Сборник рассказов набирающего популярность автора. Его истории вызывают споры: одни узнают в героях себя и негодуют, другие возмущаются слишком рискованными образами и метафорами, и даже сам псевдоним кажется им верхом безвкусия. Третьи, и они в большинстве, просто читают и получают удовольствие от удивительно зримого, чувственного языка и неожиданных поворотов сюжета. С кем будете Вы, уважаемый читатель? Решать только Вам.
Содержит нецензурную брань.
Эта книга – участник литературной премии в области электронных и аудиокниг «Электронная буква – 2019». Если вам понравилось произведение, вы можете проголосовать за него на сайте LiveLib.ru [url]http://bit.ly/325kr2W[/url] до 15 ноября 2019 года.
v 1.0
Почти любая творческая девушка, которая поёт, рисует, шьёт средневековые костюмы или хотя бы лепит из глины, рано или поздно захочет сфотографироваться в жанре ню. Для неё это вроде метафоры: обнажённое тело – обнажённая душа.
Меньше остальных, как ни удивительно, склонны к метафоре танцовщицы. Хотя, если задуматься, ничего удивительного. У них душа в руках, ногах, они и так постоянно на виду.
Иное дело – поэтессы. Юные, мятежные, вечно чего-то ищущие. Однажды они находят единомышленника с фотокамерой, чаще тоже девушку, а дальше как повезёт. Или получится шедевр, или банальность, для которой сгодился бы кто-нибудь обыкновенный, не творческий.
Самой талантливой среди своих друзей вконтакте Олег считал Веронику Грекову. В девятнадцать лет её поэтические достоинства были неоспоримы, большие серо-зелёные глаза инопланетно глубоки. Она обладала тонкой талией, что в наши дни почему-то редкость. Бывает, смотришь на какую-нибудь супермодель: силуэт очерчен параллельными прямыми. А у Вероники настоящие песочные часы. И грудь под топиками и майками на летних снимках угадывалась очаровательная: в меру объёмная, неподвластная земному тяготению.
Довольно стеснительная девчонка, до недавних пор она даже фотографий в купальнике на странице не выкладывала. Но предчувствие шептало: скоро, скоро влетит первая ласточка, стыдливо полуприкрытая ладонями или кисейным лоскутом. Будут комментарии подруг: ах, прелестно! ах, божественно! Ободрённая, Ника покажет что-нибудь смелее…
Олег не ожидал, что за этими картинками она обратится к нему. Однако… Несколько раз перечитал сообщение, встряхнул головой, протёр глаза – не исчезло. Ну и дела! Ощутить себя котом перед миской сметаны мешала только неуверенность: вдруг выйдет не очень? Вдруг ей не понравится? Но уж надо будет постараться.
Он видел Нику в реальной жизни трижды; один раз из этих трёх она, несомая толпой, проскользнула мимо в метро. Он не был профессиональным фотографом, всего лишь крепкий, без ложной скромности, любитель. Никого не обучал, не давал уроков и мастер-классов. Снимал не для заработка, только по вдохновению. С Никой оно будет до потолка, не сомневайтесь. Но почему именно он?
«Меня очень впечатлил твой проект "Такие, как вы". От их взглядов не могла оторваться», – написала Вероника.
Вот оно что. Проект был не Олега – его друзей, семейной пары психологов. Они собрали группу людей с физическими особенностями: девушка, родившаяся без кисти, другая – с большими родинками, третья – смуглая красавица, похожая на гречанок Джона Годварда, в пятнах витилиго… И так далее. Целью проекта было избавить их от приобретённых за годы жизни комплексов, в том числе и с помощью фотосессий. Обнажение не являлось обязательным условием, но, если кто решится, приветствовалось.
Решились почти все.
Олег до сих пор поддерживал с девушками связь, а той смуглянкой даже закрутил роман. Можно сказать, лично проверил её избавление от комплексов, чёртов циник, и остался доволен. Как, надеялся, и она. Но замуж позвать не успел; пока раздумывал, её фото в сети увидел некий Герхард, написал, примчался на берега Невы… Теперь Марина жила в Мюнхене, её портреты в стиле fashion появлялись на журнальных обложках.
«Какие-то сложные ассоциативные пути, – продолжала Вероника. – Видимо, такое соображение: если ты понял этих девушек и снял деликатно и бережно, тебе можно доверять. А может, я такая же…»
«В смысле?» – спросил он.
«Конечно, не с физической стороны, с другой. Стала бы иначе портить бумагу?»
«Бумагу?»
«Да, я пишу на бумаге ручкой, иногда сразу, иногда по тысяче раз перечёркиваю…»
Они договорились на ближайшую субботу. Стоял декабрь, встречаться надо было в студии.
«Я оплачу два часа аренды зала, – написала Вероника. – Или одного достаточно?»
«Лучше два. А я добавлю от себя ещё два».
«????? Не много???»
«В самый раз. Иван Артемьев, слышала о таком? Большой авторитет в фото-мире. Он говорит, вообще не имеет смысла меньше пяти часов».
«Не слышала, но ему, наверное, платят по времени?)))»
«Не без этого. Но время там летит. За час только успеешь моргнуть, за два более-менее освоишься, привыкнешь. Останется два на всё про всё».
«Хорошо, доверюсь авторитетам!» – согласилась Вероника.
Как он ни сдерживал себя, напоминая, что тротуар обледенел, за спиной аппаратура, что дорога от «Балтийской» занимает не больше двенадцати минут, а в запасе добрых пятьдесят, всё равно то и дело переходил на рысь, лавируя между попутными и встречными пешеходами. Бледное солнце висело над крышами. Ряды автомобилей послушно замирали на светофорах, только что не вставая на цыпочки. Пар вылетал из ноздрей, на миг туманя картину, и таял на колючем ветру. Цель всё ближе, ближе…
Одна из старейших в городе фотостудий занимала верхний угол бывшего промышленного здания на Обводном, краснокирпичного, громоздкого, особенно сумрачного в ясные дни, когда щербатые стены вразброс усеяны пятнами теней.
Внутри этого чудища, вероятно, многое с позапрошлого века изменилось, но только не лестница. О том, какая раньше здесь была жизнь, рассказывали почти скруглённые, истёртые тысячами ног ступени. Пролёты гулкие: идёшь наверх, встретил знакомого, поздоровались, и эхо полетело от стены к стене, к высокому потолку, к пыльным окнам, раскололось и будто впрямь зазвучало отголоском когда-то громыхавших отовсюду ткацких станков.
Теперь станков не было, за них отдувались швейные машинки на первом этаже, где работало ателье. А кроме него – столовая, так что всякий, поднимаясь мимо, мог ощутить запах гречневой каши и котлет. На втором этаже, где находился алкогольный склад, пахло винной пробкой, на третьем… Видимо, фотографией.
Взойдя на третий этаж, Олег позвонил Веронике.
– Буду через десять минут, – ответил голос, как будто уже родной – столько думал о ней за неделю.
– Отлично, жду.
Постучался в комнату администраторов.
– Здрасте. Чёрный зал с пятнадцати до девятнадцати, – представился с порога.
– Да что ты говоришь! – отозвалась сидящая за компьютером Таня, блондиночка в джинсах и синей футболке с бейджем. – Заходи, раз так.
Олег был признателен друзьям, которые два года назад, когда решил попробовать студийную съёмку, направили его сюда. Обычно как бывает? Что первое узнал, в том и видишь настоящее. Услышал «День Победы» в исполнении Льва Лещенко, и все остальные уже не трогают, хоть они, наверное, не хуже. Прочёл иностранный рассказ в переводе N – и не только другие переводы, но и сам оригинал впоследствии кажется подделкой. Побывал в студии…
За два года он побывал во многих студиях и в каждой уловил её собственный характер. Но эта была первой, и именно её характер совпал с изначальным представлением о том, как всё должно быть. Здесь сохранилось полуподпольное братство, лишённое чопорности, малейшего намёка на сферу услуг. Девушка-администратор, вчера купивший зеркалку начинающий гений, богиня с театральных афиш – все свои, все заняты общим делом, в свободные минуты обсуждают композицию, сюжет, приёмы Грегори Крюдсона и Дина Брэдшоу. Только сюда хотелось зайти на огонёк: непременно встретишь кого-нибудь интересного. Как, например, сегодня. Среди полудюжины человек, сидящих у журнального стола на древнем кожаном диване и табуретках – собственной персоной Вадим Сандлер. Пятидесятилетний, седой, статный – волшебник, чьи летящие балерины украшают коллекции в десятках стран. Как простой смертный, пьёт чай.
Олег, освободившись от куртки и ботинок, налил кружку себе. Неделю назад был чайник на подошве, сейчас титан. Новый управляющий взялся за дело с размахом.
– Ваша Афродита пришла? – спросил Сандлер.
– Почему именно Афродита? – вмешалась полузнакомая барышня с дивана. – Может, Аполлон?
– Нет, – открестился Олег, подсаживаясь к компании. – Я только лав-стори снимал несколько раз, девушка с парнем, и то было неловко. Напрягают дяденьки. Подсознательно чувствуешь соперника, что ли…
– Кто тут альфа? – подсказала Таня.
– Вроде того.
– Что за вопрос? – развёл руками Сандлер. – Вы альфа по одну сторону камеры, он по другую. Разграничить пространство и друг другу не мешать. Это самое главное поначалу, не мешать, а там привыкнете.
– Надеюсь. Обещала через десять минут прийти, – сказал Олег.
– А мои уже час наводят глянец в гримёрке. Хотя, казалось бы, и так хороши.
– Из Мариинского?
– Одна из театра Эйфмана, другая из Якобсона. Или наоборот.
Минут через двадцать, пролетевших за беседой и чаем, появилась Вероника – высокая, раскрасневшаяся, со смущённой улыбкой.
– Здравствуйте, – произнесла она ровно и звонко, несмотря на уличный морозец и лестницу. Сняла пуховую шапку, поправила длинные рыжеватые волосы, расстегнула клетчатое пальто, вынула из сумки тапочки и быстро переобулась. Все глядели на неё с интересом, особенно Сандлер.
Вероника обернулась к Олегу:
– Как просили, совсем не накрашенная. Не испугала?
– А-а-а-а!.. – сказал Олег, до края распахнул глаза и поднёс к лицу дрожащие ладони. В следующий миг он вскочил, готовый разразиться миллионом извинений, но Вероника только усмехнулась.
Олег принял её пальто, повесил на крючок и захлопотал:
– Садитесь, пожалуйста. Чай, печенье? Сообразим-с, – и, налив полную кружку, успокоил: – Прекрасна без извилин.
– Спасибо.
– Олег за естественную красоту, – сказала Таня, оторвавшись от монитора.
– Это очень правильно, – заметил Сандлер.
Запела телефонная трубка, и Таня не глядя выхватила её из гнезда:
– Здравствуйте, студия «Фотон»… Да, конечно, можете. Сейчас посмотрю календарь…
– Девушка, простите, как вас зовут? – почти шёпотом спросил Сандлер.
– Вероника.
– Очень приятно, Вадим. Скажите, вы танцуете?
– Занималась в детстве хореографией четыре года. Сейчас хожу на модерн, но только для себя, вместо физкультуры.
– Я сразу понял, глаз намётанный. Осанка, пластика… Олег, вы не против, если я оставлю Веронике координаты?
– Пожалуйста.
Вадим протянул ей визитную карточку:
– Будет желание, напишите, посотрудничаем. Тут ссылка на работы, адрес, телефон.
– Хорошо, спасибо, – улыбнулась Ника и, прежде чем спрятать визитку, внимательно её рассмотрела.
Почти сразу в комнату влетело невесомое создание с гладким пучком на голове и подведёнными глазами. Из-под розового халата, туго перехваченного в поясе, виднелись стальные балетные икры. Обернувшись к сидящим, фея сделала книксен и движением руки поманила Сандлера.
– Ну, всем удачи! – сказал Вадим и вышел со своим огромным рюкзаком.
– Вам тоже, – ответила Таня и обратилась к напарнице-стажёрке, которую Олег видел впервые: – Рита, стукни, пожалуйста, в чёрный, скажи, что осталось пять минут.
Предыдущая смена удалялась неохотно: только стало получаться, поймали настрой…
– Говорила же, не хватит двух часов, – ворчала фотограф Алёна.
– У нас пока свободен северный, – предложила Рита. – Ещё час будет свободен, можете закончить там.
– Спасибо, попробуем.
Вероника вошла в чёрный зал, огляделась.
– Тут интересно, – сказала она и прислушалась к эху.
У студийных помещений при всём несомненном удобстве есть недостаток: их легко опознать. Не только интерьеры с зеркалами, кроватями, ваннами – даже стены и фанерные кубы в пустых залах имеют своё лицо. Взглянет на снимок кто-то мало-мальски опытный и уверенно скажет: это было здесь. Олег и сам за два года, вовсе не стараясь, научился определять известные в городе места. Только с этим залом время от времени промахивался, за что его и любил.
Зал был просторный, вытянутый. Дощатый пол, четыре источника импульсного света, три постоянного. Разнообразные насадки, от тубусов до двухметрового октобокса. Длинные стены, кирпичная и рельефно оштукатуренная, при желании затягивались тёмно-серой тканью. Непроглядно чёрным был ближний ко входу конец. В дальнем Андрей, новый управляющий, устроил комнату в стиле прованс: пастельные стены, стол из состаренного дуба, пуф, обитый тканью с морским узором, полосатая циновка на полу. Стена с единственным в зале окном, справа от торца, – бутафорская, за ней находилось пространство шириной метра полтора, место для искусственного солнца.
Олег сразу удалился в этот закуток.
– Надо пользоваться, – сказал оттуда. – Через месяц разберут и сделают что-то другое.
Настроил постоянный источник, включил дымовую машину. Когда вышел, Вероника уже переменила брюки и свитер на коротенькое светлое платье.
– Садись, будь хозяйкой, – проводил он её за стол.
Ника сбросила тапки, подогнула под себя босую ногу.
– Как почувствуешь, что готова к задуманному, дай знать, – сказал Олег.
– Хорошо.
– Но не заставляй себя. Если не почувствуешь и всю дорогу будешь в этом платьице, я не обижусь. Придём в другой раз.
– Нет, я соберусь, – тихо ответила Вероника.
Олег поставил на стол глиняную кружку с чаем, прихваченную из администраторской. Рядом положил взятое из дома зимнее яблоко и громадную книгу – чуть ли не весь Пушкин в одном потрёпанном томе 1952 года издания.
– Там «Мадона» с одной «н», представляешь? – сказал он. – Оказывается, так писали.
Ника взвесила книжищу в руках, полистала и что-то нашла.
– Что, если не секрет?
– «Метель».
– Понял.
Олег открыл свою музыку, запустил «Отзвуки вальса». Затем установил фотоаппарат на штатив и выключил свет под потолком.
– Выдержки будут длинные, до одной десятой секунды. Держись естественно, будто меня нет, и по команде «Стоп!» чуть-чуть замирай.
Он начал работать, между делом советуя, как повернуться, куда посмотреть. Когда прогрелась машина, напустил в комнату дыма, тщательно размешал его в воздухе и вернулся к фотоаппарату. Теперь получалось нежнее, комната и сама Вероника словно таяли в рассветных лучах.
– Читай внимательно… Стоп!.. Медленно переворачивай страницу… Стоп!.. Повернись, смотри в объектив. Смотришь, но не видишь, мыслями ещё в книге… Стоп!.. Теперь увидела… Стоп!.. Возьми кружку…
Всё-таки чего-то не хватало. Лучи, проникая в окно, должны отражаться от стен и заполнять комнату, но стен было меньше положенного, и галогеновая лампа слабовата. В помощь ей Олег подключил другую, с рефлектором, направленным на белый экран. Попробовал – теперь в самый раз.
Разменяв вторую сотню кадров, он потушил источники, зажёг главный свет и с помощью ноутбука показал, что удалось.
– Качество здесь не то, но составить представление можно.
– Супер, вообще! – воскликнула Ника. – Спасибо.
– Ещё бы с тобой было не супер.
– Дело не во мне. Как будто старое, плёночное… Редко нравлюсь себе, но ты что-то уловил. Я готова снять платье. Под ним вот здесь, – указала она на грудь, – ничего нет.
– Давай перед камерой?
– Попробую.
– Медленно, можешь ко мне спиной. Сейчас поставлю импульсное солнышко. Оно будет ярче, замирать уже не надо. И я больше не командую, живи в кадре сама.
– Поняла… Олег, – сказала вдруг Вероника, – послушай стихотворение, пожалуйста.
Он кивнул, и Ника не спеша произнесла:
– Как тебе?
– Эксперимент? Поиск нового? – осторожно спросил Олег.
– Это не моё.
– Правда?
– Честное слово.
Мгновение они глядели друг другу в глаза.
– Слава богу! – выдохнул он.
Ника рассмеялась:
– Видел бы своё лицо! Неужели так плохо?
Олег пожал плечами.
– И всё-таки? – настаивала она. – Вот продолжение:
– Ника, я не специалист. Я в жизни родил единственный стишок. В Каспийское впадает Волга море, овёс и сено лошади едят. Все люди хочут счастья, а не горя и в гордом ожидании сидят. Вот прямо сейчас, не отходя, так сказать…
Вероника прикусила нижнюю губу, отвернулась и прыснула.
– Ну а всё-таки? – повторила, успокоившись.
Олег помедлил, собирая слова.
– Мне кажется, это писал кто-то грамотный, начитанный и совершенно без… без божьей искры.
– Дипломатично закончил. Хотел жёстче?
– Наверное. Пусто, много такого сейчас. Первая строка забывается прежде, чем закончилась вторая.
– Я сама не сразу запомнила.
– А кто это, если не секрет?
– Может, и знаешь. Её зовут Мира.
– Лохвицкую только слышал.
Вероника улыбнулась:
– Та была раньше и с двумя «р». А эта с одной, ей сейчас сорок. Мира Комиссарова.
– Тогда не знаю.
– Красотка, кстати, изумительная. Ноги километр, глазищи, скулы, вот бы кого сюда.
– Всё равно не знаю.
– Широко известна в узком кругу, как и мы все. Вообще-то она Ольга, но решила, что это имя простое, не богемное и не походит к фамилии. Плюс какие-то личные драмы, желание всё поменять… Впрочем, это меня не касается. Продолжаем?
Вероника стягивала платье через голову, попутно выворачивая наизнанку.
– Не напрягайся, не позируй. Спокойнее, ты одна, – говорил Олег. – Молодец, давай повторим.
Сделали несколько дублей: спиной к камере, опять спиной, спиной в три четверти, в профиль. Наконец – лицом. Бросив платье на стол, Ника стояла в белых кружевных трусиках: обнажённая душа. Если только бывают души совершенные, как это тело.
А грудь оказалась меньше, чем Олег рисовал в воображении. Значительно меньше; ещё бы каплю поменьше, и можно без оговорок назвать маленькой. Но другую сейчас было и не представить.
– Давай посмотрим, – предложил Олег.
Ника села, одной рукой прижала платье к груди. Олег устроился рядом. Листая снимки, не отрывал от них взгляда, чтобы не смущать её. Но когда над ухом слышишь голос, чувствуешь дыхание на щеке, тонкий цветочный запах от волос; когда она, желая задержать приглянувшийся кадр, касается длинными пальцами твоей руки, волей-неволей смутишься сам.
– Ты правильно говорил, не надо макияжа, – сказала Ника. – С ним было бы не то настроение. Здесь я будто проснулась недавно.
– И впереди целый день, – добавил он.
– Ага…
– Кстати, прошёл час сорок. Давай ещё без платья? И пойдём туда, – кивнул он на чёрный конец, – займёмся минимализмом.
– Хорошо. Слушай, Олег. Скажи, пожалуйста, только честно, – Вероника помедлила, вздохнула. – От моих стихов у тебя впечатление другое?
– Ещё бы!
– Спасибо, верю.
Олег не то что помнил первое впечатление от Вероники и её стихов – оно до сих пор было живо и, стоило представить её, затмевало всё. Случилось так. В главном зале студии «Фотон» – полтораста квадратных метров, пять больших окон на юг и три на запад – раз-другой в месяц проходили концерты и литературные вечера. Это было особенно здорово летом: одни выступают, другие щёлкают в естественном свете хоть до полуночи. Полтора года назад Олег впервые оказался на таком вечере и сидел, изнывая от неловкости. Стихотворение Миры ещё цветочки; от того, что звучало там, хотелось почесаться и заснуть, не грохнувшись при этом с фанерного куба.
Поэтессы, сменявшие одна другую на белом фоне, имели будничный вид: если юбки, то простые, в каких гуляют по улице, иной раз брюки с футболками, старейшая явилась в шортах. Девушка в длинном абрикосовом платье с открытыми плечами казалась там гостьей из дальних миров и хотя бы поэтому, выйдя к фону, заставила встрепенуться. А когда её звучный голос без усилий наполнил зал… Самое близкое чувство: в конце июня по горному шоссе подъезжаешь к Коктебелю, видишь склоны Карадага, одетые в солнце и лёгкий туман, и впереди целый день, полный приключений. Только ещё сильнее.
Олег как мог перевёл его в слова.
– Надо же, не ожидала! – сказала Вероника. – Это был мой дебют на публике, я не знала, что надеть, вот и расфуфырилась. И хорошо, никто не видел, как тряслись колени.
– Волновалась?
– Страшно! На втором стишке более или менее успокоилась.
– На «Случайном разговоре»?
– А ты помнишь!
– Ясен пень.
– Кстати, Мира-Оля тоже выступала. Сразу после меня.
– Не помню.
– Своим присутствием хоть немного вселяла уверенность. Мы тогда впервые увиделись, но в сети уже были знакомы чуть больше года. Читали друг дружку на одном сайте, хвалили, иногда высказывали замечания. Осторожно, знаешь, все самолюбивые… – Вероника рассмеялась. – «Не кажется ли тебе, что эта строка ещё не гениальна, а только очень талантлива?» У фотографов так же?
– По-разному. Вадим, например, может приложить. Сам не будет, но если попросишь… Мне доставалось.
– Вы, значит, не такие ранимые. О чём я говорила? о Мире, да? Вскоре после того она вошла в число людей, которые печатаются в толстых журналах. Не только печатаются, но и определяют, что печатать. Плюс выпустила сборник не за свой счёт и даже получила какую-то премию.
– Как умудрилась?
– Долго ходила в поэтическую студию. Завела связи, знакомства, но всё равно двигалась медленно. Тогда ускорила через постель. С литературным… даже не генералом, маршалом, если можно так назвать. По возрасту годится ей в отцы. При действующем муже.
– Слышал похожее о молодёжной эстраде. Оказывается, и у вас?
– Я не осуждаю, не думай. Не ханжа какая-нибудь. Каждый пробивается как может. Между нами ничего не изменилось, стали меньше общаться только потому, что заняты обе. Но по-прежнему читали, комментировали.
Оставив ненужный с импульсными вспышками штатив, Олег выстраивал кадры по видоискателю. Далась эта Мира, – размышлял он, – какой смысл так много о ней говорить? Зависть? Завидовать бездарности глупо. Или умению пробиваться? Таланта оно не добавит, а для Ники он явно важнее блеска. Да и блеск, мягко говоря, сомнительный. Обида на несправедливость судьбы? Кажется, в голосе Вероники не было обиды. Но что тогда? Чем Мира её задела? Попробовал вспомнить, кто выступал следом за Никой на вечере полтора года назад… Невозможно. Все сгорели в её огне.
Закончили с комнатой в стиле прованс. В сумке Вероники заиграл телефон, она недолго поговорила с мамой. Затем надела платье.
– Я выйду на пять минут?
Когда вернулась, Олег расставлял источники в чёрном конце.
– Больше никаких декораций, финтифлюшек, – сказал, воткнув последний штепсель. – Только ты и свет.
– Уже боюсь. И это… тоже снять? – Ника, вновь стоявшая в трусиках, зацепила пальцем резинку.
– Желательно, – кивнул он и отвернулся.
– Я готова, – прозвучало через несколько секунд.
Как переменился облик! Ни следа застенчивости. Взгляд скорее вызывающий, дерзкий, и словно чуть выросла. Неужели так много значит кружевной лоскут или его отсутствие?
Кстати, прекрасно, что тёмно-русый треугольник внизу не выбрит начисто – лишь аккуратно, коротко подстрижен. Об этом не договаривались: Вероника не спросила, Олег не решился написать.
Он сменил объектив: вместо восьмидесяти пяти миллиметров сто тридцать пять, размеры зала позволяли. Только Ника и свет. Боковой, с глубокими тенями – как раз для такой худенькой, скульптурной. Отошел, лёг на пол: серия в полный рост. Встал, придвинул отражатель к теневой стороне Вероники, включил контровой светильник. Снова в полный рост. Нет, мощный контражур создаёт неуместную парадность. Долой эффекты. Подойти ближе. Лицо, глаза… Всё внимание глазам, остальное приложится.
– Сколько ты километров намотаешь? – сказала Ника. – Меня однажды снимала подружка, тренировалась. Она сидела на месте и крутила зум.
Сандлер как-то выдал на открытом уроке: от зума у фотографа растёт жопа и усыхает мозг! Подружка такого не слыхивала, хотя её снимок у Вероники на аватарке, признаться, неплох.
Олег поставил рядом с Никой большой фанерный куб, накрыл чёрной тканью.
– Садись. Обхвати себя руками, знаешь… Будто я внезапно вошёл. Вот так. Только не переигрывай, всё эмоции в глазах. У тебя королевское достоинство, как в фильме «31 июня». Смотрела?
– Очень люблю его, особенно песни.
– А взгляд говорит обо всём. Давай ещё серию?
Когда он закончил, примостился на краешке куба и положил на колени ноутбук, Ника уже не закрывалась, точно и не замечала собственной наготы.
– Пытаюсь думать, что это снимки не наши с тобой, чужие. И девушка тоже не я. Что бы тогда сказала, какое было бы первое впечатление?
– Какое? – спросил Олег, скрывая тревогу.
Ника улыбнулась:
– Молодцы.
– Олег, ты хотел бы прочитать моё стихотворение в литературном журнале? – спросила Вероника.
– Конечно.
– А зачем? Вот скажи, прочитаешь в журнале или на сайте. Или распечатаешь на принтере, или я сама распечатаю. Хоть одна буква от этого изменится?
– Вроде, нет.
– Так же говорила подругам, когда они толкали: иди в журнал, иди в журнал!.. И всё-таки хотела. Рассудить логически – разницы нет, а на самом деле что-то есть. Видимо, тщеславие. Хотела и не шла, боялась. Как будто там съедят. А на днях подумала: у меня ведь есть знакомство! Если Мира как-то посодействует, подтолкнёт, хорошая идея? Написала, договорилась. Позавчера зашла к ней в редакцию.
– И что?
– Не сразу узнала. Сидит тётя, корона по всей голове. Просмотрела мои листочки и сообщает через губу: «Это печатать невозможно. Слабо». Я говорю: «Тебе же нравилось?» «Не на том уровне. Для самодеятельности да, а здесь другие требования».
– Нормально!
– Ладно, нет так нет, – пожала Ника плечами, – извините, напрашиваться не буду. Беру папку, разворачиваюсь. Переживём. Она говорит: «Постой, Вероника, я тебе желаю добра. Думаешь, я этого не проходила? Сама в твоём возрасте принесла стихи в журнал. Теперь вижу, что был юный бред, а тогда расстроилась. Мне посоветовали студию Березина. Я занимаюсь там двадцать лет».
– Лермонтов немногим больше прожил на свете, – сказал Олег.
– Если бы только он. Она продолжает: ты, мол, не растёшь без наставника, сколько читаю, всё одно. А это ремесло, ему надо учиться.
– И не бесплатно?
– Естественно. Назвала этапы роста, я даже запомнила. Сначала у тебя просто рифмованные строчки. Это, значит, мой нынешний уровень. Потом учишься, следуя за мэтром. Затем обретаешь собственный голос. Лет через пятнадцать. Примерно как она обрела.
– По-моему, он либо сразу есть, либо не стоит и мучиться, – сказал Олег.
– Я думаю так же. Мира говорит: «Сходи к Березину, позанимайся». А я его читала, не нравится категорически. Не вижу, чему учиться, куда за ним идти. Сдуру так и брякнула.
– Почему сдуру?
– Наступила на что-то личное. Она прямо взвилась. «Он в тысячу раз лучше тебя! Малолетняя графоманка! Скажи спасибо, что с тобой вообще разговаривают!» Я опешила, но пытаюсь сохранить деловой тон. «Можешь объяснить мне, глупой, чем конкретно плох этот первый стишок? Ты же его две недели назад хвалила». Она стала плести какой-то вздор. Образа не видит. Нет, понимаете, образа. Но это разные вещи: ты не видишь и нет? И меня понесло. Ах, так! А судьи кто? Ты, что ли? Которая пишет «сходит душа с ума»? Достаю телефон, при ней набираю в яндексе «сходит душа с ума». Сорок миллионов результатов. Вот, говорю, твоя песня, похожая на сорок миллионов других песен. Вот твой собственный фальшивый голос! На это потратила двадцать лет? Лучше бы вышивала крестиком!
– Приложила.
– И не остановиться. Самое ужасное, действительно выдаю то, что думала всегда. При этом говорила и писала комплименты.
Вероника грустно помолчала.
– Вот такие творческие отношения. Считаем друг друга, простите, merde, но лицемерим. И однажды вылезает правда. Мира покраснела, позеленела пятнами, выскочила из-за стола. Ну, думаю, конец фильма. Сейчас прыгнет, и… Хрупкая на вид, но когда-то служила в МВД, мало ли что умеет. Я не знала, то ли бежать, то ли кричать «Помогите!», то ли всё-таки выпустить когти и махнуть ногой.
– Но не пришлось?
Вероника покачала головой:
– Она стала плакать, смеяться, хохотать… Я впервые увидела истерику, как в книгах у великосветских дам. И ушла по-английски в полной прострации. Не помню, как доехала домой, как уснула. Утром вконтакте куча сообщений от Миры. Ты оттолкнула протянутую руку! Ты никто! Не тебе судить! Меня ценят читатели и критики! Тут же отзывы о её творчестве, штук пять как под копирку, в каждом слово «пронзительно». И не ответить, я в чёрном списке. Я сначала её пожалела. Мало ли что видела на службе? Может быть, такое, отчего и тронешься. И с психушкой знакома… А потом дошло. Балда, сама перед собой закрыла двери! Теперь не мечтай о публикациях. Не только в Питере, хоть в Красноярск отправь писульку, хоть во Владивосток, все будут знать: довела Комиссарову до припадка. Мирка постарается. И жалко стало уже себя. Я подумала: не пойду на съёмку, попрошу отменить. Сама заплачу, если надо. Даже написала извинения в отдельном файле, чтобы скопировать и отправить тебе. Но решила: нет. Ты не виноват и не должен страдать. Пойду и буду держаться как ни в чём не бывало…
Вероника фыркнула раз, другой. Её губы задрожали, лицо сморщилось.
– Я старалась, честно… Не очень вышло?
И, закрыв ладонями лицо, она заплакала.
– Да брось. Ничего страшного не случилось, подумаешь… – растерянно сказал Олег. Не помогло, тогда принёс её сумку. Ника, всхлипывая, достала платок, вытерла глаза.
– Спасибо… В первый раз… за всё время…
– Ничего страшного, – повторил, он коснувшись её волос. Сходил в бутафорскую комнату за остывшим недопитым чаем. Вероника сделала несколько глотков.
– Думаешь? – она постепенно успокаивалась. – Всё равно как-то… Извини, не хотела тебя грузить. Но писать больше не буду.
– Это ты сгоряча.
– Нет, я решила.
– Лучше давай ещё сниматься? Осталось полчаса.
– Зарёванная, с распухшим носом?
– Мы не будем трогать лицо, сделаем акцент на другом. Руки, плечи. Что-нибудь ещё…
Ника высморкалась, убрала платок.
– Тогда давай. Как ни странно, мне нравится ощущение. Не ожидала, что так понравится. С литературой не сложилось, попробую стать порнозвездой. Шутка, чёрный юмор.
– Осталось пять минут! – постучав, сказала из коридора Таня.
Забыли! Пришлось собираться в темпе разбуженных по тревоге солдат, лихорадочно проверять, не оставлено ли что-нибудь. И когда расплатились, откопали на вешалке под грудой чужой одежды куртку и пальто, сказали всем до свидания и вышли на улицу, они продолжали хлопать себя по карманам, обшаривать сумку и рюкзак. Телефоны… Спусковой тросик… Крышки объективов… Кажется, здесь.
Давно стемнело, подтаявший за день тротуар скользил, и Олег поддержал Веронику под локоть.
– Спасибо, я очень рада, что мы увиделись и поработали, – сказала она.
– И тебе спасибо. Я от радости даже проголодался. Есть хорошее кафе недалеко, зайдём?
– В какую сторону?
– К Балтийскому, чуть ближе.
– Хорошо, зайдём.
Они двинулись по набережной, освещённой редкими фонарями.
– Знаешь, по-моему, Комиссаровы и Березины… – сказал Олег, – в общем, это их хлеб. Походишь к нему энное количество времени, принесёшь сколько надо денег, а потом покажешь то, что написала в школе: смотрите, новенькое, – он скажет: да-а, совсем другое дело.
– Может быть. Я об этом не подумала. Да если бы и подумала, всё равно. Не хочу так.
– Ника, в наше время электронных коммуникаций есть очень много способов выйти к читателю напрямую, без посредников. Говорю как программист программисту.
– Я не программист, я будущий филолог-романист.
– Как программист романисту. Публикуешь в сети, люди читают, показывают друг другу. Уж на что я не делаю из фотографии ремесла, а некоторые смотрят, интересуются, когда будет новое. Даже просят что-то снять и деньги порой вручают так, что не отвертеться. А ты в своём занятии гораздо талантливее.
– Не знаю. Никому не говорила, ты первый. Два года назад, ещё в одиннадцатом классе, я похулиганила. Написала несколько моральных стишков о том, что всё плохое плохо, а всё хорошее хорошо, и запустила вконтакт. Анонимно, конечно. Ставить имя под таким… боже упаси! И они пошли в народ. Их читают и показывают. Встречаю на стенах у девочек и даже у мальчиков некоторых. Вносят какие-то правки, приписывают кто Асадову, кто Есенину. Уже на других сайтах вижу… Что смеёшься?
– Так… Извини.
– Ладно, мне самой смешно. Если бы не этот бред, я бы, наверное, считала себя элитарным непризнанным гением, тихо гордилась и даже не думала никуда соваться. Но ведь, значит, могу сделать интересно широкой публике? Могу, хотя за это интересное мне стыдно. А за что не стыдно, то в люди как-то не идёт. Есть ценители, я знаю всех, каждому шлю лучи добра, вас постепенно становится больше. Но уж слишком постепенно.
– Значит, это твой путь, – сказал Олег. – Как в анекдоте про двух быков. Мы спустимся с горы не торопясь – ключевое слово: не торопясь – и возьмём всё стадо.
– Нет, я больше не буду писать. Хватит.
– Брось, Ника. Надо активнее знакомить людей с собой. Давай я сделаю тебе страницу? Будем двигать в поиске…
– Спасибо, но нет. Я решила.
– Ладно. А мы пришли, сворачиваем.
В кафе нашёлся столик возле окна. Когда располагались, Олег взглянул на Веронику. Брюки, свитер… но увидел как бы сквозь них, увидел её такой, как полчаса назад. Неужели теперь всегда так будет?
Вероника если и заметила его взгляд, то ничуть не сконфузилась.
– Что закажем? – спросил Олег, взяв меню. – Для романиста что-нибудь итальянское? И, может, каплю нектара за искусство? А то всё чай да чай.
– Можно, наверное… Но только каплю.
Подошла официантка. Они сделали заказ и стали ждать.
– Вспомнила, что хотела сказать, – обернулась Вероника. – Ты примерно когда обработаешь фотографии?
– Думаю, за пару месяцев по одной-две в день. Буду по мере готовности высылать.
– На которых я в платье, выставляй где хочешь без вопросов. А другие пока не надо. Когда решусь, я дам отмашку, договорились?
– Конечно. Решишься?
– Зря старались, что ли?
Вероника с минуту посидела неподвижно, достала из сумки блокнот, ручку и, положив блокнот на стол, начала писать. Три строки быстро, над четвёртой подумала, зачеркнула, написала вновь. Ещё две – снова быстро. Опять задумалась.
– Кто-то говорил, больше не будет? – напомнил Олег.
– Ай… можно подумать, кому-то важно, что я говорю. Кто-то вообще меня спрашивает и слушает.
– О чём? – взглядом указал он на блокнот. – О фотографии?
– Закончу – узнаешь, – сказала она, вновь принимаясь писать. – Не волнуйся, ты будешь первым читателем.
Женщины и дети побежали купаться в июльской Ладоге. Мы с Дюхой развели костёр, наполнили водой два котла и достали из рюкзаков потайные фляги, налитые с горлышком, чтобы не булькали в пути.
– Как думаешь, не замёрзнут? – кивнул я на пляж, откуда летели радостные крики и удары по волейбольному мячу.
– Вряд ли, – ответил Дюха. – Всё-таки здесь не Байкал.
Сделали по глотку, закусили черникой. Будущая гречневая каша не думала закипать.
Пляж заслоняли, стоя рядком, молодые сосны. Сквозь просветы в пушистых ветвях глядели тысячи синих глаз, не щурились от едва заметного, тающего над головами дыма. Лес по другую сторону поляны, сухой, насквозь прогретый, отзывался эхом на каждый громкий звук, но сам не шумел. Только птицы без конца перекликались: барабан, кларнет, фагот…
– Не Байкал, – повторил Дюха и, раскинув руки, потянулся. Между его лопаток хрустнуло.
Он когда-то жил на Байкале. Сын военного, полетал по миру от Германии до Камчатки. Я же до конца школы редко выглядывал из Козьмодемьянска, районного центра в республике Марий Эл. Но поступать приехал в Петербург, здесь и остался после университета.
Даже не знаю, кто стал этому главной причиной: Марина или Айгуль? Или обе одинаково?
С Мариной мы всегда были одноклассниками, несколько лет сидели за одной партой. Не помню, чтобы она сильно выделялась в младшие, средние годы. Или рано было обращать внимание, не дорос.
Но как-то осенью пришёл в девятый класс, и на пороге точно в прорубь окунуло: кто это?! Неужели?..
Марина стала богиней. Высокая, статная, с классическими чертами, но этого мало, мало. Её совершенство окутывал лёгкий туман очарования, которое даётся только свыше, непонятно кем и за что, удивительное достоинство наполняло каждое слово, движение, взгляд. В нашей школе учились хорошенькие девочки, симпатичные, красивые, но как же померкли они в один день вблизи Марины!..
Теперь я понимаю, что она сама едва ли заметила перемену. Если и заметила, не придала ей большого значения. И была вовсе не рада тому, что не только я – пожалуй, все ровесники вознесли её на незримый, но прочный пьедестал. «Позвольте вздохнуть, Ваша Несравненность», – примерно так на неё отныне смотрели.
Я не влюбился в тот же миг, но жил в постоянной готовности влюбиться. Нужен был толчок, какой-нибудь случай, который дал бы понять, что Марина всё-таки обыкновенная, земная, что её можно взять за руку.
Айгуль или попросту Гуля появилась у нас в середине десятого класса. Милая, тёмненькая, шустрая, вечный двигатель в коричневом школьном платье. Она очень быстро подружилась с Мариной, и вот уж кому не было дела до почтения и благоговения!
Дружба Айгуль была вроде шторма или урагана. Марина переносила её стоически, лишь изредка жалуясь пополам со смехом куда-то в небеса.
– Гуля, хватит уже! Не надо, пусти!.. – умоляет Маринка на перемене, пытаясь встать из-за парты. Гуля, стоя позади, держит её за плечи. Марина, едва приподнимаясь, тут же падает обратно: раз, другой, пока не смиряется. Сидит раскрасневшаяся, каштановые кудри растрёпаны, серые глаза блестят, грудь так и ходит ходуном…
– Гуля, куда меня везёшь? Ну пожалуйста!.. – просит Марина, упирается, но потихоньку едет, а Гуля шаг за шагом тянет её за собой по коридору. Куда, зачем? Просто так, от избытка жизнерадостных сил…
В последних числах мая всем классом идём на Волгу загорать. Айгуль, стоя на колене, выкладывает мозаику из камешков на прекрасной спине Марины. Мешают тесёмки лифа. Развяжем, не вопрос.
– Гуля! Что это такое!..
– Полежи немного, – невинно просит Гуля. – Не дыши, сейчас возьму фотоаппарат…
Видя такое обращение, я уже не думал о богинях и совершенствах. Пьедестал раскололся, я глядел на Марину смелее, разговаривал увереннее, однажды на школьной дискотеке пригласил танцевать. Она была очень гибкая, послушная в моих руках. Кажется, улыбалась.
Здесь бы и признаться, но не решился. Отложил разговор до студенческих времён.
Мы все делились планами дальнейшей жизни, сглазить не боялись. Я знал, что после школы Марина уедет в Петербург – поступать в ЛЭТИ. Айгуль собиралась туда же, то ли за компанию, то ли сама придумала эту затею.
И я махнул следом.
Они до сих пор не изменились, ни внешне, ни характером. Вот сейчас я не слышу детей, восьмилетнюю Дарью Андреевну и девятилетнего Артёма Георгиевича. Наверное, обсуждают какой-нибудь новый фильм. А бывшие одноклассницы хохочут на весь ладожский берег, эхо звенит в лесу.
Фляги между тем опустели, и обед готов.
Поднимаюсь, выглядываю из-за молодых сосен и жестами сигналю: кушать подано!
Спешат, проголодались. Разбирают миски, ложки, садятся у костра. Дети своей компанией, давно не виделись, полторы недели. Марина поближе к Андрею, Айгуль рядом со мной.
Надёжная боевая подруга. Сколько пройдено вместе и сколько всего впереди.
Моя девушка Варя рассказала такой случай. Прежде, ещё до нашего знакомства, за ней ухаживал Максим. Сейчас они просто обыкновенные друзья. Я видел его, когда перевозили Варину мебель на новую квартиру. Вдвоём тащили по лестнице пианино: вниз, потом наверх…
Стоп. Речь о другом.
У Вари есть дочка, Полина. Когда ей было чуть больше пяти, Максим позвал их в зоопарк. Обещал показать слона, в красках расписывал, какой он интересный, умный, огромный… Даже изображал его в меру своих актёрских талантов и вслух читал рассказ Александра Ивановича Куприна.
Полина загорелась, только и мечтала увидеть это чудо с ушами и хоботом, но Максим не предусмотрел всего одну мелочь.
Слона-то в нашем зоопарке нет.
Разочарование было страшным. Ни бегемот, ни лев, ни жираф – никто в подмётки не годился слону. Какие там весёлые шимпанзе!.. Даже мороженое и мультики не могли утешить рыдающую девочку.
С возрастом она, конечно, забыла неудачный поход. И Варя не отнеслась к происшествию всерьёз: ошибся парень, с кем не бывает.
Но логическая связь, причинно-следственный узел… Вот этот человек – и детские слёзы. Он так и остался в глубине, сидел, выскакивая наружу в самые неподходящие мгновения. Иной раз Варя, по её словам, даже не сразу понимала, что произошло. Почему только что хорошо разговаривали и вдруг стало неуютно?..
Не знаю, была ли это единственная причина того, что они расстались, но что одна из важных – без сомнения.
Я ещё не слышал эту историю, с Варей был знаком от силы неделю и робко надеялся когда-нибудь заслужить благосклонность. Ехал не на свидание – всего лишь собрать шкаф, когда Варя позвонила:
– Дима, мне очень неудобно просить… Мог бы ты заскочить по дороге в книжный магазин?
– Конечно.
– Купи несколько тетрадок Поле, будь другом. Деньги я отдам.
– Что ты, зачем! Куплю с удовольствием.
Варя объяснила, какие тетради нужны, и добавила:
– Она хочет со шреком, посмотри такие, а?
– Ладно, посмотрю, – ответил я чуть растерянно.
Это сейчас я вам перескажу и «Сейлор Мун», и «Рапунцель», и даже «Побег из курятника». А тогда был не слишком образованным. Что сам в детстве видел, то и знал. «Простоквашино», «Ну, погоди!», «Приключения капитана Врунгеля» и так далее.
А шрек? Я подумал, это некое приспособление. Бывают тетрадки прошитые, на скрепках, с пружинкой… Теперь, значит, появились какие-то новые.
Ладно, поглядим. Увижу – догадаюсь, что это и есть тот самый шрек.
Зашёл в магазин, посмотрел тетради. Есть на скрепках, на пружинках… Со шреком, вроде, нет.
Позвонил Варе:
– Нет таких тетрадей, есть обыкновенные. Покупать?
– Конечно, покупай, – сказала она. – Это, в конце концов, прихоть. А где писать, разницы никакой.
Принёс тетради, отдал Полине. Она достала их из пакета и запрыгала по комнате:
– Вот же он, шрек! Вот он, миленький, мой хороший!..
И показала обложку с зелёным чудищем. А я и не смотрел на обложки, какие ближе лежали – те и взял.
Когда объяснил, что не нарочно устроил сюрприз, а лишь по невежеству, веселья стало ещё больше.
Может быть, у нас с Варей всё хорошо, потому что возникла другая логическая связь? Вот этот человек – и детская радость?
Хоть и был у меня в тот день весьма нелепый вид.
Когда-то я жил в Крыму, в военно-морском городке Виноградное, и работал каруселью.
В своём дворе я был намного старше всех ребят и свободное время проводил с одноклассниками или рубился с матросами в настольный теннис. Но выйти во двор незамеченным я не мог: тут же отовсюду набегала малышня и брала в кольцо.
– Покружи меня, пожалуйста!.. Ну покружи!.. – просили со всех сторон. Громче остальных звучал голос Иры Шпортько, главаря этой мелкой банды. Она тянула руки, становилась на цыпочки, чуть ли не подпрыгивала передо мной…
– Ладно, уговорили, – соглашался я и крепко, но бережно брал Иру за тоненькие запястья. Она мигом затихала. Банда расступалась, освобождая площадку. Я вращался в её центре, на вытоптанном пятачке; навстречу всё быстрее бежали, пуская окнами солнечные блики, трёхэтажные дома, до крыш обвитые виноградом. Ирка летела перед глазами параллельно земле, над примятой полынью и одуванчиками, сосредоточенно, без малейшего взвизга. Я знал, сколько ей надо для счастья, – оборотов двадцать, двадцать пять.
Дальше я кружил её младшую сестру Алёну, затем других, кому сколько достанется. Они, в отличие от Иры, пищали так, что было слышно в соседних дворах.
А потом уже – друзья, матросы, настольный теннис, железо в спортзале.
Сейчас я приехал на двадцатилетие школьного выпуска. С собой взял Женьку: пусть поглядит, с какими обормотами учился батя и каким был сам. Взял бы и Лиду, если бы не врождённая аневризма сосудов мозга. Кто бы знал о ней заранее. Только исполнилось тридцать два, совсем девчонка, полная сил. Уходила на работу в прекрасном настроении…
Ещё прошлым летом я бы не тронулся с места, но теперь стал оживать. И тут – приглашение на вечер.
Мы приехали за день до праздника. В Виноградном есть на что посмотреть: море с причалами, удивительные горы, миндальные рощи, и во дворце культуры – музей военной истории. К его работе мы с друзьями приложили немало сил. Я помнил, как всемером тащили по лестнице пробитую, оплавленную броневую плиту от дзота, как водили по залу экскурсии, надписывали таблички…
– Идём скорее в музей! – заторопила Женя, едва умывшись с дороги.
– Идём.
А жив ли он сейчас? Столько времени прошло, столько событий. Я чувствовал себя немного предателем. После выпускного улетел за две с половиной тысячи километров, писал с каждым годом реже, пока и вовсе не замолчал. Больше так не буду.
Музей оказался жив и даже разросся: новые экспонаты, новый зал. Но бронеплита стояла на прежнем месте.
– Можешь потрогать, только осторожно, – прошептал я.
Женя кивнула, потянулась к заржавленной стали и отдёрнула руку, когда скрипнула, отворяясь, дверь кабинета заведующей.
Оттуда вышла юная красавица в коротком клетчатом платье. Высокая, тонкая, большеглазая, длинные тёмно-каштановые волосы, приветливая улыбка – всё это настолько не вязалось с представлением о музейном работнике!..
Кажется, даже Женька застыла, не отрывая от неё взгляда.
– Здравствуйте, – сказала девушка, подойдя. – Я тут случайно, мама попросила выйти вместо неё. Вы её помните? Между прочим, ни капли не изменились.
– Только немного полысел, – сказал я озадаченно и провёл ладонью по лбу.
– Ничего, мужчинам это к лицу, – улыбнулась она. – Простите, такая неожиданность. Я говорю глупости, не обращайте внимания…
И вдруг сквозь правильные черты я увидел её прежней: веснушки, обветренный нос, большие торчащие зубы, руки в синяках и царапинах, ободранные колени. И уши, вечно горящие от солнца двумя лампочками…
– Ира? – спросил я и кашлянул.
– Узнал наконец! Я тебя сразу узнала. У меня есть фотография со школьного спектакля, ты в роли Скалозуба. Украла со стенда, из-под стекла. Сколько лет и зим…
– Сколько? – заинтересовалась Женя.
– Была примерно как ты сейчас.
– В третьем классе, я в одиннадцатом, – добавил я.
– Где уж нам было до вас… Алёну помнишь? – спросила Ира.
– Смутно.
– Сейчас в Севастополе, вышла замуж. И я жила в Севастополе, а потом вернулась, два года назад. Работаю в школе математичкой. Вижу иногда твоих друзей. Хочу о ком-то спросить, не решаюсь. В детстве была смелее.
– Сам расскажу обо всём.
– Представляешь, до сих пор снится твоя карусель. Почти каждую ночь. Лечу, лечу… А потом просыпаюсь… эх, опять не по-настоящему.
– Сделаем по-настоящему, – сказал я, осторожно взял её за руку и почувствовал ответное пожатие горячих сильных пальцев.
– А получится? Я-то изменилась, да ещё как…
– Всё получится, Ириша, – ответил я, не выпуская её ладонь. – Обязательно.
Всегда была внимательна, и вот тебе на! То ли забыла вдавить язычок английского замка, то ли он разболтался от старости. Так или иначе, Настя вышла на лестничную площадку с мусорным ведром, дверь хлопнула…
Внутри что-то ёкнуло и похолодело. Чёрт!.. Ключ остался дома, теперь не попасть. Папа в командировке, мама вернётся с дежурства завтра в десять часов. Позвонит вечером – кто снимет трубку? Тихон, что ли? И Тихона некому накормить. Уроки не сделаны, в школу не уйти. Непричёсанная, и костюм: шорты, майка, кеды на босу ногу…
Настя сходила на остановку мусорной машины, вытряхнула в кузов ведро. Потом вошла обратно в подъезд, поднялась на свой четвёртый этаж, остановилась у двери и тихо заплакала.
Было в этих слезах отчаяние, был и расчёт. Пойдёт кто-нибудь мимо, спросит: что случилось? Она расскажет. Он подумает, как найти спасение.
Хотя кто там пойдёт в половине четвёртого? В это время взрослые на работе.
Она ждала, наверное, минут десять, пока внизу не скрипнула дверная пружина. Кто-то лёгким, почти неслышным шагом двинулся по лестнице.
Едва он добрался до второго этажа, Настя поняла: Лена Дегтярёва из соседней квартиры. Старше на два года, девятиклассница. Не совсем ещё взрослая, и реветь перед ней отчего-то стыдно…
Но так просто в один миг не перестанешь.
Лена, что-то напевая, шагнула на лестничную площадку и замерла, увидев Настины мокрые глаза.
– Что случилось? – спросила она обеспокоенно.
Пришлось объяснять.
– Хорошо, хоть выключила газ, – добавила Настя. – Чайник закипел, выключила и пошла. А представь, горел бы сейчас…
От этой мысли стало совсем худо, слёзы полились вдвойне. Воображение у Насти всегда было сильное.
– Идём ко мне пока, – сказала Лена, подошла к своей двери и вытянула из-под белой футболки ключ на тонком шнурке.
Есть же счастливые люди…
Через пару минут Настя сидела на диване в комнате Лены. Хозяйка, переодевшаяся в жёлтые шорты и майку с цветочным узором, одновременно пыталась занять Настю беседой, заглядывала в учебник алгебры и слушала, как на кухне всё громче бранится чайник.
Наконец он засвистел.
– Минутку, – сказала Лена, отложила учебник и вышла.
Вскоре они пили чай с абрикосовым вареньем и о чём-то говорили. Лене приходилось повторять свои реплики два-три раза, чтобы дошли. Она предложила сыграть в шашки, но и здесь Настя то и дело забывала, какой у неё цвет.
– У тебя дверь из комнаты на балкон открыта? – спросила Лена, отодвинув доску.
– Что? Нет, только форточка, – простодушно ответила Настя.
Не сразу поняла, к чему был вопрос. Может, беспокоится, не влезут ли с улицы воры? Смешно, какие воры у них в городке…
А когда сообразила, было уже поздно.
– Хорошо, сейчас попробуем, – сказала Лена, подошла к окошку и переставила с подоконника на письменный стол цветочные горшки.
– Лен, ты что… – деревенеющими губами прошептала Настя. – Не надо, пожалуйста…
Лена, будто не слыша, распахнула обе створки окна.
– Не надо…
Настя, шагнув ближе, взяла её за плечо.
Лена обернулась.
– Иди на площадку. Я сейчас открою изнутри, – ровно произнесла она.
Настя отрицательно мотнула головой.
– Иди, – повторила Лена, скинула домашние босоножки и одним неслышным движением поднялась на подоконник.
Настин балкон был в метре, не дальше. Но четвёртый этаж! Без страховки…
Настя застыла, напряглась всем телом, пытаясь достучаться хотя бы телепатически: не надо… не надо…
Знать бы заранее, что будет! Ничего бы не сказала, так бы и стояла сейчас на площадке, всё лучше. Но разве можно было предвидеть? Ленка, первая красавица школы. Нежное, изящное создание с гривой вьющихся пепельных волос… Остановись, слезай!
Лена постояла, примерилась и так же легко и точно, как всё, что она делала, шагнула с подоконника на балконные перила. Затем с едва уловимым шлепком спрыгнула на пол.
Настя выдохнула, опрометью кинулась в прихожую и, надев свои кеды, выскочила на лестничную площадку. И лишь там поняла, что захлопнула ещё одну дверь.
Бестолочь…
Через минуту, едва ли позже, Лена открыла квартиру изнутри:
– Заходи.
– Спасибо, – сказала Настя, войдя. – Ты сумасшедшая. Зачем это было надо?
– Ничего страшного, – ответила Лена.
– Конечно… Я чуть не умерла.
Серый полосатый Тихон вышел из кухни и, взглянув на них, пронзительно мяукнул.
Лена как-то странно взглянула на него, на Настю… Качнулась, переступила на месте и схватилась рукой за Настино плечо.
Её лицо побледнело, глаза закрылись, всё тело стало крупно дрожать.
– Ты псих, – сказала Настя, подойдя вплотную.
Ленка, ничего не ответив, разрыдалась.
– Может, воды? – спросила Настя. – Посмотрю, должна быть валерьянка у мамы…
Лена будто не слышала. В какой-то миг её всхлипы оборвались, ноги подогнулись, она поползла вниз.
Сил удержать не хватило. Лена, обмякнув, будто вытекла из рук. Удалось разве что немного смягчить падение.
Тихон зашипел, выгнул спину и скачками, боком-боком, улепетнул в комнату Настиных родителей.
– Лен, – испуганно сказала Настя, опустившись рядом на колено.
Взяла руку, пощупала пульс. Бьётся, слава богу!..
Как смогла, приподняв под мышки, затянула её в комнату. Там, натужив все мускулы, перевалила на кровать.
– Бли-и-ин!.. – выдохнула с колотящимся сердцем. – Лена!..
Лена не отозвалась, но дыхание стало глубже, лицо порозовело. Из-под майки выскользнул ключ на тонком шнурке.
Настя, подумав, осторожно сняла его и повесила на спинку стула.
Даже не знаю, многое ли я в жизни испытал. Прыгал с парашютом, видел своими глазами извержение вулкана, едва увернулся от лавины в горах, выдержал десятибалльный шторм на Средиземном море, трижды насмерть дрался… Сами судите, достаточно или нет.
Однако по-настоящему остолбенел от изумления лишь сегодня.
Вот как получилось. На четвёртом курсе института я занялся бальными танцами, они тогда входили в большую моду. Записался в воскресную школу для взрослых – один, без подруги, которой, впрочем, и не было. Партнёрша нашлась на первом занятии. Мы тренировались два раза в неделю по два часа, пустяк по серьёзным меркам, но что-то понимали, постепенно росли. Одно время даже встречались, размышляли о свадьбе.
Получил диплом, устроился работать. Стало больше денег и свободного времени по вечерам. Вместе с партнёршей, уже новой, я перешёл из школы в профессиональную студию и там среди прочих мастеров увидел Алёнку.
На неё, как и на других старожилов, я глядел снизу вверх. Она танцевала девять лет, умела всё, но никакого превосходства не выказывала, сияла солнышком, могла что угодно объяснить, очень верно и понятно. Ей только исполнилось четырнадцать, после вечерних тренировок её с подругами встречали мамы и папы. У неё была стройная фигурка, звонкий и нежный голос, карие глаза и тёмно-каштановые кудри ниже плеч.
Я радовался, что есть в нашей студии такая драгоценность, на конкурсах болел за одноклубников, особенно за неё. В ноябре-декабре Алёна занимала то пятое место в своём возрасте, то шестое, ближе к концу сезона вышла в призёры, осенью выиграла чемпионат города. Я выступал в категории взрослых новичков и тоже не сразу, но начал побеждать. Моей мечтой был «С» класс – чтобы забросить наконец латиноамериканскую программу, которая никак не давалась, и сосредоточиться на европейской.
Алёна любила обе программы и, мне кажется, могла бы стать чемпионкой мира. Но у неё рано открылся талант преподавателя. Тренеры подключали её к работе: разминка с младшими ребятами, занятие со средними, индивидуальный урок с балбесами вроде нас…
Однажды на праздничном вечере в клубе я пригласил её на медленный танец. Честно говоря, не думал приглашать и не искал, просто обернулся – она рядом. Всю мелодию мы улыбались и молча смотрели друг другу в глаза.
Вскоре мои танцы завершились. Желанного «С» класса я добился, но дальше расти не стал. Осточертели офисные будни, дал им пинка и зажил куда интереснее. Был журналистом в центральной газете и в частной, развлекательной, строил загородные дома, продавал книги, выдумывал сценарии радиопрограмм. Моя третья партнёрша, к тому времени жена, не оценила порыва и ушла. Я купил фотоаппарат и улетел путешествовать.
Но сначала позвал Алёну в фотостудию, сделал несколько портретов. Родителей после недолгих колебаний решил не предупреждать: мы добрые знакомые, ей шестнадцать. За время знакомства она вытянулась, почти догнала меня.
Мы не теряли друг друга, иногда переписывались. Алёна бывала онлайн «вконтакте», на странице у неё появлялись то снимки с конкурсов, то снятые мной чёрно-белые портреты. Однажды изменился статус: «помолвлена с Игорем Кольчугиным». Партнёр, юноша самолюбивый и капризный. Фотографии тоже изменились: Алёнка в Барселоне, в Крыму, на пляже, на прогулочной яхте… Заглядывал к ней почти со страхом: видимо, предчувствовал, что рано или поздно стукнусь о слово «замужем». Как будто мне было до этого дело.
Не стукнулся. Статус исчез, Игорь больше не гостил в её альбомах, пропал из друзей. На новой фотографии Алёна сидела за рулём внедорожника. Я не удивился: восемнадцать уже точно есть. Хотя и странно, если подумать…
Затем я вернулся и по старой памяти заглянул на конкурс. Знакомый до каждой паркетины зал, люди все свои, пусть и много новых лиц, но они тоже свои. Алёну встретил чуть ли не первой: те же глаза, тот же голос, улыбка, кудри, – будто и не улетал никуда. Но теперь она не танцевала.
– Ты вовремя, – кивнула на группу малышей в нарядных костюмах. – Знаешь, когда сама выступала, так не тряслась. А надо внушать уверенность. Трудно!.. – вздохнула и рассмеялась.
Я нашёл работу в книжном издательстве, мечтал о поездке в Аргентину, непременно морем. На странице Алёны появлялись новые, новые фотографии учеников с медалями на тоненьких шеях…
Сегодня утром получил от неё сообщение:
Я написал:
Сразу прилетел ответ:
Здесь-то я и остолбенел.
За десять дней в Судаке мы очень хорошо уяснили значение слова «урочище». Вовсе не большой урок, а назови так любое место в Крыму – не ошибёшься.
Мы прошли тропу Голицына и массив Караул-Оба – обманчивый, полный ведущих в никуда, внезапно обрывающихся тропинок. Влезли на Сокол, крупнейший в Европе древний коралловый риф. Поднялись на отлогий, заросший буковым лесом Перчем: он удивительным образом оказался самой высокой точкой в округе. Вдоль и поперёк обследовали крепость, съездили на скалистый Меганом, причастились дарами «Архадерессе», но увидели ещё не всё.
Лена удивляла меня. Худенькая бледная петербурженка, думал я прежде, перенесёт ли суровую отпускную жизнь? Переносила легко, неустанно шагала по горам, день ото дня смуглела, крепла, волосы стали золотыми. Все уличные фотографы с замученными совами и обезьянками первым делом подбегали к ней. Тут же, впрочем, и отбегали.
Было солнечно и жарко, порой невыносимо жарко, безветренно. Улицы и пляжи раскалялись, горизонт терялся в дымке, где там море, где небо – не поймёшь.
– Должна быть гроза, – говорил я перед каждым рассветом, выходя на гостиничный балкон. – К обеду точно будет…
Но гроза обещала, обещала, а собраться не могла.
– Давай завтра съездим в Ялту, – однажды предложила Лена.
Утром, сидя на заднем сиденье громоздкого, как чемодан, автобуса, мы петляли по серпантинам.
– Когда в школе ездили с классом на экскурсии, мы с друзьями всегда занимали места на корме, – сказал я. – Весело, качает, как в море.
– Я, помню, тоже хотела назад, а там было занято. Вот такими друзьями.
– Ну, извини, пожалуйста…
В Ялте нас накрыл небывалый, сказочный зной. Мы не поддались ему, весь день пробегали на ногах. Дом Чехова, Ливадийский дворец, Ласточкино гнездо… Сколько видели фотографий, могли бы ими довольствоваться, но нет же, потянуло сделать свои. Заночевали у женщины, на набережной предлагавшей жильё, утром попрощались с ней, и вновь – Алупка, Массандра, ещё раз Массандра, и снова…
Когда садились в обратный автобус, близился вечер. Небо заволокло облаками. Одно походило на жеребёнка, сосущего вымя; шея тянулась, тянулась и лопнула, разлетелась лиловой цветной капустой. Другое было в точности как девятый вал… Облака сливались, густели; под ними, закрывая склоны гор, неслись какие-то обрывки грязной ваты. Темнело на глазах. На подъезде к Новому Свету блеснула молния. Тут же, без паузы, налетая друг на друга и подпрыгивая, вдогонку за нами покатились пустые железные бочки.
Дождь, однако, не шёл. Ни капли не упало на окно автобуса.
Была почти ночь, сверкало и гремело всё яростнее, пока мы шли от станции к гостинице, выискивая глазами подворотни, куда в крайнем случае можно будет нырнуть.
– Ой, сейчас ливанёт! – с восторгом повторяла Лена при каждой новой вспышке, озарявшей бронированные тучи.
Но дождь не шёл.
Мы заглянули в круглосуточный магазин, купили закуски к «Массандре». До гостиницы оставалось пять минут ходьбы.
– Может, и успеем проскочить, – сказал я.
Проскочили, даже не особенно торопясь. И, пока связывались по скайпу с домашними, мылись в душе, нарушали правила отеля, распивая бастардо под замечательный местный сыр, вся улица под нами горела, дрожала и подпрыгивала, а дождь так и не шёл.
Молнии стали реже, бледнее. Гремело уже не сразу после каждой из них, а через несколько секунд. Гроза уплывала в сторону Коктебеля.
– Будем спать? Или прогуляемся? – спросила Лена.
Ответ я знал заранее, но, изображая раздумье, вышел на балкон.
И тут наконец ливануло!
– Давай прогуляемся здесь! – почти крикнул я.
Город стоял, как аквариум, заполненный сплошным водяным потоком. Мы слышали его грохот по всем окружающим крышам, по асфальту, брусчатке, дереву. По улице с рёвом и шипением бежала река, и в воздухе разливалась долгожданная свежесть.
Теперь мы повидали всё.
С Наташей Антоновой мы когда-то пели в одной концертной программе. Выступали с романсами по ресторанам и клубам. Был небольшой ансамбль: контрабас, гитара, скрипка, аккордеон и мы – два вокалиста.
Пели то дуэтом, то по очереди.
Однажды я в боковом коридорчике жду своего выхода, а Наташа на сцене поёт «Чубчик кучерявый». Все знают его первый куплет, но дальше идут ещё несколько. Вот такой, например:
Нескладно, зато весело. Наташа, в сотый раз исполняя этот романс, видимо, потеряла бдительность, перестала себя контролировать, включила автопилот и задумалась о девичьем. Боюсь предположить, о чём именно, потому что спела буквально следующее:
И дальше.
Середина песни, проигрыш у музыкантов. До всех постепенно доходит смысл. Краснеют, давятся но играют. Лица кирпичами – играют. Я не выдержал, чуть не свалился на пол в коридорчике – играют… Суперпрофи!
Не знаю только одного: поняла ли хоть что-нибудь публика?
Чуть позже мы с Наташей пели рок-н-роллы. Были у нас басист, ударник с двумя барабанами, а на ритм-гитаре бренчал я. Зрители принимали хорошо, но если бы от них всё зависело!
Однажды в Отрадном, есть такой городок на берегу Невы, выступали в бывшем дворце культуры, переделанном в кабак, на дне рождения какого-то хмыря, владельца бензоколонок. Он сразу не понравился: чванливое раскормленное рыло. И не обманул предчувствий, действительно не заплатил. Милостиво позволил пересидеть до рассвета в подсобке.
А там стояли батареи дорогущего вина. Такого, что один взгляд на него дороже всей суммы, на которую нас обули.
Мы посмотрели на эту красоту, ещё посмотрели, снова… Не сговариваясь, сунули по бутылке за пазуху, на цыпочках вышли, спустились по лестнице и под покровом темноты с вином и инструментами рванули к железнодорожной станции. Перестали тревожно оглядываться, лишь запрыгнув в первую утреннюю электричку.
Мы пели и «В лесу родилась ёлочка». Я в бутафорской шубе, с мочальной бородой, Наташа в образе моей то ли дочки, то ли внучки, здесь мифология расходится.
Новогоднее время самое горячее. Разъезжали по квартирам и по злачным местам. Однажды нас пригласили в мексиканское кафе, набитое туристами. Мы явились в назначенное время, смотрим: между столиками уже гуляют другие Дед Мороз и Снегурочка.
Оказалось, их пригласил хозяин кафе, а арт-директор, не зная об этом, пригласил нас.
В качестве компенсации нас угостили мексиканскими блюдами и налили по доброму стакану текилы. Текилу я попробовал впервые, с непривычки она сильно подействовала.
Наутро после того кафе я наконец осознал со всей беспощадной ясностью, что Муслимом Магомаевым никогда не стану и надо выпрыгивать без парашюта в нормальную жизнь.
Было нелегко, но я вспомнил, что когда-то занимался в кружке «Юный программист», увлекался компьютерами. И годы позволяют хотя бы платно поступить в институт.
Так и сделал. Выучился, нашёл работу, женился. Сейчас мне уже без малого сорок.
А музыку оставил как хобби, играю и пою для друзей.
Наташа оказалась более преданной мечте. Мы ещё некоторое время перезванивались, но жизнь разносила нас всё дальше. До меня долетали слухи, затем – обрывки слухов. То ли она живёт с продюсером… То ли какой-то миллионер арендует для неё залы… То ли выступает на теплоходе… То ли поступила в заграничное варьете… То ли записала альбом… То ли она уже не Антонова, а Манфреддини…
Но я до сих пор уверен, что однажды объявится, пришлёт сообщение: «Привет, Олег! Знаешь, у меня тут скоро сольник в Октябрьском, приходи, вспомним былое!»
Пришлёт. Не может не прислать.
Три года назад я стоял на вокзальной площади Приозерска – есть такой очень тихий и приветливый городок в Ленинградской области, – так вот, я стоял и размышлял, ехать ли сразу на берег Ладоги или сначала выпить пива. Склонялся ко второму: солнце жарит, кафе полупустое и прохладное… Но тут плавный ход мыслей нарушили две девушки лет восемнадцати-двадцати, в рубашках с коротким рукавом и джинсовых шортах. Внезапно вышли из-за угла и сразу оказались недалеко от меня. Они тащили в сторону железнодорожной платформы бесформенную брезентовую сумищу, из которой торчало что-то чёрное, резиновое, похожее на свёрнутую лодку. Несли за ручки, каждая со своей стороны, и было видно, что ещё немного, и одна из девушек, более высокая и длинноволосая, не выдержит. Она уже глотала воздух ртом, и сильно отклонялась вбок, пытаясь уравновесить тяжесть, и шаги делала всё короче; потом споткнулась и, не дойдя до меня метров десять, с громким выдохом отпустила ручку. «Стоп, давай отдохнём», – сказала она другой девушке, подула на руку, немного потрясла ею в воздухе. Затем выпрямилась и этой же рукой, запрокинув её вверх, подняла волосы, а другой, как веером, обмахнула шею… Я и без того глядел на неё с первой секунды, но это движение меня точно пронзило! Я мгновенно представил, как она, вот так же чуть прогнувшись и высоко держа голову, поправляет волосы в моей комнате. Перед зеркалом. Только что выйдя из ванной. В одних белых трусиках на гибком, загорелом, ещё немного влажном теле. Делая вид, что не замечает, как я всё ближе подкрадываюсь, поднимаю её на руки… Всё это мелькнуло за какой-то миг. Почему? Может быть, я невольно сравнил её с подругой? Чуть позже об этом подумал: одну надо беречь, как нежный цветок, другая нормально сама о себе позаботится. Толком и не разглядел другую: маленькая, щуплая и в бейсболке, но даже цвет волос не помню. А у высокой девушки – тёмно-рыжие, с каштановым отливом, и блестящие на солнце. Она отдыхала ещё с минуту, и маленькая молча ждала. Затем они, поменяв стороны, снова взялись за сумку, но сил у тёмно-рыжей не прибавилось. Она больше тормозила движение, чем несла, и, когда вновь уронила груз, поравнявшись со мной, напарница ускорилась и два или три шага проволокла его по асфальту в одиночку. Я, конечно, вызвался помочь, они с радостью согласились. Маленькая предлагала мне взять одну ручку, а они вдвоём другую, но в сумке было не больше тридцати килограммов, для меня сущий пустяк. Да хоть бы и триста, я вскинул её на плечи и даже не заметил. Дорога была небольшая: взойти на платформу, прошагать её до конца, где моих девушек ждали друзья-походники. Высокую звали Наташа, маленькую, кажется, Оля. Или Соня. Или Зинаида. Они шли сбоку, и ближе ко мне – именно Наташа. Она ещё время от времени встряхивала рукой и шевелила пальцами. Я ловил её взгляд, в нём была искренняя признательность, и немного смущения, и не скажу, что прямо уж намёк, но что-то между нами происходило, какие-то ниточки натягивались… Я думал: вот донесу лодку, отойдём в сторону, поговорим, наберусь храбрости спросить телефон. Чёрт… Я и вправду мог бы так сделать. Но в конце платформы их ждала довольно большая компания ровесников, ребят и девчонок лет на восемь младше меня. Куча рюкзаков, гитара, как обычно в таких студенческих походах. Может, я заранее решил, что она не захочет разговаривать при всех, вдруг потом будут подкалывать её, любопытничать? Или среди них есть её парень? Хотя какой там парень, разве позволил бы ей взяться за эту сумку? Тоже не сразу сообразил. Просто я несчастный рефлексирующий интеллигент, и это не лечится, это уже судьба. В общем, я поставил сумку, принял слова благодарности и начал медленно удаляться, то и дело оборачиваясь и встречая её взгляд. Ещё не поздно было всё исправить, и я восьмиэтажно ругал себя, уже предвидя, что будет дальше. Не забуду эти несколько минут. С кем бы ни оказался, буду представлять её, думать о ней. Мечтать, как бы всё могло получиться… Так и вышло. Закрываю глаза – вижу, как Наташа поднимает руки к волосам. А вдруг она тоже помнит? Если мы встретимся вновь? Но так бывает только в романах. А в жизни… Не ездить же в самом деле из Питера на ту платформу? Не стоять там каждый день, встречая и провожая электрички на Кузнечное? Вероятность очень мала. Хотя, по правде говоря, я так и делал. Ездил, стоял. И завтра уйду в отпуск и опять поеду.
– Наташа, возьми булку, – предлагает за завтраком мама.
– Спасибо, я не хочу булку.
– Хорошая булка…
– Не хочу.
– Свежая булка…
– Не хочу.
– Вкусная булочка…
– Не хочу! Я не хочу булку!! – взрывается Наташа. – Отстань от меня со своей чёртовой булкой!!!
Мама делает изумлённые глаза, разводит руками:
– А что ты кричишь? Я ведь на тебя не кричу?
– Три раза вежливо ответила: не хочу! Ты ведь не понимаешь, когда вежливо!
– Не хочешь и не надо, – тоном оскорблённой добродетели отвечает мама. – Можно подумать, я предлагаю. Один раз предложила, а потом просто рассказываю. Что, с тобой и поговорить нельзя?
– Говори о чём-нибудь другом.
– Хорошо, составь список, о чём с тобой можно разговаривать. Повесь вот сюда, – барабанит мама ладонью по холодильнику, – я приму к сведению и буду разговаривать о чём можно. А то взяла моду кричать.
Складывает губы обиженным пупочком, уходит.
Наташа, сама не замечая, съедает чёртову булку, бутерброд с колбасой, кусок сыра, несолёный помидор…
И ведь не поспоришь, действительно предложила только один раз.
– Ну вот. Съела и молодец, – вновь появляется на кухне мама. На её лице большими буквами написана готовность забыть неприятности и начать с чистого листа. – Было бы из-за чего спорить.
Наташа встаёт из-за стола.
– Что сказать надо?
– Спасибо, – бурчит Наташа.
– На здоровье. Что будешь делать?
– Гулять.
– Опять к своей Тане? Мёдом, что ли, у неё намазано? Смотри, не доведёт до добра. Покатишься по наклонной плоскости…
Недавно, когда Наташа гостила у Тани, они расшалились, стали бегать по комнате друг за дружкой. Наташа спряталась за занавеской, неловко повернулась и обрушила на пол карниз.
С ней произошла истерика. Самая настоящая.
– Что случилось? – спрашивала Таня, поднося к её губам стакан воды. – Подумаешь, ерунда. Выпей…
Слёзы капали в стакан, зубы стучали по стеклу.
Постепенно успокаиваясь, Наташа объясняла:
– Придут родители… Ты скажи, что это я уронила… А то тебя будут бить!.. Из-за меня… Скажи, что это я…
Таня глядела непонимающе, затем рассмеялась было, но тут же стала серьёзной как никогда.
– Не будут, – заверила она. – Вообще даже ничего не спросят. Повесим обратно, и не бери в голову.
– Точно? – спросила Наташа.
– Как кремлёвские часы.
– Список, о чём можно разговаривать? – спрашивает Таня, выслушав рассказ. – А это идея! Ты пока займись чем-нибудь, почитай вот хотя бы Дюму…
Садится за стол, и что-то быстро пишет на альбомном листе.
– Я вам не надоела? – спрашивает Наташа, поднимая глаза от похождений Д’Артаньяна. – Может, ты не говоришь из деликатности?
– Где я, а где деликатность! – отвечает Таня, продолжая строчить. – Ужасно рада, что приходишь. И мама часто спрашивает… Готово, держи. Перепиши, добавь что-нибудь от себя и повесь.
– Спасибо! – говорит Наташа и читает:
Чем дальше читает, тем сильнее смеётся. Этот список она будет хранить в ящике стола, но повесить на кухне?..
Всё равно не поймут.
– Мама, дай, пожалуйста, книгу Лермонтова с полки. Надо кое-что посмотреть.
– Книгу? Ты спрашиваешь книгу? А её у меня нет. Нет у меня книги. А где она? У меня нет, значит у тебя. Книга должна быть у тебя. Ты потеряла книгу? Ищи немедленно. Как ты могла её потерять? Бабушка захочет почитать, а книги нет? Ты не любишь бабушку? Бессовестная. Бабушка столько делает для тебя, старается, и вот твоя благодарность. Вообще ни о ком не думаешь, одна Таня на уме, дороже родной матери. Чтобы больше не слышала о ней!..
На пляж Васили под Балаклавой я пришёл пешком, спустился с обрыва по высокой лестнице. Долго плавал в тёплых штормовых волнах, кувыркался через пенные гребни. Вылез на берег, взглянул на часы: половина одиннадцатого. И стою, обсыхаю на солнечном ветру.
Ветер, волны, соль на губах… Прячусь под навес: бледнолицым жариться вредно.
Рядом останавливаются три девочки и мальчик. Их можно принять за расселённую матрёшку, если только матрёшки бывают худенькими и загорелыми.
Главной, самой высокой девочке лет восемнадцать. Другой не больше двенадцати-тринадцати. Третья на вид младшая школьница. Мальчик умеет ходить, а говорить ещё нет.
Все темноволосы и дружны. Пришли сюда тем же путём, что и я. Видимо, старшие несли по очереди брата, на младшей был рюкзак.
Она достаёт из рюкзака надувной бассейн, пока другие переодеваются в кабинках. Выходят: в белом купальнике и розовом. И вдвоём по очереди энергично надувают сине-зелёное толстое кольцо.
Готовый бассейн уносят к морю. Обратно идут согнувшись, волочат его по мелкой гальке и песку. Вода почти невидима, ощутимо тяжела, от движения понемногу расплёскивается.
Довезли, остановились, переводят дух. Мальчик в синих трусиках переваливается через упругий борт, садится и на своём языке рассказывает что-то весёлое.
Старшие убегают купаться, младшая вынимает из рюкзака пластмассовый катер, присаживается…
Иду купаться и я.
У воды многолюдно. Волны всё выше, круче. Нарастающий восторженный крик встречает каждый летящий к берегу гребень.
Маленький, но самый настоящий катерок привёз десяток новых пляжников. Помотало их, должно быть, хорошо. На носу катера установлен трап, но высокий парень в шортах и рубашке спрыгивает одним махом, оступается, волна окатывает его с головой. Он только смеётся и, весь мокрый, принимает детей, подаёт руку сходящим по трапу женщинам…
Когда, накупавшись, я возвращаюсь, все три девочки в сборе.
Мальчик вылез из бассейна: стоит, опираясь на борт, с игрушечной чашкой в руке. Зачерпывает, тянет солёную воду в рот.
Старшая в белом купальнике оборачивается.
– Никита, что ты делаешь! Нельзя это пить! – строго говорит она с приятным черноморским акцентом и выливает чашку на песок.
Не проходит минуты, как Никита вновь несёт полную чашку ко рту.
– Говорят же: нельзя! Ты что, не понимаешь? – подходит средняя, в розовом, и отбирает её. – Или хочешь по попе?
Никита не хочет по попе, но ещё минута – и черпает воду пригоршней.
Сказать или нет? – размышляю и сам себя торможу: – Не лезь, когда не спрашивают, не надо. Был бы хоть ровесник…
Я в самом деле повзрослел. Незаметно, незаметно, и вот даже старшей гожусь в отцы.
А старшая действительно шлёпает его ладонью.
Никита хнычет минуту-другую и ложится на борт животом, тянет шею, трубочкой складывает губы…
Теперь воспитывает младшая, в оранжевом купальнике:
– Тебя уже Алёна стукнула, да? А я могу сильнее. Хочешь проверить?..
И поднимает его за плечо.
– Девушки, простите, – слышу собственный голос. Они втроём оборачиваются. Я продолжаю: – Жарко, ребёнок хочет пить. Вы бы дали нормальной воды, и он эту не будет.
Не удержался, балбес! Сейчас посмотрят: дяденька, вам какое дело? Да ещё скажут то же самое. И увезут бассейн подальше, за спину дураку…
Девушки переглядываются.
– Точно! – восклицает средняя. – У нас же есть!..
Младшая достаёт из рюкзака бутылку артезианской воды, отвинчивает крышку. Алёна подставляет картонный стакан. Протягивает Никите, он пьёт так жадно, что половину выливает на себя. Держит стакан обеими руками, булькает, запрокидывает голову и, вытряхнув последнюю каплю, просит ещё.
– Спасибо, – говорит Алёна и улыбается. – А мы и забыли. Сегодня правда очень тепло.
На сборище, устроенном в честь первой годовщины университетского выпуска, Саня Левашов топил себя в алкоголе. Как ни взгляну: то наливает текилу или ром, то опрокидывает, не закусывая, то тянется за новой бутылкой. Это Саня-то, который все студенческие годы избегал разгульных компаний, редко прикасался даже к пиву и, выбирая между девушками и учёбой, долго не раздумывал!
Что же произошло?
По особому, вдохновенно-мрачному выражению его лица я догадывался, что именно. Мы с декабря не виделись в реальном мире, но в сети пересекались довольно часто; я знал, что в профессии Саня взлетел выше нас, без пяти минут начальник отдела в серьёзной компании. Да здесь бы кто сомневался. Но я имел понятие не обо всём. Есть в жизни сторона, которую он не выставляет напоказ, не любит о ней говорить. И сейчас едва ли захочет, а ещё бокал-другой, так и не сможет. Не то что говорить о жизни, маму позвать не сможет, а завтра будет каково…
Вокруг играли в бильярд, опрокидывали тяжёлыми шарами кегли, танцевали под ретро-музыку и громко, перекрикивая музыку, разговаривали. К Сане подсела хорошенькая Лена Максимова и на ухо что-то сказала. Он помотал головой, кое-как поднялся и побрёл в сторону туалета.
Сомнений, в чём дело, почти не осталось.
Может, всё-таки вызвать на откровенность? Хотя бы попробовать…
Я двинул следом и перехватил его, когда он, не слишком твёрдо выйдя из кабинки, мыл руки.
Так и есть: её звали Юля, они познакомились на форуме программистов.
– Всё было прекрасно, просто зашибись. Я так думал, дурачок! А она в это время… Да, да, всё хорошо, сердечки посылала, строила планы, понимаешь. Уже дошло до конкретных планов: найдём здесь работу, в августе переедет…
– А откуда она?
– Из Воронежа. Нет, ну я бы понял. Встретила его, сразу напиши: извини, мол, так и так, нашла другого, не жди, давай останемся друзьями. Я бы слова не сказал, потому что это… сердцу не прикажешь. Или вернулась бы от меня, встретила его, тоже бы не сказал. А она с ним виделась, о нём думала, мне писала… Я ведь чувствовал: кого-то завела, прямым текстом спрашивал. У тебя почерк изменился, скажи всё как есть! Нет, тебе кажется, люблю-скучаю… Приехала, веселилась тут, ездили в усадьбу Набокова в Рождествено, куда-то ещё. Прощалась, чуть не плакала: прилетай на майские… Вернулась домой, неделю была на связи, потом исчезла. На три недели. Я звонил и как только не пытался достучаться – нет человека, пропал. Потом объявилась: прости, я социофоб, мне снова хорошо одной, не знаю, что дальше, давай подождём. Постой, говорю, у меня билет на руках. На майские прилечу, как договорились, всё выясним. Вот здесь-то, деваться некуда, она и открылась. Да, появился другой, с первого взгляда, ещё до поездки ко мне. Значит, говорю, ты и с ним и со мной? Нет, с ним ничего не было и нет до сих пор. А мне написать могла? Я сомневалась… колебалась… не могла решиться… Ага, скажи сразу: хотела съездить в Питер на халяву, развлечься. Ради такого можно и потерпеть, сделать вид, что приятно, а потом к своему… Это блядство самого низкого разбора, вот как называется! Откуда вообще такие берутся? Чем их делают?
– Может, и правда колебалась? – спросил я.
– А написать не судьба? Я колебаюсь… и так далее. Я бы знаешь что ответил? Если бы со мной было хорошо, он бы не появился. Иди с миром, желаю счастья, спасибо за честность. Ну, переживал бы, наверное, молча полгода или год, подумаешь… А не так!
– Наверное, чувствовала себя виноватой. Тебе уже что-то обещала, пыталась бороться с собой.
– А когда поборолась, могла бы правду сказать? Сразу.
– Не хотела расстраивать ещё сильнее.
– Блин, ты программист или адвокат Плевако?! – разозлился Саня, чуть протрезвев. – С тобой так не поступали, повезло. А встретишь такую, посмотрю, как запоёшь. Дешёвка, вот и всё. Ещё сказала, этот её новый женат и с двумя детьми, поэтому она не знает, будет ли у них что-нибудь. Не волнуйся, будет.
– Да я-то не волнуюсь, – сказал я.
– Особенно если ему достанется квартира при разводе. Ну и хорошо, зато мою не отхватит. Всё, думать о ней забыл.
Мы вернулись в зал, сыграли в американку. Потом Саня ушёл, я остался у стола и через две партии оглянулся: если это называется «забыл»? Он уже сидел с трудом, чуть не падая в тарелку с чем-то недоеденным.
Я отдал кий, подошёл, встряхнул Саню за плечи и силой заставил подняться.
– Знаешь что, – сказал я в уборной возле той же раковины. – Давай ты сейчас внятно, чётко и осознанно скажешь… как её там? Юля? Так вот скажи: «Юля, иди на хуй!»
Саня вскинул голову.
– Да, да. Запомнил? Повтори: «Юля…» Ну?
– Юля, иди на хуй, – сказал он.
– Нет, это не слова, какие-то шкурки от банана. Где энергия, где душа? Выразительнее.
Вторая попытка прозвучала удачнее – с напором, с чувством.
– Совсем другое дело, – одобрил я. – Давай теперь вместе.
Повторили вместе: он своим драматическим тенором, я драматическим басом, получилось даже музыкально.
– Кого это вы? – спросил, выйдя из кабинки, наш однокурсник Олег.
– Так, репетируем одну пьесу, – ответил я. – Современную.
– Хорошенькое сейчас искусство, – пожал он плечами.
Саня вдруг расхохотался:
– Искусство!.. Смотри, она идёт! Правда идёт! Вприпрыжку, блин, кувырком! С песней!..
И, не умолкая, пустил из крана мощную струю, сунул под неё голову.
Я не думал, что он вылечится в одну минуту, но больше в тот вечер он хотя бы не пил и даже, немного придя в себя, танцевал медлячки с однокурсницами. Кто знает, может, и уехал вместе с кем-то из них, как, например, я с Леной Максимовой.
Мы улизнули прежде, чем окончился вечер. Идти до гостиницы, где я заранее бронировал номер, было пятнадцать минут даже при том, что Лена на каждом углу останавливалась понюхать сирень, окунуть лицо в необычайно пышные этой весной, то белые, то лиловые в сумерках гроздья.
Мы шли, держась за руки, по темнеющим тротуарам. Откуда эта темень: белые ночи не вошли в полный расцвет, или сдвинулась земная ось и Питер больше не северный город?
На улице было непривычно тихо, но за окном гостиничного номера, обращённым во двор, продолжалась жизнь; рисуя фарами нервные зигзаги, въезжал фургон, слышался гул мотора, топот грузчиков, голоса с восточным акцентом, хлопанье дверей…
Лена, одетая по-домашнему, в трусики и майку, глядела с третьего этажа на эту суету. Я обнял её сзади, и, запрокинув руку, она погладила меня по голове.
Засыпали мы уже в полной тишине, а под утро я чуть не подскочил от звона колокола. Что, где?! Пожар, что ли? Нет, это был сон. Слава богу… Я вновь закрыл глаза, но уснуть не мог. Чувство было такое, словно я сделал вчера какую-то гадость. Кого-то обидел. Неужели Ленку?
Лена спала, обернувшись ко мне спиной. Едва касаясь, я провёл ладонью вдоль её бока: восхитительно плавная линия… Нет, конечно! Скорее сдохну, чем обижу её. Но что тогда?
Постепенно вспоминался вечер. Сбивчивый, пьяный Санин монолог… Вот! Я обидел Юлю. Не знаю, не знал её и не встречу никогда, но обидел. За что? Бросила Сашку. Променяла его и возможную жизнь в Питере на женатого парня с детьми. Это что угодно, только не прагматизм, в котором Саня обвинил её. Ездили к Набокову, это точно её идея. Саня вовсе не увлекается художественной литературой, для него Стивен Хольцнер дороже всех Диккенсов и Толстых.
Девушка, любящая Набокова, непременно должна стремиться в Питер. А она? Вот же загадочная. Или она из тех, кто боится определённости? Жизнь налаживается, входит в берега: кому-то радость, а ей мерещится ловушка? Выскочить, бежать, куда угодно, на любой чердак, лишь бы только дальше от устойчивости и покоя?
Может быть, и так. Я ещё долго лежал, глядя на светлеющий потолок. Что бы там ни случилось, кем бы ты ни была… Юля. Извини меня, пожалуйста.
– Не страшно? – спросила Оля Кудинова по пути с занятия фламенко.
– Пока нет, – ответила Алёна, – сентябрь, ещё два года учиться. Чем ближе выпускной, тем, наверное, будет страшнее.
– Я в своё время пожила в общаге, – рассказала Оля. – Впечатления, скажем так, полярные.
– То есть? От чего они зависят?
– Никому об этом не говорю, но моя первая соседка была такая, что я через два месяца наглоталась снотворного.
– И что?! – спросила Алёна, едва не споткнувшись.
– До опасной дозы, доктор сказал, недотянула. Но промывали по-настоящему.
– Почему наглоталась-то?
– Довела.
– А вы могли бы просто разъехаться? Разве это трудно?
Оля покачала головой:
– Я уже ничего не соображала. Только бы от неё избавиться, здесь и сейчас. Потом уже, конечно, отселили, с новыми было хорошо. Но слушай, не хочу пугать! Уверена, тебе повезёт больше. Всё-таки собираешься в культурную столицу. Пока, до пятницы!
– Пока, – ответила Алёна.
Услышанная история не испугала её, но ошеломила, и теперь, провожая взглядом идущую к троллейбусной остановке Олю, она пыталась представить, как это вообще могло произойти? Инженер с маминой работы, выше Алёны на полголовы, красивая, сильная, уверенная в себе девушка с потрясающим грудным голосом… Что она должна была пережить, чтобы решиться на такое и чтобы через восемь лет этот голос задрожал от воспоминаний? Почему, в конце концов, не постояла за себя, не дала отпор? Неизвестно.
Оля, гибкая и статная, с распущенными каштановыми кудрями, в джинсах и белой футболке, с теннисной сумкой на плече, дождалась троллейбуса и уехала. «Что же они не поделили?» – размышляла Алёна по дороге домой, но возле самого подъезда встрепенулась, устыдилась неуместного любопытства и придавила его сочувствием.
Потом она долго воображала себя спасительницей. По нескольку раз на дню врывалась в последнее мгновение, отбирала поднесённые ко рту таблетки, уводила Олю жить к себе – временно, пока найдётся комната, мама с папой поймут… И в раздевалке танцевального клуба после занятий украдкой глядела, как Оля наклоняется, скатывая с ноги вязаную гетру, или, стоя в одних трусиках, заводит за спину тонкую руку с полотенцем, или напевает звучавшую в зале мелодию, каблуками выщёлкивая ритм… Чем-то и вправду беззащитным, трогательным обдавало Алёну в эти секунды, хотелось глубоко вздохнуть и погладить её по голове.
Когда же время от времени вновь просыпалось любопытство… Однажды глазастая блондинка Лена Николаева в шутку толкалась со страшненькой, с ногами-спичками и торчащими зубами, Женькой Бурковской по прозвищу Заяц, а потом надоело, поиграли и хватит, перестань, Женя, успокойся, пожалуйста, ай, ну Же-е-еня!.. – но та не могла успокоиться, хватала её за шею, водила ногтями по бокам; девчонки смущённо хихикали; Алёна чувствовала исходящий от Лены жар, лимонный запах её духов, слышала в двух шагах прерывистое дыхание и старательно, может быть, даже слишком старательно делала вид, что ничего не замечает…
Или случай на новогоднем вечере во дворце культуры, где всегда недостаёт партнёров на медленный танец и девочки поневоле приглашают друг дружку. Алёна не могла представить себя в такой паре, чувствовала какой-то внутренний блок и, когда ей – редкое событие – не хватило-таки мальчика, мирно сидела на банкетке, потягивая безалкогольный сидр. Тут рядом остановилась Маша Тарумова в чёрном платье выше колен, на тонких бретельках и с блёстками, улыбнулась, поймав её взгляд, и Алёну от мысли, что это, кажется, приглашение, бросило в жар, убежать бы куда-нибудь! – но выручила Таня Грищук, взяв Машу за руку и развернув к себе.
Вот тогда и ещё несколько раз, порой даже без повода, Алёна вновь чувствовала это любопытство и безжалостно загоняла его в самый дальний и тёмный угол души.
Как-то мартовским вечером, толпой возвращаясь с занятия, на пустыре возле гаражей они побросали вещи и вместе с шахматной студией стали играть в снежки – команда на команду, девушки против мальчишек, а затем просто каждый за себя. Опытная в снежных боях, Алёна не ввязывалась в перестрелку, пока не налепила в стороне полдюжины снарядов, потом встала, держа один наготове и прижимая к себе остальные… «Лови!» – услышала за спиной, обернулась – на неё летела хохочущая Оля Кудинова в обсыпанной снегом распахнутой шубке и с белыми коленями. Кто сумел так её растерзать, кто догонял и где потерялся, Алёна не увидела и, прежде чем успела что-то подумать, запустила в неё снежком. Оля, не ожидавшая такого коварства, неловкая на каблуках, присела, чтобы слепить ответ, и Алёна, пользуясь её безнадёжным положением и уже ничего не боясь, кинула другой, третий… последний швырнула в спину убегающей Оле, в три прыжка настигла её; в азарте едва слыша смех и визг, обхватила одной рукой под шубкой, другой сверху, вместе с ней упала и перекатилась раза два или три.
Эти кульбиты выбили воздух из груди. Несколько мгновений Алёна не могла понять: где она, что происходит, чьё сильное тело извивается в руках? Немного придя в себя, осторожно вдохнула, ощупала языком зубы, выбралась из-под отчаянно бившегося тела, легко, как во сне, перевернула его на спину, села верхом и, разведя в стороны, прижала к снегу его запястья.
Её запястья!.. Алёна, медленно прозревая, видела Олино лицо почти в профиль, тёмную прядь на щеке, сомкнутые ресницы. Оля напряглась, на миг приподняла Алёну, пытаясь вывернуться на бок, вновь закаменела… и затихла с каким-то жалобным всхлипом, будто в ней лопнула пружина. Больше не сопротивлялась, только чашки бюстгальтера, обтянутые полосатым свитером, – белые, вспомнила Алёна, кружевные, с проступающими бледно-розовыми глазками, – две маленькие чашки ходили ходуном, и ещё быстрее трепетал неугомонный пульс под пальцами…
– Отпусти девушку сейчас же! – кто-то, пробегая мимо, хлопнул Алёну по плечу, и она опомнилась.
– Извини, ты не обиделась? – спросила, помогая встать и отряхнуться.
– Нет, что ты… Наоборот, здорово… возвращение в детство!..
Оля так бурно дышала, что пуговицы выскакивали из рук, и Алёна сама застегнула ей шубку.
– Давно так… не сходила с ума… – продолжала Оля.
– Но раньше бывало?
Оля кивнула.
– И так же заканчивалось?
– По-разному…
Тут их кучно обстреляли, они с визгом разбежались и через несколько минут столкнулись вновь.
– Как возвращение в детство? – спросила Алёна.
– Нормально. Только вся мокрая, капец, хоть выжимай!..
– Я тоже.
– Домой ехать через полгорода.
– Слушай, давай ко мне! – сообразила Алёна. – Вон мой дом виднеется, пять минут идти. Обсохнешь.
– Не знаю, а удобно? Поздно уже…
– Удобнее не бывает, завтра выходной.
– А где остановлюсь?
– У меня есть комната, я там полная хозяйка. Пошли.
И, обмирая от собственной смелости, взяла её за руку. Схватить в пылу игры – совсем другое дело, а вот сейчас…
– Иду к тебе, как в плен! – рассмеялась Оля, но руку не отняла. – Боевой трофей… Что скажешь дома?
– Ничего не скажу. Мама с папой у бабушки, вернутся завтра к двенадцати. Могут у меня быть свои гости?
Вокруг продолжались беготня, крики; вряд ли кто-то заметил, как они вдвоём отделились, разыскали в общей куче свои сумки и свернули за гаражи. Шли по тропе между пластами рыхлого грязноватого снега, Оля впереди. Возле развилок она приостанавливалась, и Алёна, дотрагиваясь до плеча, направляла прямо, снова прямо, пока не выбрались на более или менее просторный утоптанный пятачок.
Идти оставалось метров двести, и здесь Оля затормозила.
– Нет, знаешь, неудобно… Как доберусь домой?
– Позвони, завтра утром доберёшься.
– А что надену, пока у тебя?
– Дам что-нибудь своё.
– Нет… Не знаю. Лучше вызову такси. Как сразу не догадалась?..
– Оля, договорились уже обо всём.
– Договорились. А сейчас, пока шли, думаю, всё же неловко…
– Неловко спать на потолке, – в сердцах сказала Алёна. – Знаешь почему? Одеяло падает.
Оля усмехнулась и попробовала, обойдя её, вернуться на тропу. Алёна заступила путь, развела руки.
– Пусти… – выдохнула Оля, пробуя – впрочем, не слишком решительно – сдвинуть её. Плечо коснулось груди, не закрытой под курткой и водолазкой никакими чашками, нога оказалась между ног Алёны и, ища опору, скользнула по льду…
Оля ахнула, обеими руками схватилась за Алёну.
– Что ты делаешь?
– А ты что делаешь? Так поздно и одна. Не пущу.
– Алён, я большая уже… Хорошо, позвоню, как приеду, чтобы ты не беспокоилась… Ладно?
– Нет, – ответила Алёна и подалась вперёд.
Дом был рядом, через Олино плечо она видела тёмные окна своей квартиры на четвёртом этаже. Вдруг они исчезли: повалил очень крупный и мягкий снег, с первых же хлопьев густой и непроглядный. Оля под нажимом Алёны медленно пятилась, вскоре развернулась к дому лицом и, сделав маленький шаг, опустилась на корточки.
Алёна склонилась, потянула её вверх – безуспешно.
– Ну и оставайся! – сказала Алёна и зашагала одна. Блин!.. Зла не хватает. Делай что хочешь… Она едва сдержалась, чтобы не выпалить всё это вслух.
– Алёна! – раздалось за спиной.
Оля догоняла, смутно различимая сквозь махровую пелену.
– Идём, – сказала, поравнявшись. – Извини, я больше не капризничаю.
– А что это было? – спросила не остывшая от досады Алёна.
Оля пожала плечами:
– Не знаю. Или ты уже передумала?
– Какая разница, передумала или нет, – сказала Алёна. – Если я сама предложила.
– Ты человек долга? Серьёзно, если не хочешь, я пойду назад.
– Ещё не хватало. Хочу.
– Спасибо. Всё, иди спокойно, не убегу.
Они тронулись, то и дело смахивая налипавший на лица снег.
– Ещё бы ты убежала, думает Алёна! – рассмеявшись, сказала Оля. – Уже один раз пробовала сегодня, да?
– Что?
– Так, мысли вслух.
– Ясно…
Алёна перебирала в памяти свой гардероб, решая, что выделить гостье. В голову приходили спортивные трусики, майки, бриджи… С каждым несерьёзным предметом нарастало какое-то волнение, похожее на страх. Чего бояться? Непонятно, но представь это раньше – глядишь, и не решилась бы пригласить её. В воображении было проще, чем наяву, тем более когда нет соседки, от которой надо спасать…
Или всё-таки есть?
Добрались, потопали на крыльце. Алёна открыла дверь подъезда, отодвинулась, пуская Олю вперёд, и поняла, что были сегодня… Кажется, были две или три минуты, когда она чувствовала себя не спасительницей, а той, восьмилетней давности, соседкой.
Илья, светловолосый мальчик семи лет в тёмно-серых хлопчатобумажных трусиках, сидит на пляжном покрывале в тени навеса. Перед ним большая модель самолёта с двумя пилотами в кабине, но она ничуть его не занимает. Илья не отрываясь глядит, как мама и Алиса, обе в маленьких ярких купальниках, перекидываются на песке полосатым, звонко отлетающим от пальцев мячом.
Алиса приехала недавно, она его троюродная сестра. Прежде Илья видел её лишь на фотографиях, хотя мама говорит, что они были знакомы, когда он только научился ходить. Кое-что из того времени он помнит: огромную рыбу на столе, похожую на дракона с оскаленной пастью. Или женщину с коляской, в которой спал кто-то меньше Ильи. Коляска завязла в луже, он вместе с мамой помог её вытолкать…
А вот об Алисе воспоминаний нет. Да и помнить нечего. Девчонка. Хоть и намного старше Ильи, всё равно рядом с мамой – девчонка. Мама гораздо красивее, выше, у неё загорелая кожа, длиннее руки, ноги, волосы…
И плечи у мамы шире, но посередине, в поясе, она очень тонкая. Даже немного тоньше Алисы. Особенно, если видишь их сбоку. Дома, когда ходили одетые, Илья этого не замечал.
Он чувствует себя непонятно, будто щекотно изнутри. Хочется то ли засмеяться, то ли вздохнуть. «Это неправда, неправда», – повторяет он мысленно, отворачивается, но какой-то волшебник невидимыми руками крутит голову обратно, заставляет смотреть.
Нет, всё-таки правда. Выше ног, выше купальных трусиков, белых в синюю полоску, мама слишком тонкая. Когда она тянется вверх за мячом, Илья боится: сейчас улетит!.. А когда наклоняется вперёд или в сторону, Илья обмирает: сейчас переломится!..
Алиса никуда не наклоняется, только подскакивает и подбегает. Её удары всё звонче, мама еле успевает подставлять ладони, несколько раз не попадает по мячу… Вновь промахнувшись, она падает на колени и, опираясь на руки, громко, часто дышит. «Это неправда!» – говорит кто-то внутри Ильи. Сам он для чего-то пробует дышать точно так же: сразу кружится голова, перед глазами летают мошки, звенит в ушах…
Алиса протягивает маме руки, помогает встать, отряхнуться. Игра продолжается, ещё несколько ударов – и мяч замирает возле маминых ног.
Она берёт его в один миг с подоспевшей Алисой, тянет к себе. Алиса дёргает сильнее – мяч у неё в руках, а мама лежит на спине. Обе смеются. Алиса стоит над мамой и дразнит мячом, поднося его ближе, ближе… Мама хочет выбить его рукой. Раз, другой не удаётся, на третий он вылетает из ладоней Алисы и катится к морю.
Она кидается вдогонку, ловит мяч у самой воды. Не глядя отбрасывает под навес, с грозным видом идёт к маме. Мама, едва поднявшись, отталкивает её, хохочет и бежит.
Алиса ловит маму тремя большими прыжками. Они вместе крутятся, поднимая фонтаны песка, мама взвизгивает, гнётся пополам и снова падает. Илья зажмуривает глаза, а когда открывает, видит, как она идёт по пляжу на руках, не хочет идти, руки дрожат, подламываются, но Алиса, держа за ноги, заставляет.
– Пусти, пожалуйста! я больше не могу!.. – просит мама, шаг за шагом приближаясь к Илье. Он набычился, изо всех сил делает вид, что не смотрит. – Илья… ну скажи хоть ты!.. Она меня не слушает…
Илья вскакивает на ноги.
– Неправда! – кричит он так громко, что пугается сам.
– Хватит… – почти шепчет мама и с выдохом облегчения ложится грудью на песок. Алиса выпускает её, отходит в сторону. Илья подбегает.
– Это неправда, неправда, всё неправда! – плачет он, обнимая маму за шею.
– Что случилось?.. что с тобой?.. – спрашивает она. – Спасибо, малыш… Всё в порядке… мы играли…
Он тянет вверх так яростно, что она слушается. Садится и, опираясь на руку, другой рукой гладит его по голове.
– Я не всё на свете могу… Ты молодец… заступился…
– Неправда! – повторяет он, уткнувшись в её твёрдый, напряжённо дышащий, колючий от песка живот.
Светлана весёлая, ослепительно-рыжая, с синими глазами и необыкновенно глубоким, грудным голосом. Кажется, не она сама произносит слова, напевает мелодии, а через неё прорываются в мир какие-то древние языческие стихии.
В двенадцать лет я не мог выразиться столь гладко, но чувствовал эти силы, может быть, острее, чем сейчас. На неподготовленную, незакалённую душу – и вдруг такое!
– …Сапожник без сапог, а телефонист без телефона! – хохочет Света во все свои великолепные зубы. – Надоела вам, но уж потерпи немного, пожалуйста!..
Потерпеть? Надоела?! Да я бы полжизни отдал, чтобы вам никогда не поставили телефон!
Светлана работает в штабе флотской базы; её муж Виктор, старший лейтенант, служит на противолодочном корабле. Он часто уходит на боевые дежурства, а телефона у них нет: молодые, не самые важные фигуры, по мнению командования. Виктору ничего не остаётся, как звонить с просторов Чёрного или Средиземного моря по спутнику нам – в надежде застать кого-нибудь дома.
Летом он чаще всего попадает на меня. Я пулей мчусь на два этажа вверх, нажимаю кнопку звонка: короткий звук и два длинных. Это сигнал – буква W, она же русская В, морзянкой.
Я воображаю себя заговорщиком из приключенческого романа; вот он пробирается в башню, где спрятана пленница, подаёт сигнал, выводит её на свободу…
А награда? – спросит кто-нибудь. – Достанется ли герою хоть поцелуй?
Что вы! Идти рядом по лестнице, слышать невероятный голос – о какой ещё награде можно мечтать?
Света разговаривает с Виктором в гостиной, где стоит телефон. До меня то и дело долетает её контральтовый смех. Сижу в своей комнате, представляю дом океанским лайнером у тропических берегов, где полно акул и гуляют десятибалльные волны. Одна из них опрокидывает теплоход, другая обрушивается сверху, трещат переборки и шпангоуты, проломлен борт. Пассажиры мечутся в панике, крик, плач заглушают рокот шторма. Я единственный сохраняю мужество и, разбрасывая в стороны перетрусивших лордов и сэров, прокладываю Светлане дорогу к шлюпке.
– А как же ты? – спрашивает она.
– Не волнуйтесь, я отлично плаваю!..
В самый разгар сюжета – осторожный стук в комнатную дверь.
– Всё, поговорили, спасибо!
Секунду-другую молчим.
– Скучно что-то, – вздыхает Светлана. – Чем собираешься заниматься?
– Хотел на пляж.
– Идём вместе? Давай через десять минут внизу у подъезда. Мяч не забудь.
Как все рыжие, Света опасается открытого солнца. На пляже её место под навесом. Купальник на ней яркий, модный, совсем маленький – ниточки с лоскутами.
Я замечаю то, что не видел под платьем: у неё появился живот. Отлично понимаю, что это значит. Но пока он не мешает волейболу. Набрасываю мячи осторожно; сам же, доставая удары, прыгаю, кувыркаюсь на песке и вскакиваю на ноги там, где мог бы просто сделать шаг.
– Ну ты даёшь! – говорит Света. – Не устал? А я что-то уже… Давай отдохнём пять минут и купаться. Кстати, нам обещали на следующей неделе поставить телефон, так что больше не буду надоедать.
«Да вы не надоедаете совсем!» – хочу сказать, но в горле отчего-то пересыхает.
Первое утро на берегу. Вчера приехали, до вечера устраивали лагерь, полночи сидели с гитарой. Было звёздно, прохладно, луна торжественно катилась над чернеющей Ладогой. Наперегонки бежали купаться, с воплями поднимали тучи брызг, прыгали на песке, с головы до ног покрытые мурашками.
Сейчас рассвело, мы в палатке вдвоём. Оля спит, дышит неслышно. Жаль будить. Встану, осторожно выберусь. Ещё пять минут…
Пять минут, говорил? А полтора часа не хочешь? Собирался встать и уснул; ноги, спина побаливают после вчерашнего, отвык от настоящей работы.
А Оли нет. Успела проснуться и выскочить, егоза. И почему-то темнее, чем полтора часа назад, и сосны шумят подозрительно… Не дождь ли собрался? Да ещё с грозой.
Приоткрываю клапан: точно, пахнет озоном. И чернее, чернее с каждым мгновением… Вспышка и сразу гром! не поймёшь откуда, всё небо раскололось, сыплется горой булыжников. Ещё вспышка, грохот… Эхо долго перекатывается в лесу. И сразу на полную катушку включается небесный душ.
Оли всё нет. Вылезаю из-под спальника, натягиваю дождевые штаны. Пора искать.
Или лучше в трусах?..
Снова вспышка, гром. Стоп!.. Кажется, слышу смех. Точно, бежит сюда, и не одна – вместе с Таней.
Оля, вообще-то, репетитор английского языка, Таня – её ученица. Разница в возрасте небольшая, семь лет; они подружились и давно перешли на ты. «Это не мешает заниматься?» – интересовался я. «Ни капли, – отвечала Оля, – даже помогает, у нас упор на разговорную практику».
Видимо, и летом практикуются.
– Тук-тук! – слышу голос Оли. – К вам можно?
Хохочут и, не дожидаясь ответа, расстёгивают клапан, вваливаются внутрь.
– Отвернись! Не смотри! – командуют наперебой.
– Я вообще могу выйти.
– Не-ет, мы не звери! Хороший хозяин собаку не выгонит!.. Просто закрой глаза.
Закрываю, для верности отворачиваюсь. За спиной – возня, смех, шорох, что-то летает и хлопает по стенам.
И вспышки, грохот, по тенту барабанная дробь.
– Открывай, можно смотреть!..
Лежат, укрытые до подбородка развёрнутым спальным мешком.
– Сильно промокли? – спрашиваю.
– Черники полно в лесу! – отвечает Таня.
– А кто-то слишком большой соня, – добавляет Оля.
– Я вчера принёс двести литров воды.
– Ой, сказочник!..
– Медаль! Срочно купить медаль!..
Ливень всё крепче. На такой случай есть газовая плиточка, надо вскипятить воду, приготовить чай…
– Ребята, извините! – раздаётся за стенами голос Николая. – Моё чудо в перьях не у вас?
Чудо в перьях – Татьяна. Не доросла ходить в походы с кавалером, у неё здесь папа и маленький брат.
– Андрюха беспокоится, – продолжает папа.
– Нет меня! – отвечает Таня. – Ольга, скажи ему!
И что-то делает под спальником, отчего Оля взвизгивает на весь лес.
– Слышал? – спрашивает Таня.
– Нет так нет, – отвечает Николай. – Не хулигань, пожалуйста.
– Я само благоразумие. Правда?
Оля снова взвизгивает и рвётся из её рук. Не тут-то было, руки цепкие. Оля дрыгает ногами, чуть не скидывает мешок, сворачивается клубочком на боку… Поделом, будешь знать, как дружить с ученицами!
На Танином лице безмятежная невинность: это всё не я, это мои перепачканные черникой пальцы…
Лес грохочет, сверкает и дрожит. Я расстёгиваю молнию, до половины высовываюсь в тамбур и зажигаю газовую плитку.
– Я была уже довольно взрослая, двадцать четыре года, – сказала Наташа Екимова. – А Виталику двадцать один, я его совершенно не воспринимала как мужчину. Хотя красавчик, пловец, с плечами, с прессом. Учился в серьёзном вузе. Но… не знаю. Маленький и всё. Не вылетел из родительского гнёздышка.
– Откуда узнала, что с прессом? – спросила Лида.
– Хочешь подловить? Познакомились летом в Ялте. Я была с подругами, он… на первый взгляд показалось, тоже с подругой, а потом выяснили, что это мама.
– Маменькин сынок?
– Ни в коем случае! Очень правильно воспитан, без закидонов. Просто ещё не созрел. Мама весёлая, компанейская. Молодая и тоже вся такая спортивная. На дискотеках отплясывала, как нам не снилось.
Оказалось, мы земляки. Вернулись домой, продолжили общаться. Откуда ж я знала, что он из всех девчонок, нас было пять, залипнет на меня?
– Не скромничай, сама красавица.
Наташа только вздохнула и продолжила:
– Отшить, как умею, было неудобно. Жалко расстраивать, такой лапочка… Приглашал в театры, музеи. Иногда не отказывала, если уж совсем грустил. Давала надежду, думала при этом: зря, лучше прихлопнуть её раз и навсегда. Будет больно, переживёт. Чем так вот…
Но он сам начал понимать. Сказал однажды: «Чувствую, не нужен тебе. Что же делать?»
И меня осенила гениальная мысль. «Давай, – говорю, – найдём тебе девочку взамен».
«Где её найдёшь?»
«Пригласи меня на концерт „Ночных снайперов“, сама найдётся».
Сказано – сделано. Пришли в «Октябрьский» на снайперов. Началась музыка, я убежала к сцене. Подпеваю, танцую, встретила подруг, о Виталике не думаю… Потом оглянулась: у него девчонка сидит на плечах. Вроде, симпатичная. И хорошо, я дальше верчусь около сцены. Минут через десять вижу: батюшки, уже другая на плечах! Ну, Виталий, ты даёшь!.. А первая ходит кругами и взгляды бросает зело недобрые. Потом вторую спустил на пол, а первая…
– Полезла драться?
– Если бы. Подошла к ней, стала обнимать, целовать, о Виталике тут же забыли. Бедняга, лучше бы меня на шее катал, не так обидно! Хоть я и потяжелее, эти все махонькие… В общем, когда мы с ним возвращались, я говорю: «Прости. Мой косяк, не сообразила». Посмотрели друг на друга и стали дико хохотать. И я подумала, что простых извинений тут мало, надо загладить вину серьёзнее.
– Загладила?
– Вдвоём поехали ко мне. Я у него оказалась первая. И два года встречались, я уж стала привыкать, думала: вдруг это судьба?.. Пока не села в поезде рядом с Андреем. Тогда всё-таки пришлось делать больно.
– И что Виталик?
– Пострадал, помучился. Нашёл нормальную девушку, на сто процентов свою, женился. Мы с ним дружим и сейчас, хотя нынешние не в восторге, но куда им деться. Говорит, благодарен за всё хорошее, что было. И знаешь? Я тоже.
Летом, когда я перешёл в седьмой класс, моих родителей командировали в Севастополь. У всех отпуск, у них – новые дела. Мама и папа, инженеры по корабельной электронике, со студенчества работали вместе и, видимо, хорошо работали, если кто-то важный решил, что Черноморскому флоту без них не обойтись.
Командировка планировалась на год. В Питере, кроме нас, жили две моих бабушки, двое дедушек, две прабабушки, прадедушка, и все они как один уговаривали оставить меня, обещали присмотреть. Здесь, мол, привычная школа, друзья, и, может быть, удастся-таки усадить лоботряса за серьёзную живопись. Была такая мечта: сделать меня художником, как один из моих прапрадедушек. У нас дома висят его картины, лежат альбомы с набросками, есть даже иконы: он был родом из старинного села богомазов. Возможно, какие-то способности – не скажу «талант», это слишком громко – передались через поколения. Глядя на машины, накаляканные мною в четыре-пять лет, определённо могу разобрать, где «Лада», где «Тойота», а где «КамАЗ». И дальше всё получалось само, я не задумывался, как оно выходит, и тем более не понимал, зачем надо учиться, когда могу и так.
Я пробовал карандаши, акварель, масло, портил ручкой клетчатую тетрадь. Не без труда, но разобрался с дорогой игрушкой – выпрошенным у Деда Мороза графическим планшетом. Примерно тогда же, сходив на выставку современной живописи, обеспокоился: есть ли у меня фантазия? Рисовать с натуры или по памяти – нехитрое дело; изобрази-ка, приятель, то, чего на свете нет.
В ящике моего стола выросли странные здания, завелись небывалые восьмиглавые чудища, космические спруты, подводные мутанты, многие из них разлетелись по друзьям и дальше, по всей школе. Иной раз на перемене подзывала старшеклассница: «Это ты Седов Андрей?» Я кивал, стоя в шаге от богини, околдованный и безмолвный. «Ты рисуешь?» «Да», – кое-как выдавливал я. «Нарисуй, пожалуйста, что-нибудь для меня! Договорились? До завтра», – и оставляла на память улыбку, и я вечером изобретал что-то невиданное, устрашающе-многорукое, угловатое и с пушистыми девичьими ресницами. «Ух ты, здорово, спасибо!» – слышал на следующий день и чувствовал прикосновение нежных пальцев к плечу. Были награды материальные: Наташа Матвеева, первая красавица школы, подарила шоколадную конфету, я хранил фантик от неё, перекладывая из книжки в книжку…
И вот эту размеренную, устроенную жизнь в один миг перевернуло известие о Севастополе. Художественная сторона моей натуры запрыгала до потолка: подумать только, гордость русских моряков! Конечно, жаль расставаться с друзьями, но ведь всего на год. В этом даже есть что-то благородное: скучать, писать письма и через год вернуться совсем другим, ещё непонятно каким, но, без сомнения, преображённым. А сколько будет новых впечатлений!.. Я раскрыл географический атлас, отыскал нужные страницы. Херсонес, Фиолент, Инкерман, Балаклава – сказочные названия! Корабельная сторона вообразилась большой гаванью, тесно, борт к борту, уставленной шхунами, фрегатами, каравеллами. По Графской пристани скакали всадники со шпагами, в ботфортах и жабо. На берегах Южной бухты росли пальмы и магнолии, над Артиллерийской, поднимая дымные облака, палили чугунными ядрами старинные пушки, над Карантинной стояла прокалённая субтропическим солнцем тишина. А пляжи, горы, виноград! Я не знал, что чувствует человек после спиртного, но красивую фразу – «хожу как пьяный!» – повторял про себя на разные лады, пока не отрезвел, вспомнив главный и нерешённый вопрос: как же быть с Надей? Почему сразу не подумал о ней? Настолько привык к нашему единству, что мысленно перенёс в Севастополь и Надю, а ведь её туда никто не звал.
Так получилось, что родных, двоюродных братьев и сестёр у меня нет, а вот седьмой воды на киселе хоть отбавляй. Надя Бибичкова была даже не из седьмой – из девятой воды и согласно запутанным вычислениям приходилась мне целой тётей. Я недоумевал: может ли тётя быть старше племянника на два года? Может быть и младше, отвечали мама с папой, жизнь удивительная вещь, подкидывает разные фокусы.
Мы жили по соседству с тех давних пор, которые утекают из детской памяти. По рассказам взрослых, едва научившись говорить, спорили обо всём, только сойдёмся – и начинается… Самолёт быстрее или птица? Какая цифра самая лучшая? А буква? Что вкуснее для кошки: рыба или мышь? И дальше, дальше, дальше без конца. Спорили до крика, до хрипоты, страшно всем надоедали, но ни разу пальцем друг друга не тронули, не перешли невидимую грань.
Потом, это я помню хорошо, настало время шахмат. Как я ждал этих вечеров! Только сойдёмся – раскладываем доску, Надя протягивает два кулачка, я стараюсь проникнуть взглядом: в котором из них прячется чёрная пешка? Уже тогда хотелось порадовать её, оставить первый ход. И как же мы играли! Я и теперь толком не умею, больше двух партий блица не высиживаю, а тогда не умел совсем, но готов был сидеть, забывая о часах, правда, лишь с одним противником. Мы не прибавляли в мастерстве, зевали фигуры, спотыкались на ровном месте, и последний, окончательный раз – непременно Надя. Бывало, сидит на диване по-турецки, сутуля плечи, глядя вниз, под глазами тени от люстры, лицо кажется совсем худым, и выражение такое, будто я не пластмассовую фигурку – её саму вот-вот захвачу в плен… Здесь я мог нарочно пойти не туда; но она, пропуская мои случайные ляпы, без ошибки ловила умышленные, допущенные с целью подарить ей хоть одну победу. «Зачем так идёшь?! Нет, давай вернём, иди нормально!..» Мне оставалось только слушаться.
В то время я уже сознательно рисовал. Надя, мой первый и главный критик, очень не одобряла увлечение фантастикой:
– Опять ерунда. Сотвори что-нибудь нормальное!
– То есть, тебя?
– Хотя бы, а что? Только не в виде дракона.
– Ладно, в виде ромашки.
– Нет! – она кидалась отнимать карандаш, наваливалась на меня, хватала за руки, колотила по спине… Я сидел ужасно довольный.
Надиных портретов я сотворил множество, для одного из них, в стиле Левона Хачатряна, она вызвалась позировать и была на удивление терпелива. Я изобразил её за шахматами: расставлены фигуры, сделан первый ход. Очень интересна была перекличка отчётливых чёрно-белых клеток на доске и мягких, едва намеченных, – на рубашке. Штрих за штрихом на бумаге возникли большие задумчивые глаза, большой рот, слегка оттопыренные уши, прямые светлые волосы, веснушки на длинном носу, крупные не по фигуре руки… Я сделал их чуть меньше, чем в действительности. Мама говорила, что, судя по рукам и ногам, Надя ещё вытянется и, может быть, сильно. Я молча удивлялся: куда же ещё? и так выше меня почти на голову!..
И вот, значит, Севастополь… Чем дольше я размышлял, тем сильнее чувствовал, как трудно будет улететь от Нади. Я колебался, искал убедительный повод остаться. Взрослые, конечно, обо всём догадывались, но, щадя моё самолюбие, молчали. Я уже собирался объявить, что хочу готовиться в художественное училище, но Надя вдруг изменилась. Два последних раза, приходя с родителями в гости и принимая нас, она держалась так, будто не желает больше разговаривать с мелюзгой, будто даже стыдится тех лет, когда разговаривала. Не в силах понять, что произошло и почему, я не захотел смотреть на её задранный нос и решил: уеду. И уехал.
Первые севастопольские дни ушли на знакомство с городом. Я гулял по улицам, видя их как бы сквозь подступающие слёзы. Разумеется, ни одна капля не вылилась, даже когда оставался один. Ну и ладно, мысленно твердил я, обойдусь, а ты живи как хочешь. Зато я здесь, и мне очень хорошо!
То же самое объяснял по телефону бабушке:
– Здесь прекрасно, замечательно, приезжайте в гости!
– Постараемся, – ответила бабушка, – а сейчас с тобой кое-кто поговорит.
И в трубке зазвучал весёлый голос Нади:
– Привет! Как вы там устроились?..
Она была прежней! Мы болтали полчаса, в тот же вечер я закончил свой первый севастопольский вид и назавтра отправил ей в большом заказном конверте, надписав на обороте: «Приезжай обязательно!»
Вскоре пришёл ответ:
«Извини, пожалуйста, что я так себя вела. Просто узнала, что уезжаешь, и подумала: ну и ладно, живи как хочешь, а я обойдусь! А потом ещё подумала и решила, что ты не виноват, человек подневольный. К тому же, всего один год. Спасибо за рисунок, обязательно приеду, может быть, даже зимой на каникулах!»
Вероятно, это были последние наши письма друг другу, более поздних найти не могу. Нет, мы не рассорились и не потерялись, куда же денешься с семейной лодки. Просто развились другие возможности общения: безлимитный интернет, аська, чуть позже – социальные сети. Тогда они казались удобнее, а сейчас временами думаю: письма всё-таки лучше. Интересно было бы взять, перечитать…
Севастополь поразил меня близким, совершенно ручным и домашним морем, неуловимыми переходами от дневного света к темноте, но более всего – холмами и кручами. После петербургских горизонтальных плоскостей это был огромный сюрприз: идёшь по улице и ушами чувствуешь перепады давления! А ходил я поначалу много, и всё время вверх, вверх, вверх.
От первых севастопольских недель у меня осталось впечатление непрерывного, бесконечного движения в гору. Пока не наступил сентябрь, по утрам я убегал из дома, гулял без цели, без плана, с каждым днём забираясь всё выше, на катере доплывал до Северной стороны и там тоже куда-то карабкался. Страшно удивляло, как много улиц в городе имеют в своём названии слово «спуск». Синопский, Троллейбусный, Красный, какой-то ещё…
«Зачем обманывать? – думал я, отдуваясь и утирая лоб. – Назовите уж честно: Стрелецкий подъём!»
Здравый смысл подсказывал, что и вниз я проходил точно такие же расстояния, метр в метр. Как бы иначе мог вернуться домой, а не прийти на Луну? Но почему-то они совсем не запоминались. Я полюбил движение в гору, подумав однажды: может быть, в этом есть знак какого-то будущего взлёта в жизни? И продолжал отмерять километры, оглядывая город с каждой новой высоты.
Очень скоро с моих боков исчезли остатки северной пухлости и ноги стали как железо.
Зачем тратить деньги, покупать ягоды и фрукты, когда они растут на улице? Так я думал, гуляя по Севастополю, но держал гениальную мысль при себе. Что-то подсказывало – видимо, то самое место, которое любит приключения, – что мама и папа её не оценят.
Но это был истинный праздник души! Идёшь по тротуару, и следы опавших ягод на асфальте выдают издалека: абрикос, вишня, яблоко, а вот что-то, похожее на ежевику, но не совсем… Подумать только, я до недавних пор ничего не знал о шелковице! Как можно было без этого жить?
Однажды городские лабиринты завели меня на еврейское кладбище. Здесь царили покой, умиротворение. Могилы поросли шалфеем и чабрецом. Многие памятники были опрокинуты или вовсе разрушены, иные стояли среди запустения гордо и невредимо. Илья Израилевичъ Гальперинъ, скончался в 1908. Гольдман Мария Абрамовна, 1935. Какая вечная тишина! Аронъ Моисеевичъ Коэнъ, учитель французскаго…
Здесь давно никто не гостил; об этом говорило алычовое дерево на холме, усыпанное необычайно спелыми, розовато-дымчатыми, чуть запылёнными плодами. Я осторожно сорвал один, протёр футболкой… Невероятно вкусно, отзывается мёдом без приторной сладости, в самую меру освежающе горчит.
Ах, дорогие Илья Израилевич и Мария Абрамовна! Все забыли вас, а я буду помнить. Да успокоит Господь с благоговением ваши славные души!..
Насколько я был неправ, стало ясно к вечеру. В животе безостановочно бурлило, крутило, бродило, любой выпитый глоток воды немедленно просился наружу не той дорогой, которой вошёл, и не той, которая привычна. Я почти не слезал с унитаза.
– Доигрался, – сказала мама, – как бы не дизентерия. Что ел?
– Не знаю, – увиливал я. – Какой-то пирожок…
– Где?
Я пожал плечами, что вряд ли было видно сквозь фанерную дверь туалета:
– Не помню. Где-то на Озерках… тьфу!.. на Остряках.
– Чего туда понесло? Если к утру не будет легче, понесёт в больницу.
– В боткинские бараки? – упавшим голосом спросил я, вспомнив страшилку одной из петербургских прабабушек.
– Не совсем, но что-то близко, – ответила мама.
Всю ночь я не спал, лопая таблетку за таблеткой, и к утру почувствовал себя значительно хуже. Эх, Арон Моисеевич, древний колдун! Я больше не буду, только простите! Пожалуйста…
– Что делать, звоню в скорую, – сказала мама.
– Ладно, подождём ещё, – остановил её папа. – Испробуем последний народный метод, и если не поможет…
Как я сообразил немного погодя, они виртуозно представили злого и доброго следователей.
– …короче, здесь твоё спасение, может быть, – продолжал папа. В руках у него была бутылка с темно-бурдовой жидкостью. – Три столовые ложки в день.
– А что это?
– Проверенное средство. Микстура «Дристоп».
Я расхохотался, вновь поспешил в уборную и совсем чуть-чуть не успел.
Зелье оказалось чудовищно горьким и вяжущим. Но оно действительно помогло! Через два дня я почти забыл о напасти.
– Что это было? – допытывался у родителей. Они говорили о сушёных когтях дракона, хвосте единорога и вытяжке из бараньих мозгов.
Лишь через неделю, когда мама принесла с базара гранат, я съел несколько зёрен и узнал то самое послевкусие.
– Это был гранат?!
– Если уж догадался, заваренная гранатовая корка, – ответил папа.
– Коля! – строго взглянула на него мама, а я сделал вид, что заслушался радио.
В тот же день я изготовил в термосе новую порцию дристопа. По неопытности сработал его крепче и противнее, чем папин, – но, возможно, это было к лучшему.
Теперь я носил на ремне через плечо стальную флягу с лекарством и всякий раз, подступая к новому соблазнительному дереву, отвинчивал крышку и делал маленький глоток.
У всего прекрасного должна быть обратная сторона медали.
Я шёл по Историческому бульвару, переполненный впечатлениями от панорамы «Оборона Севастополя».
Картины сражения стоили перед глазами, рассказ экскурсовода звучал в голове от первого до последнего слова.
Невозможно было представить вокруг себя развалины, груды камней, пожары, взрывы, ни одного целого дома. Но ведь было? Раньше я только слышал об этом, не сильно задумываясь, а теперь…
Памятник Эдуарду Тотлебену стоял над городом неколебимо и твёрдо. Держа фуражку в руке, инженер, чуть похожий на постаревшего Лермонтова, глядел с высоты на укрепления. У подножия спокойно и деловито работали бронзовые усачи в мундирах. Один целился из ружья, другой был готов угостить неприятеля прикладом, самый крепкий и широкогрудый молодец наводил орудие.
Теперь я смотрел на них совсем иначе. Казалось, мог бы даже поговорить.
– Братцы! Чего дожидаем?!
Генерал от артиллерии Седов, ещё молодой, коренастый, с зорким взглядом и пышными тёмно-русыми усами, стоял на обломках стены в пыли и пороховой копоти, широко расставив ноги в яловых сапогах.
– Пли, не робей! – скомандовал он, держа в руке пистолет.
Братцы медлили.
– Больно уж красив дворец, ваше высокопревосходительство, – сказал любимец генерала, бойкий и смекалистый унтер-офицер Корнеев.
– Это самый главный, королевский, – произнёс Седов. – Разобьём – и кранты неприятелю.
– Там люди… – растерянно сказал командир батареи капитан Платонов.
Из окон дворца, озарённого сквозь дым пожаров рассветным солнцем, выглядывало множество лиц, тянулись руки, шесты с белыми флагами и платками.
– Люди?! – заревел генерал таким басом, что артиллерийские лошади присели и ответили перепуганным ржанием. – О людях, значит, подумал? А они думали о нас? Все знают про Вдовий дом?
Знали, конечно, все. Но было не лишним ещё раз напомнить.
– В Москве! Госпиталь! – багровея, громыхал Седов. – Жгли, стреляли! Смеялись и добивали раненых! Бросали в окна огонь! Семьсот человек сгорело! Не могли за себя постоять! А эти сражаться должны! За свою честь! Спрятались, как шкуры, просят пардону! Стреляй, говорю, не то я сам! С голыми руками!..
Генерал прицелился в дворец из пистолета.
– У них там нет отхожих мест, – продолжал он, чуть успокоившись. – Тыщу лет гадили по углам короли, королевы и вся прислуга!.. Тьфу!
Солдаты расхохотались. Унтер-офицер Корнеев поднёс к орудию фитиль.
Ядро грянуло в стену. Брызнули, сверкая на солнце, осколки стекла, посыпался кирпич.
Следом ударило ещё несколько ядер.
– Крепко строили, язву им, – сказал генерал. – Не иначе, на дерьме.
– На королевском, – добавил капитан Платонов под солдатский смех.
Новые, новые залпы сотрясали стены дворца. Стены дрожали, трескались. Не менее десятка ядер влетело в окна и разорвалось внутри. Люди выскакивали из дверей, торопливо разбегались по площади.
– Как есть тараканы, – заметил Седов.
Наконец после особенно дружного удара стены рухнули, подняв целую тучу пыли. К небу взметнулись первые столбы огня.
– Молодцы! – сказал генерал. Ещё два залпа для верности. Чтобы век не могли отстроить! А дальше – вон, видите, тощая кляча?
Он указал на высившийся среди развалин готический собор.
Обветшалые стены собора оказались не чета дворцовым – сложились и осели наземь от первых попаданий.
– Теперь башню! – скомандовал генерал. – Тьфу ты… Нет ещё никакой башни, язву ей! Да и не будет… Богатыри! – вскричал он. – Город ваш на четыре дня! В полном распоряжении! Орудия в обоз, гуляйте, братцы!
– Премного благодарны, ваше высокопревосходительство! Ура!!! – стройным хором ответили солдаты.
Через полчаса Седов был на другом берегу реки.
Отовсюду слышался грохот орудий и ломающихся стен, раскатистый треск выстрелов, отголоски жалобных криков. Клубы чёрного дыма тяжко поднимались, застилая небо. Некогда блестящая столица, охваченная пламенем, на глазах уходила в небытие.
На улице, по которой шёл генерал, не осталось ни одного уцелевшего строения. Иной раз из-за груды камней выскакивали грязные фигуры, с мольбой бежали к нему, простирались на земле среди битого кирпича и щебня. Седов переступал через них, не замедляя шага, с брезгливой усмешкой на губах.
Хоть бы одна зараза не смалодушничала, кинулась с ружьём или саблей! А какими смелыми были два года назад, особливо против раненых и детей!..
В полусотне шагов от себя генерал заметил взвод солдат, судя по обмундированию – лейб-гвардии преображенцев. Они, собравшись в кружок, что-то бурно обсуждали.
– В чём дело, молодцы? – спросил Седов, подойдя.
– Вот поймали, ваше-ство, – доложил гвардейский прапорщик с забинтованной головой.
У стены стояла группа связанных вражеских егерей и гренадеров при полном оружии, оборванных и запылённых.
– Два, четыре… десять… девятнадцать, – пересчитал их генерал. – Девятнадцать безмозглых ослов.
– Что прикажете делать? – спросил прапорщик.
– А то сами не знаете? В расход. Да погромче, чтобы слух прошёл.
– Так-таки в расход?! – ахнул молодой солдатик, распахнув глаза.
– Послушай, удалец, – обратился к нему генерал. – Ты ихний басурманский язык разумеешь?
– Самую малость перенял.
– А я знаю, как родной. С детства учил. И могу сказать, что они промеж себя о нас говорят. Слыхал своими ушами.
– И что же? – заинтересовались солдаты.
– Какие, говорят, смешные звери! – прогремел Седов.
– Это почему звери?! – изумились гвардейцы.
– Потому что ты не человек для них. И ты. И я тоже. Или невдомёк, что они творили на нашей земле? – нахмурился генерал.
– В нашем селе церковь взорвали, – ответил солдатик. – И непотребства там чинили, стыдно сказать.
– У нас баб и мальцов кололи штыками, – мрачно отозвался другой, постарше.
– Вот и ответ. Разве так поступают с людьми? Да хоть бы и с домашней скотиной.
– Может, то были другие? – спросил молодой. – Не эти самые?
– Думаешь, другие?
Генерал вытащил из группы пленных крайнего.
– Может, и не он. Значит, его брат.
– Je n’ai pas de frère… – пролепетал гренадер, отводя взгляд от разгневанного генеральского лица.
– Что? – спросил кто-то из солдат.
– Нет, говорит, брата. Так, значит, кум иль сват. Все одним миром мазаны.
– Может, лучше гуманность? Добром победить ожесточение сердец? – сказал прапорщик с забинтованной головой.
– Как зовут, герой? – спросил Седов.
– Алексей Самсонов, ваше высокопревосходительство.
– Прогрессивные идеи? Равенство, братство? Вы ещё на колени перед ними станьте, Самсонов. «Поглядите, мусью, какие мы добрые да гуманные…» Мусью глядит и смеётся: «Ах, глупый зверь! Я его штыком, а он понравиться хочет! Я огнём, а он благородство показывает. Великодушие! Другой раз приду – вчетверо более наломаю!..» Уяснили, Алёшенька Самсонов, на каком месте он вращал вашу гуманность?
– Так точно, ваше высокопревосходительство! – чётко отрапортовал прапорщик.
Тут из-за угла разрушенного дома послышался топот копыт. Из переулка выехал казачий патруль.
– Видели такое? – обратился разом ко всем загорелый морщинистый ротмистр.
Впереди казаков стояли три фигуры в женском платье. Взор генерала мгновенно отметил их тяжёлые, грубые руки, щетину на мордах, а у одного из-под слишком короткой юбки виднелись носы кирасирских сапог.
– Форменные бабы! – сказал ротмистр. – Мои-то орлы схватили… Чуть было не опоганились, помилуй бог.
Переодетую троицу подтолкнули к другим пленникам.
– Понимаете, братцы, – обернулся к гвардейцам Седов. – У них, язву им, вера не та. Не возьмут, анафемы, в толк, что перед богом виноваты, коли не накажешь на земле. Наше дело – не жалеть, наказать примерно. Чтобы запомнили, на кого нельзя подымать оружие. Боком выйдет! Губим свои души не просто так, а за ближних. Этих, первых, в расход!
Генерал выхватил из-за пояса пистолет и, почти не целясь, разнёс голову крайнему, не имевшему брата.
– А с этого маскарада, – кивнул он на переодетых, – снять юбки, штаны и отпустить! Пусть рассказывают, что повидали. Если будет кому.
В три часа пополудни, обходя дымящиеся останки города, Седов встретил своих пушкарей.
– Как жизнь, ребята?
– Девки так и лезут, ваше-ство! – доложил подгулявший унтер-офицер Корнеев. – Изо всех углов. Лопочут по-своему, показывают: будем, значит, стирать, убирать… Ну и другое тоже кое-что, – закончил он под общий смех.
– Девки?.. Где же они? – вопросил генерал.
– Идёмте. Мы их в целости и сохранности…
В просторной зале на первом этаже бывшего роскошного здания всё было разгромлено и перерыто. Гулял сквозняк, на полу валялись разбитые паркетины, бутылки, дорогие наряды, обломки лепнины, мебели, осколки фарфора и хрусталя.
У стены, съёжившись и прячась одна за другую, сидели на корточках фигуры в длинной одежде.
– Bonjour, mademoiselle. Levez-vous, s’il vous plaît, – обратился к ним Седов.
Они вскочили, рыдая и протягивая руки. Не менее полусотни. Настоящие. И, кажется, есть прехорошенькие…
– Не трогали? – спросил генерал.
– Никак нет, ваше-ство! – ответил Корнеев.
– Правильно. Сначала пусть доктор осмотрит на предмет срамных болезней. Вон та, вижу, без носа. От неё бы натерпелись беды.
Седов жестами подозвал безносую и, пригрозив пистолетом, велел убираться.
– Остальных к доктору. И в баню, а то они, может, год её не знали.
– Скажете, ваше-ство, – возразил Корнеев. – Пахнут приятно. Цветами, что ли…
– Иноземная хитрость. Слыхали, что их император писал жене? «Я возвращаюсь из похода, буду через два месяца, а ты чтобы это время не смела мыться».
– Это почему?
– Верно, у них по-другому не работает, – сказал Седов под солдатский хохот. – Сейчас поговорю.
И обратился к женщинам:
– Êtes-vous prêt à travailler pour nos soldats?
– Oui! Ayez pitié, monsieur! – вскричали они и повалились на колени.
– Жидкая натура, – сказал Корнеев с презрением. – Наши бы никогда.
– Верно говоришь! – поддержали солдаты. – Наши с вилами, топорами…
– Значит, к доктору и в обоз, – распорядился генерал. – Две бочки воды, мыло, накормить как полагается, а там поглядим.
– Есть ещё с детьми, – сказал Корнеев. – В соседней зале. И просто беспризорные.
– Дети – ангелы безгрешные. Беречь как зеницу ока. В нашу веру окрестим, дадим воспитание. Но они, – указал Седов на разбитое окно, – шаромыжники пусть о том не ведают и полагают что хотят.
Вечером у разрушенного моста к Седову подскочил взволнованный майор Зимин:
– Попался, ваше высокопревосходительство! Невредимый, представьте себе!..
– Ведите, – распорядился генерал, сразу догадавшись, о ком речь.
– Сию минуту!
И даже менее чем через минуту, держа за шиворот, майор препроводил задержанного.
Вот ты каков, великий полководец. Облик, знакомый по устным описаниям и множеству картин. Чуть ниже среднего роста, не карлик, как болтают злые языки. Короткие ноги, брюшко. Голова не покрыта, и выражение чумазого лица, на портретах столь надменное, сейчас беспомощно и жалко.
– Что будем делать? – спросил Зимин.
– По-хорошему бы вздёрнуть вверх тормашками да зарисовать в назидание потомкам, – задумчиво произнёс генерал. – Но ведь союзники, язву им, не поймут! Ладно, под стражу его. Завтра дадим тридцать розог по филейным частям и отправим в ставку государя.
– Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.
– Но мне почему-то кажется… – добавил Седов, понизив голос. – Знаете, майор, есть такое предчувствие, что по дороге он попытается бежать.
За окном стемнело, когда офицеры расположились в гостиной одного из немногих уцелевших особняков. Пили трофейное вино, делились воспоминаниями. Кто-то распечатывал карты, другие обнимали за талии умытых, приодетых и весьма довольных жизнью пленниц.
Майор Зимин и юный поручик Алабин в четыре руки разучивали на рояле новую кантату Осипа Козловского.
В камине рдели угли. Язычки свечей то дрожали, то ровно устремлялись к потолку.
К генералу от артиллерии Седову подсел капитан Платонов.
– Всё-таки беспокойно, Андрей Николаевич, – сказал он.
– Что вас тревожит, Михаил Платонович?
– Наша взяла. Но они поднимут голову, захотят реванша. Как бы не вздумали напасть на Севастополь? Лет через сорок вполне…
– О том не волнуйтесь, – отрезал генерал и твёрдой рукой налил два бокала выдержанного бордо. – Не вздумают, научены. Сами не полезут и англичанке отсоветуют. И немцу.
В конце февраля отмечали рождение моего однокурсника Сани и его жены Тани. В один и тот же день ей набежало двадцать, ему двадцать пять, а нам, друзьям и родственникам, только дай повод. В складчину сняли двухэтажный дом на базе отдыха; я внёс условленную сумму, получил адрес и субботним утром, перешагнув порог, оказался будто в детстве на даче, где запах сухого прогретого дерева, дымок, ступеньки, с лёгким скрипом ведущие наверх; вновь удивился тому, что выходишь из комнат не на лестницу – сразу на крыльцо, видишь двор, кое-как расчищенный посередине и заваленный снегом вровень с дощатым забором по углам, а дальше в нескольких шагах покачивает кронами сосновая опушка, и ветер даже зимой земляничный, яблочный.
Среди Таниных подруг я увидел новенькую, так невероятно подходившую к этому месту, точно в ней была его душа. На свадьбе друзей, восемь месяцев назад, её не встречал, иначе бы заметил: прелестная. Странно, этим словом назовёшь скорее дюймовочку, крошку, она же была чуть-чуть меньше моих ста восьмидесяти двух, с развёрнутыми плечами, гордой осанкой и всё равно прелестная. Под белым свитером едва угадывалась небольшая высокая грудь, синие рейтузы с серебристыми лампасами обтягивали восхитительные ноги. Грация всех движений, от поворота головы до шагов, выразительное лицо с тёмно-карими, слегка удлинёнными глазами, пышный хвост каштановых волос, и, кажется, ресницы и губы подкрашены, больше никакого макияжа, но главное в другом. Со мной так бывает: обменялись только взглядом, улыбнулись – и чувствуешь притяжение, и сразу ясно: эту барышню, Дюха, будешь тараканить. Словечко классика, предчувствие редко обманывает, без него даже не пытаюсь заговорить, и сейчас было похоже, но и не совсем, что-то иное ощущалось, видимо благодаря дому и хорошей компании.
Нас собралось больше, чем я ожидал. Угощение и посуду, в основном картонную и металлическую, привезли с собой, тут же стали шумно и суматошно накрывать стол. Кто был незнаком, на ходу представлялись, с чрезмерной важностью, грозящей обернуться таким же весельем, раскланивались. Таня подвела меня к красавице: Настя, Андрей, очень приятно. Я осторожно пожал её ладонь, невесомую и твёрдую, с длинными пальцами без колец и продолговатыми, коротко подстриженными ногтями. Выпустил не сразу, Настя смущённо улыбнулась, но, кажется, не возражала.
Мы рядом сели за стол, я подливал ей чай, подкладывал пирог с брусникой, собранной лично вот этими граблями, шутил, Настя тихо смеялась. Голос у неё был музыкальный, грудной, речь правильная и спокойная. Прежде чем встать, обменялись номерами телефонов и перешли на ты. Потом всей толпой, надев лыжи, двинули в лес, растянулись по просеке. Мы держались вместе, переговариваясь на ходу. С лыжами Настя управлялась мастерски, не терялась на спусках, не уставала в подъём, ноги казались бесконечными от гибкого блеска лампасов. Мне, долго жившему на юге, было нелегко соответствовать, я как мог старался, но дважды, перенимая коньковую технику, лишь чудом не загремел.
От бега раскраснелись, проголодались. Обед затянулся, были тосты, поздравления, вновь крики «Горько!», шампанское и другие праздничные напитки, но пока немного, главные запасы дожидались вечера. Затем высыпали во двор. Кто-то придумал лепить снеговика, все кинулись накатывать комья, бестолково и невпопад, отчего вместо классических трёх сделали четыре и, взгромоздив один на другой, получили хромого горбатого калеку. Такой урод нам не нужен! – заявили некоторые, среди них и мы с Настей, и мигом построили другого, благообразного. Остальные сказали, что их детище всё равно милее, а насчёт уродов – посмотрел бы кое-кто на себя! Завязался спор, куда громче в нём звучали девичьи голоса, и самая нетерпеливая из той команды направилась к нашему снеговику, явно замыслив сокрушить его. Ближе всех оказалась Настя, перехватила её, развернула и шлепком по мягкому месту отослала назад. Следом подбежала ещё одна – за своим гостинцем от Насти, вызвавшим притворно-гневный вопль. И девушка из наших подскочила к страшиле, размахнулась, но, прежде чем ударить, была захвачена в плен. Её кинулись выручать, и тут уж пошло настоящее сражение. Воевали боевые подруги, под ногами путалось несколько детей, летали снежки, кто-то сталкивался, падал, визг и хохот эхом отдавались в лесу…
Пока оба снеговика были целы. Настя не стремилась ломать чужого, но отгоняла всех, кто покушался на нашего. Досталось от неё и новорождённой Татьяне, но без усердия и телесных повреждений – больше по-театральному, напоказ.
В числе гостей были Даша и Олеся, дочки Саниного брата. Две задиристые непоседы, не дети, не взрослые – как раз на полпути. В первые минуты они словно бы стеснялись ввязываться в кутерьму, хихикали невдалеке и, кажется, спорили. Дашка, старшая на год, подбивала на что-то Олесю, подталкивала в спину, та упиралась, но вскоре махнула рукой: ладно, будь по-твоему! – и, допрыгав до чудища, мигом снесла ему полголовы. Даша тем временем подобралась к нашему красавцу и выдернула нос – банан вместо привычной морковки. Настя, в этот раз запоздавшая, подоспела, взяла её в охапку и отодвинула. Обмельчал противник, подумал я и отвлёкся. Ростом Даша едва доходила до Настиного подбородка, была довольно ладной и крепко сбитой, но всё равно даже девушкой назвать бы её не хотел. Обыкновенная, как сейчас говорится, школота.
Я безмятежно оглянулся и увидел, что теперь не Настя держит Дашу – наоборот, девчонка со спины схватила Настю и кружит вокруг себя. В какой миг всё изменилось?! Настя, быстро переступая, цеплялась за Дашкины руки, то отталкивала, то чуть ли не висла на них. Возможно, не я один смотрел в их сторону, но вряд ли у кого-то ещё так потемнело перед глазами. Почему, отчего?.. Будто сквозь солнечные очки я разглядел, как Настя присела и Даша с размаху, не замедлив движения, повалила её на бок.
Мир постепенно прояснялся. Я не понимал, что происходит, что чувствую. Разочарование? Или какую-то небывало острую жалость? Или…
Даша развернулась, подалась к нашему бедняге, уже потерявшему всю голову. Настя лёжа поймала её за штанину; Даша упала на четвереньки, тут же вскочила; поднялась и Настя, не без труда, на колено, затем, оттолкнувшись от примятого снега, в полный рост. Мгновение Даша будто колебалась, куда пойти, а потом они вновь схватились, обе в ярких курточках, вязаных шапках, Настя в рейтузах, Даша в зелёных брюках с накладными карманами. Брюки в шнурованных ботинках наступали, рейтузы в коротких сапожках отходили по дуге, провалились в рытвину, развернулись, кинулись бежать, мелькая серебряной полоской, но не в мою сторону, а туда, где метров десять – и увязнешь; брюки преследовали по пятам. Настя остановилась по щиколотку в снегу и вскрикнула, когда налетевшая Дашка подтянула её к себе; в следующий миг они накренились, рухнули, Настя оказалась было сверху, но Даша пружинисто сбросила её и взмыла на ноги. Едва Настя стала подниматься, как Даша опрокинула её вновь и, кажется, ещё раз или два; всё это было невозможно и неправильно, точно вывернуто наизнанку! Свёрнутая клубком, Настя кувырнулась на спину, Даша распутала её, шаг-другой провезла и неторопливо, будто нехотя, присела рядом. Настя вырывалась, отчаянно скребла каблуками. Я ощущал её мускулы, как продолжение своих, невольно посылал и принимал импульсы. Найдя опору, она выгнулась мостиком, Даша придавила и села верхом. Короткая пауза, новое усилие; сквозь окружающий шум и звон в собственных ушах я услышал выдох с призвуком стона…
Здесь меня ударило: что же стоишь, о глупец! Она теперь и видеть тебя не захочет.
Или ещё не поздно?.. Лихорадочно выдумывая оправдание, я поспешил к ним и добрался в тот миг, когда Дашка, прижав к снегу Настины локти, вполголоса спросила: «Успокоилась?»
– Девчонки, хватит, простудитесь.
Присел и жестом, не касаясь, отстранил Дашу. Она встала с видом оскорблённой принцессы и молча ушла. Настя не двигалась, тяжело дыша. Я одёрнул её свитер и куртку, закрыв пупок, склонился как можно ближе и обвил её руками свою шею. Мгновение они были податливы, затем дрогнули, напряглись. Просунул ладони под лопатки, поднял её на ноги и не выпускал, сквозь одежду чувствуя дыхание и готовое выскочить сердце.
– Стоишь, Насть? – спросил наконец.
Она чуть заметно пожала плечами.
– Будь лето и пляж, дал бы ещё полежать. Но зима.
– Лето… – выдохнула она… – Спасибо… стою…
Я отпустил её, подобрал и встряхнул оброненную шапку. Настя наклонилась, чуть постояла, облокотившись о колени, и села на корточки. Снег таял в её волосах, я вынул его, надел на неё шапку и тем же способом поднял вновь. Она крупно и часто дрожала, постукивая зубами. Я плотнее привлёк её к себе, накрыл полами своей распахнутой куртки. Оправдание так и не приходило.
– Извини, что вмешался, – сказал я наугад. Она хмыкнула над ухом, это можно было понять как: «За что?»
– Вы же не всерьёз. Играли, я влез, может быть, зря?
– Не зря… Я в мыслях говори… говорила хватит… больше не могу…
– Значит, я услышал. Больше тебя никто не тронет.
Она постепенно успокаивалась.
– А вы знакомы с ней? – спросил я.
– Впервые вижу…
Отпустила мою шею, высвободилась. Мы помолчали под выглянувшим солнцем. Длинные синие тени взбегали по снежному откосу на забор.
– Сама напросилась, – сказала Настя в нос.
– Не напросилась никуда, брось эти глупости.
Она обхватила себя руками, поёжилась:
– Пойду переоденусь, ладно? А то хоть выжимай…
– Хорошо… – Я быстро обмахнул рукавом её куртку и рейтузы. – Теперь иди.
– Спасибо ещё раз…
Проводил её взглядом и не стал застёгиваться: жарко от солнца или бог знает отчего. Мир больше не темнел, но слегка кружился, и посреди вращения Настя на снегу, с покрасневшим лицом и размазанной под мокрыми глазами тушью, задыхаясь, отталкивала мою помощь: опоздал, дубина, опоздал!..
Я встряхнул головой и протёр глаза. От снеговиков остались белые кочерыжки, распаренные подруги топали, отряхивались и уходили в дом. Даши в поле зрения не было: захотела всё-таки услышать ответ?.. Нелепая догадка, но я сорвался с места, одним прыжком вскочил на крыльцо, распахнул дверь и влетел в прихожую.
Комнаты для гостей были на втором этаже. Утром мы лишь оставили там вещи, я не знал, в которой из четырёх комнат Настины. Стучаться во все подряд?
Балбес. Есть телефон.
– Я почти готова, сейчас выхожу, – ответил уже спокойный, мелодичный голос. На заднем плане слышались разговоры, смех. – Ещё пятнадцать минут…
– Хорошо, я наверху возле бильярда, – сказал я и приготовился ждать. Известно: где у девушки пятнадцать минут, там сорок, а где сорок, там и полтора часа… Я рассеянно поглядывал на игру Сани с другим нашим однокурсником; похоже, они и не ведали, что творилось во дворе. Мимо прошла румяная Дашка, на ходу очищая банан – не тот ли самый? – и, постучав, скрылась в крайней слева комнате. «Дуплетом в угол», – сказал Саня и с чудовищным грохотом шарахнул. «Штраф!» – воскликнул партнёр.
Настины пятнадцать минут оказались равными примерно двадцати. Она вышла из второй комнаты слева, свежая, причёсанная, в бело-голубой приталенной толстовке, серых твидовых брюках и фетровых мокасинах.
– Жду, – сказал я, шагнув навстречу.
– Вижу.
– Я всегда буду тебя ждать. И защищать.
Она стала спускаться на первый этаж, я следом, поскрипывая ступеньками.
– Настя, – почти неслышно сказал ей вслед.
Остановилась на середине пролёта, обернулась с удивлением в глазах. Я подошёл ближе.
– Ты веришь в любовь с первого взгляда?
Она пожала плечами.
– А я верю. С той минуты, как увидел тебя.
Настя молча пошла вниз, я догнал и заглянул в лицо.
– Мне так стыдно и неловко, – тихо произнесла она. – Хочу спрятаться и реветь…
В её глазах и правда что-то поблёскивало. Теперь молчал я, пытаясь поймать какую-то мелькнувшую мысль. На первом этаже мы зашли в угол, скрытый за другим выступающим углом; прежде я не видел его, может быть, он сейчас и вырос. Здесь была запертая дверь без ручки, неизвестно куда ведущая, и рядом стоял чёрный пиратский сундук… Спрятаться?
– Спрячься у меня, – быстро сказал я, – только не плачь. Буду веселить, как Шурик и… Марк Твен.
– То есть? Где у тебя?
– Мы свой долг исполнили, поздравили-закусили. Давай сейчас уедем ко мне домой.
– Хм… Вот так сразу?
– А почему нет?
– С кучей мокрых вещей.
– Кинем в стиральную машину, к утру высохнут.
Тёмно-карие глаза раскрывались всё шире:
– К утру?
– А что? Нет, я не буду приставать, если ты об этом.
– Звать до утра и не приставать? – улыбнулась Настя, чуть опустив одну бровь; выражение получилось скептическое.
– Уже веселее. Я умею делать массаж, садись.
Мягко взял её за плечи, готовый к отказу, но не ощутил его. Мешали бретельки бюстгальтера. «Только в интересах дела», – шепнул я и сдвинул их по очереди, продев пальцы под воротник. Прикосновение к её коже было подобно вспышке, тело стало невесомым, вся кровь кинулась в лицо. Я мгновенно лишился храбрости и с дрожью в мыслях и руках продолжал на голом упрямстве. Настя не противилась и не помогала, безучастно смотрела мимо, когда я вновь накрыл её плечи. Два лёгких нажима, как бы разведка, третий более энергичный, круговой… На четвёртом она сомкнула ресницы, чуть запрокинула голову, показывая прелестную шею; губы приоткрылись, дыхание обрело ритм, который ни с чем не спутаешь: короткий, как бы оборванный вдох и долгий, неровными слоями наплывающий выдох…
Потом она опомнилась, встала и отступила в сторону, к стене.
– Не помешало бы… – сказала, оправляясь. – Хорошо, вся в мурашках… Но только не здесь.
– А где?..
Мимо кто-то прошёл и, скорее всего, заметил нас, но не стал любопытничать. Когда шаги растаяли, я продолжал:
– Насть, я не на одну ночь. Хочу быть с тобой всегда. Всю жизнь до конца, если его не выдумали. Минимум лет сто.
– Ты меня совсем не знаешь. И я тебя.
– Знаю. Я тебя уже обнимал, хоть и вынужденно.
– И считал все мысли, память, да?
– Хочешь, скажу твою фамилию?
– У Таньки спросил?
– Просто знаю. Седова, – назвал я свою, добавив окончание.
Она покачала головой.
– Ну, бывает, ошибся. Дело поправимое. Поехали, Насть…
Она вздохнула:
– Так неожиданно…
– Самое главное всегда неожиданно. Не бойся, пожалуйста.
– А ты один живёшь? – спросила она, сделав шажок от стены.
– С родителями. Заодно познакомлю.
– Ой, нет! – она вновь привалилась к стене плечом. – Я не в том виде, чтобы знакомиться.
– Ты всегда в прекрасном виде. Абсолютно всегда.
– Спасибо…
– У меня есть комната, где я полный хозяин. А завтра сюда приедем часа в три, под самый разбор. Никто и не заметит, что нас не было, давай проверим?
– Всё-таки лучше предупредить… – полувопросительно сказала она.
– Тогда я сейчас позвоню Сане: извини, срочное дело в городе. А ты позвони Тане и тоже что-нибудь скажи. Посмотрю расписание электричек, быстро соберёмся, до станции пятнадцать минут.
– Ладно, – она оттолкнулась от стены, – была не была. – И уже на ступеньках приостановилась и вслух подумала: – Что творю?.. Авантюристка…
Мы поднялись на второй этаж и возле бильярда встретили Дашу с Олесей. Настя быстро взяла меня под руку, но Даша, не взглянув на нас, подошла к столу, где продолжалась не то прежняя, не то уже новая игра.
Ещё утром я не представлял, что способен так бояться. А ведь когда-то считал себя не героем, конечно, не Мопассаном и не Левитаном, но довольно смелым в сердечных делах. Наверное, в другой жизни, на другой Земле. Теперь, под неумолимый стук колёс, я не мог подумать без дрожи о том неизбежном мгновении, когда мы останемся наедине, все слова будут сказаны, одежды улетят… Не дети: оба понимаем, зачем я позвал и она согласилась, что между нами должно произойти. Обещание не приставать – лукавство, незачем приставать, когда слышал её прерывистое дыхание, видел сомкнутые веки, когда сейчас, в вагоне, встречаешь такой затуманенный взгляд. Всё образуется само, рука потянется к руке, и дальше… А что я смогу, что сумею дальше, если от одного прикосновения к её плечу под толстовкой чуть не потерял сознание? Коснуться губами краешка длинного платья – это мог бы, но платья на ней не было, были твидовые шотландские брюки, был свитер, не утренний белый – пёстрый, облегающий, со стойкой-воротником; я чувствовал, как хороши под брюками её стройные ноги, чудесен плоский живот под цветным орнаментом, чувствовал и знал, что даже увидеть их обнажёнными будет слишком, а уж тронуть – всё равно что бабочку схватить грубой рукой. А платья не было, и вряд ли оно лежало в рюкзаке.
Когда я украдкой спустился во двор, съёжившись, будто ожидая пули между лопаток, пересёк его и проскочил в калитку, моя память оледенела. Зачем я здесь? Ах, да, договорились уехать. Почему? Трудно сказать, но я определённо знал, что Настя не придёт. В те минуты я затруднился бы представить её внешне, лишь смутно помнил: она чем-то особенная, не похожая на других. С нею связано впечатление, которого прежде в моей жизни не было, но какое именно? Возвышает ли её в моих глазах или только всё путает? Кто бы знал… И она не придёт. В какой-то миг эта уверенность заслонила небо, лес, дорогу, но я подумал: не придёт, значит позвонит, вернусь, – и продолжал стоять с рюкзаком, переминаясь с ноги на ногу. Насколько проще всё казалось двадцать минут назад, в углу, где таинственная дверь и высокий сундук с полукруглой крышкой… Может, и лучше, если не придёт, спокойнее?
Из кармана и вправду раздалась песня «Я полечу» старинной группы «Музыка». Я выхватил телефон, уронил, но, изловчившись, поймал-таки на лету и несколько раз перекинул из руки в руку, как горячую картошину. Звонила мама. Веселимся, всё хорошо, заверил я самым естественным тоном. Молодцы, ответила мама и сообщила, что им с папой внезапно достались два билета в Мариинский на «Онегина», так что если я вечером не дозвонюсь, то волноваться не надо, они будут в зале. Тогда не стану беспокоить, сказал я на прощанье и, дожидаясь другого звонка, вытащил из сугроба ветку, заточил карманным ножом, принялся рисовать на снегу лицо, большеглазое, с ямочкой на подбородке и вьющимися волосами.
Вскоре появилась Настя, тоже с рюкзаком за спиной, и, взглянув на рисунок, сказала:
– Ого, красота! Мы успеваем?
– Даже с запасом, – кивнул я, и мы тронулись. По дороге обрушилась метель; ничто с утра её не предвещало, а теперь в самый раз было вспомнить одноимённую повесть Белкина или «Капитанскую дочку». Я вслепую вытянул руку, сомкнул пальцы на тонком Настином запястье и пошёл наугад, на ощупь, не видя ни сосен по сторонам просеки, ни даже собственных ног. Настя двигалась за мной. Бедняга, во что тебя впутал!.. Я старался заслонить её – безуспешно; когда буря так же внезапно утихла, Настя была похожа на того снеговика, да и я, конечно, не лучше.
Мы как могли отряхнули себя и друг друга. Настя вдруг прислонилась ко мне, опустила голову на плечо и сказала:
– Твой портрет замело.
– Ничего страшного, – ответил я, приобняв её за талию.
Мы стояли, пока совсем близко не прогремела электричка, пустив по лесу дробный перестук.
– Это не наша? – спросила Настя, подняв голову.
– Должна быть встречная. Наша минут через десять.
– Тогда идём.
– Секунду… – Я осторожно снял её рюкзак, чуть отпустил лямки и повесил себе на грудь.
– Спасибо…
Остаток пути она держалась за мою руку, перед выходом к платформе ещё постояла, опершись на меня, с закрытыми глазами.
– Извини, что-то я совсем…
– Зря тебя повёл?
Она покачала головой:
– Нет. Андрей… не знаю, что ты думаешь, но я очень рада. Идём.
Андрей?.. Ветер дунул сильнее прежнего, или с веток за шиворот сорвалась лавина? Только через несколько шагов сообразил: она впервые назвала меня по имени.
Мы взошли на платформу. Здесь не было зала для пассажиров, касса представляла собой бетонную будку с глубоким окном на высоте пояса. Окно было закрыто решёткой с большим, как кулак, навесным замком. Метель занесла платформу пушистым снегом поверх старого, утоптанного, вдалеке под навесом стояло несколько человек, новые не подходили.
Настя достала из внутреннего кармана телефон.
– Я позвоню, хорошо? – и выбрала в памяти номер. – Алло, – продолжила в трубку, – да, мам, это я, кто же ещё! Всё в порядке. Ага… Веселимся, на лыжах бегали. За целый год и ещё на два года вперёд…
Обернулась ко мне и почти беззвучно бросила:
– Скажи что-нибудь!..
– Анастасия, идёмте играть в хоккей! – ляпнул я.
– Что-о?! – засмеялась она. – Какой хоккей, дай поговорить!.. Ма-ам, это я не тебе, меня дёргают!.. Ничего, подождут. Как вы там живёте? Хорошо, я рада. Конечно, скучаю! Спит? Не буди, не надо, позже позвоню… Передавай привет. Всё, целую!
Я ни о чём не спрашивал. Когда из-за поворота послышалась металлическая россыпь колёс и вылетела наша электричка, Настя, стоя ко мне в профиль, сказала сама:
– Я старше Тани, мне двадцать три. Уже две недели как двадцать три. И у меня есть сын, ему почти четыре года.
– Это здорово, – искренне ответил я.
– Только не думай, что я легкомысленная мамаша, бросила ребёнка, гуляю…
– Не думаю.
– Впервые в этом месяце. Я отпросилась, и он дома с бабушкой, моей мамой.
– А как зовут?
– Олег.
– Взять с собой не хотела?
– Хотела, конечно! – повернулась она ко мне. – Но мама говорит: зачем он там, что ему делать в вашей компании, оставь, посижу… Я и послушала.
Электричка набежала, остановилась и с шипением раскрыла двери.
– А-а… папа? – рискнул я спросить в тамбуре.
– Мой? Жив-здоров, общаемся.
– Нет, Олега.
– Год назад развелись, точнее год и месяц. А фактически ещё раньше. Не хочу сказать плохого, но когда приходит домой и целый вечер играет на компьютере, в машинки, танчики, во что угодно, а в выходные просто с утра до ночи и забывает даже помыться… – вздохнула и добавила: – Я, конечно, сама не подарок, но так не ухожу в параллельные миры.
В вагоне сидела горстка людей, собравшихся в одном конце. Мы прошли в свободный конец, Настя села возле окна, лицом по ходу, я устроился рядом и поставил напротив наши рюкзаки.
За окном опять замелькали крупные хлопья, слились в один сплошной, струящийся махровый занавес. Настя смотрела на него или сквозь него, я краем глаза видел её и думал: кто это? Неужели едет ко мне? Не может быть, мне всё приснилось. Это попутчица, чужая девушка, на вокзале разойдёмся по своим делам, больше не увидимся, и я никогда не узнаю, чем же она особенная…
В вагоне было тепло, печка грела сквозь жёсткое сиденье. Настя сняла перчатки, положила на свой рюкзак. До середины расстегнула молнию куртки, повела плечами, как бы отстраняя куртку от себя, поправила воротник. Немного подумав, расстегнула совсем, недолго посидела и по одной гибко вынула руки из рукавов. Ещё чуть помедлив, поднялась, повесила куртку на крючок между окнами, сняла шапку, аккуратно разложила на сетчатой багажной полке, села, достала расчёску из кармана рюкзака, провела по волосам, достала зеркальце, посмотрелась и, сказав: «О какой кошмар!..» – убрала зеркальце и расчёску обратно.
Моя куртка давно висела на другом крючке, шапка – в рукаве, перчатки – в кармане. Настя улыбнулась, как при знакомстве, с тем же лёгким смущением, и на меня водопадом хлынула оттаявшая память. Конечно, она едет ко мне! Чтобы так же, с множеством явных и почти неуловимых, пленительных движений, раздеваться у меня дома. Это трудно вообразить, но мы будем пить чай в моей комнате, слушать музыку, разговаривать, останемся вдвоём до утра и, наверное, дальше…
Перед глазами прокрутился весь день: застольная болтовня, лыжная прогулка, такая весёлая поначалу война снеговиков. И Настя, Настя убегает не видя куда, бьётся в Дашкиных когтях, лежит без сил… Как она чуть позже держалась на ногах только с моей помощью, медленно приходя в себя, как стучало сердце! И затем, в этой пустой кладовке… Вот чем она особенна – беззащитностью, отсутствием колючек и шипов. От этой догадки я будто влетел в воздушную яму; здесь и появился страх остаться наедине. Может быть, я не достоин, потому что не сразу кинулся выручать? Это плохо, это уже не исправишь, хоть закрой её от тысячи гопников, первый раз важнее всего. Но ведь там был не гопник, даже не злая баба в троллейбусе – девчонка. Окажись на её месте кто-то по-настоящему опасный, я бы не медлил ни секунды!
Настя затихла, положив голову мне на плечо. Я подумал и объяснил иначе: если девчонка привела её в такое состояние без видимого труда, что же сделает девяностокилограммовый слон вроде меня одним неосторожным колебанием воздуха? А уж применить забавное утреннее словцо – об этом теперь кощунственно было и думать. Не знаю, насколько убедительно звучит, но я поверил и стал мечтать о том, чтобы путь к Финляндскому вокзалу, час с небольшим, растянулся подольше, где-нибудь оборвались провода, засыпало рельсы…
Но поезд уверенно гремел на стыках, метельные километры за окном перемежались солнечными. Настины волосы щекотали лицо, я чувствовал их лёгкий хвойный запах. Миновало, наверное, полчаса, прежде чем в вагоне появились контролёры. Стараясь не потревожить Настю, я купил два билета до вокзала и не стал выдумывать, что от более поздней станции, – назвал ту, на которой мы действительно сели.
– Давай я тебе отдам, – сказала Настя, выпрямилась и потянулась к карману куртки.
– Не надо. Ты лучше скажи: проголодалась?
– Есть немного.
Предупреждая Саню об отъезде, я велел ему распоряжаться моим провиантом, как своим собственным. В дорогу взял только два бутерброда с очень вкусными котлетами, приготовленными в гриле, и бутылку холодного чая с чабрецом.
– Запасливый. Я тоже, – сказала Настя и вынула из рюкзака два больших антоновских яблока. И когда мы всё съели, спросила, скоро ли приедем.
– Минут через двадцать.
– Тогда ещё немного, с вашего разрешения… Можно? – и вновь прислонилась к плечу.
– Спрашиваешь.
– Ты хороший…
– Спасибо. Только обманул тебя, хоть и невольно. Говорил, что дома родители, а когда ждал на базе, позвонила мама и сказала, что пойдут в театр. Приедем, дома никого, вернутся поздно. Я не нарочно так подстроил, честно…
– Ну что ты, Андрей. Не надо объяснять и оправдываться, верю. Как ты думаешь, вот у меня маленький ребёнок, я не за одну себя отвечаю. Сорвалась бы неизвестно куда с незнакомым фактически человеком, если бы хоть на столько, – показала кончик мизинца, – не верила ему и не доверяла?
– Я бы на твоём месте точно нет.
– На самом деле не поехала бы даже при полном доверии, – задумчиво продолжала Настя. – Но я была сама не своя. Сначала всю изваляли, хоть и сама виновата…
– Не виновата.
– Не знаю, могла бы сразу понять что к чему и не дёргаться. Только раззадорила и завела… Видеть её не хотела совсем. Потом от твоего массажа крышу снесло в астрал. И пошла, как под гипнозом. Очнулась посреди метели: мамочки, куда, зачем!.. А потом всё утихло, увидела тебя и поверила окончательно.
– Не стокгольмский синдром?
– Нет… Нет, нет, что ты.
– Я бы не позвал тебя, если бы знал о сыне.
– Ну откуда ты мог узнать. Не волнуйся.
Она же меня и успокаивала…
Добираться от вокзала в наши юго-западные края было долго, и я вызвал такси. Доехали без пробок, на улицах продолжался день, а ещё недавно в этот час темнело бы, зажигались фонари. Настя вновь дремала на заднем сиденье, привалившись ко мне, но ближе к концу пути встрепенулась, кивнула на окно:
– Вот мой дом! – и даже схватила меня за рукав. – Надо же, пролетели мимо. Они думают, я в лесу… – вздохнула и покачала головой.
И чуть позже, войдя в квартиру, повесила куртку, разулась и тут же, в прихожей, взялась за телефон. Я слышал из кухни, как Настя беседует с сыном: серьёзно, довольно сложными фразами, ни одну не повторяя.
– Олег хорошо разговаривает, – заметил я, когда она в шерстяных носках вошла на кухню.
– Не то слово, уже пробует читать. Пока не всё получается, но старания много.
– Молодец. А это Лиза, моя подружка, – сказал я, присев на корточки. – Год и два месяца.
– Хорошенькая. Что за порода, сибирская? Только мордочка темнее.
– Невская маскарадная.
– Надо же…
– Настя, хочешь поужинать?
– Не откажусь, спасибо. Но сначала… если можно, в ванную?
– Конечно. Я тогда удалюсь, а ты собери вещи, какие надо постирать, положи в машину. Сейчас открою, потом включу.
– Спасибо. Режим, наверное, нужен для шерсти.
– А тебе есть что надеть? Могу дать свою рубаху. В ней, правда, утонешь…
– Я думала, вдруг какое-то время всё же будем спать. И взяла пижаму, сойдёт за домашний костюм.
– Ясно. Ванная здесь, сейчас дам полотенце.
– У меня есть, – засмеялась Настя.
– Тогда покажу комнату, располагайся.
И ввёл её в свою берлогу, где даже кровати не было – был матрас на низком деревянном основании, который утром я поднимал, прислоняя к стене, а вечером клал на пол. Я уложил его и открыл шкаф:
– Пустая вешалка, повесь брюки, я не мешаю.
– Хорошо, спасибо. Я быстро, через пять минут уже буду там.
Для верности я посидел в гостиной минут десять. Когда вышел, из ванной слышался ровный шум. Будь там не Настя, кто-то другой, непременно предложил бы спинку потереть. Но других не будет. Если вдруг сегодня не сложится, не будет никогда и никого.
Я вошёл в свою комнату. С тех пор как начал более или менее зарабатывать, я неторопливо перестраивал обстановку под собственный вкус. Вкус требовал простора, труднодостижимого на шестнадцати квадратах, приходилось думать, компоновать, рулеткой вымерять расстояния. Первым делом заменил свисавшую с крюка псевдоампирную люстру современной, распластанной под самым потолком. Поставил угловой шкаф, с виду небольшой, но даже как-то пугающе вместительный. На чём не экономил, так это на письменном столе: купил роскошный, из антикварного тика, двухметровой ширины. Компьютер, не желавший прятаться под стол, королём стоял наверху. Выключен, но всё равно видел её хоть одним глазом, вряд ли просила отвернуться. Видел и не ослеп, мне бы такую выдержку!
И старая радиола, полированный ящик с двумя большими колонками, тугими кнопками, массивными цилиндрическими ручками, шкалой с названиями городов на матовом стекле – сколько в своё время мысленно путешествовал по ним, воображая загадочные Сольнок и Тимишоару, – дожила до счастья. Я хотел использовать её как винтажную подставку под телевизор, но телевизора пока не было, а радиола стояла, ещё готовая при случае зажечь оранжевые и зелёные лампочки, поймать короткую или среднюю волну…
О Настином присутствии говорил только сдувшийся, застёгнутый рюкзак возле ножки стола. Рядом сидела, вопросительно глядя на меня морскими глазами, удивлённая новым предметом Лиза.
Я погладил её, почесал за ухом и быстро переоделся. На кухне запустил стиральную машину и принялся соображать ужин. Есть котлеты, маринованные помидоры, ржаной и белый хлеб. Пригодится ли аджика? корейская морковь? Вряд ли… Есть творог, сметана, брусничное варенье. Чай заварить хороший, не пакет. Или кофе? Нет, его лучше с утра… Я мельтешил, время от времени замирал, пытаясь выстроить в уме порядок действий, и вновь открывал холодильник. Кухня наполнялась аппетитными запахами; из ванной вместо непрерывного шума доносился тихий плеск, затем поработал душ, ненадолго наступила тишина и медленно приоткрылась дверь.
– Всё, я готова, – выглянув, прошептала Настя. – Никто не пришёл?
– Никто, выходи смелее.
На ней была клетчатая блуза, перехваченная поясом, такие же лёгкие свободные брюки, знакомые мне фетровые мокасины. Влажные волосы, распущенные по плечам, сильнее кудрявились, глаза весело блестели. Возможно ли будет жить, не видя это рядом каждый день? И не узнав Олега, похожего на меня уже хотя бы тем, что в неполные четыре он пробует читать? Поразительно: есть на свете человек, для которого она совсем не Настя…
– Я вымыла подошвы, – кивнула она под ноги. – И вот полотенце… Положу на батарею у тебя, ладно? И приду.
И, уже сидя за столом, с улыбкой сказала:
– Здорово, как будто заново родилась!
– У тебя и мыло своё? Что-то, вроде, медовое?
– Ты прямо следопыт. Да, всё при себе.
– Мог бы предложить дегтярное.
– Не-ет, спасибо! Вот когда была в положении, где-то на половине срока хотела понюхать дегтярное мыло или мазь Вишневского, даже иногда попробовать на вкус. Потом удивлялась: что со мной!..
Она смеялась с преувеличенной беззаботностью, выдающей волнение. Я был уверен, что понимаю его причину, и всё внутри холодело, будто огромные качели бросали меня от упоения Настиной красотой к сознанию полной её недоступности и обратно. Кажется, в вагоне нащупал правильный ответ, и чем ближе она становилась, тем сильнее вставала между нами её беззащитность. Вдруг уже недоумевает: почему до сих пор не взял за руку, не попытался обнять?.. Пока это можно было объяснить гостеприимством, заботой, серьёзными намерениями, в крайнем случае простительной робостью, – но, как ни выкручивайся, неизбежно наступит минута, когда весомой отговорки не найдёшь…
Волнообразно, через равные промежутки нарастая и стихая, гудела стиральная машина. На кухню бесшумно, держа хвост пушистой трубой, вплыла Лизка, стала тереться о наши ноги, потом села и, задрав голову, требовательно мяукнула.
– Тоже хочет, – улыбнулась Настя.
– Лизавета Ивановна, у нас своё, у тебя в миске своё, – сказал я. – Ты сегодня на лыжах не бегала. Ладно, держи, – и, вскрыв новый пакет, подсыпал корма.
– У нас есть собачка, тойтерьер. Джекки, такая кроха на длинных ногах. Я бы хотела ещё лабрадора.
– Да, они добрые, – отозвался я.
Мы чуть помолчали.
– Может, музыку? – спросил я. – Какую любишь?
– Самую разную. Давай лучше на твой вкус.
Я нашёл флешку с босановами Антонио Жобима. Настя при звуках Girl from Ipanema стала пританцовывать за столом и спохватилась, поймав мой взгляд:
– Ой…
– Продолжайте, не стесняйтесь.
– Я не могу на заказ, только по внутреннему побуждению.
– Ладно, подождём внутреннего побуждения.
– Бесполезно ждать, оно всегда внезапно…
Вскоре мы составили тарелки и чашки в посудомоечную машину и перебрались в комнату.
– Уютно у вас, – сказала Настя и кивнула на стоящий под окном мольберт: – Почему-то заранее думала, что это увижу. Ты художник?
– Любитель, самоучка. А вообще веб-программист, как и Саня, вместе учились. Так что тоже много времени провожу за компом.
– Ты же не просто так. Когда по делу, это совсем другое де… Ой, в общем, это совсем другое. А я инженер по медицинскому оборудованию. Но не работала по специальности ни дня, сначала с Олегом сидела, окончила заочно институт, потом стала искать что-то на дому. Научилась плести кружева, теперь каждую свободную минуту стучу коклюшками. С Таней познакомилась на мастер-классе.
– Вместе занимались?
– Она занималась, я уже вела. В клубе народного творчества.
– Вот мой прапрадедушка был настоящий художник.
– А это его или твои? – взглянула она на две картины в деревянных рамах, висящие на длинной стене напротив стола.
– Зимняя Ладога его, Приморский бульвар мой. Жил в Севастополе четыре года, седьмой, восьмой, девятый и десятый классы… Сейчас тоже быстро сполоснусь, ладно, а ты не скучай. Хочешь, посмотри мои рисунки, если интересно. Вот некоторые.
Я переложил из ящика стола на матрас тяжёлую папку, взял из шкафа полотенце и чистое бельё. В ванной, как обычно, захотелось петь, и я, намыливаясь, то про себя, то в четверть голоса примерял к бодрому мотиву Исаака Дунаевского совсем не подходящие, непонятно как возникшие в памяти слова:
Когда наконец вернулся в комнату, Настя, держа папку на коленях, разглядывала рисунки и Лиза тарахтела моторчиком, вытянувшись у её ног.
В голове ещё звучало, отдаляясь:
– Мне очень нравится, – сказала Настя, – а что там за девочка постоянно встречается?
– Моя четвероюродная… или четырёхюродная? Не знаю, как правильно… В общем, тётя. Почти ровесница, на два года старше, мы вместе росли. Надя Бибичкова, год как Соколова.
– Был, наверное, влюблён?
– Когда подрос, классе в восьмом, понял, что считаю родной сестрой.
– Хорошая, такие добрые глаза. Вы сейчас видитесь?
– Виделись на её свадьбе и после ещё дважды по грустным поводам. У нас в роду много долгожителей, девяносто не предел.
– Моей прабабушке девяносто пять. Так это хорошо.
– Хорошо, конечно. Но, с другой стороны, может случиться несколько похорон подряд. Вот там и виделись последние два раза. Но скоро будет радостная причина, она уже на седьмом или восьмом месяце.
– Женщины считают в неделях, – улыбнулась Настя.
– Хочешь, познакомлю? Она скажет точно, на какой неделе.
– Посмотрим. А я взяла кое-что из рукоделия. Не собиралась, но Таня говорит: возьми, покажешь, вдруг кому-то понравится… Давай покажу тебе.
Настя вынула из рюкзака полиэтиленовый пакет, из него кружевной воротничок, приложила к своей блузе. Изумительно тонкая, ювелирная работа; серебряные нити, переплетённые с суровыми льняными, придавали ей драгоценный вид. Следом Настя достала такой же неземной красоты манжеты.
– Потрясающе! – сказал я.
– Спасибо.
– А где берёшь узоры?
– В основном по старинным образцам, что-то сама выдумываю, но пока фантазия бедновата. Есть такая жилетка, вся шёлковая, представляешь? Иногда надеваю.
– А что под ней?
– Платье или рубашка. Когда ничего больше нет, ещё никому не показывалась, кроме зеркала.
– Знаешь что? Покажи моей маме, вдруг понравится. Или на работе кому-то из её коллег.
– Думаешь? Ладно… А когда она придёт?
Я взглянул на телефон:
– Не скоро. Там начинается первый акт.
Мы замолчали. Даже Лиза, меховая тучка, затихла, прикрыв мягкой лапой нос.
– Ты говорила, понравился массаж, – напомнил я. – Хочешь, продолжу? Противопоказаний нет?
– Никаких, одно сплошное показание.
– Тогда, пожалуйста, на секунду привстань.
Я достал из шкафа свежую простыню, развернул и набросил на матрас.
– Снимай костюм, ложись кверху спиной, я через минуту приду. Лизетта, дуй на место, вот так, молодец…
Осторожно поднял Лизу, она тихо муркнула, не открывая глаз. Я перенёс её на коврик в прихожей, чуть подождал и постучался:
– Можно?
– Ага, – ответила Настя.
Она лежала в голубых трусиках и коротком тёмно-сером топе.
– Это, наверное, тоже снять? – я коснулся её спины. – Только верх имею в виду…
– Ладно, как скажешь.
– Я отвернусь.
– Всё, я готова, – сказала она через пару секунд.
Это была моя последняя надежда – так постараться, чтобы Настя уснула. Будить не стану, утром скажу: не хотел беспокоить. Познакомлю с родителями; дальше, может быть, уедем на эту базу отдыха, а там будет видно…
И я старался.
– Не слишком сильно? – спросил, перейдя от поглаживаний и растираний к более энергичным приёмам.
– Нет, можно ещё посильнее. Если не трудно, конечно.
– Совсем не трудно. Вот так, например.
– Замечательно, самое то…
Её тело напоминало о том, что через неделю март, что недолго ждать цветущей сирени. Я не мог отвести взгляда, запоминая всё. Бёдра по современной фитнес-моде заметно у́же плеч; не слишком объёмные, прелестно тугие ягодицы; две симметричные ямочки над ними и, как у актрисы из доброго старого кино семидесятых, выраженные изгибы талии. Почти не оказалось родинок, лишь несколько бледных, похожих скорее на веснушки.
– Ни одной татуировки, – заметил я, – или где-то прячешь?
– Не увлекаюсь, – лениво ответила Настя. – Вообще никаких особых примет.
С этим я молча не согласился, взять хотя бы очертания спины… Пальцы ходили по спине, как по сказочному краю, где за любым поворотом медовая река и яблоневый сад, но я всё отчётливее понимал, что не могу забыть, хочу изо всех сил и не могу забыть, как недавно здесь протопали ботинки, везде оставили следы… Я ловил себя на попытках мысленно стереть их, и в глубине поднималась чуть ли не злость: на себя, за то, что всё сложно, не как у людей. На Дашку, за её наглость и дерзость, и как будто на Настю… на неё-то почему? В чём она виновата, в беззащитности? Или в том, что разделась не только наяву, но и в моей беспокойной памяти? «Будь лето и пляж, дал бы ещё полежать», – сказал я во дворе, подняв её на ноги. Забыл добавить: если бы раньше не сошёл с ума…
Но я умел делать массаж; какими бы ни были чувства, они не передавались рукам. Руки работали, и временами, когда Настя затихала, я думал, что они оказывают желанное действие. Ещё немного… Но тут она поворачивала голову, удобнее устраивалась, и я видел, что действия нет. И несколько раз так вздрогнула, ахнув едва слышно, что почудилось: всё-таки есть, но не то, совсем не то, на какое рассчитывал.
Вздохи стали чаще, когда я закончил со спиной и взялся за стопы, твёрдые, нежные, с затейливым рисунком на розовых подошвах и, судя по расправленным пальцам и плавным контурам, не измученные высокими каблуками. Трогательно небольшие, могли бы спрятаться в моих лапах, максимум тридцать восьмой размер. Икры замечательной формы, так и хочется прижаться лицом. Хоть бы один изъян, – подумал я, взойдя выше колен, – может, будет легче…
– Очень здорово, – сказала Настя, – ты не устал?
– Не устал, и ещё не всё. Перевернись, прикрой что надо, я не смотрю.
– Готова, – услышал почти сразу.
Настя лежала на спине, грудь была накрыта тёмно-серым топиком. Я так же неспешно, по всем правилам науки, прошёлся везде, куда прежде не было доступа. Живот с длинными обрисованными мускулами и овальным пупком оказался чувствительным к щекотке, я не устоял перед соблазном подразнить, и Настя рассмеялась, очень мило втянула его и приподняла колени.
– Извини, случайно. Осталось чуть-чуть.
Длинные, тонкие руки, от кончиков пальцев к плечам. Хотел бы ещё длиннее, чтобы не закончились… Но всё-таки я вернулся туда, где начал в доме на базе отдыха, как бы сделав полный круг.
– Можешь минут десять полежать. Не замёрзла?
– Нет, скорее жарко. Спасибо, это было супер!..
И села, придерживая топик. Я прочитал в глазах: не может просто взять и отбросить его, это должен сделать только я и только самовольно. И если вновь отвернусь, деликатно позволю одеться… Ай, будь что будет! Я обнажил её грудь, маленькую, округло-острую, с просторным основанием и глядящими вверх и чуть в стороны выпуклыми сосками. От поцелуя Настя затрепетала, я не решился взглянуть ей в лицо, на миг зажмурился, пережидая первый шторм. Когда направился вниз, она с удивительной силой прижала к себе мою голову, отпустила, выгнулась навстречу губам. Я дошёл до границы и, набираясь смелости на невыполнимое, двинулся вдоль неё, между выступающими косточками. Сквозь ажурную ткань проглядывала смуглая кожа и тёмная вертикальная линия. Запах мёда не выветрился до конца…
Вдруг Настя замолкла, перестала дрожать, я ощутил её ладонь на затылке и поднял взгляд.
– Андрей, – прошептала она, – я вижу, что ты хочешь. Взрослую тётку не обмануть. Хочешь, но почему-то сдерживаешься, да? Что тебе мешает? Просто скажи, я пойму.
Наверное, это было к лучшему. И я путано, сбивчиво, как сумел, открыл ей всё, до чего додумался в электричке. Что ещё мог сказать?
– То есть, подожди. Ты считаешь, я такая дохлая, что от твоего напора вообще развалюсь на куски? – перевела Настя с моего языка на русский.
– Не совсем так, но, видимо, со стороны похоже. Лучше всё равно не объясню.
– Я вовсе не дохлая, поверь. Вот смотри. – Настя напрягла вытянутые ноги, под смуглой кожей явственно обозначился рельеф. – Потрогай сейчас.
Я прикоснулся: да, почти камень.
– Между прочим, занималась фигурным катанием. До высот не дошла, слишком выросла даже для танцев, но прыгала двойные лутцы, аксели. Как думаешь, сделает хилячка двойной аксель?
– Вряд ли даже тулуп.
– Да вообще ничего. Ты когда-нибудь ходил по горам?
– Случалось.
– Это ведь не просто. Летом мы с мамой и Олегом были в Судаке, я все окрестные горы облазала, пока они на пляже. Сокол, Караул-Оба… Красотища невероятная!
– Знаем, знаем. И не страшно?
– Нет, я с местной девочкой, познакомились вконтакте. Она, конечно, то и дело останавливалась и меня ждала, но лишь потому, что я залипала на виды. Там такое на каждом шагу… Ладно, смотри дальше.
Настя встала, подошла к шведской стенке, закреплённой у стены, повисла на верхней перекладине и секунд пятнадцать держала уголок, носочки натянуты, колени прямые. Затем шагнула в угол, где стояли две пары гирь, взялась за ручки более лёгких, по двадцать четыре кило и, распрямившись, оторвала от пола.
– Ты спятила! Дай сюда немедленно!.. – кинулся я к ней, отобрал гири и не упустил случая, взяв обе в одну руку, выжать над головой.
– Нет, ну так, конечно, не могу, – переводя дыхание, сказала Настя. – Но штангу поднимала и тяжелее. Теперь понял, что я крепче, чем кажусь?
Я стукнул себя пальцем по лбу:
– Здесь понял.
– А в других местах?
Я вздохнул:
– Ещё больше всё запутывается.
Настя помолчала.
– Всё-таки почему? – спросила наконец. – О чём ты думал на самом деле? О чём я думала, могу сказать. Там не всё прилично и членораздельно. Главная мысль: заберите меня отсюда кто-нибудь… Пожалуйста, заберите…
Настя отвернулась и спрятала лицо в ладони.
Вот и всё. Осталось проводить домой, а что потом? Куда и зачем? Позвоню, наверное, но толку-то?
Настя стояла босая на линолеуме, я осторожно надел на неё мокасины и, поднявшись, коснулся губами голого, вздрагивающего плеча. Она не отдёрнулась, не стала выворачиваться и, шмыгая носом, проговорила:
– У меня есть подруга… главный учитель в плетении… Старше на восемь лет и обалденно красивая, просто королева… Она этих малолеток боится панически… больше, чем диких собак. Видит на улице – прячется за меня. Говорит, у них нет тормозов и они всё хотят испытать на прочность. Я не понимала, теперь вот…
– А сама не была такой? – спросил я.
Настя пожала плечами:
– Случалось постоять за себя при необходимости, но внутренней агрессии не было. Помню, на катке и в зале на старших девиц боялась не так посмотреть. А она… эта… значит, не боится. Перевозбудилась, наверное, во дворе. Тут Настя пришла и сама упала в руки. Было непонятно, что у неё на уме, от этого реально страшно в какой-то момент. Была бы я одна, без ребёнка, да и чёрт с ним. А так…
Вновь стала всхлипывать, слёзы потекли по щекам. Я поднял её на руки:
– Настя…
Постепенно она успокоилась.
– Я гордая, ненавижу быть в таком положении. И не была, на людях точно нет. Но ты сказал, любишь, и я поверила, что любить можно не только в блеске и славе.
– Это правда.
– И твои руки… даже слишком приятны, как-то чересчур.
– Чересчур не бывает.
– Я тоже так считала до сегодняшнего дня. После наглых пальцев под свитером была уверена: теперь долго не захочу ничьих прикосновений, год или два. А ты как будто всё смыл. Начал там, на базе, тут закончил. Лучше любого душа.
– Очень рад, что помог.
И ещё… как бы сказать… В общем, я иногда обращаю внимание на парня, и он, вроде, на меня.
– Совсем не удивительно, что он на тебя.
– Спасибо. А потом хочу представить его с Олегом, о чём будет говорить, как воспитывать, чему научит… и не могу. И всё заканчивается, не начавшись. А тебя представила, ещё утром. Едва познакомились, ничего не знала, и уже… Только не говори, пожалуйста: расчётливая, циничная, потребитель, эгоист, ладно? Это я слышала.
– Мыслей таких нет. Какой же ты эгоист, когда помнишь не только о себе? Как раз наоборот.
– Я тоже тебя люблю.
– Неужели так никого и не представила?
– Получалось некоторых, но они как-то мне не очень.
– Значит, бываешь эгоистом?
– Время от времени…
Настя обеими руками обняла меня за шею. Мы стали целоваться, я всё держал её на весу, держал и не хотел выпускать, пока она не выскользнула сама и сказала:
– Знаешь что? Давай ты не будешь забивать голову ерундой. Просто расслабься, я всё сделаю. Снимай футболку, тоже хочу на тебя посмотреть. Вообще всё снимай.
Прежде чем всё снять, я открыл ящик стола, где лежали две коробки резиновых изделий, по наитию достал нетронутую и распечатал на Настиных глазах. Природа оказалась умнее меня, ей не было дела до глупостей; или, может быть, Настя могла и блинное тесто пробудить. Сначала всё было спокойно: её глубокое дыхание, восхитительная тяжесть, сильные, размеренные движения. Но стоило мне двинуться самому, как она будто взорвалась, прикусила свой топик с углом простыни, еле сдержала крик, мы перевернулись, её ноги взлетели мне на плечи, и всё ринулось кубарем, быстрее с каждым мигом, и ничего уже было не удержать…
Когда мы, оба почти без сил, чуть отдышались, она спросила, скоро ли придут мои.
– Ещё один раз успеем, – ответил я.
Настя погладила меня по щеке:
– Не всех соседей поставили на уши? Андрей… Что за имя, ласково никак не назовёшь. Андрюша?.. нет, это для сыночка…
– Дюха.
Она сморщила нос:
– Как во дворе с пацанами. Вот, скажи, первый день знакомы, и уже такие претензии!.. Надеюсь, выкинул из головы свою дурь?
– Выкинул, вашими стараниями.
Конечно, не выкинул, это полностью не удалось и за два года. Не выкинул, но в тот вечер хотя бы отодвинул. И постепенно, день за днём, шаг за шагом, затолкал в отдалённый край сознания, где за чёрной дверью хранятся чёрные мысли вроде той, что все мы рано или поздно умрём.
Но даже сейчас время от времени бывает сон: Насте или кому-то похожему грозит опасность, то отчётливая, с конкретными чертами, то неосязаемая и от этого лишь более страшная, я хочу помочь, не могу шевельнуться и, хуже всего, чувствую удовольствие, за которое стыдно и во сне, и после, когда найду губами её плечо. Иногда и сам бываю этой опасностью, но с каждым месяцем реже, реже…
Теперь Настя действительно Седова: значит, тогда на базе отдыха я был отчасти прав. Она увлеклась рole dance – танцем на пилоне. Я поставил дома снаряд, и вместе с Олегом, серьёзным юношей, начинающим художником, мы только диву даёмся, глядя на её акробатические номера. Уже побеждает на конкурсах, готовится к чемпионату страны.
А недавно вот что произошло. Мой вдумчивый и целеустремлённый однокурсник Саня вскоре после того дня рождения уехал с Таней по контракту работать в Германию. Многие были уверены, что они там останутся, даже мне временами так казалось, но они вернулись на днях и закатили огромный пир.
Мы встретили там Саниных племянниц: Олеся мало изменилась, а Даша… Это была юная девушка, необыкновенно изящная, утончённая, с блестящими тёмно-рыжими волосами до пояса, в лёгком сливочном платье; всё коренастое и крепенькое будто смыло с её облика весенней водой. Может быть, выросла? Нет, по-прежнему едва достаёт Настин подбородок. Или похудела? Но можно ли похудеть в скулах, плечах, спине?
Настя, однако, узнала её сразу. Мгновение они глядели друг на дружку: Настя осторожно, как бы нащупывая тропу, Даша – кажется, виновато. Наконец улыбнулись, сошлись, заговорили, пропали из виду. Вскоре я заметил: сидят в уголке, Настя вынимает из сумки плетёные воротнички, манжеты, Даша прикладывает к ней, к себе, оборачивается к зеркалу, ахает…
«Всё хорошо, иди погуляй», – жестами показала Настя. Я кивнул в ответ и направился к бильярдному столу.
В оформлении обложки использована фотография, сделанная автором книги. Модель: Кристина Жук.
Эта книга – участник литературной премии в области электронных и аудиокниг «Электронная буква – 2019». Если вам понравилось произведение, вы можете проголосовать за него на сайте LiveLib.ru http://bit.ly/325kr2W до 15 ноября 2019 года.