This edition is published by arrangement with Sterling Lord Literistic and The Van Lear Agency LLC

Copyright © 2007 by Dana Reinhardt

© Иванова В. А., перевод на русский язык, 20 1 8

© Издание на русский язык, перевод на русский язык, оформление.

ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2018

Посмотрите на нас. Семья из четырех человек. Сидим за обеденным столом. Кто-то просит: «Передайте кускус». Это сын. Будучи младшим из двух детей, он является обладателем копны рыжевато-русых волос, которую его одноклассницы пытаются потрогать под разными предлогами. Старшая сестра понарошку плюет в кускус, передавая его брату. Он закатывает глаза. Родители ничего не замечают. Сегодня они непривычно молчаливы. Мама сидит за одним концом стола, папа – за другим. Это мы. И так каждый вечер. Мы вместе ужинаем. Идеально, не правда ли? Мы ведь идеальная семья?

Теперь приглядитесь повнимательнее. У мамы те же рыжевато-русые волосы, хоть они и собраны сзади в свободный хвостик, и – что уж скрывать – ей следовало бы уделять больше внимания секущимся кончикам. У отца не так много волос, чтобы о них говорить, а те, что есть, темнее оттенком, но фотографии в коридоре свидетельствуют, что когда-то он был светловолосым мальчиком с подозрительным взглядом, направленным в объектив фотокамеры.

А теперь взгляните на старшую сестру. Различия не ограничиваются волосами. У меня оливковая кожа и миндалевидные глаза. На моем подбородке нет ямочки, как у отца. И в голосе нет хрипотцы, как у матери. У меня талант к математике. Я могу сворачивать свой язык в трубочку. Вы знали, что эта способность передается по наследству? Никто в моей семье так не умеет.

И вот сидим мы все за обеденным столом, едим цыпленка с кускусом по-мароккански, приготовленного отцом, как вдруг моя мать кладет вилку, устремляет на меня свой неповторимый взгляд и говорит:

– Звонила Ривка. Она хочет встретиться с тобой.

Моя комната находится на чердаке. Потребовалось немало лет и часов споров, чтобы мои родители наконец разрешили мне переехать наверх. У нашей семьи была семейная кровать. Я спала с родителями почти до трех лет, и к тому времени Джейк спал в этой же постели. Это определенным образом вынуждает задаться вопросом: а как же они нашли время, чтобы сделать Джейка? Как гадко. Ладно, двигаемся дальше… В общем, полагаю, чердак казался чем-то слишком удаленным от родителей. Но, думаю, то, что в итоге заставило их сдаться, никак не связано с семейным единением, скорее это была моя страсть к Эминему[9]. Им не дано понять его тонкий ум и услышать иронию в его музыке; они даже отказываются называть это музыкой. Они называют ее шумом – сексистским, гомофобным, расистским шумом. И вот так мы оказались включенными в классическую борьбу поколений. (Заметно, что я пополнила свой словарный запас терминами для SAT[10]?) Им каким-то образом удалось практически без жалоб пережить период «Backstreet Boys»[11], но Эминем сводит их с ума, так что теперь я живу на чердаке.

Я сижу на кровати, делая домашнее задание по математике, когда раздается стук в дверь.

– Я несу Fruit-n-Freeze[12]. Кокос или лайм? – кричит Джейк, поднимаясь по лестнице.

Он садится на край моей кровати, протягивая оба батончика.

– Ты какой будешь? – спрашиваю я его.

Он смотрит то на один, то на другой:

– С лаймом.

– Отлично, – говорю я, – я возьму с лаймом. Он протягивает мне его и улыбается:

– Просто для ясности: я на самом деле хотел с кокосом.

Я знаю, он поднялся сюда, чтобы поддержать меня. И если бы он был другим ребенком или даже девочкой, то, вероятно, попробовал бы заговорить о том, что случилось за ужином, но сейчас я так благодарна, что это просто Джейк, и я могу просто сидеть с ним здесь и разговаривать о чем угодно, кроме того, что случилось за ужином.

– У тебя ноги воняют.

– Ага, – отвечает он. Он смотрит на них с гордостью и вытаскивает нитку из спутанных светлых волос на большом пальце ноги. Стряхивает мне на кровать. Мы сидим и уплетаем тающие батончики Fruit-n-Freeze. Одна из особенностей жизни на чердаке заключается в том, что здесь крайне жарко. Даже в сентябре.

– Ты собираешься на вечеринку к Дариусу в субботу? – спрашивает он.

– Откуда ты вообще о ней знаешь?

Это никак не вяжется с моим представлением о том, каково это будет, когда Джейк будет учиться в старших классах вместе со мной. Ему не полагается знать о вечеринках, устраиваемых в доме двенадцатиклассника. И хотя я всегда ходила на вечеринки двенадцатиклассников, будучи девятиклассницей, меня это удивило. Джейк – мальчик, а мальчики-девятиклассники ходят на вечеринки-только-для-девятиклассников. К счастью для них, все они вырастают и становятся двенадцатиклассниками.

– Просто услышал. Ну, знаешь. В школе. Так ты идешь?

– Не знаю, – отвечаю я, хотя Клео всю неделю только об этой вечеринке и говорила.

Она водила шашни с Дариусом в самом конце прошлого года. И не считает, что раз он не звонил и даже не разговаривал с ней в последние дни учебы, значит, он ее бросил, ведь приближались летние каникулы и, по-видимому, парням, которые ведут себя как мудаки, перед летними каникулами предоставляется какое-то особое на то разрешение.

– Слушай, Джейк, мне надо закончить домашнюю работу. Спасибо за Fruit-n-Freeze. Ты просто красавчик.

– Можно я принесу сюда свою домашку? – Под мансардным окном стоит кресло, а рядом с ним вентиляционная труба, которая используется в качестве журнального столика. Джейк кивает на нее.

– Конечно.

Остаток вечера мы проводим в молчании, решая свои математические задачи под тихое звучание альбома «A Rush of Blood to the Head» группы «Coldplay» на CD-плеере, окутанные ароматом ног Джейка. Мне удается избежать встречи с мамой или папой до утра.

Утро, еще слишком рано для политических дебатов, но я уже стою в своей бейсбольной майке с АСЗГС возле Органического Оазиса.

– У вас есть минута на АСЗГС? У вас есть минута на АСЗГС?

Джейк и папа стоят у входа на парковку сзади, а я отвечаю за тротуар спереди, куда выставлены ящики с фруктами и вазоны со свежесрезанными цветами. Ладно, по крайней мере, здесь приятно пахнет. Несколько сонных покупателей ковыляют мимо, не удостаивая меня даже взглядом. Я решаю, что сегодня пока никто не в духе, особенно я, так что захожу внутрь за чашкой ярмарочного кофе.

За прилавком с кофе работает Зак Мейерс. У нас было не особо много совместных занятий, но мы, естественно, знаем имена друг друга, потому что в Академии Двенадцати Дубов всего 1 98 одиннадцатиклассников.

– Привет, Симона. Ты сегодня рано.

Я задаюсь вопросом, не первый ли это раз, когда мы на самом деле заговорили друг с другом.

– Ага, пытаюсь вот привлечь новых членов в АСЗГС.

– Классно.

У Зака маленькие очки в тонкой металлической оправе и очень красные щеки, и он всегда ходит в школу в высоких кедах фирмы «Converse» камуфляжной раскраски, хотя я не могу заглянуть за прилавок, чтобы проверить, в них ли он, когда он находится за пределами школы. Он также носит сережку (в виде свисающей светящейся молнии), которая выглядит так, словно родом из восьмидесятых, но на нем она почему-то смотрится нормально. Он все время околачивается возле Эми Флэнниган. Интересно, встречаются ли они? Он фотографирует для школьной газеты. Кажется, я видела его играющим в теннис на корте возле школы. И сегодня утром я осознаю, что он, оказывается, очень, очень симпатичный.

Он опирается на прилавок:

– Итак, какой ты хочешь?

– Просто обычный хороший старомодный кофе. И никакой фигни.

О нет. Понял ли он, что под фигней я имела в виду молоко, или пену, или ореховый сироп? У меня внезапно появляется страх, что он подумает, будто я имею в виду разговор. Я пытаюсь исправиться:

– Почему люди больше не пьют кофе просто так? Зачем нужно все усложнять?

Теперь я и вовсе выгляжу по-идиотски. Это не оригинальное и даже отдаленно не остроумное наблюдение. И я далеко не первый человек, высмеивающий мир фраппучино и пафосного кофе.

– Ну, по крайней мере, это делает мою работу интересной. Представь, если бы весь день я наливал только обычный кофе. Какое в этом удовольствие? – Он протягивает мне мой кофе и улыбается. Я улыбаюсь в ответ. Потом я понимаю, что он ждет, когда я расплачусь, потому что кто-то стоит позади меня.

Я протягиваю ему доллар и двадцать пять центов и небрежно говорю:

– Спасибо. Еще увидимся.

Знаете ли вы, что существует теория: якобы после того, как женщина родит, в ее мозг вбрасывается особое вещество, заставляющее ее забыть боль, которую она испытала при родах, чтобы она смогла снова согласиться родить? Что – то подобное происходит у меня с зимой. Хотя я знаю, что пожелтение листвы – всего лишь предвестник (одно из моих любимых слов для SAT) бесконечных месяцев снега и слякоти, которые вот-вот наступят, я просто люблю это время года. Вдоль нашей улицы растут деревья, красные, как пожарные машины, и, стоя на тротуаре, я буквально смотрю на весь мир словно сквозь розовые очки. Я жду, когда Клео подберет меня по пути в школу.

Она опаздывает. Как обычно. Когда она наконец приезжает, то выглядит совершенно разбитой. В руке у нее кружка кофе – даже не походная кружка, а просто фарфоровая, с сердечками, на которой написано: «Кто-то в Саванне любит меня», а во влажной массе ее кудрявых волос застряла расческа.

– Подержи-ка. – Она протягивает мне кружку и переключает скорость, мы уезжаем.

Она пытается продраться сквозь волосы расческой, грубо матерясь, но потом сдается и кидает ее на заднее сиденье. Она замечает, что я разглядываю кружку.

– Моя бабушка, естественно. Но мне кажется, что эта дешевая безвкусица фактически настолько раздвигает границы дозволенного, что совершает полный оборот, становясь чем-то клевым. Ты так не думаешь?

Затем Клео с энтузиазмом делает свой ежедневный доклад о Дариусе, в основном состоящий из оправданий по поводу его отвратительного поведения. Мне начинают надоедать все эти разговоры о Дариусе, но я не хочу показаться осуждающей их или намекнуть на то, что Клео совершенно поглощена собой, потому что это не так. Клео отличная подруга, и мы, наверно, потратили столько же времени на обсуждение моей ситуации с Ривкой, сколько и на ее ситуацию с Дариусом. Но в ежедневном сериале «Клео и Дариус» произошло не особо много изменений, и тем не менее мы разбираем по косточкам каждый разговор, словно это пассаж из «Великого Гэтсби» (которого я наконец-то прочитала и который оказался офигительной книгой). Вот что важно знать: они встречаются, хотя он и не называет ее своей девушкой, к ее большой досаде. Они не держатся за руки и не делают прочих подобных вещей в школе, потому что он считает это глупым. Должна признать, по этому поводу я с ним согласна. И, что самое главное, у них еще не было секса. У них было много чего, максимально раздвигающего границы дозволенного, как выразилась бы Клео, но у них все еще не было настоящего старомодного секса, или соития, как назвали бы это на занятиях по половому воспитанию. Я рада, потому что не верю, что Дариус задержится рядом с ней надолго, и меня беспокоит, что Клео начинает привыкать, но в то же время мне немного хочется, чтобы они уже сделали это, потому что вот о таких деталях я бы не отказалась послушать.

Я рассказываю Клео о вчерашней приличной ссоре с моими родителями по поводу ситуации с Ривкой. Они сводят меня с ума. На протяжении нескольких недель, при каждой возможности, они делали намеки, на их взгляд еле уловимые, что в реальности совсем не так, и, полагаю, мое игнорирование этих намеков их достало, потому что вчера вечером они усадили меня за разговор.

Я ненавижу разговоры с родителями. Ненавижу, как они на меня смотрят. Особенно мама. Она смотрит на меня так, будто она юрист, а я нахожусь за кафедрой для дачи свидетельских показаний. Мне хочется крикнуть ей, что, хотя она проводит большую часть своего времени на работе, сейчас она дома, а я не клиент или кто-то, на кого она хочет подать в суд, и даже не один из обслуживающих ее волонтеров, тратящих свою субботу на диспуты с местными покупателями по поводу Первой поправки к Конституции США. Я всего лишь ее дочь.

С папой в таких ситуациях намного проще, но это, наверно, потому, что он просто сидит рядом, в то время как говорит в основном мама. Хотя если подумать, то и это может прилично раздражать.

– Ладно. Отлично. Что? – так я начала наш разговор.

– Милая, – сказала мама, – ты знаешь, что нам не нравится указывать тебе, что делать…

– Ну, тогда не указывайте.

– Но мы все-таки думаем, что тебе стоит хотя бы позвонить Ривке.

– Видишь? Ты сделала это только что. Ты сказала мне, что мне делать.

– Она хочет поговорить с тобой.

– И?

Мама посмотрела на папу. Он уставился в пол.

– Возможно, она расскажет тебе то, что тебе важно услышать.

– Например? Если бы у нее было что-то важное для меня, она не ждала бы шестнадцать лет.

– Милая, она не ждала шестнадцать лет. Мы говорили тебе, что поддерживали с ней связь с момента твоего рождения. Она всегда знала, как у тебя дела. Она всегда хотела знать, как ты.

– Прекрати! – закричала я на нее.

Я подтянула колени к груди и опустила голову.

Я не хотела этого слышать. Я не хотела слышать, что она звонила, что она знала, что я хожу в Двенадцать Дубов, что я повредила запястье, когда мне было пять лет, что я была пугалом в постановке в седьмом классе. Это не ее забота. Я не ее забота.

Подняв голову с колен, я увидела, что папа все еще смотрит в пол. Внезапно до меня дошло, что в их едином фронте может быть брешь.

– А ты почему молчишь, пап? Почему ты просто сидишь здесь? – спросила я.

– Не знаю, малыш. Для меня это тяжело. Я терпеть не могу расстраивать тебя.

Мама на диване отодвинулась от него. У него тяжелый, грустный взгляд. Смотря на него, я словно видела все те часы, что они потратили на обсуждение этой темы, и, могу сказать, для него это было нелегко.

– Ну, мои поздравления. Вы все равно меня расстроили. Спасибо большое.

Я взяла пульт и включила телевизор, давая понять, что, по моему мнению, наш разговор был окончен.

Мама протянула бумажку:

– Пожалуйста, просто возьми ее номер.

Я взяла, отчасти чтобы мать закрыла рот, отчасти из-за кругов под глазами отца и отчасти потому, что, как бы упорно я ни пыталась его побороть, любопытство вернулось, поднимая свою уродливую голову.

Я пулей выскочила из гостиной и трижды громко хлопнула своей дверью, чтобы быть уверенной, что родители это слышали. Включила звук на своем стерео на восьмерку, что на четыре единицы громче, чем разрешено у меня дома. Села за стол, включила компьютер и посмотрела кое-что в Интернете. И вот что я узнала: номер Ривки имел код штата и трехзначный код города, и, судя по ним, живет она где-то на Кейп-Коде.

Кейп – Код, штат Массачусетс, США, планета Земля.

Я убрала номер телефона в ящик стола, не зная, когда сделаю этот телефонный звонок, да и сделаю ли его вообще, но надеясь, что согласие принять этот клочок желтой бумаги и так было значительным шагом, а значит, я заслужила право не трогать его какое-то время.

У Дариуса намечается еще одна вечеринка (его родители вообще когда-нибудь бывают в городе?), на этот раз маленькая, в воскресенье вечером накануне Дня Колумба, а это, естественно, школьный праздник, а также день демонстрации возле здания администрации. Я договорилась пойти с Клео, хотя Джеймс, Генри и Айви идут к Рич Кэмпбелл. Рич живет на огромной ферме, и там будет костер. Я люблю костры. А кто их не любит? И все же я договорилась с Клео, потому что я хорошая подруга. Я обещала пойти с Клео, хотя мне кажется, что я не нравлюсь Дариусу, что, в принципе, логично, потому что он мне совершенно точно не нравится.

В день вечеринки я отправляюсь к Клео, чтобы подготовиться. Я также собираюсь остаться на ночь, потому что мои планы на сегодняшний вечер не позволят мне пройти мамин нюхательный тест, а у Джулз паранойя по поводу недосыпа, так что она не просит, чтобы Клео будила ее по возвращении домой. Я лежу на кровати Клео, пока она сидит перед зеркалом, пытаясь усмирить свои неуправляемые волосы. На ней джинсы, черные ботинки и сделанная мной футболка, на которой написано: «Королева выпускного бала». Если вдруг мой фирменный стиль юмора вам не близок – предполагалось, что футболка будет ироничной. Клео наносит немного губной помады, которая едва заметна, и когда она поворачивается, то выглядит красивой, даже элегантной.

– Как я выгляжу?

Как она может не знать, как она выглядит?

В случае Клео такие вещи, как красота, элегантность и грация, подразумеваются сами собой. Я помню, как мы вместе занимались балетом, и на репетициях, когда дело доходило до реверансов, она шла прямо к центру сцены со своей идеальной осанкой и кудряшками в стиле Шерли Темпл[19], и мир просто замирал. У меня же, хоть убей, никогда не получалось сделать это как надо.

– Ты выглядишь потрясающе, – говорю я, – а вот я выгляжу полной неряхой.

Клео склоняет голову набок и оглядывает меня.

Я прямо вижу, как работает ее мозг. Она распознает вызов и готова принять его. Там, где я вижу неряху, она видит потенциал. Там, где я не вижу ничего особенного, она видит чистый холст. На мне брюки из рубчатого вельвета и рубашка из оксфорда[20] на пуговицах. Она идет к своему шкафу и достает черную блузку из спандекса с длинными рукавами и V-образным вырезом.

Кидает ее мне:

– Надень-ка.

Под спандексом я имею в виду не какую – то лоснящуюся, дешевую одежду для занятий спортом. Это просто облегающая блузка с длинным рукавом, и, когда я ее надеваю, нужно признать, происходит радикальная перемена. В отличие от Клео, у меня нет гигантских грудей. У меня нет даже грудей среднего размера. Но почему-то в этой черной блузке создается впечатление, будто там скрыто нечто большее, чем кажется на первый взгляд.

Клео выглядит довольной.

– Не знаю, почему ты все время скрываешь свои прелести. Ты секси. Если бы ты только смогла это увидеть.

Она права. Я этого не вижу и не верю, что кто-то, кроме Клео, это видит, и тем не менее Клео, вероятно, пытается быть милой. С о мной все в порядке. У меня посредственная внешность. Есть другие вещи, не менее важные, чем сексуальность, такие как ум, ответственность, умение слушать. Вот только все это, кажется, не имеет никакого значения для парней, а не об этом ли мы здесь говорим?

Я снова смотрюсь в зеркало. Клео права. Даже я вижу, что новый внешний вид раскрывает во мне что-то новое – нечто, не имеющее ничего общего с моими оценками или умением слушать.

Мне, наверно, нет нужды рассказывать вам, что я чувствую себя хуже некуда, проснувшись на следующее утро. Впервые в жизни я понимаю, что значит «голова раскалывается». Я всегда представляла какой-то мультяшный образ с чьей-то головой и этакими электрическими молниями, стреляющими внутри нее, раскалывающими ее на тысячу разных кусочков. На картинке герой держится руками за свою голову, пытаясь удержать все кусочки вместе, а в облачке текста написано что-то вроде «ИИИОООААА». Именно так я и чувствую себя сегодня утром. И во рту очень сухо. И от меня плохо пахнет.

Я принимаю тайленол и запрыгиваю в душ, а Клео спускается вниз, чтобы сварить мне кофе. Я тороплюсь. Мне нужно быть у здания администрации через тридцать минут. Горячая вода бьет мне в спину, я смотрю на свои стопы, которые всегда считала особенно уродливыми, и делаю все возможное, чтобы смыть прошлый вечер. Знаю, в машине с Клео нам было смешно, но сегодня чувствую себя довольно неловко. Я делаю воду немного горячее, она почти прожигает мне кожу. Сколько времени уйдет у моего вчерашнего эпизода на распространение по сарафанному радио Двенадцати Дубов? Бывает ли скорость выше, чем скорость света?

Прошлой ночью был Хеллоуин. Хеллоуин – мой самый любимый праздник. Так было всегда, и это не просто потому, что я большая любительница сладостей, особенно маленького размера. Я думаю, что Хеллоуин пробуждает в людях все самое лучшее. Мы открываем свои дома и отдаем, не ожидая ничего взамен. Подумайте, ведь это на самом деле так удивительно прекрасно. Когда еще вы вечером разговариваете со своими соседями, и соседями своих соседей, и соседями других людей, приехавших в ваш квартал, потому что он показался им подходящим местом, чтобы постучаться в двери абсолютно незнакомых граждан? Когда еще вы вечером не возражаете, чтобы в вашу дверь звонили во время ужина снова, и снова, и снова? Во время большинства праздников мы закрываемся ото всех. Мы собираемся в наших домах, разжигаем камины, проводим время с любимыми. Но Хеллоуин отправляет нас на улицу, на холод, чтобы мы бегали с людьми, которых не знаем, от дома одного незнакомца к дому другого незнакомца. Причем в дурацких костюмах!

И для атеиста Хеллоуин – идеальный праздник. Он включает призраков, мертвецов, всяких духов, но, насколько я знаю, не Святого Духа. Поэтому я люблю Хеллоуин. И поэтому я все еще каждый год участвую в игре «сладость или гадость». Можно подумать, что люди встречают шестнадцатилетнего подростка в костюме, пришедшего за сладостями, с презрением или даже враждебностью. Но, как я уже говорила, Хеллоуин пробуждает в людях все лучшее. И меня встречали, протягивая вазы с конфетами и хваля мой костюм.

Я была одета в костюм Эдварда Руки-Ножницы. Джеймс надел парик со светлыми волосами и изображал героиню Вайноны Райдер. Мы смотрелись потрясающе. Собрав довольно большой урожай, вернулись домой и поделились с Джейком. Потом мы втроем посмотрели фильм «Эдвард Руки-Ножницы», и я рано легла спать.

Я говорила, что Эми Флэнниган тоже входит в команду по выпуску «Oaks Gazette»? Это делает практически невозможным хоть когда-нибудь поговорить с Заком Мейерсом наедине. Знаю, все говорят, что они просто лучшие друзья, однако если бы это было правдой, то логично было бы предположить, что она могла бы немного поделиться своим богатством и позволить Заку поговорить с другими особами женского пола без надзора. Но нет. Когда нам с Заком наконец дают общее задание, мы договариваемся встретиться в офисе «Gazette» после школы. И отгадайте, с кем он болтает, когда я приезжаю? Ну, вы поняли.

Наше з адание довольно необычно как для «Gazette», так и для меня. Я пишу историю о своей матери. Только что осознала, как это звучит. Давайте я проясню: я пишу историю о своей матери, а не о Ривке. Идея появилась на общем собрании, и Марсель, редактор, предложил нам написать очерк о юристе, ведущем дело о городской печати. Он не знал, что она моя мать. Вы, вероятно, можете представить, как быстро забилось мое сердце, когда Зак перебил его и сказал:

– Этого юриста зовут Эльзи Тернер, и она мама Симоны.

Все согласились, что это была бы отличная статья для газеты, особенно если ее напишу я. А потом Зак вызывался сделать фотографии.

Сегодня мы встречаемся, чтобы пробежаться по наброску моей истории и обсудить идеи, как сделать интересную сопроводительную фотографию.

Мы болтаем некоторое время втроем. Но когда я достаю из рюкзака свой набросок и протягиваю Заку, он садится за один из столов и прощается с Эми. Она отправлена восвояси. Зак ставит локти на стол и, оперев голову на обе руки, начинает читать мою статью. У него в руке красная ручка. Я кусаю кутикулы. Кажется, я потею, и я молюсь Богу, от которого отреклась, чтобы мой дезодорант делал то, что, как гарантирует его этикетка, он должен делать в течение двенадцати часов.

Зак поднимает взгляд:

– Неплохо.

Давайте я переведу для вас. Он только что сказал: Это худшая хрень, какую я когда-либо читал.

Ты безграмотная дура.

– Спасибо, – говорю я, запинаясь.

– Я имею в виду – неплохо – Спасибо, – снова отвечаю я. О боже!

– Ну, я хотел сказать, думаю, ты можешь лучше. Блин.

– Да? В каком смысле?

– Ну… можно углубиться в тему, а не просто изложить факты по этому делу, и рассказать о том, как оно пришло в АСЗГС и почему твоя мама решила его взять. – Он делает паузу. – Слушай, мне очень нравится, как ты пишешь.

Он только что сказал, я ему очень нравлюсь? Нет. Возьми себя в руки. Он сказал, что ему очень нравится, как я пишу.

– Но эта статья малость скучновата, что странно, учитывая твой доступ к субъекту и твои отношения с ним. А может, именно в этом и проблема… Думаю, тебе нужно попытаться забыть, что она твоя мама, когда ты будешь брать интервью.

Полагаю, он, может быть, прав. Я набросала все это довольно быстро, основываясь на нескольких коротких разговорах с мамой за прошедшие несколько дней. Наверно, я посчитала, что могу просто расслабиться и позволить всей этой материнско – дочерней стороне сделать все за меня. Очевидно, я ошибалась. Я выдала херню. «Малость скучноватую» херню.

Зак поправляет очки и подергивает свою сережку:

– Начни с того, что ее вдохновляет. Не только по этому делу. Может, для начала стоит расспросить ее о ее первом большом деле в качестве молодого юриста и о том, что она из него вынесла. Пусть это будет более близкое знакомство с ней.

И вот так Зак Мейерс, сам того не зная и не зная практически ничего обо мне и моей семье, стал ответственным за то, что я наконец узнала, как Ривка появилась в жизни моих родителей и как потом в их жизни появилась я.

Мама выиграла дело. Это была ее первая большая победа в качестве молодого юриста; дело получило большую огласку в прессе и принесло ей известность в сообществе юристов, а также помогло сформировать собственные взгляды на религию и свободу. Вот что попало в мою статью для «Oaks Gazette». Получилась отличная история, и Зак сделал реально классную фотографию с мамой на фоне церкви, с мечом и щитом в руках, что, на случай, если вы не уловили гениальную идею Зака, показало маму и борцом против религии, и одновременно ее защитником. Я писала именно об этом, хотя для мамы все, связанное с ее первым большим делом, затмили та юная девушка и ее признание, сделанное на пешеходной дорожке в тот ноябрьский день.

Ривка не знала, к кому еще обратиться, и решила, что моя мать, этот либеральный юрист из города, сможет помочь ей найти место, чтобы сделать аборт.

Конечно же мама твердо верила в право женщины на выбор, но она никогда не сталкивалась с этой верой лицом к лицу. А здесь было лицо Ривки, лицо не женщины, а девушки – юной, напуганной и запутавшейся. До этого момента выбор был для мамы абстрактным понятием. Идея, в которую можно было верить. Что-то, за что стоило бороться. Но сейчас это что-то стояло прямо перед ней, прося о помощи, спрашивая, что делать, предлагая маме быть одновременно защитником, судьей и присяжными.

Она сказала, что сделает все, что сможет, чтобы помочь Ривке справиться с этим, но сначала Ривка должна поговорить со своими родителями. После этого предложения Ривка села прямо там, посреди тротуара, под дубом, и заплакала. Она говорила, что родители от нее отрекутся; говорила, что навлечет позор на дом реббе. Говорила, что это станет концом ее жизни. Мама к тому времени общалась с Мордехаем уже достаточно долго, чтобы знать, что Ривка, вероятно, была права насчет его реакции, но мама также немного общалась и с Ханной, способной взглянуть на вещи по-другому.

Мама была права. Ханна, будучи хасидской еврейкой, будучи реббецин, будучи кем-то еще, прежде всего была матерью, которая любила свою дочь. Она не хотела, чтобы у Ривки в возрасте шестнадцати лет родился ребенок. Но она также не хотела, чтобы Ривка сделала аборт.

Ханна попросила маму помочь им найти дом для ребенка, хороший дом с хорошей семьей. Ее контакт с миром, помимо хасидов в их маленькой общине, был крайне ограниченным. Она не знала, куда пойти, кому позвонить или что предпринять.

Ханна хотела, чтобы все было сделано без лишнего шума. Никто не должен был узнать, в первую очередь реббе. На их счастье, он никогда не был особо внимателен к своей дочери, а хасидская форма одежды в виде длинных юбок и плохо сидящих блуз была по своей природе снисходительна к кому-либо в положении Ривки. На последних месяцах ей всего – то потребовалась чуть более мешковатая одежда чуть большего размера. Как оказалось, к тому времени Ривка уже была беременна четыре с половиной месяца, что было едва заметно. Ханна с уверенностью ожидала, что дочь выносит ребенка незаметно, оставаясь такой же субтильной, как это было с Ханной во время всех ее семи беременностей.

В некоторые дни двойная роль, которую мама играла в доме Левина, была для нее слишком тяжела. Она возвращалась домой в маленькую квартиру, которую делила со своим бойфрендом Винсом Блумом, двадцатипятилетним студентом института искусств, вымотанной, плачущей, подавленной и полной тревог. Из-за ее бессонницы ночами не спал и он. Они не говорили практически ни о чем другом.

Дома пахнет корицей. Я никогда не была любителем корицы, но папа все время говорит, что я ее даже не почувствую. Сложно представить, как такое возможно, ведь на кухне ее запах перебивает ароматы всех прочих ингредиентов. Ривка должна приехать где-то через час. Я прячусь на чердаке.

Итак, я конечно же позвонила Ривке и пригласила ее на День благодарения, и она, естественно, согласилась, а иначе я бы сейчас здесь не сидела. Наш разговор практически этим приглашением и ограничился, хотя я спросила, не хочет ли она кого-нибудь взять с собой за компанию, и она ответила, что приедет одна. Стереть образ дома, наполненного детьми. Поставить вопросительный знак рядом с мужем.

Наша первая встреча с Ривкой стала чем-то неотвратимым, так что я решила – почему бы ей не состояться у нас дома, на моей территории? Странно, но откуда-то я знаю, что именно здесь все и должно произойти, так что я подчиняюсь. Словно история уже написана, и для нее необходимо, чтобы героиня Симоны и героиня Ривки в конце концов встретились лицом к лицу. Я ничего не могу с этим поделать и на самом деле даже не хочу больше ничего с этим делать. Я хочу увидеть ее лицо.

Ужин был восхитителен. Мы поели от души. Поговорили о том, как мы благодарны. Посмеялись во весь голос. А потом собрались за пианино, взялись за руки и пели популярные песни. Ладно, все это неправда. Ну, возможно, папа поел от души, но у нас даже нет пианино. Ужин был странным. Странным, как фильм ужасов. Как зловещая бренчащая музыка. Если бы это на самом деле был фильм ужасов, что-то ворвалось бы к нам через стены, все бы закричали, стол бы перевернулся, и я поймала себя на мысли о том, что испытала бы облегчение, если бы что-то, что угодно, ворвалось бы через стены и положило конец этому неловкому молчанию.

Старая добрая Джулз приложила все свои усилия, чтобы заполнить эту тишину рассказами о нескольких последних ужасных свиданиях, в том числе с парнем, у которого был домашний спортзал, но ни единой книги во всем доме. Буквально. Или безбуквенно. (Это глупая шутка принадлежит Джулз, не мне, и Ривка не засмеялась, так что, по крайней мере, я знаю, что у нее хорошее чувство юмора.) Я все время смотрела на нас шестерых за столом, пытаясь решить, куда вписать Ривку. Она словно застряла где-то между взрослыми и детьми. Естественно, Ривка взрослая. Ей тридцать три. Но она не такая старая, как мама, папа и Джулз, и, когда мама с папой видели ее в последний раз, она была моего возраста, так что думаю, что в определенном смысле они должны до сих пор видеть ее беспомощной юной девушкой, и из – за этого обеденный стол странным образом словно находился в движении. И снова это слово: странный. Я в курсе, что использовала это слово уже слишком много раз. Я знаю много синонимов к слову «странный»: непостижимый, поразительный, причудливый. Хотя все эти вполне хорошие слова имеют право на существование, ни одно из них не применимо к этому дню или к недавнему периоду моей жизни, в отличие от слова странный, поэтому я и использую его снова, и снова, и снова.

Мы переходим в гостиную, чтобы съесть десерт, и эта перемена места несколько помогает снять напряжение. Я думаю о том, что почти в каждом другом доме по всей стране сегодня, в этот момент, люди ослабляют свои пояса или расстегивают верхние пуговицы брюк. Что же касается нас, то в этот момент, когда мы пересаживаемся с жестких стульев с прямыми спинками, стоящих в столовой, на удобные кушетки в гостиной, у нас у всех, кажется, что-то расслабляется внутри.

Джулз откусывает кусочек принесенного ею пирога и спрашивает:

– Итак, Ривка, чем ты занимаешься?

Это первый настоящий вопрос, заданный ей. Скорее всего, именно поэтому мама с папой и пригласили Джулз. Они знают ее склонность много говорить и задавать много вопросов и, полагаю, решили, что она, вероятно, активизируется, если я буду сидеть словно немая, как делала это весь день.

– Я фотограф.

Фотограф. Как Зак Мейерс. Я никогда особо не увлекалась фотографией, а может, стоило бы. Может, я могла бы стать фотографом.

– А что ты фотографируешь? – спрашиваю я ее. – Или нужно сказать, какой у тебя предмет? Или что ты снимаешь? Как правильно спросить кого-то, кто фотографирует, что он предпочитает фотографировать?

Ривка улыбается:

– Любой из этих вариантов подойдет.

Она поджимает одну ногу под себя. Я бросаю взгляд на свои колени. Я сижу в точно такой же позе.

– Я в основном фотографирую пейзажи. Я живу на Кейп-Коде, а там множество пляжей, песчаных дюн и травы. Одна из причин, почему я там живу, – свет. На Кейпе самый потрясающий свет.

– И ты достаточно зарабатываешь этим, фотографируя пляж? – Это звучит грубее, чем я предполагала. Я даже не знаю, от кого это у меня. Никто из моих родителей никогда бы не задал такого вопроса.

– Горы денег, – отвечает она невозмутимо, – я богачка.

– Да ладно!

– Нет, конечно. Но мои работы есть в нескольких галереях на Кейпе, и время от времени их покупают, в основном богатые туристы. Я также делаю семейные фотографии, портреты, снимала несколько свадеб. В прошлом месяце пара из Труро наняла меня, чтобы поснимать их шнауцеров.

Джейк лежит на полу. Он приподнимается на локте:

– Они одели собак в маленькие одежки? Ненавижу людей, одевающих собак.

– Нет. Они были так же наги, как в день своего рождения.

– Ты снимала собачье порно? – спрашиваю я.

Ривка смеется:

– Да, но только очень изящное собачье порно.

Папа исчезает из комнаты и возвращается с двумя наборами скрэббл. Даже неудивительно, что у папы есть под рукой дополнительный набор. Он помешан на скрэббле. Наша семья всегда играет в День благодарения, и так как нас шестеро, папа предлагает провести подобие турнира, в котором сначала играется две игры по три человека, а затем победители играют друг против друга в финальном поединке. Он единственный, кто в восторге от этой идеи: папа очень любит соревноваться. Никто из нас не соглашается на финальный раунд, так что будет два победителя. С недовольным видом папа занимает свое место за одной доской с мамой и Джейком. Джулз, Ривка и я садимся рядом с ними. Несмотря на шутку о безбуквенности, выданную Джулз ранее, она играет крайне плохо по сравнению со мной и Ривкой, а мы идем ноздря в ноздрю на протяжении всей игры, пока я не сбрасываю последние буквы и не выигрываю, оканчивая игру трехбуквенным словом – род.

Уже совсем скоро наступят зимние каникулы. Всего несколько лет назад их называли рождественскими каникулами, но потом сменили на нейтральные и менее спорные – зимние каникулы. Школа сделала это не под давлением Студенческого союза атеистов, потому что несколько лет назад Студенческого союза атеистов в Двенадцати Дубах еще просто не было. Так что зимние каникулы уже совсем скоро, и это хорошо, потому что я сильно отстаю по домашним заданиям. Мне нужно сдать большую работу по истории, а я ее даже не начала.

У меня нет времени думать об истории США. Я слишком занята своей собственной историей. Мне ужасно не хотелось бы это признавать, но мама с папой были правы. Мне нужно знать больше. Мне придется узнать больше.

Я человек с триединой историей. Есть мама, есть папа, и есть Ривка. Теперь, когда я увидела ее лицо, я не могу больше делать вид, что она не является частью того, что есть я. У моей истории три начала, потому что Джо был просто каким-то парнем, который ушел. Исчез. Испарился. Он даже не призрак. Он ничто. В любом случае, как слышала Ривка, он уехал в Израиль тринадцать лет назад и не планирует когда-либо вернуться. Так что, возможно, его даже нет в живых, что не имеет никакого значения, ведь, как я уже сказала, для меня его не существует.

Я говорила с Ривкой по телефону. Она пригласила меня приехать к ней домой на Кейп-Код и остаться там на ночь, тогда она побольше расскажет мне о своей семье. Я еду в эту пятницу. Беру «субару» и еду одна. Я никогда раньше не ездила одна так далеко, и для меня это несколько волнительно. Я думала, что, возможно, мама и папа будут против. Но идея отпустить меня одну не кажется им сумасшедшей, и мне становится интересно, когда же весь этот энтузиазм по поводу моих отношений с Ривкой начнет спадать. Я знаю, они хотели, чтобы я с ней познакомилась, – они заставили меня с ней познакомиться, чтобы я могла узнать о себе и своей истории, но они ведь не хотят, чтобы она стала слишком большой частью моей жизни, не так ли? Я в замешательстве. Мне кажется, если бы я была на их месте, я бы чувствовала ревность или угрозу, а они просто улыбаются и поощряют все это, из кожи вон лезут, чтобы облегчить все это для меня, в том числе нарушают собственные правила, позволяя мне проехать весь путь до Уэллфлита за рулем одной. Что я могу сказать? Я не понимаю своих родителей.

Вернувшись из Скоттсдейла, Клео заявила, что ноги ее больше не будет в штате Аризона. Она сказала, ей все равно, даже если это последний раз, когда она видела Эдварда. Кажется, ее слегка задело, что я отреагировала на визит Ривки совсем иначе, словно я подвожу ее, не ненавидя Ривку, стремясь к дальнейшему общению с ней. Но она также очень счастлива за меня, что все так хорошо прошло и что Ривка молода и симпатична и не является каким-то сумасбродным религиозным фанатиком, как Клео ее описывала. Клео даже хотела поехать со мной в эту пятницу, но я сказала ей, может, как-нибудь в другой раз. Думаю, мне лучше съездить одной.

В пятницу вечером состоится большой танцевальный вечер под названием «Снежный бал», который всегда был для нас с Клео предметом бесконечных шуток. Но конечно же в этом году Клео пойдет на него, ведь у нее есть парень, и внезапно Снежный бал перестал быть глупым. (Как видите, ее предложение поехать со мной к Ривке было, возможно, сделано не всерьез, так что я не чувствую себя виноватой из-за того, что отказала ей.) И что еще хуже, Джейк идет на Снежный бал с моей одноклассницей по имени Сэм, пригласившей его с помощью записки, оставленной в его шкафчике. У маленького Джейка свидание с одиннадцатиклассницей! Так что мне никак не избежать того факта, что я старая большая неудачница. Но, по крайней мере, я поеду одна на машине в Кейп-Код.

Дом Ривки розовый. В смысле, не такой розовый, как Дом Мечты Барби, а выцветший бледно-розовый. У него серая отделка, на крыльце есть фонарь, а из окон струится теплый желтый свет. Подъездная дорожка из мелких камней скрипит под колесами моей машины. Прежде чем я успеваю выключить зажигание, дверь открывается и появляется Ривка в наброшенном на плечи свитере. Она улыбается и машет, я делаю то же самое, а потом жестом показываю, чтобы она оставалась там, где стоит, я могу донести свои сумки сама. Туман рассеялся, наступили сумерки, и небо стало того же цвета, что и дом, лишь несколько низких прозрачных облаков растянулись прямо над горизонтом.

Ее дом находится через дорогу от океана. Это тихая дорога, вдоль которой растут деревья, и я не увидела ни одной другой машины, после того как свернула на нее. Поднимаясь по ступенькам крыльца, я оборачиваюсь и вижу последние лучи, отражающиеся от воды.

– Позвони своей маме, – говорит она.

– Сколько раз она уже звонила?

– Ты на самом деле хочешь знать?

– Не особо, но все равно скажи.

– Четыре.

Я звоню с мобильного, и сначала мама пугается, потому что думает, что я звоню из машины, но я говорю ей, что доехала, что звоню с крыльца Ривки и что вижу воду оттуда, где стою.

– Ладно, милая. Я люблю тебя. Хорошего вам вечера. Позвони, прежде чем выедешь завтра.

– И я тебя, – говорю я и захлопываю телефон. – Проходи внутрь. – Ривка держит дверь открытой для меня.

Я делаю несколько шагов в гостиную и кладу сумки. Осматриваюсь. В камине горит огонь, и здесь тепло, и на мгновение я чувствую головокружение. Я словно шагнула в альтернативную вселенную. Это мог бы быть мой дом. В этот момент я бы только вернулась из школы, и эти прекрасные запахи с кухни могли бы звать меня к ужину, который ждал бы меня здесь каждый вечер, и сегодня я могла бы ужинать здесь перед тем, как пойти на Бал старшеклассников Кейп-Кода, или Уэллфлита, или чего-нибудь еще. И возможно, в этой альтернативной вселенной у меня бы на самом деле было свидание.

– Давай я покажу тебе твою комнату, – говорит Ривка, и для меня в данный момент это уже слишком.

Поэтому я говорю:

– Может, попозже? – И, кажется, она понимает. Я хожу по дому. Гостиная и столовая являются частью одного огромного открытого пространства, окна которого выходят на задний двор, со всех сторон окруженный соснами. Полы покрыты темным деревом, и перед камином стоят два больших удобных дивана, разделенных старым раскрашенным журнальным столиком. На нем стоит кружка и лежит книга корешком кверху – видимо, она отложила ее, услышав шум моей машины. Над каминной полкой висит большая фотография пляжа, в которой я сразу узнаю одну из работ Ривки. Я жалею о своем язвительном комментарии в День благодарения, потому что фотография просто ошеломляет. Все как будто в движении: серо-голубой океан, низкие облака, неправдоподобно высокая сине-зеленая трава на пляже на заднем фоне, даже плоский песок.

Кухня занимает почти такую же площадь, что и зона гостиной и столовой, с барной стойкой посередине, маленьким столом и широким подоконником с полосатыми подушками, чтобы можно было на нем сидеть. Из кухни ведет лестница куда-то наверх, но туда я решаю не идти. Должно быть, это комната Ривки. Я обнаруживаю небольшую спальню со скошенным потолком сразу на выходе из гостиной, и она оказывается той комнатой, которую Ривка собиралась показать мне, моей комнатой, но мне проще думать о ней как о комнате для гостей. Я кладу свою сумку на кровать. Рюкзак ставлю на маленький деревянный столик у окна.

– Красивый дом, – говорю я и на самом деле так считаю.

Он простой и уютный, и я рада узнать, что она не одна из тех, кто повсюду раскладывает салфетки, или расставляет маленьких фарфоровых животных, или развешивает связанные крючком знаки со словами «Привет, друзья».

– Спасибо, – говорит она. – Я без ума от него. Здесь так тихо.

Полагаю, если расти с шестью другими детьми в доме, где постоянно толпятся все соседи, невозможно не научиться любить тишину. Я вся превращаюсь в слух и не слышу ничего, кроме легкого потрескивания поленьев в камине.

– Здесь потрясающе пахнет.

– Это грудинка, – говорит она. – Я решила приготовить классический пятничный ужин. Надеюсь, ты ешь мясо.

Я люблю мясо. Знаю, что не должна, но люблю. Знаю, здесь нечем хвастаться, ведь страдают беспомощные существа, но, как говорилось на одной наклейке на бампер, которую я увидела однажды на «фольксвагене», моей любимой наклейке на бампер, если Бог не хотел, чтобы мы ели животных, тогда почему он сделал их из мяса?

Когда я рассказываю это Ривке, она от души смеется:

– Думаю, это взято прямо из Торы.

– Уверена в этом.

Она бросает быстрый взгляд на наручные часы. Я ей надоедаю? Ей нужно куда-то идти?

– Время Шаббата, – говорит она.

Шаббата? Я не совсем уверена в том, что такое Шаббат, но вполне уверена, что это что-то религиозное, и меня внезапно захлестывают паника и смущение. Разве она не говорила что-то о том, что все это позади? Разве она не говорила мне прямо в лицо, что это что-то, чем она больше не является? В смысле, посмотрите на нее. Она не выглядит как религиозный фанатик.

– Я атеист, – быстро говорю я.

– Молодец. Восхищаюсь твоей силой убеждения. Ну а я? Не могу сделать выбор, так что предпочитаю не ограничивать себя какими-то рамками. Я больше агностик.

– Значит, ты не иудейка?

– Я совершенно точно иудейка. Но я также и агностик. Я иудагностик. Или агноиудейка.

– Я запуталась.

– Я, очевидно, тоже.

Это не помогает разобраться. А мне нужна ясность в этом вопросе.

– Так что ты имеешь в виду, говоря, что сейчас время Шаббата? – спрашиваю я.

Она жестом указывает на обеденный стол, предмет сельского антиквариата, с пятнами и царапинами – кажется, что он кормил целые поколения семей. На нем два подсвечника с короткими незажженными белыми свечами, серебряная чаша с красным вином, блюдо с хлебом, выглядывающим из-под белой салфетки, и букет тюльпанов в зеленой стеклянной вазе.

– Я имею в виду, что сейчас вечер пятницы. Это начала иудейского Шаббата. Каждую пятницу на закате я зажигаю субботние свечи, пью вино и ем халу.

– А с цветами что делаешь?

– Ничего. Они просто красивые.

Я не имею ничего против свечей, вина и хлеба.

И вообще я большой любитель и того, и другого, и третьего.

– Симона, я не хочу, чтобы тебе было неудобно. Просто я делаю это каждую пятницу. Ты можешь заняться чем-нибудь на кухне или в своей комнате или постоять тут, глядя на меня как на совсем слетевшую с катушек. Все, что хочешь.

– Все нормально. Я посмотрю, – говорю я, ибо какую угрозу могут представлять собой свечи, вино или хлеб? Ривка кажется вполне уравновешенным человеком. Не думаю, что она пригласила меня сюда и прошла через все это только для того, чтобы устроить мне неожиданную религиозную засаду.

Она берет коробок спичек и зажигает свечи. Потом делает глубокий вдох и медленно выдыхает, вытягивает шею влево, затем вправо и опускает плечи. Расслабляется. Я прямо вижу, как это происходит; вижу, как она что-то отпускает. Она склоняет голову. И снова я замечаю, как здесь тихо. Она касается кончиками пальцев своего лба так, что ладони закрывают ее глаза от пламени свечей. Затем она начинает тихо петь на языке, который мне незнаком, но я подозреваю, что это иврит. Мелодия меланхолична, и у нее красивый голос, который я явно не унаследовала. Она останавливается, поднимает серебряную чашу с вином и, держа ее перед собой, снова начинает петь. Я пытаюсь представить, что значат слова песни. Очевидно, что это какая-то молитва, но меня она не смущает, потому что я понятия не имею, о чем она. Более того, она действует на меня гипнотически. Возможно, это общий эффект пения, огня и нескольких часов, проведенных за наблюдением за белыми линиями на дороге. Что бы это ни было, я не выпила ни капли вина, но чувствую теплое гудение в голове.

Ривка заканчивает петь, пьет вино и предлагает серебряную чашу и мне.

– Спасибо, – говорю я.

У вина вкус земли. Почвы, травы, серебра. Понимаю, звучит не очень, но, поверьте мне, этот вкус восхитителен.

Она говорит мне, что ей нужно помыть руки, и исчезает на кухне. По всей видимости, это часть вечернего ритуала. Вернувшись, она разворачивает две маленькие буханки хлеба. Я уже пробовала халу в Органическом Оазисе. Корочка очень твердая, а мякоть суховата. Она протягивает мне одну, и я берусь за нее – на ощупь она мягкая, – но Ривка не отпускает другой конец. Она быстро наполовину проговаривает, наполовину пропевает последние слова молитвы на иврите и затем отрывает кусок со своего конца, а я делаю то же самое со своего. Хала немного жестковата, у нее насыщенный, слегка сладковатый вкус. В ответ на мой комментарий о том, какая она вкусная, Ривка отвечает, что пекла ее сама.

– Ты голодна? Поедим? – спрашивает она.

– Это все? – спрашиваю я. – Шаббат окончен? Ривка смеется:

– Нет, это только начало. Шаббат длится до заката субботы. А теперь мы должны съесть грудинку. Господь повелевает после зажигания свечей вкусить грудинку с запеченным молодым картофелем и тушеным фенхелем.

Я помогаю накрыть на стол, и она приносит еду из кухни. Субботние свечи разливают по дому очень красивое сияние. Мы садимся, и я жду, пока она нарежет грудинку. Делаю над собой усилие, чтобы не залить все слюной. Но она минуту просто сидит, глядя то на стол, то на меня. Вдыхает запах еды, свечей, огня. Переливает вино из серебряной чаши в настоящий бокал для вина, вращает его, делает глоток.

– Я так благодарна за то, что ты здесь, – говорит она.

– Спасибо, – говорю я. Я чувствую, как кровь приливает к моим щекам. Смотрю вниз на пустую тарелку. – Я тоже рада быть здесь.

Вкус всей еды так же хорош, как и запах, и я снова задумываюсь над нераскрытыми талантами, которые у меня могут быть. Я никогда не проводила много времени на кухне, только иногда что – то нарезала или чистила. Кухня – папина территория. Но теперь я думаю, что стоит начать уделять больше внимания тому, чем он там занимается, потому что Ривка хорошо готовит, воз – можно, и у меня бы получилось, и, может, даже лучше, чем у папы.

– Расскажи мне еще о Шаббате. – Я пытаюсь понять, почему она так заморачивается, если больше не живет в хасидской общине.

– Шаббат все еще очень важен для меня, – говорит она. – Для меня это способ отделить часть моей жизни от всего остального, это время недели, когда я сбавляю темп и наслаждаюсь тем, что меня окружает. Я сажусь, чтобы отужинать с семьей или друзьями, и пытаюсь не позволить чему-либо вторгнуться в это священное пространство.

В этом есть свой смысл. Звучит отлично. Звучит так же, как то, что происходит у меня дома, за моим обеденным столом, почти каждый вечер, и я чувствую внезапную признательность маме, папе и Джейку.

– Я ушла от многих консервативных запретов, с которыми мы выросли, – продолжает она. – Например, я запущу посудомоечную машину после нашего ужина безо всякого чувства вины. В доме, где я выросла, как и во всех ортодоксальных домах, в Шаббат нельзя было использовать электричество, включать любые механические устройства или выполнять любую работу. Так что я не соблюдаю его в самом строгом смысле, но Шаббат всегда имел для меня глубокое значение. Я зажигаю свечи и читаю молитвы над вином и хлебом каждый пятничный вечер, даже если я совсем одна, что случается довольно часто.

Я мысленно делаю заметку вернуться к этой теме ее одиночества. Была ли она когда-нибудь замужем? Жила ли она с кем-нибудь? Есть ли сейчас в ее жизни кто-нибудь? Но прежде, чем я доберусь до сути всего этого, мне необходимо разобраться в ее отношениях кое с кем еще. Мне необходимо разобраться в ее отношениях с Мужчиной наверху.

– Я не понимаю, – говорю я. – Ты сказала, что ты агностик. Это значит, что ты не знаешь, существует ли Бог, так ведь? Тогда почему ты заморачиваешься и молишься Ему каждый пятничный вечер?

– Чтение этих молитв для меня больше традиция, чем религия. Я делаю так, потому что евреи так делают. Это часть иудейской традиции. А традиции дают мне чувство моего места в мире. Это определяет меня. Существует Бог или нет, для меня в конечном счете не так важно, я думаю. Я прожила моменты по обе стороны, моменты, когда Бога нигде не было, и моменты, когда Бог был так близок, что я могла практически дотронуться до Него, протянув руку.

Она наливает мне немного вина, даже не спросив, буду ли я. Благодаря этому я чувствую себя взрослой, словно мы две подруги, болтающие и наслаждающиеся едой. Словно мы не взрослый и ребенок. Словно мы не мать и дочь.

– Тогда расскажи мне о своей семье. Чем дальше в прошлое, тем лучше. Но только подожди минутку, – говорю я, поднимаясь со своего места. – Мне нужен мой блокнот.

Я всегда сплю беспокойно. Часто, просыпаясь, я обнаруживаю свои подушки на полу, а простыни сбившимися вокруг моих лодыжек, и иногда моя голова оказывается там, где были ноги, после того как я выключила свет. Но сегодня утром, когда я просыпаюсь, моя голова лежит на подушках, и накрахмаленные простыни все еще идеально подоткнуты под матрас. Кажется, даже из прически не выбился ни один волосок. Может, дело в вине. Или в свежем морском воздухе. А может, дело в благословении Ривки. Что бы там ни было, я чувствую себя отдохнувшей, мой ум ясен, я счастлива, что я здесь, и счастлива, что жива.

Когда я нахожу Ривку сидящей на кухне, она выглядит так, словно проснулась в сбившихся простынях и с подушками на полу, если она вообще спала. Она сидит, сгорбившись над кружкой кофе. Вокруг ее глаз темные круги, а лицо выглядит осунувшимся и бледным.

– Доброе утро, – говорю я.

Она слабо улыбается:

– Хорошо спала?

– Отлично. А ты?

– Не очень.

– Жаль, – говорю я. – Интересно, почему?

Она проводит руками по волосам:

– Симона, мне надо кое-что тебе рассказать. – Она вытягивает ногу под кухонным столом и выдвигает стул напротив себя. Жестом приглашает меня сесть.

Я стою там, где стою, в дверном проеме. Лихорадочно соображаю. Все выглядит так, словно это тот момент, когда ты знаешь, что всего несколько секунд отделяют тебя, находящегося в состоянии блаженного неведения, от каких-то новых знаний, которые изменят тебя навсегда. И эти секунды тянутся очень медленно. Тик. Так. Тик. Так. Но что такого Ривка может мне сказать? Что меня удочерили? Что она моя мать? Может, она собирается сказать, что она не та, кто я думаю, что она не моя мать. Подождите минутку. Что-то случилось дома? Все ли в порядке с моей семьей? Что-то случилось с мамой, папой или Джейком? Нет, такого быть не может. Я бы услышала звонок телефона.

Я уже это проходила. У меня было достаточно таких моментов, таких разговоров за мою жизнь. И я все еще стою в дверном проходе, когда на меня находит оз арение. В не запно все обретает смысл. Почему она нашла меня именно сейчас? Почему мои родители так настаивали, чтобы я познакомилась с ней именно сейчас?

– Ты больна, верно?

Она смотрит вниз и изучает свою кружку с кофе. Я даже не нуждаюсь в ответе на свой вопрос, но она все равно отвечает.

– Да, – говорит она. – Я больна.

Я действительно не знаю, что чувствую. Чувствую ли я себя обманутой? С чего вдруг мне чувствовать себя обманутой? Ведь она никогда мне не лгала. Я очень долго не была с ней знакома, и с учетом всего происходящего она рассказывает мне все как есть. Грустно ли мне? Как я только что сказала, я очень долго не была с ней знакома, так что насколько грустной может быть мысль о том, что я ее потеряю? Я прожила всю свою жизнь без нее. И все же я чувствую нечто, удерживающее меня от того, чтобы занять место за кухонным столом напротив нее.

Я разворачиваюсь, возвращаюсь в комнату для гостей и начинаю собирать вещи, комкая одежду и запихивая все в сумку. Закрываю ее и кидаю на стол рядом с рюкзаком. Кровать едва ли нуждается в том, чтобы ее заправляли, ведь я спала так беспробудно, но вместо того, чтобы разгладить складки, я зачем-то сдираю простыни. Кидаю подушки через всю комнату. Отбрасываю одеяло, и оно сбивает прикроватную лампу на пол. Я злюсь. Вот что я чувствую. Я чувствую себя разъяренной, не бесчувственной. Почему моя жизнь как будто все время становится все более и более сложной? У меня наконец появилось ощущение, что я нашла какое-то решение. Залечила что-то. Позволила свету проникнуть в самую темную часть меня.

А теперь это.

Я врываюсь на кухню. Ривка сидит там же, где и сидела. Она выглядит такой уставшей, грустной и уже намного менее красивой, так что я несколько утрачиваю напор, направивший меня сюда. Когда я начинаю говорить, мне кажется, что я сейчас закричу, но вместо этого мой голос похож на ломающийся голос мальчика-подростка:

– Для чего нужно было так заморачиваться?

Зачем ты хотела встретиться со мной?

Она открывает рот, словно собираясь ответить, но потом снова закрывает его.

– Тебе не кажется, что это эгоистично с твоей стороны? – спрашиваю я ее. – Я понимаю, что тебе, наверно, захотелось связать концы. . или как-то завершить все. . или что там люди делают в подобной ситуации, но задумывалась ли ты о том, каково будет мне?

– Конечно, Симона. Ты все, о чем я думала. Поверь, мне бы хотелось, чтобы все было иначе. Чтобы это случилось не сейчас. Но я не хотела, чтобы в твоей жизни наступил момент, когда бы ты захотела узнать обо мне, узнать о твоем прошлом, а потом узнала бы, что меня больше нет, чтобы ответить на твои вопросы. Может, ты вообще не стала бы искать меня – не знаю. Но я не хотела так рисковать. Это твоя возможность, Симона. Единственная возможность, которая у тебя будет. И мне жаль, если она представилась тебе раньше, чем ты была к ней готова.

Я подхожу к пустому стулу и сажусь. Быстро проверяю себя. Чувствую себя обманутой? Нет. Злой? Немного, но я с трудом цепляюсь за это чувство, потому что не уверена, на кого или на что мне нужно злиться. На Ривку? На судьбу? На Бога? На современную медицину? Кроме того, вас может удивить, сколько удовлетворения может принести сбитая лампа. Когда уже ничего не помогает, перенесите свою злость на неодушевленные объекты. Грустно ли мне? Да. Посмотрите на Ривку. Она так молода, и под этим обеспокоенным выражением лица и темными кругами, являющимися следствием бессонной ночи, она полна сил и красива. Как она может быть больной?

– Как сильно ты больна?

– Очень.

– О.

Когда я смотрю на нее, сидящую здесь, в голове у меня всплывает наш первый разговор по телефону, и я думаю о том, как я старалась представить ее, где она находится, как выглядит ее кухня, а теперь она тут, сидит за своим кухонным столом, вероятно, там же, где сидела, когда я была на другом конце телефона. Стены выкрашены в бледно-голубой цвет. Маленькие кактусы в горшочках выстроены в ряд на полке над раковиной. Я смотрю в кухонное окно и вижу, что оно выходит на юг, на длинную сельскую дорогу, вдоль которой растут деревья.

– Ты была права, подтолкнув меня, – говорю я. – Не знаю, когда конкретно это бы случилось, но уверена, что однажды я бы начала тебя искать.

Я бы не смогла избегать тебя вечно.

– Я должна признаться, Симона, что сделала это не только ради тебя. Ты была права. Я эгоистка. Я действительно хотела познакомиться с тобой. Для себя. Ради себя. И я так рада, что сделала это. – Она делает движение, словно готова взять меня за руку, но потом как будто передумывает. – Можно мы теперь оставим всю эту нездоровую дребедень и хорошенько позавтракаем? У меня есть любимая закусочная, и я хочу тебя туда сводить.

Прежде чем школа отпускает учеников на зимние каникулы, происходит два больших события: Студенческий союз атеистов выгоняют со школьного двора и Дариус целует на вечеринке другую девушку. Безусловно, для Клео одно из событий намного важнее другого. Я не уверена, что она вообще помнит, что я член ССА, и ее определенно не волнует, сможет ли эта группа встречаться на территории школы или нет, особенно в свете ее нынешней драмы. Но в любом случае оба события происходят прямо перед тем, как школа распускает всех на зимние каникулы.

Давайте сначала рассмотрим удаление ССА с территории школы.

Злобная Сучка сдержала свое слово. Оказалось, что она была избрана в школьный совет в ноябре единодушным голосованием. Приходится задуматься: А) кто эти трусы в школьном совете? и Б) неужели они не способны распознать Злобную Сучку? Ответы оказываются следующими: А) богатые родители с кучей денег и без ежедневной работы и Б) нет, не способны. В любом случае ее первым действием было выступление с предложением запретить Студенческому союзу атеистов собираться, проводить организационную часть или еще каким-либо образом сговариваться о выполнении дьявольской работы в пределах школьной территории Двенадцати Дубов. Как и на ее выборах, голосующие были единодушны.

Хайди сообщила нам новости на последнем собрании во вторник перед каникулами и предложила с января, после каникул, встречаться во «Френдлис» на Ридж-роуд, а с приходом весны можно будет собираться на улице. Мы все согласились раскошеливаться на колу, молочный коктейль, картошку фри или что-нибудь еще каждый вторник с целью выкупить себе право на несколько кабинок после обеда. Хайди сказала, что бороться нет смысла, что не стоит тратить на это время. Нам не победить.

После первоначального гнева и долгих дебатов с мамой я вынуждена была согласиться, что мы не только не выиграем эту битву, но и не должны выиграть эту битву. Школа на самом деле права. Если в школе принята политика, запрещающая религиозным группам встречаться на ее территории, а это хорошая обоснованная политика, то организация, исповедующая определенный взгляд на религию, такая как ССА, не должна пользоваться привилегиями. Это как с городской печатью. Из – за того, что на городской печати изображен крест, символ христианской веры, и отсутствуют прочие религиозные символы, получается, будто город одобряет и превозносит христианство. Если Академия Двенадцати Дубов запрещает всем религиозным группам встречаться на территории школы, но позволяет делать это студентам-атеистам, получается, будто школа одобряет и превозносит атеизм.

Я жалею только о том, что это решение не было принято раньше, а стало следствием мстительных действий торжествующей и всесильной Злобной Сучки. Я ей не соперница. Она постоянно побеждает меня.

А теперь о Дариусе и той другой девушке. Само действие, поцелуй, произошло еще в ноябре на выходных по поводу Дня благодарения, когда Клео грелась на солнце у отцовского бассейна в Скоттсдейле. Удивительным образом прошло почти три с половиной недели, прежде чем Клео об этом узнала. Из-за такого опоздания для Клео ситуация стала еще хуже, потому что она убеждена, что все знали о произошедшем несколько недель, и все говорили о ней, жалели ее и смеялись над ней за ее спиной.

Имя другой девушки – Ванесса. К счастью для нее, она не ходит в Двенадцать Дубов, потому что гнев Клео, что довольно странно, в большей мере направлен против Ванессы, а не против Дариуса. Если бы Клео встретилась с Ванессой лицом к лицу, то от души наваляла бы ей. По крайней мере, она постоянно об этом говорит. Я сказала Клео, что думаю, что она определенно победила бы в столкновении с Ванессой, ведь ей пришлось бы всего лишь запустить торпеды, маскирующиеся под ее груди. Так я узнала, что бывают времена, когда даже хорошая шутка про груди не работает. Она лишь разозлила ее.

Так Сага о Клео и Дариусе зависла на краю отвесной скалы. Она не решила, что с ним делать. Защита Дариуса была именно такой, какую можно себе представить: что он был на вечеринке, он был пьян, не мог ясно соображать, она сама полезла к нему, он мог бы зайти и дальше, но остановился. Не знаю, с чего он взял, что это дополнение насчет того, что он остановился, зачтется ему в разговоре с Клео, но, полагаю, парни вообще довольно глуповаты. Особенно Дариус. Сколько раз за выходные по поводу Дня благодарения Клео говорила мне, что скучает по нему? Я знаю, что она чувствует себя дурой, потому что он, очевидно, скучал по ней недостаточно сильно, чтобы держаться подальше от вечеринок и поцелуев с другими девушками.

Я была удивлена и шокирована тем, что Дариус буквально из кожи вон лез, чтобы загладить свою вину перед Клео. Я даже видела, как он держал ее за руки на перемене. Если бы вы спросили меня, я бы предположила, что он воспользуется этой возможностью, чтобы избавиться от оков, но вместо этого он, кажется, на самом деле беспокоится, что она с ним порвет. Не настолько беспокоится, чтобы не таскаться по школе весь день с самодовольным выражением лица, однако он подкараулил меня после школы, когда никого не было рядом, и, знаю, это звучит безумно, но он выглядел так, будто вот-вот заплачет. Я могла бы рассказать об этом Клео. Могла бы рассказать, что Дариус подошел ко мне, чтобы попросить совета о том, что ему делать, сказал, что знает, что я знаю ее лучше, чем кто-либо, и не могла бы я, пожалуйста, помочь ему, но по какой-то причине я решила не говорить Клео обо всем этом. Я не рассказала ей, так как думаю, что ей следует расстаться с ним. Его поцелуй с Ванессой только лишь подтвердил все мои прогнозы касательно того, каким парнем будет Дариус, и я не верю, что эта другая сторона Дариуса – настоящая.

А потом Клео появляется у меня на пороге примерно через неделю после того, как она узнала про поцелуй, с широкой улыбкой на лице и хлопьями снега в волосах после небольшого снегопада, идущего весь день. Она выглядит так, словно готова запеть.

– Он сказал, что любит меня.

– Что?

– То, что слышала.

Я хватаю ее за руку и затягиваю в дом, мы готовим себе шоколадное молоко и идем с двумя стаканами на чердак.

– Он любит меня. Он так сказал. И ты не поверишь, но он даже заплакал. Он сказал: «Я люблю тебя, Клео». И потом заплакал.

– Да ладно, – говорю я. – Боже, Клео. Я думала, что никому больше нет дела до любви и влюбленности. Что любовь больше не имеет никакого значения.

Клео выглядит слегка задетой. Я уверена, она ожидала от меня не такой реакции. Мы сидим на кровати, попивая шоколадное молоко, словно на фотографии пятидесятых годов. Просто две старшеклассницы, разговаривающие о мальчиках и любви. Нам не хватает только коротких юбок и белых гольфов. Знаю, мне полагается сказать: «Ого, тебе так повезло!» или «Это так клево!», а вместо этого я бросаю ей в лицо бессердечные слова о том, что никому больше нет дела до любви. Я задумываюсь о том, как это прозвучало. Я выгляжу как завистливая подруга, у которой нет парня. Как завистливая подруга, у которой никогда не было парня, который мог бы сказать ей, что любит ее.

– И что ты ответила?

– Что тоже люблю его. И так и есть. Думаю, что в конечном счете это было хорошо для нас. Что ему нужен был этот опыт, нужно было поцеловать ту шлюшку на вечеринке, чтобы он проснулся и понял, что любит меня.

Клео выглядит такой счастливой, сидя тут с усами от шоколадного молока. Она выглядит такой счастливой, что мне сложно сохранять свой скептицизм или даже зависть. В конце концов, это не я сказала, что любовь не имеет значения, и я счастлива узнать, что эра антилюбви закончилась. Я лишь надеюсь, что Дариус знает, как ему повезло.

Я решаю отметить этот день, чтобы запомнить Клео и то, как она выглядит в этот момент, я собираюсь сделать для нее футболку в коричневом цвете с белыми буквами спереди: ЕСТЬ ШОКО – ЛАДНОЕ МОЛОКО?

Мы не семья лыжников. Мы не ездим на тропические острова. И мы точно не ездим в Диснейленд. Мы слоняемся по дому все зимние каникулы, спим допоздна, ходим в кино, слишком много едим и вообще ничем не занимаемся. Не только я и Джейк. Папа не уединяется в своем кабинете, чтобы поработать, потому что, полагаю, никто не настроен рассматривать политические карикатуры, когда в город приезжает Санта-Клаус. Или, возможно, ему просто нравится проводить время дома с мамой. В любом случае до Рождества остается еще неделя, а мы говорим о нем за сегодняшним ужином по большей части потому, что папа зациклился на том, чтобы приготовить гуся, и пытается заручиться нашей поддержкой. Папа в своем репертуаре – говорит об одной еде, пока мы поглощаем другую.

Потом мама разворачивает свою салфетку, смотрит на меня и спрашивает:

– Почему бы тебе не пригласить к нам Ривку? – Я не думаю, что она празднует Рождество, мам. Возможно, для нее это будет противоестественно.

– А почему она не празднует Рождество? – спрашивает мой медленно соображающий братец.

– Потому что она еврейка, идиот.

– И что?

Я смотрю на маму:

– Можешь объяснить ему?

Думаю, Джейк чувствует, что ему пытаются заткнуть рот, так что пытается опередить нас:

– Все празднуют Рождество. Это американская традиция. Как четвертое июля[40]. Я реально сомневаюсь, что для нее это будет противоестественно. Вот гусь – другое дело, но Рождество? Что противоестественного в Рождестве?

– В Рождестве противоестественно то, что это не еврейский праздник. Это христианский праздник. Это Рождество Христа. А Ривка исповедует иудаизм. – Я произношу все это медленно.

– Ладно, если это христианский праздник, почему мы его празднуем?

Он меня подловил. Как бы мне хотелось стереть с его лица эту широкую самодовольную улыбку.

Папа пытается спасти меня. Он поворачивается к Джейку и говорит:

– Рождество – праздник с христианскими корнями, но со временем он эволюционировал в светский праздник для многих людей вроде нас. Мы можем праздновать Рождество так, как мы это делаем, с елкой и подарками, и на этом все, и оно не выглядит как религиозный праздник. Но, думаю, Симона говорит о том, что для кого-то, кто придерживается строгой религиозной традиции, отличной от христианской, Рождество является чужим праздником.

Я уклончиво киваю. Я всегда любила Рождество.

Я люблю, как пахнет дом, когда в нем стоит ель. Люблю рождественские носки со всякой мелочью, которую мама в них накладывает. Люблю подметальщика звезд на вершине елки – древнюю тряпичную куклу в виде маленького мальчика в зеленом комбинезоне, держащего метлу, за которой тянется вереница звезд. Мне даже нравится глупая шапка Санты, которую папа надевает каждое рождественское утро, раздавая подарки. Рождество всегда было семейным праздником, как и День благодарения. Но теперь, размышляя о том, как из этого дня исключается кто-то вроде Ривки, я осознаю, что сколько бы светских символов ты ни принял и от скольких бы религиозных символов ты ни отказался, невозможно сбежать от того факта, что Рождество – это праздник для людей-христиан.

Мама встает из-за стола и возвращается с календарем:

– В этом году Ханука совпадает с Рождеством. Мы могли бы пригласить Ривку и отметить и то и другое.

Я не уверена, как эта идея может разрешить мой внезапный кризис веры из-за праздника. Как могу я, открыто заявившая о своих атеистических убеждениях, отмечать праздник, посвященный рождению Христа? Но, по крайней мере, мамино предложение решает проблему, как пригласить к нам Ривку, а мне хотелось бы это сделать.

Погода на улице ужасная. И если бы папа послушался маму и вызвал специалиста, чтобы починить наш дымоход, а не стал делать это сам, у нас был бы огонь, который был бы так восхитителен. Но папа упрям, и для поддержания тепла в доме мы можем пользоваться лишь масляной горелкой в подвале. Ривка приезжает как раз вовремя. Всего через десять минут после того, как она паркует машину позади «субару» у нас во дворе, начинается сильный снегопад, снег валит стеной в виде быстро движущихся белых конфетти. Дома пахнет гусем. Я уверена, что вы понятия не имеете, как пахнет гусь, и ненавижу пользоваться клише, но он пахнет как курица.

Я должна сделать признание. Я ездила в Органический Оазис за чашкой кофе без добавок каждое утро на протяжении первой недели зимних каникул. Каждое утро мое сердце начинало биться с утроенной скоростью, когда я входила и видела Зака за прилавком. Полагаю, что это настолько же полезно, как ходить в спортзал и выполнять кардиоупражнения. Я не могу избавиться от голоса Клео в своей голове. Я не хочу, чтобы Зак узнал, что я прихожу сюда за кофе, потому что его волосы стали лохматее, а щеки еще розовее этой зимой, из-за чего, в свою очередь, его глаза кажутся особенно зелеными за чудесными очками. Но, с другой стороны, я очень хочу казаться открытой, если он вдруг решит, что я его интересую. Это все слишком сложно, и я уверена, что лишь порчу все, но в некоторые из этих дней мы заговаривали, и, когда я не была слишком сконцентрирована на том, что он может думать обо мне, или на том, выгляжу ли я открытой или нет для того, что он, должно быть, обо мне думает, нам действительно было что сказать друг другу.

Я спросила Зака о Рождестве, празднует ли он его. Он сказал, а как же иначе, он празднует Рождество каждый год без исключений. Это семейная традиция. Каждое Рождество он со старшим братом и родителями ходит в кино на утренний сеанс, а потом в ресторан китайской еды «Ah Fong» на Стейт-стрит. Вот такое у Зака Рождество. Никакой елки. Никакого Санта-Клауса. Только кино и китайская лапша. Я спросила его, был ли он у кого-нибудь в гостях на Рождество, и если был, то было ли ему некомфортно? Он посмотрел на меня с усмешкой и спросил:

– Симона, ты приглашаешь меня к себе домой на Рождество?

Моему ледяному фасаду пришел конец. Я покраснела. Начала запинаться. А потом выпалила «Нет!» намного громче, чем хотела, и он сказал, что просто пошутил, а я рассказала ему все о ситуации с Ривкой, о том, что она приедет к нам домой на Рождество, и о том, как мне хочется быть уверенной, что ей комфортно, и он ответил что-то вроде: «Вау, какая интересная история».

Я очень сожалею о том, что выкрикнула это «Нет!», потому что хотя я и не приглашала его на Рождество и хотя мне бы не хотелось, чтобы он подумал, будто я приглашаю его на Рождество, я бы также не хотела, чтобы он подумал, будто я считаю приглашение Зака ко мне домой отвратительной идеей, а именно такое впечатление у него могло сложиться из-за того, как я выкрикнула «Нет!».

Возвращаться в школу после зимних каникул всегда сложно. Не то что после летних, когда проходит достаточно времени, чтобы на самом деле соскучиться по школе, одноклассникам и даже учителю или двум, и ты загоревший, посвежевший и несколько изменившийся за эти три месяца. Нет, зима заставляет тебя побледнеть, и ты уже отстаешь по домашним заданиям. И нельзя начать все заново. Но когда я возвращаюсь в школу после зимних каникул, есть одна важная перемена: у меня отношения с Заком Мейерсом. Под отношениями я не имею в виду отношения. Я имею в виду, что мы виделись с ним почти каждый день во время каникул, разговаривали и пили кофе. Думаю, теперь мы друзья. Мы больше не просто два человека, которые знакомы друг с другом по школе. Клео обеспокоена. Она не хочет, чтобы Зак считал меня другом. Чтобы я стала очередной Эми Флэнниган. Она считает, что пора делать следующий шаг. Поэтому она заставляет меня пригласить Зака на вечеринку по поводу дня рождения Джеймса в субботу.

Джеймс всегда ненавидел свой день рождения. Он почти сразу после Рождества и кануна Нового года, и Джеймс говорит, что всю его жизнь у него было ощущение, будто к моменту дня его рождения все уже напраздновались, включая самого Джеймса. Но в этом году все будет по-другому. Я помогаю ему организовать вечеринку в «Il Bacio», весьма забавном итальянском ресторане нашего городка с огромными порциями не особо вкусной еды. Каждый платит за себя, но он договорился с рестораном на сумму двадцать баксов с человека. У нас бронь на пятнадцать человек. С Заком Мейерсом было бы шестнадцать.

Итак. Как мне это сделать? Как мне спросить Зака, не захочет ли он прийти на вечеринку к Джеймсу, чтобы он не догадался, что я по уши в него влюблена? Как мне одновременно вести себя непринужденно, словно мне все равно, согласится он или нет, и все же подать сигнал, что я открыта, на случай, если он подумает, будто это приглашение на свидание? Что мне действительно нужно знать, это как мне вести себя так, словно я Клео?

В первую очередь я решаю, что мне нужно сделать это там, где мне комфортнее всего: в Органическом Оазисе. В школе я все еще одна из девочек из команды по выпуску газеты, кто-то, кого он знает не настолько хорошо, как Эми Флэнниган. В Органическом Оазисе мне не приходится заказывать кофе. Зак готовит его для меня без лишних вопросов. Но когда я заезжаю в Оазис после школы, то обнаруживаю за прилавком бледную, полноватую девушку с тяжелой формой акне. Так что можно сказать, что я не настолько одержима Заком, чтобы внимательно изучить его рабочее расписание. Когда я спрашиваю про Зака, она лишь пожимает плечами и спрашивает, собираюсь ли я заказать кофе или нет. Это значит, что Приглашение придется делать завтра в школе. Брр!

Кстати, говорила ли я, что у Джейка появилась девушка? Все верно. У моего младшего братца, Джейка, есть девушка. Отношения с Сэм после Снежного бала развивались как снежный ком, и теперь мой брат – девятиклассник, встречающийся с одиннадцатиклассницей. Он все время разговаривает с ней по телефону. Я даже видела, как они целуются на парковке, стоя возле ее машины. Они оба придут к Джеймсу на день рождения. Так что у моего братишки есть пара на вечеринку, которую я помогаю организовать.

Клео приведет Дариуса. Естественно. Они больше ничего не делают друг без друга. И у Айви есть какой-то новый парень, который ходит не в нашу школу и с которым мы не знакомы. Но пары есть не у всех. Давайте не будем забывать, что это вечеринка Джеймса. Именинник будет один, хотя я знаю, что он втайне мечтает о том, что объявится Патрик и преподнесет ему сюрприз. Это забавно, потому что Джеймс реалист. Он тот мой друг, который всегда говорит, мол, это все только мечты, этому не суждено случиться, ты тратишь свое время зря, даже просто думая об этом. И все же Джеймс сказал мне, что послал Патрику письмо по электронной почте с информацией о субботнем вечере, а потом беззаботно упомянул, что было бы отлично, если бы у него получилось приехать. Я не указала Джеймсу на то, что все не звучало бы так беззаботно, если бы он сказал, что надеется, будто у Патрика получится приехать на вечеринку, которая состоится за триста километров от него. Я не сказала Джеймсу, что все это только мечты, что всему этому не суждено случиться, что он тратит свое время зря, даже думая об этом, потому что я не такой друг.

Ривка собирается на прием в медицинский центр Бет Израэль в Бостоне и звонит мне, чтобы узнать, не хочу ли я поужинать с ней в городе. Звучит как-то не очень хорошо, правда? Ехать в такую даль с Кейп-Кода на прием в больницу – вряд ли это знак того, что дела идут прекрасно. Я спрашиваю ее, как она себя чувствует, и это мое максимальное приближение к этой теме с тех самых пор, как я узнала, что она больна, и она отвечает: «Нормально», но говорит это таким тоном, который на самом деле подразумевает «чувствую себя отстойно». Итак, мы договариваемся встретиться в «Фо Пастёр», наверно, это мой любимый ресторан в Бостоне, и мама с папой, кажется, не против, что я поеду в город на машине сама и вернусь домой, когда уже стемнеет.

Когда я приезжаю в ресторан, Ривка уже ждет, попивая молочный коктейль с авокадо. Я смеюсь, потому что из всех, кого я знаю, я единственная, кому нравится молочный коктейль с авокадо, все корчат мину, когда я его заказываю, а я обязательно делаю это каждый раз, бывая в «Фо Пастёр». Сегодня отличный вечер для фо, фирменного блюда заведения, – большой дымящейся тарелки с вьетнамским супом-лапшой. На улице идет снег с дождем. Для снега еще недостаточно холодно, а для дождя уже слишком холодно. И все-таки даже в такую погоду мама с папой разрешили мне поехать на машине в город.

Я проскальзываю в кабинку и сажусь напротив нее. Она улыбается при виде меня. Я смотрю ей в лицо и понимаю, что это ненастоящая улыбка. Это улыбка из той же серии, что и ее «нормально». У нее тревожный и грустный взгляд.

– Расскажи мне, – говорю я, – как сегодня все прошло?

– Честно?

– Конечно.

– Не очень.

Я чувствую, как мой желудок сжимается, мне не хватает воздуха, на меня накатывает волна жара в этот ледяной вечер. Паника. Ривка здесь, чтобы сказать мне, что она умирает. Нет, постойте. Я ведь уже знаю это. Она уже сказала мне, что умирает, но, полагаю, я не приняла то, что это на самом деле скоро случится. Что это не то, о чем можно просто поговорить, а потом дождаться, пока оно само пройдет. Что это не просто короткая глава в моей невероятной жизни.

У Ривки все ужасно плохо, и я не могу продолжать притворяться, будто она в порядке.

Я отпиваю глоток от моего молочного коктейля.

Авокадо на вкус слегка подпорчено.

– Мне пришлось приехать, чтобы пройти анализы для контроля того, что я прошла на прошлой неделе, и, если честно, я устала от анализов и последующего контроля после контрольных анализов, потому что в последнее время мои анализы не особенно хороши.

– А что говорят доктора?

– Они говорят, что я должна есть. Давай закажем ужин.

Я потеряла аппетит, но все равно заказываю тарелку фо. Мой папа постоянно говорит о тонизирующих свойствах фо. Если вы чувствуете первые признаки простуды, съешьте тарелку фо, и вам удастся избежать гриппа. Если вы чувствуете себя нездоровым, съешьте тарелку фо, и незаметно подкрадывающаяся к вам лихорадка сразу же отступит. Но сегодня вечером я не думаю, что фо сможет помочь мне с моим недомоганием. И мы знаем, что Ривке нужно нечто намного, намного сильнее, чем тарелка лапши с секретными специями.

Ривка заказывает тофу с лемонграссом, и, когда его приносят, она, кажется, тратит больше времени на передвигание тофу по тарелке с помощью деревянных палочек, чем на поднесение еды ко рту.

– Прости, что сегодня я такой нытик, Симона. Я позвала тебя сюда не для того, чтобы нагрузить всем этим. – Она откладывает палочки, берет вилку и теперь уже вилкой двигает тофу туда-сюда по тарелке. – Я позвала тебя сюда, потому что сейчас мне нравится быть рядом с тобой больше, чем с кем-либо в целом мире. Так что расскажи мне что-нибудь. Расскажи мне пару историй. Пару историй, чтобы думать о них во время моего долгого пути домой сегодня. Расскажи мне о самом лучшем, что случилось с тобой на этой неделе. А потом расскажи о самом плохом.

– Ну, – говорю я, – АСЗГС вроде как выиграло дело о городской печати.

Я рассказываю о сути дела и о том, как после предварительного судебного заседания город просто сдался, потому что они решили, что не стоит тратить время и деньги на борьбу за дело, которую они, вероятно, не смогут выиграть.

А потом, полностью шокировав меня, Ривка говорит:

– Я рада, что дело не дошло до суда. Я думаю, что такое дело было бы пустой тратой времени для АСЗГС.

– Это словно пощечина по моему лицу! – говорю я. – Я так боролась за все это. Я потратила драгоценную субботу на сбор подписей. Участвовала в митинге возле здания администрации. Вступила в противоборство со злодейкой, настолько страшной, какую только можно себе представить.

Я рассказываю ей все о Злобной Сучке и ее Великом Царстве Самодовольства. Ривка смеется.

– И именно ты… из всех людей… – говорю я. – Я просто не могу понять, как ты не видишь, что крест на городской печати – это стоящее дело.

– Я просто думаю, что есть намного более важные дела, за которые нужно бороться. Есть люди, которые живут в страхе. В крайней нищете. Есть люди, которым нужны адвокаты, и это вопрос жизни и смерти. Сегодня в мире существуют права и свободы, которые втаптывают в грязь, об которые вытирают ноги, над которыми издеваются шутки ради, и нам нужна каждая толика борьбы, которую АСЗГС может предложить. Крест на городской печати – всего лишь символ. Это формальность. Она никому не наносит настоящего ущерба.

– Я уважаю твою точку зрения, но полностью не согласна. Я думаю, что нужно пристально следить за мелочами, чтобы они не выросли в нечто большее.

Ривка улыбается мне:

– Твоя мама наверняка так гордится тобой. И ты, должно быть, очень гордишься ею.

– Да, думаю, горжусь. Но она абсолютно бесполезна в той области, к которой относится самое худшее, что произошло со мной на этой неделе.

– И что это за область?

– Парни.

Я не могу даже поговорить с ней ни о чем таком, потому что все, что она может сказать, это то, что я такая прекрасная и что любой был бы счастлив встречаться со мной и бла-бла-бла.

– Так что случилось?

– Я пригласила Зака на свидание, и он сказал: «Да ни за что, даже через миллион лет, ты вызываешь у меня отвращение».

– Он сказал: «Да ни за что, даже через миллион лет, ты вызываешь у меня отвращение»?

– Он сказал что-то типа: «Звучит отлично, я бы очень хотел пойти, но не могу», а для меня это то же самое, что «Да ни за что, даже через миллион лет, ты вызываешь у меня отвращение».

Официант колеблется у нашего стола, не будучи уверенным, что может убрать два блюда, которые мы так и не съели. Ривка немного оживилась. Лицо ее стало менее бледным, и хотя она почти не прикоснулась к тофу, зато пьет уже второй молочный коктейль. Я думаю о том, что значат все эти плохие анализы. Что будет дальше? Что они делают, когда результаты тестов плохие? Назначают репетитора? Нет. Они проводят все эти сильнодействующие процедуры, из-за которых ты становишься больным и слабым и у тебя выпадают волосы. Так что Ривке, возможно, все-таки придется надеть парик, и именно такой, как я представляла, она должна была войти в нашу дверь в День благодарения – в парике и далеко не столь красивой.

– Тебе назначат химиотерапию?

– Я уже проходила химиотерапию. Она, как уже понятно, не сработала, хотя, полагаю, неправильно так говорить. Она сработала на какое-то время. Но ее действие кончилось. Доктора говорят, что можно попробовать еще раз, но она скорее причинит мне больше вреда, чем наоборот.

Я чувствую, как подступают слезы, но знаю, что это совсем не то, что сейчас нужно Ривке.

– Это так несправедливо.

Ривка смеется.

– Что тут смешного?

– Ой, не знаю. Ничего, на самом деле. Просто раньше я была зациклена на мыслях о справедливости, о том, почему, почему я и почему сейчас. Но это ни к чему не приводит. Это как те вопросы, которыми ты докучаешь родителям. Почему? Почему? Почему? В конце концов им надоедает, и они говорят: «Просто потому что». И это единственный настоящий ответ. Просто потому что.

У меня есть мысль. Идея. Она меня поедом ест, и, хотя у меня есть ощущение, что это не то, о чем стоит говорить вслух, почему-то рядом с Ривкой я чувствую себя так, словно могу разговаривать о чем угодно.

– Ты когда-нибудь думала о том, что Бог наказывает тебя? О том, что, возможно, если бы ты не отвернулась от своей веры, этого бы не случилось.

Ривка глубоко вздыхает, и на мгновение мне кажется, что я оскорбила ее, но потом я вижу, что она просто тщательно обдумывает свой ответ.

– Симона. Во-первых, я не отвернулась от своей веры. Мне важно, чтобы ты это понимала. Я покинула хасидскую общину, которая вырастила меня, чтобы найти свой собственный путь и открыть мои собственные отношения с иудаизмом, отношения, которые, я верю, во всех отношениях правильны. И вот что я думаю о Боге. Я думаю, что Бог существует в моментах милосердия, красоты и удачи. Я думаю, что подобные вещи, как моя болезнь, просто большая, большая неудача. Такое случается просто потому что.

Такая весьма великодушная интерпретация Бога ошарашивает меня. Как она может позволить Ему так легко соскочить с крючка? Почему Ему приписывается только хорошее? Я хотела бы поспорить с ней на этот счет, но не думаю, что сегодня подходящий вечер.

– Они знают? – спрашиваю я.

– Моя семья?

– Да.

– Нет. Не знают.

– Почему?

– Потому что я хочу, чтобы они видели меня такой, какой я являюсь, принимали мой выбор и мою жизнь, потому что это то, что правильно для меня, а не потому, что они беспокоятся, что будут чувствовать вину за непринятие меня, когда станет слишком поздно. Я не хочу, чтобы их принятие, или прощение, или что-либо еще, что мне от них нужно, было связано с жалостью и чувством, что это их последний шанс.

– Ага.

– Что?

– Наверно, я просто не понимаю, что плохого в том, чтобы дать людям знать, что это их последний шанс сделать что-то хорошее.

Она смотрит на меня раскрыв глаза довольно долго, не произнося ни слова.

– Сколько тебе лет, говоришь?

– Официально шестнадцать.

Ривка качает головой. Она протягивает руку через стол и сжимает мою ладонь. Я пожимаю ее руку в ответ.

– Как дела у Клео?

– Все так же. Зациклена на своем парне, в котором я все еще подозреваю самозванца, злодея в маске Прекрасного Принца.

– Правило номер один: всегда опасайся Прекрасного Принца. – Ривка издает громкий булькающий звук, допивая до дна свой второй молочный коктейль. На мгновение она кажется маленькой девочкой.

– Я могу что-нибудь сделать? – спрашиваю я.

– Уже делаешь, – говорит она.

Естественно, первое, что я делаю, это звоню Клео. Уже слишком поздно звонить Заку. Звонить Клео тоже поздно, но это экстренный случай. Я зачитываю ей сообщение. Она говорит, что не понимает, и тогда я напоминаю ей о нашем с ним разговоре, который я пересказала ей слово в слово. Клео говорит:

– О, мой бог. Он стопроцентно звонил, чтобы пригласить тебя на свидание.

А потом я рассказываю ей о своем ужине с Ривкой, и она восклицает:

– Ну и вечерок у тебя!

Мы заканчиваем разговор, и всю оставшуюся ночь я без конца ворочаюсь, не заснув и на минуту. Мне грустно из – за Ривки. Я счастлива из – за Зака. Я не знаю, какой эмоции отдать предпочтение – они наскакивают друг на друга всю ночь напролет.

Так что, как вы можете себе представить, утром я далеко не в лучшей своей форме. День проходит как в тумане, и я не имею в виду, что он пролетает незаметно. Он тянется до боли медленно. Я не могу сфокусироваться ни на чем, кроме разговора, который еще не состоялся. Я мысленно пробегаюсь по нескольким вариантам, включая тот, в котором оказывается, что я совершенно неправильно поняла значение его сообщения и выставила себя полной дурой.

У Клео третий урок – испанский язык вместе с Заком. За ланчем она подтверждает, что сегодня он здесь, а потом клянется, что ничего ему не сказала и не смотрела на него знающим или намекающим взглядом, и у меня нет другого выбора, кроме как поверить ей. Джеймс оставил свою обычную роль скептика и приходит в восторг из – за происходящего со мной, выказывая излишнюю сентиментальность, потому что это новый Джеймс. Джеймс после-визита-сюрприза-Патрика – неистребимый романтик.

Когда звучит последний звонок, я направляюсь в офис «Gazette», мое сердце стучит так громко в груди, что, я уверена, каждый проходящий мимо меня по коридору слышит его. Я представляю, что все таращатся на меня, зная, что я собираюсь узнать, что значит это сообщение Зака. Как вы можете видеть, после ночи без сна я слегка брежу.

А вот и он, с карандашом за ухом, сидит в своих высоких кедах камуфляжной раскраски за столом для совещаний. Он не видит, что я пришла. Он разговаривает с Эми Флэнниган и Марселем. Я сажусь за дальний конец стола, который быстро заполняется другими сотрудниками. Кто-то роняет книгу на пол, и Зак поворачивает голову. Наши глаза встречаются, он до невозможности мило улыбается мне, а потом едва заметно машет пальцами в знак приветствия. Я губами проговариваю: «Извини, что не перезвонила», но в его взгляде вопрос: «О чем ты?» Я подношу руку к уху, изображая телефон. Он кивает и машет, словно отвечая: «Все нормально».

Марсель начинает собрание.

Я получаю задание на краткий очерк о двух студентах по обмену из России. А может, о двух студентах, которые по программе обмена поедут в Россию. Я слушаю не особо внимательно. Собрание наконец заканчивается, и все слоняются вокруг, болтая. Я очень долго убираю свой блокнот, потому что Зак все еще разговаривает с Эми и Марселем, а затем жду несколько минут, но потом у меня появляется ощущение безнадежности, я набрасываю лямку рюкзака на плечо и ухожу.

Зак нагоняет меня в коридоре:

– Подожди меня.

– Прости. Мне показалось, что у тебя важный разговор. Ну, неважно, – говорю я, – я просто хотела извиниться, что не перезвонила вчера вечером. Я поздно вернулась домой.

О, боже. На нем серый свитер, из-за которого его глаза выглядят изумительно, и, думаю, он такой мягкий на ощупь, но не волнуйтесь – я достаточно хорошо умею себя контролировать, чтобы знать, что стоит держать руки при себе.

– Да все нормально. Я просто хотел узнать, как прошла вечеринка Джеймса.

И все? Это все, что он хотел узнать? Просто хотел узнать, как прошла вечеринка Джеймса? Я такая дура. Зачем я позвонила Клео? Зачем я говорила об этом с Джеймсом за ланчем? Зачем я придала такое значение единственному телефонному звонку? Одному глупому сообщению?

– Все прошло отлично.

– Ты попробовала баклажаны с пармезаном?

– Нет. Я ела лингуине[45] с грибами. Прости.

– В смысле лингуине кон фунги[46]?

– Я думала, ты изучаешь испанский.

– Да. Но я немного сам изучаю и итальян – ский. – Он переминается с ноги на ногу и смотрит куда-то в конец коридора. Потом в другую сторону. Он кого-то ждет? Он снова смотрит на меня: – Так как насчет того, чтобы попробовать баклажаны с пармезаном в субботу вечером?

И вот я снова расплываюсь в широкой улыбке. Просто не могу удержаться. Я даже поднимаю руки к груди, закрывая сердце, словно пытаясь удержать его внутри, словно оно готово вырваться.

– С удовольствием.

– Хорошо.

Зак улыбается, я улыбаюсь в ответ. На самом деле я не прекращаю улыбаться на протяжении всего пути домой.

У меня свидание с Заком. У меня свидание. С Заком. У меня. Симоны. У Симоны свидание с Заком. В эту субботу мы будем есть баклажаны с пармезаном. В «Il Bacio». Ладно. Пожалуйста, припомните кое-что. Вспомните, этого никогда раньше со мной не случалось. Вспомните, что я целовалась лишь с тремя парнями, с одним во время глупой игры, а с другими двумя на вечеринках, где был алкоголь, и меня вырвало после последнего из этих экспериментов. Я никогда не стояла лицом к лицу с парнем при свете дня (ну, если быть точнее, то при свете флуоресцентных ламп школьного коридора) и не вступала с ним в разговор, из которого становилось бы понятно, что мы друг другу нравимся. Мне шестнадцать лет и девять месяцев, а меня еще ни разу не приглашали на свидание. Теперь вы понимаете, почему я себя так странно веду?

Я добираюсь до дома и звоню Клео и Джеймсу. Потом я звоню Ривке.

– Вот видишь? – говорит она. – Я тебе говорила, что ты не вызываешь у него отвращения.

– Это твоя версия «любой парень был бы счастлив встречаться с тобой, бла-бла-бла»?

– Наверно. Так что ты наденешь?

– Я не могу даже думать об этом. Я знаю только, что определенно накрашусь помадой, которую ты мне подарила.

– Верное решение.

– Так что я позвоню тебе в воскресенье утром. После важного вечера.

Наступает пауза.

– Меня здесь не будет, Симона. Мне завтра придется лечь в больницу Бет Израэль, я пробуду там несколько дней. До понедельника. Но я там буду на связи.

– Мне можно будет позвонить тебе туда?

– Конечно. Это же не тюрьма. Просто больница, где сделают еще кое-какие анализы.

– Тебе придется провести выходные в больнице?

– Ага. Но это ничего. У них есть кабельное, в отличие от моего дома в глухомани.

– Мне можно будет тебя навестить?

– У тебя вроде на выходные и так запланировано много дел.

– Но не завтра вечером. Я принесу ужин. Тебе можно есть?

– Я попробую.

Прежде чем я просыпаюсь, прежде чем у меня появляется возможность вернуться мыслями к прошлой ночи, прежде чем мне удается полежать в постели, вспомнив каждую деталь нашего с Заком свидания, я слышу его голос:

– Привет.

Я смотрю на часы. Пять минут одиннадцатого.

– Привет, – говорю я.

– Я позвонил слишком рано? У тебя сонный голос.

– Нет, нет. Я уже встала.

– Врунишка.

– Ладно. Ну соврала. Обещаю больше никогда тебя не обманывать.

– Чем занимаешься?

– Разве я только что не призналась, что спала?

– Не хочешь прогуляться?

– Очень хочу. Где-нибудь по пути на этой прогулке будет кофе?

– Думаю, мы сможем это устроить. Встретимся через полчаса?

– Отлично.

Всего за десять дней до Песаха Ривка звонит мне, чтобы сказать, что ничего не получится. Она пытается убедить меня, что просто очень занята и не думает, что сможет все успеть, но под моим нажимом в конце концов признается, что чувствует себя недостаточно хорошо. Она истощена. Пробыв двадцать минут на ногах, она вынуждена лежать в постели два часа. Седер требует большой подготовительной работы, и Ривка с неохотой признала, что не сможет ее выполнить.

– Почему бы нам не отпраздновать его здесь? Я все сделаю. Тебе и пальцем не придется пошевелить.

– Это очень мило с твоей стороны. Но брось эту идею, Симона. Тебе не нужно этого делать. Ты не сможешь. Что ты знаешь о Песахе?

– Ты удивишься. Я быстро учусь. В любом случае, все уже решено. Ты приедешь сюда. Кто-нибудь приедет за тобой, так что тебе не придется садиться за руль.

– Я больше и не сажусь. Указания врачей. Но если ты не возражаешь против еще одного гостя, уверена, я смогу уговорить друга привезти меня.

– Приводи к нам столько друзей, сколько хочешь. Это же праздник. Наш дом должен быть полон родственниками и друзьями.

Я осознаю, что только что предложила для праздника наш дом и, по умолчанию, папино обслуживание на кухне, потому что – кого я обманываю? – я не умею готовить. И уж точно не смогу накормить толпу.

Мне стоит обсудить это с родителями.

Мама с папой сидят на крыльце. Там достаточно тепло, чтобы в свитере и пальто с кружкой чего-нибудь горячего посидеть на улице было бы в удовольствие. Я знаю, что они приложили немало усилий, чтобы я позвонила Ривке, чтобы проводила с ней время, но меня не покидает мысль, что, возможно, я перешла черту. Я только что пригласила Ривку и ее друзей сюда на Песах. Я вызвалась провести седер в доме моих родителей – истовых атеистов.

– Привет.

– Привет, детка. Будешь горячий шоколад? – спрашивает папа.

– Нет, спасибо. – Я сажусь на скамейку рядом с мамой и кладу ноги на стол. – По поводу Песаха…

– А, точно. Он уже скоро, да?

– Ага. Но Ривка не сможет его провести. Недостаточно хорошо себя чувствует.

– О, милая. Мне жаль. – Мама кладет руку мне на колено.

– Так что я предложила отпраздновать у нас дома. Я сказала Ривке, что она может приехать с друзьями и мы организуем седер. Я возьму на себя всю ответственность, обещаю. Узнаю, что нам нужно сделать.

Они обмениваются взглядами.

– Я очень хочу сделать это для нее. Это важно для меня.

Папа встает и втискивается на скамейку, так что я оказываюсь зажата между ними. Они оба меня обнимают.

– Ты готова к этому? – спрашивает папа. – Это может быть не так просто.

Я знаю, что он имеет в виду не только организацию седера. Я киваю и кладу голову ему на плечо.

Даже с учетом того, что Илия пока так и не объявился, без сомнения, у нас великолепный седер Песах. То, что задумывалось как вечеринка для двенадцати человек, выросло до вечеринки для восемнадцати. Так что, если Илия объявится, в сумме нас будет девятнадцать – восемнадцать человек и один пророк, собравшиеся за одним обеденным столом. Чем больше мы с Заком занимались подготовкой к седеру и чем больше мы о нем говорили, тем больше людей, наблюдавших за этой подготовкой, заинтересовывались праздником, так что вскоре все начали сами себя на него приглашать. Первой была Клео, что, по сути, значило Клео и Дариус. Мама с папой сказали, что нам надо включить и Джулз. Джейк спросил, может ли Сэм прийти. Джеймс заявил, что тоже хочет участвовать. А потом Зак сказал мне, что Эми Флэнниган надеется, что тоже сможет присоединиться. Вот так. Бедному папе пришлось попотеть, но, кажется, он получил удовольствие от двойного вызова – нужно было приготовить еду для стольких людей и в то же время не использовать продукты, сделанные путем сбраживания, такие как хлеб, паста и практически все остальное, сделанное из муки. Вы же помните? Во время Песаха нужно есть мацу, потому что у евреев было недостаточно времени, чтобы выполнить весь процесс приготовления хлеба перед их исходом из Египта. Как бы то ни было, мы убрали из гостиной всю мебель и перенесли туда обеденный стол, а также несколько раздвижных столов из гаража, создав большой прямоугольник, за которым смогли бы уместиться все восемнадцать человек и даже Илия.

Зак был здесь с полудня. Все остальные еще только прибывают. Его родители и брат, Джесс, который совершенно не похож на Зака, уже у двери. Джесс обнимает меня, буквально отрывая от земли. Он смачно, громко целует меня в обе щеки, словно мы знакомы целую вечность. Мама быстро уводит родителей Зака на кухню, чтобы познакомить с папой. Я еще раз проверяю стол. Все уже накрыто. Тарелка для седера готова. На ней маца, горькие травы, яичница, харосет (измельченные яблоки и орехи с вином, символизирующие раствор, который египетские рабы использовали в своем каторжном труде, ну или что-то подобное), петрушка, миска с соленой водой и ужасающая баранья голень, символизм которой мне настолько неприятен, что я лучше позволю вам ознакомиться с ним самостоятельно.

Я также положила на тарелку для седера апельсин, так как прочитала историю о старом ортодоксальном раввине, чья реакция на новость о реформаторском движении за посвящение в сан раввинов женщин была следующей: «Женщины настолько же уместны в сане раввина, как апельсин на тарелке для седера». Мне кажется, Ривка одобрит. И я права. Она улыбается, увидев его.

Она приехала со своими друзьями – Лилой, Еленой и Вэлом, мужчиной с длинными волосами, которого я ошибочно приняла за женщину тогда, в больнице. Можно было бы предположить, что если некто мужского пола носит имя Вэл, то ему, вероятно, приходится, не жалея сил, создавать мужеподобный вид, но, очевидно, Вэла эта проблема не заботит.

Ривка выглядит худой, бледной, уставшей и даже – мне невыносимо это признавать – больной.

Но мне она все еще кажется невероятно красивой.

Наш дом заполнен семьей, друзьями, самой жизнью. Мы с Ривкой выходим на крыльцо.

– Ну, что думаешь? – спрашиваю я. – Мы перестарались? Здесь слишком много людей?

– Нет-нет, – отвечает она. – Именно так все и должно быть. Все идеально.

– Ты хорошо выглядишь.

– Ты лжешь.

– Нет, я на самом деле так думаю. Я думаю, что ты прекрасна.

Ривка берет прядь моих волос и убирает ее мне за ухо. Она смотрит на меня долгим взглядом.

– Симона, – говорит она, – ты ангел. Из-за тебя я спрашиваю себя, как я вообще могла сомневаться в своей вере, потому что, глядя на тебя, я не могу поверить в то, что Бога нет, и это не был его тайный замысел, что ты послана мне именно в тот момент, когда мне больше всего в жизни нужен был ангел.

Я не знаю, что сказать. И даже если бы я попыталась что-то сказать, не думаю, что мне удалось бы произнести хотя бы слово. Думаю, я бы просто раскрыла рот и заголосила что есть мочи, не будучи способной остановиться.

– Ладно, – говорит Ривка, – пойдем в дом. – Она берет меня за руку. – Пора.

Ривка умерла в конце апреля, почти сразу после того, как мне исполнилось семнадцать лет. Она умерла дома, в ее любимом доме в Уэллфлите, в окружении друзей и некоторых родственников. Я была там. Как и ее сестра Девора. И хотя все мы были готовы к этому дню, хотя мы знали, что он скоро настанет, в итоге ничто не смогло подготовить меня к этому. Я все еще пытаюсь осмыслить это – то, как жизнь покидает кого-то, настолько полного жизни. Простите меня, но это все, что я могу рассказать об этом дне.

Она была похоронена на следующее утро вниз по улице от ее дома. Попрощаться с ней собралась небольшая группа. С помощью Зака и рабби Кляйна мне удалось прочитать каддиш над ее могилой – еврейскую заупокойную молитву. Мордехаю бы это не понравилось, если бы он там присутствовал. Традиционно каддиш читают мужчины, и многие считают проблемой отсутствие сыновей, так как никто из детей не сможет прочитать над тобой каддиш, когда ты умрешь. Но Мордехая там не было. А у Ривки была я, ее дочь. Я смогла встать у ее могилы, прочитать каддиш и сказать:

– Алеха ха-шалом. Покойся с миром.

Мордехай почтил память Ривки тем способом, который знал. Он устроил шиву на неделю в своем доме, в сопровождении своих живых детей, принимая постоянный поток посетителей из своей общины. И на третий день шивы объявилась я.

Это не стало чем-то шокирующим, как можно было бы себе представить. Это не был один из тех моментов с громкими охами-ахами и отпадающими челюстями. Я явилась, как полагается, одетая в длинную юбку, и пошла прямо к Мордехаю. Он сидел в кресле, сложив руки на коленях. Он выглядел точно так же, как на моих фотографиях, хотя в его бороде наконец появилась седина. Я пододвинула стул и села прямо напротив него.

– Позвольте мне представиться, – сказала я.

– В этом нет необходимости. Я знаю, кто ты.

Он застал меня врасплох. Я не знала, что ответить.

– Ты так похожа на нее, – сказал он.

Я пропускаю это мимо ушей:

– Сочувствую вашей утрате.

– А я сочувствую твоей.

Вот и все. Что еще мне нужно было сказать этому мужчине, который, по случайному стечению обстоятельств, был моим дедушкой? Что я тоже сочувствую своей потере? Что мне жаль, что я потеряла Ривку, будучи знакомой с ней лишь столь короткий промежуток времени? Что мне жаль, что я упустила возможность знать ее с самого начала?

Я быстро осмотрела дом. Даже прокралась наверх и нашла комнату, где, как мне представляется, Ривка спала со своими сестрами. Увидела аккуратно заправленную кровать (единственную в комнате, хотя тогда их должно было быть три) и подумала о Ривке, шестнадцатилетней девушке, лежащей в темноте, уставившись в потолок, убитой бессердечностью парня по имени Джо и напуганной странными и таинственными изменениями внутри нее.

Я спустилась обратно вниз и кратко поговорила с Деворой. Я видела, как все остальные дети Левинов и их семьи игнорировали меня то ли потому, что понятия не имели, кто я, то ли потому, что точно знали, кто я такая.

Уже собираясь уходить, я снова пошла к Мордехаю. Я нашла его на кухне одного, смотрящего в окно. Наш разговор с ним был не окончен.

– Как давно вы обо мне узнали?

– Я знал, – ответил он.

– Знали когда? Когда она была беременна?

– Конечно.

– Почему вы ничего не сделали? Почему ничего не сказали ей?

– Потому что любил ее больше, чем кого-либо.

– Она видела все иначе. Она чувствовала себя покинутой вами.

– К несчастью.

– Да. К несчастью.

– У меня не было выбора.

– Выбор есть всегда. Жизнь – ничего более, кроме как результат всех наших решений.

– Если это так, тогда, думаю, я принимал верные решения.

Я обратила внимание на кисти его рук. Они были большими, мощными и абсолютно неподвижными – он держал руки по бокам. Мои же, как я заметила, дрожали.

– При всем должном уважении, реббе, я не согласна.

– Это твой выбор.

Вот теперь наш разговор был окончен. Я развернулась, вышла из дома реббе и отправилась домой. Я бы солгала, если бы не сказала вам, что крошечная часть меня воображала, будто для меня возможно слезливое воссоединение с этим мужчиной. Что мы найдем что-то общее между нами и придем к своего рода отношениям дедушки с внучкой. Но теперь я знаю, что это была лишь фантазия. Детская фантазия. За этот год я узнала достаточно, чтобы понимать, что жизнь может удивить, но обычно не так, как мы себе это представляем.

Спасибо.

Моему дорогому другу и агенту, Дугласу Стюарту, за все то, на перечисление чего на этой странице не хватит места.

Венди Лэмб за веру в меня и эту книгу, а также за ее непоколебимый энтузиазм относительно этой истории, даже перечитывая ее снова, и снова, и снова.

Моей семье за их поддержку и ободрение, особенно Мэри Лелевер и Энн Сокач, прочитавших эти страницы почти сразу, как только они были написаны.

Брендану Халпину за его бесценные экскурсы и за то, что постоянно развлекал меня своими письмами и очередными эпизодами из своих прекрасных романов.

Ноа Штольценберг-Майерс, моей первой юной читательнице, за то, что провела летние каникулы за чтением раннего черновика этой книги.

И наконец, моему любящему мужу и заядлому читателю, Дэниэлу Сокачу, который только и делал, что подбадривал меня, и был достаточно добр, чтобы не донимать меня разговорами о необходимости найти настоящую работу, пока я была занята написанием этой истории.

В начале романа Симона говорит, что никогда не хотела ничего знать о своей родной семье. Ей неинтересна родная семья или это то, чего она не хочет знать?

Как вы думаете, почему родители Симоны хотят, чтобы она познакомилась с Ривкой?

Могут ли друзья Симоны понять, через что ей приходится пройти? Можете ли вы выделить моменты в этой книге, когда им отлично удается поддержать ее? И моменты, когда Симона также проявляет себя как хороший друг?

Почему Симоне не нравится Дариус? Чем отношения между Клео и Дариусом отличаются от отношений между Симоной и Заком?

Что означает «отделение церкви от государства»? Имеет ли значение, есть ли на гербе города крест? Должны ли светские школы позволить религиозным группам или группе атеистов собираться на школьной территории?

Что значит быть атеистом? Является ли Симона атеистом в начале книги? Является ли она атеистом в конце книги?

Является ли Симона еврейкой? Можно ли быть евреем и атеистом одновременно?

Как вы думаете, почему в самом конце романа Симона зажигает свечи, читает молитвы, выполняет ритуалы Шаббата? А в вашей жизни есть важные ритуалы?

Был ли Мордехай хорошим отцом для Ривки? Была ли Ханна хорошей матерью? Должна ли была она отреагировать на новость о беременности Ривки по-другому?

Как знакомство с Ривкой изменило Симону? Изменились ли чувства Симоны по отношению к ее матери? Можно ли быть дочерью одновременно двух матерей?

– Из первых уст —

В книге есть герои, списанные с людей, с которыми вы знакомы в реальной жизни?

Большинство моих героев – амальгамы. Часто встречаются детали, напрямую взятые из жизни людей, которых я знаю или знала, когда была моложе, но в большинстве своем они нарисованы и слеплены из впечатлений.

Например, Зак в общих чертах списан с парня, с которым я ни разу так и не заговорила в старшей школе, хотя мне очень хотелось, я считала его умным и ироничным, но также и милым, как Зак. А вот Клео не похожа ни на кого конкретного, но то, как она заставляет себя чувствовать Симону – несколько благоговеть перед ней, слегка сомневаться в себе, но при этом ощущать поддержку и любовь с ее стороны, – это то, как я чувствовала себя рядом со многими моими друзьями, будучи в возрасте Симоны. Сама Симона – человек, которым я хотела быть, когда училась в старшей школе.

Универмаг в г. Бостон, штат Массачусетс. – Здесь и далее примечания переводчика.

70В по международному стандарту размеров.

Роман американского писателя Ф. С. Фицдже – ральда.

Форма жаргона, когда первая и вторая половина слова меняются местами, после чего к образовавшемуся слову присоединяется суффикс «-ay».

Американская поп-группа.

Круглый леденец на палочке, похожий на «Chupa Chups», с начинкой.

Генный пул (или генофонд) – англ. Genetic pool, одно из значений слова pool – «бассейн, водоем, пруд».

Персонаж одноименной книги Р. Киплинга.

Американский рэпер.

SAT (Scholastic Aptitude Test) – стандартизованный тест для приема в высшие учебные заведения в США.

Американская поп-группа.

Лакомство из замороженных фруктов.

Имеются в виду футы. В метрической системе это 2,74 × 3,66 м.

Сеть кофеен.

Небольшой рулет из тонкого теста с начинкой.

Англ. Cleavage – ложбинка между грудей.

Seal (англ.) – «печать», «морской котик».

Непереводимая игра слов. Англ. blow – «отстой», «отсос» (т. е. фелляция).

Американская актриса.

Оксфорд – хлопковая ткань с особым переплетением нитей.

Около полутора метров.

В молитве на русском языке соответствует «еси».

В молитве на русском языке соответствует «святится».

Итал. «сэндвич, закрытый бутерброд».

Конфеты с кокосовой серединкой, на которую помещен миндаль, покрытые молочным шоколадом.

Плоские круглые конфеты с мятной начинкой, покрытые темным шоколадом.

В иудаизме – суббота, день отдохновения.

Персонаж одноименного научно-фантастического комикса.

Персонаж одноименной серии романов.

Генетически обусловленное расстройство центральной нервной системы. Ранее синдром Туретта считался редким и странным синдромом, ассоциируемым с выкрикиванием нецензурных слов или социально неуместных и оскорбительных высказываний.

Стиль одежды, популярный в 90-х гг. ХХ века.

Привет, Зак. Как твои дела? (исп.)

Отлично (исп.).

Попадание в цель.

Большой успех.

Я провалился.

Он преподнес «сюрприз».

Мы с ним на второй стадии интимных отношений (подразумевается петтинг).

День достижения религиозного совершеннолетия в иудаизме.

День независимости США.

Подсвечник для семи свечей.

«Помираю со смеху» (англ.).

«С любовью» (англ.).

«Боже, о боже» (англ.).

Вид итальянских макаронных изделий.

Linguini con funghi – лингуине с грибами (итал.).

Альбом группы «Coldplay».

Лепешка из пресного (не прошедшего сбраживание) теста.

Популярный мультипликационный персонаж в виде кролика.