В возрасте восьмидесяти пяти лет мой дед Наполеон решил, что пора начать новую жизнь. Он потащил мою бабушку Жозефину в суд разводиться. Поскольку она никогда ни в чем ему не отказывала, то согласилась.

Они развелись в первый день осени.

— Хочу начать жить заново, — заявил дед судье, который рассматривал их дело.

— Ваше право, — ответил тот.

Спустя неделю мы все вместе, включая Наполеона, провожали Жозефину на Лионском вокзале.

Она решила уехать на юг Франции, в Экс-ан-Прованс, вернее, в маленький городок рядом с ним, где она родилась и где ее ждал домик племянницы, в котором та не жила. Нужно взглянуть на вещи по-другому, может быть, все к лучшему, заявила она. Самое время найти старых подруг, пройти по тем дорожкам, по которым ходила в детстве. А главное, будет много солнца и света.

— Мне будет теплее, чем вам!

Словно подтверждая ее слова, по стеклянной крыше вокзала тоскливо зашуршали крошечные капли.

Мы ждали поезда, стоя на перроне рядом с горой чемоданов. Дед нетерпеливо расхаживал по платформе взад-вперед, словно боялся, что поезд не придет.

— Леонар, малыш, ты приедешь меня навестить? — спросила бабушка.

Мама ответила за меня:

— Конечно, мы будем часто приезжать. Ведь это не так уж далеко.

— И ты почаще приезжай! — подхватил папа.

— Если Наполеон позовет, приеду. Скажите ему. Я ведь его, упрямого осла, знаю как никто и прекрасно представляю себе, что он… — Она задумалась на несколько секунд и продолжала: — Да нет, лучше ничего ему не говорите. Когда созреет, сам будет меня умолять. Когда полностью созреет, как старое подгнившее яблоко, совершенно…

Дед, подбежав легкой трусцой, не дал ей договорить:

— Поезд прибывает! Готовьтесь! Как бы не опоздать!

— У тебя удивительная способность поднимать людям настроение! — заметил отец.

Схватив самый большой чемодан, Наполеон повернулся к Жозефине и нежно ей шепнул:

— Я взял тебе билет в первый класс.

— Ты такой внимательный!

Мы усадили Жозефину на ее место. Наполеон и отец расставили чемоданы. Я услышал, как дед тихонько шепнул ее соседке:

— Присмотрите за ней. По ней не скажешь, но она такая хрупкая!

— Что ты сказал этой даме? — поинтересовалась бабушка.

— Ничего особенного, я сказал, что поезда вечно опаздывают.

Мы сошли на перрон. Голос из репродуктора объявил, что поезд на Экс-ан-Прованс отправляется. Жозефина улыбалась нам из-за стекла так весело, словно уезжала в отпуск.

Поезд проплыл мимо нас, мы помахали вслед. Красные огоньки последнего вагона погасли в тумане.

Вот и все. Голос сообщил о прибытии другого поезда. Другие пассажиры заполнили платформу.

— Пойдем выпьем по глоточку! — предложил Наполеон. — Я угощаю.

В кафе, набитом пассажирами, Наполеон отыскал свободный диванчик, и мы кое-как на нем разместились. У деда были грандиозные планы.

— Для начала переделать все в доме, — сообщил он. — Наклеить новые обои, побелить потолок, кое-что починить. Я снова молод!

— Пришлю тебе подрядчика, — сказал отец.

— Никакого подрядчика. Я сам все сделаю. А Коко мне поможет.

Он ткнул меня кулаком в плечо, как бы ставя на этом точку.

— Это не самое разумное решение, — заметила мама. — Вам следовало бы послушать сына.

Отец одобрительно кивнул и добавил:

— Правда, папа, подумай хорошенько, с маляром будет куда проще. Он сделает самую тяжелую работу.

— Вот именно! — вскричал дед. — А мне достанутся одни крошки! Как воробью! Ни за что! Я сделаю все сам. Заметьте, я ни о чем вас не просил. Если вы пришли нарочно для того, чтобы меня унизить, то лучше бы сидели дома. Я без вас отлично со всем справлюсь. Я сам и мой Коко. И еще оборудую зал с гимнастическими снарядами.

— С гимнастическими? — взвился отец. — Почему тогда не с гирями и штангой?

— Штанга — тоже неплохо. Надо будет подумать. Запомню.

Отец вздохнул, они с матерью переглянулись, он прокашлялся и заявил:

— Папа, честно говоря, если ты хочешь знать мое мнение…

— Не утруждайся, — перебил его Наполеон, потягивая кока-колу через трубочку, — я прекрасно знаю, что ты обо всем этом думаешь.

Наполеон уже прожил две жизни, и у него наверняка имелась еще целая куча в запасе, как у кошки. В первой жизни он выступал на рингах по всему миру и не раз попадал на первые страницы газет. Ему были знакомы и слава чемпиона, и трескучие вспышки фотокамер, и короткая радость победы, и бесконечное одиночество в раздевалке после поражения. Потом вдруг он разом, по непонятным для нас причинам, поставил крест на своей карьере.

И стал водителем такси. Taximan, как он любил произносить с американским акцентом. Он никогда не снимал гребешок, установленный на крыше его машины. Когда он забирал меня из школы, он его включал, и в зимних сумерках издалека виднелись светящиеся буквы TA и I–X категорически отказывалась зажигаться. Задняя дверца “пежо” распахивалась, и дед церемонным тоном вопрошал:

— Куда поедем, месье?

Однако в эту пятницу, спустя неделю после отъезда Жозефины, он просто сообщил:

— Хочу кое-куда тебя отвезти.

— В боулинг?

— Нет, не в боулинг. Увидишь.

Наполеон объяснил мне, что много думал и что начало третьей жизни должно ознаменоваться важным событием.

— Радостным событием! — воскликнул он и включил правый поворотник.

— Дедушка, я понял, но ты едешь налево.

— Не страшно, — возразил он, — в Англии все ездят слева.

— Мы же не в Англии!

— Что это они так разгуделись? Как думаешь, почему?

— Дедушка, ты в каком году права получал?

— Во-первых, давай договоримся, что с сегодняшнего дня ты меня больше так не называешь. А во-вторых, о каких правах ты говоришь?

Солнце стало клониться к закату.

На каждом перекрестке он инстинктивно вытягивал руку, защищая меня спереди, чтобы я не вылетел через ветровое стекло, если придется резко тормозить, как будто в машине не было ремней безопасности. Мы ехали примерно полчаса, потом свернули с шоссе на грунтовую дорогу.

— Это здесь. Мне так кажется.

Я прочитал три буквы над входом:

— ОЗЖ.

— Отлично, три буквы ты точно знаешь. Этого довольно. Хватит, чтобы выйти из любого положения. Вперед, go, пойдем.

— Ты хочешь взять собаку? — поинтересовался я, когда мы шагали по бетонным дорожкам между двумя рядами вольеров.

— Нет, что ты! Подыскиваю себе секретаря! Ты иногда такие вопросики задаешь…

Из клеток доносился хриплый лай вперемежку с пронзительным визгом. Там обитали все породы собак, какие только бывают на свете, с длинной, короткой, мягкой, густой или жесткой, прямой или волнистой шерстью — все, какие можно вообразить. Многие понуро, безучастно сидели, забившись в глубь клетки, и принимались махать хвостом, когда какой-нибудь посетитель проходил мимо. Некоторые были шелудивые, и они отчаянно чесались, у других слезились глаза, третьи безостановочно крутились, гоняясь за собственным хвостом.

Тут крепыш спаниель, здесь мощный босерон, там вертлявый джек-рассел, дальше спокойный лабрадор, элегантная колли, грациозная аристократичная борзая. Оставалось выбрать. Вот в этом-то и состояла проблема.

— Не так-то просто сделать выбор! — признался Наполеон. — Но ведь всех не возьмешь. Давай положимся на судьбу…

К нам вышла какая-то дама и, заметив, что дед пребывает в замешательстве, заявила:

— Все зависит от того, для чего вам это надо.

— Дело в том, что мы не знаем, — признался Наполеон. — Вот в чем вопрос! Мы просто хотим собаку, чтобы она жила с нами, как и полагается собаке.

Он указал на клетку, на которой не было таблички.

— А тут что? — спросил он.

— Тут? Кажется, жесткошерстный фокстерьер, — ответила дама.

Пес устремил на нас мутноватый взгляд, на миг поднял морду и, издав протяжный вздох, снова положил ее на ровно вытянутые лапы.

— Вы уверены? — осведомился Наполеон.

— Честно говоря, не очень. Может, это сеттер… Погодите, сейчас посмотрю.

Дама стала копаться в бумагах, они вылетали у нее из рук и падали на дорожку.

— Не могу найти его документы.

— Жаль, так и не узнаем, какой он породы. Но нам наплевать на породу, правда, Коко?

— Да, наплевать.

— А сколько ему лет?

С видом опытного профессионала дама заявила:

— Ну… Ему примерно год. Нет, два. Да, два. — Ее лицо расплылось в смущенной улыбке. — Нет, все-таки поменьше. Или побольше.

Она снова погрузилась в бумаги, в конце концов выронила их все, и они разлетелись.

— Ладно, не важно! — произнес Наполеон. — Нам и на возраст наплевать. А сколько лет живут такие собаки?

— Они живут долго, лет двадцать, — ответила дама. — Вас что-то беспокоит? Какая-то проблема?

— Еще бы, это большая проблема! — вскричал Наполеон.

— Да-да, конечно. Я понимаю…

— С животными всегда одна и та же проблема, — вздохнул Наполеон, — они умирают раньше нас, а это очень больно.

— Забавно, — заметил Наполеон. — Видишь, пришли вдвоем, а уходим втроем.

Мы улыбнулись друг другу. Нам хотелось поговорить с нашим псом, но мы не решались, потому что это выглядело бы смешно.

Наполеон достал из кармана новенький поводок, упруго развернувшийся, словно змея. На нем еще болтался ярлычок.

— Ты все предусмотрел, де… Наполеон!

— Все. Даже вот это. Взгляни-ка!

Багажник “пежо-404” был доверху набит пакетами с сухим собачьим кормом. Наполеон распахнул заднюю дверцу и торжественно провозгласил:

— Новая жизнь начинается! Куда поедем, месье?

Пес запрыгнул на заднее сиденье, обнюхал его и, довольный, с удобством на нем развалился.

Таксометр видавшего виды “пежо” показывал 0000, и мне почудилось, будто он начинает новый отсчет неведомо чего.

— А что, это правильно, — рассудительно заметил Наполеон, тронув машину с места. — Мы ведь не хотели собаку какой-то определенной породы. Просто собаку. Собаку с повадками собаки — и все!

Теперь встал вопрос об имени. Медор, Рекс, Рин-Тин-Тин, Балу — все это нас не устраивало. Остановившись на очередном светофоре, мы оба обернулись. Пес вопросительно поднял на нас ласковые, словно подведенные черным глаза.

— Тебе нужно совершенно необычное имя, — задумчиво произнес дед, — совсем новое. Старые приелись! И баста.

— Баста! — воскликнул я. — Отличное имя!

— Идет! Пусть будет Баста!

Повернувшись назад, дед спросил:

— Ну что, Баста, ты доволен новым именем?

— Гав!

— Ему вроде нравится! — сказал я. — Зеленый, можно ехать.

— Красивое имя, — согласился дед и тронулся с места. — По крайней мере для собаки. Оригинальное. Изысканное. Классное, это уж точно. Гораздо лучше, чем, например, “Финиш” или “Абзац”. Ты понимаешь собак, это чувствуется.

Приехав к нему домой, мы первым делом вытащили из багажника пакеты с кормом и разложили по шкафам.

— Мы славно потрудились, — заявил Наполеон, — и у меня кое-что для тебя есть.

Он выдвинул ящик и достал туго набитый полотняный мешочек.

— Не волнуйся, это не собачий корм. Открой.

В его глазах горели хитрые огоньки.

Шарики. Сотни шариков. Старые шарики — керамические, стеклянные, агатовые, маленькие и побольше… Все детство Наполеона.

— Начал собирать еще подростком, — сказал он. — Выигрыш за несколько лет. Ты найдешь им лучшее применение, чем я. Мне, знаешь, и играть-то не с кем. Обычно дарят коллекцию марок, но меня марки всегда раздражали. Поначалу у меня их скопилась целая куча — от писем. Честно говоря, я никогда особо не напрягался с писаниной.

У меня подкашивались ноги, бешено колотилось сердце, а челюсти свело так, что не разомкнуть.

— Только не вздумай реветь! — бросил он.

Так Баста вошел в нашу семью и на следующий день был представлен моим папе и маме. Пес оказался уживчивым, с мягким и легким характером, радовался любому пустяку. Отец поинтересовался только:

— Какой он породы?

— Пес, — ответил Наполеон, — просто пес. Не знаю почему, но я был уверен, что ты задашь именно этот вопрос.

— Не злись, — проворчал отец. — Мне же хочется знать. Говорят же: “Это пудель, это лабрадор, а это…”

— Ничего подобного! Мы говорим: “Это собака”. Помесь собаки с собакой. Баста!

— Ладно-ладно. Ну что ты кипятишься из-за обычного вопроса?

— Я не кипячусь. Баста — это его имя. Ну да, это меня бесит. Бесит твоя мания вечно все раскладывать по полочкам. Когда ты был еще совсем маленьким, то и тогда уже норовил разложить все по полочкам. Помнишь свои марки? Тебе всегда нравилось раскладывать людей — и собак тоже — по ячейкам. Вот так, чтобы им уже не пошевелиться, как в…

Отец пожал плечами и спросил:

— Ты не мог бы мне все же сказать, почему именно собака. Теперь, когда…

— Когда что?

— Когда ничего.

Наполеон, подчеркивая каждое слово бурными жестами, объяснил, что всегда мечтал завести собаку. В детстве они жили в совсем крошечной квартирке рядом с Бельвилем, а потом, ему, боксеру, бессмысленно было даже думать о собаке. Разве собаке, даже такой покладистой и симпатичной, как Баста, может понравиться бродячая жизнь боксера?

— К тому же у твоей матери была аллергия на собачью шерсть. Кругом сплошное везение! Но теперь я твердо намерен заботиться о нем до самого конца.

Отец удивленно поднял бровь.

— До его конца, — уточнил Наполеон, пожав плечами.

Мама достала альбом для набросков и вооружилась карандашами. Баста словно понял ее и повернул голову, продемонстрировав гордый благородный профиль. Он был создан для того, чтобы мама запечатлела его на одном из своих рисунков.

Мне нравилось смотреть, как она работает. Она рисовала все, что ее окружало, полностью поглощенная предметом изображения, и мир вокруг исчезал. Она начала говорить только в шесть лет и с тех пор, как мне казалось, не слишком доверяла словам. Она их экономила, как будто запас мог в любой момент иссякнуть, но все то, что не высказывала, она рисовала. Три карандашных штриха — и модель оживала на бумаге. Она мигом замечала искорку во взгляде, схватывала какой-нибудь жест, вроде бы незначительный, но о многом говоривший. Ящики были заполнены сотнями моментальных зарисовок с натуры; переплетенные в альбом, они порой превращались в не очень связные поэтичные истории. Она часто ходила их читать и показывать в библиотеки и школы.

Отец со всех сторон осмотрел пса и, заглянув в энциклопедию, сделал вывод, что в нем есть что-то от фокстерьера, гончей, спаниеля и даже немного от мальтийской болонки. Словом, не собака, а пазл. Надо сказать, его длинный хвост калачиком не вписывался ни в одну классификацию. Казалось, его пришили к туловищу случайно.

— Послушай, — после двухминутного затишья заговорил Наполеон, повернувшись к отцу, — у меня к тебе одна просьба.

Он вытащил откуда-то охапку листков с машинописным текстом.

— Это мне прислал судья. Ты мне не прочтешь? Я бы сам это сделал, но забыл очки.

Отец забрал у него документ и пробежал глазами.

— Что там у нас… “Причина развода: желание начать новую жизнь”. Да, пап, ты о себе высокого мнения!

Наполеон горделиво улыбнулся, а Баста посмотрел на него с восхищением.

— В общих чертах здесь сказано, что все выразили согласие и никаких споров не было.

— Совершенно верно, — произнес Наполеон. — Все остались довольны, и вообще все прошло удачно.

— Для тебя — возможно, — заметил отец. — А вот для Жозефины… Я не уверен, что…

— Брось! Что ты в этом понимаешь? Ладно, давай читай остальное.

— Вроде все в порядке, всякие технические подробности касательно…

— Короче! — скомандовал Наполеон.

Отец пробежал последние строки.

— Знаешь, что судья приписал в конце карандашом? Смотри не упади! “Удачи!”

— Симпатяга он, этот судья, — сказал дед. — Я почувствовал, что между нами установился контакт. Я чуть было не пригласил его на кружечку пива.

Наполеон забрал бумаги из рук отца.

— Этот документ я вставлю в рамку и повешу в туалете. Чтобы отметить начало новой жизни.

Он сунул мне под нос бумажные листки:

— Смотри, Коко, это же как диплом! Мой первый диплом. Я повешу его рядом с Рокки.

Он улыбался. Его голубые глаза блестели, на лицо падала прядь густых волос безупречно белого цвета. Я восхищался его беззаботностью. Восхищался его юношеским взглядом в окружении мелких морщинок. Он всегда сжимал кулаки, даже когда для этого не было повода.

— Раз ты доволен, тем лучше, — сказал отец. — Я знаю, что ты не любишь, когда вмешиваются в твои дела, и что тебя не интересует мое мнение, но я считаю, что с матерью ты перегнул палку. Ну вот, я сказал и больше к этому возвращаться не стану.

— Ты абсолютно прав, — произнес Наполеон.

Глаза отца удовлетворенно заблестели, но тут Наполеон добавил:

— Ты вдвойне прав: я и правда не люблю, когда вмешиваются в мои дела, и твое мнение меня точно не интересует.

Наполеон повернулся ко мне и спросил:

— Cu vi ne taksas lin cimcerba? (Дурацкий разговор, тебе не кажется?)

Я только чуть заметно улыбнулся.

— Леонар, что он сказал? — спросил отец.

— Да так, ничего, — ответил я. — Он говорит, что с твоей стороны все-таки мило так о нем беспокоиться. И он тебе благодарен.

Улыбка, осветившая лицо отца, мгновенно наполнила меня мрачной и нежной грустью. Мать крепко обняла его за плечо.

— В конце концов, так оно и есть! — проворчал дед, пожав плечами.

На следующий день у меня появился новый знакомый — Александр Равчиик. С двумя “и”, сразу же уточнил он. Он дорожил этими двумя “и” так же, как я — шариками, подаренными Наполеоном и спрятанными у меня в ранце. Александр носил причудливый картуз из меха, кожи, бархата и даже перьев, который он почтительно, словно рыцарский шлем, водружал на вешалку в коридоре. Этот странный предмет меня завораживал.

Александр был застенчивым, грустным и необщительным: это отдаляло его от одноклассников, но немедленно вызвало во мне симпатию. Спустя всего пару часов после знакомства я с удивлением обнаружил, что считаю его своим лучшим другом. Может, я просто обрадовался тому, что нашел товарища, похожего на меня, того, с кем можно всем поделиться? А может, шарики Наполеона обладали какой-то магией? Загадка. Как бы то ни было, вера в собственную непобедимость вскружила мне голову, и я предложил Александру сыграть партию в шарики. Не сомневаясь, что сейчас приумножу полученные в дар сокровища, я выставил шарики Наполеона.

И увидел, как они один за другим исчезают в карманах моего нового друга. Надеясь отыграться, я снова и снова вытаскивал шарики из полотняного мешочка: должна ведь и мне выпасть удача. Но ничего не получалось, какой-то злой гений уводил в сторону мой шарик, и он в последний миг неизменно пролетал мимо цели.

Александр рассеянно, механически забирал свой выигрыш, даже не глядя на меня. Шарики издавали тихий стук, опускаясь на дно его кармана, раздувавшегося на глазах. Я говорил себе, что пора остановиться, что я все проиграю, но всякий раз моя рука словно помимо воли погружалась в мешочек и вытаскивала очередной шарик. Мой приятель отличался дьявольской ловкостью, а все его движения — точностью опытного снайпера.

Сначала ушли самые неказистые, потом — слишком блестящие, наконец — самые ценные шарики. В один день я потерял все свое богатство.

— Ну все, у меня больше ничего нет, — признался я.

Как ни странно, я совершенно не сердился на Александра. Ведь я же сам растратил то, чем так дорожил.

Сердце мое было так же пусто, как ранец, и по пути домой я едва сдерживался, чтобы не расплакаться. Что на меня нашло? Зачем мне понадобилось играть до последнего? А теперь слишком поздно.

На следующий день после трагедии с шариками дед заявил мне:

— Итак, Коко, я назначаю тебя моим адъютантом. Леонар Бонер — мой адъютант. Вот, теперь это официально.

— Жду ваших приказаний, мой император! — отчеканил я, как настоящий солдат, и вытянулся по стойке “смирно”.

— В атаку на перегоревшие лампочки! Чтобы яснее видеть будущее. Как думаешь, Коко?

— Это правильно.

Я держал табурет, на который он взобрался, чтобы выкрутить лампочку.

— Дедушка, ты точно отключил ток?

— Не волнуйся, Коко. И не зови меня дедушкой.

— Хорошо, дедушка. Я волнуюсь, потому что не хочу, чтобы с тобой случилось то же, что с Клокло[1].

— Бедняга Клокло! Когда я о нем думаю, мне так грустно! Стукнуло током… Ха-ха-ха…

Он так смеялся, что я с трудом удерживал табуретку.

— Довольно веселиться, подай-ка мне новую лампочку.

Из-под его пальцев посыпались искры. И наступила полная темнота.

— Уй-ё! Черт! — произнес он и потряс рукой, как будто хотел ее остудить. — Наверное, я что-то забыл. Но ведь я сам проводил электричество в этом доме. Не понимаю. Твоя бабушка, видимо, вызвала кого-то что-то поправить, он все тут перепутал — и вот вам, пожалуйста. От женщин ничего хорошего не жди.

Он мягко, пружинисто спрыгнул на пол. Достал откуда-то свечу и зажег.

— Да будет свет! — провозгласил он.

Басту вся эта ситуация чрезвычайно забавляла. Удобно усевшись и энергично виляя хвостом, он ожидал продолжения веселья.

— Скажи мне, Коко…

— Что?

— Тебе не кажется, что нам тут хорошо вдвоем? — спросил он, опускаясь на старый диван.

— Втроем! — поправил я и погладил Басту.

Он был прав. Мы походили на двух воришек-сообщников, в потемках забравшихся в дом. Двое воришек и их пес.

— Интересно, он хороший сторож? — задумчиво произнес Наполеон.

Как будто отвечая на его вопрос, Баста перевернулся на спину и подставил брюхо, чтобы его почесали.

— Сядь рядом, вот сюда, — велел дед, похлопав по дивану. — Мне нужно кое-что тебе сказать.

Голос у него был ласковый, немного прерывистый. Сердце екнуло, мне вдруг послышалась в его тоне какая-то беззащитность. Все в комнате говорило об отсутствии Жозефины, и я был уверен, что Наполеон тоже ощущает эту пустоту.

— Друг мой Коко, — вздохнул он, — некоторые люди все еще здесь, хотя мы их уже не видим.

Несмотря ни на что, он был спокоен. Я обратил внимание на то, что его большие узловатые руки легко лежат на коленях как широкие мягкие листья. От свечи лился умиротворяющий свет.

— До чего же быстро тают свечки! — прошептал дед, потом, удивившись собственным словам, встрепенулся: — Пятнадцать минут меланхолии истекли, хватит философствовать. А теперь — кто кого!

Мы церемонно уселись друг против друга. Сцепили руки, ладонь к ладони. Мускулы напряглись. Наши руки клонились то вправо, то влево. На лицах появились зверские гримасы. Дед сделал вид, будто крепко стиснул зубы, будто ему тяжело и я вот-вот его одолею. Но в тот момент, когда моя победа была совсем близко, а его рука оказалась в сантиметре от стола, он начал посмеиваться, что-то насвистывать, рассматривать ногти другой руки — и легко изменил ситуацию. Моя рука описала дугу, как стрелка на циферблате, и легла на стол с другой стороны.

В этот миг кто-то постучал во входную дверь.

— Ты кого-то ждешь? — удивился я.

— Никого. Пойди открой. А я тем временем поправлю пробки. Не дадут ни минуты посидеть спокойно.

Их было двое, одинаково одетых, с одинаковыми чемоданчиками.

— Дома кроме тебя никого нет? — спросил первый.

Зажегся свет, и за моей спиной появился дед. К моему великому удивлению, он впустил их и пригласил сесть за стол. Я заметил, что его кулаки опять сжались.

— Ni amuziĝos, Bubo! Ili ne eltenos tri raŭndojn! Vidu kion ili ricevos! (Давай повеселимся, малыш! Они и трех раундов не продержатся! Сейчас получат!)

Посетители вынули из чемоданчиков буклеты-гармошки и каталоги. Лицо у деда стало сосредоточенным, в глазах зажглось любопытство. Особенно его заинтересовали картинки.

— Посмотрите, — сказал один из визитеров, — это рельсовый подъемник, рельс крепится вдоль перил лестницы, и с его помощью можно без усилий подниматься наверх. Что-то вроде маленького персонального лифта. Хит продаж.

— Неплохо. А это что?

— Слуховой аппарат для слабослышащих людей.

— Какой аппарат? — переспросил Наполеон, оттопырив ухо.

— Слуховой аппарат для…

— Лоховой аппарат? Вы это хотели сказать? Вообще-то лохов здесь нет. Только иногда забредают всякие зануды.

Посетители незаметно переглянулись и попытались изобразить улыбку.

— Ну а это что такое? — спросил дед, ткнув пальцем в другую картинку.

— Лупы для людей со слабым зрением.

— Интересно. Скажите еще: чтобы рассматривать мерзкие рожи, вроде тех, что сейчас тут появились. А это что за штуковина? Вроде как для ребенка. Ходунки.

— Последняя модель из титана и карбона. Дисковые тормоза. Для людей с ограниченными возможностями передвижения. Вы ведь думаете о будущем?

— Вы это точно подметили: только о нем и думаю.

Торговцы расплылись в довольной улыбке.

— Конечно, Коко, мы о нем думаем! Bubo, ĉu vi kredas, ke li iras ĉe sia amantino! (Сейчас увидишь, они у меня схлопочут!)

Запал гнева задымился, оставалось подождать, пока пороховая бочка взлетит на воздух. Терпеливо. Как ждешь фейерверка.

— Итак, поговорим о будущем! — заявил один из продавцов. — И поговорим серьезно.

— Я сам расскажу вам сейчас о будущем — вашем будущем, — произнес Наполеон, сложил руки на груди и, прищурившись, уставился на них. — Причем на полном серьезе.

Оба мужика посмотрели на меня. Они поняли, что влипли. Я пожал плечами, показывая, что ничем не могу им помочь.

— Поговорим о вашем ближайшем будущем, мелкие засранцы: для начала вы прекратите нас запугивать. Теперь о вашем чуть более отдаленном будущем: вы получите в рожу. А пока что объясните мне внятно, кому предназначается вся это хрень?

— Людям по… как бы это сказать… Людям немного пожилого возраста, вот!

— Вы хотите сказать: старикам, так? — спросил дед, приподнимая бровь. — Выражайтесь яснее.

— Ну да… действительно, таким… как вы говорите.

Наполеон стал механически выбивать ногой дробь.

— Потому что вы, вероятно, увидели старика в этом доме, так? А ты видишь, Коко?

— Нет, — ответил я, озираясь и делая вид, будто кого-то ищу. — Баста, например, еще совсем молодой.

— Гав!

Два хлюпика что-то бормотали заикаясь. Они не решались больше ничего сказать. Дед показался мне великаном, его фигура выросла почти до потолка. Он грохнул кулаком по столу, тот зашатался. Каталоги взмыли в воздух.

— Черт побери, покажите-ка мне старика в этой комнате? Он тут есть или его нет? Я задал вам простой вопрос! Даже такие примитивные существа, как вы, наверняка способны его понять. И даже ответить на него, если у вас есть инстинкт самосохранения.

Взмахнув рукой, он задел каталоги, которые разлетелись, ударившись о стену.

— Нет, стариков мы здесь не видим. Мы ошиблись адресом. Тут нет никаких стариков. Не то чтобы нам у вас не нравилось, но все же мы вынуждены вас покинуть…

Мы услышали, как их машина резко рванула с места.

— Говнюки! — крикнул дед. — Они добьют меня раньше срока, эти вестники беды. Пойдем, Коко, мне нужно снять стресс.

Я знал, что ему сейчас нужно. Мы заняли позицию друг против друга.

— Давай, Коко! Бокс, бокс! Вперед, заставь меня шевелить лапами!

Наполеон был таким сухощавым, таким худым, что в профиль был почти невидим. А спереди, наоборот, он казался прочной скалой.

— Защита! Держи защиту и смотри на мои ноги.

Кулаки, прикрывающие лицо, чуть наклоненное вперед туловище — он выглядел настоящим боксером, каким когда-то и был. В этой стойке он казался неуязвимым, готовым сразиться с любым соперником.

Он боролся за титул чемпиона мира в полутяжелом весе в 1952 году, но проиграл по очкам с незначительной разницей. Проиграл Рокки. Я знал этот бой наизусть, этот его последний бой, о котором писали все тогдашние газеты, этот бой, увенчавший его карьеру и одновременно поставивший на ней крест. Потому что сразу после поражения он повесил перчатки на гвоздь. Я никогда не находил в себе смелости расспросить его об этом загадочном поединке, но в тот день, сам не знаю почему, задал вопрос:

— Что-то помешало тебе победить в том бою? Ты знаешь что именно?

Сосредоточенно насыпая корм собаке, он сделал вид, будто не расслышал, и некоторое время мы оба молчали. Потом он сухо ответил:

— Ничего. Ничего мне не мешало. Кроме судьи, которого нельзя подкупить.

Он вытер руки маленькой белой тряпкой, и я понял, что означает этот жест: больше никаких вопросов.

— И особенно не надо верить тому, о чем болтают газеты, — продолжал он, словно прочитав мои мысли. — Одни глупости! Сплошное вранье!

Он замолчал и несколько секунд наблюдал, как Баста, уткнувшись носом в миску, шумно наслаждается едой.

— Сколько же в него влезает! Уму непостижимо, да?

Он поднял на меня светлые мечтательные глаза. Мне почудилось, что прошла целая вечность. Свеча на столе почти догорела, и он ее задул.

— Почему ты тогда все бросил? Вот чего я не понимаю. Почему не захотел сразу же взять реванш?

— Иди посмотри!

Мы отправились в туалет. Там был настоящий храм бокса, нетронутый кусок прошлого.

Свидетельство, выданное судьей, вставленное в рамочку, заняло место на стене чуть в стороне от фотографий боксерских поединков. Наполеон в белых атласных трусах словно парил в воздухе, пружиня на легких мускулистых ногах. Сжав челюсти, он сыпал апперкотами, прямыми ударами или, приняв защитную стойку, отбивал хук противника. Непобедимый — ни одного нокаута.

— Прислушайся, Коко…

Я изо всех сил напряг слух.

— Слышишь, как ревет толпа? Слышишь крики? И удары кулаков, да?

Я слышал только негромкое бульканье воды, бегущей по сточной трубе, но все равно кивнул.

Наполеон в упоении рассматривал на снимках свое лицо.

— Я ни капельки не изменился. Да, Коко, время меня пощадило.

— Да, дед, ты совершенно не изменился. И вообще никогда не изменишься. Ты ведь правда не изменишься, да?

— Ни за что. Обещаю.

Наполеон замер у фотографии Рокки. Он прищурился и передернул плечами.

Квадратное лицо, сжатые губы, крепко сомкнутые челюсти. Плечи, блестящие от пота. Кулаки в защитной позиции у самых щек. Рокки. Великий Рокки, его последний соперник.

Наполеон вздохнул:

— Взять реванш? Этот разбойник Рокки обвел меня вокруг пальца. Он вскоре умер. От какой-то дурацкой хвори, не помню точно какой. Представляю себе, как он надо мной потешается. Надул меня, подлец!

Наполеон счел, что на сегодня мы достаточно потрудились и теперь ему нужно позвонить.

— Недотыке, — пояснил он.

Нетодыка — это мой отец.

Долгое время я не понимал, что может означать это загадочное слово. Я думал, что это, наверное, какое-то ласковое прозвище любимого сына. Но с тех пор, как я повзрослел достаточно, чтобы оценить его тонкие нюансы, мне всякий раз делалось не по себе, когда дед его произносил. Меня коробило от язвительности этого слова, и я чувствовал себя обиженным заодно с отцом.

— Алло, это ты? Мы с твоим сыном едем в боулинг, — сообщил он, подмигнув мне. — Когда вернемся? Откуда я знаю. Что ты спрашиваешь? Ты разве не в курсе, что у меня никогда не было часов? Те, что ты мне подарил? Я их посеял. Или продал, не помню точно. Ты же знаешь, боулинг — дело такое: когда начинается, это понятно, а вот дальше — как пойдет. Ну да, откуда же тебе знать. Уроки? Да, сделали. — Дед прикрыл трубку рукой и шепнул мне: — Какой зануда! Собирайся, сейчас поедем. — И продолжал: — К контрольной по грамматике? Конечно. Про диктант тоже помним, еще бы. Все в лучшем виде.

Тем временем я достал шар и наши ботинки для боулинга. Наполеон повесил трубку и произнес:

— Видишь, Коко, пришлось соврать недотыке. Только об уроках и думает. К счастью, ты на него не похож.

Сердце у меня сжалось. Мы не всегда похожи на тех, кем восхищаемся.

Наполеон натянул черную кожаную куртку, и мы вышли из дому, оставив ключи под ковриком. Он распахнул передо мной дверцу машины:

— Прошу вас, месье, садитесь.

У деда был свой собственный шар, черный, блестящий, очень тяжелый, с надписью по-английски Born to win — “Рожденный побеждать”. Те же слова были вышиты белым на его боксерских перчатках. Он находил, что в этом есть шик и элегантность.

Он пристрастился к боулингу от скуки, после того как бросил бокс, и вскоре стал блистать на дорожке, как прежде на ринге.

— Точность, гибкость, изящество — таковы три заповеди боулинга, — говорил он. — То же самое относится и к игре в шарики!

Он поставил свой “пежо”, заняв почти три парковочных места. И мы вошли в зал.

В тот вечер дед был в прекрасной форме. Делал короткий разбег, затем грациозный широкий шаг, как будто раскрывал пару легких ножниц. Шар с неохотой покидал его, как будто не желая расставаться с его пальцами, а потом скользил вперед так красиво, так мягко, словно на воздушной подушке, не касаясь пола. Результаты высвечивались на экране с танцующей девушкой в голубом купальнике. После десятка страйков подряд вокруг нас стали собираться люди.

Наполеон сосредоточился было перед “броском века”, но тут посреди благоговейного молчания прозвучал чей-то голос:

— Шар не урони, старичок.

Дед замер на месте. Подбрасывая в руке шар, он пробежал взглядом по зрителям. Группа насмешливых молодых людей явно решила закончить вечер в больнице. Наполеон усилием воли сдержал себя, сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться, потом вернулся на место, готовясь к разбегу.

— Коньки не отбрось, дедуля! — бросил второй парень.

Вокруг нас сгустилась тишина. Дед положил шар, прочистил горло. Оглядел всех неприязненно и надменно.

— Пойдем, Коко, — громко проговорил он, — мы уходим. Здесь воняет.

— А потом? — спросил меня Александр на следующий день. — Чем все закончилось? Расскажи, что было дальше.

— Тебе интересно? — спросил я.

— Да-да! Ну давай, рассказывай!

— Так вот. Было уже темно, пришли мы на паркинг, а там нас ждет целая банда. Такие, знаешь, парни, которые пальцами хрустят.

— Ой, ужас! — воскликнул Александр. — И вы вернулись в боулинг?

— Ничего подобного. Дед просто им сказал: “Обычно я задаю трепку противнику один на один. Но сегодня сделаю исключение. С кого начнем?”

— А ты где в это время был?

— Сидел себе спокойненько на капоте “пежо” и сторожил дедушкин шар. Как будто смотрел кино, только попкорна не хватало!

— И тебе не было страшно? Я имею в виду, за дедушку не было страшно?

Я расхохотался:

— Страшно? С чего это? Он мне сказал только: “Извини, придется задержаться. Всего на пару секунд, и сразу поедем”. Бац-бац! — и он их всех уложил, одного за другим, прямо так, запросто. Видел бы ты, как он их отметелил! Парни корчились на земле и стонали, а дед сказал: “А теперь, если вам дороги ваши задницы, валите отсюда!”

— И что?

— И они свалили.

— Класс! — выдохнул Александр. — Ты так здорово рассказываешь!

Александр Равчиик упорно не желал говорить о своей семье, как и о том, почему они решили переехать в тот момент, когда учебный год уже начался. Было понятно, что он терпеть не может, когда люди лезут в его прошлое, и боится этого. Однако (а может, как раз по этой причине) большинство ребят в школе изводили его расспросами. Откуда ты? Чем занимаются твои родители? А у тебя есть и папа, и мама?

Я восхищался его искусством уходить от ответов. В этом он проявлял почти такое же мастерство, как в игре в шарики. Впрочем, одноклассникам это быстро надоело, они поняли, что ничего не добьются, и мстили ему, полностью его игнорируя, словно его и нет вовсе. Александра считали странным еще и из-за его необычного увлечения, которое, по общему мнению, было отвратительным, а во мне разжигало любопытство: он наблюдал за насекомыми, следил за их передвижениями, во время переменок защищал, не пуская их туда, где постоянно ходили школьники. Он знал их научные названия, и мне казалось, что они звучат так же ярко, утонченно и поэтично, как эсперанто Наполеона: жесткокрылые, бронзовки, мантикоры, жуки-олени.

Мы много времени проводили вдвоем, даже просто по дороге в школу и обратно. Дружба наша еще больше окрепла, когда он понял, что я не собираюсь расспрашивать его о семье. Что касается проигранных шариков, то мне не хватало духу о них заговаривать. Я смирился с тем, что теперь они не мои, а потому лучше о них забыть.

Но в тот вечер после разговора о подвигах Наполеона в боулинге, к моему удивлению, он достал из кармана мешочек, открыл его и запустил в него руку.

— Мне очень нравится, когда ты рассказываешь о приключениях своего дедушки. Ты рассказываешь гораздо лучше, чем играешь. Возьми шарик.

— Но…

— Бери же, бери! Ты мне потом еще расскажешь.

Отец с утра пораньше отправлялся в свой банк, так что мы мало виделись. Еще лежа в кровати, я слышал, как отъезжает его машина. Он прогревал мотор, регулировал громкость приемника, потом машина трогалась с места, шурша колесами по гравию. Этот отработанный до мелочей ритуал меня успокаивал. Когда я вставал, мама уже вовсю орудовала карандашами, и у меня порой создавалось впечатление, будто она всю ночь так и не выходила из своей маленькой мастерской, оборудованной наверху, в дальнем конце чердака, и напоминавшей корабельную каюту. Только я мог стоять в ней во весь рост, да и то лишь посередине. Мне очень нравилось там копаться, вдыхая запахи клея, лака, пастели и красок.

Мама пыталась устроиться на обычную работу со строгим расписанием и начальниками, которых следовало уважать, но всякий раз ее через несколько недель увольняли. Иногда за то, что она опаздывала или уходила раньше, иногда — оттого что она рисовала на всех папках и документах или засыпала, положив голову на рабочий стол. Но чаще всего это случалось потому, что стоило ей наняться на службу, как она теряла дар речи. Тут уж ничего было не поделать: она не могла выжать из себя ни единого слова. Просто не была приспособлена к миру работы.

Зато если она рисовала цветок, всем казалось, что он пахнет, а те, у кого аллергия на пыльцу, принимались чихать. Ее рисунки всегда были наполнены солнечным светом, и от них шло мягкое тепло. Но она была к тому же одним из тех редких художников, которые умеют нормально изображать дождь. Одна из ее книг была целиком посвящена дождю — изморось, унылый мелкий дождик, ливень, водяные смерчи, и возникало чувство, будто слышишь стук капель по крыше, ощущаешь их на коже, а вокруг веет особым запахом деревьев и цветов, омытых летним дождем.

В то утро, как часто бывало, я крался по лестнице, стараясь ступать как можно тише, чтобы, к своему удовольствию, застать маму врасплох, но она, даже не обернувшись, сообщила:

— Я тебя слышу! Опять не вышло!

Она работала среди полного беспорядка, который меня забавлял. Шаткие, опасно кренящиеся башни из листов с рисунками и причудливые нагромождения дисков, книг и маленьких коробочек каким-то чудом сохраняли устойчивость, фотографии на стене скакали галопом друг за другом, ноги повсюду натыкались на альбомы с цветными обложками, и я недоумевал, как из этого хаоса рождались рисунки такой чистоты.

— Ты сегодня пойдешь к Наполеону? — спросила мама.

— Да, штурмуем стены.

— Ах да, конечно, — сказала она с насмешливой улыбкой. — Твой отец был не очень доволен. Наполеон иногда переходит границы.

Несколькими днями раньше, когда мы выбирали материалы в магазине товаров для ремонта, Наполеон списал деньги с банковского счета отца. Поскольку они носили одну фамилию, его уловка осталась незамеченной.

— У него все в порядке? — поинтересовалась она.

— У деда? В полном порядке. Мне иногда даже трудно за ним поспевать.

Моя мама была точь-в-точь как персонажи, которых она рисовала, — живые и веселые, не загруженные проблемами, обычно занимающими взрослых, и в то же время отмеченные легкой, спокойной грустью, похоже, никогда их не покидающей. Эти персонажи могли в один миг перейти от смеха к слезам — стоило лишь перевернуть страницу. Однажды она сочинила книжку, где рассказала историю девочки, которая из-за тяжелой болезни надолго лишилась возможности передвигаться и благодаря этому освоила рисование и живопись. Я был уверен, что это мамина собственная история, тем более что девочку тоже звали Элеа.

Мама погрузила кисточку в стакан с водой и, старясь придать голосу беззаботность, заговорила:

— Я знаю, вы не любите, когда кто-то вмешивается в ваши с дедом секретные планы, но если однажды понадобится помощь, дайте нам знать. Иногда случается, что…

Она замолчала. Пауза длилась несколько минут. Я понял, что мама не собирается продолжать. И правда, она взялась за кисть.

— О чем твоя новая история? — спросил я.

Она лукаво улыбнулась:

— Я тоже не люблю, когда кто-то вмешивается в мои тайные дела. Увидишь, когда придет время.

— Скоро?

— Не знаю.

Я уже начал спускаться по лестнице, но вдруг остановился:

— Мама, мне все-таки нужно у тебя спросить…

— Что? — рассеянно проговорила она, не отрываясь от рисунка.

— Я не совсем понимаю, почему Наполеон бросил бабушку. Она наверняка не была бы против новой жизни. К тому же он о ней постоянно думает. Он не говорит, но я вижу.

Мама поднесла кисточку к листу, но остановилась. Прошло несколько секунд, прежде чем она ответила:

— Иди помоги Наполеону, сынок. Император знает, что делает.

Несколько минут на велосипеде — и я оказался на другом конце города, где жил Наполеон. Его дом был гораздо меньше, чем у моих родителей, ярко-голубые ставни делали его похожим на рыбацкую хижину на берегу океана.

Когда я приехал, в гостиной уже стоял густой пар. Несколько дней назад мы сдвинули всю мебель на середину комнаты. Наполеон держал в вытянутой руке паровую машинку для отклейки обоев, издававшую грозный рев, словно дракон, и напоминал Геракла, сражающегося с лернейской гидрой.

Длинные полотнища обоев, разбухшие от пара, свисали со стен, и Баста, стараясь ухватить их, усердно клацал зубами.

— Как дела, Коко?

— Супер! А у тебя?

— Лучше некуда. Я в потрясающей форме! Меняю старую шкуру на новую, как мои стены. Открой окно, ничего не видно.

Пар выдуло наружу. Белесоватые облака почти тут же растаяли в воздухе. Мама могла бы это нарисовать.

Наполеон выключил паровой агрегат и бросил мне скребок, который я поймал на лету.

— Молодец! Теперь немного шпаклевки — и после обеда можно красить. Не стоит ничего откладывать на потом, понял, Коко?

— Понял.

— Стремительный напор. Самое важное — эффект неожиданности. Любое сражение можно выиграть благодаря эффекту неожиданности. В противном случае враг успевает подготовиться, а это все усложняет.

Устроившись на стремянке, он то и дело вытягивал тонкие руки и ноги, напоминая паука-сенокосца. В носу у меня стоял запах клея и мокрой бумаги.

— Император, о мой император! — обратился я к деду. — Ты хорошо знал Рокки?

Его рука со скребком замерла. Он на несколько секунд закрыл глаза.

— Рокки? Да, немного… Мы встречались в раздевалке. Тренировались в одном зале. Он был потрясающий парень! Вместо боксерской груши он использовал мешок, набитый письмами. Он не умел читать, а потому даже не вскрывал приходившие ему письма. Оттого-то он и говорил, что чем больше ему пишут, тем он становится сильнее. Единственный боксер, который до самого финала карьеры ни разу не потерпел поражения. Ни разу. Рокки НЕ-ПО-БЕ-ДИ-МЫЙ.

— Но ведь ты мог его победить!

— Давай поговорим о чем-нибудь другом, Коко.

— А дети? У Рокки были дети?

Наполеон принялся чистить скребок. Дед казался невесомым, как полоски бумаги, усеявшие пол. Он поднял глаза и посмотрел на меня. Я вдруг сообразил, что легкий аромат духов Жозефины улетел в окно вместе с паром. Мне подумалось, что теперь у Наполеона нет никого, кроме меня, и я тут же устыдился этой мысли.

— Дети? — буркнул он. — Не знаю. Давай бросай работу. Пора просвещаться.

Он непринужденно швырнул скребок в таз изящным движением баскетболиста, уверенно забрасывающего мяч в корзину.

Маленький транзистор несколько секунд трещал, потом стал отчетливо слышен голос ведущего.

В этой игре нам нравилось все. Ведущий, который с воодушевлением, словно в первый раз, призывал публику проскандировать вместе с ним: “Начинаем игру на тысячу евро-о-о-о!!!” Напряженная тишина после каждого вопроса, три сигнала, означающие, что время на размышление истекло, колебания участника, который под крики публики “Давай! Давай!” пытается решить, отвечать ему дальше или остановиться. Иногда игрок говорил: “Все, я заканчиваю”, и тогда Наполеон презрительно бросал: “Недотыка!”

Наполеон пристрастился слушать эту игру-викторину, когда работал таксистом. Он тормозил на обочине или на полосе аварийной остановки, даже если вез пассажира и тот куда-то спешил.

В этой нескончаемой игре сменилось несколько ведущих, и дед их путал. Он не помнил, кто из них ушел на пенсию, кто умер и кто задает вопросы в данный момент, они все для него были одинаковы и носили одно имя — Этот.

В тот день Наполеон открыл банку сардин. Вытащил одну из них за хвост, держа большим и указательным пальцами, и протянул Басте. Пес разом ее проглотил, только на зубах остался прилипший хвост. Пес положил голову деду на колени. Две оставшиеся рыбки Наполеон размазал по двум ломтям хлеба и один из них протянул мне.

— Надо было мне поваром стать, — проговорил он, откусывая бутерброд.

Прозвучал первый вопрос.

— Вопрос непростой, — предупредил ведущий, — будьте внимательны. Почему не присуждается Нобелевская премия по математике?

Время пошло.

— Подумайте хорошенько, — тихо сказал ведущий. — Это трудный вопрос. И ответ на него неожиданный.

Наполеон размышлял, покачивая головой.

— Ты знаешь? — спросил он.

Я пожал плечами и замотал головой.

Негромко, но неумолимо прозвучали три сигнала.

— Итак, слушайте ответ! Жена учредителя знаменитой премии сбежала от него с любовником-математиком, и из мести Нобель не стал учреждать награду для гениев математики.

Такого рода истории приводили моего деда в восторг.

— Ты слышишь, Баста? Ох уж эти умники! Со смеху помрешь!

Он наклонился к приемнику, с любопытством прислушался и нахмурил брови.

— Тихо! — велел он.

— Но я ничего не сказал, это ты…

— Тихо, тебе говорю! Черт! Ты слышал?

Я слышал. Через несколько дней передачу собирались записывать неподалеку от нас. Мне эта новость доставила такое же удовольствие, как Наполеону. Ведущий продолжал расписывать несравненные красоты нашего города:

— Ах, там чудесный лес, старинный замок и… э-э… потрясающий спортивный комплекс!

— Это должно было случиться! — воскликнул дед. — Долго же они к нам собирались!

Он выключил приемник, поставил локти на колени и положил подбородок на сложенные ковшиком ладони. По лицу было видно, что его мысли витают где-то далеко.

Внезапно он поманил меня к себе и тихонько сказал:

— Ты знаешь, одна вещь не дает мне покоя.

— Да? А что?

— Я вот думаю: Этот действительно счастлив? Он ведь мотается без передышки из города в город, не может спокойно посидеть хоть пять минут и все время тарабанит свои вопросы — разве это жизнь?

— Может, ему нравится задавать вопросы?

— Мне бы, например, осточертело, — заявил дед. — Уверен, он этим тоже давно уже сыт по горло. Ну что ж, немного армрестлинга, и мы в полном порядке!

Крепкий захват. Расслабленные мышцы. Напряженное лицо — для вида. Моя рука, описывающая дугу. Что тут поделать? Он непобедим.

— Раз-два — и готово, — заявил Наполеон. — Может, ты и одолеешь меня, но не так скоро.

Он поднялся и стал рассматривать картинку, наспех вырезанную из журнала и прикрепленную к холодильнику двумя магнитами.

— Красиво там, в Венеции, вода, гондолы, всякие штуки…

Несколько дней спустя я застал Наполеона в ванной: он мыл Басту, а тот, весь в пене, послушно терпел.

— Дед, ты моешь собаку?

— Надо же, какой ты наблюдательный! Просто потрясающе!

— Ты ее моешь жидкостью для посуды?

— Очень хорошо получается. Чувствуешь этот запах? Приморская сосна. Вообще-то я уже закончил.

Баста выпрыгнул из ванны и мигом испарился, оставив за собой пенный след.

— Будем продолжать ремонт? — поинтересовался я.

Наполеон не торопясь вытер руки, потом ответил:

— Сделаем небольшой перерыв. Нужно подготовиться.

— Хорошо, — согласился я, несколько секунд подумал и спросил: — Подготовиться к чему?

— К важному событию. К великому делу. Историческому.

И он трижды стукнул кулаком по столу. Как в театре.

— Не может не получиться! Коко, я все рассчитал до мелочей. У нас впереди целые выходные. Вы с Бастой мне поможете.

— Дедушка, мне хотелось бы кое-что уточнить.

— Конечно, спрашивай. Нужно приступать к делу, имея о нем ясное представление.

— Зачем тебе похищать Этого?

В том-то и заключалось его великое дело — похитить ведущего. Перед самым приездом в спорткомплекс.

— Зачем? Сам подумай, Коко. Потому что его необходимо освободить. Да-да, не смотри на меня так. Освободить его от этой нудной работенки, от всех этих вопросов, которые ему приходится задавать. Нужно вытащить его из тюрьмы! Пусть поживет по-человечески.

Я был потрясен. Дед умел так заманчиво все представить!

— Но он ведь может не согласиться, — засомневался я.

— Он наверняка не согласится, иначе зачем его похищать? Но потом он скажет нам спасибо.

— Ну, раз ты так считаешь…

Маршрут, порядок действий, снаряжение, тактика — все было рассчитано, абсолютно все.

Ювелирная работа, в которой Басте отводилась ключевая роль.

Дед расхаживал взад и вперед по гостиной между тазиками и банками с краской, как будто по сцене. Полный воодушевления, он уже верил в успех.

— Мы останавливаем его машину, он выходит, и тут — раз-два! — мы его хватаем и увозим. Несколько секунд — и нас уже след простыл.

— Куда мы его денем?

— Засунем в багажник моего “пежо”.

Да, такой вместительный багажник когда-то должен был пригодиться. Но без подготовки такое не проделаешь, неплохо бы потренироваться.

— Ну вот, Коко, завтра и начнем.

Он провел сомкнутыми пальцами по губам, как бы закрывая рот на молнию.

— Держи язык за зубами. Иначе все испортишь.

Да, конечно, я крепко-накрепко закрыл рот. Завязал его и сделал узелки, как на куске мяса для жаркого, которое по воскресеньям покупала мама и которое опутывали шпагатом так, словно боялись, что оно убежит. По официальной версии, я ходил к деду помогать с ремонтом, а вечером, когда родители спрашивали, как продвигается работа, я давал уклончивые ответы, щедро сдабривая их всякими “шпаклевками”, “грунтовками”, “затирками”, “высокопрочными стеклообоями” и “обойным клеем”. Показывал ладони, которые Наполеон мазал мне краской перед уходом. Было немного стыдно врать, но Наполеон придавал своему великому делу такое значение, что я не мог его предать.

На самом деле было так: Наполеон привозил меня на старую буксирную тропу неподалеку от города, на берегу канала, где стояло на приколе несколько барж, большей частью заброшенных. Согласно твердому убеждению деда, машина ведущего обязательно поедет по шоссе, которое пересекается с дорогой, где мы спрячем машину.

— Он прибудет с юга, — сообщил Наполеон, — и направится на север, в сторону спорткомплекса. С какого перепуга ему искать другую дорогу?

Вот до чего я любил своего деда. На споры времени не было. На подготовку осталось всего три дня.

— Я все предусмотрел. До мельчайших деталей.

Он покопался в пакете с кормом, хлопнул в ладоши, топнул ногой, рассыпал комочки корма вдоль дороги до того места, где Басте предстояло упасть и притвориться мертвым.

— Немного кетчупа — и порядок, — объяснил Наполеон. — Этот обязательно выйдет из машины.

— Ты уверен?

— Конечно. Однажды он сказал, что у него была собака. И что он обожает собак.

Действительно, причина веская. Наполеон понимал, что я колеблюсь.

— А теперь, если ты ставишь под сомнение мои приказы и мою стратегию…

— Я просто хотел уточнить — и все!

Он погрузился в раздумья, глядя неведомо куда и постукивая пальцем по подбородку.

— Как сейчас помню, это было семнадцатого января семьдесят девятого в Валансьене: тогда он и говорил о своей собаке.

— У тебя железная память.

Три дня я играл роль ведущего, который выходит из машины, чтобы оказать помощь Басте: тот научился по команде моментально укладываться на обочине. Он высовывал язык и виртуозно притворялся мертвым.

Наполеон подкрадывался сзади и утаскивал меня, зажав мне ладонью рот. Я делал вид, будто отбиваюсь. И в два счета оказывался в багажнике. Наполеон останавливал секундомер и объявлял:

— Семнадцать секунд — и он в багажнике под замком. Железно! — Потом, хлопнув по капоту, говорил: — Славная машинка, мой “пыжик”!

Все эти дни, помогая деду готовиться к великому делу, я испытывал смутное беспокойство. У меня создалось ощущение, будто он идет по канату над пропастью, но все равно мы смеялись и шутили. Организация похищения Этого превратилась в самую увлекательную на свете игру.

В полдень Наполеон открывал банку сардин, одну бросал Басте — тот ловил ее на лету, — остальные по очереди аккуратно подцеплял ножом и выкладывал на куски хлеба. Мякиш быстро пропитывался маслом, оно капало нам на штаны, но мы не обращали внимания.

— Дед, — однажды спросил я, — мы собираемся запихнуть Этого в багажник, так?

— Ты понятливый.

— Хорошо, а потом? Что мы с ним будем делать?

Он понимающе улыбнулся с видом человека, у которого все под контролем.

— Хе-хе, я же тебе говорил, Коко, я ничего не пускаю на самотек. Все просчитано.

Наполеон указал пальцем на пришвартованные у берега канала баржи.

— Видишь вон ту баржу? Мы его на ней спрячем.

— Но он же сбежит!

— Меня бы это удивило. Ну разве что он любит купаться в ледяной воде. Потом я отчалю.

Он трясся от смеха так, что уронил сардину.

— Э-э… Ты хочешь сказать, что…

— Вот именно. Здорово, да? Я смоюсь. О, ненадолго. На несколько недель, просто проветриться. Надо проучить недотыку! Хочет меня закрыть — пусть побегает. Что ты на меня так смотришь?

— Ты умеешь управлять баржей?

Он пожал плечами:

— Подумаешь! Тоже мне проблема! Вряд ли это труднее, чем водить машину.

— А куда ты поплывешь на барже вместе с Этим?

— В Венецию. Пусть отдохнет от своего транзистора. Увидит что-то еще, кроме трибун спорткомплекса или этих многофункциональных залов, где в сортирах никогда нет туалетной бумаги. Вольный ветер! Вольная жизнь! Думаю, он не станет задавать слишком много вопросов.

Я улыбнулся. Воображение унесло меня ввысь, я увидел баржу Наполеона на венецианском Большом канале, услышал, как ведущий донимает деда бесконечными вопросами, написанными на зеленых, красных, синих карточках. Он прав, это великое дело. Игра ва-банк, которая войдет в историю. Мне так нравилось, когда он ощущал себя сильнее всех на свете.

Дед посмотрел на часы:

— Итак, раз уж мы заговорили об Этом…

Наполеон нашел нужную радиостанцию. Голос ведущего, поначалу невнятный и далекий, зазвучал яснее. Вопросы следовали один за другим, вязкие как повидло. Может, он и вправду нас ждет?

— Потерпи немного, приятель, — произнес Наполеон, — совсем скоро ты сорвешь банк. Мы идем!

И мы пошли. В ту среду Наполеон, свежий как горный ручей, бросил прощальный взгляд на свой дом. Ночью я плохо спал, и у меня немного слипались глаза. К нетерпению примешивалась легкая тревога, и я спрашивал себя, правильно ли я поступил, никому ничего не сказав. Но непоколебимая уверенность Наполеона развеяла все сомнения:

— Мы на финишной прямой, Коко!

Наконец мы отправились в путь — к буксирной тропе, на верном “пежо”, с запасом собачьего корма и несколькими бутылками кетчупа. Баста вальяжно расположился на заднем сиденье, словно голливудская звезда. Наполеон дернул ручной тормоз и постучал по часам на приборной доске, проверяя, нормально ли они работают.

— Все просто супер! — радостно воскликнул он. — У нас еще полчаса.

Мы вместе обошли машину. Дед попинал шины, чтобы удостовериться, что они не спущены. Я проделал то же самое. Он остановился у багажника, задумчиво трогая подбородок.

— Я тут кое о чем подумал, Коко. Так, ерунда, но все-таки… Этот — сколько он весит, на твой взгляд?

— Откуда я знаю? По радио не очень-то поймешь.

— Вот будет смешно, если он окажется слишком длинным и его лапы сюда не влезут. Надо бы проверить.

Сказано — сделано. Он открыл багажник.

— Я туда заберусь, Коко, и мы прикинем. Быстрее, надо поторапливаться.

Он залез в багажник и поджал ноги. Наискосок — в самый раз.

— Закрой, Коко, хочу посмотреть, как тут внутри.

Хлоп. Молчание. И все. Прошло несколько секунд.

— Дедушка, ты там?

— А где, по-твоему, я могу быть? Ушел танцевать джерк? Открывай.

Баста посмотрел на меня. Мне стало смешно. И я сказал:

— Не могу. Ключи у тебя.

На несколько секунд воцарилась тишина. Потом из машины раздался рев:

— Твою мать!

Оценив таким образом свое положение, дед занервничал, заворочался внутри багажника, стал бить ногами и молотить кулаками. Бесполезно. Ловушка захлопнулась.

— Пропустим! — кричал дед. — Мы же его пропустим! Еще чуть-чуть — и мы сотворили бы шедевр!

Машина раскачивалась. Амортизаторы жалобно попискивали. Текли минуты. Прошло четверть часа. Потом полчаса.

— Рассчитал же все до миллиметра, — жалобно стонал он. — Пропало дело! Такой план — и все псу под хвост!

— Придется вызвать подмогу! — сказал я. — У папы, скорее всего, есть дубликат ключей.

— Ни за что. Ты слышишь меня? Никогда!

— Но ведь ты скоро проголодаешься!

— Здесь полно собачьего корма.

В любом случае оставаться в таком положении было невозможно. Сначала прохожие и велосипедисты стали подозрительно посматривать на десятилетнего мальчишку, разговаривающего с багажником “пежо”, потом Наполеон стал кашлять, хрипеть и задыхаться.

А мне хотелось есть и пить, к тому же было страшно. В довершение всего Наполеон заявил:

— Я писать хочу.

Спустя еще немного времени ситуация накалилась: два жандарма остановили машину на обочине шоссе, и их фигуры замаячили в конце дороги. Баста тут же рухнул на бок и притворился мертвым.

Я рассказал об этом деду, у которого случился приступ нервного смеха.

— Ты почему смеешься?

— Потому.

— Почему — потому?

Он с трудом проговорил между двумя всхлипами:

— Попытаются меня посадить — а я уже сижу!

Жандармы сочли, что мы с дедом выбрали очень странную игру, и мне было приказано продиктовать телефон отца. Или телефон — или нас отправят в участок.

Отец примчался через несколько минут, размахивая дубликатом ключей, и вступил в переговоры с жандармами, которые постепенно смягчились. Один из них в конце концов сказал:

— Да, у меня отец тоже стареет.

Отец повернул ключ в замке, но багажник не желал открываться. Наполеон явно держал его изнутри.

— Выходи, — приказал отец.

— Ни за что! — завопил Наполеон. — Тебе на работе делать нечего?

— Дел выше крыши, только я никуда не уеду, пока ты не вылезешь оттуда.

— Проваливай, говорю тебе.

— Это что ж такое! — завопил отец. — Я все бросаю и лечу сломя голову, чтобы тебя спасти, а ты в ответ велишь мне проваливать!

Дед расхохотался:

— Меня спасти? Ты шутишь?

— Именно так, тебя спасти. Извини, но ведь это ты попал в историю.

— И сам бы выпутался, без тебя. Мы просто играли, вот и все.

— И во что же вы играли, позвольте спросить?

— В прятки!

— В прятки? В багажнике, на берегу канала?

Тем временем Баста, заметив, что что-то происходит, перевернулся на другой бок и замер.

— А собака твоя, она тоже с вами играет? — поинтересовался отец.

Он грохнул кулаком по капоту “пежо”, так что осталась вмятинка.

— Тебе сколько лет, папа? — прорычал он.

— Столько, что струю я пускаю дальше тебя! — отрезал Наполеон.

На следующий день он просто снял с холодильника фотографию Венеции и сказал:

— Мы не сдадимся, Коко. А на Венецию наплевать, говорят, там воняет.

Он внимательно посмотрел на снимок, стремительно его скомкал и швырнул в мусорное ведро. Потом взял пассатижи и, подцепив ими крышку, открыл огромную банку с краской.

— Знаешь, — заметил он, — ведь Этот — всего лишь голос, и только!

Хотя приключение получилось коротким, оно пошло ему на пользу. Казалось, он по-новому смотрит на свой дом, как будто вернулся из долгого путешествия. Нас ждала работа, кисточки тянулись к нам своими щетинками, а валики только и ждали, когда их начнут катать.

Открыв банку, он перемешал палкой содержимое.

— Все это доказывает только одно, Коко, — проговорил он. — Нужно всегда быть настороже и никогда не терять бдительность. Одна промашка — и все коту под хвост. Никогда не позволяй, чтобы тебя заперли!

Он провел по моему лицу широкой мягкой кисточкой:

— Гляжу на тебя, и глазам весело!

Прищурившись, я посмотрел на Наполеона, который хохотал над собственной шуткой. Я тоже развеселился и вдруг подумал, что запомню это мгновение на всю жизнь.

— Не скупись, будь щедрым, мажь погуще, — велел он. — Банк платит! Положим краску в несколько слоев, очень аккуратно. Времени навалом. У нас не горит. Зато потом лет пять можно об этом не думать.

— Или даже десять.

— Угу, или десять.

От этой истории у него в душе остался едва заметный след, ссадинка на сердце, о которой он никогда не говорил, но которая — я это чувствовал — давала о себе знать в час передачи. Транзистор молчал несколько дней. Сразу после полудня Наполеон, которому до смерти хотелось включить радио, принимался кружить по кухне и тянул руку к приемнику, но тут же отдергивал, словно боясь обжечься.

— А, к чертям!

И даже потом, когда он снова начал регулярно слушать любимую передачу, его взгляд туманился, как будто мысленно он совершал прогулку по Большому каналу в Венеции.

Орудуя кистью, Наполеон если и умолкал, то ненадолго. Он в сотый раз с удовольствием рассказывал мне, как стал taximan. Благодаря случайному стечению обстоятельств.

— И вот однажды возвращаюсь я из зала Ваграм, после боя, в котором Вильмену крепко досталось. Было очень поздно, часа два ночи. Я остановился на красный свет, ну, ты понимаешь… И тут — тук-тук: какая-то дама стучит в окошко и спрашивает, свободен ли я. Молоденькая и такая хорошенькая! Я сказал “да”. А что? Я и правда был свободен как ветер. И хоп! — она открывает переднюю дверь. Ее звали Жозефина.

Наполеон решил, что это знак судьбы. Он проживет свою вторую жизнь как taximan, причем женатый.

— Когда ты хочешь изменить жизнь, нельзя целую вечность прикидывать, что да как. Я засунул свои боксерские перчатки в бардачок — и avanti[2]! Ты представить себе не можешь, Коко, сколько народу я перевез! Богатых, бедных, болтунов, молчунов, молодых, старых, грустных, веселых. Симпатяг и отпетых зануд. Придурков. Придурков в широком ассортименте.

Особенно ему нравилось слушать откровенные признания, которые пассажиры не могли сделать больше никому, и у него создавалось ощущение, что он знает их лучше других.

— Я возил мужчин, которые только что стали отцами, и тех, что собирались лечь в больницу или уехать на край света, спасаясь от правосудия. Одни смеялись, другие плакали.

Поначалу пассажиры его узнавали. Они видели его когда-то на ринге. Или обратили внимание на его фото в газете. Он оставлял им автографы. Его расспрашивали о странном поражении в поединке с Рокки.

Он немного скучал по миру бокса, но считал, что смерть Рокки — это знак и настало время повесить перчатки на гвоздь. В тот день, размазывая по стене краску, он добавил:

— Однажды ты все поймешь, Коко. Я обязан Рокки самыми радостными днями в этой жизни.

О какой радости идет речь? Он говорил особенным голосом, не позволявшим задавать лишние вопросы.

— Что-то мы с тобой стали слишком серьезными, — встрепенулся он, — включи-ка музыку, Коко, чтоб разрядиться. Работать нужно весело и в хорошем настроении. Особенно когда начинаешь новую жизнь.

Я включил приемник, и над банками с краской разнесся голос Клода Франсуа:

Наполеон стал подпевать, в ритме музыки водя кистью. Он окунал ее в огромную банку каждые пятнадцать секунд, слегка пританцовывая. Похоже, у него что-то было на уме. И вдруг началось! Он сделал стремительный пируэт, твердо встал на обе ноги и бросил кисть, которая полетела через всю комнату, крутясь винтом. Откинув голову назад, он стал вращать руками, резко поднял их вверх, согнул и взмахнул ими несколько раз, словно крыльями, как будто хотел улететь. Он поднимал одну ногу, потом делал мах другой, подпрыгивал на месте, вихлял задом и выдвигал бедра вперед. Это была очаровательная клодетта[4] с пышной шевелюрой и грацией гиппопотама.

— Погляди, Коко! Как тебе?

Он поводил плечами, вздергивал подбородок, скользил вперед, отскакивал назад, а под конец завертелся волчком на месте.

— Барракуда… — подпевал Наполеон, широко раскрыв рот и описав взором дугу, как будто следил за движением солнца.

Я онемел от восхищения. Мускулистый, сухощавый, похожий на большое насекомое, он стремительно вращался, ударял пяткой в пол, сплетал руки за спиной и порывисто выбрасывал их вверх.

— Как ты классно танцуешь! Где ты этому научился?

— На Бродвее! — Он на миг остановился, подтянул джинсы и предупредил: — Когда будет припев, еще не то увидишь!

И вот, взлетая вверх и скользя вниз, зазвучал припев. Наполеон поднял руки и стал плавно махать вправо-влево, словно с кем-то прощался под нескончаемые гудки в порту Александрии.

— Воу-воу-воу! — эхом вторил он.

— Дедушка, у тебя такой талант! — крикнул я, смеясь. — Ты и есть Барракуда из песни! Ты чемпион, ты император, тебя никто не победит!

В тот момент, как я потом рассказывал Александру, у меня действительно было ощущение, что этот человек бессмертен. Что он будет со мной всегда. Что он всю мою жизнь будет побеждать меня в армрестлинг. Потому что он из тех, чье отсутствие невозможно себе представить.

Внезапно я замер.

— Стой! — заорал я. — Ты…

Слишком поздно. Поглощенный исполнением все более дерзких па, Наполеон поставил ногу на полосу обоев, залитых краской вперемешку с жидким клеем. Он заскользил, словно на льду, и со всего маху врезался в гору мебели посреди комнаты.

Клод Франсуа невозмутимо горланил:

А мой дед лежал на спине, шевеля руками и ногами, как таракан, который не может перевернуться на брюхо. Я засмеялся, но тут же понял, что мой приглушенный смех звучит в пустой комнате слишком мрачно и гулко.

— Дедушка, ты как?

— Не зови меня так.

Как рефери на ринге, я отчеканил:

— Один… Два…

— Прекрати, парень, это мне надо считать.

— Что?

— Свои кости. Мне кажется, что половины уже нет. А на вид я целый?

— Кажется, да.

“Барракуда”, — распевал Клокло.

— Будь добр, сделай так, чтобы он заткнулся, этот придурок Клокло. Достал со своей барракудой!

Наступила тишина. Деду явно было невыносимо больно. Он стиснул зубы и только тихонько жалобно постанывал.

— Погоди, Коко, помоги мне подняться. Не позволяй императору так низко пасть. Он попал в переплет и не может выбраться. Враг напал неожиданно. Ты же знаешь, как это бывает: эффект внезапности, и…

— Мы возьмем реванш.

— Ты прав, не будем поддаваться отчаянию. Мы ж не недотыки какие-нибудь.

Я попытался его поднять, но он был слишком тяжелый, и я испугался, что уроню его и он разобьется на тысячу кусочков. Лежа на полу, он казался совсем маленьким, чуть больше ребенка.

— Сними с меня банку. Нужно копыто освободить.

Я только сейчас заметил, что, пытаясь удержать равновесие, он наступил ногой в банку с краской, и ступня в ней застряла. Я схватил обеими руками банку и потянул изо всех сил, но без толку: я тащил его самого вместе с проклятой банкой.

— Ладно, Коко, давай подумаем, что предпринять в сложившейся ситуации.

— Обычно в таких случаях зовут на помощь союзников.

По его взгляду и насупленным бровям я понял, что он изо всех сил старается сообразить, кто мог бы прийти к нему на помощь. Но императорский двор опустел. Все приятели умерли. В конце концов он спросил в замешательстве:

— Думаешь, его? Недотыку?

— Не вижу другого варианта.

— Ты считаешь, я стану звать его на помощь? Я?!

Комната наполнялась зловещим светом. Сейчас, когда шел ремонт, дом с недокрашенными стенами и грязным полом, засыпанным обрывками обоев и кусками штукатурки, выглядел заброшенным. Казалось, Жозефина покинула его уже лет сто назад. Вечерело, и длинные тени бродили вокруг дома словно призраки.

— Что будем делать, мой император? Может, все-таки позвоним папе? Иногда приходится прятать свою гордость в карман.

— Лучше принеси стакан воды, это будет полезнее, у меня мысли прояснятся.

Он несколько раз глотнул, но лучше ему не стало.

— Вот дурак этот Клокло! Все из-за него. Барракуда, что б ей провалиться!

Он был очень бледен, на лбу выступили крошечные капельки пота.

— Тебе очень больно? — забеспокоился я.

— Совершенно не больно. На самом деле я думаю, у меня хребет на части развалился. Так-то, Коко. Если увидишь где-нибудь позвонок, не выбрасывай: это мой.

Я сделал вид, будто ищу, потом сел на ступеньку стремянки.

— Почему ты не хочешь ему позвонить?

— Недотыке? Опять?

— Ну что тебе стоит? Мы ведь попали в засаду и нуждаемся в подкреплении.

— Нет, ничего, минут через пятнадцать я встану. И вечером пойдем в боулинг!

— Я придумал: бросим монетку.

— Согласен. Решка — мы ему не звоним, орел… мы ему тем более не звоним! — Он рассмеялся, и смех его тут же перешел в бурчанье: — Чтобы он депортировал меня, сослал в одно из этих прекрасно оснащенных заведений… Мне все известно: он уже навел справки… Ты же знаешь, какой он, никогда не торопится, делает все основательно. Стоит мне совершить ошибку, и — хлоп! — я у него на крючке. Даже пикнуть не успею, как окажусь в концлагере для стариков, где воняет грязными трусами. У меня нет ни малейшего желания очутиться в окружении стариков. Я останусь здесь и сам выкручусь. Только я и мой верный адъютант, до тех пор пока…

— Пока что?

— Пока мне не перестанут досаждать. Вот. Ты куда?

— Не волнуйся, в туалет.

— Жаль, а я думал, мы сходим в клуб.

Наше время осталось за дверью. Я услышал частое дыхание Наполеона. И крики толпы. И жесткие хлопки ударов. И свист кулаков, разрезающих пустоту. И шелест боксерок, едва касающихся пола. Я посмотрел в глаза Рокки. Он был знаком мне чуть ли не с младенчества. Казалось, он говорит со мной. Я не верил, что результаты боя были подтасованы. Я решил, что Наполеон сдался. Но Наполеон не мог сдаться. Наполеон всегда идет до конца. Он ничего не бросает на полпути. А Наполеон — мой император, и я тоже никогда его не брошу. Если он мне соврал, значит, у него есть причины, я все равно люблю его — вместе с его враньем. Так хотелось бы, чтобы Рокки все мне объяснил!

— Вот и ты, наконец-то! — воскликнул Наполеон. — Я уж думал, ты провалился в толчок. Для такого шпингалета это было бы неудивительно.

Я опустился на корточки рядом с ним.

— Император, о мой император! Нам самим не справиться! Нужно позвать на помощь.

Он посмотрел на меня с такой безысходностью, что мне словно собака в горло вцепилась.

— Дедушка, мне страшно, — прошептал я. — Страшно за тебя.

Он улыбнулся мне так ласково, что я чуть было не расплакался. Потом проворчал сквозь зубы:

— Ты прав. Хорошему солдату следует признавать свой страх. Позвони ему. Но береги достоинство твоего императора. Это временный отход, и только. Я зову на помощь, но не собираюсь пресмыкаться, а предлагаю альянс.

— Естественно. Стратегический альянс.

— Ага, это не так уж плохо — стратегический альянс. Мы одурачиваем врага, морочим ему голову, а сами накапливаем силы. Знаешь, кто такой Джо Луис?

— Нет.

— Американец. Он всегда проделывал этот трюк. Делал вид, будто сдается, чтобы усыпить бдительность противника.

— Вот и мы сделаем то же самое!

— Ага! Усыпим бдительность недотыки.

Отец мгновенно снял трубку и почти не удивился.

— Еду, — сказал он, вздыхая.

Сказал так, будто сидел уже одетый, с ключом от машины в руке, и ждал моего звонка. За те полчаса, которые требовались ему на дорогу, я попытался выведать, почему Наполеон и мой отец с годами так отдалились друг от друга. Я предполагал, что император не пожелает отвечать, но, несмотря на свое плачевное состояние, он заговорил охотно:

— Я хотел сделать из него что-нибудь путное, чтобы он относился к жизни серьезно, но видел бы ты его на ринге — курам на смех… Он просто стоял свесив руки и озирался по сторонам… Все над ним потешались. Мне от стыда хотелось сквозь землю провалиться!

— Ты хотел, чтобы он был похож на тебя?

Он немного подумал, потом ответил:

— Нет, я не хотел, чтобы он был на меня похож, но чтобы не был настолько другим. Его интересовали странные вещи: математика, химия, литература. И марки! Они у него лежали повсюду! Он книги залпом глотал, бог ты мой! Я даже не знал, что их так много, этих книженций! Я иду делать ставки на тотализаторе, а он просит оставить его в библиотеке — представляешь? Он никогда не был подвижным, не дрался, зато едва ему в школе успевали задать уроки, как он бежал домой — и давай их делать… Я его водил на бокс, так он на втором раунде засыпал, а когда просыпался, начинал скулить, что отстает по геометрии и ему пора заниматься. Прямо как будто составил список всего, что меня радует, чем я мог бы гордиться, — и делал все наоборот. На самом деле это я во всем виноват, Коко.

— Ты виноват?

— Да, он пошел по кривой дорожке. Мне надо было лучше следить за тем, куда и с кем он ходит, держать его в строгости. К счастью, с тобой все должно быть в порядке, не то что с ним. Наверное, это передается через поколение — как-то так.

Он невольно застонал от боли, потом поднял бровь и спросил:

— А что у тебя по математике?

— По математике? Так себе, дедушка.

Он поднял большой палец.

— А как последний диктант?

— Тридцать семь ошибок, не считая знаков.

— Ну ты даешь! Правда, что ли?

— Конечно правда!

— А как ты относишься к урокам?

— Хорошо, просто прекрасно, я их никогда не делаю.

— А по поведению?

— Шесть замечаний с начала года.

— Неплохо, но еще есть к чему стремиться. Ты даешь родителям подписывать тетради?

— Нет, дедушка, никогда.

— Как выкручиваешься?

— Срисовал на кальку мамину подпись.

Мои небылицы его забавляли. Верил ли он в них? Какая разница!

— Какой же ты крутой, прям умрешь! — в восторге завопил я.

— Н-да? Умрешь? — проворчал он и сморщился от боли.

— Мой император, расскажи мне еще раз…

— Опять ту историю?

— Ну да…

— Но я же тебе сто раз ее рассказывал… Ладно, давай… Но это последний…

Когда-то, не знаю точно, когда именно, отец стал читать лекции для большой профессиональной аудитории. Разные цифры, проценты, графики, инвестиции…

— Всякие такие штуки, Коко, скучно до ужаса! Прямо до слез!

Дед подарил ему на день рождения красивый черный галстук, и отец счел это попыткой примирения.

— Спасибо, папа, — растроганно сказал он, — я его прямо завтра на лекцию надену.

— Я приду тебя послушать.

— Правда, папа?

Наверное, он был счастлив оттого, что Наполеон начал наконец принимать всерьез его профессию. Вот только галстук был куплен в магазине приколов, и в темноте на нем появлялась светящаяся голая женщина, нежная, как русалка. Папу приходили послушать банкиры и прочая изысканная публика, и папа произвел фурор. В зале сначала перешептывались, потом раздался взрыв хохота. И для всего банковского сообщества папа с тех пор стал банкиром в светящемся галстуке.

Папа ворвался в дом словно бешеный бык, готовый разнести все, что попадется на пути.

— На сей раз ты меня унизил! Все кончено.

— “Унизил”! Сразу громкие слова, — усмехнулся Наполеон. — Хоть раз ты сумел кого-то позабавить!

Эта история неизменно вызывала у меня некую неловкость и сожаление. И все же я снова и снова просил ее рассказать. Я воображал, как папа обрадовался при мысли, что отец наконец решил поинтересоваться его жизнью, представлял себе, какой стыд перед публикой и разочарование он испытал. И сердце у меня сжималось.

В тот день, вероятно почувствовав, что начинается важный этап в нашей жизни, я спросил у моего императора:

— Почему на самом деле ты сыграл с ним эту шутку?

— На то были причины, — сухо ответил он. — После того случая перестал. Понял, что все напрасно и ничего не выйдет.

— В каком смысле ничего?

Мне показалось, что он сейчас разрыдается. Послышался шум мотора. Хлопнула дверь.

— Тихо! Явился, — прошептал Наполеон. — Торопился, дождаться не мог, когда увидит меня в нокауте.

— И что было потом? Как все прошло? — нетерпеливо спросил меня взбудораженный Александр. — Рассказывай дальше!

— Мы отвезли его в больницу. Он не хотел там оставаться: слышал бы ты, как он орал на весь коридор! Кричал, что ему ничего не нужно, только пару таблеток аспирина.

— А на самом деле? Это серьезно?

— Перелом позвоночника. Но он и слышать об этом не хотел, сказал, что это обычный прострел, что отец специально все подстроил, подкупил врачей, чтобы посадить его под замок.

— А про твои уроки, контрольные, замечания — это все правда? Скажи!

— Нет, неправда. Все совсем наоборот. Мне страшно нравится сделать домашнее задание и тут же вычеркнуть эту строку в тетради для записей. Но с Наполеоном я словно другой человек. Как будто я похож на него. Хочу быть свободным и лететь навстречу приключениям. Мне кажется, ему нравится думать, что я на него похож, это дает ему надежду.

— А как же теперь Баста?

— Баста живет у меня. Не оставлять же его одного! Мама его рисует, она говорит, он очень терпеливый натурщик.

Александр остановился, запустил руку в карман куртки. Он всегда ходил в одном и том же: бархатная куртка, вытертые на коленках штаны, старые кеды с изношенной подошвой. Нетрудно было догадаться, что у него не самая богатая семья.

— Ты хорошо рассказывал, — сказал он. — Возьми еще шарик.

Потом его взгляд уперся в землю. Рядом с его ногой ползал маленький жучок, и он ухватил его двумя пальцами.

— Бедный, — сказал Александр. — Отбивается. Такой одинокий. Кто угодно в любой момент может его раздавить.

Письмо бабушки

Мой дорогой мальчик!

Уже много времени прошло, как я уехала и теперь вот решила написать тебе, как я живу, по телефону неудобно, все время что-нибудь забываешь, положишь трубку и думаешь, я же должна была еще и это сказать, и то, и другое, а когда пишешь, на это нужно время, приходится подбирать слова, покупать марку и конверт, бежать к почтовому ящику, это как настоящий спорт, но у меня нелады с пунктуацией, точки я ставлю как попало или совсем не ставлю, но ничего, ты разберешься, и с ошибками та же история, постарайся их не замечать. У меня теперь много времени, слишком много времени, даже не знаю куда его девать, если бы я могла его продать то стала бы миллионершей, в первые дни правда не понимала, что у меня будет полно времени, столько что не потратить, было все наоборот, ни минуты свободной, я носилась как угорелая, нужно было устроиться в доме, разложить вещи, кое-что посеять в саду, а кое-что выдернуть, у меня не было даже времени подумать ни о твоем дедушке, упрямом осле, ни о вас, ни о ком, даже о себе.

К концу недели все дела переделала, и забрала меня тоска, я с ней вставала и с ней ложилась, а в промежутке все время ревела, потому что, когда ты одна, воспоминания хуже врага, а когда вы вдвоем, они лучшие друзья, я так плакала, что думала, будто дождь идет, и поняла, что мне пора встряхнуться.

Твой дед, ты же понимаешь, из тех, кого просто так, в одну минуту, не забудешь, ведь если живешь всю жизнь с ураганом, то когда остановишься, чувствуешь себя как-то странно, нужно оценить ущерб и починить что возможно, потому что всюду прорехи.

Хотя от него устаешь и он старый эгоист, таких как он невозможно не полюбить на всю жизнь, пусть и верить им нельзя, но я хорошо знаю, что творится в его дурной голове, а однажды и ты узнаешь.

Так вот, вылезла я наружу, попыталась разыскать старых подруг, большинство разъехалось неведомо куда, трех я нашла на кладбище, с ними поговорить как-то не получается, в итоге здесь неподалеку остались только две, причем самые вредные на всем белом свете, я их еще в школе не выносила, стала ходить к ним пить чай, так одна постоянно пукала, раз в две минуты, если не чаще, клянусь тебе, я еле сдерживалась, чтобы не рассмеяться, а она между залпами говорила гадости обо всех на свете, о мужчинах, женщинах, стариках, даже о животных, а другая в это время издавала что-то похожее на ржание и повторяла: “Съела бы я сейчас кусочек мясца с соусом”. Эта только о еде и думает, а мне так надоело пропуканное мясо, что я решила больше туда не ходить.

Кстати о животных, чтобы себя занять, я решила поиграть на тотализаторе, каждое утро заполняю таблицу и только потом пью кофе со сливками, никогда бы не подумала, что когда-нибудь этим займусь, я ведь ничего не смыслю в лошадях, заполняю наугад, как в голову взбредет, ничего из этого не получилось, вчера я хотела купить специальный журнал, чтобы найти нужные сведения, что-нибудь о тотализаторе для начинающих, откопала один на развале, а когда пришла домой и села почитать, оказалось, что это журнал не про скачки, ничего подобного, наверное, кто-то положил его не туда, потому что в нем были частные объявления тех, кто ищет друга, причем не собаку, нет, а человека, сначала я хотела отнести его назад, ведь мне нужно про лошадей, а не про мужчин, но по неосторожности прочитала одно объявление, потом второе, уже наступила полночь, а я все читала. Старые, молодые, низенькие, высокие, богатые, бедные, всякие пишут, чтобы их выбрали: я такой, я этакий, люблю то, не люблю се, ты представить себе не можешь, стоит туда заглянуть, как уже не можешь оторваться, словно ты под гипнозом. Эта штука выходит по вторникам. А завтра как раз вторник

Я тебя крепко целую

Твоя любящая бабушка

Палата Наполеона располагалась на последнем этаже. За окном, которое не открывалось, раскинулась широкая панорама окрестностей. Вдоль извилистых берегов Сены, огибавшей заросшие деревьями холмы, шла железная дорога. Дальше, у туманного горизонта, угадывались взлетные полосы аэропорта: на них непрерывной чередой, сверкая на солнце, садились самолеты.

Отец доплатил за отдельную палату, попросил подключить телевизор. И сразу же, как только мы приехали в больницу, предложил деду вызвать Жозефину.

— Попробуй только ей сообщить, и тебе не поздоровится. Решительно ты мало в чем преуспел, зато в том, чтобы унижать меня, ты чемпион! Стоит мне дать слабину, как у тебя появляется масса идей. Шакальи повадки.

Я навестил его на следующий день после того, как он разместился в палате. Даже не поздоровавшись, он заявил:

— Когда речь заходит о том, чтобы заткнуть мне рот, твой отец впереди всех. Во время войны, я уверен, он выдал бы меня гестаповцам.

— Ты был на войне?

— Нет, не был. Когда ее объявили, я находился в Америке, там и остался. Я же не сумасшедший! Мне было наплевать на эти разборки. Я люблю драться, но только по-джентльменски.

— Там ты и познакомился с Рокки?

— Да, в самом начале войны. Мы тренировались в одном зале.

Невероятно худой, почти неразличимый под одеялом, дед с его густыми белоснежными волосами был очень красив. Он повернул голову набок, посмотрел в окно:

— Понимаешь, Коко, когда человек прожил довольно долго, я не говорю, когда он стал старым, нет, просто когда он достиг, скажем так, определенной зрелости, многие вещи кажутся ему очень странными.

Он протянул к окну руку, которая поднялась в воздух как бы сама собой, словно движимая системой блоков, скрытой в потолке.

— Поезда все время носятся туда-сюда… Баржи проплывают через каждые пять минут, самолеты занимают очередь на посадку, поток машин на дороге… Я все думаю: почему, черт возьми, людям не сидится на месте? Какие такие у них срочные дела? Ты не знаешь, Коко?

— Нет.

После этого признания он погрустнел. Еще работая taximan, он любил наблюдать за пассажирами, воображать, как они живут, зачем куда-то едут. Каждый год в день моего рождения он усаживал меня в свою машину и включал светящийся гребешок на крыше.

— Вы свободны? — непременно спрашивал его кто-нибудь.

— Да, а вы? — отвечал дед.

От этого вопроса человек впадал в ступор и долго из него не выходил. Во время поездки мы, под прикрытием эсперанто, обменивались гипотезами относительно клиента, которого взяли на борт. Откуда он вышел? Может, от любовницы? Интересно, какая у него профессия? Он служит в похоронном бюро? Или продает зонтики? Откуда нам знать?

Сломанный счетчик все время показывал 0000, а Наполеон заламывал несусветные цены. Клиенты никогда не упрямились. Я клал выручку себе в карман.

— Это тебе на день рождения!

Он питал нечто вроде ненависти к этому вышедшему из строя счетчику. Год за годом он безропотно включал его, сходя с ума от навязчивого тиканья. Ему казалось, что это дурацкое устройство отмеряет время его жизни.

— Однажды, представь себе, я шарахнул по нему ботинком, а он и звука не издал. Не позволяй счетчикам взять над тобой верх! Их нужно испортить, все до единого. Иначе они испортят жизнь тебе.

Единственное, о чем он жалел, — это что Басту нельзя посадить рядом, на пассажирское место. И теперь в больнице он начал скучать по собаке.

— Такие здесь порядки, — объяснил ему отец, — и не нужно сердиться. Собак приводить запрещено.

— La senkojonulojn oni pli ĝuste molpermesu! (Лучше б недотыкам запретили приходить!)

— Что он сказал? — спросил отец.

— Да так, ничего, — ответил я, — говорит, это не страшно.

Все следующие дни, чтобы немного развеселить его, я приносил ему мамины рисунки, на которых она изобразила Басту. Он позировал в профиль. Во взгляде сквозила ирония, создавалось впечатление, будто он едва сдерживает улыбку. Я готов был поклясться, что сейчас усы у него задрожат и он залает.

— Какая радость, Коко, что ты здесь! Ты это видел? Кажется, Баста вот-вот завиляет хвостом. Я кое-что тебе скажу, ладно? Твой отец ее не заслуживает, точно говорю.

— Кого?

— Твоей матери. Если бы у меня была дочь, знаешь, я хотел бы, чтобы она была похожа на нее. Начнем с того, что она мало говорит, а это так редко и ценно для женщины. Потом, ее рисунки… Когда человек рисует так, как она, слова ему не нужны. Люди вообще слишком много болтают. И она это поняла.

Прошло еще несколько дней, и рисунков ему стало мало. Он захотел увидеть пса.

— Хотя бы издали, прошу тебя. У меня ведь больше никого нет, только ты. Да, никого, кроме тебя. Ты единственный мой союзник.

Тогда я стал постоянно выгуливать Басту на парковке. Со мной вместе приходил Александр Равчиик. Как-то раз он ради забавы надел на Басту свою шапку и расхохотался. Я вдруг сообразил, что впервые слышу его смех. Искренний звонкий смех, взлетавший к самому небу.

С кровати, стоявшей возле окна, Наполеон мог наблюдать за перемещениями своего пса. Басте быстро надоедал унылый пейзаж парковки, и он украшал его какашкой. Поднимал морду, словно высматривая окно хозяина. Потом следил за самолетами, садившимися вдалеке. Стоило какой-нибудь машине заехать на парковку, как пес тут же плюхался на бок.

Дней через десять деда посадили в кресло на колесах. Меланхолия, овладевшая им с самого приезда, сменилась бунтарством, составлявшим суть его характера. Он кружил по палате, словно лев, запертый в клетке, и клял все на свете. Доставалось всему — от кормежки до телепрограмм.

— Коко, здесь пахнет мочой! И у дежурного интерна из пасти ужасно воняет, просто невозможно, что-то невиданное, как будто он нарочно тренировался. Улыбнется, а кажется, что пукнул. Ему бы на конкурсе выступать. А телепередачи! Я точно знаю, они специально подключили меня к этим каналам, чтобы я с тоски помер: ни вестернов, ни бокса, ни турниров по боулингу, ни автомобилей, ни девушек в купальниках! Пропади все пропадом! Только и талдычат, что об экономике, кризисе, бирже! Недотык-ТВ!

По его словам, больничный персонал по наущению отца удерживал его здесь силой.

— Все они хотят моей безвременной смерти, Коко, — вздохнув, сообщил он. — Они уже начали действовать. Знаешь, что сделали? Посадили меня на диету!

— Негодяи! — воскликнул я.

— Сосисок не дают, представляешь? Из-за пустякового прострела.

— Дед, у тебя перелом, причем позвоночника.

— Это почти одно и то же. Говорю тебе, меня закроют из-за обычного прострела… Ухаживать за мной? Как же! Они хотят меня закрыть! Время тянут, чтобы найти подходящую богадельню. Я точно знаю, у него целая стопка проспектов, разложенных по ценам. Если бы они действительно обо мне заботились, то не лишили бы меня сосисок.

Дед обожал маленькие оранжевые, соединенные в связки коктейльные сосиски. Он вкрадчиво мне подмигнул:

— Может, ты сумеешь что-то сделать?

— Обещаю. А пока что тебе нужно беречь себя, дело-то серьезное.

— Думаешь, Рокки берег себя? Думаешь, он уходил с ринга, едва ему вступит в спину? Нет, он бился до конца. Вот так: бац, бац, бац!

Навещая деда, пока он лежал в больнице, я понял, что он знал Рокки гораздо лучше, чем прежде рассказывал. Во время войны, когда Наполеон оказался по ту сторону Атлантики и не мог вернуться назад, они даже жили в одной комнате. Спали на кроватях в два яруса. Забавно было воображать эту картину.

Родители Рокки приехали из Италии в Америку за десять лет до того, как он появился на свет. Они родились в нищете, жили в нищете и в ней же умерли. Их единственной радостью стало рождение сына, а единственным успехом — победа над пневмонией, которая едва не погубила Рокки в годовалом возрасте.

Наполеон считал, что воспоминания о крайней бедности родителей и мысль о болезни, едва не стоившей ему жизни, служили для Рокки неисчерпаемым источником воли к победе. Словно его жизнь превратилась в бесконечную месть.

— Бедность и болезнь сделали из него Рокки. По-настоящему его звали Роберто.

И, как бы подводя итог тому, что связывало его с Рокки, однажды он прошептал:

— Понимаешь, Рокки дал мне все, что один боксер может дать другому.

Я не решился расспрашивать его о том, что он имеет в виду, но подумал примерно то же самое: Наполеон дал мне все, что дед может дать внуку. И, будто следя за моими мыслями, он произнес:

— Спасибо тебе, Коко, не знаю, что бы я без тебя делал! Не знаю, что стало бы с империей. Послушай, давай включим приемник и будем повышать свою культуру. Уж от этого-то явно вреда не будет.

До нас отчетливо донесся звучный и умиротворяющий голос ведущего. И через тысячу лет этот вселяющий надежду голос будет задавать точно такие же вопросы. Я наблюдал за выражением лица Наполеона. На нем заиграла неясная улыбка.

— Синий вопрос. Сколько лет прожил Виктор Гюго?

Участники что-то бормотали, не решаясь взять слово. Ведущий дал им подсказку:

— Нашему любимому Виктору Гюго был отпущен долгий век…

— Семьдесят пять лет! — наконец решился один из участников.

— Вот болван! Это, по его мнению, долгий век? — взорвался дед.

— Нет-нет, он прожил восемьдесят три года. Виктор Гюго ушел из жизни глубоким стариком…

Публика зааплодировала.

— Выключи сейчас же! — прорычал Наполеон. — Глубоким стариком… Черт знает что! Совсем мальчишкой! Наверное, был слаб здоровьем. Иногда Этого хочется прибить! Ему и вправду пошло бы на пользу немного попутешествовать. От него попахивает нафталином!

Дверь отворилась, впустив медсестру, толкавшую перед собой тележку со средствами для ухода. Бинты, компрессы, термометр.

— Процедуры!

— Процедуры, конечно! — проворчал Наполеон. — Еще попытается мне свечку вставить.

Он покатил на кресле в сторону туалета.

— Куда вы собрались? — спросила сестра.

— Пописать. А что, это тоже запрещено?

Вернувшись, он громогласно заявил:

— Предупреждаю, мой адъютант останется в палате. Если вы попробуете тайком меня отравить, ничего не выйдет.

Девушка пожала плечами, достала несколько разноцветных таблеток, взяла стакан воды и с улыбкой подала деду. Потом, улучив момент, когда он отвлекся, сунула ему в рот термометр.

— В принципе его надо ставить не в рот, но так хоть он несколько минут помолчит. Дед у тебя очень беспокойный, его имя так ему подходит, просто удивительно!

Наполеон яростно вращал глазами. Гнев — добрый знак.

Наконец девушка достала градусник:

— Под сорок! Странно, на вид он в полном порядке!

— Как я рад, мадемуазель, что слышу это от вас! — заявил дед и, повернувшись ко мне, добавил: — Belas la flegistino, ĉи ne? (А она ничего, эта медсестра, да?)

— Что он говорит? — спросила девушка.

— О, ничего особенного: что вы очень любезны.

Когда она прибирала кровать, дед внезапно знаком подозвал меня:

— Посмотри-ка, Коко, а то у меня сегодня глаза побаливают. Скажи, что у нее написано вон там, на халате?

— На халате?

— Ну да, на правой сиське.

— Написано “Гериатрия”.

Его взгляд застыл. Как будто вместо глаз ему вставили стеклянные шарики. Он побледнел. Губы сжались и стали тонкими, как лезвие ножа.

— Вот паскудство! Ты уверен?

Я кивнул и спросил:

— Дедушка, что с тобой?

— Не зови меня так, особенно в подобный момент!

Приближался ураган. Дед прямо-таки намертво впился колючим взглядом в халат медсестры.

— Мадемуазель! — взревел он.

— Да, месье? — ответила она, вздрогнув от неожиданности.

— Что это у вас тут написано? Вот тут.

И он ткнул пальцем в халат медсестры, которая слегка отпрянула.

— Тут?

— Да, тут. Вы к тому же еще и глухая?

Я подумал, что Наполеон слегка перегибает палку. Растерянная девушка медлила с ответом.

— Я жду, — произнес Наполеон. — Правда, я вообще только и делаю, что жду. Но я вас предупреждаю: мое терпение на исходе.

— Тут? Но вы ведь сами видите, написано “Гериатрия”.

Дед скрестил руки на груди. Лицо его окаменело.

— Спасибо, я умею читать.

— Это мое отделение, да! Я работаю в гериатрии, поэтому и написано “Гериатрия”.

У нее был такой вид, как будто она оправдывается.

— Ну хорошо, мадемуазель, тогда будьте так любезны, принесите мне словарь.

— Словарь? А, поняла, это для передачи “Цифры и буквы”. Финал в записи?

— Нет, для прямого эфира, передача “Я больше не буду насмехаться над людьми, иначе это плохо кончится”.

Не уразумев, что она сделала не так, сестра вышла из палаты.

— Понимаешь, Коко, я против нее ничего не имею, — сказал Наполеон, — но есть вещи, в которых надо разобраться. Прояснить раз и навсегда. Немедленно. Так будет лучше.

Спустя пару минут девушка принесла Наполеону словарь.

— Я одолжила его у вашего соседа, который участвует в игре на самое длинное слово.

Наполеон покосился на меня и проговорил:

— Alkroĉu vin, Bubo, forte skuiĝos. (Держись, малыш, сейчас мы ей зададим.)

Крутанув колеса своего кресла, он подъехал вплотную к медсестре.

— Не надо мне рассказывать о своей жизни, мадемуазель, как и о жизни моих соседей, мне на все это плевать. А теперь найдите гериатрию.

Она стала листать страницы, высунув кончик розового языка.

— Гериатрия… Гериатрия… Вот!

— Читайте. Если умеете.

— Так… Область медицины, изучающая болезни людей пожилого и старческого возраста.

Она подняла глаза и простодушно улыбнулась.

— Вот видите, это слово из греческого, — пояснила она и хихикнула. — Забавно, верно? Сколько всего можно узнать из словаря! Вы довольны?

Наполеон впился ногтями в подлокотники кресла. На висках вздулись голубые вены.

— Вам действительно хочется знать, что доставило бы мне удовольствие? Ну что ж, черт бы вас всех побрал, мне хотелось бы знать, что я забыл в этом отделении для стариков!

Медсестра теперь уже действительно не знала, что ей делать с этим разбойником без малого восьмидесяти шести лет, который грозился все разнести и продолжал истошно вопить:

— Да, мадемуазель, я хотел бы узнать, что я делаю тут, вместе со старыми психами! Я не прошу луну с неба, а всего лишь чтобы вы признали свою ошибку! ВОТ И ВСЕ!

Медсестра стремительно покинула палату. Просторный пейзаж за окном пылал в закатном солнце. Мой император, судя по всему, забыл обо мне и, сидя в своем кресле, молотил кулаками пустоту. Казалось, он наносил удары солнцу, медленно умиравшему среди широких величественных равнин.

Две недели спустя заведующий отделением вызвал моего отца. Он нервничал и не стал ходить вокруг да около: лучше сказать правду, всю и сразу.

— Месье Бонер, давайте внесем ясность: держать его здесь больше невозможно. Все в отделении уже на пределе, и скоро нас самих придется отправлять в психбольницу!

И стал рассказывать. Я не упустил ни малейшей подробности.

Наполеон играл в боулинг в коридоре, используя баллона кислорода, заглядывал к соседям и предлагал устроить соревнование по армрестлингу, донимал игривыми намеками медсестер, когда они заходили к нему в палату, а в последнее время стал хватать их за мягкое место.

— Но самое неприятное, что он, представьте себе, выводит из строя все, что хоть немного напоминает счетчик. Он обнуляет все приборы и кричит: “Вот тебе, мерзавец!” А вчера вечером у нас неизвестно почему выбило пробки!

Стоило появиться Наполеону, как поднималась суматоха, раздавались взрывы хохота и возмущенные вопли.

— Вчера он ворвался в операционный блок с криком: “Сами развлекаетесь, а меня не зовете!”

— Тебе это кажется забавным? — спросил отец, заметив мою улыбку, которую я не сумел скрыть.

— Да, нужно заметить, это… поразительно, — сказала мама, еле сдерживаясь, чтобы не расхохотаться.

Ее глаза смеялись. Она положила руку мне на колено.

— А вот мне кажется, что это совсем не весело.

— Что касается медсестер, — продолжал доктор, — то и говорить нечего, искушение и правда велико. Мне и самому иногда приходится сдерживаться, чтобы не… Э-э, извините, это чепуха, наверное, от усталости. Но история с боулингом… Мы же все взлетим на воздух! Вы уверены, что дата рождения указана верно? Может, кто-то ошибся лет на десять — двадцать.

— Все точно, — отрезал отец.

— Потому что он очень крепкий. Ненормально крепкий. В принципе после восьмидесяти, особенно после такой неприятности, которая приковывает вас к инвалидному креслу, человек сдается, начинает вспоминать прошлое, занимается своими повседневными делами. Но не он. Вы знаете последнюю новость?

— Н-нет, — заикаясь, пробормотал отец.

— Только не падайте! Он собирается купить мотоцикл.

У отца отвисла челюсть.

— Мотоцикл?

— Вот именно. Он говорит, раз уж придется передвигаться на двух колесах… В общем, он выбирает между двигателем шестьсот пятьдесят и восемьсот кубов. Говорит, что меньше пятисот — это для…

— Недотык? — догадался отец.

— Да.

Короче, настало время принять решение. От Наполеона было слишком много проблем. Будущее императора и его империи родители обсуждали в китайском ресторане, в торговом центре.

— Вариантов немного, — сказал отец, подцепляя пельмень двумя палочками. — Один у меня есть, но он примет его в штыки.

— Ты имеешь в виду дом пре…

— Да, пре…

Мамины губы горько скривились.

— С трудом его себе там представляю. Как, по-твоему, ты ему скажешь: “Папа, у меня для тебя новость — ты отправляешься в дом пре…”?

— Ты права, погоди, я просто подумал…

Отец сжал пальцы, пельмень, выскользнув из палочек, улетел в аквариум и, тихо кружась, опустился на дно. Официант знаками показал отцу, что кормить живность запрещено.

— Хотя это досадно, — снова заговорил отец, — потому что там ему было бы хорошо… Посмотри на месье Браншю. Или мадам Торпийон. Им же там очень хорошо, о них заботятся, с них пылинки сдувают. Знаешь, этот дом прямо напротив школы. Чистенько, спокойно.

Мама ответила ему улыбкой. Чистенько, спокойно… Слишком убого для моего деда.

Выходит, мой император оказался прав, он точно предугадал маневр противника.

— Так и есть, вы хотите его депортировать!

Отец вздрогнул и попал палочкой в правую ноздрю. Потекла кровь. Он приложил к носу салфетку.

— Тоже выдумал — депортировать! Просто мы хотим, чтобы за ним хорошо ухаживали в специальном заведении, где есть кому о нем позаботиться, развлечь его. Кстати сказать, все это обойдется мне в круглую сумму!

Словно желая заглушить гнев, он сунул в рот новый пельмень и стал яростно его жевать, противно чавкая. Внезапно он замер, придерживая отяжелевшую от крови салфетку, и уставился на меня — так продолжалось несколько секунд. Потом он спросил, внезапно смягчившись:

— Леонар, ты хотя бы знаешь, что значит депортировать?

Он смотрел мне прямо в глаза, а я, словно попав на крючок, не мог отвести взгляд:

— Ну… На самом деле…

Отец вздохнул, скрутил салфетку в комок. Они с матерью растерянно переглянулись.

— Депортировать кого-то, мой хороший, — сказала она, — это когда человека заставляют покинуть свой дом, даже свой город, а потом куда-то помещают и больше не выпускают.

— Видишь, ничего похожего! — заметил отец.

— И что потом случается с этим человеком? — спросил я.

— Он уже ни на что не имеет права. У него могут забрать все вещи. Его увозят далеко, очень далеко и разлучают с теми, кого он любит, и, может быть, он больше никогда их не увидит.

На секунду у меня перед глазами возникло лицо Александра.

— А почему это с ними делают? — спросил я. — Почему?

Почему? Она стала говорить о войнах, о поездах, которые регулярно, как по расписанию, ходили по всей Европе и увозили тысячи людей, которых потом никто больше не видел.

Слова, едва она их произносила, сразу улетучивались, и я мало что запомнил, но фраза “Его увозят далеко, очень далеко и разлучают с теми, кого он любит” так прочно засела у меня в голове, как будто ее вырезали на камне.

Официант подошел к нам, держа в руках какое-то небольшое приспособление, прошелся им по скатерти и собрал рассыпавшиеся крошки.

— Смотри, дорогая, какая удобная штука! — прошептал отец, неожиданно развеселившись.

Как только официант отправился покорять новые просторы, мама слегка наклонилась к отцу.

— А что, если попробовать на несколько недель взять его домой? — робко предложила она.

— К нам? — уточнил отец, нахмурившись. — Ты так считаешь?

Его взгляд выражал одновременно искушение и опасение.

— Пока он не поправится, — настаивала мать. — К тому же, может быть, тебе удастся с ним немного сблизиться.

— Это не я, а он не хочет сближаться. Вспомни тот случай с галстуком, до сих пор не могу забыть. Спасибо, не надо мне больше такого сближения!

Он приставил ребро ладони к горлу, и на лице его появилась почти детская обида.

— Ты знаешь правду. Он никогда меня в грош не ставил. Но что я мог поделать, если мне не нравилось махать кулаками, а еще меньше — каждые выходные приходить с расквашенным носом?

Он стал сжимать и разжимать свои жалкие маленькие кулачки.

— Единственное, за что он мог бы меня полюбить, это — бум-бум! — стать боксером. И вряд ли в восемьдесят шесть лет он изменится. Я в пятьдесят — тоже.

Мама положила руку на его ладонь и сказала просто:

— Время нельзя наверстать. Наполеон не вечен.

— У вас? — спросил Наполеон упавшим голосом. — Я не ослышался? Неужели у меня начинаются проблемы со слухом? Уже? В моем-то возрасте?

Отец стоял перед ним, поднявшись на цыпочки. Я заметил, что он всегда так делал, когда ему было не по себе.

— Да, у нас.

— Вы сами это придумали? — осведомился Наполеон. — Или кто-то вам недорого продал эту светлую идею?

— На то время, пока ты не придешь в форму. А что?

— Если мне понадобится твоя забота о моей форме, я дам тебе знать. Наоборот, лучше бы тебе самому позаботиться о своей заднице…

Наполеон вдруг уставился на пол. И усмехнулся.

— Слушай, пока я не забыл, хочу тебе сказать… Одна вещь меня в тебе всегда страшна бесила.

— Только одна?

— Нет, не одна, но эта — больше других. Ты носишь ботинки со срезанными носами.

Отец посмотрел на свои ноги. Он стоял опустив руки и был похож на маленького мальчика, которому сделали замечание, что у него развязались шнурки.

— Ты всегда обожал ботинки с квадратными носами, и не пытайся убедить меня в обратном. А вот мне кажется странным иметь такого сына, который носит ботинки с квадратными носами. Вот, вроде все. Можешь ответить мне на один вопрос?

— Постараюсь, — растерянно проговорил отец.

— Ты уже давал кому-нибудь пинок под зад?

— Не помню. Погоди… Почему ты об этом…

— Да потому, что у того, кто получил от тебя пинок, наверное, некоторое время выходили квадратные какашки!

Отец ничего не ответил Наполеону, который хохотал до колик. Только встал у окна, держа руки в карманах. Смутное отражение его лица в стекле терялось в холмистом пейзаже. Наполеон снова стал серьезным и, резко дернув коляску, так что колеса взвизгнули, остановил ее рядом с отцом, и они оба стали смотреть, как взлетают и садятся самолеты. Сидя на кровати, я видел их со спины: Наполеона, развалившегося в кресле, и отца, поднявшегося на цыпочки в своих ботинках с квадратными носами, чтобы оказаться на воображаемой высоте. Сзади они еще менее походили друг на друга, чем спереди.

— Странно, — пробормотал Наполеон. — И зачем все эти люди вечно носятся туда-сюда?

— Да, действительно, — согласился отец. — Странно.

Я уверен, мама могла бы поймать эти несколько коротких мгновений согласия и передать своими карандашами их необъяснимую сладость.

— Ну, тогда у меня другая идея, — неожиданно снова заговорил отец. — Сидел… Я хотел сказать, компаньонка.

Наполеон помолчал несколько секунд, как будто ждал, пока самолет скроется в облаках, потом проворчал:

— А компаньонка хоть красивая?

Послужной список у Ирен был такой, что не подкопаться: она работала в составе особой бригады или чего-то вроде того по обслуживанию беспокойных, зачастую пожилых пациентов и занималась разного рода боевыми искусствами — дзюдо, джиу-джитсу, карате, тхэквондо, тайским боксом, крав-мага и кикбоксингом, а также йогой. Так что она знала все о том, как держать в руках других и саму себя. И доказывала это, складывая руки на животе, закрывая глаза и издавая долгое густое рычание.

— Никому ни разу не удалось вывести меня из равновесия, — заявила она в тот день, когда пришла познакомиться с нами. — Я могу взять измором даже самых неуживчивых. Со мной они погружаются в море безмятежности. Потому что во мне живет дух… СЕГУНА!

Голова у нее была втянута в плечи, она немного напоминала ежика, когда бывала в хорошем настроении, и бульдога, когда показывала зубы. Ей можно было дать как двадцать лет, так и пятьдесят.

— Вы все-таки будьте поосторожнее, — предупредил ее мой отец, — вам придется иметь дело с тяжеловесом! И помните, что его имя Наполеон, а это кое-что значит!

— У меня все под контролем, — заявила Ирен.

— Хорошо бы вы внушили ему, что в восемьдесят шесть лет человек нуждается в помощи и ему нельзя жить одному… Помогите ему осознать, что он стар, действительно очень стар. И не вечен.

Ирен была совершенно невозмутима. Мама устроилась в углу гостиной, и карандаши у нее в руках мелькали с такой скоростью, что их было почти не различить.

— Считайте, что это уже сделано, — сказала Ирен. — И записано в большом свитке. Через месяц он сам попросит, чтобы вы перевезли его дом престарелых. Я применяю древнюю технику японских сегунов: изолирую, обволакиваю, удушаю!

— И все-таки будьте настороже. Потому что он дерется, бьет, дубасит!

— Но прежде всего, — добавила Ирен, не мигая глядя отцу прямо в глаза, — прежде всего я гипнотизирую. Как змея, нацелившаяся на добычу. Рррххммммммм… поверьте мнееее!

— Да, верно. Надо же, у вас действительно необычный взгляд. Чувствуешь себя вещью, абсолютно послушной.

— Вот видите! Можете уже подыскивать ему место в пансионате для престарелых! Но помните: никаких посещений до тех пор, пока я вам не скажу! Потому что я в духе сегуна изолирую, обволакиваю, удушаю. Вот так.

Она вытянула руки вперед и стала душить воображаемую жертву.

Больше двух недель у меня не было никаких вестей от деда. Всякий раз когда я звонил, к телефону подходила Ирен. Она выслушивала меня и говорила только:

— Я передам.

Ирен изолировала.

Ее ровный голос не выражал никаких чувств, никаких эмоций.

— А… Он хорошо себя чувствует?

— Мы вместе проходим путь.

— Путь?

— Путь к великому морю безмятежности, бесконечному океану мудрости. Пупок сегуна уже сверкнул над нами!

Я много раз проходил мимо его дома и за занавесками видел смутные очертания кресла, которое толкала Ирен. Я представлял себе, как они сидят за столом друг против друга, лицом к лицу.

Ирен обволакивала.

В положенный срок наступила зима. Пришлось перевести время на час назад, темнеть стало все раньше и раньше. Папа считал дни, отмечая их в календаре. Каждый прошедший день наполнял его надеждой, и на столе в гостиной становилось все больше рекламных проспектов из заведений для престарелых.

— Когда она достигнет великого моря не помню чего, — сказал отец однажды вечером, — мы сообщим Жозефине. И они оба чинно-важно отправятся в маленький красивый уютный домик.

Ирен удушала.

Тянулась осень, холодная, серая, печальная. Мне не хватало моего императора. Его не хватало и Басте, от которого Ирен отказалась, наверное, чтобы держать деда в полной изоляции и чтобы пес случайно не покусал сегуна. Баста грустил, как и я, смотрел в окно и ждал, когда вернется хозяин. Когда темнело, он начинал скулить, как будто понимал, что нескоро его увидит и придется еще потерпеть. Когда он слышал урчание мотора, то притворялся мертвым. Великим актерам иногда очень трудно уйти со сцены.

Мы с Александром часто вместе гуляли с Бастой. Иногда я не мог понять, кто из нас выгуливает двух остальных, но всегда ощущал, что все трое привязаны друг к другу одним невидимым поводком. Все мы были несчастными солдатами, отставшими от своей части. Александр никогда не расставался со своим странным головным убором, который напоминал не то маскарадный шлем, не то казачью папаху — что угодно, только не нормальную шапку.

После полудня Александр иногда исчезал, и его место в классе пустовало. Где он был? Он никогда не рассказывал. По нашему молчаливому уговору я с самого начала старался не проявлять любопытства, зато другие одноклассники донимали его расспросами. Он, как всегда, не говорил ни слова, на него выливался поток презрения и подозрительности, и по школе расползались самые невероятные слухи о нем.

После каждого исчезновения у него появлялись разные вещички, которые он тщательно прятал от всех, но иногда позволял ими полюбоваться. Это были красные и золотые нашивки, эмблемы футболистов и всякие такие штуки. Однажды вечером я даже с восхищением сказал ему:

— Какой красивый брелок! Я бы тоже такой хотел. Везет тебе!

— Может, и правда везет, — прошептал он.

Я толком не мог понять, почему так привязался к Александру. Может, меня притягивала, словно заколдованное сокровище, его причудливая шапка. Или скрытая тоска, о которой кричало его молчание. Или странное увлечение насекомыми. Или ненасытный интерес к приключениям Наполеона. Он ждал моих рассказов, словно очередного журнала с продолжением захватывающего романа, у которого не должно, не может быть конца. Мне казалось, только он способен понять поступки деда и вдвоем мы сумеем уберечь их от забвения.

Я без устали рассказывал Александру о былых поединках Наполеона, о реве толпы, о пустых раздевалках, о договорных боях. Благодаря мне он побывал в тренировочных залах Бруклина, постиг многие боксерские хитрости. Я ловко нанизывал слова, кое-что приукрашивал, кое-что добавлял от себя. Я сочинял для него историю жизни Наполеона бок о бок с Рокки в те годы, когда дед жил в Америке. Мы шли по Бродвею следом за ними. Я говорил Александру, что не стоит унывать, Наполеон найдет слабое место у сегуна и вернется к нам, став еще сильнее.

И всякий раз Александр доставал из кармана очередной шарик.

— Ты так хорошо рассказывал, возьми шарик.

Теперь я проводил гораздо больше времени дома. Как-то в воскресенье вечером мама показала мне сценки из нашей жизни, которые зарисовывала год за годом. Одни она набрасывала с натуры, другие изображала, повинуясь настойчивым, но не всегда внятным указаниям памяти.

— А это ты помнишь? — спросила она.

Момент, когда папа обнаружил подаренный Наполеоном галстук. На рисунке папа выглядел очень гордым. Его глаза блестели, как у ребенка, который распаковывает рождественские подарки. Может, мама преувеличила охватившую его радость?

— А вот это на следующий день, уже после конференции! Обстановка изменилась.

Папа в гневе тряс галстуком перед дедом, который прыскал со смеху. Я почти слышал яростные вопли отца и ликующий смех моего императора.

Но вскоре, рассматривая рисунки один за другим, я вдруг понял кое-что, и это ошеломило меня. Наполеон постарел. Его кожа покрылась морщинами, и это не ускользнуло от чуткого маминого взгляда, щеки впали, прямые и сильные на первых рисунках плечи постепенно стали покатыми, а глаза, его блестящие озорные глаза с каждым следующим рисунком все больше тускнели. Время, запечатленное в реальности на бумаге, плавно и неумолимо текло вперед. Насколько он настоящий, из плоти и крови, казался мне бессмертным и непобедимым, настолько на рисунках выглядел хрупким и уязвимым.

В течение нескольких недель, когда осень превращалась в зиму, отец каждую субботу получал подробнейший отчет, который Ирен опускала в наш почтовый ящик.

Он торжествовал: Наполеон плавно дрейфовал к берегам великого моря безмятежности. Я сердился на отца за то, что он заранее празднует победу.

— Просто потрясающе! Не зря говорят — азиатская мудрость, Лао-цзы и все такое. Чтобы вправить мозги, пока еще ничего лучше не изобрели. Ну правда же, где это видано — бороться в восемьдесят шесть лет! В таком возрасте никто ни с кем не борется. Человек становится рассудительным. Нормальный ход вещей. Пора перестать бунтовать.

Эти слова кружили в моем сне, как грифы. Я видел лес, деревья, которые неизвестно почему начинали качаться; ветра не было, но эти гиганты вздрагивали, потом рушились наземь, безропотно и молча, все до одного, валясь друг на друга, как костяшки домино. И напрасно мы бегали от дерева к дереву — Баста, Александр и я, — изо всех сил стараясь их поддержать, все было напрасно, они падали без всякой видимой причины. В итоге осталась только мрачная пустошь, а посреди нее — одинокий печальный император, размышляющий о прошлом.

Я вздрогнул и проснулся.

Весь в поту от страха.

Однажды в среду раздался телефонный звонок. Я только что встал, а мама уже давно рисовала в своем маленьком убежище, как будто и ночью его не покидала. Я снял трубку.

— Хочу говорить с моим адъютантом.

У меня ноги подкосились. Сердце застучало так сильно, что грудная клетка едва не взорвалась.

— Мой император? — спросил я, не веря своим ушам.

— Именно так. L'armeo disiĝis sed la imperio saviĝis! (Армия рассеяна, но император спасся!)

— Тебе удалось ее обмануть?

— Да, но она сложный противник. К счастью, я сумел нанести ей такой же удар, как в финале с Эчеваррия. Ты помнишь?

— Да, финт и боковой!

— Именно так. Делаешь вид, будто тебя нет, становишься как бы прозрачным, и ровно в тот момент, когда противник думает, что ты сдох, — бац! — со скоростью торпеды выбрасываешь руку и бьешь.

— Ты такой сильный! Значит, борьба продолжается?

— Еще бы! Человек живет, пока борется. Приходи поскорее, мне пора размяться.

Я мчался сломя голову до самого его дома.

— А где она? — спросил я.

Наполеон, сидя в кресле, кое-как натянул свою черную куртку, надел шапку. Отработанным движением подбросил ногой шар Born to win, подхватил и положил его на колени, потом указал подбородком на дверь в конце коридора.

— В туалете? — воскликнул я. — Ты запер ее в туалете?

— Да. Я знаю, это не самый тонкий оборонительный маневр, бывают гораздо изящнее, но иногда ради победы приходится прибегать к недозволенным приемам. Вперед, Коко, едем…

— Ты ее так и оставишь?

— Надо же ее проучить!

Она, вероятно, нас слышала, потому что из глубины коридора до меня донеслось рычание:

— Мудрец никогда не унижает противника, говорил Конфуций.

Дед ответил ей в тон:

— Философ умеет довольствоваться малым пространством.

На несколько секунд воцарилось молчание.

— Лао-цзы? — неуверенно спросила Ирен.

— Нет, Наполеон!

Я без особого труда перетащил его из кресла за руль “пежо”. Прежде чем завести машину, он спросил:

— А Баста? Как он поживает?

— Охраняет арьергард.

— Это хорошо, очень хорошо. С вами — с тобой и Бастой — империи ничто не грозит.

Триумфальный въезд Наполеона в боулинг в инвалидном кресле мог бы наделать шуму, но ему просто сказали:

— Приятно видеть вас, император! Ваша обычная дорожка?

Он хотел во что бы то ни стало надеть свои элегантные ботинки для боулинга. Я колебался. Зато он был совершенно серьезен. Его ступни, когда я взялся за них, показались мне крошечными.

— Затяни шнурки посильнее, Коко, и завяжи двойным узлом!

Теперь оставалось только приноровиться к новой ситуации. Он все объяснил мне еще в машине.

— Давай тащи мою подружку! — приказал он.

Я толкнул кресло. Оно еле-еле сдвинулось с места. Колеса заскрежетали по лакированному деревянному полу.

— Быстрее! Толкай сильнее, черт побери!

Я побежал, упал, ободрал коленки, снова вцепился в кресло. Наконец мы здорово разогнались. Я нажал ногой на тормоз, кресло резко остановилось.

— Ну давай, красавчик! — выдохнул Наполеон, запуская в полет Born to win.

Кегли загрохотали раскатисто, как смех моего деда. Пинспоттер снова выставил полный набор. Клик-клак.

Между двумя страйками мы устроились за одним из низких столиков и выпили кока-колы. Дед любил этот напиток: он напоминал ему об Америке.

— Как же мне надоел этот прострел! — пожаловался он.

— Не волнуйся, дед, скоро все встанет на место.

— Знаешь, что неприятнее всего? — спросил он.

Я покачал головой, потягивая кока-колу.

— Что ты теперь почти такого же роста, как я.

Я ткнул его кулаком в плечо и подошел вплотную к креслу:

— Ты хочешь сказать, выше тебя, вот, смотри!

— Спорный вопрос. Ты встал на цыпочки, так что не считается. И у меня к тому же шины спущены. Ты мне напоминаешь твоего отца, тоже на носочках вытанцовываешь, как балерина. Может, лучше…

Поставив локоть на стол, он призывно помахал, приглашая меня побороться.

— Боишься?

— Еще чего!

Наши руки крепко сцепились. Мышцы напряглись. Ладонь к ладони — навсегда. Мы смотрели друг другу в глаза. Я сопротивлялся. Нет, не просто сопротивлялся. Я прекрасно понимал, что мой император не ломает комедию. В его глазах я заметил тревожный огонек, который он пытался скрыть за беззаботной улыбкой. Он был на пределе, скрипел зубами, а у меня еще остались силы. Много сил. Еще одно небольшое усилие, и я бы его одолел. Но мною вдруг овладела неодолимая тоска. Настала моя очередь притворяться. Я сдался. Рука, как всегда, легла на стол.

— Тебя не победить, — сказал я.

Нам обоим отчего-то стало неловко.

— Пообещай мне кое-что, Коко.

— Все что угодно.

— Пообещай, что никогда, никогда-никогда ты не будешь носить ботинки с квадратными носами.

Вокруг нас со стуком падали кегли, раздавались радостные возгласы игроков. Дед собрал соломинкой последние капли кока-колы со дна стакана, насупился, потом расслабился. Крошечные паучки в уголках его глаз вытянули свои тонкие лапки.

— Не знаешь, как там твоя бабушка?

— Представления не имею, дедушка.

— Не зови меня так. И все-таки…

Подошла официантка забрать пустые стаканы. Наполеон замолчал, не договорив.

— …Это уж слишком, даже для нее!

— Слишком? Как ты можешь такое говорить?

— А что? Взяла и исчезла. Куда это годится?

Я решил было, что он шутит, но он был совершенно серьезен. Надменным взором посматривал в зал, на игроков, мелкими шажками разбегавшихся на дорожках, прежде чем бросить шар.

— Посмотри на него, Коко, — произнес Наполеон, показывая мне шар, который он держал на ладони бережно, словно ребенка.

— Вижу. Born to win.

— Он перейдет к тебе. Будешь о нем заботиться.

Два дня спустя отец получил письмо от сиделки. Ожидая чего угодно, только не безоговорочной капитуляции, он начал громко читать, преисполненный веры в мудрость сегуна:

Письмо бабушки

Мой дорогой мальчик!

Откровенно говоря, японцы, хоть они и головастые, очень любят так все усложнять, что просто немыслимо. Представь себе, в субботу вечером Эдуар пригласил меня поесть в японском ресторане, потому что, как я тебе говорила, он помешан на Азии, все блюда там заканчиваются на “и”, они нам подали маленькие квадратные кусочки рыбы совсем без ничего, ни соуса, ни подливы, к тому же приборов не дали, я все отправила назад на кухню, потому что все было сырое, ничем не приправленное, и подумала, что, хотя они вежливые и все время улыбаются, им ни до кого нет дела.

Эдуар объяснил мне, что речь идет о крайне изысканной гастрономии с тысячелетней историей, к ней сразу не привыкнуть, она заслуживает уважительного отношения, а я сказала, ладно, я ничего в этом не понимаю, но за тысячу лет додуматься до сырой рыбы… И если нынче полагается уважать все, что кладешь в рот, то мне придется заняться образованием: я же не знала, что, прежде чем набить пузо, нужно обзавестись дипломом.

Из-за всех этих горячих салфеток, похожих на блинчики, сырой рыбы вчера в ресторане, не говоря уж о палочках, которые я приняла за большие зубочистки, мне пришло в голову, что этот чудик рассказывает мне всякие штучки, чтобы выставить себя умником; посреди ужина Эдуар объяснил мне (он из тех, кто любит объяснять), что жена ушла навеки два года назад, какая-то история с легкими, название я не запомнила, и не знаю, что на меня нашло (наверное, причина в той острой зеленой штуке, которую кладут на рыбу), но я спросила его, удачно ли прошло ее путешествие, и тогда на глазах у него выступили слезы, а я не удержалась и рассмеялась как идиотка, но чем больше я старалась остановиться, тем хуже у меня получалось, а чем хуже у меня получалось, тем больше он куксился, а я просто умирала со смеху, и чтобы он меня простил, поцеловала его в щечку, он покраснел, и это было очень мило. Потом мы некоторое время молчали и чувствовали себя неловко, я сказала, что мне очень жаль, хотя, честно говоря, мне совершенно не было жаль, просто я заметила, что можно выпутаться из любой ситуации, сказав, что тебе очень жаль (запомни, пригодится).

В конце ужина он спросил, люблю ли я салонные игры, меня это обрадовало, тем более что с твоим дедом я была всю жизнь этого лишена, бридж, белот или вист, ты сам знаешь, для него не годились, ему не хватало терпения, о скрэббле он и слышать не хотел, говорил, что это игра для недотык, а однажды, чтобы доставить мне удовольствие, пошел вместе со мной в клуб для пожилых, и закончилось все скандалом, потому что он взорвался из-за пустяка.

Короче говоря, с салонными играми Эдуар меня порадовал, мы выпили по глоточку саке из чашечек с рисунками, я ужасно покраснела, потому что там был совершенно голый мужичок с огромным концом, но я ничего не сказала, не хотела выглядеть жеманной. Эдуар меня спросил: “Вы любите го?”

Что за мура, чуть не спросила я, но мне надоело задавать вопросы, я и так уже превратилась в один сплошной знак вопроса, поэтому сказала “да”, ведь гораздо легче сказать “да”, сказал “да”, и тебя оставили в покое (это тоже запомни). “Го, игра в го, — уточнил Эдуар, — японская игра, если хотите, японские шахматы, я вам как-нибудь объясню, мы прекрасно проведем время”, он говорил со мной как с тяжелобольной, а я думала, кем он себя возомнил, он меня ужасно раздражал этим выканьем, тоном превосходства, профессорским видом. Понимаешь, вот первое отличие Наполеона от Эдуара, твой дед через пять минут после того, как я села в его такси, стал говорить мне “ты”, а Эдуар до сих пор мне выкает, хотя мы знакомы уже не первую неделю.

Так мы промаялись какое-то время, и не знаю почему, но мне вдруг ужасно захотелось плакать, показалось, что твой дед оставил меня сиротой, я была переполнена им, и едва добралась до дому, как снова взялась за вязание, которое начала, и почувствовала себя его Пенелопой. Эдуар пообещал в следующий раз сводить меня в корейский ресторан, он только о еде и думает, это невыносимо, тогда я решила найти на карте, где находится эта самая Корея, оказывается, это очень далеко, вот так, мой мальчик, я и путешествую.

Надеюсь, ты ничего не сказал о моих письмах Наполеону, а я все время вспоминаю ту ночь, когда постучала в окошко его автомобиля и спросила, свободен ли он, и сама-то я тоже была свободна, а на следующий день ни он, ни я уже свободны не были, я встретила Бонера (никогда не видела, чтобы кому-то так шла его фамилия, как твоему деду)[5], понимаешь, иногда у меня создается впечатление, что из-за Наполеона (упрямого осла, иначе не скажешь) я буду плакать всю оставшуюся жизнь, а иногда, наоборот, мне кажется, что он всегда со мной, что всюду за мной следует, что стоит только обернуться, и я увижу, как он мне улыбается.

Твоя любящая бабушка

Я был уверен, что жизнь вот-вот станет как раньше. Маленькая неприятность, как говорил дед. Он падал и поднимался на ноги столько раз, что еще один не причинит ему вреда.

Радость встречи быстро угасла. Стены с ободранными обоями, мебель, сваленная посреди комнаты, и заполнивший весь дом запах сырости вызывали гнетущую тоску. Здесь бродил призрак запустения. Впервые я внезапно осознал: реальность сильнее нас. Сильнее моего императора. Сильнее, чем старания всех людей, даже если они соберутся вместе.

У меня вдруг возникла уверенность, что ничего у нас не получится, и мне стало стыдно за эту уверенность, стыдно рассуждать как отец. Стыдно за то, что расту, что уже не верю в нашу — мою и деда — неуязвимость.

— Коко, ты что-то не в своей тарелке. Мы хорошо продвинулись, правда? Работа близится к концу, разве нет?

— Да, мой император, работа близится к концу.

Так день за днем, занимаясь какими-то мелкими бесполезными делами, я привык скрывать свое уныние. Иногда Наполеон надолго замолкал, бессильно сгорбившись в кресле, и в конце концов засыпал; он как будто был опустошен изнутри.

Я старался скрыться от реальности в туалете. Неужели император сам повернул лицом к стене фотографию Рокки? Так, лицом к стене, Рокки по-настоящему умер. Я воскресил его, и теперь он снова смотрел на меня. Снова из груди разгоряченных соперников вырывался звериный рык. Сыпались глухие удары. Кулак Рокки — не перышко… мощный хук… Наполеон пошатнулся, но удержался на ногах… Рокки бабочкой порхал перед ним, стараясь вывести из равновесия.

Наполеон угодил в ловушку, не сумел провести свой знаменитый боковой удар. И все же он, несомненно, был сильнее по всем позициям, и Рокки чувствовал себя неуверенно. Наполеон никак не мог проиграть. И вот после перерыва ситуация резко переменилась… Позиция Рокки была великолепна… Серия ударов обеими руками… Мой император повержен. Арбитр считает: один… два… три… С тех пор прошли десятки лет, и вот теперь я лежу в нокауте.

Бывали дни, когда мой император вновь становился бодрым и подвижным, почти таким, каким был всегда. Я пользовался этим и засыпал его вопросами — осторожными и тонкими, как нежное прикосновение, или решительными, как прямой правой.

— Мой император, а в чем состоял твой секрет?

— Секрет?

— Секрет бойца…

— А-а… — В его голосе послышалось облегчение. — Знаешь, Коко, у меня была тщательно продуманная, изощренная тактика. Постарайся ее усвоить.

— Хорошо.

Баста, словно сообразив, что сейчас его хозяин откроет нечто очень важное, подошел и сел рядом со мной.

— Значит, в начале боя я бил изо всех сил. Вот так.

Он несколько раз молниеносно выбросил вперед кулаки, словно выстрелив ими из автомата.

— В середине боя… ну… я бил изо всех сил…

— А в конце? — простодушно осведомился я.

— В конце? Я бил изо всех сил, черт возьми! Вот так!

Его кулак врезался в стену, кресло отъехало назад, завертелось вокруг своей оси.

— Как твой кулак, в порядке? — спросил я.

— Да. А что?

— Потому что стена от него не в восторге. Вот, посмотри.

Косая трещина побежала по штукатурке, кусок упал на пол.

Мне не давал покоя его последний бой с Рокки. С течением времени я все больше убеждался в том, что все было по-честному и что Наполеон дрался не в полную силу. Что-то случилось, но что? Вопрос жег мне язык, и однажды у меня невольно вырвалось:

— О мой император, почему ты не бился до конца?

— Что ты такое говоришь, Коко?

Не дожидаясь моего ответа, он включил радио.

— “Игра на тысячу евро”, — сказал он. — К счастью, передача на своем месте, она отвлечет нас от дурных предсказаний, от происков всяких недотык. Тихо, начинается!

— Я-то молчу, это ты все время говоришь.

— Тихо, давай послушаем, черт побери! Просто поразительно! Помню, был один боксер, он любил потрепаться прямо на ринге, все о себе рассказывал, никак не мог остановиться. Болтал-болтал-болтал!

— Ну вот, опять ты начинаешь! Тихо!

— Тихо!

— Математический вопрос. Если мы возьмем какое-нибудь число и увеличим его на двадцать пять процентов, то на сколько процентов нам нужно будет его уменьшить, чтобы получить исходное число?

Наполеон повернулся ко мне:

— Ты знаешь?

— Нет.

— На двадцать процентов, — уверенно произнес участник.

— Да, правильно, — подтвердил Наполеон.

— Ты знал?

— Конечно нет.

Вопросы следовали один за другим. Сколько желудков у коровы? В каком году родилась Сара Бернар? Сколько пластиковых бутылок нужно переработать, чтобы изготовить пуловер? Кто придумал кавычки? (Дед ответил: “Точно не я” — и расхохотался.) Почему мы говорим “Алло!”, снимая телефонную трубку?

— Можно было бы говорить “Дерьмо!”, но звучало бы не так приятно, — заметил дед и выключил радио. — Не возьму в толк, откуда люди так много знают. Просто невероятно! Я тоже хотел бы когда-нибудь послать им свой вопрос. — Он подмигнул мне и добавил: — Легче ведь задавать вопросы, чем отвечать на них, да?

— Ну что, продолжим работу? — спросил я.

Он удивленно оглядел голые стены, как будто впервые заметил.

— Какой бардак! — просто сказал он. — Не пойму, нужно ли это, вот это все. Видишь, Коко, сделает человек что-нибудь, а потом гадает: зачем?

— Ты хотел изменить жизнь, помнишь? Ты передумал?

— Конечно нет. Но быть может, время великих завоеваний подходит к концу. Не волнуйся, мы не позволим нарушить наши границы. — Он сжал кулак и вытянул руку вперед. — И будем защищать свою территорию. Не щадя себя.

Снаружи в угасающем свете словно кружилась тонкая пыль. Дом наполнили тени. Дед долго гладил Басту по голове, потом стал вспоминать о том о сем из своей американской жизни. О джаз-клубах, о рассветах на Бродвее в компании Рокки. Я слышал их шаги по асфальту. Видел огромный “харлей”, на котором он ездил.

— Америкашки, они не так занудствуют по поводу прав, как наши. Купил шлем, и ладно. А там хоть вместо ночного горшка его используй.

А еще однажды на его бой пришел посмотреть Гэри Купер.

— Точнее, не только на мой, но он мне тоже пожал руку в раздевалке. Ты хоть знаешь, кто такой Гэри Купер?

Я помотал головой. Он хлопнул ладонью по подлокотнику кресла:

— Черт, не может такого быть, чтоб ты не знал Гэри Купера! Неудивительно, что в мире все идет наперекосяк.

Судя по всему, он был не на шутку возмущен. Я сказал только, что никто из моих сверстников не знает, кто такой Гэри Купер. Другое поколение. Он сжал кулаки, вытянув указательные пальцы, и прицелился в меня, словно из револьверов.

— Сейчас ты умрешь, Билл, — произнес он страшным голосом.

— Сжалься надо мной! — взмолился я.

— Нет, Билл, одному из нас нет места на земле. Или ты, или я. Я решил, что это будешь ты. Потому что у меня в руке “кольт” и направлен он в нужную сторону.

Он изобразил выстрел, я свалился на пол. Он дунул на ствол воображаемого револьвера.

— Таким был Гэри Купер, Коко. Ковбой. The cow-boy. Не то что нынешние хлюпики. Сегодня, глядя на актера, даже не поймешь, парень это или девчонка!

Он ненадолго замолчал, пытаясь унять отрыжку.

— Коко, — попросил он. — Нужно, чтоб ты мне помог.

— В чем?

Он заколебался.

— Я устал.

Устал? Как странно было слышать от него это слово! Но он вроде бы снова овладел собой.

— Только ничего не придумывай, просто я немного струхнул. Брюхо разболелось. Открыл завалявшуюся банку сардин. А теперь они просятся обратно наружу. На банке была ржавчина, на рыбках тоже.

Я порылся в мусорном ведре. Эти консервы выпустили еще до изобретения консервов.

— Тебе ее подарил Гэри Купер?

Он улыбнулся:

— Не вздумай это повторять. Давай-ка помоги мне лечь.

Дед оперся о мое плечо, чтобы перебраться в кровать. Он был легкий, не тяжелее бабочки. Я поправил простыню, накрыл его одеялом по самую шею, как маленького слабого ребенка. Странно, но тогда впервые у меня мелькнула мысль, что теперь я забочусь о нем. Я наклонился к его лицу. Его шелковистые волосы слегка поредели.

— Мой император, может, сообщим Жозефине? Или ты не хочешь ее видеть?

— Она тебе пишет?

Я замялся.

— Нет.

— Знаешь, Коко, я кое-чего тебе не сказал.

— По поводу боя с Рокки?

Он какое-то время не отвечал, я даже подумал, что он уснул.

— Нет, — вновь заговорил он, — по поводу Жозефины. Ты знаешь, когда она села в мое такси той ночью, помнишь, я тебе рассказывал…

— Да, помню.

— Она сказала мне: поезжайте прямо, а там посмотрим, где мы окажемся. Мы остановились на пляже в Нормандии, в одном местечке под названием… Ой, я не помню. А она наверняка помнит, она всегда все помнит. Помнит за нас обоих.

Я поцеловал его в щеку. Кожа у него была мягкая. Я вышел на улицу. Стоял лютый холод, и слезы у меня на щеках сразу же превращались в застывшие ручейки.

В моих снах высокие деревья продолжали тихо падать одно за другим. Часто я просыпался затемно, и лоб у меня был мокрый от пота.

В одну из таких ночей раздался телефонный звонок. Отец встал. Я не представлял себе, сколько может быть времени — не то очень поздний вечер, не то очень раннее утро. Напрасно я пытался угадать, кто на другом конце провода, отец говорил мало и чуть слышно, даже слов было не разобрать. А вдруг мой император позвал на помощь? Прошло несколько минут, хлопнула входная дверь, затем отъехала машина.

На сей раз мотор не заурчал, а тоскливо взвыл, не предвещая ничего хорошего. Утром мама кормила меня завтраком, я воспользовался моментом и спросил:

— Мама, мне показалось, что сегодня ночью звонил телефон.

— Папин сотрудник ехал на машине и попал в аварию.

— И папа уехал?

— Да, чтобы… забрать важные бумаги, которые тот человек увез с собой.

Улыбка у нее вышла такой же неубедительной, как и ложь. Я ушел в школу, сам не свой от тревоги. В голове проносились самые ужасные картины.

Александр сразу это заметил. Он, как обычно, был в своей высоченной шапке, кожаная отделка которой блестела на солнце. Никогда я не встречал человека, носившего что-то подобное.

Он хотел, чтобы я все ему рассказал, но я не мог. Стук шариков, которые он нарочно перебирал в кармане, искушая меня, не помог развязать мне язык. Он улыбнулся и прошептал на одном дыхании:

— Есть вещи, о которых мы не можем говорить, это то, что для нас священно.

Я подумал тогда, что молчание порой объединяет лучше любых слов.

В начале следующей перемены мальчишки, проходя мимо вешалки, стащили шапку Александра. Завладев добычей, они ринулись во двор, издавая воинственные индейские кличи. Александр, ошалевший так, словно с него сняли скальп, еле выдавил:

— Я знал, что это когда-нибудь случится!

Его странная шапка перелетала из рук в руки, словно мяч в регби, ее валяли в пыли, гоняли по двору, пиная ногами. Утомившись, мальчишки решили растоптать ее и таким образом с ней покончить.

— Погоди, — сказал я Александру, — смотри, что сейчас будет.

— Не надо, — прошептал он, пытаясь меня остановить.

Но я уже был далеко. Я почувствовал, как от меня отделяется некий невидимый человек, как по моим жилам растекается то, что есть во мне от Наполеона. Я с разбегу уложил троих, а остальные сочли, что лучше заняться чем-нибудь еще, кроме этой драной шапки. Вернее, того, что от нее осталось.

Александр разглядывал ее со слезами на глазах. Он вертел ее и так и сяк, пытался придать ей форму, но она превратилась в тряпку, а ее кричащие цвета скрылись под слоем пыли. У него дрожал подбородок. Он пожал плечами и сказал мне:

— Вот, возьми свои шарики, ты их заслужил. И больше никогда в них не играй.

— Может, пока оставишь их у себя?

Он улыбнулся, кивнул и показал мне разноцветные лохмотья, в которые превратилась его шапка.

— Видел? Остается только отнести ее на помойку.

— Нет! На рождественские каникулы мы поедем к бабушке на юг Франции. Я уверен, она сумеет ее починить. Дай сюда.

Он на миг заколебался, потом протянул мне шапку. По его глазам я понял, что она ему так же дорога, как мне — подаренные дедом шарики.

— Я уверен, что мама мне соврала. С Наполеоном что-то случилось.

На обратном пути из школы мы с Александром остановились у телефонной будки и набрали номер Наполеона. Никто не ответил, сигнал прозвучал раз двенадцать — и ничего.

Там мы и расстались, едва обменявшись парой слов.

В тот вечер, возможно потому, что я нес ответственность за его несчастную шапку, или же потому, что надо было как-то унять мучившую меня тревогу, я не удержался и последовал за ним. Он шел медленно, спрятав руки в карманы, вытянув шею, погрузившись в свои мысли. Мешочек с шариками, подвешенный к поясу, бил его по ноге при каждом шаге. Вскоре я понял, что он идет если не наугад, то без особого желания добраться до дому самой короткой дорогой. Наоборот, он нарочно сворачивал на самые отдаленные улицы, выбирал самый невообразимый маршрут, по нескольку раз возвращался на одно и то же место, так что я в конце концов решил, что он старается запутать следы.

Иногда что-то привлекало его внимание, и он резко останавливался, опускался на корточки, доставал из кармана щепочку и водил ею по земле. Я понял, что Александр спасает насекомых, которых увидел на дороге, перенося их под скамейку или поближе к стене — туда, где их никто не раздавит. Мне вдруг стало стыдно, что я за ним слежу, и я быстро свернул на другую улицу.

Я помчался домой, снова испугавшись за дедушку и решив расспросить мать. Но ее не было дома. Я закрылся у себя в комнате, такой же истерзанный и потрепанный, как шапка Александра.

Я услышал, как отворилась входная дверь. Вошли родители, а за ними — сухощавая тоненькая дама, темные волосы которой были собраны в тугой пучок, закрепленный двумя китайскими палочками крест-накрест. Вся она была сухая, угловатая, колючая. Только пучок был круглый и мягкий.

Я быстро сообразил, что это директриса дома престарелых, и, как это ни удивительно, испытал облегчение. Наполеон по крайней мере жив. Я проскользнул в коридор и сквозь приоткрытую дверь стал наблюдать за происходящим.

— Вашему папе будет у нас очень хорошо, уверяю вас. У нас очень квалифицированный персонал, готовый справиться с любой ситуацией!

— Он не такой, как все старики. Со здоровьем у него неважно, но он человек непокорный. Скажем так: он значительно упрямее среднего.

Опять у меня возникло ощущение, будто я нахожусь внутри рисунка матери. Я заметил, что она, хоть и участвует в беседе, не может оторвать глаз от пучка директрисы. Видимо, он напоминал ей пупок, неведомо почему очутившийся на затылке.

— Многие прибывают к нам не совсем по своей воле, это верно, — сказала темноволосая дама, — но спустя несколько недель уже чувствуют себя как дома. И ни за что на свете не хотели бы от нас уехать! Мы о них заботимся, балуем их и развлекаем. И они в конце концов примиряются с мыслью, что нужно использовать этот, разумеется последний, но прямой и приятный отрезок своей жизни. Вы знаете, они даже ходят в бассейн с Сильвио.

— Сильвио?

— Да, это наш тренер по плаванию. Благодаря ему бунтарские настроения наших пенсионеров растворяются без остатка в теплой воде.

— Заметьте, я вовсе не просил вас растворить его в хлорке, только защитить от него самого.

Послышалось шуршание ручки по бумаге. Отец с мрачной решимостью подписал документ. Лицо матери было непроницаемым, без всякого выражения. Дама захлопнула папку. Словно упал нож гильотины.

— Теперь остается самое трудное, — вздохнул отец, — убедить его. Уверяю вас, я делаю это с тяжелым сердцем.

Дама прервала отца, положив руку ему на плечо. Ее лицо неожиданно осветилось ласковой улыбкой.

— Классическая ситуация, дорогой месье. Вы испытываете чувство вины.

— Это правда, — согласился отец, поднимаясь на цыпочки в своих ботинках с квадратными носами, — я чувствую некоторую вину. Да что там, чувствую огромную вину.

— Нет времени, дом маловат, сегодняшняя напряженная жизнь. У нас ему будет лучше.

Лицо отца вдруг смягчилось, взгляд мечтательно затуманился.

— И все-таки кто мог такое вообразить? — тихо проговорил он. — Ведь вы не знали его во времена…

Он запнулся, боясь, как бы слова не сыграли с ним злую шутку, уставился в пол, сглотнул слюну и посмотрел директрисе прямо в глаза:

— Во времена его величия. Мой отец в доме престарелых! Черт побери!

— Скорее в доме дружелюбного общения. Когда через несколько недель вы его навестите, то ни о чем не пожалеете, вот увидите.

— Ну что ж, ладно. Во всяком случае, другого выхода я не вижу. Он теряет голову! В последние недели все стало совсем скверно. Согласитесь, что развестись в восемьдесят шесть лет — уже довольно странно. А потом еще был случай, когда он оказался в багажнике собственной машины. Какая-то темная история. А прошлой ночью — вообще нечто невообразимое: мне позвонили из комиссариата Шартра, потому что водитель грузовика нашел его на обочине дороги.

— Но как он ухитрился туда добраться? — изумилась дама.

— Не знаю, наверное, автостопом. Утром он уже ничего не помнил. Просто сказал мне: “Что ты здесь забыл в своих ботинках с квадратными носами?”

Повисла долгая пауза. Директриса перевела взгляд на носки папиных ботинок. Губы ее начали складываться в улыбку.

— Вы хотели бы, чтобы я с ним поговорила? — осведомилась она. — Чтобы познакомила его с будущими товарищами?

— НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ! Разве что вы любите театральные эффекты или хотите найти предлог, чтобы все бросить и потихоньку удрать. Это плохая идея. У меня есть идея получше. На следующей неделе у него день рождения. Мы пригласим его к нам. Если подойти с умом, может, что-нибудь и получится…

Я потихоньку поднялся к себе в комнату. Достал атлас, хранившийся в моем маленьком книжном шкафу, нашел карту Франции.

Шартр. В сторону Нормандии.

Позже, уже вечером, я снова позвонил Наполеону. На сей раз он очень быстро снял трубку и сразу же сказал, как будто это не мог быть никто, кроме меня:

— Коко, наконец-то, я думал, у тебя какие-то проблемы!

Я сразу приободрился, услышав его твердый голос.

— Как дела?

— Просто класс. А что, по-твоему, со мной может случиться? Зато твой отец, кажется, слегка свихнулся. Я обнаружил его сегодня утром у меня дома, личико — мрачнее некуда.

— Дедушка, ты сидишь?

— Нет, стою на голове.

— Мне нужно кое-что сообщить моему императору.

— Будь осторожен, нас могут подслушать. Опасайся всего. И всех.

— Vi rajtas, ili deziras deporti vin. (Ты был прав, они хотят тебя депортировать.)

На этот раз молчание затянулось. В трубке раздалось невнятное ворчание. Потом дед спросил:

— Организуем сопротивление?

— Жду ваших приказаний!

Письмо бабушки

Дорогой мой Леонор!

Откровенно говоря, мой мальчик, я влипла, и это еще мягко сказано. Эдуар, о котором я тебе говорила (помнишь, тот, что ест палочками все, даже булочки), так вот, он вздумал показать мне Японию и вообще всю Азию, с юга на север и с запада на восток, но лично я предпочитаю Европу, к тому же запад Европы, и даже север запада Европы. Как я тебе уже говорила, он очень хорошо знает ту часть мира, где всю жизнь продавал свои спички и покупал палочки (я так и не решилась спросить, почему он делал спички, если ему нужны были палочки, а они там изготавливали палочки, если нуждались в спичках).

К счастью, я догадалась, к чему он ведет, и сказала ему, что не могу уехать, пока не закончу вышивку, ведь у меня есть гордость, не могла же я сказать, что вяжу свитер для бывшего мужа, который решил начать новую жизнь и выставил меня за дверь после 50 лет брака, и тут я снова вспомнила о Пенелопе, жене Одиссея, которая, чтобы выиграть время, ткала покрывало. Заметь, если подумать, Пенелопа — первая жена моряка и первая набитая дура!

Говорят, из Японии и из Азии вообще возвращаешься другим человеком, но лично я не понимаю, зачем возвращаться из путешествия другим человеком, меня вполне устраивает, что я такая, какая есть, а когда смотрю на себя в зеркало, то уж совсем не понимаю, почему твой дед выгнал меня вон, правда, слово “понимать” тут не подходит, потому что я и так прекрасно знаю, что происходит в отбитой голове этого упрямого осла, на ней столько шишек, не одна и не две, и все из-за его боксерской гордости. Сейчас я без конца вспоминаю пляж в Нормандии, куда мы с Наполеоном приехали на рассвете, то путешествие было гораздо более далеким, чем в Японию, уверена, что он о нем забыл, он не сентиментален, но я помню за нас обоих.

Главное, не говори ему, что я тебе об этом рассказала, он решит, что я специально за тебя цепляюсь, хотя я хочу подольше помариновать этого старого дурака в его одиночестве, ему же хуже, сам будет на коленях умолять меня вернуться, короче, Эд (Эдуар) спросил меня, когда вышивка будет закончена, чтобы заказать билеты на самолет, и я ему сказала, что готовы только рукава, и чуть было не выдала себя, знаешь, на самом деле я дошла до середины груди, вяжу очень быстро, у него сделался расстроенный вид, и он как будто заметил подвох, но в этот момент он вдруг оперся обеими руками на стол, как будто хотел накинуться на меня и поцеловать, словно двадцатилетний, но проблема в том, что правую руку он положил на решетку корейского барбекю, встроенного в стол, так что его порыв на этом и закончился, он взвыл, стал трясти рукой, решетка прилипла к его ладони, раздавалось шипение, и желание поцеловать меня, как ты понимаешь, улетучилось.

Пришлось вызывать спасателей, и в ожидании их он сидел, стиснув зубы и стараясь сохранять приличный вид, но он мучился ужасно, потому что решетка продолжала поджаривать ему руку, и пахло горелой свининой, но этого я ему говорить не стала, он успокоился, прочтя два или три хайку, такая штука у них там есть, просто потрясающая.

Ему пришлось наложить толстую повязку на кисть, у меня на глаза навернулись слезы, потому что я вспомнила боксерские перчатки твоего деда, я злилась на себя, что думаю об этом упрямом осле, тогда как Эд тут, рядом со мной, и он страдает из-за меня, спасатели усадили его в машину, но он успел взять с меня обещание, что, когда он поправится, мы отправимся прямиком в Японию, первым же утренним поездом, я обещала, потому что он был в таком состоянии и нуждался в моральной поддержке, и перед тем как уехать, он так красиво улыбнулся и сказал, стиснув зубы: “Любовь причиняет боль”.

Дверцы спасательского фургончика захлопнулись, мне пришлось возвращаться домой одной, думая о твоем деде, упрямом осле, и о том, что сказал Эд, его слова — чистая правда, чистейшая, наверное, твой дед был великолепен в боксерском халате, жалко, что я никогда не видела его в бою, несколько раз, ты будешь смеяться, я просила его одеться как на ринге, только для меня, жаль, что он все бросил после боя с Рокки, я пыталась уговорить его вернуться на ринг, но куда там, он и слышать об этом не хотел, он наверняка рассказал тебе, что результаты боя были подтасованы, в каком-то смысле так и есть, и я села на скамейку, над озером поднимался не то туман, не то пар, холодный, легкий и нежный, и на сердце у меня было и тяжело, и легко одновременно, то ли меня радовала прожитая жизнь, то ли печалила нынешняя, я знаю, что всегда буду смотреть на него глазами той его пассажирки из далекого прошлого, и мне по-прежнему кажется, что у меня между пальцами ног застряли песчинки, позаботься о нем, потому что он из тех, кто совершенно не умеет жить один, кто вприпрыжку входит в преклонный возраст, не отдавая себе отчета в том, что арбитр уже готов ударить в гонг, завершая бой.

Твоя мама сообщила, что вы вроде бы собираетесь приехать ко мне на Рождество, ты мне напишешь на бумажке те слова, что у деда на боксерских перчатках и на шаре для боулинга, я не уверена в правописании, тем более что они, кажется, на английском или американском, скопируй их без ошибок, потому что обидно будет из-за орфографии распускать и перевязывать все заново.

Любящая тебя бабушка

PS: Когда ты приедешь, я расскажу тебе о хайку, сразу поймешь, как здорово они помогают расслабиться

PS: Ты заметил, у меня по-прежнему нелады с точками, но все ведь и так понятно

Отец рассчитывал на эффект неожиданности.

— Мы не будем его предупреждать, а в последний момент — бац! — заедем за ним. Чтобы не смог отказаться. Привезем его, а тут омар, его любимая копченая грудинка с чечевицей, торт, свечки, happy birthday, детские воспоминания и все такое. Ставки высоки. Нужно тронуть его сердце!

Он посмотрел на свои ноги и добавил:

— Я даже сниму ботинки с квадратными носами. Я все что угодно сделаю, чтобы…

В последний момент, когда он уже собирался ехать на машине за Наполеоном, его неожиданно осенила новая идея.

— А скажи-ка, что, если тебе за ним поехать? — спросил он меня.

— Мне?

— Да, так будет лучше! Ты приедешь, спокойный, расслабленный, и скажешь примерно так: “Поедем пообедаем у нас”. С невозмутимым видом, как будто ничего не знаешь. Если поедешь ты, он ничего не заподозрит. Ты понимаешь?

— Да, понимаю. Папа, ты такой хитроумный!

— Естественно, тебе нельзя проговориться, просто скажешь ему, что мы хотим с ним повидаться.

Он встал на цыпочки, положил руку мне на плечо и заявил:

— Ты будешь моим внедренным агентом.

Не успел я постучать в дверь, как он меня окликнул:

— Входи, Коко!

Я вошел.

Мне открылось потрясающее зрелище: дед в самом центре гостиной, разодетый как лорд. И самое невероятное, он стоял прямо, как тополь, небрежно опираясь на подлокотник кресла и скрестив ноги, в белоснежном костюме, словно окруженный царственным сиянием, сливавшимся с ореолом волос. Он был ослепителен.

— Дедушка, ты стоишь! Ты можешь стоять!

— Как видишь, Коко. Я же тебе говорил, это обычный прострел. А врачи — что их слушать? Думаешь, с боксером так легко справиться?

Он улыбался, держался уверенно и непринужденно, его красивые седые волосы были тщательно зачесаны назад и напомажены. Над ним витало облако одеколона.

Мой император в исключительной форме.

Но я почти сразу обратил внимание на то, что его рука, опиравшаяся о кресло, слегка дрожала. Улыбаясь, он чуть заметно морщился, а на лбу блестели крошечные жемчужинки пота.

Передо мной предстал прекрасный образ моего императора, и я не хотел, чтобы этот образ рассыпался прямо у меня на глазах.

— Сядь, пожалуйста, — попросил я, — мне нужно кое-что тебе сказать.

Он не возражал.

— Ты прав. Заседание штаба проводят сидя. — Он вытер лоб и произнес: — Я тебя слушаю.

Он выслушал меня с огромным вниманием и рассмеялся:

— Это все, что он сумел придумать? Мы едем. Надо хоть немного повеселиться, да, Коко?

Он надел свою неизменную черную куртку с рваными карманами, смотревшуюся странно с белым костюмом. Потом замер в нерешительности.

— Послушай, я уже давно хотел это сделать, но сегодня вечером случай как раз подходящий. Отныне ты не мой адъютант.

— Правда?

— С сегодняшнего вечера ты мой первый генерал. Тот, с кем вместе я буду вести мои последние сражения!

Я усадил его в “пежо” и сложил кресло на колесах. Вечер был холодный, но ясный. Над нами нависал небесный свод, усыпанный звездами.

— А что, если взять да и поехать прямо, никуда не сворачивая, Коко? Прямо вперед, ехать и ехать без остановок? Или только чтобы съесть сэндвич на заправке и поспать на паркинге.

— Да, дедушка, это было бы здорово. А куда бы мы поехали?

— Прямо, на берег моря. К приключениям и свободе. Прямо вперед, до самого…

Он остановился на красный свет, который быстро сменился зеленым, но мы так и не тронулись с места.

— Понимаешь, Коко, иногда мне кажется, что я помню все, а иногда как будто облако пара появляется и рассеивается, это так странно. Даже Рокки, и того я иногда не могу вспомнить минут десять. Думаю, надо же, этот парень мне кого-то очень напоминает…

Сердце у меня сжалось. И горло свело при мысли о том, сколько всего мы уже никогда не будем делать вместе, сколько всего из моей жизни он уже никогда не узнает и не поймет.

Сзади загудела машина.

— До чего же люди торопливые! — возмутился Наполеон.

В тарелке Наполеона горкой громоздились красные панцири. Отец старался задобрить его вкусной едой: крабы, омары, лангустины. Руки боксера легко с ними справлялась, так что щипцы не понадобились.

Мама принесла свиную грудинку с чечевицей — простое и сытное блюдо, которое дед обожал.

— Ну как, вкусно? — спросил у него отец.

— Да уж, натуральная свинина лучше, чем натуральное свинство.

Родители обменялись смущенными взглядами, а Наполеон, звучно посмеиваясь, принялся уминать чечевицу. Поднял голову и прокомментировал:

— Потом, конечно, будешь пукать, зато как вкусно…

Это изящное замечание надолго прервало беседу. Во всяком случае, лучше было молчать, чем говорить, чем старательно обходить темы, которые могли вывести ситуацию из-под контроля.

— Какой стоит холод! — решился наконец заговорить отец.

— Да уж, — отозвался Наполеон, — не жарко. В твоем доме особенно. У меня-то нормально. Наверное, все дело в атмосфере.

Отец сделал вид, что не слышал. Он начал собирать грязные тарелки.

— Ты меняешь тарелки? — осведомился Наполеон.

— Да, для сыра!

— Не стоит труда, у меня есть “Опинель”, — заявил дед.

Дед похлопал по карману рубашки, где всегда держал свой знаменитый нож: он всегда доставал и раскладывал его во время трапезы.

— Ну уж нет! — запротестовал отец. — Сегодня мы ни в чем себе не отказываем. Это твой праздник. Не каждую неделю у тебя день рождения. Пусть все будет как полагается, черт возьми!

Наполеон слушал отца, скрестив руки на груди.

— Как сын ты в принципе довольно милый, — равнодушно проговорил он.

Отец расплылся в благодарной улыбке и попытался поймать взгляд матери, чтобы разделить с ней радость, слишком большую, чтобы наслаждаться ею в одиночку.

— Звезд с неба не хватаешь, но довольно милый, — продолжал Наполеон. — Да, Жозефина была права.

— При чем здесь Жозефина? — спросил отец упавшим голосом. — Что ты хочешь сказать?

— Ничего особенного.

— Значит, ты готов признать, что нам сейчас хорошо? Разве не приятно побыть всем вместе?

Мама встала из-за стола и вышла, потом вернулась и принесла тарелку с сыром, которая привлекла внимание Наполеона:

— Вот это сыр так сыр! Спасибо, Сами.

Отец удивился, и это неожиданно тронуло меня.

— Погоди, ты же сто лет не называл меня по имени, — сказал он. — Мне приятно. Я-то решил, что ты забыл, как меня зовут.

— Вообще-то ты прав, утром пришлось заглянуть в семейное свидетельство.

Наполеон спрятал легкую торжествующую улыбку. Потом повел носом, принюхиваясь к тарелке:

— Воняет как надо. Я думал, ты любишь только пластмассовый сыр.

Он достал из кармана нож, блестящее лезвие которого выскочило прямо у него перед носом. Он провел по краю подушечкой пальца, проверяя остроту заточки.

— Я знаю, что ты обожаешь сыр, — сказал отец. — Особенно камамбер. Помню, когда я был маленьким, то брал в буфете только камамбер. Чтобы быть как ты.

— Перестань, а то я сейчас слезу пущу.

— Признайся, ты растроган. Тебя, наверное, удивляет, что я все это помню?

Наполеон усмехнулся:

— Ох, если меня что и удивляет, то не это…

У отца дрожал подбородок; ненадолго у меня возникло впечатление, что Наполеон хочет довести его до слез, и только взгляд матери не позволяет ему расплакаться.

— А что… тебя удивляет… папа? — наконец выговорил он.

— Ты правда хочешь знать? Что меня удивляет? Да вся эта пыль в глаза… На что, по-твоему, это похоже? Омары, свинство… ой, извини, свинина, слезливые детские воспоминания… Раз ты снял свои галоши с квадратными носами, значит, для этого была важная причина!

Он воткнул кончик ножа в кусок камамбера, поднес к глазам, рассмотрел со всех сторон, словно золотой самородок. Потом откусил и стал шумно жевать, сверля отца мрачным взглядом.

— Почему тебя пригласили? — чуть слышно произнес отец. — Пап, у тебя ведь день рождения! Чтобы повидаться с тобой, побыть вместе. Все просто. Но с тобой просто не бывает. Тем более что мы уезжаем на Рождество к Жозефине, поэтому решили, что… Мы же все-таки семья. Мы даже про торт не забыли.

— Как трогательно! — воскликнул Наполеон, сделав вид, что утирает слезу. — А какая еще была цель, кроме как утопить меня во взбитых сливках?

Мама подошла к деду и погладила его по голове с такой нежностью, такой любовью, что время, казалось, на несколько секунд остановилось.

— Наполеон, — тихо сказала она, — не обижайтесь, но вы зашли слишком далеко. Вы не хотите понять, что у вашего сына тоже есть сердце…

Дед пожал плечами:

— У него есть сердце? Неплохая новость.

— Да, именно. Большое, даже очень большое сердце.

— Ну, вам виднее… Но придется покопаться, чтобы это подтвердить. — Он уставился прямо в глаза отцу и процедил: — Хватит мямлить, говори, что хотел сказать!

Отец решился:

— Мы хотели сказать, что тебе больше нельзя жить одному.

— Наконец-то! Я уж думал, не дождусь, когда ты облегчишься, так и будешь сидеть на горшке до конца света. Я могу жить один, вот и весь сказ. Сенсационная новость! Надеюсь, ты позвал Франс Пресс?

Наполеон вытащил из кармана рубашки старую спичку с заостренным концом и воткнул между зубами. Она так и осталась торчать у него изо рта.

— Да, папа, надо смотреть правде в глаза: развод, новая жизнь, твое падение, твое поведение с Ирен. И то, что случилось на прошлой неделе… Ты можешь мне сказать, как тебя среди ночи занесло в Шартр?

— Это ты говоришь! Лично я ничего не помню. Только твою кислую рожу с утра пораньше и твои тупые ботинки: такое пробуждение нескоро забудешь.

— Вот именно это больше всего и тревожит. Есть очень хороший дом, прямо напротив школы. Там тебя окружат заботой. Ну, что скажешь?

— Скажу, что камамберец у тебя что надо. Помню, в пятьдесят втором году в Бостоне я нашел потрясающий камамбер. Представляешь, в пятьдесят втором, да еще в Бостоне?!

И он принялся обнюхивать кончик своей самодельной зубочистки.

— Прекрати, это отвратительно! — вскричал отец.

— Не так отвратительно, как то, что ты мне предлагаешь!

Он закрыл один глаз, целясь в мусорное ведро, и бросил зубочистку, приземлившуюся в горшок с цветком.

— Не попал! — констатировал он и вызывающе ухмыльнулся.

— Мы подумали, что ты, возможно, однажды захочешь обзавестись друзьями, найти себе разные интересные занятия, знаешь, там вроде бы даже гончарная мастерская есть…

— Вот дерьмо, гончарная мастерская…

— Там тебе было бы не скучно. Тебя совсем не тянет познакомиться с такими же людьми, как ты?

— Объясни мне, что ты подразумеваешь под “такими, как я”? — холодно поинтересовался Наполеон.

Вместо ответа отец поднялся на цыпочки. Потом стал поспешно расстегивать воротник рубашки. Наполеон продолжал:

— Подведем итог: ты хочешь меня депортировать, это ясно!

— Папа, это бред! По-твоему, мы в концлагерь тебя хотим отправить? Речь идет о приятном месте и хорошей компании…

— Kia gastameco, fik', ĉи ne Bubo! (В задницу их хорошую компанию!)

Я улыбнулся, а отец тихо спросил:

— Что он сказал?

— Так, ничего, говорит, ты очень любезен.

Отец подошел к деду, присел на корточки, чтобы быть вровень с ним, и сказал:

— Короче, папа, это дом, где за тобой будут ухаживать, оберегать тебя от опасностей и развлекать. Там ставят музыкальные спектакли. Давай смотреть правде в глаза: ты уже потерял всех своих приятелей.

— Они хилые были, вот и все. Спортом мало занимались.

— Мы будет часто тебя навещать, это совсем рядом. Там довольно симпатично, в саду цветет форзиция.

— Форзиция мочой воняет, — поморщился Наполеон.

— Мне каждый месяц придется выкладывать кучу денег. Так что не нахожу ничего общего с концлагерем.

— В такие заведения, шикарные они или нет, никто по своей воле не отправляется, и живым оттуда никто не выходит. Как минимум в этом все они схожи.

Отец вздохнул, пав духом. Он похлопал деда по коленке и поднялся:

— Если ты хочешь жить в одиночестве в своей халупе, такой же старой, как ты, пока не подожжешь ее, если тебе нравится лежать в багажнике и жевать собачий корм — воля твоя, что тут скажешь.

— Это ты красиво сказал: воля моя. Переговоры окончены? — осведомился Наполеон с улыбкой.

Отец, пересилив себя, заговорил бодрым голосом:

— Ну, все, брейк, давай есть торт. Такой, как ты любишь, с горой взбитых сливок. Очень способствует душевному равновесию.

— Идет! — согласился Наполеон.

Мама принесла торт, передвигаясь мелкими шажками, чтобы свечки не погасли.

— Набери побольше воздуха, папа. Если не получится потушить сразу все, мы тебе поможем.

Раз… два… и…

И мгновение спустя по лицу папы уже сползали сдутые Наполеоном взбитые сливки.

— Ты, кажется, что-то говорил? — спросил Наполеон. — Предлагал мне помочь? — Он долгим взглядом посмотрел на мою мать. — Она очень хороша. Я имею в виду, кремовая начинка.

В его голосе звучало ликование. А мой отец стоял опустив руки и онемев от неожиданности, от гнева и унижения, и походил на нелепого клоуна посреди арены. Я не выдержал и опустил глаза.

— Знаешь, в чем твоя проблема, папа? — спросил вдруг отец дрожащим голосом. — Сейчас увидишь, в чем она.

И мигом исчез.

— Куда это он? — поинтересовался Наполеон, подняв на маму вопросительный взгляд. — Что на него нашло? Мы так хорошо веселились, и вдруг…

Руки матери едва заметно дрожали.

— Нет, Наполеон, никто не веселился. Мне вы тоже причинили боль.

— Извините. Побочный эффект.

— Ваш сын этого не заслуживает.

— Пусть сам отправляется в свой дом для старых пердунов, если там так прекрасно.

Стукнула дверь в подвал. Почти сразу появился отец.

— Ты этого хочешь? — взревел он совершенно незнакомым голосом. — Таким ты хочешь меня видеть? То есть хотел бы меня видеть, папа? Ведь тебя бесит это слово: папа, папа, папа.

Он потряс в воздухе здоровенными боксерскими перчатками.

Наполеон, захваченный врасплох, попытался дать отпор, как обычно, но не издал ни звука.

— Прекрати, — в конце концов выдавил он.

Отец неловко, словно заводная кукла, крутил кулаками прямо перед ним и, почувствовав, что набрал первые очки, стал подпрыгивать на месте, перескакивая с ноги на ногу.

— Черт, может, хватит ломать комедию? — снова заговорил Наполеон.

Но отец уже ринулся в образовавшуюся брешь и вдребезги разнес оборону противника. Он выбрасывал вперед слабые руки, неловко переваливаясь с одной ноги на другую и кое-как изображая защитную стойку. Его выпуклый животик слегка подрагивал. Отталкивающая и смешная карикатура на боксера. Чем более жалко и несуразно он выглядел, тем ближе был к победе. Он ликовал.

— Ведь ты хотел, чтобы я был таким, да? Так бы я мог быть твоим сыном? У меня был только один шанс на твою любовь — эти чертовы боксерские перчатки.

Мать, снова вооружившись карандашами, торопилась запечатлеть эту сцену на картонке от коробки с тортом.

— Перестань, перестань, — проговорил Наполеон.

Он прикрывал глаза правой рукой, как будто удары отца попадали не в пустоту, а прямо в него. Никогда еще я не видел, чтобы Наполеон так усердно оборонялся.

— Может быть, там, на ринге, ты хоть немного принимал бы меня всерьез, может, я был бы в твоих глазах не шутом, а кем-то еще. Но, знаешь ли, мы не выбираем. Я не похож на тебя. Хорошо бы ты наконец понял это своей отбитой головой!

— Что за чертовщина! Я ухожу! — заявил Наполеон. — Развел фигню…

— Куда это ты? — вскричал отец.

— Я сваливаю, и дело с концом. Кажется, где-то в подвале у меня припрятана граната. Устрою им хороший фейерверк, твоим старичкам. Дай проехать!

Он попытался выкатить кресло и начать отступление, но отец преградил ему дорогу.

И тут вдруг мы заметили, как на секунду, нет, что я говорю, на короткое мгновение отец занял позу настоящего боксера: боевая стойка, опора на переднюю ногу, расслабленные плечи, руки готовы к атаке, ноги пружинистые, колени гибкие, идеальный баланс тела. Инстинктивная поза великого боксера.

Видение длилось всего миг, оно поразило нас — моего императора и меня. Мне даже почудилось, будто Наполеон, сраженный этим зрелищем, готов разрыдаться.

Но все закончилось. Отец, потрясенный, ошеломленный собственной смелостью, смотрел на боксерские перчатки, словно гадая, как они появились у него на руках.

— Видишь, — сказал он, — ты даже не счел меня достойным новых. Эти мне всегда были велики. И они воняют. Где ты их откопал, скажи?

Мама тайком сделала отцу знак, прося успокоиться. Наполеон проиграл сражение, не следовало топтать поверженного. Он повернулся к нам спиной, лицом к окну и, казалось, погрузился в созерцание ледяной измороси, сеявшейся с черного неба.

Вдруг он повернулся и заявил:

— Ну что, вроде вы закончили со всей этой ерундой. А знаете, что доставило бы мне удовольствие?

Субботний вечер. Боулинг в Мелене. Кругом молодежь, пиво льется рекой. Одни пришли сюда, чтобы забыть о том, что в понедельник им некуда идти на работу. Другие — о том, чтобы забыть, что им на нее придется идти. В глазах у всех — отражение шара и дюжины кеглей.

Наполеона приветствовали, хлопая ладонью о его ладонь, кулаком о его кулак. Его заветную дорожку никто не занимал. Он проводил родителей к стойке, где выдавали напрокат ботинки для боулинга.

— Тридцать седьмой и сорок второй? — переспросил парень за стойкой. — Для мадам найдется… А вот для месье… Остался только тридцать девятый…

— Подойдет! — заявил Наполеон. — Вполне подойдет. Лучше, когда они немного маловаты…

Пока родители переобувались, я помогал ему надеть его красивые ботинки.

— Коко, не забудь завязать двойным узлом, — напомнил он.

Потом принялся разогреваться, делая широкие вращения руками.

— На вид совсем нетрудно, — заметил отец, наблюдая за движениями игроков. — А вот ботинки, наоборот, не знаю, но мне кажется, что…

Он передвигался с огромным трудом, расставляя ступни и опираясь на плечо матери.

— Вы уверены, что в таких и нужно играть? — спросила она у деда. — Ему в них больно ходить.

— Говорю вам, нужно, чтобы они были тесноваты, — заверил ее Наполеон. — Наверное, все из-за того, что он привык к квадратным носам… Ладно, пошли. Может, тебе ходунки принести?

— Еще чего! Сейчас увидишь!

И мы увидели.

За два часа отец так и не сбил ни одной кегли, пять раз уронил шар на ногу, три раза заехал им себе в нос. Он хромал, разбегаясь по дорожке; когда он пытался бросить шар, тот словно прилипал к его руке, а когда наконец падал на пол, то несколько раз подскакивал, закатывался в желоб и замирал на месте.

Все это время Наполеон, сидя в кресле, которое я толкал по паркету, изящно и непринужденно бросал свой черный шар. Он поворачивался спиной к дорожке, не дожидаясь, пока шар собьет кегли, а когда слышал их грохот, говорил: “Страйк!” Иногда бросок получался не совсем удачным, и по одному только звуку падающих кеглей он определял, какие из них устояли.

— Надо же, — говорил он. — Одна оказалась зловредной. Та, что в середине.

Мама, сразу отказавшаяся играть, явно получала удовольствие, наблюдая за этим маленьким мирком.

— Ты все-таки постарайся, — наконец сказал отцу Наполеон. — Еще один заход, и все. Надо закончить мастерским броском! Расслабься, ты слишком напряжен.

— Эти твои шуточки с ботинками, знаешь ли… — проворчал отец.

— Говорю тебе, их так и носят. Давай, пусти газ — и дело сделано.

Это элегантное замечание вызвало у окружающих бурю веселья.

— Ладно-ладно, ну что вы…

Дед посмотрел на меня.

— Grandajn batalojn onivenkas lastminute, memoru tion, Bubo. (В великих битвах победу добывают в последние минуты, запомни, малыш.)

Потом я часто размышлял над этими словами с нежностью и грустью.

— Что он сказал? — поинтересовался отец.

— Так, ничего, говорит, у тебя хорошая позиция.

Он разбежался и выбросил руку вперед, но шар не вылетел из его руки, а остался висеть на пальцах, отец полетел вслед за ним, шлепнувшись животом на паркет, и влетел головой в кегли.

— Вот черт, страйк! — спокойно заметил Наполеон. — Стиль, конечно, спорный, но, думаю, что-то в нем есть.

Выбравшись из-под кеглей, отец, пошатываясь, побрел к нам между двумя рядами посмеивающихся и восхищенных игроков: подбородок у него был ободран, пальцы застряли в отверстиях шара. Он искал поддержки у мамы. Она попыталась снять с его руки шар.

— Ничего не получается, — сказала она, — ни туда ни сюда, наверное, пальцы опухли.

— Милая, я больше не могу, честно. На следующий год напомни мне, пожалуйста, забыть про его день рождения.

Мама вздрогнула, взгляд ее ненадолго застыл, потом она отступила на шаг и задумчиво посмотрела на отца.

— Что такое? — забеспокоился отец. — Почему ты на меня так смотришь?

— Да так. По-моему, ты очень красивый.

— С присосавшимся шаром, разбитой мордой и ногами враскоряку?

— Ты очень красивый, потому что очень уязвимый. Все хрупкое красиво, ты согласен?

Отец пожал плечами и потряс шаром.

— Обещаю, я об этом обязательно подумаю, но сейчас у меня более неотложные проблемы. Как мне теперь вести машину? — И, повернувшись к Наполеону, добавил: — Ты ведь заранее все это продумал? Все подстроил?

Наполеон лишь пожал плечами, потом подбросил на руке шар:

— Даже отвечать не хочу. Сейчас моя очередь!

Взгляд, движение указательного пальца — и я сразу понял, что не должен вмешиваться. Император желал остаться один.

Он поднялся резко, словно его вытолкнула мощная пружина. У отца отвисла челюсть, он начал махать рукой, на которой висел шар, и рухнул на скамью рядом с матерью.

Наступила полная тишина. Не падали кегли. Не катились шары. Хор собравшихся вокруг нас игроков дружно выдохнул:

— Оооооо!

Не очень уверенно, делая мелкие шаги на негнущихся ногах, Наполеон направился прямиком к дорожке, величественно вскинув голову и обводя присутствующих горделивым властным взглядом.

Император во всем своем непреходящем величии.

Еще три метра, два, один… Он остановился в начале дорожки.

Короткий разбег в несколько метров… Он сложился пополам, правую ногу отвел назад, левую выставил вперед, согнул колени под прямым углом. Суставы зафиксированы. Идеально выверенная поза артиста. Его шар вылетел из руки изящно, как черная птица, вырвавшаяся на волю.

Зрители не верили своим глазам. Потом вдруг захлопали в ладоши, сначала двое, потом четверо, потом шестеро… На него обрушился шквал аплодисментов. Наполеон приветственно поднял руку.

Только я один заметил, что улыбка у него застыла, что он стиснул зубы и едва заметно пошатывается. Как деревья в моих снах. Я незаметно подкатил ему кресло.

Он элегантно опустился в него с улыбкой на губах.

Точно вовремя. Он был на пределе.

— Dankon Bubo, post dek pluajn sekundojn mi cedus! Kaj li povis deporti min kiel plukita fioro. (Спасибо, малыш, еще десять секунд, и я бы не устоял! И он мог бы взять и депортировать меня, словно цветок.)

— Что он сказал? — спроси отец.

— Так, ничего, говорит, что с удовольствием пошел бы сейчас на танцы!

Спустя час мы с ним распрощались у него дома. На улице было снежно, и колеса его кресла скользили по полу.

Нам предстояло разлучиться на несколько дней. Приближались каникулы, и мы собирались навестить Жозефину.

— Ты не хочешь что-нибудь ей передать?

— Скажи ей, Коко, что все хорошо.

Хлопья снега один за другим оседали на стекле.

— И что я думаю о ней, — добавил он. — Немного. Не каждый день, а так, немного. — Потом на несколько секунд задумался и добавил еще: — А вообще-то пошло все к черту, скажи ей, что я часто о ней думаю.

Я помог ему лечь в постель. Его тело было почти невидимо под одеялом. Он махнул рукой, подзывая меня, и прошептал на ухо:

— Коко, понимаешь, у меня теперь много что вылетает из головы. Почти на все мне наплевать, но название того пляжа, там, где… Я ночи напролет стараюсь вспомнить, но ничего не выходит. Ты знаешь, пляж Жозефины. Так вот, если у тебя получится, то как бы между прочим, когда к слову придется…

— Обещаю, не волнуйся и спи спокойно.

Два дня спустя мы ехали на юг к Жозефине сквозь сплошную пелену дождя.

После ужина в месть дедова дня рождения и вечера в боулинге отец ни словом не обмолвился о подвиге Наполеона. И ни разу больше не упоминал о пансионате для престарелых. Разговоры вертелись вокруг его банка и неотложных дел, которые нужно было завершить, да еще о моих успехах в школе, которые, считал он, превосходны.

Сначала пришлось остановиться, чтобы заправиться. Отец был так рассеян и задумчив, что перелил бензин через край. Потом на пункте дорожных сборов он остановил машину слишком далеко и не мог дотянуться до автомата, поэтому ему пришлось выйти и пролезть в узкую щель между дверцей и бетонным ограждением, чтобы вставить карточку. Завершив операцию, он еще долго сидел и смотрел прямо перед собой, хотя шлагбаум давно уже поднялся. Потом произнес так торжественно, словно уже не первый день к этому готовился:

— Я подумал, тут какой-то секрет. Вы, наверное, решите, что это нелепо, и тем не менее… А вдруг он… Э-э-э…

— Он — что? — спросила мама.

— Ну, не знаю, ты же помнишь, в тот день он встал. В этом нет сомнений. Мы все это видели. Или мне это приснилось?

— Нет.

— Но ведь ты помнишь, врач сказал, что он никогда не сможет встать. Да, ногами шевелить сможет, но встать — нет. Вспомни, доктор был категоричен. А что, если у него есть какая-нибудь штука для регенерации, ну я не знаю, сыворотка или что-то в этом духе. Я читал в библиотеке, кажется, есть такие насекомые, которые живут сто или даже сто пятьдесят лет.

— Самюэль, но ведь твой отец не насекомое, — возразила мать. Потом, поняв, что такой ответ отцу совсем не понравился, она добавила: — Но вообще-то, надо отметить, это действительно странно. Он опровергает науку.

— А еще я припоминаю, — сообщил отец, — что однажды, когда я был маленьким, мы провели каникулы рядом с атомной электростанцией. Мы купались в теплой, слегка зеленоватой воде. Он говорил, что это подземные водные горизонты, но не исключено, что… Там повсюду были водоросли, и Наполеон говорил, что они полезны для здоровья и из них можно сделать отличный салат. Радиация вызывает отклонения: раз-два! — и становишься…

Он повернулся ко мне, хотя вел машину, и произнес:

— Леонар, а вдруг Наполеон — МУТАНТ?!

Тем же вечером Жозефина показала мне свое вязанье. Рукава и половина передней части уже были готовы. Самое трудное было вывязать белой шерстью фразу Born to win.

— Еще несколько недель, и я его закончу, — вздохнула Жозефина. — Мой поклонник Эдуар — ты о нем знаешь — только того и ждет, чтобы увезти меня в Азию.

Она лукаво улыбнулась и продолжала:

— Мне и в голову бы не пришло, что меня еще захотят похитить. Вот смех-то! Может, потянешь за кончик нитки?

— Но я же распущу свитер! — с сомнением заметил я.

— Конечно. Давай, ряда два или три. Чтобы выиграть время. Так делают с давних времен: классика!

Потом, увидев, что кучка запутанной шерсти быстро растет, остановила меня и вновь заговорила грустным голосом:

— Не надо слишком много, понимаешь, мне хотелось бы, чтобы Наполеон успел хоть немного его поносить. В том-то и проблема: никогда не знаешь, теряешь ты время или выигрываешь!

На следующее же утро после приезда я принес Жозефине шапку Александра. Она ее осмотрела и пообещала что-нибудь с ней сделать. Я показал надпись, вышитую на краешке:

— Надо во что бы то ни стало сохранить инициалы Р. Р. Одно “Р” — это Равчиик. Второе “Р” — не знаю. По-моему, он очень ими дорожит, этими инициалами.

Жозефина чувствовала себя прекрасно. Она даже чуточку поправилась, и от этого ее лицо помолодело. Она носила, словно памятный медальон, затаенную печаль, никогда с ней не расставаясь. Мне показалось, что она намного моложе Наполеона, и я с трудом представлял их вместе. Что он сейчас делает? Я не мог отделаться от мысли, что он совсем один, лежит в постели, вытянув руки вдоль худенького тела и крепко сжав кулаки. Еще я пытался вообразить, что делает на Рождество Александр Равчиик, но у меня никак не получалось.

Мама без промедления распаковала свои принадлежности для рисования. Она проводила большую часть дня с альбомом на коленях, сидя на каменной скамье в саду и удалившись в мир пастели. Отец решил навести порядок в старом амбаре. Я помогал Жозефине ходить за покупками, она со всеми здоровалась, то у одного, то у другого спрашивала, как дела, будто жила здесь всегда. Я наблюдал за ней, когда она, сидя перед чашечкой кофе со сливками, заполняла карточки конного тотализатора.

— Ничего я в них не понимаю, в этих лошадях, заполняю наугад.

На следующий день мы проверяли результаты: ее лошади неизменно приходили последними.

Мы с ней лущили килограммы белой фасоли, которую никогда не готовили.

— Единственное, что мне нравится в фасоли, — ее лущить! Очень успокаивает. Пока я это делаю, ни о чем не думаю. Это мой личный боулинг!

Иногда мы вместе смотрели глупые детективные сериалы, где в первые же пять минут становилось понятно, кто преступник, а она в это время чинила шапку Александра.

На самом деле нам всем ужасно хотелось поговорить о Наполеоне — настолько, что его отсутствие делало громким наше молчание. Его лицо и белоснежная шевелюра маячили над запущенным садом, а крепкие кулаки, казалось, стучали в заиндевевшие окна.

— Понимаешь, — сказала мне как-то Жозефина спустя несколько дней после нашего приезда, — я думаю, что, вместо того чтобы мотаться по Азии, лучше бы я жила в доме престарелых. Люди там отдыхают, им не надо больше ни о чем заботиться. Дома для престарелых, они всегда мне нравились.

Она поманила меня пальцем, чтобы я подсел поближе, и прошептала на ухо:

— Ты ему этого не говори, но несколько месяцев назад, незадолго до развода, я наводила справки о двухкомнатных номерах. Но твоему деду, упрямому ослу, я так и не решилась об этом сказать.

Я недоумевал, как эта маленькая пастушка могла жить с неукротимым ураганом по имени Наполеон, и подумал, что вечное бунтарство одного уравновешивалось мягкой уступчивостью другой. На свете живут не только те, кто постоянно пребывает в борьбе. Те, кто живет на свете, — это те, кто живет на свете, вот и все.

Однажды вечером, когда мы перебирали чечевицу, я думал-думал, пока не вспомнил о фотографии Рокки, и спросил ее:

— Ты помнишь Рокки?

Я заметил, что ее пальцы перестали двигаться, застыв над чечевицей.

— Рокки? Погоди, Рокки…

— Это последний противник Наполеона.

— Ах да, поняла, итальянец! Тот, с кем у него был нечестный бой.

Нечестный бой. Старая песня. Нечестный бой.

— Почему ты об этом вспомнил? — спросила Жозефина. — Это было так давно. И уже не имеет значения. Все забыли и Наполеона, и Рокки. Рокки умер несколько десятков лет назад, а Наполеон… — Она немного помолчала и добавила: — Триумф боксеров недолог и приводит к разочарованию.

Я перевел дух:

— Мне кое-что не очень понятно. Рокки умер через несколько недель после того финала. Наверное, у него уже не было сил, чтобы сопротивляться Наполеону…

Жозефина смотрела прямо перед собой, и я гадал, слышит ли она меня. Я продолжал:

— Почему же так получилось, что Наполеон не отправил его в нокаут? Он же был тогда в обалденной форме! В пяти первых раундах он нанес столько ударов, сколько смог, и вдруг после перерыва — руки никакие, ноги никакие, просто тряпичная кукла. Рассыпался, и все! И тут Рокки берет над ним верх и выигрывает по очкам.

Жозефина посмотрела мне прямо в глаза. Ее блестящий, острый как стрела взгляд сразил меня и даже слегка напугал.

— Я сейчас тебе кое-что расскажу, — внезапно произнесла она.

— О Ро… о Рокки? — запинаясь, спросил я.

Жозефина пожала плечами:

— Да нет же, об одной штуке, о которой я узнала от Эдуара, моего поклонника. Это нечто совершенно удивительное.

Чуть прикрыв веки, подняв вверх указательный палец и держа его перед собой, она медленно и спокойно произнесла:

— Слушай травинку, ветер подул. Пичуга взмахнула крылом.

Она надолго замолчала, потом заговорила вновь:

— Время идет, вглядись в тишину. Чей-то взгляд тревожит тебя.

Она покачивала головой, как будто ее убаюкивал легкий бриз, как будто она оказалась в окружении времени, ветра и тишины.

— Что это, бабушка? Вот это: трава, ветер, взгляд в тишину.

— Хайку.

— Хай — что?

— Хай-ку. Хайку, японские стихи.

Это было кратко, красиво, странно. Прозрачно. Это было похоже на мамины рисунки. Благодаря Эдуару Жозефина в этом удивительно хорошо разбиралась.

— Хайку старается передать мимолетность жизни, понимаешь?

— Мимолетность? Не понимаю.

— Мимолетность — это когда что-то вот-вот закончится, и потому нужно успеть это поймать, пока оно не исчезло совсем. Примерно так. С помощью хайку ты можешь поймать последний миг существования вещей.

Я подумал: наверное, она понимает философию мимолетности, потому что ей много лет.

— Еще хочешь? Погоди-ка… Смутная тень. По небу плывут облака паруснику вослед. А теперь сам попробуй.

— Думаешь, получится?

— Ну конечно. Нужно только как следует сосредоточиться на каком-нибудь живом предмете или картине природы, а потом постараться слиться воедино с этим живым предметом или картиной. И когда тебе это удастся, нужно попытаться представить себе мгновение перед самым их исчезновением.

Мне захотелось попробовать. Я начал с того, что подумал о маме и ее рисунках. Потом в мыслях внезапно появились большие деревья из моих снов. Я представил себе, как кожа у меня покрывается корой.

— Словно люди, деревья падают наземь, корни к небу подняв.

— Молодец! Это хорошо, у тебя способности к хайку.

Рождество мы отметили кое-как, неспешно и небрежно.

Зато тщательно выбирали слова, чтобы не задеть хрупкие и прекрасные воспоминания. Немного отвлекли подарки: Жозефина подарила мне радиоуправляемый мотоцикл, и я запрыгал от радости, бурной, но недолгой.

Отец купил Жозефине большой телевизор. Он достал его из багажника и притащил в дом.

— Очень мило с твоей стороны, но у меня уже есть телевизор.

— Не важно, — ответил отец, — этот гораздо лучше. Он ультратонкий, с высокой четкостью изображения. И у него есть пульт!

Она поблагодарила его, хотя, по-моему, ей больше нравился старый. Она призналась, что никогда не будет пользоваться пультом.

— Почему? — спросил отец.

— Да так. Что-то вроде обета. В метро Наполеон категорически отказывался ездить на эскалаторе. Говорил, что это было бы началом конца. Вот и я так же. Если однажды начну пользоваться пультом, значит, я превратилась в старуху!

Я помог отцу установить телевизор с плоским экраном. Он ничего не понимал в проводах. Огромный аппарат включился. Все мы приготовились к тому, что на экране появится Наполеон. Но нет, шла передача об ослах.

Мы съели четырехъярусный торт, три яруса явно оказались лишними. Как бы то ни было, настроение у нас было на нуле.

— Ну, давайте открывать шампанское! — предложил отец. — Как-никак Рождество!

Он напомнил мне клоуна, который старается вовсю, хотя зрительские ряды почти пусты. Жозефина осторожно пригубила вино. Сначала с опаской, потом смелее. Пила она довольно долго. Показав большим пальцем на дно фужера, потребовала налить еще, отец не посмел ей отказать, и она сделала несколько жадных глотков. Потом надела шапку Александра, которую починила. Вытерла губы рукавом, тихонько рыгнула и удивилась, как будто такое случилось с ней впервые в жизни.

Дальше все пошло наперекосяк.

Сначала она стала пунцовой. Потом пузырьки защипали ей глаза, и они наполнились слезами. Она стиснула челюсти так, что под кожей проступили мышцы. Наконец она прорычала:

— Черт-черт-черт! Вот дерьмо! Скотство!

Мы вздрогнули — и я, и родители. Жозефина всем телом повернулась в мою сторону:

— А что, так и есть! А теперь объясни наконец, что все это значит — эти сказки про новую жизнь? Полная фигня эта новая жизнь!

Видимо, она с трудом подавляла свои чувства весь вечер, а может, и все время после развода, а теперь они ударили ей в голову, как пузырьки шампанского. Она пошатнулась, отец бросился к ней:

— Мама, ты уверена, что не хочешь лечь спа…

— Ручки убери, малыш Самюэль Бонер, я крепко держусь на ногах! Новая жизнь… Я прекрасно понимаю, чего он боится, хоть он и весь из себя император. Он что думает? Что я круглая дура? Что у меня глаз нет? Он не хочет, чтобы я видела его в последнем раунде, трус несчастный.

— Мама, ты не в себе.

— Как раз наоборот, в себе как никогда. Просто нужно было, чтобы все это вышло наружу, сегодня или еще когда.

Она схватила наполовину опустевший фужер и, прежде чем отец успел опомниться, поднесла его к губам и допила залпом. Фужер выскользнул из ее руки, и осколки разлетелись по полу.

— Ой, бокал, мой бокал! — произнесла она, подавив икоту, расхохоталась и продолжала: — Ух, мне стало получше! Вдруг разом взбодрилась. Как подумаю, что… Чтобы я не видела его в последнем раунде! Но я-то именно этого хотела — чтобы мы провели последний бой вместе. Он до того упрямый, этот старый осел, что может так и уйти, не объяснившись, не сняв груз с души.

— Объяснившись в чем? — спросил отец, совершенно сбитый с толку. — О каком грузе ты говоришь?

Жозефина сложила руки высоко на груди и надулась, всем своим видом показывая, что не намерена откровенничать.

— Так, ни о каком. Только мне понятно. Ну, значит, я тоже начну новую жизнь. Похоже, это нынче в моде.

— Прямо сейчас? — с сомнением спросил отец. — Может, лучше телевизор посмотрим?

— Сегодня вечером — никакого телевизора. Кстати, смотри, что я сделаю с твоим пультом!

Она встала, вышла на кухню на несколько секунд, и оттуда послышался ее голос:

— В помойку!

Она вернулась, села на диван, сняла шапку Александра и протянула мне. Я водрузил ее себе на голову.

— Ну а ты, Леонар, ты-то знаешь? Что сделать, чтобы начать новую жизнь? А?

Краем глаза я видел, как мама зарисовывает все детали сцены.

— Если бы Наполеон был здесь, — снова заговорила Жозефина, — что он сделал бы, чтобы начать новую жизнь? Ну, я жду.

Она улыбалась. Мой взгляд упал на рекламный буклет аттракционов, который она получила по почте. Я ткнул в него пальцем.

— Капсула невесомости? — уточнила Жозефина. — Отлично! Летим. Запросто.

Я сразу же представил себе, как она с фантастической скоростью взмывает вверх в стеклянной капсуле, потом несколько минут парит в воздухе на двух эластичных тросах.

— Но, ма… ма… мама, — пролепетал отец, — по-моему, ты не совсем понимаешь…

— Я прекрасно все понимаю. И уже не в том возрасте, чтобы спрашивать у тебя разрешения. Так что сиди тут и смотри эту свою штуку дурац…

Протяжно зазвонил телефон, и все подумали одно и то же: Наполеон сейчас внесет свою лепту — потребует себе место в камере невесомости.

— Он как раз вовремя, этот упрямый осел, сейчас скажу ему, что я обо всем этом думаю!

Она взяла трубку, вытаращила глаза и раскрыла рот от удивления, потом немного разочарованно проговорила:

— А, это вы. Не узнали голос? Нет, все хорошо. Да-да, и вам тоже веселого Рождества. Да-да, и веселой Пасхи, раз уж на то пошло. Да нет же, я вовсе не странная.

Она прикрыла рукой трубку и прошептала:

— Это Эдуар.

Несколько минут она слушала, что ей вещал Эдуар, равнодушно уставившись в никуда. И вдруг напряглась:

— Замуж? За вас? Ну, понимаете, э-э-э… А почему нет? Вы как раз вовремя, я начинаю новую жизнь! Да ничего я не пила! Вовсе нет, мозги у меня в полном порядке. Я подумаю. Да-да, с ответом тянуть не буду.

Она, посмеиваясь, положила трубку.

— Он сам этого хотел. Рожденный жен бросать… да пошел он… Думает, я его буду ждать до второго пришествия. Вперед, в невесомость!

Пока она искала у себя в комнате, что бы надеть, отец, слегка захмелевший от шампанского, шепотом спросил у мамы:

— Кажется, я что-то упустил… Моя мать, вот сейчас…

— Что?

— Дала согласие выйти замуж?

Мама прикусила губу:

— Похоже на то.

Ярмарочная площадь кишела людьми. Она отбрасывала в небо круглый сноп ослепительного холодного света. Жозефина слегка пошатывалась, ее приходилось иногда поддерживать. Камера невесомости возвышалась на центральном почетном месте, словно бросая всем вызов и зажигая в глазах публики огоньки страха.

— Вот, я выйду оттуда совсем другой! У меня тоже начнется новая жизнь.

— Мама, ты не передумала? Ты же знаешь, иногда что-нибудь сделаешь, а назавтра… На автодроме, например, тоже можно хорошенько встряхнуться…

— Хватит говорить со мной как с больной, прибереги свою философию для себя. Хоть я и не занималась боксом, но тоже имею право изменить свою жизнь. — Она помолчала, потом добавила: — Вечность приятно с кем-то разделить!

Нам пришлось немного соврать насчет возраста: мне было маловато лет, а ей многовато.

Через три минуты мы уже были в камере, ноги болтались в пустоте. Я крепко струхнул, а Жозефина смеялась не переставая. Прошло несколько секунд, и эластичные тросы натянулись. Мама и отец смотрели на нас в полном ужасе. Какой-то зритель сказал, глядя на Жозефину:

— Надо же, какая храбрая!

— Это моя мать! — гордо сказал отец.

Начался обратный отсчет. Время последних желаний.

— Бабушка!

— Что?

— Ты знаешь, тот пляж…

— Пляж? Какой пляж?

— Но ты же знаешь, пляж Наполеона…

— Ах да, пляж Наполеона.

— Если останемся живы, ты мне его покажешь?

— Покажу, обязательно покажу.

На обратном пути Жозефину трижды вырвало. Она делала знак рукой, отец останавливался на обочине, и она пулей вылетала из машины.

— Мне это начинает надоедать, — ворчал отец. — Неужели нельзя вести себя поспокойнее, в их-то возрасте? Ну ладно отец, с ним все ясно, я привык. Мне уже давно понятно, что это бомба, которую безуспешно пытались разрядить, и что его любимое занятие — портить мне жизнь. Но Жозефина, такая мягкая и добрая… Теперь еще эта история с замужеством… Мне нужен отпуск, настоящий отпуск, там, где меня никто бы не доставал, где меня лелеяли бы и ублажали.

— А что? В доме престарелых как раз, — заметила моя мать.

— Что вы здесь обсуждаете, негодники? — спросила бабушка, прыгнув в машину.

И мигом уснула, храпя как паровоз. Добравшись до дому, мы уложили ее, спящую, на диван. И остались сидеть рядом и смотреть, как она спит.

— Как забавно, — задумчиво сказал отец. — Спящие, они кажутся такими безобидными. Но стоит им открыть глаза, как начинается коррида!

Словно услышав его, Жозефина приподняла веки. Взгляд был живой и острый.

— Тебе лучше, мама?

— Да, — сухо ответила она.

— Может, пора ложиться спать? Мне кажется, вечеринка закончилась.

— Не совсем. Принеси мне телефон. Я подумала.

— Что ж, тем лучше, — с облегчением произнес отец. — Мне приятно, что ты стала рассуждать здраво. Утро вечера мудренее. Иногда, хлопнув стаканчик, можно сказать лишнее…

Он принес ей телефон. Она быстро набрала номер:

— Алло, Эдуар? Да, это Жозефина. Насчет свадьбы: я согласна. Я закончила свою вышивку. Где вы хотите? Вам нравится в Азии? Хорошо. На Меконге? Отлично. Да хоть в Патагонии! Это не в Азии? Ну, ладно. Короче, я готова начать новую жизнь. — Она положила трубку и прошептала: — Тем хуже для Наполеона. Сделал бы всего один шаг…

Заметив выражение лица сына, она бросила:

— Хочешь прокомментировать?

Отец медленно покачал головой. В его растерянном взгляде читалась только печальная обреченность.

— Нет-нет, никаких комментариев.

— Обычно у тебя бывает такой вид, когда ты что-то замышляешь.

Он встал:

— Не то чтобы мне стало скучно, но я все же подумал: хорошо бы вздремнуть.

Я остался один с Жозефиной. Она подождала, пока все утихнет, и поманила меня за собой, в ее комнату. Там она выдвинула ящик ночного столика, достала маленький пузырек духов и открутила крышку. Поднесла флакон к моему носу:

— Ну как?

— Хорошо пахнет. Необычный аромат.

Он был какой-то неопределенный, выветрившийся. Запах чудесный, но он почти улетучился.

— Аромат счастливых минут. Подставь руку.

Она наклонила пузырек. Песок. Рыжий песок с блестящими частичками слюды, ничуть не потускневшими.

— Ой, хватит. Нужно, чтоб мне осталось, когда буду старой.

— Пляж, — прошептал я. — Пляж свободы, ваш с Наполеоном.

— Не рассказывай ему, упрямому ослу, он скажет, что это розовые сопли.

— Не расскажу.

Это был самый удачный момент, и я еле слышно произнес:

— Знаешь, он часто о тебе думает. Очень часто. Все время.

— И не может сам об этом сказать? Он телефон продал?

— Ты же знаешь, он ужасно упрямый. Но сердце у него нежное.

— Когда он скажет, чтобы я вернулась, я вернусь. А пока я кое-что тебе покажу…

Она разложила на кровати старую дорожную карту:

— Здесь. Вот здесь.

Маленькая желтая отметка с нарисованным рядом зонтиком была обведена карандашом. Карта была истертая, а пляж прятался в одном из сгибов. Странное чувство возникло у меня при мысли о том, что здесь все и началось. Казалось, все дороги, отмеченные на карте, вели в эту крошечную точку.

— Знаешь что?

— Нет.

— Иногда я до сих пор как будто чувствую песок между пальцами ног.

Следующий день, считала мама, обещал быть спокойным.

— Будем надеяться на лучшее, — сказала она за завтраком. — После вчерашнего веселья она вряд ли захочет пуститься в пляс, и у нас будет передышка.

Дело уже шло к полудню, а Жозефина все не вставала.

— Лично я никуда не спешу, — заявил отец. — Ведь когда она на ногах, начинается представление! Пусть отдыхает, прежде чем вернуться в строй.

Я опробовал в саду свой радиоуправляемый мотоцикл, он быстро мне надоел, и я устроился возле мамы и стал смотреть, как она рисует. Движения у нее были скупые и осторожные. Казалось, что сад с окаменевшими от стужи деревьями выдергивает волоски из ее кисточки.

Она позволила мне полистать ее альбом. У меня перед глазами проходили события последних месяцев. За несколько минут, словно по волшебству, я побывал на Лионском вокзале в день отъезда бабушки. Мать даже не забыла изобразить на заднем плане часы, которые показывали точное время нашего расставания.

Потом я остановился на картинке, изображавшей нас в кафе, всех четверых. Отсутствие Жозефины ощущалось особенно остро.

— У Наполеона странное выражение лица, — сказал я. — Ты уверена, что оно такое и было?

— Он был таким внутри.

Я не заметил у него во взгляде грусти, которую сделала такой заметной мама.

— А вот это, мама, когда Наполеон упал, танцуя как Клокло. Но тебя ведь там не было, ты этого не видела.

— Нет. Но я представила себе. Все так и было?

— Да, точно так. Можно подумать, ты где-то там пряталась.

Вдруг я понял, что ищу кое-что совершенно конкретное. Мне бросилась в глаза одна картинка.

— Я знала, что этот момент тебя особенно поразил. Он прекрасен, твой отец, правда?

И снова у меня перехватило дыхание при виде идеальной боевой стойки моего отца. Я прикрыл ладонью часть рисунка, чтоб были видны только грудь, голова и кулаки в боксерских перчатках, которыми отец прикрывал подбородок. Меня охватило необъяснимое волнение.

Мать забрала свой альбом, перевернула несколько страниц и вырвала лист.

— Держи. Отдашь это своему приятелю.

Шапка Александра. Мама постаралась тщательно скопировать инициалы, и я не сомневался в том, что Александр не останется к этому равнодушным. Нарисованная на бумаге, его шапка останется неподвластной ни времени, ни износу — ничему.

В эту минуту отец открыл окно и сделал знак, что у нас гости.

— Это тот, другой, — шепнул он. — ЖЕ-НИХ.

Эдуар в завязанной под подбородком шапке-ушанке из выдры немного напоминал Деда Мороза. Он был круглолицый, бледный, с ярким румянцем на выпуклых скулах. На ногах у него были теплые сапожки из меха, ворсинки которого свисали до самого пола, а под носом — густые усы, как будто сделанные из того же меха. Я, как ни старался, не мог отвести взгляд от его обуви.

— Это мех яка. Я купил их в Монголии, — объяснил он. — Эдуар, — кратко представился он, слегка качнувшись вперед. — Может быть, вы обо мне уже слышали?

Я с первого взгляда понял, что он обладает азиатской мудростью. Конечно, с Наполеоном не сравнить, суперлегкий вес, зато улыбка у него была широкая и добрая, хотя немного глуповатая. Он протянул нам правую руку, еще замотанную бинтами:

— Обжег руку, когда копался в моторе машины.

Только я один на всем белом свете знал, что он врет, и эта ложь сразу же меня к нему расположила. Он явно пришел поговорить с Жозефиной.

— Она еще не вставала, — приглушая голос, сообщил мой отец. — У нее выдался… суматошный вечер.

Эдуара усадили на диван, и наступило долгое молчание, потому что говорить вообще-то было не о чем. Поскольку Жозефина все никак не просыпалась, Эдуар открыл свою сумку на длинном ремешке.

— Сыграем партию? — спросил он меня, указывая подбородком на длинный деревянный футляр с позолотой, напоминавший старинный пенал. — Это игра го.

Он расставил доску, камни и чаши на низком столике.

— Сейчас я тебе объясню. Литературное название этой игры — ранка, что означает “гнилая рукоять топора”.

— По-китайски?

Он улыбнулся:

— По-японски. По-китайски ее называют вэйци, что значит “игра окружения”. Ну вот, сейчас я тебе объясню: легенда гласит, что как-то раз один дровосек остановился посмотреть на игру го. Когда он решил продолжить путь, то заметил, что рукоятка его топора сгнила, потому что прошли века.

Я кивнул, чтобы показать, что мне интересно. Последовала небольшая пауза.

— Я люблю объяснять, — сказал он, словно извиняясь. — Так вот, объясняю.

Улыбка его растянулась от уха до уха. Папа и мама сидели затаив дыхание, словно перед ними стоял домик из спичек.

— Видишь, вот это — гобан, — произнес Эдуар.

— Что-что?

— Ты хочешь, чтобы я объяснил, или нет?

— Хочу.

Мой ответ, судя по всему, доставил ему огромное удовольствие.

— Значит так: гобан — это, если быть точным, игровая доска. Два пересечения считаются соседними, если находятся на той же линии и не пересекаются между собой.

— Понятно.

— А теперь объясню тебе очень важный момент: территория — это совокупность нескольких пересечений, свободных и находящихся в непосредственном соседстве, разграниченных камнями одного цвета.

Дальше речь зашла о живых камнях в позиции секи, о камнях мертвых и группах с одним глазом, о свободных и несвободных цепочках, о цепочках в положении атари, о захвате и угрозе, о случаях компенсации, именуемой коми, — с бесконечным количеством исключений из каждого правила.

Это было куда сложнее, чем боулинг, где нужно запомнить только два слова — спэр и страйк. И даже если ты их не знаешь, ничего страшного, потому что на экране девушка в бикини показывает все, что нужно делать.

Мама с папой из последних сил сдерживались, чтобы не рассмеяться.

— Понимаешь, — продолжал Эдуар, — белый камень не может вернуться на линию b и захватить черный камень 1, который…

Я, видимо, отключился и уже не видел ничего, кроме его усов, которые шевелились у меня перед глазами. Его голос тянулся словно бесконечная липкая лента, и я уже был не в состоянии разобрать ни слова.

— Эй! Тебе понятны мои объяснения?

Я кивнул, он вроде бы остался доволен.

Жозефина все не вставала, и мама в конце концов решила подать Эдуару чай. Поднеся чашку к губам, он мне сказал:

— Это только элементарные понятия. После чая я объясню тебе разные тонкости. Какая удача — и какая редкость — встретить человека, который любит объяснения.

Отпив несколько глотков чаю, Эдуар вдруг с торжественным видом повернулся к моему отцу:

— Месье, поскольку Жозефина еще не проснулась, я полагаю, мне следует обратиться к вам. Вот…

— Да, объясните, пожалуйста, — с улыбкой откликнулся отец.

— Имею честь просить у вас… э-э-э… руки вашей матери.

Тишина накрыла нас словно длинная скатерть. По тому, как засветились глаза отца и как он наморщил лоб, я понял, что он совершает неимоверное усилие, пытаясь понять, о чем его спрашивают.

— Я вам сейчас объясню, — продолжал Эдуар. — Жозефина согласилась стать моей женой, но я люблю, чтобы все было по порядку. Потому что порядок — залог будущего счастья.

— Вам виднее, — заметил отец.

Он почесал голову и озадаченно переглянулся с мамой. Эдуар терпеливо ждал, не выказывая ни малейшего признака раздражения.

— Обычно в Европе, — начал отец, — принято просить руки женщины не у сына, а у отца.

Эдуар отмел его возражение взмахом руки.

— Одно уточнение. Я вам сейчас объясню. В синтоистской философии отец и сын…

— Хорошо-хорошо, я все понял. Поступайте как хотите, только больше ничего мне не объясняйте. Женитесь, не женитесь, мне это по… — И, не закончив фразы, он повернулся к маме: — Черт, все-таки третий возраст — это что-то!

И уткнулся в журнал кроссвордов.

— Не знаю, как вы, а я посмотрела бы что-нибудь развлекательное по телевизору, — сказала мама. — Что-нибудь простенькое, смешное. Например, фильм, который позволяет забыть о реальности.

Эдуар вытащил из сумки коробку с диском:

— У меня есть то, что вам нужно. Я рассчитывал посмотреть его с Жозефиной, но это ничего. Я все равно знаю его наизусть. Вот увидите, это очень забавно, смотрится на одном дыхании. Хотите посмотреть? На этом большом экране будет просто супер! Тем более в оригинальной версии!

— Это комедия? — спросила мама.

— Гораздо лучше: театр но.

— Театр чего? — спросил отец, оторвавшись от своих кроссвордов.

— Объясняю: но, или, если вам больше по вкусу, гигаку. Или бугаку. Мой милый родственник в этом разбирается?

— Нет, — буркнул отец. — Это для общего развития. Мне очень хочется, чтобы день прошел самым приятным образом.

Снаружи начался ледяной дождь. Судя по всему, надолго.

— Вы будете в восторге! — заявил Эдуар, ставя диск. — Посмеетесь вволю! Если не все поймете, я вам…

— Вы нам потом объясните, — закончила мама.

— Вот, смотрите.

Вскоре на экране возник человек в черном шелковом кимоно, подвязанном широким красным поясом. Он был один на пустой просторной сцене, смотрел направо и налево, словно что-то искал. Над подведенными черным глазами расходились наискосок широкие брови, что придавало ему злобный устрашающий вид. Внезапно он замер, издал короткий пронзительный крик “ииии!”, потом затрясся с головы до ног, как розовый куст по время грозы.

— Он сильно разгневан, да? — спросил я у Эдуара.

— Нет, он очень доволен. Он весельчак. Он видит жизнь с приятной стороны!

Тут мужчина сделал большой шаг вперед и с оглушительным грохотом топнул по полу. Потом стал вращать глазами, шевелить ушами, хрустеть челюстями, крутить задом, раздул живот, насколько смог, выпятив пупок к потолку, коснулся языком кончика носа и издал вопль, от которого мы все вздрогнули.

— Бедолага! — вздохнул Эдуар.

— Почему это он бедолага? — удивился отец.

— Вы же видите, он очень несчастен. Не видите?

— Да, конечно, теперь, когда вы все объяснили.

— Смотрите, смотрите! — вскричал Эдуар, указывая пальцем на экран. — Не отвлекайтесь, а то пропустите самое интересное!

Мужчина, который уже какое-то время стоял в одиночестве посреди сцены, задрал голову и стал смотреть вверх. Обратив лицо к небу, он, казалось, следил за плывущими облаками. Он поднял указательный палец, как будто хотел понять, откуда дует ветер.

Тут Эдуар расхохотался:

— Ну правда же, хорошая сцена! Каждый раз умираю со смеху, когда ее смотрю. Разве я не прав?

— Да, просто уморительно! — мрачно ответил отец.

— Так вы согласны? О, у меня идея: может, посмотрим ее еще раз? Опять повеселимся!

— Нет-нет, — запротестовал отец, — это нарушит ритм действия!

И правда, из-за кулис появился хрупкий силуэт. Его окружали облака тумана, создававшие видимость крыльев. Фигура неслышно приблизилась к мужчине в темном кимоно, но он, казалось, ее не видел. Она бродила вокруг него минут двадцать.

Фигура исчезла, мужчина рухнул и распластался на полу, словно блин.

— Каждый раз попадаюсь на удочку! — воскликнул Эдуар. — Признайтесь, финал совершенно неожиданный!

— Я признаю, что… э-э-э… это чертовски неожиданно. Можно было ожидать чего угодно, только не этого. И теперь все закончилось? Совсем? Вы уверены?

— Да, но только первая часть. Всего их пятнадцать. Уверен, вам понравится — действие, смех, нежность. Если хотите, я завтра снова приду, и мы…

На улице по-прежнему шел дождь. Я подумал о Наполеоне. И об Александре: как он там без своей шапки?

Мама уснула, ее рука свисала с подлокотника кресла, альбом упал на пол.

И в этот момент я почувствовал, как время плывет над нами.

Эдуар в своей ушанке и сапогах из яка давно уже нас покинул, когда ближе к вечеру проснулась Жозефина и вышла к нам бодрой походкой, свежая как бутон, с гладким личиком и пухлыми щечками. Отец сообщил ей о визите Эдуара. Она потянулась, зевнула и спросила:

— И что ему было нужно?

— Он приходил по поводу свадьбы.

— Свадьбы? — удивилась Жозефина. — Какой свадьбы?

— Своей.

— А, так он женится?

— Ну да.

— Надо же, мог бы мне сказать. А на ком?

— На тебе.

Жозефина резко развернулась на месте и изменилась в лице:

— На МНЕ?

— Да, поскольку ты согласилась. И сама ему это сказала вчера по телефону.

Жозефина рухнула в кресло и закрыла глаза. Наверняка судорожно рылась в памяти.

— Заметь, — сказал отец, — он очень милый. Слегка чокнутый, но милый.

— Замолчи, — простонала Жозефина. — Да, мне кажется, туман рассеивается… и я что-то припоминаю. У него, наверное, была смешная физиономия.

— Когда?

— Когда ты сказал ему, что я напилась. И что я замужем. У меня есть Бонер.

Отец прикусил губу, мама прыснула со смеху. Жозефина встала.

— Погоди… Ты хочешь сказать, что ты…

— Ну, мама, вспомни же! “Я готова к новой жизни”. Ты же собиралась ехать с ним куда угодно, хоть в Патагонию!

Жозефина обхватила голову руками и стала раскачиваться взад-вперед.

— Неправда, все это неправда! Это я просто так сказала. Не знаю, может, что-то привиделось, это ведь Рождество. Надо же быть полным тупицей, чтобы все так понять.

Папа шарил глазами по комнате, стараясь найти какое-нибудь утешение. Наконец он остановил взгляд на старой бутылке из-под лимонада, переделанной в лампу с соломенным абажуром, и стал ей улыбаться. Создалось впечатление, что он намерен многое ей поведать.

— На самом деле я уже ничего не понимаю в ваших делах, — негромко произнес он. — Ты говорила, что хочешь все изменить, начать новую жизнь, что вышивка закончена… Вперед в Патагонию! Тут появляется этот, в ушанке, весь в меху яка, с лекциями о театре го и игре но… И я…

— Папа, мне кажется, все наоборот, — сказал я, — театр но, игра го. Хочешь, я тебе объясню?

— Мне наплевать! — взревел отец. — Мне глубоко наплевать! Я ничего не понял ни в этой игре, ни в театре, ни в том, что вообще происходит.

Он еще несколько минут поворчал, потом снова взорвался:

— А что касается ваших историй с женитьбой, разводом, с вечностью, которую нужно делить, как колбасу на пикнике, то в этом я просто не в силах разобраться! И главное — не пытайтесь мне ничего объяснять!

Тем временем Жозефина, сидя в кресле и обхватив голову руками, тихонько причитала:

— Что же мне теперь делать? Что же делать? Я хочу вернуть себе моего Бонера. Мне совсем не хочется ехать в Азию.

Следующая ночь была похожа на многие другие мои ночи. Деревья продолжали падать. Они были огромные, с толстыми узловатыми стволами, прожившие долгую жизнь. Но странное дело, высота и массивность стволов, как и размер кроны, скорее создавали впечатление непрочности, нежели мощи. Чем они были величественнее, тем слабее. Мы с Александром Равчииком и Бастой шагали по ковру из сухих опавших листьев, которые не шуршали под ногами, как будто мы шли, не касаясь земли. Мы переходили от дерева к дереву, чтобы удостовериться, что им ничто не угрожает, но стоило к ним прикоснуться, как становилось ясно: они в опасности. Шапка Александра была гигантской, почти достигала верхушек деревьев.

Как будто какой-то зверь рыскал здесь, зверь, чья жестокость не уступала упорству. Я отходил на несколько шагов. Смотрел вверх, но не видел ничего, кроме густой листвы, заслонявшей небо. Потом верхушка дерева принималась дрожать, ствол начинал раскачиваться в разные стороны. И корни вываливались из земли, без шума, без хруста, зато вокруг поднималось невнятное ворчание, и падение каждого дерева сопровождалось раскатистым рыком.

Всякий раз, когда дерево падало, я думал, что сейчас наконец разберусь, что скрывается за ним, и эта уверенность немного утешала; но на самом деле я опять оказывался перед новым императором леса. И ему тоже грозила опасность.

Письмо бабушки

Мой дорогой мальчик!

Я очень огорчилась, что вам пришлось тогда так срочно уехать, ведь очень важно нормально попрощаться, тем более что на Рождество я была сама на себя не похожа, немного… как у вас, молодых, это называется? Наверное, с катушек съехала, во всяком случае, назавтра пузырьки шампанского ударили мне в ноги, шел дождь, это было первое Рождество без Наполеона, Эдуар снова позвонил, хотел поговорить о будущем, но время он нашел неудачное, потому что сама я хотела, чтобы мне говорили только о прошлом.

Мы все-таки встретились в чайном салоне, он явно не знал, как заговорить со мной о замужестве, этот здоровый дуралей, он ерзал на стуле, как будто хотел писать, выглядело это довольно трогательно, к тому же меня вполне устраивало, ведь я понятия не имела, как мне из этого выкрутиться. Просто сказать “нет” — слишком уж жестоко, короче, мне не хотелось ни отвечать на его вопросы, ни вообще разговаривать, вот я и предложила ему то, что всегда предлагают, когда не могут сказать друг другу ничего интересного: кино. Не знаю, что бы мы делали без кино.

Мне хотелось посмотреть комедию, а он сказал, что сейчас идет хорошая развлекательная картина какого-то Куросавы под названием “Семь самураев”, я в ней ничего, ну просто ничегошеньки не поняла, начнем с того, что фильм черно-белый, но в нем было гораздо больше черного, чем белого, все происходит в очень далекие времена, когда люди редко улыбались, и продолжалось это ровно 207 минут, потому что, если верить Эдуару, нам повезло, показывали длинную версию, а короткую он уже видел шесть раз, к счастью, этих самураев всего семь, а то если бы их было двадцать, мы просидели бы там два дня, в этом кино, впрочем, со своими шлемами и усами они все были между собой похожи, а один из них очень напоминал Эдуара, и во время финальных титров он (Эд, а не самурай) спросил меня, что я обо всем этом думаю, а я, чтобы разрядить атмосферу, сказала “таки себеси”, а он даже не улыбнулся, посмотрел на меня сердито и сказал, что я ни капли не уважаю древнюю культуру, что с умными вещами я обращаюсь варварски, что между нами слишком большая разница, как будто после 207 минут японских потасовок я не имею права пошутить, пусть даже глупо, а Эдуар все принимает всерьез, в этом-то и проблема, одна из проблем. А вторая в том, что он не Наполеон, вот я и начала на него дуться как маленькая, и через четверть часа пришлось признать, что мы ссоримся, как собака с кошкой, и он первый сказал: “Жозефина, дорогая, мы ругаемся, честное слово. Как это мило!”

В некотором смысле я была рада увильнуть от разговоров о замужестве, потому что не представляла себе, как все ему сказать, как объяснить, что я, словно пятнадцатилетняя девчонка, думаю только о Наполеоне, особенно после того, как я показала тебе песок и карту, только ты ему не говори, потому что Наполеон, хоть и не смотрит фильмы про самураев, сам не меньше их горазд на всякие проделки.

В конце концов он успокоился и сменил тему, потому что ему тоже, думаю, не хотелось ее обсуждать, сказал мне, что больше не хочет тратить время на готовку и другие дела по хозяйству, что собирается искать домработницу, чтобы помогала ему в повседневной жизни, посмотрел на меня с сожалением, быстро поднялся и оставил меня практически без предупреждения под предлогом, что ему нужно срочно заняться этим вопросом и сделать несколько звонков, чтобы ему нашли помощницу, которая его устроит, так что я отправилась домой одна, шла по берегу озера, и у меня немножко щемило сердце.

Все оказалось непросто, потому что, несмотря на самураев, ушанку и мех яков, Эдуар — человек мягкий и обходительный, и я подумала: а вдруг я многое теряю? Наполеон или Эдуар? Забавно было представлять себе Наполеона и Эдуара на двух чашах весов, то одна опускается вниз, то другая, я даже посмеялась сама с собой, все-таки странно иметь подобные проблемы в моем возрасте. На озере плавала семья лебедей, выстроившись треугольником и оставляя на воде легкий след, стало темнеть, и на меня от всего этого разом навалилась тоска, по большому счету виноват во всем Наполеон, и хоть мне трудно в этом признаться, но я хочу знать, как он там, как у него складывается его новая жизнь, он ведь гордец, промолчит, даже если ему совсем худо, и можно что угодно говорить, но Наполеон был единственным солнцем в моей жизни, и пусть даже сейчас оно на закате, все равно продолжает меня согревать, как о нем подумаю, снова чувствую песок под ногами, слышу набегающие волны, в точности как раньше Понимаешь, время не уходит насовсем, только это понимаешь, когда наступает старость. Честно говоря, мой мальчик, сердечные дела очень сложные, да, очень сложные, хуже всего, что чем больше стареешь, тем меньше их понимаешь, если бы мы могли выбирать, думаю, лучше было бы вообще от них держаться подальше, так что я снова берусь за свое рукоделие, как эта клуша Пенелопа.

Целую тебя

Твоя бабушка

Так началась последняя битва императора, неравная битва. Враг был неуловим. Он знал, где нанести удар, и бил точно в цель. В грудь, в голову, в сердце. Он знал болевые приемы, ошеломляющие, унизительные, владел ситуацией на всех участках, совершал обходные и обманные маневры, не давая Наполеону ни минуты передышки. Днем и ночью он преследовал моего императора, который переживал одно унижение за другим. Он падал на колено, но всегда поднимался. Один раз, два, десять раз. Противник оттачивал свою технику с начала времен. Он шел в наступление на тело, заставляя мышцы таять, атаковал разум, нанося урон памяти.

Это был монстр с горящими глазами, который действовал скрытно, морочил голову жертве, обольщая ее ложными надеждами, чтобы потом с наслаждением их разрушить, гиена, прятавшаяся в зарослях, чтобы без помех за нами наблюдать. И тогда мне казалось, что вернулся прежний Наполеон, которого я знал. Порой лицо его становилось спокойным, а речь — язвительной.

— Надеюсь, они не завтра меня депортируют? Может, поедем в боулинг, Коко?

— Это было бы здорово, мой император! — ответил я со слезами на глазах.

— Если здорово, то почему у тебя глаза на мокром месте? А, понятно, ты получил строгое предупреждение! Я угадал, Коко?

Его лицо выражало гнев — с лучиками смеха и нежности в уголках глаз.

— Даже мой главнокомандующий оставил меня! — проговорил он слабым голосом.

Я опустил голову. Отец попросил меня сообщить ему, если я обнаружу, что дома никого нет или что дед уехал на машине. Он нанял одну женщину: она приходила к деду на несколько часов в день. Дама эта была очень тихой, и Наполеон принимал ее попеременно то за Жозефину, то за аниматора из детского летнего лагеря, то за почтальоншу или мать почтальонши. Она была такой незаметной, что почти сливалась с расплывчатым рисунком на обоях в коридоре.

— Ну ладно, — сказал мне однажды дед, — признаю, у меня случаются небольшие сбои памяти, но зачем раздувать из этого целую историю? Кругосветку под парусом, наверное, мне не потянуть, это да, но все остальное… У мопеда ведь движок всего двести пятьдесят кубиков. У нас еще вся жизнь впереди.

— Просто империя будет поменьше, мой император.

— Да, вот именно, Коко. Какая разница, какого она размера, главное — править. Иди-ка сюда.

Армрестлинг. То, что раньше нас объединяло, теперь приводило меня в ужас. Я делал вид, будто скриплю зубами, сопротивляюсь, выбиваюсь из сил. Моя рука падала на стол. Верил ли он? Или только притворялся? Почему теперь победа вызывала у него лишь бледную улыбку?

За этими краткими просветлениями следовали периоды спада, когда я превращался для него в невидимку. Я надеялся, что эсперанто поможет раздуть угасающие угольки его памяти.

— Sed imperiisto mia, jen mi, via ĉefgeneral! Bubo via. Imperion ni nepre defendu. La landlimoj estas atakitaj! (Мой император, это же я, твой главнокомандующий! Твой Коко. Нам нужно защитить империю. На ее границы совершено нападение!)

Ничего. Он только глупо улыбался в ответ, свесив губу.

— Я твой главнокомандующий, твой Коко! — упорствовал я, не желая смириться.

— Вы ошибаетесь, молодой человек. Я не император, и у меня никогда не было главнокомандующего.

Я шел за портретом Рокки.

— А Рокки, дедушка? Боксер, который дал тебе все.

В моменты помутнения ума только фотография Рокки вроде бы помогала ему высвободиться из паутины, в которой он бился. Он так нежно улыбался, гладя кончиками пальцев блестящее от пота лицо Рокки, что глаза у меня наполнялись слезами. Не то чтобы он его узнавал, скорее пытался понять, к какой части его жизни имеет отношение этот человек. Потом, вздохнув, опускал руки.

— Не забудьте перед уходом забрать вашего пса. У меня аллергия на собачью шерсть.

Я был генералом без императора. Однажды, пав духом и почти отчаявшись, я решил открыть баночку с песком. Наполеон с удивлением посмотрел на меня:

— Вы называете себя генералом, и это само по себе довольно странно, но у вас вдобавок имеются мании. Вы правда хотите, чтобы я понюхал этот песок?

— Да, мой император.

— Надеюсь, вы не заставите меня нюхать еще и какашки?

Он понюхал, закрыв глаза. Запахи прошлого, видимо, пробили дорогу в тумане его памяти.

— Да, точно, это мне что-то напоминает. Не знаю точно что, но… Можно я еще попробую?

Я кивнул.

— Да, такой приятный запах.

— Песок с пляжа Жозефины. Ты не помнишь? Маленький пляж… Мой император…

— Прекратите называть меня этим смешным словом. Разве я похож на императора? Кстати, я все думаю: а что вы вообще здесь делаете? Между тем мне кажется, что я вас где-то встречал. Или вы немного похожи на человека, которого я где-то встречал.

Как-то ночью зазвонил телефон. Это был старший смены на бензоколонке в Эвре. Наполеон залил полный бак дизеля, и его “пежо” это не понравилось. К счастью, отец украдкой сунул записку с номером нашего телефона в бардачок машины.

— Эвре? — удивлялся отец, одеваясь. — Провались все пропадом! Почему опять Нормандия? Может, ты знаешь, Леонар?

— Нет, папа, не знаю.

— Там есть боксерский зал, в Эвре?

Хорошо хоть, что среди всего этого безумия по-прежнему шла в обычное время “Игра на тысячу евро”. Я получил у родителей разрешение не оставаться на обед в школе и проводить с Наполеоном эти пятнадцать минут спокойствия и надежды. Благословенные четверть часа, когда он был в боевой готовности — остроумный, предельно сосредоточенный, в полной памяти.

— Синий вопрос, — объявил ведущий. — Будьте внимательны. Одна из дочерей Виктора Гюго сошла с ума. Как ее звали?

Два игрока что-то забормотали, несколько секунд собираясь с мыслями.

— Гюго! — сказал один.

— Нет, нужна не фамилия, а имя.

— А, ну это трудно!

Снова послышалось бормотание: бу-бу-бу, бу-бу-бу… Нет, может… Наверное, так!

— Мы попробуем: Викторина!

— Нет, — отрезал ведущий.

— А! Тогда, может, Гюгетта?

— Нет.

— Марселина?

— Что же это такое? — возмутился Наполеон. — Адель.

— Ты уверен? — с сомнением спросил я.

— Абсолютно уверен. Он не выигрыша заслуживает, а хорошего пинка под зад! Они все просто обалдели. Обалдели от Адели. Ха-ха-ха! Ты понял, Коко?

— Да, очень смешно!

Откуда он знал про дочь Виктора Гюго? Ведь я никогда не видел, чтобы он открыл хоть одну книгу. Но он не сомневался, не раздумывал, отвечал на вопросы сразу:

— Столица Монголии? Пустяк! Улан-Батор. В каком фильме Гэри Купер играл Линка Джонса? Разумеется, “Человек с Запада”! В пятьдесят восьмом. Они нас, похоже, за дебилов принимают. Что такое астерия? Морская звезда, недотепа, это все знают.

Выключив радио, я словно выключил сознание моего императора. Как будто только голос безликого ведущего и выкрики просвещенной публики в студии могли удержать его в нашем мире.

— Хватит играть, — говорил он. — Впереди серьезные дела.

Что он хотел этим сказать?

Наступало время возвращаться в школу, оставлять его в обществе Басты, лицом к лицу с ненасытным врагом.

Я затворял за собой дверь.

После нашего возвращения от Жозефины я отдал Александру шапку и мамин рисунок. Он почти не удивился, что его головной убор стал как новый, и просто водрузил его на голову, зато на рисунок смотрел очень долго, а потом аккуратно положил его в портфель.

— Я буду хранить его всю жизнь, — коротко сказал он. — Твоя мама — настоящий художник. Везет тебе. Только художники умеют делать вещи вечными.

За всю дорогу он больше не проронил ни слова. Его невероятное волнение чувствовалось на расстоянии.

Следующие несколько недель он доходил со мной до самого моего дома. Всякий раз, когда мы расставались, я с трудом сдерживался, чтобы не задать ему вопрос, что значат инициалы Р. Р. на ободке внутри его шапки, но не хотел показаться бестактным и услышать от него “нет”.

Однажды я пригласил его войти.

— Меня ждут, — ответил он, медленно пятясь все дальше и дальше.

У меня сложилось впечатление, что его секрет держит его взаперти, словно в тюрьме. И я понимал, что только он сам должен выбрать момент, когда все рассказать, а может, такой момент и не наступит никогда.

Моя мать, чья аккуратность могла сравниться разве что с ее разговорчивостью, повсюду разбрасывала свои альбомы. Однажды вечером я заметил в одном из них сюжеты, которых раньше не видел: это были насекомые всевозможных видов. Пока только предварительные эскизы, торопливые наброски в несколько штрихов, но как всякий раз, когда маму что-то занимало, их были десятки.

Я спросил ее о них. Она рассказала, что однажды вечером встретила Александра. Узнала его по знаменитой шапке. И, как и я, пошла следом за ним. Покоренная и взволнованная странным, молчаливым упорством, с каким он спасал крошечных тварей, на которых люди обычно наступают, даже не ведая об этом, она не сумела удержаться и достала только что купленные карандаши.

Она слушала его нескончаемые рассказы о четырехпятнистой зерновке, о маленьком жуке-усаче и золотистой жужелице.

— Он выглядел таким же хрупким, как насекомые, которых защищает, — сказала она, потом добавила: — Поэзия есть везде. Даже в пыли.

Мама была права. И та же самая поэзия была, наверное, в ночных побегах Наполеона. Они случались так неожиданно, эти его приключения, и из-за них мы с отцом пускались в такие невероятные погони, что я сомневался, не снится ли мне это. Никто другой, кроме Александра, не поверил бы моим рассказам, посмеялся бы над ними или просто не придал бы им никакого значения. А он ждал их с нетерпением и слушал так увлеченно, что дед на глазах превращался в героя потрясающей эпопеи.

— Ты хорошо рассказывал. Возьми шарик. Нет, два!

Той весной телефон часто звонил среди ночи. Я научился ждать этих звонков, предчувствовать их. Ложился спать одетым. И вскоре слышал торопливые шаги отца. Он появлялся в моей комнате, подавленный и грустный:

— Едем. Путь неблизкий.

Боксерские залы, стоянки у обочины шоссе, пустынные заправки, круглосуточные заведения фастфуда — где мы только не побывали благодаря Наполеону. Нам звонил то водитель, подобравший его, когда он голосовал на дороге, то работник заправки, то дальнобойщик, нашедший его спящим в своем грузовике, а еще служащий пункта дорожной оплаты, фермер, обнаруживший его беседующим с коровой, тренер боксерского зала в глухом уголке Парижа, начальник вокзала, выловивший его в зале ожидания, контролер поезда, где дед рванул стоп-кран. Как ему удавалось преодолеть такие расстояния в кресле на колесах? Загадка. Наполеон не всегда нас узнавал, однажды вечером он даже принял отца за своего бывшего тренера Жожо Лагранжа.

— Жожо, я потерял перчатки! — заявил он, разглядывая свои худые кулачки.

Иногда ситуация усложнялась. Наполеон привлекал внимание любопытных, кричал, что его под покровом ночи пытаются похитить. И тогда отцу приходилось объясняться с целой толпой бессонных поборников справедливости — дальнобойщиков, байкеров, “Ангелов ада”, баскетболистов, едущих на очередной матч, — эти эффектные сцены помогали им развеять скуку.

— Говорю вам, это мой отец! — оборонялся папа.

— Ничего подобного! — орал Наполеон. — Никакой он мне не сын! Вы ошибаетесь. Все ошибаются.

Наверно, до сих пор эта фраза эхом разносится по стоянкам и темным окрестностям:

— Говорю же, никакой он мне не сын!

Избавившись от назойливой толпы, неизменно принимавшей сторону Наполеона, нужно было общими усилиями успокоить его и заставить сесть в машину, где он еще несколько километров ворчал, прежде чем заснуть. Угнездившись наконец на заднем сиденье, он становился совсем крошечным.

Иногда Наполеон внезапно возвращался в реальность, словно очнувшись от глубокого сна. Он спрашивал меня:

— Коко, что я тут делаю?

— Мой император, ты совершил побег… Ты же прямо как барракуда.

— “Барракуда”! — тянул он на мотив песни Клода Франсуа.

Он показывал подбородком на отца:

— Ni venkos per erozio! Ĉи? (Возьмем его измором! Да?)

— Mi tutcertas, imperiisto mia! (Не сомневаюсь, мой император!)

— Что он говорит? — спросил отец.

— Так, ничего, он рад, что ты здесь.

В последнее время передышки стали редкими, Наполеон пускался в бега почти каждую неделю. С одной стороны, я боялся этих раздиравших ночь звонков, а с другой — ждал их как сигнала к началу приключений.

Иногда мы с отцом останавливались на обочине шоссе в грязноватых заведениях, открытых допоздна, чтобы выпить кофе и спросить дорогу. Эти причудливые места делали отца более разговорчивым, и он иногда делился со мной своими сомнениями:

— Я уже столько раз спрашивал себя… бокс и Наполеон… Мне кажется, что…

Да, у меня тоже иногда мелькала такая мысль, но я всегда гнал ее как кощунственную. Ведь были же все эти фотографии, а на них — молодой человек, дерущийся на ринге. Молодой человек, ничуть не похожий на того старика, которого я знал. Он выходил драться под псевдонимом, как и Рокки, и наша фамилия — Бонер — не появлялась ни в одном документе.

Как знать, не была ли империя Наполеона, по сути, всего лишь огромной бумажной пирамидой — нагромождением лжи?

Но кого теперь об этом спросишь? Жозефину? Она никогда не видела его на ринге и, по правде говоря, знала немногим больше нашего.

В субботу утром я нашел у себя на письменном столе красиво переплетенную тетрадь — мамины рисунки, сшитые шерстяной ниткой в небольшой альбом. На титульной странице стояла надпись:

КНИГА О НАПОЛЕОНЕ

Я не удержался и тут же принялся ее листать, а в конце вскочил и помчался в мастерскую матери. Пусто. Никого не было и на кухне, где я нашел записку. Родителям пришлось ненадолго уйти, меня просили не беспокоиться.

Я поспешно оделся, вскочил на велосипед и помчался, рассекая теплые волны воздуха, скользившие по ногам. В нежности зарождающейся весны чувствовался трепет света и надежды.

Я приехал к Наполеону. Было понятно, что он ждал меня. Свежевыбритый, седые волосы аккуратно зачесаны назад, тот же белый костюм, который был на нем, когда мы ездили в боулинг с родителями. Как будто враг отступил. В середине гостиной стоял маленький чемодан и лежал черный шар.

— А, вот и ты. Я тебя ждал. Какая хорошая погода, правда?

Голос у него был звучный и твердый. Он заметил, что я поглядываю на чемодан.

— Не тревожься из-за чемодана, я просто решил устроить себе небольшие каникулы. Но напоследок нужно кое-что еще сделать. Коко, открой стеклянную дверь.

Глядя на заброшенный сад, мы несколько раз глубоко вдохнули, наполнив легкие весенним воздухом.

— Ах, весна! — воскликнул он. — Весна, дорогой Коко, нет ничего лучше ее. Особенно если это весна жизни.

Я улыбнулся, он тоже.

— Коко, — сказал он, — я не знаю, сколько времени у нас впереди. Давай не будем его терять!

Он показал на альбом, который я держал под мышкой:

— Что у тебя там? Дай посмотреть. Текста не очень много?

— Нет. Там одни картинки, — ответил я, протягивая ему альбом.

— Потому что, как тебе известно, я не люблю ломать голову. Во всяком случае, не сегодня. В ней и так дырок достаточно!

И он рассмеялся. Маленькие слезинки засверкали в уголках глаз.

— Посмотрим, посмотрим… Красивый альбом… Это подарок, да?

— Да, подарок. Или что-то вроде того. “Книга о Наполеоне”. На твой день рождения.

— Он еще нескоро, но ты прав, кто знает?.. Лучше все предусмотреть. Надо заранее подготовить удар по противнику.

Наши взгляды на миг встретились. Его лицо стало серьезным, длинные пальцы начали перелистывать страницы альбома.

Мамины рисунки, подобранные в хронологическом порядке, сменялись у нас перед глазами, и каждый из них оставлял отпечаток на лице Наполеона. Последний бой с Рокки, знакомство с Жозефиной в такси, их следы на влажном песке пляжа, история со светящимся галстуком, черный шар, сбивающий белые кегли, мой отец на кухне, по-боксерски выставивший кулаки, голова отца, превратившаяся в тринадцатую кеглю. Наполеон весело щурился, ласково улыбался, открывал рот от удивления. Он увидел Жозефину в ее саду, приветливо машущую ему рукой, и помахал ей в ответ, пробормотав какие-то слова, которых я не сумел разобрать.

— Черт возьми, — воскликнул он, — еще чуть-чуть, и я пущу слезу. Не дело так раскисать.

Самой мамы почти не было на рисунках, она появилась всего один раз. Она была вместе Наполеоном, они сидели напротив человека в белом халате. Атмосфера, окружавшая этих трех персонажей, была светлой и грустной. Теряясь в догадках, я спросил:

— А вот здесь — это вы где?

— А, это ерунда, Коко, одно приятное маленькое путешествие в компании твоей мамы, несколько месяцев назад. Мы тогда хорошо провели время. Если бы мне суждено было перевоплотиться, я хотел бы стать ее кистью.

Они ходили к врачу. Я был в этом уверен. Незадолго до развода.

Последние страницы альбома были белыми, как стены той больницы. Наполеону предстояло самому заполнить их, эти страницы.

— Хватит читать, — вдруг заявил он. — Время действовать.

Он надел свою кожаную куртку, совсем как раньше.

— Мы с тобой смоемся отсюда! Коко, помоги мне добраться до моего “пежо”.

Он почувствовал мою нерешительность.

— Давай, это будет наша последняя вылазка.

И опять полным нежности жестом он прикрывал меня рукой, когда тормозил: рефлекс водителя тех времен, когда еще не было ремней безопасности. Трижды проехав на красный свет, пять раз совершив обгон с нарушением правил, он остановился у парикмахерской, где едва можно было припарковать самокат.

— Мой император, по-моему, места маловато, тебе не кажется?

— Нет, в самый раз, нужно только вежливо попросить.

Толчок вперед, толчок назад, два разбитых вдрызг бампера — и машина кое-как припарковалась.

— Вот видишь, Коко, места более чем достаточно. Могут, если захотят, отобрать у меня права. А мне плевать, у меня их никогда не было.

Его манеру парковаться приветствовал целый хор клаксонов.

— Кому-то хочется получить кулаком в морду? — крикнул он в окошко. — Банда дикарей! Как разозлишься, сразу чувствуешь себя молодым!

Я разложил кресло, он в нем расположился. И показал на парикмахерскую.

— Ты хочешь привести себя в порядок? — спросил я.

— Просто хочу выглядеть презентабельно. Первое впечатление — всегда самое важное.

Сидя на стуле, я смотрел, как пряди его волос, словно хлопья снега, падают на пол. Мне нестерпимо захотелось поднять и спрятать хоть одну, но я не посмел. Наши глаза время от времени встречались в зеркале. Наконец парикмахер поднес зеркало к его затылку.

— Вам нравится? — спросил он.

— Отлично. Как тебе, Коко?

— Потрясающе.

— Может, еще подправить затылок? — спросил парикмахер.

— Вы собираетесь дать мне подзатыльник? — ответил Наполеон.

И они дружно рассмеялись. Когда мы оказались на улице, Наполеон замер в нерешительности.

— Я не хочу возвращаться домой, Коко. Поедем выпьем по глоточку. Потом может не получиться.

— Когда — потом?

— Потом — и все. В любом случае мне нужно кое-что тебе сказать.

Сердце у меня колотилось. Уже несколько недель мне казалось, что каждый раз у нас с ним — последний.

В кафе яблоку негде было упасть. Молодые, старые, семьями, поодиночке — казалось, все население Земли назначило здесь встречу. Наполеон поставил кресло среди детских колясок и самокатов.

— Как насчет кока-колы, Коко?

Я улыбнулся и кивнул.

— Две кока-колы! — громко скомандовал он, щелкнув пальцами.

Он оглядел зал. В глазах у него появился усталый блеск, который я уже научился распознавать. Сколько осталось до затмения? Четверть часа? Половина? Время работало на врага.

— Помнишь, Коко, я лежал в больнице? С прострелом. Помнишь? Я тогда все думал: почему людям не сидится на месте? Вечно то вправо, то влево. Даже на пять минут не остановятся.

— Помню.

Официант поставил перед нами два стакана кока-колы. Наполеон достал из кармана пятьдесят евро.

— Сдачу оставьте себе. Так вот, сегодня я нашел ответ.

Он горделиво посмотрел на меня. Я был немного разочарован. Я рассчитывал узнать тайну Наполеона, и…

— Да, я нашел ответ, и он совсем простой. Потому что им скучно, просто скучно. А когда человеку скучно, его одолевают нехорошие мысли. Особенно одна. Именно из-за этого все и мечутся туда-сюда — чтобы не думать, чтобы избавиться от этой мысли.

— От какой мысли?

Он разорвал зубами бумажную упаковку соломинки, дунул в пустой пакетик и отправил его в полет. Маленькая ракета несколько секунд парила над столами, пока не совершила посадку на прическу какой-то дамы, которая этого даже не заметила.

— Видишь ли, мне восемьдесят шесть лет, конечно, я не выгляжу на эти годы, но я их прожил.

— Да.

— Переведи в чемпионаты мира по футболу. Попробуй, это очень познавательно. Положи-ка расчет на стол. Дай посмотреть. Да, так и есть.

— Двадцать один с половиной.

Каких-то несчастных двадцать два кубка, даже меньше. У меня уже и то два прошло. А у папы — дюжина. К этому и сводятся наши жизни. К нескольким мировым чемпионатам. А в конце — финальный свисток.

— Есть над чем подумать, правда?

Мое сердце разрывалось, я изо всех сил старался не заплакать. Звуки вокруг нас сплелись в плотную ткань, и я мучительно барахтался в ней. Стук стаканов о стойку вонзался мне в мозг, словно в него вбивали гвозди. Мне хотелось бросить моего императора одного — и пусть сам выкручивается, как может.

— Ладно, Коко, время поджимает. Счетчик, постоянно крутится счетчик. Мне нужно тебе сказать кое-что еще, и это более важно. Ты готов слушать? Да? Это секрет…

Он замялся и заглянул мне в лицо, ища ободрения.

— Я никому не скажу, клянусь тебе, — успокоил я его.

— Молчок, да?

— И рот на замок!

Дед осмотрелся вокруг подозрительным взглядом, как будто за нами кто-то шпионил. Он напоминал встревоженную птицу.

— Понимаешь, Коко, с цифрами я еще худо-бедно разбираюсь, а вот с остальным… Я… э-э-э… — Он набрал побольше воздуха и выпалил: — Янеумеючитать! Все! Ты слышал! Уф, полегчало.

— Не умеешь?.. Читать?.. Ты хочешь сказать, что…

— Читать не умею, и все. И писать, естественно, тоже. Не так-то просто научиться. Так что ни слова. Все. — Он показал на афишу, извещавшую о скачках Гран-при. — Например, на этой афише я ни черта не понимаю. Только что там нарисована лошадь. Я так и не сумел научиться, сразу начинал психовать, так что пришлось жульничать. Всю жизнь. Даже мадам Тайандек ни о чем не догадывалась.

Я подумал о Жозефине, но не успел задать вопрос, как он меня опередил:

— Она ни разу не заподозрила. Ты же понимаешь, я не решился ей сказать. Особенно после того, как тогда, в такси, она спросила, люблю ли я романы не помню кого. Я сказал, да, обожаю. Так все и началось. Начинаешь врать и попадаешь в ловушку собственного вранья. Буквы, значки, запятые с точками — я никогда не понимал, как все это устроено. К тому же, когда ты постоянно в дороге, как в моей профессии, то стоит пересечь границу — и уже все равно ничего не поймешь, так какой смысл? А в боксе нужно уметь только прочитать страх или сомнение в глазах противника, а этого нет ни в одной книжке.

— А когда ты работал таксистом, как ты выкручивался?

— Полагался на инстинкт.

— Да, ты силен! Император плутов.

— Спасибо, Коко. Ты знаешь, в каком возрасте научился читать твой отец? В четыре года. Он научился читать в четыре года! Я предлагал ему сходить на бокс, а он предпочитал свои книжки. Противный мальчишка. А пока не выучился читать, требовал, чтобы ему рассказывали всякие истории — каждый день. Я выбирал наугад какую-нибудь книжку и рассказывал ему что бог на душу положит, ориентируясь по картинкам. И он проглатывал это за милую душу.

Он усмехнулся с хитрым и довольным видом и сделал знак, чтобы я к нему наклонился:

— Послушай, Коко, тебе я могу признаться: я хотел бы научиться.

— Читать? — прошептал я.

— Да, генерал, читать, не вышивать же! Не знаю, даст ли нам враг достаточно времени. Это будет моей последней победой! Знаю, мне не будет от этого так уж много проку, но все-таки может пригодиться. На случай, если они там заставят заполнить бланк.

Я сник. Парикмахерская. “Просто хочу выглядеть презентабельно. Первое впечатление — всегда самое важное”. Чемодан посреди гостиной. Наши взгляды встретились. Я заметил в его глазах отрешенность: он согласился покинуть свой дом.

— Не думай, что это отступление, Коко. И уж точно не капитуляция. Просто отвлекающий маневр. К тому же у меня есть план. У тебя есть чем писать?

Он заметил, что я поглядываю на него с недоверием.

— Хочу продиктовать мои условия, — произнес он. — Понимаешь, я боюсь, что могу их забыть!

Я стал быстро и в точности записывать ручкой на листке бумаги все, что он говорил. Иногда он особенно на чем-то настаивал и требовал:

— Тут обязательно подчеркни. Это очень важно.

Я заполнил целую страницу. Наполеон явно почувствовал облегчение.

— Твой император будет бороться до конца и никогда ни в чем не уступит. Будем на связи, да?

— Да, мой император, мы будем на связи. Всегда.

— Странно, я замерз. Домой?

Кап-кап-кап — мучительно отсчитывал время подтекающий кран. Мне казалось, капли все громче и громче стучат о раковину. Мне захотелось изо всех сил пнуть маленький чемодан, стоявший в гостиной. Наполеон осматривал свой дом, словно видел его впервые.

— Мой император…

Он вздрогнул. Наши взгляды пересеклись; его голубые глаза словно пытались что-то высмотреть в дебрях памяти, непроходимых, как джунгли. В них, словно лианы, переплетались прошлое и настоящее.

— Вот еще что, дедушка. Капли падают гулко. За окном гнутся деревья. Дуновение ветра.

— Красиво. Похоже на закодированное сообщение Лондонского радио во время войны.

— Это японская поэзия. Хайку.

— А на что нужен этот хай?

— Чтобы понять мимолетность жизни.

Он нахмурился.

— Мимолетность, — продолжал я, — это когда что-то вот-вот исчезнет, и нужно это удержать.

Наполеон начал трясти рукой перед самым лицом, как будто обжегся.

— Давай еще, про эту мимо… как ее там?

Я закрыл глаза. Наполеон, я это чувствовал, неотрывно смотрел на меня.

— Ну вот, послушай. Чемодан среди комнаты. Шар на шкафу. Дом пуст, никого.

— Хорошо. И слов так мало. Можно я тоже попробую?

Он сосредоточился, набрал побольше воздуха и выпалил:

— Прямым в челюсть. Из носа юшка пошла. Нокаут.

И вопросительно уставился на меня.

— Неплохо! — сказал я. — Совсем неплохо.

Его тонкое лицо осветилось бесконечно печальной улыбкой, такой же бесцветной и мягкой, как его седые волосы.

Он снова уходил от меня.

Он не оборачиваясь удалялся верхом на коне в бескрайние пустынные равнины старости. И копыта его лошади выстукивали по мерзлой земле: кап-кап-кап.

— Мой император, — прошептал я. — Мой император…

Я услышал, как в замке поворачивается ключ.

— Жозефина! — воскликнул Наполеон. — Что ты так долго?

Мое сердце бешено заколотилось. Но нет, это была дама, которую нанял мой отец. Дед указал на меня, вытянув руку:

— Благодаря этому месье мы нашли дом нашей мечты. Пойдем, я тебе покажу. Мы состаримся вместе в этом доме и никогда из него не уедем. Да, Жозефина?

— Да, Наполеон, — ответила дама.

— У меня до сих пор песок в ботинках.

Письмо Леонора

Бабушка!

Я пишу тебе, потому что на прошлой неделе случилось кое-что очень серьезное. Сядь, прежде чем будешь читать дальше, и брось на минуту свое рукоделие. А если ты его уже закончила, распусти десяток рядов, ты нам еще нужна. Я поклялся Наполеону, что ничего тебе не скажу, но я говорю, потому что Наполеон уже не совсем Наполеон. Он такой худой, у него столько морщин, что он похож на неглаженую простыню. Даже его волосы, такие белые и красивые, ты помнишь, выпадают целыми пучками. Уже череп стал просвечивать. Иногда он словно покидает наш мир и никого не узнает. Мама называет это “Венецией его жизни”, потому что там люди дрейфуют вне времени, растворяются в тихом манящем лабиринте. А иногда, но все реже и реже, он гордый и величественный и, как и раньше, быстро впадает в гнев. И тогда кажется, что он совсем не изменился. Он с удовольствием хохочет, и его смех так громко разносится по коридорам, что как-то раз из-за этого даже включился сигнал тревоги. Я думаю, смех уходит последним.

К тому же я все понял и про развод, и про новую жизнь. Он хотел навсегда остаться нашим императором, чтобы ты не видела его в таком состоянии, а особенно в этом заведении, где он содержится вместе с другими, которые уже не очень годятся для нормальной жизни.

Да, ты прочитала правильно: он согласился уехать из дома, где всегда жил с тобой. Там, где он теперь находится, места хватает только для приемника, чтобы слушать “Игру на тысячу евро” и портрета Рокки, который мы повесили прямо напротив его кровати. Иногда я думаю, что его семья — это только он, Рокки. Как будто Рокки старается его утешить и говорит: “Иди сюда, не бойся, нам вместе будет хорошо”. Всем остальным он обеспечен, только в пульте телевизора нет батареек, но на это никто не обращает внимания, потому что он все равно его не смотрит. Говорит, что телевизор — для стариков. Так что, как видишь, борьба продолжается.

Ему дали комнату на третьем этаже, оттуда открывается вид на школьный двор. Он может видеть меня, и я тоже его вижу. Дважды в неделю он приходит к нам в класс и садится рядом со мной за парту. Я уверен, ты обрадуешься, когда узнаешь, что он очень хороший ученик, очень внимательный. Он теперь даже говорит по-другому, ты удивишься, расставляет слоги и буквы как придется, и чтобы его понять, нужно вытаскивать их, словно из мешка, и выстраивать по порядку, правда, часто он говорит глазами.

Вот видишь, мы друг за другом присматриваем. Может быть, однажды, поскольку мы соблюдаем осторожность, мы сумеем улизнуть вдвоем — улететь и больше не вернуться. Это я так мечтаю, но на самом деле точно знаю, что он уйдет один, сам, без меня. Раньше я думал, что это невозможно, но теперь уверен, что да. Поэтому, как только он захочет тебя видеть, нужно быть готовой, потому что времени останется мало. Он обрадуется, что ты ему связала свитер. Не сердись, что он тебе не пишет, когда-нибудь я объясню почему.

Целую.

Леонар

Прошло несколько недель.

Во время переменок мы высматривали Наполеона, ждали, когда он выглянет в окно. Он слабо махал нам рукой. Его лицо стало тонким, как лезвие ножа, взгляд беспорядочно метался, словно пламя свечи. Он протягивал к нам руку, сжав кулак, и мы отвечали тем же.

Мы им восхищались.

Он улыбался нам из-за стекла, прозрачного, как время. Пусть даже он оказался взаперти, пусть его империя стала совсем крошечной, он по-прежнему, как и всегда, оставался пиратом, и глаза его горели непокорно, и этого было не изменить.

— Знаешь, он устраивает в коридоре боксерские поединки! И играет в боулинг!

— Ого!

— Он до двух часов ночи тренирует команду клодетт. И…

— И?..

— И он всех достал! Чихал он на любую тюрьму!

— И я тоже! — воскликнул Александр.

— И я тоже!

— Как хорошо! Возьми еще один шарик! На, бери!

Письмо бабушки

Мой дорогой мальчик!

С тех пор как я получила твое последнее письмо, я вяжу без передышки, хотя у меня уже на пальцах пузыри, они блестят и горят как лампочки, хотя руки с лампочками — это опасно только для Клокло[6] (извини за глупую шутку, я сама иногда отключаюсь, как лампочка), я бы и ногами вязала, если бы это было возможно, днем, ночью, утром, вечером, я теперь только об этом и думаю, в тот день, когда Наполеон позовет меня и я смогу отдать ему свитер, ему хотя бы будет тепло в этой Венеции жизни, там ведь сыро до невозможности.

Если он соберется уходить, не позвав меня, скажи ему, что это ничего, что я думала о нем каждую минуту своей жизни, и это не изменить. Если его не станет, я буду думать о нем каждую минуту его смерти, а еще скажи, единственное, о чем я жалею, — это что мы не смогли вернуться на тот пляж, я уже не помню, сколько лет нам тогда было, я бы подсчитала, но меня страх берет. Я все время смотрю на карту, чтобы убедиться, что он был, этот пляж, не знаю, почему мы потом ни разу туда так и не съездили, он и я, когда это было еще возможно, такая глупость, нужно ведь все делать тогда, когда это возможно, это единственное, что нужно крепко запомнить, а остальное можно выбросить в помойку.

Знаешь, его историю с новой жизнью я никогда не принимала на свой счет, мужчины специально такое выдумывают, когда им страшно жить с мыслью, что скоро умирать, смерть — единственное, что могло напугать Наполеона, иногда ночью, перед тем как уснуть, я говорю себе, что мне, наверное, надо было вцепиться в него и ни шагу не делать из дому, но потом думаю, что, уехав, я ему как бы сделала подарок, что у меня в глазах и в сердце сохранилось прекрасная картинка, которую он хотел после себя оставить, потому-то я и согласилась на развод, чтобы он остался Наполеоном, ты еще не очень хорошо это понимаешь, но люди, как это ни странно, любят все усложнять.

Кстати, об усложнении, представь себе, Эдуар нашел себе помощницу высокого класса, очень образованную во всем, что касается Азии, он почти не появляется, позвонил мне на днях вечером и сказал, что мы с ним не увидимся, у него затянулась партия в го, его помощница — опытный игрок, они с ней, по-моему, дважды ходили пересматривать “Семь самураев”, итого четырнадцать, целая колония, не знаю, как они это выносят, наверное, этой несчастной помощнице с работой страшно не везло, им друг с другом очень хорошо, и он даже как-то обронил, что хочет ее удочерить, сказал мне по телефону: “Только вообразите, я стану папой, в моем-то возрасте!”, а когда я сказала Эдуару, что мне пора возвращаться к работе, он мне ласково так сообщил, что теперь не нужно торопиться, потому что он собирается в Японию со своей помощницей, или дочерью, я уж не знаю, как ее называть, они совершат круиз и турне по театрам но, потом он надолго замолчал, был очень смущен, а я не набралась смелости ему сказать, что если я и торопилась, то не ради него, а он потом добавил, что из-за меня чуть было не совершил ошибку молодости, и я чуть не расплакалась, не знаю отчего.

Я только ответила: у каждого свое Счастье!

С письмами, как с вязанием, начнешь — и не можешь остановиться, но мне пора снова браться за спицы.

Крепко тебя целую

У нас установился ритуал: дважды в неделю после первой перемены Наполеон и еще два-три его товарища, которых он сумел вовлечь в свою последнюю военную кампанию, садились за парты у нас в классе. Каждый обзавелся тонкой школьной тетрадкой, подписанной его именем. Мы с Александром составляли их почетный караул, вызывая насмешки одноклассников, но нас это не волновало. Никто не мог отнять у нас нашу мечту.

Однажды Наполеон остановился перед Александром и внимательно оглядел его со странной шапки до разбитых кроссовок.

— Рядовой Равчиик, — шепнул я ему.

— Рядовой Рав… Хм… Рав — как вас там… Вы славно сражались. Назначаю вас генерал-адъютантом. Моему Коко понадобится помощник, когда его императора с ним уже не будет.

Нам обоим вполне хватило бы места за моим довольно просторным столом, если бы Наполеон не разваливался за ним, занимая его целиком и находя в этом несказанное удовольствие. Я охотно прощал ему помарки, которые появлялись у меня в тетради, когда он толкал меня локтем под руку. В конце концов, он просто был верен себе: его всегда было много.

Товарищи Наполеона тоже хотели взять реванш за какие-то неудачи в жизни, за что-то, что они не недополучили. У каждого была своя мадам Тайандек, с которой надлежало свести счеты. Один не умел делить числа, у другого не сложились отношения с ромбом, третий не осилил спряжение глаголов. Никто из них так и не понял, почему в нашем мире все идет наперекосяк, но на этот вопрос ни они сами, ни наш учитель, ни даже Виктор Гюго, который посматривал на нас из-под стекла в рамке, висевшей над классной доской, не сумели найти ответ.

Последние несколько недель враг ненадолго отступал, как будто не решался войти в школу.

— Сегодня он в отличной форме! — говорил Александр.

Я делал вид, что верю. Какое счастье иногда забыть о реальности! Наполеон сосредоточенно смотрел в учебник, водя пальцем по строчкам. Мы скользили по словам, будто по ледяной горке, на которой могли бы кататься вместе, если бы были в одном возрасте в одно и то же время.

В тот вечер сразу после уроков я попрощался с Александром и отправился навестить Наполеона в его крошечной комнатке. Дед был как-то особенно неразговорчив, сидел и подпиливал ногти (он сохранил эту боксерскую привычку).

Портрет Рокки в рамке под стеклом висел напротив нас.

— Дедушка, ты видишь Рокки? Вот он, здесь.

Он поднял глаза и посмотрел на фотографию. Лицо его осветилось улыбкой.

— Он всегда здесь, — продолжал я, — ты о нем помнишь и думаешь о нем каждый день. Он до сих пор занимает ужасно важное место! Человек ведь не умирает, если о нем помнят. Когда больше некому тебя вспоминать, тогда да, ты окончательно умер, а если есть, тогда это еще не конец. Единственный враг — это забвение, ты как думаешь?

— О, Рокки, он оставил свой след, его забыть невозможно. Он придумал один прием. Такой хитрец! Гораздо сильнее всех нас, вместе взятых.

Не отрывая взгляда от портрета, он по-военному отдал ему честь:

— Привет, артист! Снимаю шляпу! Знаешь что, Коко?

— Не знаю, скажи.

— Смысл жизни, он совсем несложный, он в том, чтобы хорошо провести время с теми, кого любишь. Выкинь из головы все остальное, это не имеет никакого значения. Ты будешь вспоминать, как мы с тобой хорошо проводили время? Эй, мы ведь неплохо повеселились? Скажи, что нам было весело, мне будет приятно.

— Да, мой император, мы неплохо повеселились. Никто никогда так не веселился, как мы.

— Потом ты кому-нибудь скажешь: “У меня был дед, и мне было с ним весело”. Люди тебя поймут.

— Да, скажу, не забуду. У меня был дед, и мне было с ним весело. Постараюсь запомнить.

— Хочешь, я тебе запишу?

Он улыбнулся, и улыбка его была шире лица.

— Ты что, уже умеешь?

— Немного. Раньше никак не получалось, а сейчас, когда ты рядом, не знаю почему, но все пошло как-то само собой. Наверное, когда-то умел, а потом забыл.

Я протянул ему свою тетрадку. Он послюнил кончик ручки, несколько раз приложив его к языку, и принялся рисовать буквы, стараясь не залезать за линейки.

— Вот. Так ты никогда не забудешь.

Уменя был дед и мнесним былаве сило

Несколько секунд мы оба молчали. У меня перехватило горло. Наконец я собрался с духом и проговорил:

— Но мы же еще повеселимся, правда?

— Еще бы, вот посмотришь, скоро будет такое веселье!

Что он имел в виду? О каком веселье он говорил? Меня пробрала дрожь.

Он вдруг смущенно взглянул на меня.

— У меня есть для тебя одно поручение, — пробурчал он.

Он сунул руку под подушку и достал сложенный вчетверо листок бумаги. Протянул мне, но в тот момент, когда я собирался его забрать, отдернул руку и спросил с подозрением:

— Ты не будешь смеяться над своим императором?

— Нет, конечно.

— Поклянись.

— Клянусь.

— Хорошо, тогда возьми. Я написал это сам. Все-таки буквы — штука полезная. Наверное, есть несколько ошибок, но это пустяки, ты все исправишь. Поставь запятые и точки, я их написал отдельно. И поторопись, это довольно срочно. Отправь заказным и запомни как следует: это не…

— …капитуляция, а только отвлекающий маневр.

— Вот именно! Только ты меня всегда понимаешь.

— Я и Рокки.

— Ты и Рокки.

* * *

Я ни о чем больше не мог думать, кроме поручения деда, которое мне предстояло выполнить, и бежал домой по пустынным улицам в лучах солнца, разрезавших пространство четкими линиями. Нужно было торопиться, мир превратился в песочные часы, время утекало очень быстро. Я прикидывал, что, если поспешу, письмо уйдет в тот же вечер, так что дорога каждая минута.

Дверь была приоткрыла. Уверенный, что случилась беда, я толкнул ее. Нас столько всего подстерегает… Мои шаги отдавались гулко в пустом коридоре. Мамина сумка валялась на столике, на полу блестела связка ключей. Сердце у меня упало. Из гостиной послышался стон, и я оцепенел.

Перед мамой стоял Александр, а она, сидя на стуле и держа в руке ватный тампон, обрабатывала ему лицо меркурохромом.

— Я, наверное, похож на клоуна, да? — произнес Александр.

На его пораненном лице засветилась улыбка. Из носа еще сочилась кровь.

— Они увидели, что я один, и пошли за мной, — сказал он и весело рассмеялся. — Я с ними дрался, мне удалось спасти и шарики Наполеона, и шапку.

Он поднял ее вверх приветственным жестом, как делали в старину.

— Перестань вертеться, — тихонько приказала мама, — я так никогда не закончу.

Александр тут же застыл как вкопанный и, стараясь не шевелиться, прошептал:

— Ни за что больше не буду вертеться, клянусь.

Я старался не дышать, чтобы не спугнуть хрупкое доверие, установившееся между нами.

В голове у меня кружился целый рой вопросов. Как мама оказалась на месте нападения на Александра?

Это она прогнала мальчишек или нет? Может быть, он, не зная куда идти, сам пришел сюда за помощью?

Она собрала бинты и вату, закрыла пузырек со спиртом. Взяла Александра за руки и по очереди осмотрела его ладони — маленькие палитры, на которых смешивались зеленый, голубой и желтый цвет. Ее смех зазвенел как хрусталь, и Александр, не удержавшись, фыркнул вслед за нею.

— Ну что, все истратил? — спросила мама.

— Все, — ответил он.

— Ничего, в твоем возрасте у меня краски тоже быстро заканчивались, в следующий раз я тебе дам еще.

— Много разных?

— Много разных.

Мое любопытство мало-помалу улетучивалось, зато росло ощущение счастья оттого, что я вижу их вместе.

Я решил, что лучше помолчу, потому что мне в них нравилось именно то, о чем они все равно никогда не заговорят вслух.

Письмо Наполеона

До

Новаяжизьнь полная ерунда милая мая Жузефина прасти что я табой развел ся и выставил тебя за deep emo все изза того што я байался паследнива боя думал можно простатказаца стареть послать ста рость к чорту но все получилось совсемнетак. Противник селен слишком селен и судю подкупили Ты не поверишь но у дар уменя тепер нетот и руки никакие да и ноги как студинь в общем я как пухофка для пудры я дрался скоко мог но жилания больше нет долго я ни продержус по чти всевремя пра важу в гари зонт алном пала жении разгаварива йу мала идаже растирял почти все сваи гу стые волсы но это ни чиво потому что я даже сичас чуствуйу как ты за пускаишь в них пальцы и гладишь и пробуишь назубок как ма линкая мышка этопатрисаюше единствинное што у миняасталось это жи лание тебя у видеть и правести остаток жизни стабой. Если приедеш то можиш не разглидет миня пададеийалам но я тамточна есть. Папытаися сделат вид што ниудивлина к тому жиест адна веш окатораи знаешь то ко ты адна так и не вышла наружу ни хочу встретицас Рокки ни сбросиф груссплеч. Наполеон

После

Новая жизнь — полная ерунда, милая моя Жозефина. Прости, что я с тобой развелся и выставил тебя за дверь. Это все из-за того, что я боялся последнего боя, думал, можно просто отказаться стареть, послать старость к черту, но все получилось совсем не так. Противник силен, слишком силен, и судью подкупили. Ты не поверишь, но удар у меня теперь не тот и руки никакие, да и ноги как студень, в общем, я как пуховка для пудры. Я дрался сколько мог, но желания больше нет. Долго я не продержусь. Почти все время провожу в горизонтальном положении, разговариваю мало и даже растерял почти все свои густые волосы, но это ничего, потому что я даже сейчас чувствую, как ты запускаешь в них пальцы и гладишь. И пробуешь на зубок, как маленькая мышка, это потрясающе; единственное, что у меня осталось, — это желание тебя увидеть и провести остаток жизни с тобой. Если приедешь, то можешь не разглядеть меня под одеялом, но я там точно есть. Попытайся сделать вид, что не удивлена. К тому же есть одна вещь, о которой знаешь только ты, она так и не вышла наружу. Не хочу встретиться с Рокки, не сбросив груз с плеч.

Наполеон

Я бросил письмо в ящик на рассвете.

И стал ждать.

Следующей ночью у меня ни с того ни с сего поднялась температура, и я не смог встать с кровати. Я принял это как благословение. Мысли с трудом ворочались в мозгу, и я валялся в постели, подложив руки под голову. Я гадал, что это за вещь, о которой упоминал в письме Наполеон и которая так его обременяла. А вдруг окажется, что он никогда не был боксером и всегда нам врал: как я к этому отнесусь? После короткого приступа паники я даже подумал о том, что лучше бы он ушел, унеся эту тайну с собой. Как те груженные золотом испанские галеоны, что бесследно исчезли в пучине и многие века будоражат фантазию людей.

Порой я погружался в сон, и деревья начинали падать одно за одним, словно повинуясь приказу, а проснувшись, я обнаруживал, что простыни у меня мокрые от пота. Дождь барабанил по крышам. Медленно тянулись часы, вязкие и безнадежные.

Мама без устали рисовала в мастерской наверху. Время от времени она заглядывала ко мне, и я встречался с ней взглядом.

— Как ты? — спрашивала она.

— Уже немного лучше, — отвечал я. — А ты что делаешь?

Она показывала мне руки в разноцветных пятнах.

— Мне нужно торопиться, — торопливо бормотала она.

Ближе к вечеру в дверь позвонил Александр. Я вдруг понял, что ждал его.

— Теперь твоя очередь рассказывать, — заявил я.

— Он не приходил.

— Целый день?

— Целый день. И в окно не выглядывал. Ты что-нибудь понимаешь?

Я кивнул. Он улыбнулся и продолжал:

— Хоть его и нет в окне, он всегда будет на нас смотреть.

Он потупился, потом отвязал мешочек, висевший у него на поясе.

— Вот, возьми, — сказал он. — Там только два осталось. Забирай.

Я схватил шарики, потом разжал кулак:

— Каждому по одному.

— Наследство Наполеона, — прошептал Александр. — Только братья делят наследство между собой.

Я зажал большим и указательным пальцами шарик, который отдал мне Александр, и смотрел, как он переливается на свету.

— Красивый, правда? — спросил Александр.

— Да, — ответил я, — блестит. Кажется, у него так много всего внутри.

— Разные тайны.

— Глядя на него, я всегда буду думать о тебе, — сказал я.

— При встрече это будет наш знак. И даже если это случится очень-очень нескоро, мы с тобой друг друга узнаем. Они всегда будут так сверкать.

Он держал в руке свою шапку, и я не мог оторвать от нее глаз. Наши взгляды пересеклись. Его глаза блестели. Он прошептал:

— Я верну ее отцу. Сегодня он выходит из тюрьмы. И мы опять будем вместе. Я хотел тебе его показать.

— У тебя есть фотография?

— Есть кое-что получше. Посмотри.

Портрет был нарисован невероятно изящно и трогательно просто. На такой же бумаге и такими же красками, какими обычно пользовалась моя мама.

— Мы всегда рядом с теми, кого любим, — сказал он. — Даже когда мы не вместе.

Пока он аккуратно убирал рисунок в свой ранец, я пробормотал:

— Она научила тебя хорошо рисовать.

— Если она чему меня и научила, так это не терять надежды. Надежды и радости. Ты ей это скажешь, да?

Я кивнул и в последний раз взял в руки знаменитую шапку.

— Так, значит, это его шапка? — спросил я.

— Да. Второе “Р” — это Рафаэль. Но она принадлежит не только ему, а всей нашей семье. Она была у прадеда, потом у деда… а он потом передал ее моему отцу.

— А потом она станет твоей.

— Да. Она много путешествовала. Ее хранят, чтобы помнить. Вот почему ее никак нельзя потерять.

— Помнить о чем?

— Помнить о путешествиях, из которых не возвращаются.

И он убежал, даже не позаботившись закрыть за собой входную дверь.

Еще одна ночь прошла среди побежденных деревьев. Теперь я был с ними один, без Александра и даже без Басты. Утром, уже не рано, меня разбудил шум мотора отцовской машины. Голова у меня была ясная, жар куда-то исчез. Почему отец вернулся в такое время? Я услышал, как мама торопливо спускается по лестнице. Входная дверь хлопнула, и тут же захрустел гравий: машина резко тронулась с места и умчалась. Воцарилась тишина.

Я вспоминал о том, как накануне ко мне приходил Александр. И чувствовал себя ужасно одиноким.

Потом заметил, что мама перед уходом оставила под дверью моей комнаты несколько новых рисунков.

Конец книги о Наполеоне. Вот он рядом со мной в классе. Его лицо в окне. Окно без него. Я с трудом узнавал себя на этих рисунках. Мне казалось, я на них гораздо старше, чем в жизни. Краски тускнели по мере того, как мы приближались к последней странице. А последняя страница была пустой. Белой.

Я закрыл глаза.

Потом поднялся. В голове было пусто. По-прежнему шел дождь. Такой сильный, что на шоссе образовались широкие глубокие лужи. Машины притормаживали, прежде чем их переехать. Небо и деревья вертелись вокруг меня. Я рванул вперед очертя голову, но, словно в кошмарном сне, мне казалось, будто я не двигаюсь с места. Я мчался в беспамятстве, голова гудела, в ушах стоял шум, как будто этот безумный бег мог изменить порядок вещей. Как будто против этого бега все бессильно. Струи дождя стекали по лицу. Ключ, замок.

Дом Наполеона выглядел заброшенным. Пусто. Холодно. Большая часть мебели исчезла. Может, родители ее продали? У кого она теперь? Сад напоминал маленькие джунгли. Мне захотелось войти туда и заблудиться. И вдруг появилась она! Белая козочка! Она была там, по ту сторону стеклянной двери, в нескольких метрах от меня. В густой зелени сада, словно в ларце, ее белизна сияла еще ярче. Она замерла на месте, повернув ко мне изящную головку. Я заглянул в ее ласковые темные глаза. Несколько секунд — и она пропала, так быстро, что я подумал: может, мне это привиделось?

От фотографии Рокки на обоях в туалете остался светлый прямоугольник. Я позвал:

— Наполеон… Мой император!

Стены поглотили мой голос. Отныне придется смириться с тишиной. И с пустотой: к ней тоже предстоит привыкнуть.

Но слова Александра “Мы всегда рядом с теми, кого любим, даже когда мы не вместе” прогнали отчаяние.

В гараже было чисто. Ни следа царившего там жуткого беспорядка. Остались только перчатки Наполеона, связанные шнурками. Они все так же пахли кожей, а внутри, едва уловимо, — потом победы. Я повесил перчатки себе на шею.

Дождь все шел. Небо было серым и низким, словно крышка кастрюли. Я пошел по аллее, которая вела к главной улице города.

Толстое дерево с шершавой корой, дуб, росший у аллеи и казавшийся мне несокрушимым, лежал поперек дорожки, преграждая мне путь. Его вырвало с корнями из размокшей от дождей песчаной почвы. Тысячи насекомых стройными колоннами устремились к своему новому убежищу. Я отступил на несколько шагов, изо всех сил стараясь им не навредить. Главное — никого не раздавить. Отойдя подальше, я уцепился за кору, залез на ствол и улегся лицом к небу. Оно было серым, беспросветным, неподвижным. Таинственным, как наша жизнь.

Прошло несколько мнут, а может, несколько часов.

Я побежал к деду под нескончаемым дождем, не то плача, не то смеясь.

Там была Жозефина. Сидела у постели Наполеона. Заметив, что я вошел, молча улыбнулась. Потом вышла в ванную, почти мгновенно вернулась с белым полотенцем и вытерла мне голову.

Наполеон как будто посвежел. Почти помолодел. Он утонул в свитере, связанном Жозефиной, лежал, вытянув руки вдоль тела, но по-прежнему сжав кулаки.

— Если ты собирался заняться армрестлингом, то будешь разочарован, — еле слышно проговорил он, увидев меня.

Я заметил, что его подключили к аппарату, на котором все время мелькали какие-то цифры.

— Видишь, Коко, опять счетчик, никуда от них не деться! И за ними в конце концов будет последнее слово. Постарайся, чтобы счетчики никогда не взяли над тобой верх! Как и ботинки с квадратными носами. — Он посмотрел на отца с бесконечно ласковой улыбкой и сказал: — Ну не хнычь, старик!

— Хочу — и хнычу! — заявил отец.

Наполеон повернулся ко мне:

— Начинается?

Я кивнул. И включил маленький приемник. Комнату заполнил невозмутимый голос Этого. На сей раз играл судья, только что вышедший на пенсию, и как всегда, когда у участника была необычная профессия, Этот попросил его рассказать о своем самом ярком воспоминании.

— У судей жизнь такова, что всякое случается, можете мне поверить, но самое удивительное воспоминание — один бывший боксер. Ненормальный мужик без малого восьмидесяти шести лет, который разводился, чтобы начать новую жизнь. Хотите — верьте, хотите — нет, но тогда мне показалось, что передо мной бессмертный!

Посреди суперигры Наполеон задремал. Не дожидаясь конца передачи, я выключил радио. Тягостную тишину нарушал только электронный аппарат, мерно попискивавший несколько раз в минуту.

— Шел бы ты домой, — заговорил мой отец, — это не для…

— Нет.

Это сказал Наполеон. Его голос был слаб, почти неслышен. Он продолжал:

— Мне нужно дать распоряжения относительно управления империей.

Я приблизился к нему. Наклонился почти к самым губам.

— Для начала, Коко, отключи этот чертов счетчик. Отсчитывать-то почти нечего…

Аппарат сразу замолчал.

— Некогда нежности разводить, Коко. Время поджимает. Во-первых, начиная с сегодняшнего дня ты уже не генерал… Я уступаю тебе пост верховного правителя. Делай с империей, что сочтешь нужным…

— Я о ней позабочусь, можешь быть спокоен.

— Во-вторых, я хочу, чтобы ты знал: я бился до конца. Но ничего не поделать. Враг оказался сильнее по всем направлениям…

Перчатки. Его кулаки легко в них проскользнули. Я затянул шнурки.

— Теперь бокс, это важно. Борись, пока сможешь. В начале поединка, в середине и…

— …до конца.

Он улыбнулся, потом повернул голову к Жозефине. Они переглянулись как-то странно, напряженно. Она опустила голову.

— Коко, постарайся понять меня, потому что я не знаю, сумею ли подобрать слова.

Он поднял кулак, посмотрел на стену напротив. На портрет Рокки. Отец, отчаянно стараясь сдержать слезы, сидел под ним, прислонившись спиной к той же стене, примерно в метре от снимка. Я снова поймал взгляд Жозефины, потом Наполеона. Неужели… Нет, я, наверное, не понял. Или все еще не проснулся. Или опять подскочила температура. Я вспомнил сцену на кухне в день рождения Наполеона. И рисунок матери, который она сделала потом. Перчатки, потертые перчатки… Перчатки Рокки… И моего отца…

Сердце у меня остановилось. В горле застрял ком. Я зажал себе ладонью рот, чтобы не закричать. И еще ближе склонился к Наполеону.

— Ты понял? — шепнул он так тихо, что я почти не расслышал.

— Кажется, да…

— Я всех провел, да?

— Но это же так…

— Да, это шедевр, я знаю…

— Получается, вы дрались по-честному…

— Нет. Не по-честному. Только жульничал я. Так что я тебе не соврал.

— Что он говорит? — спросил отец.

— Да так, папа, что он… что он тебя любит. Если вкратце. И еще всякие пустяки, но это не важно.

— Trafe, Bubo. (Отлично сыграно, малыш.) Наклонись поближе, еще кое-что послушай. Во время перерыва Рокки сказал мне, что болен. Болен, и жить ему осталось всего несколько недель. Эта мерзость пожирает его изнутри. Боксер не станет врать. А тем более Рокки. Я его хорошо знал и видел по глазам, что он говорит правду. В них был печальный свет: такой появляется, когда боксер собирается повесить перчатки на гвоздь. И тогда он попросил меня…

— …позволить ему выиграть. Он попросил тебя дать ему уйти с победой.

— Нет… Это я сам решил. Мое природное великодушие. С ним был мальчонка. Маленький, совсем малюсенький. Крохотный, чуть больше червячка. Не знаю, куда подевалась его мать. Ты знаешь, у нас, боксеров, такая жизнь… Он попросил меня о нем позаботиться. Воспитать его, надеть на него перчатки и сделать настоящим великим боксером. Вырастить чемпиона в память о нем, Рокки, чемпионом, который достигнет всего того, чего сам он достигнуть не успел. Он был уверен, что малыш весь в него. Но, увы, он ошибался. Особенно он просил не говорить мальчику, кто его отец. Видишь, я сдержал обещание только частично. А остальное не получилось. Еще несколько часов, и Рокки мне за это шею намылит.

— Нет, у тебя почти все получилось. Ты император, и твое царство сохранится навечно.

— Eble vi rajtas. Eble mia molsukcesodo estis precipe koni lin ververe. Mi tro stultis! (Может, ты и прав. Может, единственное, что у меня не получилось, — это по-настоящему его узнать. Я оказался слишком глуп!)

— Что он говорит? — шепотом спросил отец.

— Так, ничего… Что ты был лучшим на свете сыном, папа. И еще… — Я обвел затуманенным взглядом их всех, ловивших каждое мое слово: — И еще он хотел бы…

Слово застряло у меня во рту. Жозефина закрыла глаза. Невыносимо. Из-под маминого карандаша мигом появился рисунок.

Пляж. Последний пляж.

Директриса гналась за нами по пятам, пока мы шли по коридору мимо других обитателей заведения, вышедших из комнат, чтобы поприветствовать того, кто на несколько недель вернул жизнь в их жизнь. Мы вели Наполеона, поддерживая его под мышки, и десятки рук тянулись к нему, как в давние времена, когда они выходил на ринг.

— Остановитесь! — кричала директриса. — Остановитесь! Это переходит все границы, вы должны подписать бумаги, составить расписку, заполнить бланки. То, что вы делаете, против правил!

И тут папа произнес историческую фразу:

— Знаете, куда можете себе засунуть ваши правила?

Я подумал, что теперь мы вдвоем будем присматривать за империей. Наполеон очнулся от дремы и бросил на отца восхищенный взгляд, придавший тому сил. Наэлектризованный до предела, он повернулся ко всем, кто собрался в коридоре, и прокричал что было мочи:

— ЭТО МОЙ ОТЕЦ!

За стеклянной стеной кабинета директриса уже кому-то названивала.

Мы сели в мощную машину отца. Он лихорадочно наладил навигатор. Высветился маршрут. Электронный голос произнес:

— Включите зажигание!

Я уверен, это был голос Рокки.

Мотор заурчал. Мама сидела спереди. Наполеон — между мной и Жозефиной. Баста — у нас в ногах. Мягкие кожаные сиденья словно обнимали нас.

— Папа! — крикнул отец. — Сколько у нас времени?

Голос его звучал непривычно громко. Наполеон то отключался, то приходил в себя. Он пробормотал:

— Не знаю, старик. Не очень много. Если собираешься лишиться прав, сегодня самый подходящий момент.

Меньше чем через две сотни километров о правах он мог уже забыть. Всю дорогу — вспышки камер. Двенадцати баллов как не бывало.

Я шепнул на ухо Наполеону:

— Видишь, какой ты знаменитый, тебя все время фотографируют.

Не знаю, услышал ли он меня. Жозефина молчала. Только сжимала перчатку Наполеона и смотрела на быстро меняющийся пейзаж за окном. От ее дыхания на стекле образовался туманный круг. Голова Наполеона качнулась и легла на плечо Жозефины. Он был похож на ребенка.

Отец внезапно свернул к автозаправке. Бензин. Он поискал свой бумажник, порылся во всех карманах и в конце концов признал очевидное:

— Черт! Я его забыл. — Задумался на секунду и проговорил: — Ну и хрен с ним. Плевать, все равно заправлюсь.

Я пошел с ним. Он попытался объясниться. Отчаянно размахивал руками. Лицо сморщилось. В глазах стояли слезы. Вид у него был безумный. Нужно связаться с начальством. На это нужно время. Слишком много времени. Он сорвался на крик. На дне кармана у него завалялось несколько монеток, он опустил их в щель кофейного автомата, который в ответ выдал несколько капель непонятной жидкости. Два пинка ногой — и вот он, главный приз: два охранника.

— Ну что, неприятностей захотелось? Надо же, знакомая личность, мы уже встречались… “Недотыки”, как же, как же! Похоже, у вас мания — громить кофейные автоматы!

Бац, бац — все вышло само собой. Прямым справа, издалека, с самых берегов Гудзона, он уложил охранника. Один недотыка растянулся на полу. Второй подался назад, пока отец рассматривал свой кулак, словно впервые его увидел. Он взял меня за руку. Мы отступили. Тот охранник, что еще стоял на ногах, что-то забубнил в рацию. Пора убираться.

Мы поехали дальше. Отныне мы были вне закона. Машина превратилась в безмолвный крик. Наполеон, почти бесплотная тень, с трудом прошептал:

— Твой прямой сейчас, на заправке… Ты чемпион!

— Спасибо, папа, — прокричал отец. — Спасибо, па-па!

— Только поработай над стойкой.

Наполеон повернулся ко мне. Это стоило ему нечеловеческих усилий. Его рот несколько раз открывался и закрывался, прежде чем выпустить наружу едва различимый голос:

— Коко, будем на связи.

Я подумал, что это, наверное, последние слова, которые он мне сказал.

— Будем на связи, — ответил я.

Отец больше не произнес ни слова. Время шло, и мы чувствовали себя бабочками, которые вот-вот неминуемо попадут в сачок на пункте оплаты.

И действительно, путь нам преградили три полицейские машины. Отец сбавил скорость.

— Все пропало, — выдохнул он.

Наполеон умрет перед шлагбаумом, в окружении полицейских. Может, даже в полном одиночестве, когда нас будут грузить в фургон. Отец прошептал:

— Папа, прости… Мне так хотелось сделать тебе приятное в последний раз.

Он вышел, попытался что-то объяснить, но жандармы швырнули его на капот, скрутив руки за спиной. Потом один из них, судя по всему начальник, шагнул к машине, обошел ее. Мама опустила стекло.

— Мы едем на пляж, — коротко пояснила она.

— На пляж? Вы что, издеваетесь? Ну да, на пляже есть тенек, сами увидите, и никто вам не помешает. И крем от солнца не понадобится.

Он осмотрел салон, его взгляд остановился на свитере, в котором было почти не видно Наполеона. Его лицо застыло. Брови сошлись к переносице. Наверное, директриса сообщила о побеге одного из подопечных. Жандарм, словно зачарованный, не мог отвести глаз от боксерских перчаток.

— Born to win, — прошептал он.

Наши взгляды встретились.

— Финал пятьдесят первого, поединок с Рокки? — спросил он.

Я улыбнулся и ответил:

— Пятьдесят второй. Результат был подтасован.

Полицейский повернулся к отцу, все еще распластанному на капоте, и отчеканил:

— Сколько у нас времени?

— Дополнительное уже на исходе, — ответил отец.

Три минуты спустя взвыли сирены. Мы мчались за двумя мотоциклистами, которые прокладывали нам дорогу. Вокруг нас движение остановилось, машины съехали на обочину, красный свет сменился зеленым, фонари почтительно кланялись, когда мы проезжали мимо.

Наполеон открыл глаза. Он прошептал:

— Виктор Гюго отдыхает, правда?

Из навигатора снова послышался голос Рокки:

— Вы достигли пункта назначения. Конец пути.

Пауза в десять секунд, и вновь тот же голос:

— Счастливо!

Пляж. Солнце клонится к закату. Мы пошли к воде, таща Наполеона под мышки. Его ноги волочились по песку. Он улыбнулся. Только по его улыбке мы поняли, что он еще с нами. Плакать мне не хотелось. Жозефина несла свои туфли в руке.

Мы положили его на песок, голову устроили на коленях у Жозефины. Баста растянулся на боку. Оставалось только ждать. Слушать волны. Пена нежности разбивалась о берег. В нескольких метрах от нас поднявшиеся волны в одно мгновение смыли крепость, построенную каким-то ребенком. Неподалеку пара влюбленных шла по берегу, держась за руки и оставляя следы на песке. Наполеон, собравшись с силами, произнес:

— Estas bela loko por morti.

Его слова смешались с шумом волн. Отец немного помедлил и спросил:

— Что он сказал?

Я улыбнулся и ответил:

— Он сказал, это прекрасное место, чтобы умереть.

Прошло несколько месяцев. Учебный год закончился, и я распрощался с начальной школой.

После каникул я поступил в коллеж. Для меня началась другая жизнь.

Один из надзирателей коллежа руководил сразу несколькими кружками, и бывали недели, когда мы встречались с ним почти каждый день. Наконец он решил узнать, чем мы увлекаемся в свободное время, и однажды я сообщил ему, что не так давно стал заниматься боксом.

— Только я не такой способный, как мой дедушка, — пояснил я.

Еще не договорив, я сообразил, что не знаю толком, кого имею в виду: Наполеона, Рокки или обоих сразу.

Надзиратель показал мне маленький шрам, пересекавший надбровную дугу:

— Видишь?

— Да.

— Представь себе, как-то раз я познакомился с одним таким — боксером. Один раз — и мне хватило! В прошлом году. У меня до сих пор коленки трясутся. Мы с приятелями постоянно зависали в одном боулинг-клубе. Как-то раз прилично набрались и решили покуражиться над одним стариканом, который пробивал офигенные страйки. Так, ничего особенного, просто хотели его поддразнить…

— И что же? — поинтересовался я.

— А то, что он, видимо, не очень любил, когда его дразнят. Нас было десять человек, и он всех нас уложил, одного за другим.

— Неужели?

— Да-да, клянусь тебе. Погоди, самое главное: ему было никак не меньше восьмидесяти, и он был худой, как лист бумаги. И вдруг — бац, бац! — одного за другим, говорю тебе! Мы падали, как фигурки в тире. Ты меня слушаешь? Ой, жесть! Эй, ты тут?

Я слышал, как с грохотом катятся кегли, как аплодируют посетители клуба. Наполеон горделиво их приветствовал, словно великий артист.

Шарик Александра, который я нащупал у себя в кармане, обещал нам целую вечность на двоих.

Выражаю горячую признательность Карине Осин и команде издательства Jean-Claude Lattes за то, что приняли этот роман с энтузиазмом и искренностью.

Хотелось бы также сказать огромное спасибо месье Акселю Руссо, величайшему знатоку эсперанто, благодаря которому мои персонажи заговорили на этом прекрасном языке.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Клокло — прозвище популярного французского певца Клода Франсуа (1939–1978), погибшего от удара током в собственной ванной. (Здесь и далее — прим. перев.)

Вперед! (ит.)

Слова из популярной песни Клода Франсуа “Александрия, Александра” (Alexandrie, Alexandra, 1977).

Клодеттами называли танцовщиц Клода Франсуа.

Бонер (от франц. bonheur) означает “счастье”.

Намек на смерть Клода Франсуа, погибшего в ванной от удара током.