оставалось другого выбора, факты говорили сами за себя, и вам пришлось поверить в то, что я действительно виновата.

Холмогоров смотрел на Полину, словно видел ее впервые.

— Ну а сейчас вы мне можете сказать, что тогда произошло?

— За мной нет никакой вины. Я действительно не знаю, кто виноват в поломке томографа. Я знаю только, что дежурить в тот злополучный вечер оставался Максим Петрович Гулов.

— Гулов… Снова этот Гулов… Какой-то злой гений… Я поступил с вами несправедливо, Полина, — он снова назвал ее только по имени, но на этот раз не поправился. Не заметил или не захотел? — Тем, что не выслушал вас и не попытался разобраться, — продолжал он, и Полина его не прерывала. — Был захвачен экспериментом, для которого томограф был необходим. Сейчас-то я понимаю, за что наказан… А Максим Петрович? Хм… Максим Петрович… — протянул Холмогоров задумчиво. — Он никогда не вызывал у меня особой симпатии. Жаль, что сейчас я не могу его ни о чем расспросить. Да, многое я упустил в своей работе, многое. Впрочем, не только в работе… — Холмогоров пристально смотрел Полине в глаза. Она отвела взгляд, смутившись. — Я слышал, что Гулов уехал работать на север. Знаете, одно время мне казалось, что он за вами ухаживает. Потом, правда, хм… Он, знаете ли, всегда был такой… — Холмогоров сделал рукой неопределенное движение, — такой… Я думал, что вы отвечаете ему взаимностью. Но потом узнал от Гали Тарасовой, что у них вот-вот свадьба, а он внезапно уехал… Как-то все так непонятно складывалось… И подумать об этом было некогда… Может, мне тоже податься на Север?

— О чем вы говорите, Никита Михайлович? Вы что, всерьез собираетесь?…

— Похоже, ничего другого мне не остается. Здесь, где мое «доброе имя» у всех сейчас на слуху… — внезапно он осторожно положил руки ей на плечи. — Перестаньте переживать из-за меня, пожалуйста. Я сам смогу о себе позаботиться. И простите меня, если я действительно несправедливо обошелся с вами…

— Я понимаю, Никита Михайлович! Вы не могли поступить иначе.

— Возможно. Но я вас почти не знал, Полина Николаевна. Сегодня я бы вам поверил. Жаль. Жаль, что все так получилось. — Его руки соскользнули с ее плеч.

Глаза Полины наполнились слезами.

— Пожалуйста, останьтесь, не уезжайте, — почти взмолилась она. — Вам наверняка еще удастся найти здесь подходящую работу. В какой-нибудь частной больнице…

— Знаю, это звучит смешно, но вы меня поймете: я ведь хирург, и просто не смогу жить без своей работы. Я готов ехать куда угодно. Думаю, мои руки и знания еще смогут пригодиться. Если вдруг где-то найдутся люди, которые не посмотрят на мое прошлое и попросят помочь им…

Оба замолчали. Начинался дачный поселок. Полина задумчиво разглядывала длинный ряд домов, и в ее взгляде читалась нерешительность.

— Может быть, поехать обратно? Что-то нет настроения вникать в бытовые проблемы, — произнесла она робко.

— Вот и напрасно. Самое время! — бодрый тон Холмогорова ее удивил. Он взял инициативу на себя, и они довольно быстро составили представление о жителях дачного поселка и об обстановке вокруг.

День прошел на редкость плодотворно, и настала пора возвращаться, пока было еще светло.

Они снова шли по дороге мимо озера. Утки переместились чуть подальше от берега, но не прекратили плескаться.

— А скажите, Полина, почему вы не замужем? — неожиданно спросил Холмогоров.

— Да была попытка, еще в студенчестве. Но как-то не сложилось. А потом стало интересно работать, хотелось узнать все-все-все, везде поспеть. А что, я уже старая? — Вопрос Холмогорова ее не смутил, и она даже решилась пококетничать, вдохновленная их дачной деловой активностью.

— Да какая же вы старая, помилуйте! Ведь вам не больше тридцати?

— Ну, положим, уже больше, немножко… — уточнила Полина.

Холмогоров снова взглянул на нее, чуть более пристально. Она словно не заметила его взгляда и продолжала идти рядом. Он слегка замедлил шаги.

— А что вы скажете, если старый седой человек скажет вам, что вы умная и замечательная. И к тому же красивая.

— Если вы о себе, то вы не старый. А седые виски вам очень к лицу.

— Вы так считаете?

— Да, я так считаю.

— А вы давно так считаете или решили меня утешить в моей печали? Протянули, так сказать, руку помощи потерпевшему…

Что-то в его голосе заставило Полину по-другому воспринять его слова, несмотря на ту ироничную интонацию, с которой он задавал ей свои вопросы. Теперь они остановились и стояли друг против друга.

Ветер чуть шевелил пряди ее волос. Лицо ее было растерянным. В ней боролись два чувства. Желание сказать ему, что она давно уже его любит, и страх сказать ему это невпопад. Ведь он еще…

Она подняла на него глаза и внезапно почувствовала, что ей нечего бояться. Холмогоров смотрел на нее тем взглядом, о котором мечтает любая женщина.

В этом взгляде светилась любовь, которая долго таилась на дне души и в которую разумом она еще не могла поверить, но которую уже чувствовала сердцем.

Холмогоров взял ее руки в свои и осторожно прижал ее ладони к своему лицу. Он закрыл глаза и стоял так, не шевелясь. Она тоже замерла, боясь поверить в происходящее. Ей казалось, что от любого ее движения все тут же исчезнет. Эта безлюдная сейчас дорога, сосны невдалеке, вечереющее небо над головой. И он. Чуть впалые щеки, слегка колючие. Ей действительно все казалось чудным сном.

Руки Холмогорова теперь обнимали ее плечи, он прижал ее к себе, и она вдыхала запах его кожи, уткнувшись ему в шею. Наконец он отстранил ее от себя и спросил:

— Полина, девочка моя, почему я так беспросветно глуп?

Она, уже не стесняясь, сама обняла его и хотела что-то сказать, но его губы не дали ей произнести не звука. Да и не надо было уже ничего говорить.

Татьяна Андреевна застыла от неожиданности, когда Полина вошла в гостиную вместе с… профессором Холмогоровым.

— Я о вас уже много слышала, — сдержанно произнесла она, не вставая из-за стола.

— Мама, я пригласила Никиту Михайловича к нам на ужин.

Полине было неловко за то, что мать повела себя с гостем не слишком приветливо. Но у того хватило такта не обратить на это внимания.

— Хотите, я покажу вам наш детский сад? — спросила Полина. — Мама пока закончит готовить ужин.

Она повела его по коридору направо.

— Здесь у нас комната отдыха, — сказала она, щелкнув выключателем.

Вместо того чтобы осматривать помещение, Холмогоров внимательно разглядывал ее лицо.

— Как красиво, — сказал он, и Полина покраснела, оттого что он все еще продолжал на нее смотреть.

— А там, слева, спальня, — смущенно сказала она и заторопилась пройти вперед, чтобы включить свет в комнате напротив.

Он медленно следовал за ней, любуясь ее походкой. Холмогоров не впервые заметил, как женственна она была. В больнице, когда Полина постоянно носила белый халат, он поначалу не видел, насколько она хороша собой. Ему нравились ее глаза. Ее внимательный взгляд. Волосы, выбивающиеся из-под шапочки, несмотря на ее старания постоянно их прятать. Он запомнил то утро, когда он… как бы это поточнее сказать… впрочем, что там искать другие слова… когда он выгнал ее — с работы, из профессии. Как все могло так случиться, он и сам сейчас не мог понять. И именно в то утро она предстала перед ним, как райское видение. Он очень хорошо помнил свое замешательство, когда она тогда вошла в его кабинет. Словно утренняя заря осветила его жизнь. А он… Остолоп стоеросовый! Старый пень! Он еще встанет перед ней на колени. Хотя он не достоин даже этого. Душа у него заныла. Но вернуть назад он сейчас ничего не может. Во всяком случае, пока. А потом… Впрочем, рано загадывать. Он еще должен заслужить свое право быть рядом с ней. Он посмотрел на Полину, как она расправляла одеяла на трех детских кроватках.

— Совсем не просто бывает уложить этих сорванцов днем спать, — говорила Полина тем временем, пока Холмогоров мысленно рвал на себе волосы. — Но я придумала один способ. Я начинаю рассказывать им сказку, и только если они будут вести себя тихо и смирно, то слушают на следующий день продолжение. Вы себе даже не представляете, как это действует!

— Почему же, я вполне могу это понять, — отозвался он. — Вы создали все это своими руками, вы вложили столько сил и любви в этот дом. Я преклоняюсь перед вами, Полина.

— Вы ошибаетесь, инициатором всего была моя мама, — сказала Полина. — Она очень энергичный человек и всегда знает, чего хочет и как этого добиться. Если бы не она… — Полина замолчала.

— Ваша мама настороженно меня встретила, — сказал он мягко, стараясь не задеть чувств Полины. — Наверное, я поступил бестактно, придя сюда.

Полина в глубине душе сердилась на мать, но постаралась, как могла успокоить Холмогорова.

— Она… понимаете, в этом ее трудно переубедить… Она считает, что мне, ее дочери, все на свете должны доверять. Она знает, что я всегда искренне выражаю свои чувства и на ложь не способна. Но ведь другие этого знать не обязаны. Да и есть вещи, которые…

Тут Полина заметила, что его взгляд сделался по-мальчишески чуть насмешливым, он словно хотел ее поддразнить.

— Так-таки всегда искренне выражаете свои чувства и не таите их про себя? — Она никак не ожидала такого поворота его мыслей именно сейчас и не нашла, что ответить.

Холмогоров продолжал хитро улыбаться и прищурил один глаз. Полина не выдержала и проговорила.

— Таю про себя, только если нет другого выхода, — смущенно оправдалась она, а он мягко обнял ее за талию и прижался щекой к ее волосам. Они замерли в молчании.

— Ужин готов, — позвала из кухни Татьяна Андреевна.

— Я с удовольствием съем все, что вы мне предложите, — заверил ее гость, усаживаясь за столом. — Я уверен, что вы прекрасно готовите.

Татьяна Андреевна чуть напряженно улыбалась, она еще не понимала, почему они сегодня пришли вместе, однако на всякий случай не упустила возможности продемонстрировать гостю, что, несмотря на злоключения, они с дочерью не сдались обстоятельствам и живут не так уж плохо.

За столом они говорили обо всем, словно и не было тех обстоятельств, которые свели их сейчас на уютной кухне под бежевым абажуром с оборкой.

Холмогоров ушел через два часа, вежливо попрощавшись с обеими дамами, а Татьяне Андреевне даже церемонно поцеловал руку.

На следующий вечер Холмогоров позвонил Полине и пригласил ее просто прогуляться.

— Вы уверены, что хотите этого? — спросила Полина, с трудом сдерживая охватившее ее волнение. А вдруг за прошедшую ночь что-то изменилось и от вчерашней сказки не осталось и следа?

Он засмеялся, поняв ее вопрос.

— А ты уверена?

Теперь был ее черед засмеяться в ответ.

— Никита Михайлович, я мигом.

— Просто Никита, — поправил он ее.

Галя собирала свои вещи, чтобы в назначенный срок сдать квартиру хозяйке. Совсем не так давно она собиралась переехать к своему возлюбленному. Тогда она летала, как на крыльях. А теперь ей некуда было пойти, и ее охватывал страх. «Ну как я буду работать?» А не работать нельзя.

«Кто меня кормить будет?» — терзалась она вопросами и не могла найти на них ответов, которые бы ее успокоили.

Галя подошла к окну и выглянула вниз, на улицу. Там город жил своей хлопотливой жизнью. Кто-то торопился с работы. Кто-то спешил на свидание.

Она снова вспомнила своего бывшего жениха. «Как мог он так поступить со мной? С нами?» — поправилась она. От прежней любви не осталось и следа, сейчас она чувствовала только недоумение. «Неужели нет никакого выхода? Что же мне делать?» — тревожные вопросы продолжали мучить ее.

Гале вспомнились слова ее квартирной хозяйки. «Я не желаю, чтобы вы жили здесь с ребенком, — заявила она ей. — У меня тихие соседи, и я не хочу из-за вас портить с ними отношения. Я уверена, что никто в доме не обрадуется, услышав детский плач посреди ночи. Кроме того, пошли уже разговоры, ну… о том, что вы… Знаете, я вас всегда считала порядочной женщиной, и… вдруг такое!»

Галя отвернулась от окна и оглядела свою комнату. Многие вещи были уже собраны и стояли вдоль стены в коробках. Ей стало невыносимо грустно. Она не могла больше сдерживать слез. Чтобы как-то успокоиться, она оделась и вышла на улицу.

Долго бродила она по тихим переулкам. Решение пришло неожиданно. Она поедет туда, где родилась. В своем родном поселке она обязательно найдет себе работу. Раньше ее уже звали в школьную библиотеку, но она возомнила — вот глупая! — что хочет жить в большом городе, и уехала искать счастья. Вот и нашла! На свою голову! Вот только… вот только она не хочет так думать. Ребенок — это и в самом деле счастье. И мама не будет ее сильно ругать. В конце концов, это ее внук. Или внучка. А она, Галя, должна сохранять спокойствие. Ради здоровья своего будущего малыша.

— Я, конечно не блестящий танцор, но постараюсь не разочаровать тебя. — Холмогоров открыл перед Полиной дверь кафе. На улице моросил дождь, и они решили отсидеться тут. Неожиданно им здесь понравилось.

— Мне кажется, я не танцевал уже целую вечность.

— И я тоже, — ответила она заговорщицки.

Они выбрали столик подальше от сцены, здесь было потише и можно было разговаривать. Говорили они о многом. Перескакивали с темы на тему. Но еще больше говорили друг другу их глаза.

— А что, если нам с тобой действительно потанцевать? — предложил Холмогоров. Ему хотелось ее обнять, и Полина это поняла.

Мелодия понравилась обоим. Холмогоров оказался на редкость хорошим партнером. Они танцевали сначала недалеко от своего столика, но потом кавалер крепко взял ее за руку и вывел на середину зала. Полине показалось, что ему хочется во всеуслышанье сказать о своих чувствах. И была почти права.

— Я хочу, чтобы все видели, как ты прекрасна, — тихо проговорил он ей в самое ухо. — Ты слышишь?

Ну, конечно, она слышала. И медленно заливалась краской.

Танец закончился, и они вернулись за свой столик.

— Мне кажется, что до сегодняшнего дня я жил как-то неправильно. Оставшись один после ухода жены, я решил, что моя жизнь будет принадлежать только работе. Дети — студенты. У них свои проблемы. Они сами привыкли их решать. Да и со своей матерью привыкли советоваться. Ты не думай, она хорошая женщина, просто я был ей плохим мужем. Ну, кому нужен муж, который все время пропадает на работе?

Полина инстинктивно хотела было возразить, но вовремя остановилась.

А Холмогоров продолжал:

— Ей всегда хотелось больше внимания, чем я мог ей дать. Ну и нашелся другой человек. Я не возражал. Наверное, мы с ней и в самом деле когда-то ошиблись в своем выборе. Я только сейчас понял, как много я упустил в жизни.

— Но ведь жизнь еще не закончилась. У тебя есть время, чтобы все исправить, — возразила Полина.

— Я не могу это исправить своими силами. Мне нужен помощник. Вернее, помощница. — Холмогоров выразительно смотрел на Полину.

— Ассистировать светилу отечественной хирургии всегда было моей мечтой, — подхватив его игру, храбро ответила Полина.

— Означает ли это, что моей холостяцкой жизни может наступить конец?

— Это в случае, если холостяк предпримет решительные действия.

— Хирургические, я так понимаю. Вот где хирургу необходимы профессиональные навыки!

«Не надо было мне столько пить, — подумала Полина, — я болтаю много лишнего. Наверняка он считает, что я веду себя глупо».

— Я надеюсь, ты ведь не думаешь, что я перебрал и потому беру на себя слишком смелые обязательства? — вдруг серьезно спросил ее Холмогоров.

— Нет… Никита… я так не думаю. А ты не думаешь, что я… перебрала?

— Нет, дозировка в самый раз. Мы еще успеем где-нибудь купить цветов? Я должен преподнести цветы своей невесте! Во что бы то ни стало! Прямо сейчас. Бежим!

Он по-юношески проворно вскочил, на ходу оставив на столе деньги, и потянул ее за собой к дверям.

Они выбежали на пустынную в этот час улицу и, весело смеясь, почти побежали, не разбирая луж под ногами. Только что прошедший дождик прибил пыль, воздух был свежим и приятно холодил лицо. Цветы в этот час они могли купить только в привокзальном киоске, и Холмогоров решительно направился в сторону, откуда доносились гудки электровозов и стук колес. Киоск был еще открыт.

Самый большой букет в своей жизни Полина получила из рук профессора Холмогорова июньской ночью, спустя ровно год после того, как она покинула стены клиники, в которой профессор заподозрил ее в профессиональной недобросовестности. Сегодня она дала согласие стать его женой.

Творческий отпуск профессора Холмогорова, какой ему полагался как ведущему научную работу, оказался весьма продуктивным. Он не только завершил давно начатый доклад по результатам многолетнего научного эксперимента, но стал из холостяка примерным семьянином. Мало того, он сумел завоевать симпатию своей строгой и принципиальной тещи, которая в зяте души не чаяла.

Тучи, сгустившиеся было над его головой, постепенно рассеялись. Все же его научный авторитет был велик, и сыграть на проведенной им экстренной операции не удалось ни одному из его недругов, явных и скрытых. К тому же нашлись опытные специалисты, которые подтвердили правильность действий профессора и то, что только благодаря его смелости и таланту девочка осталась жива. В клинике, где она проходила продолжительное послеоперационное лечение, это тоже никем не подвергалось сомнению.

Осенью профессор приступил к своим обязанностям главного врача областной клинической больницы. По-прежнему сюда приходили студенты на практику, по-прежнему медицинские сестры и младшие коллеги профессора его немного побаивались, но и те, и другие Холмогорова уважали.

Иногда с работы его встречала жена. Особенно любопытные из молоденьких медсестер выглядывали в окна, им нравилось наблюдать, как их стройный моложавый профессор обнимает за плечи красивую женщину и нежно целует ее в висок. Она берет его под руку, и они неторопливо идут пешком по аллее вдоль ограды больничного парка.

В один из таких вечеров Полина пришла встретить мужа несколько озабоченная. Он почувствовал ее невеселый настрои и спросил:

— Ну, какие у нас проблемы?

— Да я хотела с тобой поговорить о семье Ковалевых. Сегодня я случайно встретилась с Анечкиной мамой, Мариной Васильевной. Ее муж тогда, в больнице, сгоряча обронил фразу, что она больше не может иметь детей. Как ты думаешь, стоит ли ей предложить обследование? Ты ведь наверняка знаешь самых лучших специалистов в этой области. Сейчас столько новых исследований появилось… Вдруг все не так безнадежно? Они ведь еще молодые, возраст вполне позволяет Марине родить второго ребенка. Что ты об этом думаешь?

Никита Михайлович посмотрел на играющих неподалеку детей.

— А ты не могла бы поехать вместе со мной, чтобы поговорить с ними? — попросил он. — Я уверен, что ты сможешь лучше, чем я, подобрать нужные слова. Впрочем, если тебе не хочется, я и один поеду… Очень хочется надеяться, что они согласятся меня выслушать.

— Конечно, я поеду. Когда ты сможешь?

— А что, если прямо сегодня вечером? Зачем откладывать?

— Хорошо. Ты прав, не будем откладывать.

Полина часто вспоминала Анечку, но как-то не решалась появиться в доме Ковалевых, озабоченных сейчас лечением дочери, заболевшей по ее, как они продолжали думать, вине. Сейчас она надеялась, что супруги найдут в себе силы их выслушать.

По нужному адресу они добрались довольно быстро. Никита Михайлович остановился перед квартирой и нажал на кнопку звонка. Дверь им открыла молодая женщина.

— Вы? — Она отступила на шаг и преградила им вход рукой. — Что вам надо?

— Не могли бы вы уделить нам совсем немного времени? — спросила Полина. — Марина Васильевна, ваш муж сейчас дома?

— Дима! — позвала она, и это прозвучало как крик о помощи. Через минуту ее муж стоял рядом с ней. Как два солдата на передовой, подумала Полина.

— Что случилось? — спросил Ковалев и, узнав посетителей, тут же переменился в лице и нахмурился. — Оставьте, пожалуйста, нас в покое! Что вам от нас надо? — В его голосе зазвучала угроза.

— Мы только хотели узнать, не нужна ли вам какая-либо помощь… Может быть, денежная. Все-таки ваши затраты сейчас…

— Чем вы можете нам помочь? — не успокаивался Ковалев.

— Пожалуйста, давайте поговорим хоть раз спокойно, выслушайте нас. Я вас понимаю. Но мы пришли, потому что действительно можем вам помочь.

— Неужели вы можете в два счета поставить на ноги мою дочь? — язвительно проговорил мужчина.

Его жена тихо отошла в другой конец коридора и изучающе разглядывала хирурга, который оперировал Аню.

— Как вы можете нам помочь? — неожиданно тихим эхом повторила она вопрос мужа.

— Я хотела пригласить вас в мой детский сад. Ведь вы одно время работали учителем начальных классов? И еще… мне неловко задавать вам этот вопрос, но… но я врач… В общем… Простите, вы уверены, что больше не сможете иметь детей? — храбро спросила ее Полина, решив действовать напрямик.

— Мы не готовы к такому разговору. Будет лучше, если вы нас сейчас нас оставите, — отозвалась Марина Васильевна.

Супругам Холмогоровым ничего не оставалось, как попрощаться и покинуть квартиру, где их не ждали и разговор с ними вести не хотели. Наверное, супруги Ковалевы были правы. Никто не должен вторгаться в их личную жизнь. Но Анина болезнь… Второй ребенок мог бы сгладить многие проблемы. Да и для Анюты появление братика или сестрички было бы радостным событием.

— Жаль, что все напрасно, — вздохнул Никита Михайлович, когда они спускались по лестнице. — Мы с тобой два наивных идиота. А почему ты мне раньше не сказала, что собираешься предложить Марине Васильевне работу у себя?

— Я, честно говоря, вовсе и не собиралась. Я подумала об этом, только когда увидела ее сейчас. Как я еще могу сблизиться с ней иначе? Но сам видишь, что получилось из моей затеи…

— Возможно, ты права. В любом случае, ей нужно как-то помочь. Жаль только, что не удается найти подход к ее мужу.

— Знаешь, мне кажется, надо попробовать поговорить с ними по отдельности, — проговорила Полина задумчиво. — Что касается Марины Васильевны, мне кажется…

— Что тебе кажется? — с любопытством спросил Никита Михайлович.

— Мне кажется, что она все-таки придет ко мне. Наверно, ей было неловко согласиться при муже на мое предложение.

— Ты так думаешь?

Полина была в этом уверена.

На следующее утро в дверь позвонили, и Татьяна Андреевна пошла открывать. На пороге она увидела незнакомую женщину.

Присмотревшись внимательнее, она узнала в ней Марину Васильевну Ковалеву. Похудела и осунулась. На звонок следом за матерью в прихожую вышла Полина и обрадованно протянула руки к вошедшей.

— Я так рада, что вы пришли, проходите. Как хорошо, что вы пришли именно сегодня, у нас скопилось необычно много дел. Мама, Марина Васильевна какое-то время будет нам помогать!

— А давай на ты? — непринужденно предложила Полина, вешая Маринино пальто на вешалку.

— Да, конечно, называй меня просто Мариной.

— Чувствуй себя как дома… — Полина взяла ее за руку и повела в детскую, знакомить с малышами.

Дети притихли и с любопытством рассматривали незнакомую тетю.

— Это тетя Марина, сегодня она будет мне помогать. Вы должны постараться быть очень послушными, обещаете?

Одна из девочек весело крикнула: «Да! Обещаем!», и по ее веселому личику Марине сразу стало ясно, что эта озорная веснушчатая девчушка тут главная зачинщица всех шалостей и проказ.

— Как тебя зовут? — спросила она тихо у маленькой разбойницы.

«Надо ей сказать, чтобы она говорила погромче», — подумала Полина. Иногда она и сама под вечер уже не могла громко разговаривать, но ведь с детьми всегда так — нашумишься, начитаешься вслух, какой уж тут голос!

— Я Катя, а это Саша. Саша мой брат, он младше. Он еще совсем глупый. Ха-ха-ха!

— Врет она все, тетечка Мариночка! Я не глупый! Это она сама глупая! И старшая притом! — возмутился бутуз, веснушками похожий на Катю.

Марина растерянно посмотрела на Полину, которая поспешила ободрить ее улыбкой.

— А давайте в прятки! Сашка водит! — задорно выкрикнула конопатая Катерина.

— Почему все время — я? — захныкал несправедливо обиженный Сашка.

— Не ссорьтесь, разбойники! Тетя Марина с удовольствием с вами поиграет, — утихомирила их Полина.

Она была очень рада Марининому приходу. Но та, наверное, собиралась только на часок заглянуть, спохватилась вдруг Полина, решая, как им выкроить время для разговора по душам. Но оказалось, что Марина решила остаться до самого вечера. Анечка с бабушкой сейчас в санатории, и она не находит себе места одна дома. А здесь отвлечется. Устала она по больницам. Работу пришлось оставить из-за дочкиного лечения, и она с Анюткой все время в лечебных учреждениях — держится из последних сил. Нервная система на пределе.

Марина помогла накормить малышню, дождалась, пока родители заберут последнего из сорванцов, а потом, когда в доме снова воцарилась тишина, устало вздохнула, присев рядом с Полиной.

— Не слишком много переживаний для одного дня? — заботливо поинтересовалась та.

Женщина улыбнулась.

— Да нет, ничего… Это хорошие переживания. Веселые. Я давно так не смеялась. А кто эта девочка с темными волосами, которая сидела в сторонке и не играла ни с кем? В красном платьице?

— Это Люся. Ее родители недавно расстались. Матери приходится много работать. Девочка безумно любит своего отца, для нее это такая травма… Я стараюсь, как могу, ее растормошить, но за целый день так накрутишься, времени совершенно не остается. Было бы так хорошо, если бы ты, например, согласилась присмотреть за ней побольше. Впрочем, каждый день ты можешь не приходить. Решай сама, как тебе удобно.

— А можно, я буду приходить каждый день, пока Анютка в санатории? — предложила Марина. Ей всегда нравилась Анечкина воспитательница. Она не была уверена в том, что именно Полина была виновата в болезни их дочери. Муж уверял, что была. А она, Марина, не верила. Просто с самого начала, как все случилось, она интуитивно не верила в то, что Полина могла быть замешана в каких-то недобрых делах. И когда оба доктора пришли к ним, ей не хотелось их выпроваживать. Но Дима так настаивал. Он вообще настроен против врачей после ее болезни, когда им сказали, что ей нельзя больше рожать. А она бы хотела второго ребенка. Вдруг и в самом деле Полина и хирург этот, — Холмогоров, кажется? — говорят, он и в самом деле спас Анютку, — вдруг они подскажут им нужных специалистов. Для нее-то с Димой все врачи одинаковы, а ведь, как везде, есть кто хуже, а кто лучше…

— Господи, да я буду только рада, — заверила ее Полина. — Ты же видишь, как мне нужна помощница. Но что скажет на это твой муж?

— Ему… ему лучше пока вообще ничего не знать, — ответила Марина, нахмурившись. — Такой уж он человек. Я много раз пыталась с ним поговорить. Но он даже не хочет ничего слышать о вас или о том враче. Никита Михайлович его зовут, да? — Тень пробежала по Марининому лицу.

Женщина сжала в руках свою сумочку, собираясь достать из нее пудреницу, и Полина подумала, что вот сейчас она сорвется с места и убежит, как испуганный ребенок, которого застали на месте преступления.

— Как дела у Марины Васильевны? — спросил вечером Холмогоров у жены. Они, как всегда, обсуждали самые важные события прошедшего дня.

— Ты знаешь, по-моему, у нее особенный талант общения с детьми!

— Знаешь, я попросил знакомого доктора найти ее медицинскую карту. Он нашел в архиве ее историю болезни. Ковалева лежала на обследовании в нашей больнице. Он считает, что после небольшого оперативного вмешательства и последующего лечения эта женщина вполне сможет забеременеть. Я так и не понял, почему ее муж убежден в том, что она никогда не сможет иметь детей. Скорее всего, он просто не хочет, чтобы она оперировалась. У него теперь страх перед врачами.

— Я сама с ней поговорю! — заявила Полина решительно.

Она решила побеседовать с Мариной на следующий же день.

— Пойдем выпьем по чашечке кофе, мы с тобой этого заслужили, — предложила Полина днем, когда они уложили детей спать. — Я даже не представляю, что бы я делала без твоей помощи.

— А я не знаю, как бы я пришла в себя без твоей помощи, — ответила Марина. — Одной дома тяжело! Подругам не до меня, сестра далеко. Я тебе очень благодарна, что ты придумала вытащить меня к себе.

И действительно, было заметно, как она изменилась. В ее глазах появился живой блеск.

— Скажи, ты больше не обследовалась по поводу бесплодия? — спросила Полина, решив не тянуть время.

— А ты уверена, что можно что-то сделать? — спросила Марина с надеждой в голосе.

— Марина, Никита Михайлович проконсультировался с одним знающим доктором. Тот считает, что тебе можно помочь.

— Но ведь я обследовалась раньше, и меня заверили, что это не лечится! — сказала та после довольно продолжительной паузы.

— Кто именно тебя заверил? Может быть, муж? Медицина не стоит на месте, — резонно возразила Полина.

— Мне что, придется делать операцию? Нет, Дима мне не позволит. — Марина с сомнением покачала головой.

— Но что, если операция поможет тебе?

— Я не знаю, к кому мне обратиться.

— Ну, с этим как раз не проблема. Есть хорошие специалисты. И тебе есть, куда обратиться. Пожалуйста, поверь мне.

Все следующие дни Марина не находила себе места. Она постоянно думала о том, к чему подталкивала ее Полина. Но та старалась больше не заговаривать на эту тему, чтобы дать Марине возможность самой принять решение.

Дмитрий был настроен скептически, он был убежден в том, что операции вообще никогда не приносят ничего хорошего.

— Этим врачам дай только волю, они и здорового прооперируют, — уверенно рассуждал он. — Тебе нельзя помочь, Марина. Нам остается только смириться.

— А вдруг мы еще сможем все изменить к лучшему? — спросила жена нерешительно.

— Положив тебя на операционный стол? Ты что же, хочешь потом лечиться? Я думаю, нам надо жить, как и раньше. На свете большинство семей имеют одного ребенка. Да и с Анютой еще сколько всего…

— Ты прав, но… если… мне довериться…

— Даже и не думай. Я тебе этого не позволю.

— Но я хочу второго ребенка, Дима!

— Мариша, я боюсь тебя потерять! Ты этого не понимаешь? Я очень люблю вас с Анюткой! Прошу тебя, давай не будем возвращаться к этому разговору!

Ковалев бал непреклонен. Марина решила действовать самостоятельно.

Через две недели женщина собралась с духом и заявила Полине, что хочет встретиться с Никитой Михайловичем. Она выглядела очень бледной, но старалась держаться спокойно и уверенно.

Полина с облегчением вздохнула.

— Ты найдешь его в клинике на втором этаже, третья дверь справа. Я его предупрежу о твоем визите. Ты завтра собираешься пойти?

— Да уж что тянуть, если я решилась…

На следующий день, медленно поднявшись по лестнице, Марина Ковалева остановилась перед дверью кабинета профессора Холмогорова. В приемной никого не оказалось, и Марина постучала в дверь.

— Входите, — отозвался Холмогоров.

Марина открыла дверь, но так и не решилась переступить порог комнаты, когда увидела его.

Он медленно встал и пошел ей навстречу.

— Я очень рад, что вы пришли, Марина Васильевна. Пожалуйста, присаживайтесь.

Профессор пододвинул ей кресло и помог сесть. Было заметно, как она волнуется.

Он вернулся за свой рабочий стол и продолжил перебирать бумаги, давая ей время прийти в себя.

Так прошло несколько минут, но Марина все еще не решалась заговорить первой.

— Так что вас привело ко мне? — задал он дежурный вопрос, глядя на нее ободряюще.

Она теребила в руках носовой платок.

— Полина Николаевна… убедила меня… что… я не должна опускать руки. Я, Никита Михайлович, пришла к вам за советом!

— Не скрою, Марина Васильевна, я переговорил с нужными специалистами, они внимательно изучили вашу медицинскую карту, — проговорил Холмогоров, вынимая из ящика стола бумаги. — По их словам, у вас несколько необычный случай, но не безнадежный, и вы сможете еще иметь детей. Нужна лишь небольшая операция. Такие случаи бывают.

— Вы… вы правду говорите? — спросила Марина, запинаясь.

— Разумеется, правду, — ответил он спокойно. — Какой смысл мне обманывать? Вы можете услышать диагноз из первых уст. Решайте этот вопрос в семье, и наши специалисты к вашим услугам.

Лицо Марины посветлело, руки перестали теребить платок.

Роды Гали Тарасовой прошли очень тяжело. Галя долго мучилась и потеряла много сил. Когда все закончилось, ей принесли показать ребенка.

— Такой чудесный мальчик! — сказала сестра с гордостью. — И такой горластый!

Галя собралась с силами и посмотрела на сморщенное тельце и кривящееся личико.

«Боже мой, мой ребенок… это же мой сын», — подумала она.

Она приподнялась на кровати, чтобы лучше разглядеть малыша.

— А он здоров? — спросила она с замиранием сердца.

— С ним все в порядке, — успокоила ее сестра. — Я бы хотела, чтобы все дети были такими здоровыми, как ваш мальчик. А теперь я заберу его пока, вам обязательно нужно поспать.

— Можно мне еще побыть с ним? Ну, пожалуйста, — попросила Галя.

Сестра понимающе кивнула.

— Но только пять минут и не секундой больше, вам нужен покой, — сказала она, так же приветливо улыбнувшись.

— Какой же он кроха! Посмотрите, у него настоящие маленькие ноготки, — сказала Галя, с любовью разглядывая пальчики сына.

— У вас и правда просто очаровательный ребенок. Но только теперь мне придется его все-таки забрать. Поспите. А когда проснетесь, я вам снова его принесу.

Галя так измучилась, что мгновенно уснула. Сон ее был спокойным и крепким, и она проснулась только через двенадцать часов с таким ощущением, будто родилась заново. Боль уже забылась, и она улыбнулась, открывая глаза. «Вот я уже и не толстая, — подумала она. — Я дала жизнь новому человеку…»

Вскоре пришла сестра, неся на руках младенца.

— Он просит кушать, — доложила она. — Ваш малыш так кричал, кажется, что он точно знает, чего хочет в жизни!

Она аккуратно положила новорожденного рядом с матерью.

— Вы только посмотрите, он такой милый, сразу видно, что ему нравится еда! — шутила сестра.

Буря чувств охватила Галю при виде сына. «Малыш такой кроха, такой беспомощный, я нужна ему, — крутилось у нее в голове, — у него никого нет, кроме меня, на всем белом свете. Одна я!» Слезы начинали катиться по ее щекам безудержным потоком.

— Он здорово проголодался, сразу видно, вырастет настоящим мужчиной, — ободряла ее сестра.

Галя улыбалась сквозь слезы. «Боже мой, какой он розовенький, какое милое у него личико. А какой у него забавный кулачок! Такой малыш, а с кулачками!» — шептала она, с любовью глядя на сына.

— Так жаль, что он не может остаться тут со мной, — вздохнула она в очередной раз, когда сестра уже собралась уходить, унося посапывающий белый сверток.

— Радуйтесь пока, — засмеялась та. — Потом еще не раз пожелаете, чтобы кто-нибудь его забрал и дал поспать! Проблем будет невпроворот. Поспите-ка еще лучше, молоко вкуснее будет!

Галя послушно откинулась обратно на подушку. В поселковой больничке она была одна в палате. Наверное, это хорошо. А то к другим мамашам приходили бы счастливые мужья, а она… Нет, лучше она будет думать про сынишку! «Как бы я хотела, чтобы он все время был рядом. Как там с ним обращаются? Сестра, конечно, очень милая женщина, но кто знает, что у них там творится?» — беспокоилась она не на шутку.

Но молодой здоровый организм требовал продолжительного сна, и Галя заснула, переполненная любовью к сыну.

Десять дней спустя Галю выписали из больницы. Здесь не торопились отпускать рожениц домой, так что у молодой мамы было время окрепнуть.

И вот Галя принесла малыша домой. Огляделась. Она снова была одна. Мама неожиданно уехала ухаживать за своей сестрой. Галиной тетке недавно сделали сложную операцию.

— Никто не может нам помочь, моя радость, — прошептала она Алеше на ухо.

Она назвала сына Алешей, так они с Максимом решили когда-то. Впрочем, сейчас это не важно. А имя Алеша ей очень даже нравится.

— Так что же нам делать? Придется жить совсем самостоятельно. Но ведь ты мужчина, и будешь мне помогать! И почему мне выпало такое испытание? — Вместо ответа Галя снова принялась вспоминать, как подло поступила с Полиной ради своей глупой любви.

И дала себе слово вернуться и рассказать обо всем, что она сделала. Она верила, что, как только во всем признается, несчастья перестанут ее преследовать. Это придало ей сил, и теперь она знала, как будет жить дальше.

Когда Алеше минул год, она появилась возле дома Полины с ребенком на руках…

Полина встретила ее приветливо, решив, что Галя зашла в гости, но по взволнованному лицу девушки поняла, что здесь что-то не так. Но что?

— Вы хотите оставлять у нас своего малыша? — нерешительно спросила она девушку.

Галя молчала и вытирала рукой катившиеся по щекам слезы. Она не заметила, как сзади подошел Холмогоров и остановился у нее за спиной.

— Полина Николаевна, я хочу у вас работать. Можно я буду у вас нянечкой? Если, конечно, вам нужно…

Полина решила, что это неплохая идея.

— Нам… сейчас действительно очень нужна помощница. У вас будет зарплата. Проходите, располагайтесь, а детали мы обсудим позже. А где вы живете?

Галя молчала и продолжала плакать.

Полина недоумевала. Как раз бы ей радоваться! В чем же дело?

— Вы не знаете всего… — Галя закрыла лицо руками. — Вы такой добрый человек, Полина Николаевна, а я… я… когда вас уволили, это я была во всем виновата. Я подделала ваш почерк в журнале. И в истории болезни тоже… Все из-за Максима… то есть Максима Петровича. Он обещал жениться на мне… Я о вас не думала тогда. На меня как затмение нашло. Вы представить себе не можете, как я раскаиваюсь… Я уже наказана за все. Но я дала слово вам во всем сознаться. И потому приехала. Но мне негде работать. И жить тоже негде. Пока… И если вы позволите… — Она снова залилась слезами.

— Так вот, оказывается, в чем было дело! А я-то, пень твердокаменный!.. — раздался громкий голос Холмогорова. Галя обернулась от неожиданности, и Полина едва успела подхватить ребенка, который чуть не выскользнул из рук матери.

— Я никогда не думал, что вы способны на такое! — негодовал Холмогоров.

— Пожалуйста, Никита… — начала было Полина, но он жестом отстранил ее.

— Трудно испытывать сочувствие к человеку, поступкам которого нет оправдания.

Галя от неожиданности и изумления перестала плакать и переводила взгляд с одной на другого. Наконец до нее что-то стало доходить, и она начала глупо улыбаться.

— Нет, Никита, пусть Галя останется. Она поступила так, потому что любила. Ведь так? Мы не будем вспоминать прошлых ошибок. А сейчас ей нужна наша помощь.

— Кто вас, женщин, разберет! — махнул Холмогоров рукой и вышел, опустив плечи.

— Никита Михайлович прав, я не заслуживаю вашего доброго расположения. Но я вам очень благодарна за доверие. Я как-нибудь справлюсь, главное, что Алеша теперь со мной, — торопливо говорила Галя, глядя на Полину измученными и виноватыми глазами. Но было видно, что после признания ей стало легче.

— Вы останетесь с нами. Я еще раз поговорю с Никитой Михаиловичем. А теперь успокойтесь и позаботьтесь о малыше.

Галя отвернулась, и плечи ее снова затряслись от рыданий. Она ожидала всего, чего угодно, но только не того, что Полина Николаевна Бережкова, которая по ее милости теперь не врач, а воспитатель, ее даже ни в чем не упрекнет.

— Я не злопамятна, Никита. Пусть Галя остается и работает. Малыш будет при ней. Нам с мамой сейчас очень нужны еще одни рабочие руки. Жизнь ей уже преподала жестокий урок, что ж мы с тобой будем добавлять бедной девушке страданий! Ведь все уже позади. И, если вдуматься, — только ты не смейся, — но в какой-то степени это благодаря Галиным махинациям мы с тобой сейчас сидим на этой кухне и разговариваем… Ты не находишь? — Она хитровато улыбалась.

Муж тоже невольно заулыбался неожиданному ходу ее мысли, но договорил то, что хотел сказать:

— Зато я не смогу ей простить того, что меня так ловко одурачили. Ты себе не представляешь, как я был зол на тебя тогда. И еще этот Гулов, как же я сразу не разглядел его подлой сущности…

— Ну вот, в тебе говорит оскорбленное мужское самолюбие — как это, самого Холмогорова обвели вокруг пальца! Давай забудем об этом.

Полина улыбнулась.

— Да и Галя поняла теперь, что нельзя построить своего счастья, если кого-то хладнокровно, сознательно обманул.

Чуть позже Полина вошла в комнату, которую Татьяна Андреевна сумела приспособить, чтобы Гале с малышом было там удобно. Полина жила теперь с мужем, и ее комната все это время пустовала.

— Мне всегда казалось, что эта комната особенно уютная. Вам нравится? — Она продолжала называть Галю на «вы», так им обе им было привычнее.

— Главное, что мой Алешка со мной. Мне везде хорошо, если он рядом, — ответила та со смущенной, но счастливой улыбкой. — А что сказал Никита Михайлович? — В ее голосе звучал страх. — Он очень на меня сердит? Ох, Полина Николаевна, я же совсем забыла вас поздравить… с бракосочетанием, — добавила она совсем некстати, но прозвучало это очень искренне и так трогательно, что у Полины чуть слезы не навернулись на глаза. Ей было жаль Галю. Все же мерзкий тип этот Гулов, не зря она его недолюбливала.

— Не бойтесь его, Галя, — ответила Полина. — Никита Михайлович очень справедливый. И, вообще-то, отходчивый. Он со временем справится со своей обидой на вас. Надо это пережить.

— Вы даже не представляете, как я вам благодарна, у вас ведь столько причин ненавидеть меня. Мне так стыдно…

— Вы что-нибудь слышали о Максиме Петровиче? — спросила Полина участливо.

— Он не написал мне ни строчки. Просто вычеркнул меня из своей жизни. Но он наверняка хорошо устроился на новом месте. Такие люди всегда найдут кого-нибудь, кто о них позаботится. — В словах девушки звучала неожиданная мудрость.

— Старайтесь больше не думать о нем. Вы же очень молоды, еще вся жизнь впереди…

— Да, и у меня есть сын, — сказала Галя. — Можно, я привезу свои вещи? У меня их немного, всего пара чемоданов и сумка для малыша… Я приехала налегке, я не была уверена, что вы меня примите…

Полина взглянула на часы.

— Поехали, я подвезу вас, — предложила она. Совсем недавно супруги Холмогоровы купили машину. Новенький «форд эскорт». Холмогоров был водителем со стажем, а Полина успела окончить курсы вождения и вполне уверенно чувствовала себя за рулем. Ездила осторожно и аккуратно.

— Ну что вы, я сама доберусь.

— Не отказывайтесь, когда начальство предлагает, — пошутила Полина с наигранной строгостью.

Галя рассмеялась сквозь слезы.

— Я вам от всего сердца желаю, Полина Николаевна, чтобы вы однажды были так же счастливы, как я сейчас. На свете есть так мало добрых людей… таких, как вы.

Вскоре Галя уже могла спокойно и с надеждой смотреть в будущее. Она улыбалась, прислушиваясь к звонкому детскому смеху. «Пройдет немного времени, и Алеша тоже будет играть с ними», — подумала она.

Когда они с Холмогоровым снова встретились, Галя подошла к нему первая.

— Я очень переживаю, Никита Михайлович, я не думала, что все так получится.

Галя собрала все свои силы, чтобы сказать ему это. Ей так хотелось, чтобы когда-нибудь он смог простить ее.

Он мрачно окинул ее взглядом.

— Я вас просто не понимаю! Полина Николаевна всегда хорошо относилась к вам… Она такой квалифицированный врач, а вы вот так взяли и лишили ее будущего! Мне больно было увольнять ее, а вы ни слова не сказали в ее защиту.

Галя опустила голову. Первые слезинки скатились по ее щекам.

— Только не начинайте снова реветь! — строго сказал он. — Соберитесь!

Галя подняла голову и увидела, что он улыбается, глядя на нее.

— Я постараюсь все исправить, — сказала она.

— Поговорили, и хватит. У вас много дел.

Холмогоров уже успел понять, что Полина приняла правильное решение, когда взяла Галю на работу.

— Вы неплохо сработались, почти как в старые времена, — сказал он Полине позже.

— Всем нам свойственно ошибаться. Но нельзя же всю жизнь расплачиваться за прошлое, каждому нужно дать шанс, — сказала она. — А, кстати, Марина Васильевна Ковалева хочет еще раз с тобой поговорить.

— Да, конечно, пусть заходит в любое время.

Марина приехала к нему на следующий день.

— Я много раз пыталась поговорить обо всем со своим мужем, — начала она робко.

— И что вы решили? — спросил Холмогоров спокойно.

— Он все равно не хочет, чтобы я делала операцию, — прошептала она. — Он боится потерять меня.

— Мне очень жаль, Марина Васильевна, но тут я бессилен.

— А сколько мне пришлось бы пробыть в больнице? — неожиданно спросила она.

— После предварительной подготовки — дней восемь — десять. Но если ваш муж против…

— Вам обязательно требуется его согласие?

— Нет, нужно только ваше. Но, честно говоря…

Она его перебила:

— Ему не нужно ничего об этом знать, — сказала женщина тихо, еще больше смутившись. — Сестра пригласила меня погостить у нее пару недель. Я бы сказала ему, что поеду к ней. Знаете, когда я увидела Галиного Алешку, когда взяла его на руки, я решила, что… что стоит попробовать.

Вы понимаете меня? С тех пор я постоянно думаю о втором ребенке. Я очень хочу родить. Если для меня есть хоть какая-нибудь возможность снова стать матерью, я готова рискнуть.

— Я сразу должен сказать, что мне не нравится то, что вы хотите скрыть операцию от вашего мужа. Может быть, вы попробуете поговорить с ним еще раз?

— Я каждый день говорю с ним, но он ничего не хочет даже слышать об этом. Я верю, что операция мне поможет, — сказала женщина, с надеждой глядя на доктора.

Когда Марина вышла из кабинета, Холмогоров подошел к окну и прижался лбом к холодному стеклу. «Может быть, мне не следовало снова вмешиваться в жизнь этой семьи?» — подумал он. Но то, что Анина мама поверила в него, было для него сейчас самой большой наградой за пережитое. И он верил, что в этой семье будут звенеть веселые детские голоса.

В понедельник утром Полина совершенно не могла сосредоточиться на работе. И дети чувствовали ее беспокойство. Как она ни старалась не думать ни о чем, кроме работы, ее мысли возвращались к Марине. Сегодня той предстояла операция.

Около одиннадцати часов к дому подъехала машина, и, бросив все, она побежала расспрашивать мужа, который уже виделся с хирургом, делавшим эту операцию.

— Как все прошло? — спросила она.

В ответ он удовлетворенно кивнул ей.

— Все в порядке! Марина вела себя просто молодцом…

— Я так рада! — сияя от восторга, повисла на нем Полина.

Холмогоров обнял жену и закружил ее по комнате. Это была их общая победа.

Когда Марину выписали домой, было похоже, что ее подменили. Она была полна новой энергии, ее глаза сияли от переполнявшего ее счастья. Дмитрий давно уже не видел свою жену такой оживленной.

— Похоже, ты замечательно отдохнула, — проговорил он, беря ее за руку и целуя. — Что же ты не осталась подольше, если тебе там так понравилось? До Анюткиного возвращения еще неделя.

— Я скучала по тебе, дорогой. — Марина обвила руками его шею.

Она очень любила мужа и боролась за их общее счастье.

Ранней весной, когда снег почти растаял и бурные ручьи унесли с мутной водой накопившийся за зиму в сугробах мусор, в тихом сквере две молодые мамы облюбовали нагретую солнцем лавочку. Повернув коляски так, чтобы личики малышей загорали, молодые женщины негромко обсуждали наиглавнейшие в жизни проблемы. Не капризничает ли? Стоит ли давать грудь ночью? А когда лучше купать?

— Нет, Полина, ты все-таки попробуй! Мы с Димой приспособились купать Артемку с утра! Анютка помогает мне простынки расстилать для вытирания. А то вечером Дима после работы усталый, не хочется сразу нагружать его домашними заботами. Друг другу ведь тоже надо время уделять! И к тому же наш Артемка вечерами так сладко спит, что будить его специально для купания ну просто сил нет, как жалко, да и Анечке книжки почитать надо, — покачивая коляску, убеждала свою соседку приятная темноволосая женщина.

— Ты, Мариночка, наверное, права. Ты всегда придумаешь что-то революционное. А мы с Никитой купаем Леночку вечером. Она все равно долго не засыпает, а Никита любит с ней подольше возиться.

— Как дела в садике? Как управляется Галя? Татьяна Андреевна ею по-прежнему довольна?

— Мама с ней очень хорошо сработалась. Это очень кстати, я ведь теперь буду снова работать в больнице. Мы с Никитой решили, что моя врачебная карьера еще не закончена. А Галя такая спокойная, дети ее любят. Маме с Галей сейчас помогает Кати — Сашина мама, помнишь конопатых разбойников? Она педагог, а школу в их районе закрыли, объединили с другой, но ей далеко ездить. Пока Ксения Леонидовна здорово всех выручает! Детей-то в саду уже пятеро! А у Гали ухажер появился. Из нашего домоуправления, сантехник Гриша. Золотые руки! Он приходил краны подвинчивать, чтобы не капали. Галя чем-то его приворожила. Теперь частенько вечерами ее навещает. Алешка его признал. Может, что и сложится у них. Мама Галю контролирует, чтобы она с Гришей поласковей — строгая теперь с мужчинами наша Галя, что говорить! Даже мама удивляется — такой вежливый молодой человек, а Галя ему одно за другим задания дает: прикрутить пониже крючочки для полотенец, раковину поудобнее переместить. Деловитая такая! Ну, Гриша и старается.

— Полин, смотри, Никита Михайлович идет, вон издали тебе улыбается!

Полина повернула голову. По дорожке сквера шел ее муж. У него в руке она заметила маленький букетик голубоватых подснежников.

— Мариночка, до свидания! Как-нибудь еще встретимся! Ленуське сегодня полгодика исполняется. Это папа ей цветы несет!

В коляске заворочалась маленькая волшебница, которая, не подозревая о том, полностью подчинила себе всю жизнь в доме, где папа и мама вот уже полгода говорили и думали только о ней. И еще немного друг о друге. И о своей работе.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.